# Маргарет Тэтчер, от дочери бакалейщика до премьер-министра

Джон Кэмпбелл

Джон Кэмпбелл

ЖЕЛЕЗНАЯ ЛЕДИ

Маргарет Тэтчер, от дочери бакалейщика до премьер-министра

Сокращение от Дэвида Фримена


Посвящается Робину и Пэдди – двум детям Тэтчер


Благодарность


T ЕГО книга была первоначально опубликована в двух томах общим объемом более 1200 страниц.Настоящий том резко сокращен, чтобы сделать его более доступным для широкого читателя. Неизбежно, что многие детали и некоторые цвета оригинала были принесены в жертву. Но я надеюсь, что целостность книги была сохранена. Я безмерно благодарен Дэвиду Фримену из Калифорнийского университета за столь умелое выполнение работы по сокращению. Я не смогла бы сделать это сама, но я думаю, что он проделал превосходную работу. Если сейчас есть несколько больший акцент на международных отношениях и основных непреходящих темах жизни леди Тэтчер и несколько меньший - на ее молодости и небольшом изменении партийной политики, я думаю, это уместно, поскольку ее карьера переходит в более длительную историческую перспективу. Прошло 30 лет с тех пор, как она пришла к власти, и 19 с тех пор, как она пала. За это время мир продолжал развиваться: некоторые надежды, вызванные окончанием холодной войны, не оправдались, в то время как исламистский терроризм, изменение климата, а теперь и глобальный финансовый кризис создают новые проблемы, которые в ее время трудно было себе представить. За очень кратким современное заключение к последней главе, однако, я не пытался переписывать оригинальную книгу. Появилось удивительно мало новой информации, которая требует существенного переосмысления или пересмотра. Я полагаю, что большинство предположений и суждений, которые я высказал в 2000 и 2003 годах, все еще остаются в силе. Они сами по себе являются частью летописи того времени. В течение двух десятилетий после своего падения Маргарет Тэтчер продолжала оказывать мощное влияние на воображение страны и ее преемников. Но уже подрастает новое поколение, которое едва помнит ее. Я надеюсь, что эта книга в ее сокращенном виде может послужить полезным введением к ним, а также напоминанием тем, кто пережил высокую драму того, что навсегда останется годами правления Тэтчер. Те, у кого разыгрался аппетит, могут пожелать вернуться к оригинальным изданиям для получения более подробной информации.


За девять лет, которые потребовались мне, чтобы написать эту книгу, я наделала огромное количество долгов: десятки интервью, десятки непринужденных бесед, множество ценных советов от друзей и коллег, огромная помощь библиотекарей и архивариусов. Но я должным образом поблагодарила за всю эту помощь в оригинальных томах, и я надеюсь, что это будет понято, если я не буду здесь подробно повторять свою благодарность: большинство интервьюируемых указаны в примечаниях. Однако мне нужно еще раз поблагодарить компанию HarperCollins за то, что она позволила мне использовать существенные цитаты из мемуаров леди Тэтчер, а также из биографии ее отца Кэрол Тэтчер; компанию Macmillan за разрешение процитировать дневники Вудро Уайатта; компанию David Higham Associates за разрешение процитировать дневники Барбары Касл; и компанию Brook Associates за разрешение процитировать интервью для их телесериалов "Семидесятые" и "Фактор Тэтчер". Признаюсь, я не запрашивала специального разрешения на каждую цитату, которую я сделала из многих других мемуаров и дневников того периода, но я благодарна всем тем авторам, которые опубликовали свои воспоминания в публичном пространстве. Я также благодарна правительству Соединенных Штатов за предоставление доступа к документам президентов Картера, Рейгана и Буша и цитирование из них в соответствии с Законом о свободе информации, а также сотрудникам трех президентских библиотек, которые подсказали мне, что мне нужно было увидеть во время обязательно короткого визита в Штаты в 2001 году. Наконец, я хотела бы еще раз поблагодарить моих издателей – Дэна Франклина из Jonathan Cape за оригинальные тома, а теперь Элисон Хеннесси из Vintage за сокращение; моего агента Брюса Хантера; моих детей Робина и Пэдди; и, наконец, Кирсти Хогарт за ее любовь, веру и товарищество на протяжении последних пяти лет. Всем им я в неоплатном долгу.


Джон Кэмпбелл


Декабрь 2008


1

Послушная дочь


Грэнтэм родился


Один БЫВШИЙ городской клерк однажды описал Грэнтэм как "узкий городок, построенный на узкой улице и населенный узкими людьми".1 Это простое, без излишеств место, построенное из кирпича и расположенное в низине: на первый взгляд, типичный городок Ист-Мидлендс, который Sun однажды окрестила "самым скучным городом Британии".2 И все же Грэнтэм когда-то был чем-то большим, чем это. Приглядитесь внимательнее, и это палимпсест английской истории. Основанный в 1463 году, это был средневековый торговый городок. Короли останавливались здесь во время своих путешествий на север: Ричард III подписал смертный приговор Букингему в отеле Angel. Церковь Святого Вульфрама может похвастаться одним из самых высоких шпилей в Англии. Величайший ученый Англии Исаак Ньютон родился в 1642 году в семи милях к югу от города и получил образование в начальной школе.


Беатрис Стивенсон – мать Маргарет Тэтчер – родилась и выросла в Грэнтеме. Она родилась 24 августа 1888 года. Ее отца, Дэниела Стивенсона, эвфемистически называют железнодорожником: на самом деле он тридцать пять лет был гардеробщиком.3 В 1876 году он женился на Фиби Краст, которую описывали как дочь фермера (что могло означать что угодно) из деревни Фиштофт-Фен, недалеко от Бостона, которая нашла работу в Грэнтеме в качестве заводского машиниста. Беатрис, одна из нескольких детей, до двадцати восьми лет жила дома в Саут-Параде, работая швеей. Ее дочь говорит, что у нее был свой бизнес; но работала ли она одна или нанимала других девушек, сведений нет. В декабре 1916 года Дэниел умерла. Пять месяцев спустя, 28 мая 1917 года, Беатрис вышла замуж за амбициозного молодого продавца – на четыре года моложе себя, – с которым она познакомилась в часовне: Альфреда Робертса.


Он не был уроженцем Грэнтема, но родился в Рингстеде, недалеко от Оундла в Нортгемптоншире, 18 апреля 1892 года, старший из семи детей Бенджамина Робертса и Эллен Смит. Его семья со стороны Робертсов была родом из Уэльса, но на протяжении четырех поколений обосновалась в Нортгемптоншире как производитель обуви. Альфред порвал с обувным ремеслом. Будучи любителем книг, он хотел бы выучиться на учителя, но был вынужден бросить школу в двенадцать лет, чтобы пополнить семейный доход. Остаток своей жизни он посвятил чтению , решительно восполняя упущенное образование. Он занялся бакалейной торговлей и после ряда случайных заработков в течение следующих десяти лет в 1913 году приехал в Грэнтем, чтобы занять должность помощника менеджера в магазине Клиффорда на Лондон-роуд. Работая на олдермена Клиффорда, он познакомился с Беатрис Стивенсон. Говорят, что они встретились в часовне; но она вполне могла быть и покупательницей. Как бы они ни встретились, Альфред вскоре начал длительное ухаживание.


Будучи молодым человеком, родившимся в 1892 году, Альфу повезло пережить Великую войну. Он был высоким, прямым и симпатичным, но серьезно близоруким. Всю свою жизнь он носил очки с толстыми стеклами pebble. Он пытался поступить на службу, но был отвергнут на основании плохого зрения. Избежав участи стольких своих современников, он был свободен заниматься выбранной им профессией. Он усердно работал и откладывал деньги, и к 1917 году они с Беатрис – он называл ее Бити – накопили достаточно, чтобы пожениться. Сначала Альф переехал к Бити и ее матери, но через два года они смогли с помощью ипотеки купить собственный небольшой магазин на другом конце города, в Норт-Параде. Фиби переехала жить к ним над магазином. Их первый ребенок, которого окрестили Мюриэл, родился в мае 1921 года. Их вторая, еще одна дочь, не появлялась на свет еще четыре года, к этому времени Беатрис было тридцать семь. Маргарет Хильда Робертс – выбор имени никогда не объяснялся – родилась над магазином 13 октября 1925 года.


Магазин был универсальным, а также почтовым отделением. Это то, на что иконография Тэтчеризма склонна не обращать внимания; однако это неуловимо меняет представление об Альфреде как об архетипичном мелком бизнесмене и поборнике частного предпринимательства. Он был таким; но как заместитель начальника почты он также был агентом центрального правительства, своего рода мелким государственным служащим. Франшиза почтового отделения была важной частью его бизнеса. Сберегательный банк почтового отделения был единственным банком, известным большинству людей; и пенсии по старости выплачивались через почтовое отделение с момента их введения в 1908 году. Пожилые люди северного Грэнтема собирали свои еженедельные десять шиллингов с Северного парада. В этом смысле Альфред – даже в 1920-х годах и в гораздо большей степени после 1945 года – был агентом зарождающегося государства всеобщего благосостояния; а Маргарет была воспитана на знаниях из первых рук о его системе доставки.


Почтовое отделение было открыто с 8.00 утра до 19.00 вечера, с понедельника по субботу, с ранним закрытием в четверг. В эти часы либо Альфред, либо Бити всегда были в магазине – Альфред обычно в своем углу у разделочной машины для бекона, – но они также нанимали двух или трех помощников, плюс еще одного постоянно на почте. В ранние годы бабушка Стивенсон тоже работала в магазине; а позже, когда они выросли, девочки помогали, когда не ходили в школу, – не только подавали, но и взвешивали сахар, чай, печенье и чечевицу в подсобке. С раннего возраста юная Маргарет получила близкое представление о рынке в его чистейшем виде.


Уход Альфреда в политику был естественным продолжением его бизнеса. В таком месте, как Грэнтем, большинство членов городского совета были торговцами того или иного сорта, эффективно представляя Торговую палату. Случилось так, что в апреле 1927 года состав совета был расширен с двенадцати членов до восемнадцати. Альфред был одним из шести кандидатов, выдвинутых Торговой палатой для заполнения дополнительных вакансий. Он представлял церковь Святого Вульфрама в течение шестнадцати лет, пока в 1943 году не был избран олдерменом.


Его главной целью в местной политике было снижение ставок. Он очень быстро стал председателем Комитета по финансам и рейтингам и занимал эту должность более двадцати лет. Он заслужил грозную репутацию за то, что берег гроши налогоплательщиков так же тщательно, как и свои собственные. Не нужно больше искать истоки внутренней враждебности миссис Тэтчер к государственным расходам. В 1936 году он успешно выступил против предложения о том, чтобы совет нанимал собственную рабочую силу для обслуживания недавно построенного городского фонда государственного жилья. "Я не верю, - утверждал он, - что есть случай, когда работа, выполняемая прямым трудом, экономит деньги по сравнению с работой, выполняемой по контракту".4 Он столкнулся с самым большим затруднением в 1937 году, когда был вынужден просить о повышении ставки на семь пенсов до четырнадцати шиллингов за фунт. Что характерно, он обвинял своих коллег в том, что они одобрили чрезмерные обязательства; его работа, по его словам, заключалась всего лишь в том, чтобы найти деньги. "Только сейчас до вашего сведения дошло, - сказал он им, - что именно вы одобряли".5


Помимо своего места в совете и председательства в финансовом комитете, Альфред был активен во многих других сферах жизни Грэнтема. В 1943 году он был избран самым молодым олдерменом города, а в 1945 – 6 годах занимал пост мэра. Он был хорошим мэром в особенно трудный год, руководя не только празднованием победы и парадами в День памяти, но и восстановлением, вызванным обширными разрушениями, нанесенными Грэнтему бомбой.


Самым знаменитым эпизодом в политической карьере Альфреда стал ее конец. К 1950 году лейбористы впервые получили большинство в совете Грэнтема; они, естественно, назначили одного из своих советников председателем Финансового комитета. Два года спустя они использовали свое большинство, вполне законно, для избрания своих олдерменов, тем самым вытеснив Робертса из совета спустя двадцать семь лет. Его отстранение от должности вызвало всеобщее сожаление как акт мелкой неблагодарности по отношению к выдающемуся служителю местного сообщества. Тридцать три года спустя его дочь, как известно, расплакалась, вспомнив его показания в телевизионном интервью.


В основе всей общественной деятельности Альфреда была его религия. Будучи набожным методистом, он не делал различий между коммерческими, политическими и религиозными ценностями. Одновременно владелец магазина, местный политик и проповедник-мирянин, он вел свой бизнес на основе этических принципов и проповедовал принципы бизнеса в политике. Во всех трех сферах он гордился упорным трудом, высокими стандартами и честностью. Он действительно был гордым человеком, с сильным чувством собственной значимости, смягченным надлежащим христианским смирением.


Методизм Альфреда Робертса был религией личного спасения. Его проповедь была фундаменталистской, основанной на Библии и касалась ответственности человека перед Богом за свое поведение. В отличие от нонконформистской традиции, сыгравшей такую большую роль в создании британского рабочего движения, это было не социальное евангелие, а бескомпромиссно индивидуалистический моральный кодекс, который лежал в основе индивидуалистического подхода к политике и коммерции. Долг мужчины состоял в том, чтобы содержать свою душу в чистоте, заниматься своими делами и заботиться о собственной семье. В лучшем случае это была философия , которая прививала дальнейшую обязанность заботиться о нуждающихся соседях и, следовательно, о более широкой общественной работе и частной благотворительности. В то же время, однако, в нем чувствовалась сильная уверенность в своей правоте и моральном превосходстве.


Относительные ценности


В детстве Маргарет доминировала вера ее родителей. По воскресеньям – единственный день в неделю, когда магазин был закрыт, – они почти полностью посещали церковь. За воскресной школой в десять часов следовала утренняя служба в одиннадцать. Было как раз время, чтобы вернуться домой на ланч перед дневной воскресной школой в 2.30, в которой Маргарет, примерно с двенадцати лет, играла на пианино для младших; затем она снова возвращалась на вечернюю службу в шесть. В течение недели общественная жизнь семьи также была почти полностью основана на церкви. Бити посещала кружок шитья по вторникам, часто беря с собой Маргарет; Мюриэл и Маргарет посещали Методистскую гильдию по пятницам. Жизнь дома была суровой, непьющей, подчинявшейся строгим правилам, особенно пока была жива мать Бити. Бабушка Стивенсон, сказала Маргарет одному из своих первых биографов, была "очень, очень викторианской и очень, очень строгой".6 Величайшим грехом из всех была пустая трата времени. Каждая минута дня должна была быть заполнена полезным занятием. Никогда еще урок детства не принимался так близко к сердцу.


Альф Робертс не был беден.Будучи преуспевающим владельцем магазина, к 1930-м годам он принадлежал к среднему классу; вряд ли он мог бы посвящать политике так много своего времени, если бы его бизнес не был надежно прибыльным. В то время, когда вполне обычные семьи среднего класса по всей стране открывали для себя свободу использования пылесосов, стиральных машин и даже автомобилей, он, безусловно, мог бы позволить своей семье роскошь в виде нескольких современных удобств; по крайней мере, горячей воды. До войны у них действительно была горничная, а позже уборщица два дня в неделю. Альфред держал свою семью в такой строгости по религиозным и темпераментным причинам – пуританству и скупости, а не по экономической необходимости. Вспышки бунта, которые освещают воспоминания миссис Тэтчер пятьдесят лет спустя, выдают ощущение, что она считала, что бережливость, как и посещение церкви, зашла слишком далеко. По иронии судьбы Альф и Бити действительно переехали в дом побольше с большим домашним комфортом вскоре после того, как Маргарет уехала учиться в Оксфорд.


Семья получила радиоприемник после смерти бабушки Стивенсон в 1935 году (когда Маргарет было десять). Это было такое событие, что она помнит, как бежала всю дорогу из школы в тот день. Радио было единственной формой популярного развлечения, которая была разрешена. Маргарет, несомненно, жаждала немного большего гламура, чем позволяли принципы ее родителей. Самым ярким событием всего ее детства был приезд в Лондон без родителей, когда ей было двенадцать. Ее отправили погостить к друзьям – уэслианскому священнику и его жене – в Хэмпстед. "Я оставалась там целую неделю, - вспоминала она, - и мне дали жизнь, полную наслаждений и развлечений, которых я никогда не видела’. Помимо всех обычных достопримечательностей – Лондонского тауэра, Смены караула, здания парламента и зоопарка – ‘на самом деле нас водили в театр’. Шоу представляло собой мюзикл "Песнь пустыни" в театре Кэтфорда. "Мы увидели толпу и яркие огни, и я была так взволнована этим, что никогда не забуду ту неделю".7


Что она действительно делала в детстве, так это рано начала читать. Несомненно, это было средством самого прямого и длительного влияния ее отца. Альфред был ненасытным самоучкой, слывшим "самым начитанным человеком в Грэнтеме" (хотя остается только удивляться, когда он находил для этого время).8 “Каждую неделю мой отец брал из библиотеки две книги – ”серьезную" книгу для себя (и меня) и роман для моей матери".9 С раннего возраста Маргарет разделяла вкусы своего отца, а не матери. Чтение было средством самосовершенствования и продвижения в мире; возможно, из-за того, что у него не было сына, Альфред поощрял свою младшую дочь читать влиятельные книги того времени, такие как "Грядущая борьба за власть" Джона Стрейчи, и обсуждал их с ней. Он был членом библиотечного комитета, поэтому ему первому достались эти тематические книги. Конечно, она тоже читала классическую литературу; но она призналась, что ее любимым романом Диккенса была "Повесть о двух городах", потому что он был о политике.10


Это утилитарное отношение к литературе было подкреплено ее образованием. В школе она специализировалась на естественных науках, продолжила изучать химию в Оксфорде, а затем занялась юриспруденцией. Начиная с Оксфорда, она посвящала большую часть своего свободного времени политике. В результате у нее никогда не было много времени, чтобы углубиться в свои юношеские чтения. То, что она прочитала и чему научилась в свои первые восемнадцать лет под влиянием своего отца, оставалось основой ее литературного образования. В этом смысле буквально верно то, что она научилась ‘почти всему’ у своего отца. Она всегда настаивала на том, что самый важный урок, который он преподал она должна была следовать своим собственным убеждениям. "Никогда не делай ничего только потому, что это делают другие", - сказал он ей, когда она захотела пойти потанцевать.11 "Реши сам, что ты собираешься делать, и убеди людей идти твоим путем".12 ‘Никогда не смешивайся с толпой’, - перефразировала она его совет в 1982 году. "Никогда, никогда, никогда".13 Парадокс, конечно, в том, что она продолжала, без чувства противоречия, гордиться тем, что позаимствовала все свои идеи у него. "Он воспитал меня верить во все то, во что я верю, и это ценности, на основе которых я боролась на выборах". 14


Любопытно, что сильная духом женщина заявляет таким образом о своем долге перед отцом, как будто она была не более чем его эхом. На самом деле она преувеличила степень своей верности учению Альфреда – предположительно, чтобы отвлечь внимание от важных аспектов, в которых она отказалась от него. Как только она покинула Грэнтэм и начала свою собственную карьеру, она быстро приняла стиль жизни и политические ценности, далекие от его спартанской этики. Символично, что она оставила церковь своих родителей и тяготела к Англиканской церкви. Она дала своим собственным детям воспитание, максимально отличающееся от пуританского аскетизма, о котором она всегда заявляла, пошло ей на пользу. Марка и Кэрол не заставляли ходить в церковь, сказала она Патрисии Мюррей, "потому что я сама очень настаивала ".15 ‘В моей жизни было не так уж много веселья и блеска’, - сказала она детской аудитории в 1980 году. "Я пыталась дать своим детям немного больше".16 Альтернативная интерпретация заключается в том, что Марк и Кэрол были лишены материального комфорта в качестве виновной компенсации за отсутствие их матери большую часть своего детства в погоне за ее политической карьерой.


И все же очевидно, что многое из того, чему Альфред научил свою дочь, пошло на формирование ее кредо. Политическая личность, которой стала Маргарет Тэтчер, сформировалась благодаря ее воспитанию. По сути, она переняла три вещи из примера своего отца. Во-первых, именно Альфред привил ей привычку к тяжелой работе, которая сама по себе является чем-то добродетельным и ведет к саморазвитию. Во-вторых, это был пример неустанной общественной деятельности Альфреда, который пробудил в его дочери мощный импульс к государственной службе. Третьим и, возможно, самым важным наследием, которое Альфред передал своей дочери, было исключительно сильное моральное чувство. Больше, чем что-либо другое в ее политическом облике, Маргарет Тэтчер отличала от современных политиков ее яростная уверенность в том, что она умеет отличать добро от зла – даже если то, что было правильным, не всегда достижимо немедленно. Она абсолютно верила в собственную честность и обычно пренебрежительно относилась к мотивам тех, кто с ней не соглашался. Эта редкая моральная уверенность и безотчетная самоправедность были ее величайшей политической силой в мутном мире политической целесообразности и компромиссов; в конце концов, это также стало ее величайшей слабостью.


Самое необычное в мифологизации миссис Тэтчер своего отца то, что она была полностью ретроспективной. Однажды сбежав от Альфреда в возрасте восемнадцати лет, она очень мало видела его до конца его жизни. В 1951 году она повела своего жениха é познакомиться с его предполагаемыми родственниками. У Альфреда Робертса и Дениса Тэтчера не было ничего общего. После того, как они поженились, Маргарет и Денис очень редко возвращались в Грэнтэм. Когда Бити умерла в 1960 году, Альф женился вторично – на вдове местного фермера Сисси Хаббард, у которой были взрослые дети. ‘Я полагаю, это хорошо штучка, ’ сухо призналась Маргарет. "Она милая, невзрачная маленькая женщина".17 Он прожил до февраля 1970 года. Он гордился тем, что его дочь была членом парламента, и, как говорили, слушал ее дискуссионную программу по радио незадолго до своей смерти. Но он не прожил достаточно долго, чтобы увидеть ее в Кабинете министров – хотя, что любопытно, она верила, что он это сделал.18 Возможно, она думала о Теневом кабинете; но ее ошибка предполагает, что он не очень разделял ее триумфы. У него дома была только ее фотография с выпускного вечера: ничего более свежего и никаких фотографий его внуков.19 Марку и Кэрол было по шестнадцать, когда умер Альфред, но, похоже, они мало что помнят о нем. Неизбежно создается впечатление, что Маргарет была гораздо менее предана своему замечательному отцу, пока он был жив, чем его священному образу после его смерти.


Воспитание Маргарет


Ключом к побегу Маргарет Робертс из Грэнтема стало образование. Ее официальное обучение началось за несколько недель до ее пятого дня рождения, 3 сентября 1930 года, в начальной школе округа Хантингтауэр-Роуд, считавшейся лучшей муниципальной школой в Грэнтеме. По ее собственному признанию, к тому времени, когда она поступила туда, она уже умела читать и быстро продвинулась на год вперед. Она уже была невероятно прилежной и конкурентоспособной. В возрасте девяти лет она выиграла конкурс поэтических чтений на местном музыкальном фестивале, когда руководитель поздравил ее, сказав, что ей повезло, она с негодованием опровергла это: "Мне не повезло. Я это заслужила".20 Она всегда верила, что если будет усердно работать, то заслужит победу. На следующий год, когда ей было всего десять, она выиграла стипендию в платной начальной школе для девочек, школе для девочек Кестивен и Грэнтэм (известной как KGGS), куда ее сестра Мюриэл уже поступила раньше нее.


На самом деле Альфред оплатил и гонорары Маргарет, поскольку стипендия была рассчитана на средства; тем не менее, это была полезная страховка и значительное достижение.


Ее отчеты дают четкое представление о ее характере. На Рождество 1936 года говорили, что она ‘работала стабильно и хорошо на протяжении всего семестра". У нее есть определенные способности, а ее жизнерадостность делает ее очень приятным представителем своей формы. Ее поведение превосходно’. В июле следующего года она получила похвалу за "аккуратную и кропотливую работу". В следующем году она была ‘очень полезной ученицей своего класса’ и ‘достигла высоких стандартов по каждому предмету’. На пятом курсе (лето 1941 года) она получила школьный аттестат: она хорошо сдала все предметы, но ее методичный подход, естественно, направил ее к специализации в естественных науках.


Интерес к химии не был чем-то, что она унаследовала от своего отца, и это не было самым очевидным предметом для девочки, преждевременно поглощенной текущими событиями; позже, когда она нацелилась на политическую карьеру, она пожалела, что увлеклась наукой. Однако в шестнадцать лет химия была ее лучшим предметом. Она соответствовала практическому складу ее ума, и – что самое важное в том возрасте – ей нравился ее учитель. Это была разумная тема, ведущая к хорошим перспективам трудоустройства.


Маргарет было не совсем четырнадцать, когда началась война, и почти двадцать, когда она закончилась; это омрачило всю ее юность и оказало огромное формирующее влияние на ее политическое развитие и, в частности, на ее подход к международным отношениям. Она пришла к политической осведомленности в середине 1930-х годов как раз в тот момент, когда международные кризисы – в Абиссинии, Рейнской области, Испании и Чехословакии – начали доминировать в новостях. Ее первым политическим воспоминанием стало так называемое ‘Мирное голосование’, организованное Союзом Лиги Наций в 1934 году. В то время, когда большинство Методист, склонный к пацифизму, Альфред, похоже, был исключительно осведомлен об угрожающей ситуации в Европе, убежден в необходимости перевооружения для сопротивления нацизму, а также – что еще более необычно – обеспокоен тяжелым положением евреев. В 1938 году семья Робертс ненадолго предоставила убежище семнадцатилетней австрийской девушке - подруге по переписке сестры Маргарет Мюриэль, - отправленной родителями в Англию, чтобы избежать аншлюса . Она не задержалась надолго – Альфред убедил другие семьи Ротари взять ее в свою очередь, – но она принесла реальность того, что происходило в Центральной Европе, домой, в North Parade.


Война сама по себе оказала формирующее влияние на все поколение Маргарет Тэтчер, однако она повлияла на нее совершенно иначе, чем на ее современников-мужчин. Она была не только слишком молода, чтобы драться: она была не того пола. Она могла бы присоединиться к одной из женских служб после окончания школы, что позволило бы ей надеть военную форму и быть ближе к активным действиям; но все равно она никогда не смогла бы получить тот непосредственный боевой опыт, который оставил такое глубокое и неизгладимое впечатление практически на всех молодых людей, ставших ее соперниками и коллегами в последующие годы. Опыт миссис Тэтчер на домашнем фронте – слушание Черчилля в темноте, наблюдение за кампаниями с маленькими флажками на картах – преподал ей разные уроки.


В отличие от тех, кто служил во время или после войны во Франции, Германии, на Средиземноморье или Дальнем Востоке, миссис Тэтчер никогда не покидала пределы Англии до своего медового месяца в 1952 году, когда ей было двадцать шесть. Если смотреть из Грэнтема, народы Континента были либо одиозными врагами, которых следовало победить, либо бесполезными союзниками, которых британцы и американцы должны были спасти от последствий их собственной слабости. Американцы, напротив, были двоюродными братьями, партнерами, друзьями: могущественными и щедрыми, спасителями демократии, поборниками свободы, процветания и прогресса. И это не было просто абстрактным восхищением: начиная с 1942 года на базах вокруг Грэнтема было большое количество американских летчиков. Хотя они вызвали значительный интерес у местных девушек, нет никаких записей о том, что кто-либо из них пытался завязать отношения с Маргарет Робертс. У нее никогда не было много времени на подобные вещи. Но она видела американцев в городе, отметила, какую покупательную способность они привнесли в местную экономику, и слышала, как они каждый день вылетают бомбить Германию.


Здесь мы имеем дело с упрощенными стереотипами. Но не может быть сомнений в том, что инстинктивная и пожизненная вера миссис Тэтчер в Атлантический альянс как первый принцип британской внешней политики и ее столь же инстинктивное презрение к континентальным европейцам проистекали из ее особого опыта Второй мировой войны – опыта, уникального для британских политиков послевоенной эпохи. Невозможно переоценить значение этой пропасти восприятия. Миссис Тэтчер отличался не только ее полом: самым важным следствием ее пола было отсутствие у нее военного опыта.


Хотя она не получала аттестат о среднем образовании до 1943 года, она уже получила предложения как из Ноттингема (‘наш местный университет’), так и из Бедфордского колледжа в Лондоне до конца 1942 года. Тем не менее, она была полна решимости, при поддержке Альфреда, поступить в Оксфорд. (‘Я считала, что это просто лучшее место, и если я серьезно хотела преуспеть в жизни, то именно к этому я всегда должна стремиться…У меня никогда не было соблазна выбрать Ноттингем".)21 Поэтому в декабре 1942 года она сдала экзамен на получение стипендии. Она едва не получила приз (ей было, как она указывает в своих мемуарах, всего семнадцать); но ей предложили место в Сомервилл-колледже в Оксфорде на октябрь 1944 года. Потерянный год был важен, поскольку, согласно правилам военного времени, если она не поступит в армию в 1943 году, ей будет разрешено получить диплом только за два года до призыва на национальную службу. Тем не менее, завоевать место было значительным достижением.


Получив место в университете, но до того, как она могла рассчитывать занять его, оставался год, естественным для патриотически настроенной восемнадцатилетней девушки в разгар войны могло быть поступить так, как уже поступили многие ее сверстницы, и присоединиться к одной из женских служб; или, если это задержало бы ее на слишком долгий период, по крайней мере, найти какую-нибудь другую военную работу, пока она ждала поступления в Оксфорд. Немного странно, что вместо этого она решила вернуться в школу еще на один год.


Осенний семестр начался в августе, на три недели раньше, чтобы сделать октябрьский перерыв для сбора картофеля. Однако всего через три недели после окончания семестра раздался телефонный звонок из Сомервилля: появилась вакансия – другая девушка, по-видимому, решила, что у нее есть более насущные приоритеты, – поэтому мисс Робертс был предложен шанс немедленно занять ее место. Поэтому она покинула KGGS в середине семестра, покинула дом и Грэнтэм и отправилась в Оксфорд в октябре 1943 года, получив, в конце концов, возможность провести там целых три года.


Оксфорд


Учеба в Оксфорде была прекрасной возможностью, которая изменила жизнь Маргарет Робертс, открыла перед ней двери и направила ее на путь политической карьеры. И все же Оксфорд не был для нее, как и для многих других, золотым периодом юношеских экспериментов и самопознания. За четыре года, которые она в конечном итоге провела там, у нее не появилось прочных дружеских отношений, не произошло интеллектуального пробуждения. Она никоим образом не осветила университет: никто из ее современников не видел в ней ничего примечательного, тем более не выбирал ее в качестве будущего премьер-министра. Тем не менее, она уже более чем наполовину решила заняться политикой и вполне сознательно использовала время, проведенное в Оксфорде, чтобы завести связи, которые пригодились бы ей в последующие годы. Тот факт, что ее никто не замечал, в значительной степени зависел от ее пола: Оксфорд в 1940-х годах все еще был преимущественно мужским обществом. В Профсоюз, в частности, не допускались женщины, которые были вынуждены ограничивать свою политическую деятельность менее гламурными закоулками Ассоциации консерваторов и Лейбористского клуба. Но даже в Консервативной ассоциации Маргарет Робертс казалась не более чем прилежной. На самом деле, самым замечательным в ее оксфордской карьере было то, как мало этот опыт, казалось, изменил ее.


По общему признанию, Оксфорд в военное время был тенью самого себя. Женщин было больше, чем обычно, и меньше молодых мужчин; однако вместо того, чтобы дать женщинам больше возможностей блеснуть, отсутствие мужчин, казалось, истощило большую часть энергии заведения. Маргарет выделили комнаты в колледже, но она не спешила заводить друзей. ‘Да, я скучала по дому", - призналась она Патрисии Мюррей."Я думаю, что в твоей домашней жизни было бы что-то очень неправильное, если бы ты не была такой немного".22 Постепенно она наполнила свои комнаты знакомыми картинами и предметами мебели, привезенными из дома.


Ее главным противоядием от одиночества была работа; но в некотором смысле это только усиливало его. Химия - это необщительный курс обучения, требующий долгих часов в одиночестве в лаборатории: годы спустя она вспоминала, что наука была "безличной" по сравнению с предметами искусства, которые давали больше возможностей для дискуссий.23 Она, вероятно, уже начинала сожалеть о том, что выбрала химию; но она добросовестно занималась этим и была более чем компетентна в этом, сочетая ясный ум с бесконечной способностью переносить боль. На третьем курсе она больше времени уделяла политике и меньше работе. Если бы она целиком посвятила себя получению первого места, она могла бы – благодаря чистому применению – добиться успеха. Как бы то ни было, она выиграла университетский приз за эссе, который разделила с другой девушкой из Сомервилля. Но она не была такой целеустремленной. Более того, она заболела во время выпускных экзаменов. В сложившихся обстоятельствах она хорошо сделала, что заняла солидную секунду. Это было достаточно хорошо, чтобы позволить ей вернуться на четвертый год, чтобы сделать B.Sc .


Вне работы ее самым активным увлечением в первые два года было Общество Джона Уэсли. Это было естественным убежищем для застенчивой провинциальной девушки методистского воспитания, возможностью встретить таких же людей, как она, с похожими привычками и предположениями. По воскресеньям она посещала Мемориальную церковь Уэсли, и ее общественная жизнь вращалась вокруг методистской учебной группы и чаепитий, организованных Студенческим братством. Было бы легко сделать вывод, что успокаивающее знакомство с методизмом было просто одеялом комфорта, пока она обретала свои ноги: "трезвая, но веселая общественная жизнь", как она выразилась это, "что я нашла более ценным в моем изначально несколько странном окружении".24 Но она отнеслась к этому более серьезно. Общество Уэсли обычно отправляло своих членов парами проповедовать в окрестные деревни – точно так же, как Альфред проповедовал в деревнях вокруг Грэнтема. Маргарет с готовностью присоединилась к этому занятию. Пятьдесят лет спустя современница Сомервилля и его коллега-методист отчетливо запомнила проповедь, которую она произнесла на тему "Ищите прежде Царства Божьего, и все это приложится вам", которая была расценена всеми, кто ее слышал, как "выдающаяся".25 Без сомнения, она многим обязана Альфреду; но не следует забывать, что, когда намного позже ее пригласили проповедовать свою веру с ряда известных кафедр, она делала это раньше. Она была проповедником, прежде чем стать политиком.


Безусловно, самым важным, что она сделала за свой первый срок, было вступление в Ассоциацию консерваторов Оксфордского союза (OUCA). Не было и речи о том, чтобы она вступила в какую-либо другую партию или во все политические клубы, как это сделали некоторые новые студенты. Она не сомневалась в своей преданности; Уинстон Черчилль был ее героем, и она уже очень серьезно относилась к своим политическим обязательствам.


Для Джанет Воган, директора Сомервилля, гордящейся репутацией колледжа левого толка, мисс Робертс была помехой, кукушонком в своем прогрессивном гнезде.


Она очаровала меня. Я часто разговаривал с ней; она была странной. Почему? Она была консерватором. Она выделялась. Сомервилл всегда был радикальным истеблишментом, и в то время консерваторов было не так уж много. Мы часто спорили о политике; она была таким закаленным консерватором. У нее была только одна фраза… Мы часто развлекались по выходным, но ее не приглашали. Видите ли, ей нечего было добавить.26


Было бы трудно переоценить влияние такого рода снобистской снисходительности на формирование характера Маргарет Тэтчер. Открытие, что все модные люди настроены против нее, только подтвердило ее уверенность в том, что все они неправы, и усилило ее праведное чувство преследования. Она столкнулась с таким же покровительственным отношением, когда впервые стала лидером оппозиции в 1975 году. Вероятно, она познакомилась с этим еще в школе, где привыкла быть одиночкой, которой не разрешали ходить на танцы: это было именно то отношение, против которого Альфред пытался ее вооружить, призывая следовать своим собственным – или его – убеждениям и игнорировать толпу. Но нигде это не могло быть более жестоким, чем в Оксфорде, куда она поступила, наивно ожидая найти рациональное объяснение, но встретила лишь высокомерное превосходство. Это была ее первая встреча с либеральным истеблишментом, и ей это не понравилось. Это ожесточило ее сердце: однажды она поквитается.


Мисс Робертс произнесла свою первую записанную политическую речь во время всеобщих выборов 1945 года. Как только срок полномочий закончился, она вернулась в Грэнтем, чтобы работать на консерватора, который пытался отобрать кресло у Дениса Кендалла – независимого кандидата, выигравшего его на дополнительных выборах во время войны. Новым кандидатом был командир эскадрильи Уорт. Две темы его предвыборной кампании были воплощены в рекламе в Grantham Journal : "Уорт выступает за сельское хозяйство и Черчилля".27 Маргарет Робертс, которой тогда было всего девятнадцать, выступала в качестве разминочного оратора на собраниях перед прибытием командира эскадрильи. На одной из таких встреч 25 июня Sleaford Gazette сообщила: ‘очень юная мисс М. Х. Робертс, дочь олдермена А. Робертса из Грэнтема, не говорила о сельском хозяйстве, но с не по годам развитой уверенностью говорила о необходимости наказать Германию, сотрудничать как с Советским Союзом, так и с Соединенными Штатами и ‘стоять на стороне Империи’ – а также о важности утверждения Черчилля у власти. Потеряв Рузвельта, убеждала она, мир не мог позволить себе потерять и Черчилля.28


Однако, если она ожидала, что Кендалл проиграет, а Черчилль будет возвращен, она ошибалась по обоим пунктам. Кендалл удержала Грэнтэм огромным большинством голосов, в то время как правительство консерваторов было смещено с поста в результате совершенно непредвиденного перевеса лейбористов. Мисс Робертс была шокирована результатом. "Я просто не могла понять, как электорат мог так поступить с Черчиллем", - написала она.29 Она была еще более потрясена, обнаружив, что другие, которых она считала здравомыслящими консерваторами, были не столько встревожены, сколько воодушевлены избранием лейбористского правительства. Ей всегда было трудно поверить, что в остальном порядочные люди могут искренне придерживаться мнения, противоположного ее собственному. Оглядываясь более чем на полвека назад, она описала выборы 1945 года как начало распада, который не начал исправляться, пока она сама не была избрана в 1979 году.


Вернувшись в Оксфорд на третий курс, она обнаружила, что университет преобразился благодаря вернувшимся военнослужащим, старшекурсникам старше обычного мирного времени, стремящимся как построить новый мир, так и отпраздновать собственное выживание. Леди Тэтчер утверждает, что наслаждалась серьезностью нового притока; но она также позволила себе немного расслабиться и насладиться новым гедонизмом. "Именно в это время, - писала она в "Пути к власти", - я впервые пошла на танцы и даже при случае выпила немного вина".30 Она попробовала курить, ей это не понравилось, и она решила потратить свои деньги на покупку Вместо этого каждый день выходила "Таймс". Она ходила в театр. Но, насколько нам известно, у нее не было искушения играть: у нее также не развился какой-либо устойчивый интерес к театру. Что она действительно обнаружила, так это любовь к бальным танцам, вкус, который остался с ней на всю жизнь, хотя и редко ей потакал.


Но с кем она танцевала? Нет никаких записей о том, что у нее были серьезные друзья мужского пола в Оксфорде, не говоря уже о бойфренде. Факт в том, что ее общественная жизнь была полностью подчинена политике. На третий год, несмотря на конкуренцию со стороны вернувшихся военнослужащих, она стала достаточно взрослой, чтобы баллотироваться на должность в OUCA. Сначала ее избрали секретарем, в этом качестве она присутствовала на конференции студентов-консерваторов в Лондоне; затем казначеем в летнем семестре; и, наконец, президентом на Михайлово Рождество 1946 года, когда она вернулась в Оксфорд на четвертый курс, чтобы взять B.Sc .


В своих мемуарах леди Тэтчер описала время, проведенное в Оксфорде, как важный период формирования интеллектуального фундамента. И все же единственные книги, о прочтении которых она конкретно упоминает, - это "Дорога к рабству" Фридриха Хайека, которая была впервые опубликована в 1944 году, и "Кто такие "Люди"? автор: журналист-антисоциалист Колм Броган, опубликовано в 1943 году. Читая химию для получения степени, а не историю или PPE (политика, философия и экономика), как и большинство начинающих политиков, она не была подвержена дисциплине выборки всего спектра политической мысли; она была вольна читать только то, с чем она, вероятно, согласна. Но если она и читала в то время "Дорогу к рабству", то она также читала основополагающую "Белую книгу" Кейнса о полной занятости, опубликованную в том же году. Много лет спустя она достала из сумочки копию с многочисленными комментариями, чтобы отчитать молодого Тони Блэра в Палате общин.31 Она очень мало признавала влияние Хайек в течение следующих тридцати лет. Но это неудивительно: она всегда была проницательным политиком, для которого интеллектуальные аргументы были не более чем полезным подкреплением. Только ретроспективно можно сказать, что она хотела бы заявить об интеллектуальной родословной, которая не была частью ее основной мотивации.


Затем, в начале октября 1946 года, она посетила свою первую партийную конференцию в Блэкпуле. Ей это понравилось. Одним из источников силы миссис Тэтчер в 1980–х годах было то, что - почти уникальное явление среди лидеров тори – она была в ладу с обычными членами партии. Этот роман начался в Блэкпуле. Теперь она впервые встретилась с рядовыми членами партии тори, которые в массовом порядке уже вызывающе реагировали на возмутительные навязывания социализма. Она была впечатлена огромным количеством представителей, опровергающих любую идею о том, что консерватизм - это вымершее кредо, и она чувствовала, что она одна из них.


С этого момента она была на внутренней дорожке. Никто, с кем она познакомилась в Оксфорде, напрямую не помог ей или не продвинул ее карьеру; но то, что она была президентом OUCA, обеспечило ей положение в Центральном офисе, которое помогло ей попасть в список кандидатов. Чего Оксфорд не дал ей, так это гуманитарного образования. Она не очень широко общалась и не была открыта для новых взглядов или опыта. Она прибыла в Оксфорд с уже сформировавшимися политическими взглядами и провела четыре года, усердно подтверждая их. Несомненно, ее научное образование придало ей ясность и практичность мышления, сильно отличающиеся от желаемой шаблонности мышления в области искусств и социальных наук. В то же время она почти не читала историю в университете; и ни тогда, ни позже она не читала много литературы.


Это было больше, чем пробел в культурных знаниях. Что более важно, она не получила такого образования, которое восхищало бы разнообразием различных точек зрения или могло бы познакомить ее с мудростью философского сомнения. Ее ум имел дело с фактами и моральной определенностью. Она покинула Оксфорд, по мере продвижения по карьерной лестнице, лишенная чувства иронии или юмора, нетерпимая к двусмысленности и уклончивости. Изучение естественных наук в школе и университете соответствовало ее строгому моральному и религиозному воспитанию и подкрепляло его, тогда как более либеральное образование в области искусств или гуманитарных наук могло бы побудить ее подвергнуть это сомнению или квалифицировать. Этот жесткий склад ума был источником необычайной силы в политической карьере миссис Тэтчер. Но это также было серьезным ограничением, усугублявшим отсутствие образного сочувствия к другим взглядам и жизненному опыту, что в конечном итоге ограничило ее способность добиваться поддержки.


Она покинула Оксфорд летом 1947 года, получив квалификацию химика-исследователя. В течение прошлого года она работала под руководством Дороти Ходжкин, пытаясь обнаружить белковую структуру антибиотика под названием грамицидин В, используя ту же технику пропускания рентгеновских лучей через кристаллы, которую профессор Ходжкин успешно применил к пенициллину. Так получилось, что грамицидин В был сложнее пенициллина, и ей не удалось взломать его. В этом не было дискредитации: успех был окончательно достигнут только в 1980 году. Ей все еще присуждали ученую степень, но это была не та степень, которую она хотела. В краткосрочной перспективе это была единственная квалификация, которой она обладала: она должна была начать свою трудовую жизнь как химик. Но она уже решила заняться политикой.


2

Молодой консерватор


Выступает за Дартфорд


О ТОЛЬКО что закончившая университет, Маргарет Робертс, которой был двадцать один год, по крайней мере, обладала востребованной квалификацией. Во время последнего семестра в Оксфорде она подписала контракт с Университетским советом по назначениям. Она прошла ряд собеседований с потенциальными работодателями, прежде чем ее приняли на работу в фирму BX Plastics, базирующуюся в Мэннинг-три в Эссексе.


BX Plastics была хорошо зарекомендовавшей себя компанией, которая разрабатывала новые материалы для таких изделий, как оправы для очков, плащи и электроизоляция. Во время войны ею завладели Distillers; позже ее поглотила Американская Union Carbide Corporation и, наконец, BP. В 1947 году в компании работало около семидесяти исследователей. Маргарет Робертс была одной из десяти выпускников, принятых тем летом, – трое из них были женщинами, которым платили на 50 фунтов стерлингов в год меньше, чем мужчинам. (Мужчины получили 400 фунтов стерлингов, женщины 350.) Она понимала, что станет личным помощником директора по исследованиям и разработкам, но была разочарована, обнаружив, что она всего лишь еще один лабораторный исследователь, работающий над поверхностным натяжением для разработки клея для приклеивания поливинилхлорида (ПВХ) к дереву или металлу.


В течение восемнадцати месяцев, которые она проработала в BX Plastics, она жила в берлоге в десяти милях отсюда, в Колчестере. Она поселилась у молодой вдовы Энид Маколей по адресу Мэлдон-роуд, 168. Другой жилец, вероятно, не случайно, был секретарем местных молодых консерваторов. Вероятно, первое, что сделала Маргарет, приехав в Колчестер, - обратилась в YCs за помощью в поиске жилья. Миссис Маколей, у которой брали интервью в начале 1980–х, запомнила две вещи о мисс Робертс: во-первых, она всегда была очень элегантно одета - "хорошие костюмы, красивые блузки, красивые перчатки"; и, во-вторых, ее решимость стать политиком. Она всегда была занята политической деятельностью того или иного рода, либо с YCS в Колчестере, либо уезжала на конференции выходного дня.1


Однако, когда она не уезжала по воскресеньям, она продолжала соблюдать религиозные обряды. Она посещала методистскую церковь на Калвер-стрит и, как и в Оксфорде, присоединилась к другим молодым людям, отправившимся на миссии в окрестные деревни. Возможно, она проповедовала: ее, безусловно, помнят читающей урок, с ее слишком совершенной речью. Своим коллегам-методистам в Колчестере она казалась очень взрослой и утонченной, более непринужденной с пожилыми людьми, чем со своими сверстниками.


Насколько нам известно, она не предпринимала активных шагов для продвижения своей политической карьеры. Хотя она посещала конференции выходного дня, налаживала контакты и практиковалась в ораторском искусстве, было слишком рано начинать искать электорат. Она даже не подала заявку на включение в список потенциальных кандидатов Центрального офиса. Хотелось бы знать, каким было ее предполагаемое расписание, как долго она намеревалась оставаться в BX Plastics, прежде чем начать готовиться к выступлению в баре, ее следующей цели. На самом деле ей повезло. Она присутствовала на партийной конференции 1948 года в Лландидно – не как представительница Колчестера, но представляя Ассоциацию выпускников Оксфордского университета. Знакомая по Оксфорду познакомила ее с председателем Дартфордской ассоциации консерваторов Джоном Миллером, который как раз искал кандидата. Это знакомство изменило ее жизнь.


Дартфорд уже год искал нового кандидата. В течение двенадцати месяцев Центральный офис консерваторов рассылал списки возможных претендентов, но Миллер и его комитет были невысокого мнения ни о ком из них. Дартфорд, по общему признанию, не был заманчивой перспективой – хотя это было хорошее место для начинающего кандидата, чтобы порезаться. Это было прочное место лейбористов с большинством в 1945 году более чем в 20 000 голосов и одним из крупнейших электоратов в стране, охватывавшим три города в устье северного Кента - Дартфорд, Эрит и Крейфорд. Местная ассоциация пришла в упадок, после того как "некий череда посредственных агентов".2 Миллер, энергичный местный строитель, был полон решимости восстановить ее. Изначально он сомневался в идее женщины-кандидата, придерживаясь общепринятого мнения, что в суровом промышленном округе женщине не место. Но он представил мисс Робертс другим членам своей делегации за обедом на пирсе Лландидно, и они были впечатлены. Миллер мог видеть, что новизна в виде сильной молодой женщины может стать тем выстрелом в руку, в котором нуждалась его Ассоциация. Ее пригласили заявить о себе. Тем временем Миллер снова написал в Центральный офис, упомянув ее, но также запросив больше имен для рассмотрения. Они прислали ему еще одиннадцать, но согласились встретиться с мисс Робертс, если она захочет зайти в офис. Она согласилась и "произвела превосходное впечатление".3


Миллер все еще пыталась убедить нескольких местных бизнесменов выставить свою кандидатуру – среди них производитель красок по имени Денис Тэтчер, который недавно баллотировался в качестве кандидата от налогоплательщиков в Совет графства Кент. ‘Он пришел в мой офис в Эрите и попросил меня подумать об этом’, - вспоминал Денис. ‘Я сказал "нет", не колеблясь". Вместо этого в конце декабря в Лондоне был опрошен список кандидатов, одобренных Центральным офисом, из которых пятеро были включены в шорт-лист для второго тура выборов в Дартфорде в конце января 1949 года. 14 января заместитель регионального агента написал заместителю председателя партии:


Хотя Дартфорд - неподходящий избирательный округ для женщины-кандидата, существует вероятность, что мисс Маргарет Робертс будет выбрана; ее политические знания и ораторские способности намного выше, чем у других кандидатов.4


Руководство Дартфорда согласилось с местным агентом. Мисс Робертс была выбрана из четырех соперников-мужчин и рекомендована для усыновления всей Ассоциацией четыре недели спустя.


Тот же местный агент присутствовал на официальном собрании по усыновлению 28 февраля и с энтузиазмом сообщил в Центральный офис, что мисс Робертс произнесла "блестящую" речь с нападками на лейбористское правительство, и решение удочерить ее было единогласным.5 Встреча была также примечательна присутствием Альфреда на трибуне – впервые отец и дочь выступили с одной трибуны.


В присутствии Альфреда на этой встрече есть пикантный символизм; в тот вечер также присутствовал Денис Тэтчер. Он был там как обычный член Ассоциации, но после этого его пригласили на ужин, чтобы встретиться с кандидатом. В то время Денису было тридцать три года, он был генеральным менеджером Atlas Conservatives, семейного предприятия по производству красок и химикатов, основанного его дедом. Во время войны он женился на девушке по имени Маргарет (известная как Марго) Кемпсон; но она изменила ему, пока он был в отъезде, воюя в Италии, и брак не сохранился. К тому времени он был разведен и открыто собирался жениться вторично. Кажется, его сразу же поразила Маргарет Робертс, которая была поразительно похожа на Марго. После ужина он отвез ее обратно в Лондон, чтобы она успела на последний поезд домой, в Колчестер. Это было началом отношений, которые стали якорем ее жизни. Это развивалось постепенно в течение следующих двух лет; но началось в тот вечер, когда она была усыновлена, что, таким образом, стало решающим переломным моментом в ее карьере. Она прибыла, так сказать, под руку со своим отцом: она ушла со своим будущим мужем. Таким образом, ее переезд в Дартфорд стал моментом, когда она повернулась спиной к Грэнтему. Оксфорд был путем к отступлению; Колчестер был не более чем интерлюдией. Но, хотя она и не выиграла Дартфорд, она пустила корни, как политические, так и личные, в пригороде Кента. Выйдя замуж за Дениса Тэтчера, она приняла образ жизни родных графств. Конечно, Грэнтэм остался в ее крови, но в течение следующих двадцати пяти лет она неуклонно подавляла это.


После усыновления Маргарет с полной самоотдачей отдалась избирательному округу. Хотя она не могла всерьез надеяться на победу, ей был предоставлен неожиданный шанс заявить о себе. У нее было самое большее пятнадцать месяцев до выборов, чтобы оказать влияние. Однако прежде всего ей нужно было переехать поближе к избирательному округу. Пока она жила и работала в Эссексе, у нее было очень неловкое путешествие в Лондон и обратно, чтобы добраться до Дартфорда. Но она не могла позволить себе бросить свою работу в BX Plastics, пока не найдет более удобную замену; а это было нелегко. Она прошла несколько собеседований, но обнаружила, что работодатели по понятным причинам неохотно берут кого-то, кто не скрывает своих политических амбиций. В конце концов, она была принята на работу к производителям продуктов питания Дж. Лайонсом в качестве химика-исследователя, работающего в Хаммерсмите.Обычно эту работу описывают как тестирование начинок для мороженого и пирогов, но леди Тэтчер пишет в своих мемуарах, что "в моей работе там была более сильная теоретическая сторона, которая приносила больше удовлетворения, чем моя должность в BX".6 Как бы то ни было – она никогда особо не интересовалась теорией – она продержалась в начинках для пирогов едва ли дольше, чем в пластмассах: менее двух с половиной лет.


Через три месяца после удочерения она смогла переехать в Дартфорд, где жила у местной четы тори. Следующие несколько месяцев ее распорядок дня был невыносимым. Ездить в Лондон каждый день означало вставать до шести, чтобы успеть на автобус до вокзала, поезд до Чаринг-Кросс, затем еще на один автобус до Хаммерсмита; то же самое в обратном порядке, когда работа заканчивалась, за этим следовал вечер агитации или собраний, сопровождаемый поездом по большому избирательному округу, составленным из членов; и, наконец, написание речей или другая политическая домашняя работа до поздней ночи. Именно в этот период своей жизни она обнаружила или развила в себе способность спать всего четыре часа.


Но Маргарет Робертс веселилась больше, чем когда-либо в своей жизни. Она была в своей стихии. Она была занята, ей предстояло взобраться на гору, и она была лидером. Она вела с первых рядов, увещевая и неустанно подавая пример, и была в центре внимания: не только местного внимания, но и первых волн национального внимания, привлеченного все еще непривычным зрелищем молодой женщины, бросающейся в политику. С помощью чистой энергии и энтузиазма она подняла умирающую партию избирательного округа на ноги.


Эттли назначил всеобщие выборы, в исключительных случаях, в середине зимы. Днем голосования было 23 февраля; кампания проходила в невыносимо холодную и сырую погоду. Энергия мисс Робертс, сумевшей в этих условиях завоевать прочную позицию лейбористов, завоевала всеобщее восхищение. Действительно ли она в это верила или нет, ей удалось убедить своих сторонников в том, что у нее есть реальные шансы на победу.


Она боролась за лозунг, обнародованный на ее официальном собрании по усыновлению 3 февраля: "Голосуйте правильно, чтобы сохранить то, что осталось’ – шесть слов, которые блестяще сформулировали ее послание, одновременно отождествляя консерваторов с моралью, а лейбористов с разорением и упадком. Конечно, она озвучивала те же темы, что и другие кандидаты от тори по всей стране, призывая снизить налоги, сократить государственные расходы и стимулировать предпринимательство вместо нормирования и контроля. Но она выразила эти рутинные предписания с необычным фундаментализмом. Возможно, Хайек имела в виду, когда описывала выборы как выбор между двумя жизненными укладами – ‘один из которых неизбежно ведет к рабству, а другой - к свободе’.В то время как другие консерваторы – особенно те, кто участвовал в войне – стремились стереть столь резкие различия, признавая, что 1945 год навсегда сместил политическую аргументацию влево, Маргарет Робертс не пошла на такую уступку:


В 1940 году не призыв к национализации заставил эту страну восстать и бороться с тоталитаризмом. Это был призыв к свободе.7


Конечно, она не победила, но энтузиазм ее кампании был таков, что ее агент убедил себя, что у нее равные шансы. На самом деле гора была слишком крутой для нее:


Но мисс Робертс сократила большинство голосов Доддса на треть и завоевала себе золотые голоса. После такого успешного кровопролития не могло быть никаких сомнений в том, что вскоре она получит достойный электорат. Ее проблема заключалась в том, что на национальном уровне консерваторы почти, но не совсем, отменили большинство лейбористов в 1945 году. Эттли выжила, получив общее большинство всего в пять голосов. Это означало, что, вероятно, очень скоро состоятся еще одни выборы, что затруднит поиск более зеленых пастбищ для кандидатов вроде Маргарет Робертс.


Брак с Денисом


Первая парламентская кампания Маргарет Робертс, должно быть, сотворила чудеса с ее уверенностью в себе. Теперь она знала, что на верном пути.Твердо взяв курс, она могла начать профессионально готовиться к карьере, которая лежала у нее под рукой. Тестирование начинок для пирогов не было подготовкой к заседанию в Палате общин. Как только закончились выборы 1950 года, она подала заявление в Inns of Court, чтобы начать выступать в качестве адвоката. Она оставила свою берлогу в Дартфорде и сняла квартиру в Пимлико. Вместо того чтобы ежедневно ездить в Хаммерсмит и каждый вечер возвращаться в Дартфорд для проведения агитации, она теперь могла посвящать свои вечера юриспруденции, посещая избирательный округ только по мере необходимости. Она на самом деле не верила, что еще один рывок приведет к победе. И все же она была более заметна, чем большинство кандидатов на безнадежные места.


Жизнь в Лондоне также позволила ей чаще видеться с Денисом Тэтчером, который каждый день приезжал в Atlas Preservatives из Челси. С момента их первой встречи в ночь ее удочерения их отношения развивались медленно. За одиннадцать месяцев до выборов у Маргарет было мало времени на светскую жизнь; более того, они каждый день ездили на работу в противоположных направлениях. Позже она настаивала, что это "определенно не было" любовью с первого взгляда.8


Маргарет и Денис не были явно подходящей парой: у них было очень мало общих интересов или увлечений. Однако на момент их знакомства каждый из них был именно тем, что искал другой. Денису исполнилось тридцать три в феврале 1949 года. Он был глубоко ранен неудачей своего первого брака. Он хотел жениться снова, пока не стал слишком старым, но опасался совершить еще одну ошибку. Что ему нравилось в Маргарет Робертс, помимо ее внешности, энергии и юношеского оптимизма, так это ее потрясающая практичность. Она была не из тех девушек, которые собирались внести беспорядок в свою жизнь или усложнить его женскими требованиями. Преданная своей карьере, она оставила бы ему пространство для продолжения его жизни. Она тоже была готова выйти замуж на своих собственных условиях. До сих пор у нее никогда не было много времени на парней. У нее были друзья–мужчины - действительно, она предпочитала компанию мужчин женщинам, – но они были политическими партнерами, с которыми она разговаривала и спорила, а не целовалась. Она всегда предпочитала мужчин старше себя.


Хотя она произвела большое впечатление в Дартфорде как одинокая женщина, Альфред Боссом – лидер консерваторов Кента и в то время своего рода наставник – посоветовал ей, что для продвижения по карьерной лестнице ей действительно следует выйти замуж. Более того, с чисто практической точки зрения брак позволил бы ей бросить свою неблагодарную работу и полностью сосредоточиться на юриспруденции и политике.


В то же время ее практичность скрывала романтическую сторону ее натуры. На пике своей политической власти миссис Тэтчер, как известно, была подвержена некоторому беспутному шарму и проявляла удивительную слабость к образам кумиров утренников. У Дениса не было всего этого, но он был высоким (что ей нравилось), прямым и в очках (как у ее отца, хотя Денис был больше похож на сову). Он сражался на войне и сохранил военные манеры, одновременно жаргонные, резкие и самоуничижительные. Будучи управляющим директором своей семейной фирмы, он был обеспечен, водил быструю машину и имел собственную квартиру в Челси. Во все еще сером и ограниченном мире 1950 года у него был, как она пишет в своих мемуарах, "определенный стиль и изюминка ... и, будучи на десять лет старше, он просто знал о мире больше, чем я".9, но она не влюбилась бы в плейбоя. Это была его работа, которая возила Дениса по всему миру, и она восхищалась этим. Она была большой приверженкой бизнеса, и экспортного бизнеса в частности. Atlas Conservatives была как раз той компанией, от которой зависело восстановление британской экономики. За его грубоватыми манерами скрывался серьезный бизнесмен со старомодными взглядами и моральным кодексом, таким же строгим, как у нее самой. Он относился к политике гораздо более спокойно, чем она, но разделял ее принципы и воплощал их на практике. Политика не случайно свела их вместе.


Таким образом, они идеально дополняли друг друга. Хотя каждый отвечал потребности другого в безопасности и поддержке, каждый также ценил самодостаточность другого. Обе были преданы своей карьере, которую ни одна из них никогда не сворачивала ради другой – ни Маргарет, когда их дети были маленькими, ни Денис, когда она стала министром кабинета.


Только однажды, примерно в 1964 году, растущая политическая известность Маргарет довела терпимость Дениса почти до предела. По большей части он принимал, что удивительно для человека консервативных взглядов, родившегося в 1915 году, равенство – и в конечном счете гораздо большее, чем равенство, – карьеры своей жены с его собственной. В этом он действительно был "исключительным человеком".10 Нуждаясь в муже, Маргарет сделала проницательный и чрезвычайно удачный выбор. Брак с Денисом стал краеугольным камнем ее карьеры.


На самом деле он сделал предложение в сентябре 1951 года. Он говорит, что принял решение во время отпуска во Франции с другом мужского пола. “Во время тура я внезапно подумал про себя: ”Это та самая девушка".… Я думаю, что была достаточно умна, чтобы понять, что это была замечательная молодая женщина".11 Она утверждает, что ‘долго и упорно думала об этом. Я так сильно привязалась к политике, что брак не входил в мои планы".12 Как бы то ни было, она согласилась. Но всеобщие выборы 1951 года были первыми. Эттли снова поехала в страну в октябре. Мисс Робертс – в последний раз под этим именем – вернулась к предвыборной агитации. Возможно, ей не причинило вреда то, что Центральный офис обнародовал новость о ее помолвке за день до голосования. Но, конечно, место все еще оставалось неприступным. Она отняла еще тысячу голосов у большинства Доддса. Что еще более важно, тори с большим трудом вернулись к власти (по результатам национального опроса в меньшинстве). Всего семь недель спустя мисс Робертс стала второй миссис Тэтчер.


Свадьба, состоявшаяся 13 декабря, подчеркнула новую жизнь невесты в родных графствах, а не ее корни в Мидленде. Она вышла замуж в Лондоне, в Уэслианской часовне на Сити–роуд - "Вестминстерском аббатстве методистской церкви"13, – но это произошло главным образом потому, что Денис, будучи разведенным мужчиной, не мог повторно жениться в англиканской церкви. Альфред считал церемонию "на полпути к Риму",14 и с этого момента Маргарет все больше отождествляла себя с Установленной Церковью. На ней было даже не белое, а ярко-синее бархатное платье и шляпка в тон, эффектно украшенная страусовыми перьями, точная копия платья Джорджианы, герцогини Девонширской, на картине Гейнсборо.


Как правило, медовый месяц совмещал отдых с работой – несколько дней на Мадейре, зажатые между деловыми поездками в Португалию и Париж. Это был первый опыт Маргарет в зарубежных поездках, но у нее никогда не было много времени на каникулы; ей почти наверняка не терпелось вернуться, чтобы начать вести домашнее хозяйство, сдавать экзамены в коллегию адвокатов и искать другое место. По возвращении она переехала в квартиру Дениса на Суон-Корт, Флуд-стрит, Челси, недалеко от Кингс-роуд, и начала жизнь как Маргарет Тэтчер. Много лет спустя, выйдя замуж, она сказала Мириам Стоппард: "Это было самое большое событие в жизни, с которым теперь можно разобраться".15


Материнство и закон


После преждевременных триумфов двух ее кандидатур в Дартфорде карьера Маргарет Тэтчер застопорилась на следующие шесть лет. Как раз в тот момент, когда у нее было такое впечатляющее начало, замужество, а затем материнство резко вывели ее из политических соображений. В долгосрочной перспективе брак укрепил ее, как эмоционально, так и финансово: деньги Дениса дали ей безопасность и независимость, чтобы посвятить свою жизнь политике. Но в краткосрочной перспективе это отбросило ее на пять лет назад.


Не то чтобы она стала домохозяйкой: далеко от этого. Но она была вынуждена сконцентрировать свою энергию на своей второстепенной цели – стать адвокатом, – временно отложив свою главную политическую цель. Она была вынуждена – неохотно – принять участие во всеобщих выборах 1955 года. Только в 1958 году она смогла обеспечить себе избирательный округ, в котором можно было победить, и возобновить свое шествие на Вестминстер. Каким бы неприятным это ни было в то время, этот вынужденный период сокращения не причинил ей вреда. В 1950 году она была молодой, заметной и своевольной: попади она в парламент в этом возрасте , она неизбежно привлекла бы к себе много внимания и, вероятно, непоправимо позиционировала себя как наивно энергичного правого вингера. Как бы то ни было, шесть лет брака, материнства и юриспруденции сделали ее зрелой и сделали гораздо менее заметной, позволив ей легко встать на карьерный путь быстрого, но незаметного продвижения по службе, не ослабив своих фундаментальных инстинктов и убеждений. Те, кто делает свой ход в британской политике слишком рано, редко добираются до вершины.


Впервые в жизни у нее появились деньги. Наконец-то она могла окружить себя всеми теми завидными удобствами, которых у нее не было в Грэнтеме или в любой другой из ее унылых берлог. В Суон-Корте она могла позволить себе принимать гостей и быстро превратилась в великолепную хозяйку. Но, конечно, она также работала. Наряду с приготовлением пищи и работой по дому у нее теперь было время изучать юриспруденцию. Она посещала курсы при Совете по юридическому образованию, готовясь к промежуточным экзаменам в Коллегию адвокатов летом 1953 года. Если он еще не знал этого, Денис обнаружил, что женился на трудоголике, которая долго не ложилась спать после того, как он ложился спать, или вставала рано, чтобы закончить все, что ей нужно было сделать.


Почти наверняка Маргарет Тэтчер хотела иметь детей – она рассматривала бы это как часть своего долга, одно из тех социальных ожиданий, которые она была запрограммирована соблюдать, – хотя она должна была знать, что это затруднит поиск места. Она была уверена в своей способности справиться с конкурирующими требованиями своего времени; но местные консервативные ассоциации были другим делом. Какими бы ни были ее расчеты, они пошли прахом в августе 1953 года, когда она удивила себя и своих врачей, произведя на свет близнецов. Это был замечательный образец эффективности Тэтчерит – два младенца по цене одного, мальчик и девочка, в одной экономичной упаковке, наглядный урок продуктивности. В конце сентября она ждала единственного ребенка, но родовые схватки начались на шесть недель раньше срока. Она поступила в больницу королевы Шарлотты в четверг, 13 августа, на следующий день ей сделали рентген и обнаружили, что она носит близнецов; они родились с помощью кесарева сечения в субботу, 15-го, весили по 4 фунта каждый и были крещены Марком и Кэрол.


Рождение близнецов с минимальным ущербом для ее карьеры стало частью легенды о Тэтчер. Ей не нравилась ее беременность, из-за чего она чувствовала себя нехарактерно плохо, поэтому рождение двоих детей вместо родов одного ее превосходно устраивало. "Поскольку теперь у нее было по одному представителю каждого пола, – написала Кэрол, - что касается ее, то на этом все закончилось - ей не нужно было повторять процесс".16 Она могла заняться тем, что было для нее важнее. Там и тогда, на больничной койке, она взяла на себя обязательство сдать выпускные экзамены в декабре. В мае она сдала промежуточные экзамены и, близнецы или не близнецы, она не собиралась откладывать выпускные экзамены. На самом деле, их прибытие на шесть недель раньше дало ей больше времени.


Выйдя из больницы, она сначала наняла австралийскую медсестру на шесть недель, а затем нашла постоянную няню по имени Барбара, которая оставалась там пять лет. Чтобы обеспечить себе больше пространства, они с Дэнисом сняли соседнюю квартиру, постучав в смежную дверь: такое расположение, когда Дэнис и Маргарет жили в одной квартире, а Барбара и близнецы - по соседству, обеспечивало Маргарет спокойные ночи и максимальную тишину днем во время работы. Она должным образом сдала выпускные экзамены, была вызвана в коллегию адвокатов и присоединилась к своему первому отделению в январе 1954 года.


Когда она практиковалась в баре, в дошкольные годы Марка и Кэрол, она сказала Патрисии Мюррей: "Я никогда не уезжала далеко - мои апартаменты находились всего в двадцати минутах езды от дома, так что я знала, что смогу вернуться очень быстро, если понадоблюсь".17 Это было правдой – хотя, возможно, и оптимистичной – пока семья жила в Челси. "Я довольно часто была с ними на ранних стадиях", - заявила она в 1979 году.18 Но в 1957 году, когда близнецам было по четыре года, доселе очень низкая арендная плата за их две квартиры в Суон-Корт была резко повышена в результате отмены правительством консерваторов контроля за арендной платой – акта, который Тэтчер в принципе одобрила. Вместо того, чтобы платить за новую коммерческую аренду, они переехали из Лондона в большой загородный дом в Локс Боттом, Фарнборо, в графстве Кент. Это позволило Денису намного сократить ежедневные поездки в Эрит. Но это означало, что Маргарет ездила на работу каждый день. Теперь она не могла быть дома через двадцать минут. Затем, когда она попала в парламент в 1959 году, ее тоже не было дома по вечерам .Приходилось справляться няням – сначала Барбаре, позже другой, гораздо старше, известной как Эбби. "Они содержали детей в порядке, и я всегда звонила из дома незадолго до шести каждый вечер, чтобы убедиться, что все в порядке".19


Марка и Кэрол нельзя было назвать избалованными, но им определенно потакали. У них не было недостатка в одежде или дорогих игрушках: их детство сильно отличалось от стесненного существования Маргарет в Грэнтеме. У них были семейные каникулы – традиционные английские каникулы на море, сначала в Богноре, затем на острове Уайт, где они снимали один и тот же дом шесть лет подряд, начиная с 1959 года. Но Кэрол мрачно отмечает: "Семейные праздники не понравились ни Денису, ни Маргарет".20 Более предприимчивых людей, начиная с 1962 года, они также всей семьей каждое Рождество катались на лыжах – довольно необычное занятие в начале шестидесятых. Кэрол описывает свою мать как "осторожную лыжницу", которая усердно работала над совершенствованием своей техники, но избегала скорости: "у нее не было намерения возвращаться с ногой в гипсе".21


‘Когда я оглядываюсь назад, - продолжает Кэрол, - у меня нет сомнений в том, что политические амбиции моей матери – и целеустремленность, с которой она их преследовала, – затмили нашу семью и общественную жизнь’. Она не винит Маргарет. "Ни одна женщина не достигает вершины, отправляясь на семейные пикники и готовя ростбиф и йоркширский пудинг на воскресный обед с друзьями".22 Будучи работающей женщиной, приносящей второй постоянный доход в и без того процветающий дом (а затем тратящей значительную его часть на уход за детьми и оплату частной школы), миссис Тэтчер прокладывала путь, который стал обычным делом в поколении ее дочери. Более того, она работала не просто для самореализации или ради денег: у нее была миссия, и в конечном итоге она ее достигла. Множество выдающихся людей – политических лидеров, бизнесменов и художников – следовали своему призванию за счет своих семей. История не осудит Маргарет Тэтчер за то, что она поступила так же. Но она обманывала себя, если верила, что ее семья не пострадала из-за ее целеустремленности.


В поисках победителя среди избирателей


Юридическая карьера Маргарет Тэтчер была короткой и ничем не примечательной, но, тем не менее, стала важным этапом в ее политической карьере. С момента ее вызова в Коллегию адвокатов в январе 1954 года до ее вступления в Палату общин в октябре 1959 года прошло менее шести лет. Однако в течение этих шести лет ее приверженность закону была характерно тщательной и целенаправленной, и она достигла своей цели. Еще до поступления в Оксфорд она осознала, что юриспруденция была бы гораздо лучшей профессией, чем химия, с которой можно начинать политическую карьеру, во-первых, как средство приобретения практического опыта применения законодательства в действии, а во-вторых, как профессия, короткие сроки и гибкий график работы которой позволили бы ей одновременно ухаживать за избирателями – при условии, что она сможет их найти, – и чувствовать, что она всегда может вернуться домой в экстренной ситуации, если потребуется. Так оно и оказалось.


Женщины по-прежнему бросались в глаза своей редкостью в придворных гостиницах: немногие исключения, как правило, придерживались "женской" специализации, такой как бракоразводное дело и семейное право, а не оспаривали жесткие мужские законы, такие как налог. Несомненно, миссис Тэтчер столкнулась с некоторыми предрассудками в баре. Где бы она ни сталкивалась с мужским шовинизмом, ее метод состоял в том, чтобы просто игнорировать его, не давая ему никакой пищи. Она работала по крайней мере так же усердно, как и любой мужчина. Она приезжала быстро утром, не тратила времени на сплетни или долгие обеды, уходила домой в 5.30 и обычно брала с собой работу. Как женщина она отличалась тем, что не общалась с другими адвокатами и учениками: она не ходила в паб в конце дня. Но она проявила себя профессионально: ей нравилось показывать мужчинам, что она не ждет уступок. Как вспоминает Патрик Дженкин, ее репутация среди сверстников была еще более внушительной, потому что они знали, что она сдала экзамены, когда кормила близнецов, и что каждый вечер она уходила домой, чтобы присматривать за мужем и детьми.23


Она не была блестящим адвокатом. За два года, которые она практиковала под своим собственным именем, она произвела впечатление на всех, кто с ней работал, как очень компетентная, обстоятельная и педантичная; но как только она попала в парламент, она с радостью оставила это занятие. ‘Ты можешь сделать две вещи", - объяснила она Мириам Стоппард в 1985 году."Ты не можешь сделать трех вещей".24 Юриспруденция, как и химия, была частью ее ученичества: эта дисциплина сформировала ее умственные способности, но она так и не присоединилась к племени юристов. Она сохранила возвышенное, почти мистическое благоговение перед верховенством закона как основой английской свободы. Но она достаточно видела эту профессию изнутри, чтобы не испытывать благоговейный трепет перед ее претензиями. Будучи премьер-министром, она относилась к юристам как к очередному профессиональному заговору, который нужно было пресечь в интересах общества; призывы к ее профессиональной солидарности оставались без внимания. Ее опыт между 1953 и 1959 годами сделал ей ценную прививку от претензий на правовой протекционизм.


В 1957 году, когда близнецам было по три года, миссис Тэтчер снова начала активно добиваться победы среди избирателей. Несмотря на ее послужной список в Дартфорде и блестящие рекомендации из Центрального офиса, ей было нелегко. Консервативные ассоциации, в которых часто доминируют женщины, общеизвестно, что даже сегодня они неохотно выбирают кандидатов-женщин; то, что в середине 1950-х годов они неохотно удочеряли молодую мать близнецов, едва ли удивительно. По правде говоря, более примечательно, что ей всего лишь с четвертой попытки удалось убедить безопасный лондонский электорат в том, что она может справиться с двойным бременем.


До этого она была включена в шорт-лист на два места в Кенте и одно в Хартфордшире. Следующим безопасным местом, где действующий участник объявил о своем намерении сложить полномочия, был Финчли, процветающий район северо-западного Лондона, который в конечном итоге оказался идеальным для нее. Но и здесь ей поначалу пришлось бороться с сильными предрассудками. Ей помог тот факт, что местная ассоциация была в плохом состоянии. Несмотря на комфортное консервативное большинство в 13 000 человек в 1955 году, либералы прилагали большие усилия – специально нацеливаясь на большинство голосов евреев – и захватили несколько мест в совете.


Сэр Джон Краудер объявил, что уходит в отставку в марте 1958 года. К 15 мая Центральный офис направил Ассоциации имена примерно восьмидесяти претендентов на рассмотрение. В июне этот длинный список сократился до двадцати, включая Маргарет Тэтчер. Затем семнадцать членов отборочного комитета проголосовали за короткий список из трех человек: миссис Тэтчер была в списке всех, заняв первое место с семнадцатью голосами. "Будет интересно, - коротко заметила заместитель местного агента, - посмотреть, были ли среди 100% проголосовавших за миссис Тэтчер люди, готовые просто включить одну женщину в список из четырех, но нет сомнений в том, что она полностью затмила всех, у кого мы брали интервью".25


Отбор был тщательным, но при втором голосовании миссис Тэтчер набрала 46 голосов против 43. Она выиграла голосование, но ей еще предстояло завоевать признание всей Ассоциации. "Женщина выбрана в качестве потенциального кандидата от консерваторов", - сообщила Finchley Press. "Адвокат, домохозяйка, мать близнецов".26 В лондонской Evening Standard была опубликована та же статья. Заголовок гласил "Тори выбирают красоту".27 Ее пол оставался спорным вопросом. Сэр Джон Краудер не скрывал своего отвращения к тому, что его преемницей стала женщина; и Центральный офис опасался неприятностей на официальном собрании по усыновлению 31 июля. В случае, если она одержит триумф:


Мы предполагали, что миссис Тэтчер могла быть какая-то оппозиция, поскольку было известно, что клика в избирательном округе настроена против кандидата-женщины. На самом деле Председатель провел встречу чрезвычайно хорошо, а миссис Тэтчер произнесла превосходную речь и в целом прошла великолепно. Когда была принята резолюция, предлагающая ее усыновление, ее несли около пяти потомков [так в оригинале ], которые выглядели чрезвычайно краснолицыми и глупыми.28


В течение следующих пятнадцати месяцев она с присущей ей тщательностью посвятила себя знакомству с избирателями, проводя встречи в каждом из отделений прихода, возглавляя агитационные партии и проводя "интенсивную кампанию по знакомству с как можно большим числом избирателей".29 Возможно, ее темп был не таким лихорадочным, как в Дартфорде девятью годами ранее. Раньше она была одинокой женщиной без каких-либо обязательств вне работы; теперь она была замужем, у нее были дети и дом, которым нужно было управлять. Более того, хотя она ничего не принимала как должное, Финчли на самом деле был безопасным местом. У нее не было настоятельного желания быть миссионером на вражеской территории; она была среди друзей – как только преодолела первоначальные сомнения – обеспечив себе базу для долгой парламентской карьеры. Для этой цели Финчли подходил ей превосходно. Единственным недостатком было то, что она только что переехала жить в Кент, а избирательный округ находился не на той стороне Лондона.


Богатые домовладельцы среднего класса, относительно высокообразованные и озабоченные образованием своих детей, с сильным еврейским элементом – таким должен был стать личный электорат миссис Тэтчер. Это были ‘ее люди’, которые воплощали ее культурные ценности и чьи инстинкты и устремления она, в свою очередь, отражала и продвигала в течение следующих тридцати лет. Можно только предполагать, насколько иначе могла бы сложиться ее карьера, если бы она стала членом клуба "Мейдстон", "Оксфорд" или "Грэнтэм"; а так она идеально вписалась в образ миссис Финчли.


Семья Тэтчер была в отпуске на острове Уайт в начале сентября 1959 года, когда Макмиллан назначил выборы. Маргарет поспешила вернуться, чтобы с головой окунуться в то, что Finchley Press гиперболически окрестила "политической борьбой всех времен".30 В ее предвыборном обращении в общепринятых выражениях говорилось о том, как восемь лет правления консерваторов улучшили жизнь избирателей Финчли. Она вела энергичную, но вежливую кампанию, разделяя платформы как со своими лейбористскими, так и либеральными оппонентами. Результат никогда не вызывал сомнений. Усилий либералов было достаточно, чтобы получить около 4000 голосов лейбористов, но недостаточно, чтобы занять второе место: они почти не повлияли на голосование тори. Таким образом, миссис Тэтчер увеличила большинство тори с 12 825 до 16 260.


Хотя она без серьезных опасений удерживала это кресло в течение следующих тридцати двух лет, несмотря на различные изменения границ, ее совершеннолетие никогда больше не было таким значительным. Самый низкий показатель за всю историю был в октябре 1974 года, когда он опустился ниже 4000; но даже за годы ее доминирования на национальной сцене ее большинство в Финчли никогда больше не достигало пятизначной цифры.


Финчли была микрокосмом национального результата. Макмиллан увеличил свое абсолютное большинство ровно до 100.Это был пик благосостояния Тори в послевоенный период, зенит уверенности, которого не коснулись до тех пор, пока в 1980-х годах миссис Тэтчер не одержала беспрецедентную серию из трех побед подряд. Партия, к которой она присоединилась в Вестминстере в октябре 1959 года, была на пике популярности; политологи задавались вопросом, смогут ли лейбористы когда-нибудь снова занять свой пост. Но в течение нескольких лет маятник качнулся, и первые пятнадцать лет парламентской карьеры Маргарет Тэтчер прошли на фоне растущей неопределенности и потери доверия внутри партии, из которой ей, в конечном счете, выпало возглавить удивительное восстановление.


3

Первые шаги


Участник группы Finchley


Когда консерваторы получили трехзначное большинство голосов, Маргарет Тэтчер была одним из шестидесяти четырех новых членов Палаты представителей от тори, избранных в 1959 году. Среди такого большого числа новоприбывших быть женщиной было одновременно преимуществом и недостатком. Будучи одной из всего лишь двенадцати женщин-членов Палаты представителей от консерваторов (у лейбористов было тринадцать), она сразу же бросалась в глаза – тем более что была моложе, красивее и лучше одета, чем кто-либо другой, – но именно по этой причине к ней относились покровительственно и пренебрегали. "Она выглядела чересчур яркой и сияющей", - вспоминал один современник. ‘Она редко улыбалась и никогда не смеялась… Мы все благожелательно улыбались, глядя в эти голубые глаза и наклон золотистой головки. Мы и весь мир понятия не имели, во что ввязались".1


Она всегда была воинственной, вспоминал другой, но в те первые дни она, как правило, изящно отступала, когда высказывала свою точку зрения. Альтернативой было то, что ее списали со счетов как резкую и властную. Ей приходилось быть осторожной, чтобы скрывать эту сторону своего характера в течение следующих двадцати лет, пока она поднималась по служебной лестнице: только когда она стала премьер-министром, депутаты-тори получили удовольствие от издевательств со стороны сильной духом женщины. В значительной степени она преуспела, извлекая при этом максимальное преимущество из своей женственности.


Парламентская карьера миссис Тэтчер получила удачный толчок в течение нескольких недель после прибытия в Вестминстер, когда она заняла третье место в голосовании за законопроекты частных депутатов. Это повергло ее в шок, но также дало ей возможность произвести заметный фурор: вместо обычного бесспорного дебюта, произнесенного в обеденный перерыв перед пустыми скамьями, она произнесла свою первую речь, представляя спорный законопроект. Она неизбежно воспользовалась своим шансом и добилась уверенного триумфа. Она решительно привлекла к себе внимание the whips, продемонстрировала свою компетентность и должным образом внесла свой законопроект в Свод законов с благословения правительства. Однако за кулисами ни происхождение, ни принятие Законопроекта не были такими простыми, как казалось. Новоизбранная тридцатичетырехлетняя женщина пережила несколько ожесточенных боев как в Палате общин, так и в Уайтхолле; и появившаяся мера не была ни той, которую она изначально предполагала, ни той, которую она представила. Это было тяжелое крещение.


Член парламента, занявший высокое место в личном голосовании депутатов, завален предложениями по законопроектам, которые он или она, возможно, хотели бы внести. В конечном итоге миссис Тэтчер остановила свой выбор на вопросе о праве прессы освещать местное самоуправление. Считалось, что это было закреплено в Акте 1908 года. Однако в последнее время некоторые советы обходили требование об открытых заседаниях, не допуская представителей прессы в комитеты и создавая комитет всего совета, когда они хотели исключить репортеров. Манифест тори 1959 года содержал обещание "полностью убедиться, что у прессы есть надлежащие возможности для освещения действий местных властей".2 Но правительство предложило добиться этого с помощью нового кодекса поведения, а не законодательства. Миссис Тэтчер сочла это ‘крайне слабым’ и нашла достаточную поддержку, чтобы рискнуть бросить вызов выраженному предпочтению министра жилищного строительства и местного самоуправления Генри Брука и его чиновников.


Ее проблема заключалась в том, что она нуждалась в помощи Департамента для составления своего законопроекта; но Департамент одобрил бы только минимальный законопроект, который значительно не соответствовал ее цели. В конце концов она довольствовалась половиной буханки. Ее законопроект, опубликованный 24 января 1960 года, был оценен The Times как "вполне соответствующий консервативному мышлению".3 Фактически, это была довольно беззубая мера, которая увеличила число органов – советов по водоснабжению и полицейских комитетов, а также местных властей, – заседания которых обычно должны быть открыты для прессы; требовала, чтобы повестки дня и соответствующие документы предоставлялись прессе заранее; и более жестко определяла обстоятельства, при которых репортеры могут быть исключены, – но все же оставляла лазейки. Большинство по-прежнему имело право объявить любую встречу закрытой по соображениям конфиденциальности.


Первая речь


Второе чтение было назначено на 5 февраля. Чтобы обеспечить хорошую посещаемость в пятницу утром, миссис Тэтчер разослала 250 рукописных писем сторонникам Тори с просьбой о поддержке. Она была вознаграждена явкой около сотни человек. Она немедленно проигнорировала правило, по которому первые выступающие начинают со скромного выражения смирения, отдавая дань уважения своему предшественнику и совершая экскурсию по своему избирательному округу. Маргарет Тэтчер не тратила времени на подобные любезности:


Это первая речь, но я знаю, что избирательный округ Финчли, который я имею честь представлять, не пожелал бы, чтобы я поступил иначе, чем сразу перешел к делу и обратился к вопросу, рассматриваемому Палатой представителей. Я не могу придумать ничего лучше, чем начать с изложения цели законопроекта…


Она выступала в течение двадцати семи минут бегло и предельно ясно, излагая историю вопроса и подчеркивая – что существенно – не свободу прессы, а скорее необходимость ограничения расходов местных органов власти. Только в самом конце она не забыла поблагодарить The House за традиционное снисхождение к новому члену.4


Ее заместитель Фредерик Корфилд немедленно поздравил ее с ‘выдающейся первой речью… произнесенной с очень значительной ясностью и очарованием’. Она представила свой законопроект "таким образом, который сделал бы честь передним скамьям по обе стороны Палаты".5 Более поздние ораторы повторили те же комплименты. В 1960 году было практически обязательным восхвалять ‘очарование’ леди-спикера; но похвалы участнице за качества Финчли на скамейке запасных были более значительными и, вероятно, более искренними.


В любом случае, законопроект прошел второе чтение – на свободном голосовании, многие члены лейбористской партии поддержали, а некоторые тори выступили против – 152 голосами против 39. В конце концов, он был передан в комитет в середине марта. В течение следующих нескольких недель миссис Тэтчер пришлось вести ожесточенную борьбу за свой счет. Она потерпела серьезное поражение, когда не смогла выполнить пункт, предоставляющий публичный доступ ко всем комитетам, осуществляющим делегированные функции; ей пришлось довольствоваться только комитетами полного состава совета. The Times выразила сожаление, что это свело законопроект к "полумере".6


Вернувшись в Палату Представителей, выхолощенный законопроект прошел третье чтение 13 мая без голосования. От имени правительства Кит Джозеф сделал еще один комплимент "самой убедительной, очаровательной, ясной и сдержанной манере миссис Тэтчер", которая способствовала принятию "деликатной и спорной меры, возможно, не идеально подходящей для первого законодательного акта".7 В Палате лордов законопроект получил еще одно историческое примечание, когда баронесса Эллиот из Харвуда стала первой пэрой, внесшей законопроект в Верхнюю палату, прежде чем он, наконец, получил королевское одобрение в октябре. Ровно через год это было своего рода достижением, но скорее образованием. Как законодательный акт это было неэффективно. Тем не менее миссис Тэтчер за несколько месяцев узнала о методах Уайтхолла – и, в частности, о способности чиновников и правящего истеблишмента Тори сообща сдерживать реформы – больше, чем большинство членов закулисья узнают за всю жизнь.


Поведение миссис Тэтчер в государственных органах (допуск на собрания) Билл, как начинающий бэкбенчер, бросивший вызов высокопоставленному министру кабинета министров от ее собственной партии, его постоянному секретарю и парламентским редакторам, полагая, что все они либо слабы, либо препятствуют, продемонстрировала такую степень политической агрессии, к которой Уайтхолл был непривычен. Чиновники не знали, как обращаться с напористой женщиной, которая не играла по бюрократическим правилам и не принимала их ведомственную мудрость. Двадцать лет спустя их преемники столкнулись с той же проблемой, десятикратно умноженной ее авторитетом премьер-министра. В 1960 году никто и представить себе не мог, что женщина когда-либо сможет стать премьер-министром. Но ее удача в завоевании высокого места в личном голосовании участников и ее отважное использование этой возможности, безусловно, поставили ее в очередь на досрочное повышение.


Общий рынок


Летом 1961 года, после нескольких месяцев осторожных поисков, правительство Макмиллана наконец объявило о подаче Британией заявки на вступление в Европейское экономическое сообщество – Общий рынок, как его тогда все называли. Это было важнейшее решение в послевоенной политике, которое определило – хотя прошло еще десятилетие, прежде чем третья заявка Великобритании была успешной – постепенное перенаправление британской политики в сторону все более тесного взаимодействия с континентом. Со временем миссис Тэтчер, будучи премьер-министром, почувствовала, что этот процесс зашел слишком далеко, и решила замедлить или даже повернуть его вспять. В 1961 году у нее не было таких сомнений. В характерно обстоятельной речи в своем избирательном округе 14 августа она напрямую затронула вопрос о суверенитете.


Сначала она отрицала, что Британия стоит перед выбором между Европой и Содружеством, чего опасались многие старые тори, утверждая, что Содружество только выиграет от того, что Британия будет сильной и процветающей. Кроме того, она откровенно признала, что Содружество уже не то, что двадцать или тридцать лет назад: ‘Многие из нас не испытывают такой же преданности архиепископу Макариосу, доктору Нкруме или таким людям, как Джомо Кеньятта, как по отношению к мистеру Мензису из Австралии’. Редко этот момент высказывался более прямолинейно.


Во-вторых, она предупредила, что важно быстро присоединиться к Сообществу, чтобы иметь возможность помочь сформировать Общую сельскохозяйственную политику. На самом деле было уже слишком поздно для этого: Шестерка намеренно настаивала на том, чтобы установить ограничение до того, как Британия будет допущена. Но провозглашенный ею принцип – что Британии необходимо находиться в начале будущих событий – был важным, и его истинность не уменьшилась.


В-третьих, и это самое важное, миссис Тэтчер столкнулась лицом к лицу со страхами потери суверенитета и национальной идентичности и отвергла их как беспочвенные. Британия уже принадлежала к альянсам – главным образом НАТО, – которые ограничивали ее независимость. Это было проявлением национального суверенитета, а не его умалением.


Суверенитет и независимость не являются самоцелью. Нет смысла быть независимым в изоляции, если это влечет за собой разрушение нашей экономики и наблюдение за тем, как другие страны опережают нас как в торговле, так и во влиянии… Франция и Германия попытались преодолеть свои политические разногласия и работать ради объединенной Европы. Если Франция может это сделать, сможем и мы.8


Что примечательно в этом заявлении, оглядываясь назад, так это его безоговорочное признание политического измерения объединенной Европы и надлежащего места Великобритании в ней. И все же это лишь отражало распространенное предположение британских политиков в начале 1960–х - и все еще в начале 1970–х - что Британия присоединится к Сообществу, чтобы возглавить Европу или, по крайней мере, принять участие в совместном руководстве. Именно уверенность в том, что Британия по–прежнему будет великой державой в Европе – действительно, большей державой как часть Европы, - позволила им невозмутимо рассматривать потерю или объединение формального суверенитета. Поразительной иллюстрацией этой уверенности является то, что даже такая ярая националистка, как Маргарет Тэтчер, не испытывала никаких угрызений совести в 1961 году по поводу вопроса, который так яростно волновал ее тридцать лет спустя.


Министр пенсий


Менее чем через два месяца ее пригласили присоединиться к правительству в качестве совместного парламентского секретаря в Министерстве пенсий и национального страхования (MPNI). Предложение поступило немного раньше, чем ей хотелось бы, когда близнецам было всего восемь; но она знала, что в политике ‘когда тебе предлагают работу, ты либо принимаешь ее, либо вылетаешь", поэтому она согласилась.9 Это было исключительно быстрое продвижение по службе – такое же быстрое, как и в 1959 году. Вероятно, Макмиллан и его главный козырь просто хотели, чтобы другая женщина заменила Патрицию Хорнсби-Смит на том, что считалось женской работой. Но их выбор сделал миссис Тэтчер самой молодой женщиной и первой матерью маленьких детей, когда-либо назначенной на министерский пост.


Она проработала в Министерстве пенсий и национального страхования три года, дольше, чем могла бы пожелать в одном департаменте; но это был хороший департамент, в котором она могла пройти министерскую стажировку. Характер работы подходил ей идеально. Хотя она почти ничего не знала о социальном обеспечении, когда поступила на работу, она быстро освоила как принципы системы, так и чрезвычайно сложные детали. С ее аккуратным умом, отточенным как химией, так и юриспруденцией, и неиссякаемым пристрастием к бумажной работе, она быстро достигла редкого мастерства в обоих аспектах что позволяло ей уверенно вести отдельные дела в четких рамках политики. MPNI не был департаментом, где министру – и уж точно не младшему министру – приходилось принимать важные управленческие решения, скорее, это была масса мелких решений по расследованию жалоб и исправлению отклонений по всему спектру льгот и человеческих обстоятельств. Три года этого дали миссис Тэтчер близкое практическое знание тонкостей системы социального обеспечения, которое – поскольку она никогда ничего не забывала, однажды усвоив это, – стало внушительной частью ее арсенала двадцать лет спустя (хотя большая часть ее подробных знаний к тому времени устарела).


Ее первым министром был Джон Бойд-Карпентер, драчливый персонаж, работавший в MPNI с 1955 года. "Он был замечательным преподавателем, - вспоминала она позже, - фантастическим человеком, безраздельно командовавшим своим отделом".10 Он завоевал ее бесконечную благодарность, спустившись встретить ее у дверей в первое утро, когда она с утра пораньше появилась в отделе неподалеку от Стрэнда. Эта галантность произвела на нее такое впечатление, что десять лет спустя она решила проявить такую же вежливость по отношению к своим собственным младшим сотрудникам в Министерстве образования.


В своих мемуарах она признала, что в целом "уровень чиновников, с которыми я встречалась, произвел на меня впечатление".11 Тем не менее, непреходящий урок, который она вынесла из своего пребывания в MPNI, заключался в том, что у государственных служащих есть своя повестка дня. Она была шокирована, когда застала их за тем, что они давали советы преемникам Бойда-Карпентера, которые сами бы не осмелились дать ему, потому что знали, что он ими не воспользуется. "Тогда и там я решила, что, когда я возглавлю департамент, я буду настаивать на абсолютно откровенной оценке всех вариантов со стороны любых государственных служащих, которые будут отчитываться передо мной".12 Всегда ли это происходило на Даунинг-стрит в 1980-х, спорно, но миссис Тэтчер никогда не сомневалась в необходимости очень быстро показать своим чиновникам, кто здесь главный. Даже будучи младшим министром, она всегда стремилась к максимально полному брифингу. Однажды она оказалась неспособной ответить на серию намеренно загадочных вопросов, заданных ее тенью от лейбористской партии Дугласом Хоутоном, чтобы поймать ее на слове. Она была в ярости и сказала своим чиновникам, что это никогда не должно повториться. Этого так и не произошло.13


В июле 1962 года, когда Макмиллан уволил треть своего кабинета в непродуманной попытке возродить пошатнувшееся правительство, Бойд-Карпентер наконец получила повышение. Его преемником в MPNI стал Найл Макферсон, которого, в свою очередь, на следующий год сменил Ричард Вуд. Оба были гораздо более мягкими личностями, чем Бойд-Карпентер. Результатом стало то, что миссис Тэтчер, хотя она по-прежнему была всего лишь совместным парламентским секретарем, отвечающим за национальное страхование и национальную помощь, получила возможность взять на себя гораздо более доминирующую роль в Министерстве, чем обычно для младшего министра.


Ее звездный час в парламенте 1959 года наступил на следующий день после увольнения Макмилланом своего кабинета. Палата представителей собралась в состоянии шока. Случайно первым делом были вопросы к министру пенсий; но Бойд-Карпентер получил повышение в Кабинете министров в качестве главного секретаря казначейства, а его преемник в MPNI еще не был назван. В брешь вмешались два совместных парламентских секретаря. Из пятнадцати предложенных вопросов миссис Тэтчер ответила на четырнадцать. Влияние оказал не просто факт, что она ответила, но и то, как она это сделала. ‘На фоне уныния и депрессии правительства уступов, один из наблюдателей писал, она не только излучала уверенность, жизнерадостность и очарование.’14 это был спектакль исключительное хладнокровие под давлением.


В январе 1963 года генерал де Голль в одностороннем порядке наложил вето на заявку Великобритании о присоединении к Общему рынку. Крах его европейской политики подвел правительство Макмиллана вплотную к ватерлинии: к лету 1963 года оно сильно накренилось и начало тонуть. Реструктуризация кабинета не смогла омолодить правительство, которому теперь противостоял новый динамичный лидер оппозиции Гарольд Вильсон, на двадцать два года моложе премьер-министра. Макмиллан выглядела еще более оторванной от реальности из-за волнующих разоблачений скандала с Профумо, который угрожал поглотить администрацию в месиве сексуальных слухов и подозрений в подлости. В партии возникли опасения, что старой фокуснице пора на покой. В частном порядке Маргарет Тэтчер не скрывала, что поддерживает эту точку зрения.


Макмиллан подумывал уйти в отставку; но затем, как это обычно бывает у премьер-министров, решил не сдаваться – пока три месяца спустя, накануне партийной конференции, плохое самочувствие внезапно не вынудило его все-таки уйти в отставку, что привело к недостойной борьбе за место преемника. Миссис Тэтчер сначала предпочла ‘Рэба’ Батлера, но она была вполне довольна неожиданным ‘появлением’ сэра Алека Дугласа Хоума. Однако, если она и была довольна результатом, то была разочарована тем, что новый премьер-министр не предпринял более масштабных кадровых перестановок.Когда Ричард Вуд пришел в MPNI на смену Найлу Макферсону, он застал своего парламентского секретаря в "некотором смятении", в напряжении от того, каким может быть ее собственное будущее.15 Она, очевидно, считала, что двух лет пенсии и национального страхования было достаточно. Вряд ли она могла рассчитывать на повышение, но надеялась на неожиданный переход в другой отдел, чтобы расширить свой опыт. Неудивительно, что Вуд считал ее трудным подчиненным в течение последнего года жизни правительства.


Сохранение Финчли


По мере приближения всеобщих выборов 1964 года, которые, казалось, должны были положить конец тринадцатилетнему правлению тори, миссис Тэтчер не могла быть абсолютно уверена в сохранении Финчли. Но она была исключительно заметной участницей, которая за пять лет получила сильное личное голосование. Несмотря на ее семейные и министерские обязательства, 18 сентября Finchley Press заявила: "вряд ли найдется член парламента, который провел бы больше времени среди своих избирателей, чем миссис Тэтчер’. Она сама, что необычно, предсказала большинство в 10 000, и она была почти права.16


Ее голоса сократились на 4000, ее большинство сократилось почти вдвое; либералам удалось оттеснить лейбористов на третье место. Но Финчли по-прежнему оставалась безопасным местом для тори. Более значительным было влияние продвижения либералов на результаты выборов в стране. Почти удвоив свою долю голосов, в основном за счет консерваторов, они помогли лейбористам вернуться в правительство с ничтожным большинством в четыре голоса. После тринадцати лет правления тори и беспорядков 1963 года Дуглас-Хоум была удивительно близка к победе на переизбрании. Но он потерпел неудачу, едва не потерпев, и его неудача положила конец первому опыту миссис Тэтчер управлять государством.


Что более серьезно, она также пострадала от личной реакции. Ее дочь Кэрол предполагает, что она была измотана особенно напряженной кампанией в Финчли в дополнение к своей министерской работе и возвращением в Фарнборо поздно вечером. Каждый вечер. В одном отношении ее семейная жизнь была облегчена, поскольку и Марк, и Кэрол теперь учились в школе-интернате, поэтому ни одного из них не было дома в середине октября; но у нее были проблемы с Денисом, который, похоже, пережил своего рода кризис среднего возраста в 1964 году. Впервые это было раскрыто в биографии Кэрол о ее отце, опубликованной в 1996 году, и мы знаем лишь то немногое, что она раскрывает. Похоже, что он работал слишком усердно, отчасти потому, что компания Atlas Conservatives была недостаточно капитализирована и боролась за выживание, и он беспокоился, что не только его собственная семья, но и сбережения его матери, сестры и двух тетей зависели от дальнейшего успеха компании. Для такой сильной женщины, как Маргарет, мысль о том, что у Дениса нервный срыв, должно быть, была тревожной. Она, должно быть, беспокоилась о последствиях для себя и близнецов, если бы он был серьезно болен. Не то, что он полностью не поддерживал ее амбиции. Напротив, решение продать семейную фирму, которое он принял, обдумав направление своей жизни во время сафари на юге Африки, было направлено не только на обеспечение будущего его семьи, но и представляло собой преднамеренное подчинение своей карьеры ее карьере. Ему было почти пятьдесят; ей еще не было сорока. Он сделал с Atlas все, что мог; его предупредили, что ему нужно притормозить, если он не хочет покончить с собой. Она была хорошо запущена на траектории, которая, независимо от того, выиграет она или проиграет в 1964 году, можно было бы разумно ожидать, приведет к кабинету министров в течение десяти лет. Итак, он принял свое решение. Но он не обсуждал это с Маргарет, пока это не стало свершившимся фактом .17


На самом деле, продажа Atlas компании Castrol обернулась для Дениса очень хорошо. По словам Кэрол, за нее было выручено 530 000 ИЕН, из которых его личная доля составила всего 10 000 Иен. Но другие источники предполагают, что это стоило гораздо больше. На практике продажа его семейной фирмы сделала Дениса миллионером. Во-вторых, вместо сужения его обязанностей это расширило их. Денис ожидал, что продолжит руководить Atlas в Castrol, но теперь уже в качестве сотрудника, не испытывающего стресса от высшей ответственности. К его удивлению, Castrol предложила ему место в совете директоров с соответствующей зарплатой и автомобилем. (Автомобилем был Daimler с персональным номерным знаком DT3.) Когда всего несколько лет спустя Castrol, в свою очередь, объединилась с Burmah Oil, Денис преуспел в плане опционов на акции и снова был приглашен в совет директоров. Из перегруженного работой председателя ненадежного бизнеса по производству красок и удобрений Денис провел последнее десятилетие своей трудовой жизни в качестве высокооплачиваемого руководителя в нефтяной промышленности, что, в свою очередь, позволило ему занять прибыльную должность неисполнительного директора после выхода на пенсию.


4

Оппозиция


Бой с тенью


F Или следующие шесть лет Маргарет Тэтчер была помощницей консервативной оппозиции во всех делах. В период с 1964 по 1970 год она занимала шесть различных должностей – три в качестве младшей пресс-секретарши, последовательно занимавшейся вопросами пенсий, жилья и экономической политики, и три в качестве члена теневого кабинета, курировавшего вопросы власти, транспорта и, наконец, образования. Когда консерваторы вернулись к власти в 1970 году, она была утверждена в последнем департаменте. Но в то же время она получила необычайно богатый опыт выполнения теневых обязанностей, который сослужил ей отличную службу на посту премьер-министра два десятилетия спустя, в какой-то мере компенсируя ее относительно узкий министерский опыт. Хотя ее средний срок владения каждым портфолио составлял менее года, она ничего не делала наполовину, но всегда тщательно осваивала каждое из них, прежде чем двигаться дальше.


Когда в июле 1965 года Алек Дуглас-Хоум объявил о своей отставке с поста лидера Тори, миссис Тэтчер была ‘ошеломлена и расстроена’. Показателем ее изоляции от вестминстерских сплетен является то, что она утверждает, что не имела ни малейшего представления о том, что на сэра Алека оказывалось давление с требованием уйти в отставку, предположительно организованное сторонниками Теда Хита. "Я никогда не заходила в комнату для курения, поэтому не знала об этих таинственных заговорах, пока не стало слишком поздно".1 Ее отчужденность отчасти объяснялась ее полом, но также отражала ее замкнутую жизнь и ее жесткий взгляд на политику. Труднее объяснить, почему она была так расстроена. Как бы она ни восхищалась сэром Алеком, он явно не был создан для роли лидера оппозиции; партии нужен был более агрессивный и современный стиль руководства, чтобы отобрать политическую инициативу у лейбористов и пересмотреть свою политику. Она знала Хита с тех пор, как они были кандидатами на соседние места в Кенте в 1949-51 годах. Они говорили от лица друг друга, но не стали близкими, и их знакомство, как она позже выразилась, ‘никогда не рисковало перерасти в дружбу’.2 На самом деле они были очень похожими людьми – из схожих социальных слоев, оба лишенные чувства юмора, целеустремленные и амбициозные. Но миссис Тэтчер скрывала свои амбиции под маской женственности: ее манеры были безупречны, и она отвечала определенному стилю мужской галантности. Хит обладал резкими манерами и не претендовал на галантность; задолго до того, как у него появилась какая-либо особая причина не любить Маргарет Тэтчер, ему было неловко из-за такого типа леди-тори, с ее безукоризненной одеждой, жемчугами, шляпками и развязными манерами. Поэтому, пока она не привлекла его внимание, он едва замечал ее. Что привлекло ее к его стандартам – и сохраняло ей верность в течение девяти лет, несмотря на личные отношения, которые так и не стали теплыми, – так это уважение к его серьезности целей, которая соответствовала ее собственной. Она, очевидно, не рассматривала возможность поддержки Еноха Пауэлла, ведущего сторонника экономики свободного рынка, которого тогда считали эксцентричным маргиналом, но проголосовала за Хита, который опередил Модлинга на 150 голосов против 133, а Пауэлл получил всего 15.


Несмотря на то, что Хит был избран новой метлой, он изначально чувствовал себя обязанным, поскольку выборы могли состояться в любой момент, сохранить весь Теневой кабинет своего предшественника. Но в октябре он все-таки перетасовал свою первую скамью. Маргарет Тэтчер была рада, что ее наконец переключили с пенсий и национального страхования (которыми она занималась на своем посту в течение четырех лет) на теневое жилье и землю.


Уилсон лишь выжидал удобного момента, прежде чем назначить вторые выборы в марте 1966 года, на которых у тори, даже с новым лидером, не было надежды победить. В Финчли миссис Тэтчер изо всех сил демонстрировала энтузиазм. Но в частном порядке она критиковала прозаический манифест Хита. Ее собственное выступление было посвящено фундаментальной теме, что каждое действие лейбористского правительства увеличивает власть государства над гражданином. Философия консерваторов была противоположной: "Государство было создано для человека, а не Человек для государства".3


Результат не вызывал сомнений. Хотя ее голоса на самом деле немного упали, миссис Тэтчер была одной из трех Тори, увеличивших свое большинство, а лейбористы оттеснили либералов на третье место:


Лейбористы одержали уверенную победу на национальном уровне, получив большинство почти в сотню голосов. Тори были обречены еще на пять лет оппозиции. Будучи уверенным в том, что впереди долгий путь, Хит произвел перестановки в своей команде, воспользовавшись шансом избавиться от нескольких старших помощников. Было некоторое обсуждение вопроса о том, чтобы ввести миссис Тэтчер в Теневой кабинет. Джим Прайор, тогда PPS Хита, вспоминает, что предложил ее в качестве законной женщины. Последовало долгое молчание. ‘Да", - сказал он."Вилли [Уайтлоу, Главный удар] согласен, что она самая способная, но он говорит, что, как только она появится, мы уже никогда не сможем от нее избавиться . Итак, мы оба думаем, что это должен быть Мервин Пайк".4


На самом деле, идея статутной женщины была новой. Со времен Флоренс Хорсберг в 1954 году в кабинете тори не было женщины, равно как и в Теневом кабинете с тех пор, как партия перешла в оппозицию. Но Уилсон включил Барбару Касл в свой первый кабинет в 1964 году и повысил ее в должности в следующем году. Если тори должны были последовать их примеру, то Маргарет Тэтчер была более очевидной копией миссис Касл, чем гораздо более мягкий Мервин Пайк. То, что Уайтлоу предпочел еще немного приструнить миссис Тэтчер, наводит на мысль, что ее уже считали неудобной коллегой. Иэн Маклеод, однако, заметил ее потенциал и специально пригласил в свою команду теневого казначейства. Хит согласился. Она стала пресс-секретарем казначейства и по экономическим вопросам, вне Теневого кабинета, но в некоторых отношениях имела больше возможностей заявить о себе, чем была бы внутри него.


Это был один из немногих периодов в карьере миссис Тэтчер, когда она действовала как командный игрок, привнося свой особый опыт налогового юриста в делегированную работу, выступая против избирательного налога на занятость, введенного лейбористским правительством. Она явно нашла это раскрепощающим опытом. Когда пришло ее собственное время руководить, она была не так хороша в делегировании полномочий, тем не менее, она во многом скопировала методы работы Маклеода.


На партийной конференции в Блэкпуле в октябре миссис Тэтчер имела возможность ответить на дискуссию о налогообложении. Она потратила девять часов на подготовку своей речи и была вознаграждена "первым настоящим успехом на конференции".5 "Полностью расслабившись, - восторженно писала Daily Telegraph, - она выстукивала предложения с неуловимым ритмом, которого некоторым ее коллегам так трудно достичь".6 Все еще до Мердока Sun приветствовала новую звезду под заголовком "Огненная блондинка предупреждает о пути к разорению": "Миссис Маргарет Тэтчер, хорошенькая блондинка, член парламента от Финчли, получила овацию стоя за одну из тех великолепных, зажигательных речей, которые звучат слишком редко".7


В 1967 году она нанесла свой первый визит в Соединенные Штаты. Это было для нее откровением. За свои сорок два года она почти не выезжала за пределы Британии, если не считать медового месяца и, с 1962 года, ежегодного отпуска на лыжах. Со времен войны она была хорошо расположена к Америке как к арсеналу демократии и великому англоговорящему союзнику Британии в борьбе за свободу. Но потенциальный роман не был завершен до сих пор. Весной 1967 года она участвовала в ‘программе лидерства’ американского правительства, призванной показать подающим надежды молодым британским политикам американский путь life; в течение шести недель ее возили по всей стране. ‘Волнение, которое я испытывала, - писала она в своих мемуарах, ‘ никогда по-настоящему не утихало. На каждой промежуточной остановке меня встречали и размещали дружелюбные, открытые, щедрые люди, которые принимали меня в своих домах и с нескрываемой гордостью показывали мне свои города и поселки.’ Ее теоретическая осведомленность об "утечке мозгов" была подчеркнута встречей с бывшим избирателем из Финчли, который бежал из "чрезмерно регулируемой Британии с высокими налогами", чтобы стать ученым-космонавтом в НАСА.8 Два года спустя она вернулась в четырехнедельный тур с выступлениями под эгидой англоязычного союза. Отныне Америка стала для нее моделью предпринимательской экономики и свободного общества: не только американская деловая практика, но и американское частное здравоохранение, американская уголовная политика и спонсорство искусства американским бизнесом были примерами, которые она поощряла изучать своим министрам в восьмидесятых.


Теневой кабинет


После восемнадцати месяцев работы с Маклеодом она получила свою награду в октябре 1967 года. Своими выступлениями в Палате представителей миссис Тэтчер, безусловно, заслужила повышение в Теневом кабинете; но все же она получила его только потому, что Мервин Пайк ушел в отставку по состоянию здоровья. Теперь у нее не было соперницы в качестве законной женщины. Примечательно, однако, что Хит не просто передал ей портфель социальных услуг мисс Пайк, что было бы традиционной женской обязанностью. Вместо этого он поставил ее курировать Министерство энергетики, безошибочно мужскую должность, включающую уголь, ядерную энергию, электричество и газ Северного моря. Однако более важным, чем портфель, было вступление в Теневой кабинет, ознаменовавшее приход миссис Тэтчер к высшему руководству всего через восемь лет после вступления в парламент. Как и предвидел Уайтлоу, теперь от нее будет нелегко избавиться. Фактически, менее чем через восемь лет она свергла Хита и перепрыгнула через Уайтлоу, чтобы захватить лидерство.


В своих мемуарах леди Тэтчер писала, что чувствовала себя маргинализированной как член Теневого кабинета Хита. ‘Для Теда и, возможно, других я была главным образом там как “законная женщина”, главной задачей которой было объяснить, что такое “женщины”… были склонны думать и желать решения проблемных вопросов".9 Очевидно, что она больше не чувствовала себя – как это было в качестве представителя Казначейства – частью команды. Если поначалу она слишком много болтала, то вскоре научилась молчать и выжидать удобного момента.


Между тем, теневая власть дала ей шанс освоить еще одну важную область политики. В интервью Sunday Telegraph сразу после своего назначения она сказала, что это было "большим сюрпризом"; сейчас она "занята тем, что делает все возможное по этому вопросу".10 Это все еще была эпоха дешевой импортной нефти. Недавно был обнаружен газ в Северном море, но еще не нефть. Правительство лейбористов сокращало угольную промышленность - политику, которую консерваторы широко поддерживали, несмотря на значительную долю традиционных страданий лейбористов. В целом, власть была для нее еще одним отличным портфолио, в котором она использовала свою научную подготовку для решения технических вопросов ядерной энергетики и месторождений полезных ископаемых, но также впервые непосредственно столкнулась с политической проблемой национализированных отраслей промышленности.


Слежка за властью, по сути, касалась национализированных отраслей промышленности. Каждая речь, произносимая миссис Тэтчер в течение года, когда она занимала этот пост, – и в следующем году, когда ее переключили на транспорт, – показывает, что в ней все яснее укрепляется убеждение в том, что государственная собственность была экономически, политически и морально неправильной. Хотя она никогда не цитировала его, все указывает на то, что она читала – или перечитывала – Хайека, чье двухтомное сочинение "Дорога к рабству",Конституция свободы, было опубликовано в 1960 году. Она, безусловно, начала попадать под влияние независимого аналитического центра свободного рынка, Института экономических проблем (МЭА), которым руководили Артур Селдон и Ральф Харрис. Но она уже обладала даром излагать их аргументы своим собственным ясным неакадемическим языком. С одной стороны, ей нравилось демонстрировать, что общественная собственность неэффективна, с другой - что она разрушительна для свободы личности.


В 1968 году ее пригласили прочитать ежегодную лекцию Консервативного политического центра (КПЦ) на партийной конференции в Блэкпуле. Это была большая честь: предыдущие лекторы были признанными партийными мыслителями. Миссис Тэтчер, как отмечал автор дневников в "Times", была предоставлена "возможность, о которой так мечтали интеллектуалы партии на протяжении многих лет, и, безусловно, лучший шанс для политика–тори высокого полета повлиять на мышление партии по главной теме".11


Летом 1968 года в партии тори наблюдалось значительное брожение, поскольку ненависть широких масс к правительству в сочетании с растущей критикой руководства Хита подогревала спрос на более резкий, более самобытный консерватизм. Лекция миссис Тэтчер действительно смутно отражала эту нарастающую волну. Однако вместо того, чтобы смело прикрепить свои знамена к мачте, она выступила с нехарактерно туманной, в основном традиционной критикой тори роста правительства. Беспокойство по поводу размеров, сложности и безликости современного правительства было обычным явлением для всего политического спектра в шестидесятых. Новые левые предупреждали об ‘отчуждении’ и требовали большего ‘участия’. Правые обвиняли социализм и туманно говорили о том, чтобы "отстранить правительство от людей’ и ‘свернуть государство’. Лекция миссис Тэтчер по КПК была просто еще одним выражением этой линии Теневого кабинета, дополненным некоторыми странно наивными банальностями и в целом гораздо менее поразительно выраженным, чем многие из ее выступлений в Палате общин. О таком освещении лекции в прессе свидетельствовал заголовок Guardian: "Время подтвердить право на неприкосновенность частной жизни".12


Факт в том, что для амбициозной молодой фронтменши, лишь недавно назначенной в Теневой кабинет, было бы неблагоразумно открыто выступать в качестве сторонницы власти в октябре 1968 года. Всего за шесть месяцев до этого Енох Пауэлл был уволен из Теневого кабинета за произнесенную им печально известную речь "Река Тибр", в которой он призвал остановить иммиграцию цветных и содействовать репатриации иммигрантов. Эта речь в одночасье превратила его из капризного экономического теоретика в национальную фигуру с огромной популярностью среди последователей, ненавистную фигуру левых сил и надвигающийся вызов лидерству Хита. Миссис Тэтчер никогда не была близка с Пауэллом за те несколько месяцев, что они вместе заседали в Теневом кабинете: Пауэлл был явно мужеподобным политиком, который откровенно осуждал вмешательство женщин в политику. Но она все больше интересовалась его экономическими идеями; она также ‘сильно сочувствовала’ его аргументам об иммиграции. Она сожалела о том, что новая дурная слава Пауэлла отныне затмила его экономическую программу, позволив оппонентам ставить в один ряд с рыночным мышлением либо правый экстремизм, либо безумную ностальгию, либо и то, и другое сразу.13


Той осенью, в преддверии партийной конференции – как раз когда она писала свою лекцию – Хит произнесла речь в Шотландии, в которой решительно отвергла тех тори, которых привлек соблазнительный рецепт Пауэлла о свертывании государственного управления. ‘Это, - заявил он, - хотя и устарело на столетие, безусловно, было бы отличительной, иной политикой’.


Но это не было бы консервативной политикой и не обеспечило бы консервативной альтернативы. Хорошо это или плохо, но центральное правительство уже несет ответственность, так или иначе, почти за половину деятельности Британии. Это, безусловно, самый большой транжира и крупнейший работодатель.14


Это было именно то, что Пауэлл, МЭА и, в глубине души, миссис Тэтчер хотели изменить. Однако большинство практичных консерваторов, хотя они и могли на словах поддерживать идею некоторой незначительной денационализации, считали само собой разумеющимся, что крупный государственный сектор был фактом жизни.


Именно в контексте этой подавляющей ортодоксальности миссис Тэтчер выступила в Блэкпуле. Самым значительным разделом ее лекции было окончание - немодная защита партийной политики, отвергающая широко распространенное стремление к ‘консенсусу’. ‘Мы еще не оценили и не использовали в полной мере, - предположила она, - достоинства нашей партийно-политической системы’. Существенной характеристикой британской системы была концепция оппозиции, которая гарантировала не просто альтернативного лидера, но ‘альтернативную политику и целое альтернативное правительство, готовое прийти к власти’. Консенсус она отвергла как просто ‘попытку удовлетворить людей, не придерживающихся особых взглядов ни на что’. Важнее было иметь ‘философию и политику, которые, поскольку они хороши, привлекали бы достаточное количество людей, чтобы обеспечить большинство’ – другими словами, то, что она позже назвала "политикой убеждения’. Она заключила:


Ни одна великая партия не может выжить, кроме как на основе твердых убеждений о том, что она хочет делать. Недостаточно иметь поддержку поневоле. Нам также нужен энтузиазм людей.15


Больше, чем что-либо другое, именно этот дух крестового похода был уникальным вкладом миссис Тэтчер в антиколлективистскую контрреволюцию, которая в конечном счете носила ее имя. Другие развивали идеи, за которые она ухватилась и решительно претворяла в жизнь. Силой, которая изменила британскую политику в течение следующих двадцати лет, была вера миссис Тэтчер в то, что политика - это арена конфликта между принципиально противоположными философиями, ее презрение к слабонервным и ее безжалостный взгляд на то, что партии с четкой философией нужно только "достаточное" большинство, а не всеобъемлющий ‘консенсус’ – для реализации своей программы. Мало кто из тех, кто слышал, как теневой министр энергетики излагал это кредо в Блэкпуле в октябре 1968 года, обратил на это большое внимание в то время. Даже когда семь лет спустя она возглавила партию, мало кто из коллег или комментаторов действительно верил, что она имела в виду то, что говорила. На самом деле суть Тэтчеризма заключалась в ее словах в тот день: не столько в ничем не примечательной политике, сколько в ее яростной вере в нее.


Той осенью ее снова переключили на транспорт. Интересно, что она не рассматривала свою работу как простое отстаивание интересов дорожного лобби. Хотя позже она прославилась своим энтузиазмом по поводу "великой автомобильной экономики" и соответствующим отвращением к железным дорогам, в то время она была поразительно уверена – в своей первой речи в Палате общин по этому вопросу – что наиболее насущной необходимостью является увеличение капиталовложений в британские железные дороги. "Если мы построим дороги большего размера и лучшего качества, – предупреждала она за тридцать лет до того, как этот аргумент получил широкое признание, – то вскоре они будут переполнены большим количеством транспортных средств, и мы ни на шаг не приблизимся к решению проблемы".16


Летом 1969 года она нанесла свой первый визит в Советский Союз, аналогичный ее визиту в Соединенные Штаты за два года до этого. Ее пригласили в качестве представителя Оппозиции на транспорте, главным образом для того, чтобы она восхитилась московским метро и другими советскими достижениями в области транспорта, но она также нашла время осмотреть атомные электростанции, а также обычные туристические достопримечательности. Конечно, у нее не было иллюзий по поводу морального и материального банкротства советской системы: ее инстинктивная враждебность была обострена опытом проведения в течение последних четырех лет кампании за освобождение британский лектор, один из ее избирателей, которого русские обвинили в шпионаже в надежде обменять его на двух своих собственных шпионов. (Обмен был окончательно согласован непосредственно перед ее визитом.) Ее собственный, самовосхваляющий отчет о поездке рассказывает о том, как она ставила в неловкое положение своих гидов, задавая неудобные вопросы и исправляя их пропаганду; но хотя унылые улицы и пустые магазины подтвердили ее предубеждения, она также увидела достаточно многострадальных жертв системы, чтобы убедить ее, что рано или поздно они должны отказаться от нее. Страстно веря в то, что коммунизм противоречит человеческой природе , она была уверена, что он не сможет устоять. Она всегда считала, что холодную войну нужно выиграть.17


В октябре того года она отпраздновала десять лет в парламенте, отметив годовщину балом в отеле Royal Lancaster. В своей речи она отметила, как изменился мир за эти десять лет: в 1959 году Южная Африка все еще была членом Содружества, Эйзенхауэр был президентом Соединенных Штатов, Великобритания еще не подала заявку на вступление в Общий рынок, а первый человек еще не полетел в космос. Не было ни Битлз, ни Дэвида Фроста, ни хиппи, ни ‘общества вседозволенности’. Но некоторые вещи, по ее утверждению, не изменились: "Правильное по-прежнему остается правильным, а неправильное - неправильным".18


В последующие годы миссис Тэтчер регулярно возлагала вину за падение моральных стандартов общества на либерализацию правовой базы, проводимую лейбористским правительством в шестидесятые годы, – то, что она назвала в своих мемуарах "почти полным разрывом между традиционными христианскими ценностями и авторитетом государства".19 Однако в то время она поддерживала большую часть этой программы. Это правда, что она выступала против либерализации закона о разводе 1968 года. Она также оставалась твердой в своей поддержке смертной казни. Но она голосовала за легализацию гомосексуализма между взрослыми по обоюдному согласию, а также за законопроект Дэвида Стила об абортах. В обоих случаях на нее повлияли индивидуальные страдания, свидетелем которых она была во время своей работы в баре.


Теневой министр образования


Оглядываясь назад, можно сказать, что назначение Маргарет Тэтчер на смену сэру Эдварду Бойлу на посту теневого министра образования является символическим моментом в трансформации партии тори. Мягкий, либеральный, благородно мыслящий старый итонский баронет, который уже был министром образования в 1962-4 годах, Бойл олицетворял образовательный консенсус, который поощрял общеобразовательные школы и ‘прогрессивные’ методы обучения: в результате он стал главной мишенью для негативной реакции правых. Разгневанные консерваторы в графствах и пригородах, борющиеся за сохранение своих средних школ, считали Бойла предателем – социалистом во всем, кроме названия. Миссис Тэтчер – получившая образование в средней школе, представительница демонстративного среднего класса и ярая антисоциалистка – была во всех отношениях его противоположностью.И все же Хит не собирался менять политику, назначая ее.


Напротив, это назначение было широко встречено аплодисментами как проницательный шаг партийного руководства – например, Financial Times .


Выбор миссис Тэтчер показывает, что мистер Хит устоял перед давлением Правых, требовавших назначить убежденного противника всеобъемлющей системы. Вместо этого он выбрал непредвзятого члена "теневого" кабинета, который завоевал высокую репутацию благодаря своему пониманию сложных вопросов в областях финансов, социального обеспечения, энергетики и транспорта.20


На самом деле, конечно, у нее были твердые взгляды на образование. Как отметила почти единственная Нора Белофф из "Observer", она "не делала секрета из своего желания, чтобы партия проводила более агрессивную кампанию в поддержку свободы выбора и против регламентации’. 21 Она отправила своих собственных детей в самые дорогие частные школы – Марк сейчас учился в Харроу, Кэрол - в школе Святого Павла для девочек; но в 1969 году никто не считал это дисквалификацией за управление государственной системой. С 1965 года лейбористское правительство требовало от местных органов образования разработать схемы преобразования их грамматических и средних современных школ в общеобразовательные. В Финчли на выборах 1966 года она пообещала, что правительство тори отзовет циркуляр лейбористов, требующий подготовки планов; она всегда настаивала на том, что партия не против комплексной модернизации там, где это уместно, но она сожалеет об исчезновении хороших средних школ.22


Однако на национальном уровне всесторонность продвигалась быстрыми темпами. Прогрессивное общественное мнение считало само собой разумеющимся, что импульс был непреодолим. Все еще оставались ‘очаги сопротивления’, признал Бойл незадолго до своей отставки. Это была "трудная тема для нашей партии", и следующему правительству консерваторов пришлось бы принять "ряд крайне неудобных решений, когда мы вернемся к власти"; но он был уверен, что "абсолютно никаких политических дивидендов не будет получено от любой попытки обратить вспять нынешнюю тенденцию в области среднего образования".23 Даже после ухода Бойла это оставалось общим представлением о Теневом кабинете. Какими бы ни были ее собственные предпочтения, миссис Тэтчер унаследовала согласованную линию, которая оставляла ей очень мало места для маневра.


Оглядываясь назад в своих мемуарах, леди Тэтчер пожалела, что не могла выступить за сохранение средних школ в принципе, а не только в каждом конкретном случае.24 На самом деле она с первых недель своей ответственности за образование четко отстаивала принцип разнообразия. Она, не теряя времени, оказала поддержку девяти LEA, которые отказывались становиться всеобъемлющими. Но в то же время она признала, что смогла спасти лишь "небольшой верхний слой" самых известных средних школ.25 Она не предлагала ставить свою карьеру на борьбу с маршем всесторонности.


Миссис Тэтчер, возможно, надеялась, что такой прагматичный компромисс предотвратит то, что во время ее пребывания в должности в сфере образования проблема всесторонности будет доминировать. Но на практике ее к этому принудил министр образования лейбористской партии Эдвард Шорт - бывший директор школы и доктринерский сторонник всеобъемлющих программ, – который разрушил ее компромисс, представив в феврале 1970 года законопроект, обязывающий горстку непокорных LEA подчиниться. Даже Бойл назвал это "в высшей степени диктаторским";26 на самом деле это было ненужно и контрпродуктивно, поскольку все, что это делало, - это провоцировало сопротивление процессу, который и так шел очень быстрыми темпами. Миссис Тэтчер была обязана бороться с этим, и при этом она не могла не раскрыть свои внутренние инстинкты. Но все же политика консерваторов существенно не изменилась. Законопроект Шорта был отклонен, когда Уилсон назначил досрочные выборы. Все, чего это достигло, - это разоблачило отсутствие сочувствия миссис Тэтчер к политике, которую ей очень скоро пришлось проводить на своем посту.


Тем временем она смирилась с остальной частью своего нового задания. Политика, которую она унаследовала, была уверенно экспансионистской. В то время, когда тори обещали сократить государственные расходы в целом, они были привержены увеличению расходов на образование.Они обязались повысить возраст окончания школы до шестнадцати лет (который Лейбористы отложили в 1968 году), сохранить расходы на среднее образование, уделяя более приоритетное внимание начальным школам, и удвоить число учащихся в высших учебных заведениях в течение десяти лет. Постоянной темой миссис Тэтчер на посту теневого министра образования была потребность в большем количестве денег и обещание, что тори их найдут. Она даже с пониманием относилась к требованиям учителей о повышении заработной платы.


В течение первых трех или четырех месяцев 1970 года консерваторы все еще были уверены в победе на следующих выборах, где бы они ни проводились. Хотя Хит лично никогда не устанавливал особых отношений с электоратом, партия последние три года лидировала в опросах общественного мнения. Затем, весной, результаты опросов внезапно изменились. Уилсон не смог удержаться от того, чтобы не воспользоваться моментом. Поскольку результаты опросов были соблазнительно благоприятными, а тори были соразмерно напуганы, он назначил выборы на 18 июня.


Как только победа Хита превратила результаты опросов в бессмыслицу, многие консерваторы заявили, что все это время были уверены в своей победе. Что более честно, леди Тэтчер признает, что она ожидала поражения.27 Не лично, конечно: она была в безопасности в Финчли, где у местной лейбористской партии даже не было кандидата, когда Уилсон пришел во Дворец. Но это были первые выборы, на которых она фигурировала как национальная фигура, хотя и на втором месте. Центральный офис организовал для нее выступление в ряде избирательных округов за пределами ее собственного участка, по всему югу и востоку Англии; она не обнаружила энтузиазма, который, по утверждению других, чувствовали.


Она также была выбрана для участия в одной из предвыборных передач тори. Несмотря на курсы телевизионной подготовки, которые она прошла в 1950-х годах, и регулярные выступления на радио, она не имела успеха; ее запланированный вклад пришлось сократить. Характерно, однако, что она поняла, что телевидение - это навык, которым нужно овладеть. ‘Она была достаточно умна, чтобы попросить о помощи", - признал один консультант по СМИ. "Маргарет хотела учиться, в то время как большинство остальных высокопоставленных тори хотели, чтобы телевидение просто исчезло".28 Человеком, к которому она обратилась за коучингом, который в конечном итоге заслужил признание за изменение ее имиджа, был Гордон Рис.


В своих мемуарах леди Тэтчер описала, как присутствовала на собственном подсчете голосов в ратуше Хендона, а затем отправилась на вечеринку в ночь выборов в Savoy, где стало ясно, что консерваторы победили.29 На самом деле Финчли не считался до утра пятницы. Память Кэрол более точна:


Мы были на пути в Ламберхерст[a]1, когда по радио в машине передали новость о досрочных экзит-поллах. ‘Если этот результат верен, мы победили’, - воскликнула Маргарет, явно удивленная. Денис развернул машину, и мы поехали на вечеринкуDaily Telegraph в отель Savoy., ,30,,


Этот первый экзит-полл из Грейвсенда был объявлен Би-би-си в 10.30; первые результаты были объявлены вскоре после одиннадцати. Как для лейбористов, которые думали, что движутся к переизбранию, так и для тори, смирившихся с поражением и только и ждущих, чтобы выступить против своего лидера, изменение ожиданий было трудно осознать. Для миссис Тэтчер результат означал вероятность прихода к власти в Кабинете министров. Она вернулась в Финчли после полуторачасового сна, чтобы узнать, что увеличила собственное большинство почти на две тысячи:


Она не была в первой группе министров Кабинета, назначенных в тот день, но была вызвана на Даунинг-стрит в субботу утром, чтобы, как и ожидалось, получить предложение от Министерства образования и науки. Ее сразу спросили, хотела бы она стать первой женщиной-премьер-министром. Ее ответ был категоричным, но в то же время язвительным: “Нет, – решительно ответила она, – при моей жизни никогда не будет женщины-премьер-министра - мужское население слишком предвзято”.31 Она предпочла заняться своей работой. Она отправилась домой, чтобы прочитать свои первые сообщения, прежде чем явиться в Департамент рано утром в понедельник.


5

Министр образования


Министр и ее ведомство


М АРГАРЕТ Тэтчер была государственным секретарем по вопросам образования и науки в течение трех лет и восьми месяцев. Время, проведенное в DES, стало решающим периодом ее политического развития, хотя бы потому, что это был ее единственный опыт руководства правительственным департаментом до того, как она стала премьер-министром, ответственной за управление всей машиной Уайтхолла, всего пять лет спустя. К сожалению, это был несчастливый опыт; или, по крайней мере, она стала вспоминать об этом именно так.И все же в ее воспоминаниях был элемент ретроспективы. По правде говоря, ее время в DES было намного менее напряженным – и намного более успешным, – чем она позже предполагала.


Хит отправил ее на учебу в основном потому, что ему нужно было ее куда-то отправить, и после всех ее переходов за предыдущие шесть лет именно за этим портфолио она случайно оказалась, когда музыка прекратилась в июне 1970 года. Образование не занимало высокого места в повестке дня правительства; никаких крупных политических инициатив не планировалось.Когда Иэн Маклеод скоропостижно скончался всего через четыре недели после вступления правительства в должность, имя миссис Тэтчер обсуждалось в некоторых кругах в качестве возможной замены канцлера. Несмотря на неопытность, она обладала проверенными знаниями. Но крайне маловероятно, что Хит когда-либо рассматривал ее, прежде чем выбрать более сговорчивого Тони Барбера. По его мнению, образование было для нее пределом.И все же в некотором смысле это была худшая из возможных сфер для нее.


Это был департамент с укоренившейся культурой и собственной устоявшейся программой, которую он проводил, практически не обращаясь к министрам или остальной части Уайтхолла. Общепринятым было то, что образование выше политики: задачей правительства было выделять деньги, но в остальном оставлять управление системой образования профессионалам. Политический контроль, каким бы он ни был, осуществлялся не DES, а местными органами управления образованием по всей стране; реальная власть принадлежала профессиональному сообществу учителей, администраторов и академиков образования, все из которых ожидалось, что с ней проконсультируются – и к ней прислушаются – прежде чем рассматривать какие-либо изменения в организации или предоставлении образования. Политическое вмешательство в содержание образования было табуировано. Госсекретарь, по сути, вообще имела очень мало исполнительных полномочий. Один из преемников миссис Тэтчер от лейбористов жаловался, что его единственной властью, похоже, было отдать приказ о сносе бомбоубежища на школьной площадке. Это был не тот департамент, который подходил для амбициозного министра, стремящегося оставить свой след.


Как с политической, так и с темпераментной точки зрения миссис Тэтчер была антипатична DES. Ей инстинктивно не нравился ее главный проект - распространение общеобразовательных школ и вся стоящая за этим сознательно ‘прогрессивная’ идеология. Ей не нравилась общая эгалитарная и коллективистская философия учебного заведения, и ее возмущал тот факт, что все они очень хорошо знали друг друга. Присутствуя на своем первом ужине профсоюза учителей вскоре после вступления в должность, она была встревожена, обнаружив, что ее старшие должностные лица были "в самых близких отношениях" с лидерами NUT.1 Ей особенно не нравилось предположение, что ее взгляды не имеют значения и ее единственной функцией как избранного министра является получение денег для проведения заранее определенной политики. Кроме того, она правильно почувствовала, что образовательная мафия откровенно недолюбливает ее.


DES традиционно искало в своем госсекретаре два качества. С одной стороны, самоуважение Департамента требовало лидера высокого интеллектуального уровня и широкой либеральной культуры. Высокопоставленные чиновники насмехались над научной степенью миссис Тэтчер и отсутствием у нее культурных интересов. В то же время, однако, DES хотел министра, который будет отстаивать свои интересы в конкурентной борьбе с коллегами по кабинету министров и с Казначейством; и в этом отношении миссис Тэтчер быстро доказала свой характер. Она не была тяжеловесом, но она была бойцом. Упрямство, которое выводило из себя ее чиновников Сотрудники Департамента пришли в восторг, когда ее развернули против остальной части Уайтхолла. Она могла быть ‘жестокой’ и ‘задирой’; но оборотной стороной было то, что она была ‘достаточно сильной, решительной и кровожадной, чтобы истощить казну’. Она была ‘абсолютно невыносимой’, вспоминал один из ее самых высокопоставленных мандаринов. "Нам это понравилось".2 Несмотря на ее интеллектуальные ограничения – возможно, из-за них – она оказалась весьма эффективной в завоевании ресурсов для проведения политики Министерства; так что в конце концов они неохотно стали считать ее одним из лучших госсекретарей последнего времени. На самом деле, как только ей объяснили ограничения, связанные с ее должностью, миссис Тэтчер стала в некотором смысле идеальным министром для государственного служащего: трудолюбивая и требовательная, но при этом хорошая защитница министерства, у которой не было собственной образовательной программы.


Это не значит, что у нее не было твердых взглядов, просто у нее не было власти их навязывать. Ее отношение к образованию было простым, предписывающим и вызывающе старомодным: она рассматривала его не как процесс пробуждения или интеллектуальной стимуляции, а как совокупность знаний, навыков и ценностей, которые учитель должен передать обучаемым. ("Миссис Грэдграйнд Тэтчер", как ее не без основания называл один профиль.)3 Она выразила сожаление по поводу нового учения, ориентированного на ребенка, которое утверждало, что все относительно и не имеет ценности.


Будучи государственным секретарем, она очень гордилась своим собственным (очень небольшим) опытом преподавания. Во время своих первых летних каникул в Оксфорде она в течение шести недель преподавала математику и естественные науки в школе для мальчиков в Грэнтеме. Она часто вспоминала это краткое знакомство с меловым лицом, чтобы подтвердить свои полномочия. В то же время она признавала, что преподавание - это "призвание, которого у большинства людей просто нет".4 Учителя, конечно, считали такое благочестие просто оправданием того, что им недоплачивают. В принципе, она действительно ценила хороших учителей – именно профсоюзы учителей она обвиняла в том, что они защищают плохих учителей, навязывая левую политическую ортодоксию неуспеваемости. Но в 1970 году у госсекретаря было очень мало полномочий влиять ни на качество, ни на содержание образования.


По иронии судьбы, именно ее успех на посту министра департамента, получение ресурсов для политики, которую она в глубине души не одобряла, впоследствии отравил ее память о DES. С точки зрения 1980-х годов, ее послужной список министра с высокими расходами и репутацией "выходца из себя", который покорно следовал ведомственной линии и не смог остановить распространение всесторонности, был для нее позором, который никогда не переставал раздражать. Стюарт Секстон, специальный советник сменявших друг друга министров образования в 1980-х годах, считала, что премьер-министр "ненавидела Министерство образования, потому что, я думаю, она поняла, что они решили ее прокатить".5 Однако факт в том, что она не ненавидела их всех в то время; и не все они ненавидели ее.


У нее, конечно, были свои трудности, начиная с постоянного секретаря сэра Уильяма Пайла. Недавно назначенная в июне 1970 года, Пайл была старой девой, которая большую часть своей карьеры проработала в Департаменте, а теперь возвращается в качестве его главы после недолгого пребывания в Министерстве внутренних дел в качестве директора тюрем. Историк из Уайтхолла Питер Хеннесси описал его как "добродушного, тихого чиновника с трубкой, который ... любил смотреть на вещи с другой стороны",6 в то же время он был "отважным защитником" линии DES, который "любил стоять на своем".7 То же самое сделала миссис Тэтчер. Однако в целом миссис Тэтчер и Пайл ладили. Другие высокопоставленные чиновники Министерства не видели ничего плохого в их отношениях и считают, что сообщения об их враждебности сильно преувеличены.


Миссис Тэтчер прибыла в DES утром в понедельник, 22 июня, полная решимости показать, что она босс. Она вошла без вступительных слов и вручила Пайлу список пунктов для немедленных действий, написанный на странице, вырванной из тетради. Номером один был немедленный отзыв циркуляра Шорта, требующего от местных властей подготовить схемы комплексной модернизации. Но у нее не было позитивной программы. Манифест тори поставил перед ней ряд широких целей, все из которых, помимо замедления всесторонность и большая государственная поддержка школ с прямыми грантами были бесспорными, даже согласованными. Ее главным приоритетом было выделение большего объема ресурсов на начальное образование с помощью амбициозной программы строительства новых школ. "Это, - откровенно заявила она на партийной конференции в октябре, - то, что контролирует правительство".8 темпов, правительство было привержено повышению возраста окончания школы до шестнадцати лет – давно запланированное изменение, отложенное лейбористами в 1966 году, – и продолжению расширения высшего образования. В манифесте также обещалось провести расследование в области подготовки учителей. Все это она осуществила.


На практике – к ее последующему огорчению – всестороннее изучение шло быстрее, чем когда-либо за время работы миссис Тэтчер в DES. Согласно разделу 13 Закона об образовании 1944 года, окончательное утверждение каждой местной программы по-прежнему возлагалось на государственного секретаря; и миссис Тэтчер очень серьезно относилась к этой ответственности. Она тщательно изучала каждую схему лично, взваливая на себя "огромную рабочую нагрузку"9 и давая повод для обвинений в преднамеренной задержке; в ноябре 1971 года она сообщила Палате общин, что в настоящее время у нее на рассмотрении находится 350 схем.10 Там, где она могла найти веские основания для отказа в одобрении, она делала это; но на практике она обнаружила несколько схем, которые могла разумно остановить. Во многих случаях школам приходилось объединяться по чисто практическим соображениям, чтобы создать шестиклассники, чтобы справиться с повышением возраста окончания школы. Результатом стало то, что за четыре года пребывания миссис Тэтчер на посту главы DES она отклонила только 326 из 3612 представленных ей схем, то есть около 9процентов. Но именно это небольшое меньшинство попало в заголовки газет. Всякий раз, когда она отказывала в одобрении схемы, она подвергала себя обвинению в том, что она превращает в бессмыслицу провозглашаемую правительством политику предоставления местным решениям выбора.


Защищающая свой бюджет


Ее первой серьезной задачей при вступлении в должность в июне 1970 года была защита бюджета на образование. Так же, как и ее собственное правительство девять лет спустя, правительство Хита пришло к власти, пообещав немедленную экономию государственных расходов для оплаты снижения налогов. Первым поступком Маклеода на посту канцлера – фактически единственным до его внезапной смерти – было требование ряда мер экономии от департаментов. Убедившись в оппозиции, что тори привержены увеличению расходов на образование, миссис Тэтчер была в лучшем положении, чем большинство ее коллег, чтобы сопротивляться. Несмотря на это, ей пришлось изыскать какие-то краткосрочные меры экономии. Она сделала это, повысив цены на школьное питание и прекратив выдачу бесплатного молока детям старше семи лет. С ее точки зрения, это были несущественные сокращения, касающиеся только социальных пособий, которые были направлены на образование, в то же время защищая важнейший бизнес самого образования – в частности, дорогостоящее обязательство продолжить повышение возраста окончания школы и ее обещание улучшить качество зданий начальной школы. В 1971 году она смогла объявить о "масштабном строительстве" для замены старых начальных школ, потратив за три года 132 миллиона фунтов стерлингов из сэкономленных на школьном питании и молоке.11 Она также отсрочила приговор Открытому университету, который Маклеод выделил для the axe до того, как в него были зачислены первые студенты. "При всех наших трудностях, - хвасталась она, - сокращения не коснулись образования".12


Когда Тони Барбер объявил о своем пакете в октябре, все считали, что она преуспела: скандал из-за школьного молока не разгорался до следующего года. Десять лет спустя, будучи премьер-министром, она настаивала на том, что ее министры своим первым долгом обязаны коллективной стратегии правительства, а не своим ведомствам; но в 1970 году, как и у любого другого министра департамента, ее приоритетом было отстаивать свой угол. Она взяла за правило говорить журналистам, что она взяла на себя Казначейство и выиграла.


Ее самым замечательным подвигом было спасение Открытого университета. Оппозиционные тори насмехались над проектируемым ‘университетом воздуха’ как над типичным трюком Вильсона. Но миссис Тэтчер придерживалась другой точки зрения. Она была убеждена, что это стоящее предприятие, которое действительно расширит возможности. Кроме того, это было хорошее соотношение цены и качества, экономичный способ выпустить больше выпускников. Итак, хотя само Министерство не было сильно привержено этому, она уже решила бросить вызов смертному приговору Казначейства и позволить ему состояться. Она сообщила о своем намерении на пресс-конференции через два дня после вступления в должность. Вопреки впечатлению, которое он создает в своих мемуарах, Хит был взбешен этим проявлением ‘мгновенного правления’: она в одностороннем порядке изменила политику партии еще до того, как он назначил младшего министра, который отвечал бы за университеты. Через несколько дней после ее назначения он уже "совершенно открыто" говорил о том, чтобы избавиться от своего министра образования, "если бы мог".13 Тридцать девять лет спустя, когда Открытый университет будет создан с большим успехом, заслугу в его создании обычно отдают Гарольду Уилсону и Дженни Ли; но Маргарет Тэтчер заслуживает такой же заслуги за то, что в одиночку позволила ему родиться, когда ее старшие коллеги намеревались его прервать. Это одно из ее самых удивительных и невоспетых достижений.


‘Похитительница молока’


Она обвинила своих чиновников в том, что они не смогли предвидеть, какое осиное гнездо она разворошит, урезав бесплатное школьное молоко. Департаменту это показалось явно разумной и непредвзятой экономией. В настоящее время правительство тратит больше на обеспечение бесплатным молоком, чем на книги для школ; большая часть молока так и не была выпита – отчасти потому, что ящики с бутылочками не хранились в холодильнике, отчасти потому, что вкусы детей просто изменились со времен Эттли. Лейбористы уже прекратили поставки в средние школы, без общественного протеста и без каких-либо негативных последствий для детей. Прекратив выдачу молока детям в возрасте от семи до одиннадцати лет, миссис Тэтчер просто продолжила процесс, начатый Лейбористами: как она указала, молоко по-прежнему будет предоставляться бесплатно тем детям, которым оно предписано по медицинским показаниям, и школы по-прежнему смогут продавать молоко.14 Поскольку она отказывалась от ранее всеобщего пособия в соответствии с убеждением тори, что те, кто может позволить себе платить, должны это делать, это можно было представить как идеологическую меру; но на самом деле это была незначительная административная рационализация, положившая конец расточительному анахронизму.


Она была не готова к фурору, который это вызвало. Ее потряс личный характер нападок. Sun спросила: "Является ли миссис Тэтчер человеком?"15 и назвала ее "Самой непопулярной женщиной в Британии".16 Впервые за всю ее политическую карьеру ее пол был использован против нее. Факт того, что женщина, мать, отнимает молоко у детей, изображался как гораздо более шокирующий – даже противоестественный, – чем мужчина, делающий то же самое; и жестокое прозвище ‘Тэтчер – Похитительница молока’ (придуманное оратором на конференции лейбористской партии 1971 года) задело глубокую и долговременную струну в общественном сознании. К лучшему или к худшему, это сделало ей имя: распознавание образов больше никогда не было для нее проблемой.


В начале 1972 года ходили слухи, что Хит может уволить своего министра образования. Фактически, он был рядом с ней в самый тяжелый для нее час. В конце месяца он пригласил ее вместе с Пайлом и другими ее официальными лицами в Чекерс, чтобы обсудить ее планы на будущее. Это был четкий сигнал о том, что ее не собираются увольнять. Она "вышла сияющей", сообщила Daily Mail. "Возвращение началось".17


После этой низкой точки ее состояние резко улучшилось: вторая половина ее пребывания в DES была, по крайней мере, с точки зрения общественного восприятия, значительно более успешной, чем первая. Отчасти это было связано с тем, что с конца 1971 года у нее появился новый сотрудник пресс-службы, с которым она исключительно хорошо ладила. Терри Перкс оказал большое влияние на более профессиональное представление миссис Тэтчер о себе начиная с 1972 года. Первый признак того, что она повернула за угол, на самом деле появился до конца января, когда она получила неожиданно хороший прием на ужине с орехами. Она смогла заслужить похвалу за то, что наконец дала добро на повышение возраста окончания школы. Она произнесла "великолепную речь", как сообщила The Times, "полную теплоты, остроумия и дружеского упрека в адрес своих критиков". Опытные сторонники Тэтчер сочли это ее лучшим появлением на публике за все время".18


Миссис Тэтчер закрепила свою реабилитацию в глазах учебного заведения публикацией в конце 1972 года своей белой книги "Рамки для расширения" . Это стало кульминацией целого ряда стратегий, над которыми DES работала в течение двадцати лет. По правде говоря, она имела удивительно мало общего с его концепцией: она была просто акушеркой. В нем прогнозируется 50-процентный рост расходов на образование (в реальном выражении) в течение следующих десяти лет, что увеличит долю образования с 13 до 14 процентов от общих государственных расходов (впервые обогнав расходы на оборону). В рамках этого общего роста должно было произойти значительное расширение системы дошкольного образования, предназначенной для обеспечения бесплатного неполного рабочего дня создание детских садов для 50 процентов трехлетних и 90 процентов четырехлетних детей к 1981 году (сначала сосредоточенных в районах с наибольшей потребностью); увеличение числа учителей на 40 процентов - с 360 000 в 1971 году до прогнозируемых 510 000 в 1981 году, что сократит среднее соотношение учителей и учеников с одного до 22,6, с одного до 18,5; и продолжающееся расширение высшего образования, равномерно распределенного между университетами и политехническими институтами, до целевого показателя в 750 000 студентов к 1981 году (увеличение с 15 до 22процентов восемнадцатилетних -старики).19


Это был чрезвычайно амбициозный план и триумф для DES. Пайл боялся, что миссис Тэтчер не проглотит его: на самом деле она приняла все это без возражений. В то время, когда государственные расходы росли по всем направлениям, она была полна решимости получить свою долю от них. Первые два года ей приходилось упорно бороться с Казначейством, чтобы получить деньги, которые она хотела на строительство школ и повышение заработной платы учителей, она была ошеломлена легкостью, с которой Кабинет министров принял предложенную ею "Белую книгу". Она ожидала еще одной битвы. Очень скоро она отказалась от собственного энтузиазма по этому поводу. Оглядываясь назад, она написала в своих мемуарах, что это было ‘слишком типично для тех чрезмерно амбициозных, расточительных лет… Оглядываясь назад, Белая книга отмечает кульминационный момент попыток правительства преодолеть проблемы, присущие британской системе образования, путем выделения на них денег".20 Однако в то время она купалась в почти всеобщей похвале, которую вызвали ее планы. Каждому министру нравится приписывать свое имя чему-то важному; и она была счастлива, что ее считали меньшей реакционеркой, чем считалось.


Увы, ее оптимизм был развеян в течение года четырехкратным ростом цен на нефть после войны Судного дня и последовавшей за этим рецессией, которая вынудила сократить государственные расходы на следующее десятилетие. Смелые планы миссис Тэтчер оказались под угрозой еще до того, как она покинула свой пост. Ее преемники-лейбористы не преследовали их после февраля 1974 года; и к тому времени, когда она вернулась на Даунинг-стрит в качестве премьер-министра в 1979 году, ее интерес к использованию государства для расширения возможностей получения образования угас. Только в 1995 году стремление предоставить ясельные места всем детям дошкольного возраста вернулось в политическую повестку дня. Великодушному видению, которое могло бы стать самым далеко идущим наследием со времен миссис Тэтчер на посту министра образования, к сожалению, было суждено войти в историю как одно из величайших достижений новейшей истории.


Однако, в конце концов, даже она не смогла защитить свой отдел от тяжелых сокращений, которым Барбер был вынужден подвергнуться в конце 1973 года. Исключая Шотландию, науку и искусство, доля сокращений DES составила 157 миллионов фунтов стерлингов из общего бюджета департамента в 3,5 миллиарда долларов. Это она назвала "серьезным, но не катастрофическим" : у нее создалось впечатление, что сокращения лишь замедлят запланированную программу строительства и закупок по договорам аренды, настаивая на том, что приоритеты департамента, включая программу создания детских садов, были в значительной степени сохранены.21 Но это была ее последняя речь в качестве министра образования. Чуть более недели спустя шахтеры– чей запрет на сверхурочную работу уже свел страну к трехдневной рабочей неделе, проголосовали за полномасштабную забастовку. Столкнувшись с этим вызовом, Хит в конце концов уступил ястребам в своем кабинете и назначил всеобщие выборы, которые отстранили его от должности.


Развороты


Более широкая роль миссис Тэтчер как члена правительства Хита впоследствии привела ее в замешательство. Она не только проводила политику в своем собственном отделе, от которой позже отказалась, и не смогла продвигать другие, которые, оглядываясь назад, она жалела, что не приняла более энергично; она также явно не смогла выразить несогласие с экономической политикой, которую вскоре стала считать катастрофически ошибочной и о которой, как она теперь подразумевала, она инстинктивно знала, что была неправильной с самого начала. Для человека, который позже так много сделал для того, чтобы стать "убежденным политиком", это было на редкость негероичное выступление, которое ей и ее биографам пришлось приложить немало усилий, пытаясь объяснить или опровергнуть.


Правительство, как известно, сделало два крупных разворота в экономической политике, оба в 1972 году. Во–первых, в ответ на растущую безработицу, которая в январе 1972 года превысила символическую и в то время политически неприемлемую цифру в миллион, Хит отменил политику отказа от спасения ‘хромых уток’, с которой он боролся на выборах 1970 года, и начал без разбора вкладывать деньги в промышленность в успешной (но инфляционной) попытке стимулировать экономику к быстрому росту. Во-вторых, когда резко подскочила инфляция – отчасти в результате резкого повышения из–за роста цен на импортные товары (медь, каучук, цинк и другое сырье) еще до резкого скачка цен на нефть в 1973 году, а также, как считалось почти повсеместно, из-за чрезмерного повышения заработной платы внутри страны правительство отказалось от своего, казалось бы, принципиального отказа от политики доходов и с ноября 1972 года ввело все более сложную систему законодательного регулирования заработной платы и цен. Обе политики получили широкую поддержку на скамьях консерваторов и в прессе. Горстка эксцентричных монетаристов предупредила, что правительство сама подпитывала ту самую инфляцию, которую пыталась вылечить; в то время как гораздо большее число более традиционных правых были обеспокоены социалистическим подтекстом растущего вмешательства правительства в экономику. Но в краткосрочной перспективе обе политики, казалось, работали: экономика процветала, безработица снижалась, а инфляция сдерживалась. До двойного удара нефтяного кризиса и забастовки шахтеров в конце 1973 года правительство, казалось, решало свои проблемы с хорошими шансами на переизбрание осенью 1974 или весной 1975 года.


Существует мало свидетельств того, что миссис Тэтчер высказывала какие-либо серьезные возражения против любого из этих поворотов. Действительно, она положительно поддержала то, что многие считали предвестником более поздних изменений, - национализацию авиационного подразделения Rolls-Royce в 1971 году. Это правда, что в отчете The Times за 1972 год она была названа одной из нескольких министров кабинета, которые "откровенно признаются в своей обеспокоенности социалистическими последствиями" новой промышленной стратегии правительства; но это было все.22 Она решительно защищала цены и контроль над доходами как "абсолютно необходимые".23 В те дни кабинеты министров не просачивались так свободно, и министры не делились с прессой своими личными взглядами. Миссис Тэтчер публично не высказывала своего несогласия, если только в ее речи на партийной конференции в октябре не было зашифрованного послания, когда она многозначительно заявила: ‘Я считаю, что для любого правительства правильно соблюдать условия своего манифеста. Это именно то, что мы делаем в сфере образования".24


Третьим важным вопросом правительства Хита, по которому миссис Тэтчер в то время не высказала противоположного мнения, было вступление Великобритании в Европейское сообщество. Достижение Хита, убедившего президента Помпиду отменить вето де Голля, выторговавшего приемлемые условия, завоевавшего значительное двухпартийное большинство в Палате общин и протолкнувшего разрешающий закон вопреки решительной оппозиции части его собственной партии, наконец присоединившегося к Сообществу 1 января 1973 года, было единственным бесспорным успехом его злополучного правительства. Несмотря на то, что позднее она изменила свое мнение, миссис Тэтчер твердо и традиционно поддерживала европейский проект во всем, как и с тех пор, как Макмиллан впервые запустил его в 1961 году.


У нее также не было никаких оговорок относительно поддержки правительства в его борьбе с шахтерами. Осуждая лидеров шахтеров и нападая на коммунистическое влияние в NUM, она настаивала на том, что предложение правительства шахтерам – в диапазоне 13-16 процентов – было "щедрым", и утверждала, что правительство ‘сохранило веру в шахтеров’, когда могло перейти на другие источники энергии. Она в свою очередь обратилась к шахтерам с призывом проголосовать против забастовки. В то же время она отметила, что газ и нефть Северного моря вскоре предоставят правительству альтернативы как углю, так и импортируемой нефти. "Перспективы огромны".25 В преобладающем настроении почти апокалиптического мрака это было необычайно оптимистичное послание.


Однако 4 февраля 1974 года шахтеры подавляющим большинством проголосовали за активизацию своих действий, и Хит, наконец, уступил требованию о проведении выборов, хотя все еще добивался урегулирования спора путем передачи иска шахтеров в Платежный комитет во время проведения выборов. Он был полон благородной решимости не вести конфронтационную кампанию против "горняков", хотя это почти наверняка дало бы ему наилучшие шансы на победу. Миссис Тэтчер во всех своих опубликованных заявлениях преданно следовала линии своего лидера.


Изменение границ означало, что она больше не могла воспринимать свое место как должное. Более того, у нее была потенциальная проблема с еврейским голосованием в результате беспристрастной политики Хита, отказывавшегося поставлять Израилю военные запчасти или даже разрешавшего американским самолетам снабжать Израиль с британских аэродромов во время войны Судного дня. Этот вопрос объединил миссис Тэтчер с Китом Джозефом, единственным евреем-членом кабинета. Они вместе протестовали, но Хит и Алек Дуглас-Хоум были полны решимости предотвратить арабское нефтяное эмбарго, сохраняя строгий нейтралитет. Она встретилась с Финчлийским отделением Англо-израильской лиги дружбы, чтобы заверить их, что она выступает против политики правительства.26 Это был самый трудный период в ее долгих и тесных отношениях со своими еврейскими избирателями; но ее положению ничто серьезно не угрожало.


Это были выборы, на победу на которых тори уверенно рассчитывали. Действительно, одной из причин, по которой Хит провел такую неудачную кампанию, было то, что он боялся слишком сильной победы. В этом случае ему не удалось бы в достаточной степени поляризовать страну. Передав спор шахтеров в Совет по оплате труда, правительство, похоже, поставило под сомнение смысл проведения выборов вообще. Лейбористы все еще пребывали в смятении по поводу Европы, и их начинали раздирать на части новые крайне левые: Уилсон ожидал победы не больше, чем Хит ожидал поражения. В этих обстоятельствах электорат призвал чуму на обе свои палаты и в беспрецедентном количестве обратился к либералам.


Вне должности


Миссис Тэтчер по-прежнему была в полной безопасности в Финчли. Как обычно, либеральная шумиха могла достичь лишь немногого. По результатам сокращенного опроса (и пересмотренных границ) за нее проголосовали 7000 человек, за либералов - почти 4 000, но лейбористы по-прежнему удерживали второе место. Ее большинство сократилось почти вдвое, но две оппозиционные партии нейтрализовали друг друга.


На национальном уровне это была совсем другая история. Либералы получили беспрецедентные шесть миллионов голосов, что составляет почти 20процентов голосов избирателей. Они были вознаграждены всего четырнадцатью местами, но их продвижение нанесло смертельный урон тори, помогая лейбористам получить незначительное большинство – 301 место против 297, несмотря на то, что они набрали несколько меньшую долю голосов – 37,1% против 37,9%. Хит провел последнее заседание кабинета, прежде чем его отвезли во дворец, чтобы подать в отставку.По общему мнению, это было мрачное событие: он был полон решимости, что это не конец его правления, а всего лишь временная передышка, поэтому не было никаких благодарностей, почестей или взаимных обвинений. Только один министр почувствовала, что не может упустить момент, не сказав напутственного слова. Именно Маргарет Тэтчер настояла на том, чтобы говорить "в эмоциональных терминах о замечательном опыте командной лояльности, который, как она чувствовала, она разделяла с 1970 года".27


Однако за время работы в DES она усвоила ряд уроков, которые она перенесет с собой в правительство в 1979 году. Во-первых, размышляя о своем опыте, она убедилась в пагубной власти чиновников блокировать, расстраивать и манипулировать всеми, кроме самых решительных министров. Во-вторых, она извлекла урок из неспособности правительства в целом сохранять чувство направления и целеустремленности перед лицом растущего политического давления. Проще всего это выразилось в решимости не повторять печально известные развороты Хита. Но это был не столько идеологический момент, сколько политический.


Хит потерял способность контролировать события, как это ни парадоксально, потому что он пытался контролировать слишком многое: весь сложный механизм контроля цен и доходов – Платежный комитет, Ценовая комиссия и прочее – оставил правительство по-прежнему беспомощным перед лицом резкого роста цен на импортные продукты питания и сырьевые товары, с одной стороны, и промышленной мощи шахтеров - с другой. Урок, который миссис Тэтчер извлекла из правительства Хита, заключался не столько в монетаризме, который она восприняла позже как полезное техническое объяснение, сколько в убедительном подтверждении старого символа веры тори – саморазрушительная глупость чересчур амбициозного правительства. Правительство – она инстинктивно верила – должно быть сильным, ясным, решительным; но опыт правительства Хита научил, что оно может казаться сильным, только держась над экономической дракой, не беря на себя ответственность за каждый рост безработицы или инфляции. Именно этот урок, больше, чем какой-либо другой, позволил ее правительству подняться над экономическим крахом начала 1980-х годов.


6

Крестьянский бунт


Колесо рулетки


Спустя менее чем год после потери поста в марте 1974 года Маргарет Тэтчер была избрана лидером консервативной партии. Это была ошеломляющая трансформация, которую никто бы не предсказал двенадцатью месяцами ранее: одно из тех совершенно неожиданных событий, которые в ретроспективе кажутся предопределенными, и которые составляют очарование политики. Одна из самых необычных вещей в захвате миссис Тэтчер лидерства в партии Тори заключается в том, что едва ли кто–либо - ни коллеги, ни комментаторы – предвидел ее приход. Даже после этого события ее победа была широко осуждена как каприз судьбы, которой она была просто удачливым бенефициаром. Как выразился Енох Пауэлл со смесью зависти и сдержанного восхищения: ‘Она не пришла к власти. Она оказалась напротив точки на колесе рулетки в нужное время, и она не испугалась этого".1


Но тот факт, что она не испугалась, был решающим, и вовсе не случайностью. Это должен был предвидеть любой, кто тесно работал с ней на протяжении предыдущих двадцати пяти лет, поскольку она всю свою жизнь тихо готовилась к такой возможности. Когда она представилась, она была готова. Требуется исключительная целеустремленность и выносливость, чтобы достичь высшей ступени британской политики, одержимая преданность работе, исключающая другие заботы, такие как деньги, семья, дружба и стремление к досугу. Как Гарольд Уилсон, как Тед Хит, но больше, чем кто-либо из ее консервативных современников, Маргарет Тэтчер обладала таким качеством, как целеустремленная преданность своей карьере. Она никогда не делала секрета из своих амбиций: только потому, что она была женщиной, возможность того, что она может подняться прямо на вершину, не воспринималась всерьез. Никого, кто знал ее в Оксфорде, Колчестере или Дартфорде, не должно было удивлять, что, когда представился шанс, она оставила своих соперников-мужчин на этом посту.


И все же это было непредсказуемое сочетание других факторов, которое создало ее шанс. Во-первых, она извлекла выгоду из интеллектуальной революции – или контрреволюции - в мышлении тори, которая формировалась в течение предыдущих десяти лет, но которая внезапно достигла апогея из-за шока от поражения на выборах, создав возможность для радикальной смены направления. Это было событие, в котором она сыграла очень небольшую роль, но которое отражало ее самые глубокие убеждения, так что ей не составило труда воспользоваться этим преимуществом. В то же время случайное стечение личных обстоятельств исключило из борьбы практически всех других кандидатов, которые годом ранее могли бы надеяться использовать эту возможность для собственной карьеры.


Революция в мышлении тори имела два направления – экономическое и политическое. С одной стороны, произошло внезапное возрождение интереса к экономическим идеям свободного рынка, которые годами тихо пропагандировались на полях серьезной политики Институтом экономики, но в значительной степени высмеивались общепринятым мнением как в Уайтхолле, так и в университетах. На протяжении 1960-х годов того факта, что единственным видным политиком, проповедовавшим красоту неограниченного рынка, был Енох Пауэлл, было достаточно, чтобы запятнать послание налетом безумного фанатизма.


Однако, начиная с середины 1972 года, правительственные изменения в экономической политике начали привлекать сторонников критики Пауэлла. Мандарины казначейства придавали мало значения денежной массе. Но на Флит-стрит влиятельная группа журналистов-экономистов во главе с Сэмюэлем Бриттаном из Financial Times и Питером Джеем и Уильямом Рис-Моггом из The Times подхватили это дело и начали излагать его в своих колонках. Поэтому, когда правительство Хита пало, совершенно неожиданно для разочарованных тори - включая бывших министров – появилось полноценное монетаристское объяснение его провала, на которое можно было опереться.


В то же время среди рядовых тори в стране царило более общее настроение растущего разочарования в связи с неспособностью сменяющих друг друга консервативных правительств остановить или обратить вспять то, что казалось безжалостным односторонним сползанием к социализму. Не только в управлении экономикой, но и почти во всех сферах внутренней и внешней политики – иммиграции, общеобразовательных школах, профсоюзах, Северной Ирландии, Родезии – Хит, казалось, почти намеренно оскорблял традиционных сторонников партии, одновременно умиротворяя их племенных врагов. Забастовки, преступность, бунтующие студенты, порнография, терроризм, инфляция, пожирающая их сбережения, – все это разжигало растущий гнев по поводу того, что страна катится ко всем чертям, в то время как правительство тори не сопротивлялось, а скорее ускоряло процесс. К тому времени, когда Хит проиграл выборы в феврале 1974 года, в партии Тори создалось отвратительное настроение, которому не хватало только лидера–тяжеловеса, чтобы объединить два элемента - политическую реакцию и экономический анализ – в мощную комбинацию, которая в конечном итоге стала известна как тэтчеризм.


Маловероятным катализатором был Кит Джозеф – до сих пор никто не считал его бунтарем или популистом, но бывший министр кабинета министров с большим опытом и безупречной честностью, который обладал почти уникальной квалификацией для придания интеллектуальной строгости политическому бунту. Впоследствии он описал, как последние тридцать лет считал себя консерватором, но теперь понял, что все это время был "государственником", околдованным обманчивой властью правительства.2 Прозрев, он с религиозным рвением, редким для политика высокого уровня, отправился в путь, чтобы искупить свои прошлые грехи, приведя партию тори - и, в конечном счете, страну – к осознанию истинной веры.


Миссис Тэтчер, напротив, никогда не притворялась мыслителем. Она была политиком, и – в отличие от Джозефа – чрезвычайно практичным и амбициозным. В обязанности политиков не входит придумывать оригинальные идеи или даже обязательно понимать их. Профессиональные экономисты, такие как Питер Джей, насмехались над тем, что миссис Тэтчер никогда по-настоящему не понимала монетаризма. Но ей это было не нужно. Достаточно было того, что она видела его важность; она обладала – в отличие от Джозефа – гораздо более важной и редкой способностью упрощать сложные идеи и мобилизовывать их поддержку. Сама не интеллектуалка, тем не менее, она была необычной среди политиков в признании важности идей. Она всегда считала, что политика должна быть битвой между принципиально противоположными философиями; характерной чертой ее руководства было то, что она систематически использовала интеллектуалов и ученых – тех, кого считала на своей стороне, – для подкрепления своей политики и предоставления ей аргументов и интеллектуального снаряжения. Будучи премьер-министром, она создала неофициальный аналитический центр из своих любимых ученых, которые давали ей советы.


Результат февральских выборов оставил партию тори в некотором замешательстве. С учетом того, что через несколько месяцев должны были состояться еще одни выборы – как только Уилсон увидел возможность увеличить свое шаткое большинство – не было никакой ранней возможности оспорить лидерство Хита, даже если бы там был очевидный претендент в ожидании. Урок, который он извлек из фиаско конфронтации с шахтерами, заключался в том, что консерваторы должны больше, чем когда-либо, стараться проявить умеренность и согласие, чтобы объединить страну и вернуть голоса, потерянные либералами. Это было противоположно тому, чего хотели критики его партии.


Единственной областью, в которой Хит видел необходимость в новой политике, было жилье. Он сказал Теневому кабинету, что избиратели, с которыми он встречался, хотели "некоторых радикальных изменений в политике, направленных, в частности, на решение проблем простых людей" – в частности, стоимости ипотечных кредитов и бремени ставок, – "которые должны иметь приоритет над более абстрактными принципами".3 Ключевую работу по разработке и распространению этой блестящей новой политики, которая станет основой привлекательности партии на следующих выборах, он доверил Маргарет Тэтчер: свидетельство того, что он по-прежнему видел в ней эффективного и послушного исполнителя своей воли, а не потенциального нарушителя спокойствия.


Теневой министр по охране окружающей среды


На самом деле, до октября 1974 года он не ошибался. Работа теневого министра по охране окружающей среды была громкой возможностью в области политики, которой она всегда интересовалась, но которой ранее не занималась. Ей потребовалось все ее время, чтобы справиться с этим. Однокурсница из Оксфорда, знавшая ее по Министерству образования, столкнулась с ней вскоре после того, как она возглавила его, и нашла ее нехарактерно измученной, жалуясь на то, что обширная империя DoE, включающая транспорт, жилье и местное самоуправление, слишком велика, чтобы она могла справиться с ней в обычных деталях.4 Парламентская оппозиция, однако, была всего лишь вопросом прохождения процедур – больше, чем когда-либо этим летом, когда консерваторам приходилось сдерживаться из-за страха ускорить проведение новых выборов до того, как они будут к ним готовы. Настоящим заданием миссис Тэтчер было разработать блестящую новую жилищную политику, которую Хит хотел выдвинуть во главу следующего манифеста партии, чтобы вернуть избирателей из среднего класса, которые стоили тори февральских выборов из-за перехода к либералам. Честно говоря, то, чего он добивался, было краткосрочной предвыборной взяткой, но такой, которую можно было бы представить как соответствующую давней консервативной философии поощрения домовладения.


Подавив свои сомнения, миссис Тэтчер преданно подчинилась. Пакет, который она в конце концов объявила в конце августа, включал три различные формы жилищных субсидий. Сначала она пообещала удерживать максимальную процентную ставку по ипотечным кредитам на уровне 9,5%, что будет достигнуто путем изменения ставки налога на строительные общества. Во-вторых, муниципальным арендаторам должна была быть оказана помощь в покупке их домов с 33-процентной скидкой. В-третьих, покупателей, впервые пришедших в магазин, будут поощрять к сбережению путем прямой государственной взятки в размере &# 163; 1 за каждые &# 163; 2 сэкономленных. Однако самым значительным в долгосрочной перспективе было ее четвертое обязательство: обещание отменить внутренние тарифы.


И здесь на нее оказали давление, заставив пойти дальше, чем она хотела. Встреча партийных тяжеловесов – Хита в окружении большинства его старших коллег – ‘вынудила’ ее пообещать отменить тарифы, прежде чем они решили, что поставить на их место. В ее августовском пакете, в конечном счете, говорилось о замене ставок "налогами на более широкой основе, связанными с платежеспособностью людей", одновременно переводя в Казну расходы не только на оплату труда учителей, но и на часть полицейских и пожарных служб. "Я чувствовала себя оскорбленной и обиженной, - писала она в своих мемуарах, - из-за того, что меня снова втянули в политику, которая не была должным образом продумана’. И все же она была все еще слишком лояльной или слишком младшей, чтобы отказаться. Хит все еще был лидером, которого поддерживал почти весь его бывший кабинет министров. В крайнем случае, она все еще была готова подчиниться, чтобы защитить свою карьеру. "Я подумала, что если я сочету осторожность в деталях с максимально возможной презентационной бравадой, то смогу добиться того, что наши тарифы и жилищная политика принесут партии победу в голосовании".5


Выступление миссис Тэтчер летом и осенью 1974 года – она выступала в частном порядке против политики, которую затем столь же страстно защищала публично, – продемонстрировало созревание огромного политического мастерства. Своим выступлением за субсидируемые ипотечные кредиты она показала, что обладает не только способностью хорошего юриста аргументировать слабую позицию; это может сделать любой уважающий себя политик. Она также обладала способностью проповедника придать даже плохому делу нравоучительную силу: это больше, чем что-либо другое, было секретом ее успеха в течение следующих пятнадцати лет. В годы своего успеха она хвасталась тем, что была ‘убежденным политиком’, но не следует забывать, что оба слова имели одинаковый вес. У нее, конечно, были сильные убеждения; но она также могла быть блестяще неискренней, когда этого требовала ситуация, и ее репутация пламенной честности была такова, что мало кто мог заметить разницу. В ряде критических моментов ее дальнейшей карьеры только это позволяло ей кататься по очень тонкому льду и выходить сухой из воды.


Она была звездой кампании тори в октябре 1974 года. Она по-прежнему совершала всего две поездки за пределы Лондона; но в основном потому, что ее политика была единственной новой для них, она чаще, чем когда-либо прежде, появлялась на телевидении и радио, участвуя в трех предвыборных передачах партии и трех утренних пресс-конференциях, включая заключительную с Хитом. Ее готовил к выступлениям на телевидении Гордон Рис, который впервые научил ее расслабляться перед камерой. С помощью Риса она, по общему мнению, так хорошо выступила в первой передаче тори, что ее повысили, чтобы она представила вторую.


Лейбористы были серьезно встревожены, но не могли решить, как реагировать. Вскоре опросы общественного мнения показали, что общественность не поверила обещаниям тори.6 Однако, несмотря на это, громкое разоблачение принесло миссис Тэтчер гораздо больше пользы, чем вреда. Это временно повредило ее репутации в правых, которые были встревожены, увидев, что она в очередной раз предает свои исповедуемые убеждения, используя государственные деньги для искажения рынка в погоне за голосами избирателей. Но абсолютная дерзость ее выступления и, действительно, ее прагматизм сослужили ей хорошую службу, когда всего три месяца спустя она обратилась ко всему корпусу депутатов парламента средней руки. Она достойно проявила себя не как наивный правый вингер, а как энергичный борец за голоса избирателей и опытный профессионал.


В итоге, набрав всего 39,2 процента голосов (против 35,8 процента), лейбористы получили всего восемнадцать мест при общем большинстве в четыре. Личное большинство миссис Тэтчер сократилось еще на 2000 (из-за более низкой явки), но этого все еще было достаточно:


На самом деле, как сложились события, национальный результат был, вероятно, лучшим из возможных для нее. Неожиданно успешный арьергардный бой был достаточно похвальным, чтобы позволить Хиту отмахнуться от призывов о том, что ему пора уйти в отставку; но в то же время это все равно было поражением, третьим на четырех выборах партии под его руководством, так что это только усилило растущий консенсус в отношении того, что он долго не продержится. Между тем, такое крошечное большинство вряд ли могло удержать Лейбористов у власти на полный срок, что открывало необычайно плодотворную перспективу противостояния для того, кто преуспел в замене его.


‘Кто-то должен был выстоять’


Как только октябрьские выборы закончились, неофициально началась борьба за лидерство тори. Не говоря уже о зреющем бунте справа, слишком много депутатов-тори, не разделявших политику Хита, вернулись в Вестминстер, убежденные, что партия никогда не сможет победить под его руководством. Несколько его друзей убеждали его немедленно уйти в отставку или, по крайней мере, выставить свою кандидатуру на переизбрание. Однако, отказавшись, он не только лишил себя наилучших шансов на выживание, но и сделал практически невозможным для Вилли Уайтлоу или любого другого кандидата от левой партии Тори стать его преемником. Цепляясь, он дал время появиться темной лошадке, которая в конечном итоге объединила бы против него все различные группы недовольства партии.


Джозеф был очевидным знаменосцем правых – не потому, что обладал какими-либо качествами политического лидера, а потому, что своими летними выступлениями он один наметил четкую альтернативу дискредитировавшему себя центризму Хита. Миссис Тэтчер быстро зарекомендовала себя как его верная сторонница, явно отвергая предположения о своих собственных шансах. "Вы можете вычеркнуть мое имя из списка", - сказала она лондонским вечерним новостям на следующий день после всеобщих выборов. "Я просто не думаю, что подхожу для этого".7 Но затем, всего через две недели после выборов, Джозеф выступил с речью в Бирмингеме, которая эффектно подтвердила сомнения тех, кто думал, что ему не хватает здравого смысла или мужества для лидерства. Ровно через четыре недели после этой речи он пришел к выводу, что он не тот материал, из которого делают лидеров, и решил, что не будет кандидатом.


Первым человеком, которому он рассказал – 21 ноября – была миссис Тэтчер. У нас есть только ее отчет об этом разговоре, но, если этому можно верить, она не колебалась. “Я услышала, как я говорю: ”Послушай, Кит, если ты не собираешься баллотироваться, это сделаю я, потому что кто-то, кто представляет нашу точку зрения, должен баллотироваться".8 Это неискреннее: на практике она была намного осторожнее, чем можно предположить. И все же нет причин сомневаться, что это точно отражает ее инстинктивную реакцию. Во всех ее тщательно сформулированных опровержениях идеи о том, что она может когда-либо претендовать на самые высокие должности, всегда присутствовала оговорка, которая предполагает, что в глубине души она не совсем исключала их.


25 ноября миссис Тэтчер сочла правильным сообщить Хиту о своей цели лично, хотя об этом уже много писали газеты выходного дня. Она видела его в кабинете лидера в Палате общин. В то время сообщалось – и эта история могла исходить только от нее, – что он не встал и не пригласил ее сесть, а просто буркнул: “Ты проиграешь”.9 Опубликованная версия леди Тэтчер гласит: "Он холодно посмотрел на меня, повернулся спиной, пожал плечами и сказал: "Если ты так хочешь"".10 В любом случае интервью было явно коротким и холодным. Но нет никаких намеков на то, что Хит был сильно обеспокоен ее кандидатурой или считал, что с ее стороны было уникальным предательством выставлять свою кандидатуру. Неохотно согласившись с тем, что следует разработать новые правила, позволяющие бросать вызов действующему лидеру, он, вероятно, вообразил, что она будет первой из нескольких претенденток, которые теперь могут выбросить свои шляпы на ринг. Этого, как она написала в своих мемуарах, она тоже ожидала. Она считала "крайне маловероятным", что она победит.11


Хит непреднамеренно предоставил своему сопернику еще одну возможность, за которую она ухватилась обеими руками. В начале ноября, произведя перестановки в своей команде на скамейке запасных, он перевел миссис Тэтчер из окружения, за которым она следила всего девять месяцев, на должность заместителя представителя казначейства при Роберте Карре. Неясно, задумывал ли Хит это как повышение или пренебрежение. "В Британии существует ужасная тенденция, - однажды пожаловалась она, - считать, что из женщин получаются отличные двойки, но не давать им работу на высшем уровне".12


Тем не менее, назначение ее заместителем такой пресной исполнительницы, как Карр, просто приглашало ее затмить своего номинального начальника. Сам того не желая, Хит предоставил ей прекрасную возможность проявить себя, возглавив мощную команду казначейства лейбористов, впервые за несколько месяцев дав деморализованным депутатам-тори повод для радости. Благодаря своему обычному сочетанию тяжелой работы и расчетливой агрессии миссис Тэтчер быстро возглавила оппозицию тори финансовому законопроекту лейбористов, возглавив команду младших представителей, почти все из которых десять лет спустя стали членами ее собственного кабинета.


Часто говорят, что депутаты-консерваторы не знали, что делали, когда избирали миссис Тэтчер лидером. Это верно только в том смысле, что она не изложила подробную программу конкретной политики – монетаризма, снижения налогов или приватизации. Но нельзя сказать, что она скрывала свои убеждения, чтобы завоевать лидерство. Напротив, она очень четко изложила свою философию: если те, кто голосовал за нее, сделали это, не до конца осознавая, к чему приведут ее идеи, то это их вина за то, что они не поверили, что она имела в виду то, что сказала. На самом деле то, на что отреагировала партия, было не столько самими ее убеждениями, сколько жгучей верой в себя, с которой она их излагала: они голосовали не за ее убеждения, а за ее убежденность.


Однако столь же важной, как и ее послание, была необходимость очеловечить свой имидж, нейтрализовать гендерный вопрос и убедить как общественность, так и депутатов-тори в том, что она заслуживающий доверия лидер. Парадоксально, но ей больше не нужно было доказывать, что она достаточно крута для этой работы: говорить, что она "лучший мужчина среди них", становилось клише é, как отметил Дэвид Вуд в "Таймс".13 Но это вызвало тревожный образ феминистской ведьмы – худшего сорта женщины.Что ей теперь предстояло сделать, так это превратить свою женственность в достоинство.Поэтому с помощью Гордона Риса она представила себя прессе и телевидению как обычную домохозяйку, старомодную, любящую дом и не являющуюся феминисткой, развеяв таким образом как мужские страхи, так и женское неодобрение. "Чего люди не понимают обо мне, - сказала она Daily Mirror, - так это того, что я самый обычный человек, который ведет самую обычную жизнь. Мне это нравится – видеть, как семья вкусно завтракает. А шоппинг помогает мне оставаться на связи".14 Она притворялась, что она ‘просто’ домохозяйка, и доила ее изо всех сил. Ради Daily Mail она отправилась за покупками со своей сестрой. Утром в день голосования ее засняли на видео, как она готовила Денису завтрак и расставляла бутылки с молоком.


Сторонники Хита никогда по-настоящему не верили, что бывшего премьер-министра может победить неопытная женщина. У него была поддержка всего Теневого кабинета, за исключением Кита Джозефа. Высокопоставленные государственные деятели, такие как Алек Дуглас-Хоум и Реджи Модлинг, были отправлены в отставку, чтобы консолидировать поддержку статус-кво. Председатели избирательных округов в подавляющем большинстве проголосовали за Хита: опрос в Daily Express показал, что 70 % избирателей-тори по-прежнему считают его лучшим лидером.15 В результате, в то время как команда миссис Тэтчер усердно прочесывала списки членов парламента от Тори – так же систематически и профессионально, как это делал Питер Уокер для Хита в 1965 году, находя подходящего коллегу, способного повлиять на каждого в отдельности, – у Хита на этот раз вообще не было надлежащей кампании. Лагерь Хита просто верил тому, что они читали в газетах и повторяли друг другу, что все здравомыслящие люди по-прежнему за Ted и лишь небольшая горстка правых и несгибаемых противников рынка проголосует за ‘эту ужасную женщину’.


Они недооценили степень разочарования в Хите среди значительной части депутатов парламента, которые не были ни особенно правыми, ни антиевропейскими. Своей отстраненностью, бесчувственностью и откровенно дурными манерами Хит исчерпал лояльность большого числа заднескамеечников, у которых не было причин быть благодарными ему: эта группа просто хотела смены лидера. Большинство из них не хотели, чтобы миссис Тэтчер стала лидером; они, конечно, не хотели крена в сторону правой политики; но их убедили проголосовать за миссис Тэтчер при первом голосовании в надежде, что затем они смогут проголосовать за Уайтлоу или какого-нибудь другого более опытного кандидата во втором туре.


Результатом всех этих раздумий стало то, что незамысловатая кобылка не только набрала достаточно голосов, чтобы открыть второе голосование, но и фактически возглавила опрос. Хит собрал всего 119 сторонников: миссис Тэтчер – по разным причинам – привлекла 130, в то время как шестнадцать проголосовали за Хью Фрейзера, а еще одиннадцать воздержались. "Слово сенсационный", как сообщала Daily Mail, "едва ли подходило для описания ударной волны, обрушившейся на Вестминстер", когда были объявлены цифры.16 С точки зрения истеблишмента цифры были не только достаточно плохими, чтобы вынудить Хита немедленно уйти в отставку. ("Мы все поняли неправильно", - сказал он своей ошеломленной команде.)17 Они также очень затруднили кому-либо поднять его знамя с какой-либо перспективой успеха.


Согласно нормальному британскому пониманию выборов, миссис Тэтчер уже победила. Она победила действующего президента и, следовательно, предъявила неоспоримые моральные претензии на премию. Вилли Уайтлоу должен был объявить, что теперь он выдвинется в качестве кандидата от "единства", который мог бы перевязать раны партии; но было слишком поздно – авторитет миссис Тэтчер значительно возрос благодаря ее неожиданной победе. Тот факт, что еще три претендентки тоже бросили свои шляпы на ринг, лишь подчеркнул, что ни у кого из них не было никаких шансов поймать ее. Они просто ставили отметки: если бы они серьезно пытались остановить ее, они все должны были поддержать Уайтлоу. Приветствуя ее достижение, Daily Telegraph предположила, что было бы почти дурным тоном вообще настаивать на повторном голосовании после того, как она проделала грязную работу по избавлению от Хита.18


За неделю между двумя голосованиями новизна и престижность того, что первой крупной политической партией в западном мире была избрана женщина-лидер, преодолели прежние сомнения многих, кто намеревался поменять свои голоса, и еще многих, кто голосовал за Хит. "Избрание Маргарет Тэтчер было бы самым творческим поступком, который партия совершила за многие годы", - сказал один из сторонников Daily Mail. "Пришло время перемен", - сказал другой, - "и для тори было бы абсолютно правильно выдвинуть женщину-лидера, которая, возможно, даже станет женщиной-премьер-министром".19


Хотя в целом она набрала всего шестнадцать голосов – всего на семь больше, чем простое большинство, необходимое для победы во втором туре голосования, – плохое выступление Уайтлоу и раздробленность голосов среди остальных сделали ее перевес в победе более решительным, чем это было на самом деле. Цифры были:


Первым мероприятием нового лидера после получения результатов была пресс-конференция в зале Большого комитета рядом с Вестминстер-холлом. Она начала с подобающего напыщения и скромности, старательно отдавая дань уважения всем своим предшественникам:


Для меня это как сон, что следующим именем в списках после Гарольда Макмиллана, сэра Алека Дугласа-Хоума, Эдварда Хита является Маргарет Тэтчер. Каждый привнес в эту задачу свой собственный стиль руководства и отпечаток величия. Я возьмусь за работу со смирением и самоотверженностью.


Единственным сюрпризом было то, что она не дошла до Черчилля – лидера Тори, преемником которого она действительно гордилась, – но она исправила упущение, со слезами отдав дань уважения "великому Уинстону" по телевидению в тот вечер.20 Убрав с пути набожность, она "взяла на себя полную ответственность" за пресс-конференцию в манере, которая станет очень знакомой.


Новый лидер Тори ошеломила аудиторию, заставив ее замолчать своими быстрыми, почти бесцеремонными ответами на вопросы. Она продолжала выкрикивать ‘Следующий вопрос, следующий вопрос’, опережая взволнованную прессу. Однажды она уверенно заявила: ‘Вам, парни, не нравятся короткие, прямые ответы. Мужчинам нравятся длинные, бессвязные, туманные ответы’.


На вопрос, выиграла ли она, потому что была женщиной, она решительно ответила: ‘Мне нравится думать, что я победила по заслугам’. У нее даже хватило уверенности рискнуть пошутить. На вопрос о международных делах она ответила: "Я полностью за них". Затем она признала с "обезоруживающим женским очарованием": "Я первая, кто понимает, что я не эксперт во всех предметах".21 Поворачиваясь то так, то этак, чтобы дать всем фотографам хороший снимок, она многозначительно объявила: "Сейчас я собираюсь повернуть направо, что очень уместно".22 Это было потрясающее представление: пресса уже ела у нее из рук.


7

Лидер оппозиции


Под судом


М АРГАРЕТ Тэтчер сказала, что идти по стопам Макмиллана, Хоума и Хита было "как мечта". Но ни один из этих предшественников не сталкивался с такой пугающей перспективой стать лидером. Она была первым лидером консерваторов с 1921 года, которому не хватало престижа того, что он уже был премьер-министром. Она захватила руководство в результате закулисного бунта против партийного истеблишмента, которому противостоял практически весь Теневой кабинет ее предшественника. Даже те, кто проводил за нее кампанию, не были уверены, что именно они убедили партию избрать, а партия в стране вообще ее не знала. По всем этим причинам, в дополнение к поразительно новому фактору ее женственности, она подверглась еще большему испытанию, чем большинство новых лидеров, столкнувшись со смесью скептицизма, любопытства и снобистской снисходительности, переходящей в скрытую или откровенную враждебность.


Тем не менее, не все было против нее. Во-первых, ее защищал традиционный инстинкт партии тори сплотиться вокруг нового лидера, усиленный в ее случае старомодным чувством рыцарства. Во-вторых, партийные старейшины, такие как Алек Хоум, Квинтин Хейлшем и Питер Кэррингтон – все верные друзья Хит, которые легко могли бы сделать ее жизнь невыносимой, если бы захотели, – решили, что нового лидера необходимо поддерживать и подавать ему в этом убедительный пример. Прежде всего Вилли Уайтлоу, главный соперник, которого она победила в соревновании за лидерство, решила быть одновременно хорошим неудачником и лояльным депутатом. Для него это было отнюдь не легко, поскольку у него с миссис Тэтчер было мало общего ни в личном, ни в политическом плане.Хотя она немедленно назначила его заместителем руководителя и консультировалась с ним по поводу других назначений, миссис Тэтчер сначала не была вполне уверена, что может доверять ему. Однако, выстояв против нее и потерпев поражение, Уайтлоу испытывал почти военное чувство долга, подчиняя свои взгляды ее взглядам. Обладая глубоким знанием партии, он иногда предупреждал ее, что не будут носить заднескамеечники или избиратели; но он не выступал против нее. Будучи в оппозиции, а затем и в правительстве, Уайтлоу упорно отказывался поддаваться какому-либо проявлению фракционности. Его неизменная поддержка в течение следующих тринадцати лет была необходима для ее выживания и успеха.


И все же ее положение оставалось ненадежным в течение всего периода 1975-9. Хотя Уайтлоу и Кэррингтон позаботились о том, чтобы не было никаких открытых действий против нее, влиятельная часть партии, включая большинство старших коллег Хита, которых она была вынуждена сохранить в Теневом кабинете, оставалась явно не связанной с ней.Их не сильно беспокоила ее склонность принимать упрощенные панацеи вроде монетаризма, поскольку они, как опытные политики, считали само собой разумеющимся, что никто не сможет долго воспринимать подобную чушь всерьез. Если бы она действительно стала премьер-министром, сочетание советов государственной службы и реалий офиса быстро обучило бы ее.Все партии, уверяли они себя, склонны играть в оппозицию до крайности, но, вернувшись к власти, они возвращаются в центр событий.


Миссис Тэтчер была официально избрана лидером консервативной партии на встрече членов парламента, кандидатов, пэров и партийных чиновников 20 февраля, ее кандидатура была предложена лордом Кэррингтоном и поддержана лордом Хейлшемом. До этого она уже была восторженно принята Комитетом 1922 года и довольно неловко председательствовала на заседании существующего Теневого кабинета, за вычетом только самого Хита. Однако из-за обстоятельств ее избрания ее возможности для кадровых перестановок, которые она унаследовала от Хита, были очень ограничены; только потому, что почти все они проголосовали против нее, парадоксальным образом она была вынуждена сохранить большинство его коллег на своих постах.


Лидером миссис Тэтчер сделали люди с задних скамей, а не ее коллеги с первых скамей; и, по крайней мере, в течение первых десяти лет своего руководства она никогда не забывала об этом. Она была полна решимости не повторять ошибку Хита. По иронии судьбы, учитывая ее окончательную судьбу, она приветствовала новые правила, требующие ежегодного переизбрания лидера, полагая, что регулярное продление ее мандата укрепит ее позиции.1,2 Ее официальным каналом связи со своими сторонниками был Комитет 1922 года через его председателя Эдварда дю Канна, который гарантировал доступ к ней. В те ранние годы дю Канн находил ее очень доступной и готовой выслушать.


Неловкое крещение


Переехав из Вестминстера в страну в целом, миссис Тэтчер пришлось затем продать себя партии в избирательных округах. Она начала хорошо, с бурного визита в Шотландию через десять дней после своего избрания. На нее напала толпа из 3000 человек в торговом центре в Эдинбурге, и ей пришлось отказаться от запланированной прогулки по совету полиции. В тот вечер она выступила на многолюдном митинге в Глазго с переполненными собраниями в двух дополнительных залах поблизости. Но почему-то она больше никогда не вызывала такого ажиотажа. Аналогичная прогулка в Кардиффе собрала лишь минимальные толпы. Джон Мур, который сопровождал ее в ряде поездок по избирательным округам, вспоминает первые два года как ‘тяжелую борьбу’, с множеством ‘ужасных поездок’ к северу от Уотфорда, где партия все еще была деморализована и сомневалась; не было сети поддержки, слабый отклик на ее попытки вызвать энтузиазм и мало веры в то, что она надолго останется лидером. В первые несколько недель и месяцев она выступала на всевозможных секционных и региональных конференциях партии тори: шотландских консерваторов, валлийских консерваторов, консервативных женщин, консервативных профсоюзных активистов, Федерация студентов-консерваторов и Центральный совет консерваторов. Она выступила с громкими патриотическими заявлениями о своей решимости остановить упадок Британии путем возрождения таких добродетелей, как свобода, предприимчивость, индивидуальные возможности и уверенность в себе. Однако, несмотря на всю свою зажигательную риторику, она старалась представить свою политику как простой здравый смысл: умеренность контрастировала с экстремизмом лейбористов. Богатство должно быть создано до того, как его можно будет распределить; страна не может потреблять больше, чем производит; налоги должны быть снижены, чтобы усилить стимулы. Это были знакомые аксиомы лидеров Тори, а не план контрреволюции. В результате ее приняли скорее вежливо, чем восторженно.


Миссис Тэтчер пережила особенно неловкое крещение всего через несколько недель после своего избрания в форме предстоящего референдума о продолжении членства Великобритании в Общем рынке. Подозреваемая в гораздо меньшем интересе к Европе, чем ее предшественница, она, тем не менее, не имела иного выбора, кроме как провести кампанию за голосование, чтобы подтвердить одно бесспорное достижение правительства Хита – даже несмотря на то, что голосование "за" также помогло бы снять Уилсона с крючка, на который лейбористская партия была насажена в течение последних четырех лет. Это была безнадежная ситуация для нового лидера, стремящегося установить свою собственную повестку дня. Ее затруднения были несколько облегчены тем, что Хит отклонил ее приглашение возглавить кампанию консерваторов, предпочтя провести свою собственную под эгидой общепартийной организации "Британия в Европе", возглавляемой Роем Дженкинсом. Затем Уилсон предпочел отойти на второй план, официально возложив полномочия правительства на кампанию ‘Да’, при этом сам не принимал в ней активного участия, что придавало некую симметрию тому, что миссис Тэтчер делала то же самое. Тем не менее, ее низкий профиль вызвал много критики.


В своих мемуарах леди Тэтчер обвинила себя в том, что слишком покорно согласилась с консенсусом истеблишмента в пользу продолжения членства, уклоняясь от сложных вопросов о конституционной целостности Великобритании и национальной идентичности, которые вернулись, чтобы преследовать ее полтора десятилетия спустя.3 Однако в то время на нее оказывалось давление, чтобы развеять стойкое впечатление о том, что в частном порядке она прохладно относится к Европе. Она решительно выступила 8 апреля на дебатах в Палате общин, одобрив референдум, приведя характерно практичный, но полностью позитивный довод в пользу того, чтобы остаться в Сообществе. - Миссис Тэтчер кадры анти-Европа крик’, Таймс сообщила.4 Она основывала свою позицию на четырех аргументах: безопасность; гарантированные поставки продовольствия; доступ к расширенному европейскому рынку; и перспектива более широкой роли в мире. "Сообщество открывает для нас окна в мир, которые после войны закрывались".5


В целом, она сделала ровно столько, сколько нужно. Она смогла приветствовать решающий результат как "действительно захватывающее" подтверждение давнего видения партии тори по сравнению с послужным списком беспринципных кульбитов лейбористов, в то же время испытывая тайное облегчение от того, что вызывающий разногласия вопрос был отложен на обозримое будущее.6 Вплоть до 1979 года она продолжала занимать позитивную позицию в отношении Европы, неоднократно ругая правительство за то, что оно не смогло извлечь максимальную пользу из членства Великобритании, будучи слишком негативным и враждебным.


Воин холодной войны


Но Европа никогда не была темой, по которой миссис Тэтчер могла бы говорить с убежденностью. В отличие от этого, холодная война и необходимость надежной защиты перед лицом вездесущей угрозы советского экспансионизма были делом, близким ее сердцу, и она очень рано решила создать свое собственное. В этом не было никакого несоответствия ее основной внутренней миссии, поскольку она считала основной проблемой британской экономики чрезмерный социализм, который был просто более слабым местным вариантом коммунизма. Ее непосредственной целью могло быть освобождение британской экономики, но ее конечной целью было искоренить не только симптомы социализма, но и сам вирус, источником и питательной средой которого был Советский Союз. Таким образом, борьба за британскую экономику была частью глобальной борьбы против коммунизма. Более того, лидеру оппозиции было намного проще риторически определить поле битвы в терминах великих абстракций Свободы против тирании, чем увязнуть в мелких спорах о политике в области доходов и профсоюзном законодательстве.


В частности, она рассматривала предстоящую конференцию в Хельсинки, на которой западные лидеры готовились предложить России всевозможную помощь и признание в обмен на обещания улучшения прав человека, как готовящийся второй Мюнхен; и могла бы сыграть для себя роль дальновидной фигуры Черчилля, чья миссия состояла в том, чтобы предупредить Запад о надвигающейся катастрофе, пока не стало слишком поздно.


Поэтому незадолго до созыва Хельсинкской конференции она решила произнести речь. Единственным старейшиной Тори, с которым она консультировалась, был лорд Хоум, чей немигающий взгляд на советские намерения она давно уважала. Отвечая на его поздравления по случаю своего избрания, она попросила его о встрече; и после Пасхи они начали серию неофициальных бесед всякий раз, когда он бывал в Лондоне. В июне она специально попросила его помочь с предложенной ею речью: ‘Пришло время мне произнести всеобъемлющую речь о “Месте Британии в мире”, - написала она. "Не могли бы вы дать мне какой-нибудь совет по этому поводу".7 Впоследствии она поблагодарила его ‘сначала за предоставление основы ... а затем за то, что он так тщательно все продумал. Это придало мне уверенности, которой мне в противном случае не хватало бы".8 Хоум, в свою очередь, поздравил ее. "Всегда есть надежда, что коммунисты сменят свое место, но они еще этого не сделали, и пока не появятся убедительные доказательства перемен, людей нужно предупреждать".9


Вторым экспертом, к которому она обратилась за помощью, был британский историк Роберт Конквест, чья книга "Большой террор" до сих пор является наиболее полным разоблачением é сталинских чисток. Ее третьим вдохновителем был Александр Солженицын, тогда находившийся на пике своего авторитета на Западе после своего изгнания из Советского Союза годом ранее. Ее воображение захватило драматическое утверждение Солженицына годом ранее о том, что Запад проигрывал Третью мировую войну с 1945 года и теперь ‘безвозвратно проиграл ее’. Миссис Тэтчер не полностью восприняла это кошмарное видение; но она уже повторяла суть его предупреждения до конца 1975 года, и русский пророк быстро пополнил галерею ее героев. Она, наконец, встретила его в 1983 году.


Она произнесла свою речь на наспех организованном собрании Ассоциации консерваторов Челси 26 июля, за два дня до отъезда Уилсона в Хельсинки. Она была довольно короткой, но потрясающе прямой. Она исходила из предпосылки, что ‘Свобода подверглась серьезному удару за последние несколько месяцев’. Подоплекой Хельсинки, по ее утверждению, было то, что Советский Союз ежегодно тратил на военные исследования и разработки на 20 процентов больше, чем Соединенные Штаты; на 25 процентов больше на оружие и оборудование; на 60 процентов больше на стратегические ядерные силы; в то время как советский военно-морской флот располагал большим количеством атомных подводных лодок, чем остальные военно-морские силы мира, вместе взятые. ‘Может ли кто-нибудь действительно описать это как оборонительное оружие?’


Détente звучит красиво. И в той степени, в какой действительно произошло ослабление международной напряженности, это прекрасно. Но факт остается фактом на протяжении всего этого десятилетия дéтенте, вооруженные силы Советского Союза увеличивались, увеличиваются и не проявляют никаких признаков сокращения.


Она вспомнила разгром чехословацкой весны всего семь лет назад, и советских писателей и ученых – в том числе Солженицына – заключили в тюрьму за то, что они высказывали свою веру в свободу. Советские лидеры, бескомпромиссно заявила она, были ‘в принципе настроены против всего, за что мы выступаем’. Мощь НАТО ‘уже достигла своего минимального безопасного предела’, заключила она. "Давайте не примем никаких предложений, которые еще больше склонили бы баланс сил против Запада".10


Это была речь необычайной простоты и силы. Она выразила собственный бескомпромиссный, но по сути оптимистичный взгляд миссис Тэтчер на холодную войну. У нее не было времени на статичное мнение о том, что лучший исход, на который можно надеяться, - это управляемое противостояние между двумя одинаково сбалансированными сверхдержавами; еще меньше она признавала какую-либо моральную эквивалентность между двумя сторонами. Она всегда верила, инстинктивно и страстно, что холодная война должна и может быть выиграна непоколебимым утверждением западных ценностей, подкрепленных военной силой. Она смело заявила о своей позиции новоизбранного лидера оппозиции более чем за пять лет до того, как Рональд Рейган был избран президентом Соединенных Штатов. Она непоколебимо придерживалась этого принципа на посту премьер-министра в союзе с Рейганом на протяжении 1980-х годов и видела, как он был триумфально подтвержден непосредственно перед тем, как она покинула свой пост. В течение следующих нескольких лет она произносила другие, более знаменитые речи; но она никогда по существу не отходила от должности, которую заняла в "Челси" в июле 1975 года.


В отличие от этого, новому лидеру оппозиции не удалось блеснуть в Палате общин ни на вопросах премьер-министра, ни в дебатах. Дело было в том, что простые убеждения, которые хорошо воспринимались публикой на вечеринках, не смогли пробить лед в Вестминстере. В результате она все реже и реже выступала в Палате представителей. За исключением определенных случаев в парламентском календаре, которых она не могла избежать, она произнесла не более семи важных речей в течение следующих двух лет и только одну в 1977-8 годах. Зимой 1978-1999 годов, когда лейбористское правительство начало разваливаться, она говорила немного больше, но все же гораздо меньше, чем Хит, когда он был лидером оппозиции. Ее пренебрежение парламентом продолжалось даже после того, как она стала премьер-министром, когда у нее была вся информация и полномочия, необходимые для руководства Палатой представителей, но она по-прежнему выступала так редко, как могла, и никогда не запоминалась.


‘Настоящая дама’


Однако, если ее голос не имел большого веса дома, миссис Тэтчер, тем не менее, была полна решимости, чтобы его услышали в более широком мире. Вопреки советам опытных руководителей из ее окружения, она настояла на поездке в Америку при первой возможности, чтобы заявить о себе как о новом надежном партнере в Западном альянсе. Лидеры британской оппозиции часто испытывали унижение из-за отсутствия внимания, уделяемого им в Вашингтоне. Не то что Маргарет Тэтчер. Ее мастер по связям с общественностью, Гордон Рис, опередил ее, чтобы вызвать интерес средств массовой информации. К тому времени, когда миссис Тэтчер прилетела в Нью-Йорк в середине сентября – она взяла за правило летать авиакомпанией Freddie Laker's free enterprise airline – новизна ее пола и необычная ясность ее послания сделали остальное.


Ее первая речь, по большей части совершенно стандартная лекция в Институте социально-экономических исследований в Нью-Йорке о вреде чрезмерного налогообложения, была в последнюю минуту дополнена Адамом Ридли в нарушение соглашения о том, что лидеры оппозиции не критикуют свою собственную страну, выступая за границей. Миссис Тэтчер не постеснялась нарисовать мрачную картину стонущей при социализме британской экономики, наглядно подтвердив распространенное американское представление о том, что Британия катится ко дну.Джеймс Каллаган упрекнул ее в том, что она унижает Британию, она ответила, что "не стучит по Британии: я стучу по социализму".11


К тому времени, когда она переехала в Вашингтон, она привлекла внимание средств массовой информации. Она встретилась с президентом Фордом, позавтракала с государственным секретарем Генри Киссинджером и провела переговоры с обоими министрами финансов и обороны. Ее следующее выступление в Национальном пресс-клубе транслировалось в прямом эфире по телевидению CBS. Она ухватилась за эту возможность обеими руками. Сначала она придала свой собственный блеск предупреждению Солженицына о том, что Запад по умолчанию проигрывает идеологическую борьбу.


Нет, мы не проиграли холодную войну. Но мы проигрываем оттепель незаметным и тревожным образом. Мы теряем уверенность в себе и в нашем деле. Мы проигрываем оттепель политически.


Затем она ответила критикам своей предыдущей речи, подчеркнув свою веру в потенциал Британии преодолеть свои проблемы, подчеркнув огромные неожиданные доходы от добычи нефти в Северном море и свой любимый показатель британского гения - гордый список семидесяти двух лауреатов Нобелевской премии по науке. Она утверждала, что видит новую готовность отвергать легкие варианты. "Возможно, сейчас мы страдаем от британской болезни, но наша конституция надежна, и у нас есть сердце и воля к победе".12


Эта комбинация Черчилля и миссис Минивер вызвала бурю. Было слышно, как упрямые банкиры заявляли, что альтернативный премьер-министр Великобритании - "настоящая дама".13 Эта первая поездка в Америку положила начало любовному роману между Маргарет Тэтчер и американской прессой и общественностью, который продолжался со все возрастающим энтузиазмом в течение следующих двадцати лет. Это также значительно повысило ее уверенность в себе. Журналистам по пути домой она похвасталась: ‘Именно в том, в чем меня считали слабой – в международных делах, – я преуспела".14 Она чувствовала, что теперь проявила себя на международной арене.


Единственным внутренним форумом, на котором миссис Тэтчер могла безошибочно продемонстрировать свою веру и вызвать энтузиазм широкой аудитории, была ежегодная конференция партии тори в октябре. В отличие от любого другого лидера Тори, миссис Тэтчер всегда любила ежегодную вечеринку тори на побережье, с тех пор как она впервые посетила ее в 1946 году.Отныне ежегодное выступление на конференции стало кульминацией ее года, бесстыдным праздником организованного поклонения лидеру, к которому она готовилась со скрупулезной тщательностью. Скрытая актриса в ней инстинктивно реагировала на камеры и раззадоривание, размахивание флагом и Элгара, и ее речи почти всегда были ярко патриотическими, она неустанно ассоциировала лейбористов с национальным упадком и надеялась на восстановление ‘величия’ при консерваторах.


‘Раскрепощенная’


Ее первая речь на конференции в качестве лидера была критическим испытанием. За лето она произнесла две плохо воспринятые экономические речи в Палате общин и одну противоречивую вспышку в защиту. Октябрьский Блэкпул стал для нее первой важной возможностью рассказать партии и, через телевидение, всей стране о том, кем она является. Она была полна решимости произнести не просто экономическую речь. Итак, на выходных я села дома и исписала шестьдесят страниц своим крупным почерком. Я не обнаружила никаких трудностей: это просто лилось и лилось".15 Затем, в среду на неделе конференции, она вызвала Рональда Миллара в Блэкпул для окончательной правки.


Миллар был популярным драматургом из Вест-Энда, который время от времени писал материал для Теда Хита. Он ответил неохотно, но был мгновенно очарован. Он прочитал ей кое-какой материал, который он наспех подготовил, закончив несколькими строками из Авраама Линкольна:


Вы не можете укрепить слабого, ослабив сильного. Вы не можете добиться процветания, препятствуя бережливости. Вы не можете помочь наемному работнику, потеснив наемного плательщика…


Когда он закончил, миссис Тэтчер ничего не сказала, но достала из сумочки листок пожелтевшей газетной бумаги с теми же строчками. "Это происходит везде, куда бы я ни пошла", - сказала она ему.16 В этот момент между ними что-то щелкнуло. В течение следующих пятнадцати лет ни одна ее важная речь не была закончена, пока не была "ронифицирована".


Обладая театральным опытом, Миллар также научил ее правильно произносить свои реплики, делая паузы и акценты, которые она должна соблюдать. "Я не артистка, дорогой", - сказала она ему однажды;17 лет, но она была им, и большая часть его успеха с ней была обусловлена тем фактом, что он обращался с ней как с очень взволнованной актрисой. Произнося эту первую речь на конференции, Миллар стояла за кулисами, чувствуя себя Генри Хиггинсом, наблюдающим за Элизой Дулиттл в Аскоте. Но речь была триумфальной.


Она начала с хорошо продуманной скромности, вспомнив свою первую конференцию в том же зале в 1946 году, когда Черчилль был лидером, и она никогда не мечтала, что однажды сможет выступать с той же трибуны, отдавая дань уважения Идену, Макмиллану, Хоуму и Хиту (‘которые успешно привели партию к победе в 1970 году и блестяще повели нацию в Европу в 1973 году"). Однако, придя в себя, она повторила свою защиту своих выступлений в Америке. Она проклинала лейбористское правительство не только за высокий уровень безработицы, высокие налоги, низкую производительность и рекордные заимствования, но, что более важно, за угрозу самому британскому образу жизни. ‘Позвольте мне поделиться с вами своим видением", – продолжила она с характерным пренебрежением к феминизму:


Право мужчины работать так, как он хочет, тратить то, что он зарабатывает, владеть собственностью, иметь государство в качестве слуги, а не хозяина – таково британское наследство. Они - суть свободной страны, и от этой свободы зависят все остальные наши свободы.


‘Мы хотим свободной экономики, - признала она, - не только потому, что это гарантирует наши свободы, но и потому, что это лучший способ создания богатства’. Далее последовало довольно стандартное изложение необходимости стимулирования частного предпринимательства, сокращения доли государственных расходов в экономике и восстановления прибыли и стимулов. Цель увеличения благосостояния, провозгласила она, заключалась "не просто в том, чтобы дать людям больше их собственных денег, чтобы они могли тратить их по своему усмотрению, но и в том, чтобы иметь больше денег для помощи старикам, больным и инвалидам’. И все же она закончила еще одним явным одобрением неравенства: ‘Мы все неравны’, - смело заявила она.


Никто, слава небесам, не похож ни на кого другого, как бы социалистам ни хотелось притворяться иначе. Мы считаем, что каждый имеет право на неравенство. Но для нас каждый человек одинаково важен… Каждому должно быть позволено развивать способности, которые, как он знает, у него есть внутри – и она знает, что у нее есть внутри нее, – тем способом, который он выберет.


Наконец, после решительного утверждения примата закона и порядка и обещания поддерживать Союз с Северной Ирландией, она вернулась к своей глубоко патриотической личной вере.


Я считаю, что мы приближаемся к еще одному поворотному моменту в нашей долгой истории. Мы можем продолжать в том же духе, что и раньше, и продолжать снижаться, или мы можем остановиться и решительным усилием воли сказать "Хватит".18


Представителям в зале это понравилось. Прессе это понравилось. "Теперь я лидер", - сказала она своему окружению, признав, что до этого момента у нее был испытательный срок.19


Однако, вернувшись в Вестминстер на осеннюю сессию, Уилсон продолжал без особых усилий доминировать над ней в вопросах премьер–министра каждый вторник и четверг, попеременно насмехаясь над ней из-за ее общей ответственности за 1970-1974 годы и упрекая ее, если она отрекалась от этого. Он снисходительно отнесся к ее неопытности: "Жаль, что она никогда не работала в Комитете по государственным счетам, иначе она бы знала такие вещи".20 Он высмеивал ее нежелание чаще вмешиваться и однажды поймал ее на цитировании газетных сообщений о Белой книге вместо самой газеты.21


Появление ‘Железной леди’


Миссис Тэтчер продолжила свою атаку на Хельсинкский процесс еще несколькими речами в течение 1976 года. Это была первая речь, произнесенная в ратуше Кенсингтона в январе, в ходе которой удалось добиться наиболее удовлетворительного ответа Советов. Россией, как она прямо заявила, ‘управляла диктатура терпеливых, дальновидных людей, которые быстро превращают свою страну в передовую военно-морскую державу в мире’.Они делали это не для самообороны: ‘Такой огромной стране, не имеющей выхода к морю, как Россия, не нужно строить самый мощный военно-морской флот в мире только для охраны собственных границ’.


Нет. Русские стремятся к мировому господству, и они быстро приобретают средства, чтобы стать самой могущественной имперской нацией, которую когда-либо видел мир. Мужчинам в советском Политбюро не нужно беспокоиться о приливах и отливах общественного мнения. Они ставят оружие превыше масла, в то время как мы ставим практически все превыше оружия. Они знают, что они сверхдержава только в одном смысле – в военном смысле. Они неудачники в человеческом и экономическом плане.22


Это было потрясающе недипломатично. На нее немедленно напали за разжигание войны. Такая прямота просто не подходила для серьезного государственного деятеля. Такие опытные люди, как Каллаган и Уилсон, гордились своей способностью вести дела с бессменным советским министром иностранных дел Андреем Громыко и его коллегами с суровыми лицами. Называть советских лидеров диктаторами, стремящимися к мировому господству, с этой точки зрения было просто ребячеством и контрпродуктивно. Это, безусловно, раздражало их. Через несколько дней после Кенсингтонской речи газета советской армии Red Star осудила лидера консерваторов, назвав ее – что должно было быть оскорблением – ‘Железной леди’. Как она позже отметила, "Они никогда не оказывали мне большей услуги".23 Она немедленно ухватилась за это прозвище и позаботилась о том, чтобы оно закрепилось. Если когда-либо и были сомнения в том, что женщина может быть премьер-министром, этот советский эпитет больше, чем что-либо другое, развеял их.


В следующем месяце ее личный рейтинг взлетел на семь пунктов. Понимая, что она близка к победе, она продолжила атаку. В течение следующих трех лет она предприняла обширную программу путешествий по всему миру – отчасти для того, чтобы распространить свое послание и отточить репутацию ожидающего мирового лидера, отчасти для того, чтобы самообразоваться и встретиться с другими лидерами, с которыми она надеялась иметь дело после вступления в должность. Всего она посетила двадцать три страны, включая всех основных европейских партнеров Великобритании по крайней мере по одному разу, и одну или две за пределами ЕС , такие как Швейцария и Финляндия. Она посетила две страны за "железным занавесом", наименее контролируемые Советским Союзом, – Румынию Чауşэску и Югославию Тито; но, что неудивительно, ее не пригласили в Москву. Однако ее решительная антисоветская позиция принесла ей приглашение в Китай в апреле 1977 года. В начале 1976 года она посетила Египет, Сирию и Израиль, а позже в том же году совершила продолжительное турне по Индии, Пакистану и Сингапуру, посетив Австралию и Новую Зеландию. Однако ее нога не ступала в Африку к югу от Сахары, Южную Америку или Персидский залив. По большей части она не читала лекций своим ведущим о свободных рынках – там, где она пыталась это сделать, в Австралии, все закончилось плохо. Но она успешно проецировала себя как убежденную защитницу свободы с большой буквы F, умело используя любопытство, которое посещало сильную женщину-политика. В Израиле она посетила кибуц, и, как и следовало ожидать, ей там не понравилось. Затем она привела в ярость израильтян, инспектируя лагерь палестинских беженцев в Сирии; но она была беспристрастна в своем осуждении терроризма и отказалась признать ООП.


Однако на своем главном поле битвы в Хельсинки и холодной войне она оказала несомненное влияние, по крайней мере, пока республиканская администрация Форда и Киссинджера все еще находилась в Белом доме. Джимми Картер, избранный в ноябре 1976 года, был президентом другого типа, искренне, но наивно настроенным работать во имя разоружения и прав человека. Миссис Тэтчер встретилась с ним во время своего второго визита в Штаты в сентябре 1977 года – само по себе проявление некоторого уважения, поскольку Картер обычно не принимал лидеров оппозиции. Он не мог ей не понравиться, и она была впечатлена мастерством в деталях, равным ей владею; но она была встревожена его решимостью добиваться заключения договора о запрещении ядерных испытаний и не давала ему вставить ни слова в течение сорока пяти минут, пока говорила ему об этом. Однако даже Картер был скован доказательствами того, что Советы пренебрегали гарантиями, которые они дали в Хельсинки. Несколько известных диссидентов, включая основателя Хельсинкской группы мониторинга Юрия Орлова, были приговорены к длительным срокам заключения в трудовых лагерях. Несмотря на ее восторженный прием в 1975 году, влияние миссис Тэтчер в Вашингтоне не следует преувеличивать. Она была всего лишь лидером британской оппозиции, а у Картера были очень хорошие отношения с Джимом Каллаганом. Тем не менее, громко и неоднократно указывая на природу советского режима, она, безусловно, способствовала общему укреплению решимости Запада, о чем свидетельствует решение НАТО увеличивать расходы на оборону на 3 процента в год с 1977 года и согласие Западной Германии и других европейских стран принять американские ядерные ракеты на своей территории для противодействия советскому размещению SS-20. Оба эти решения миссис Тэтчер решительно поддержала в оппозиции и осуществила, когда пришла к власти.


Другим признаком ужесточения американского общественного мнения стало появление Рональда Рейгана в качестве кандидата в президенты. Миссис Тэтчер впервые встретилась с Рейганом вскоре после своего избрания лидером, когда он случайно посетил Лондон и зашел к ней в Палату общин. Их встреча должна была длиться сорок пять минут, но на самом деле длилась в два раза дольше. "Мы обнаружили, - сказал Рейган Джеффри Смиту, - что мы действительно схожи во взглядах на правительство и экономику, на место правительства в жизни людей и все такое прочее".24 Фактически, миссис Тэтчер уже знала о репутации Рейгана как успешного губернатора Калифорнии, который избавился от многих механизмов контроля и сократил расходы: Денис слышал его выступление в Институте директоров еще в 1969 году. ‘В некотором смысле, - вспоминала она, - у него было преимущество передо мной, потому что он мог сказать: “Это то, во что я верю! Это то, что я сделала!”’25 Однако в 1975 году мало кто всерьез воспринимал бывшую кинозвезду как потенциального президента. Они встретились во второй раз, когда Рейган в следующий раз приехал в Лондон три года спустя, и снова исключительно хорошо поладили. На этот раз их разговор касался как международной, так и внутренней политики, обороны, а также экономики: по обоим вопросам их взгляды инстинктивно совпадали. Только пять лет спустя Рейган, через два года своего президентства, назвал Советский Союз ‘империей зла’. Но эти два слова точно выражали то, что миссис Тэтчер говорила в своих выступлениях еще со времен Челси.


В марте 1976 года характер домашних обязанностей миссис Тэтчер внезапно изменился, когда Гарольд Уилсон неожиданно подал в отставку. Когда миссис Тэтчер сообщили эту новость, она на мгновение подумала, что все правительство ушло в отставку. Вместо этого ей пришлось отдать должное Уилсону и приспособиться к вызову нового антагониста под номером десять.


Она сразу же предложила Джиму Каллагану стать преемником и предсказала, что победить его будет труднее всего из претендентов.26 Она была права по обоим пунктам.На четыре года старше Уилсона и на тринадцать лет старше миссис Тэтчер, Каллаган была первым премьер-министром, который когда-либо занимал все три высших государственных поста, прежде чем, наконец, стал премьер-министром. Миссис Тэтчер нашла его таким же покровительственным, как Уилсон, и с ним было еще труднее договориться. Как писала Барбара Касл, не поклонница Каллагана, в своих мемуарах: он "обводил вокруг пальца неуверенную в себе Маргарет Тэтчер, метафорически поглаживая ее по голове, как добрый дядюшка".27


Когда она прочитала ему лекцию о том, что ему следует знать, он с иронией поблагодарил ее за информацию, но сказал, что важно не обладание информацией, а то, что с ней делать.28 лет К этому времени она уже гораздо меньше стеснялась вмешиваться, поскольку Каллаган не так умело, как Уилсон, обращала ее вопросы против нее.Напротив, депутаты от лейбористской партии все чаще жаловались, что она монополизировала время для вопросов, всегда откусывая положенные три кусочка от вишенки. Она добилась ощутимого успеха, когда Каллаган назвал ее ‘группой из одного человека’. "Разве это не на одного человека больше, чем есть у правительства?" - парировала она.29 Но ей редко удавалось нарушить виртуозное воплощение Каллаган мудрого старого государственного деятеля, спокойно контролирующего события, в то время как она суетилась по мелочам, как терьер, тявкающий на слона.


Кризис фунта стерлингов 1976 года выдался для лейбористов тяжелыми девятью месяцами, поскольку дальнейшие раунды сокращения расходов и повышение минимальной кредитной ставки до 15 процентов не смогли остановить падение фунта до минимума в 1,56 доллара в конце октября.После быстрого исчерпания двух предыдущих резервных кредитов МВФ канцлер казначейства Денис Хили смог получить третий только на жестких условиях. В краткосрочной перспективе это очевидное унижение, как его усиленно изображала миссис Тэтчер, на самом деле сослужило Каллагану хорошую службу, позволив ему противостоять левым и выбив большую часть ветра из парусов миссис Тэтчер. В своей речи на конференции Тори ей помешала выступить со своим обычным резким осуждением правительства необходимость не создавать впечатление, что она говорит о снижении курса фунта. В отличие от этого, на прошлой неделе Каллаган смело заявил на конференции, что кейнсианство умерло: правительство больше не может тратить деньги на выход из рецессии.


В течение следующих двух лет под опекой МВФ Хили обеспечивал режим строгой финансовой дисциплины, которому миссис Тэтчер могла только – сквозь стиснутые зубы – аплодировать. Она была вынуждена приветствовать обращение канцлера к важности контроля денежной массы – ‘единственного окончательного способа, которым инфляцию можно удержать и снизить. Он это знает, и мы это знаем".30 Единственным преимуществом перехода правительства к денежно-кредитной политике, как она писала в своих мемуарах, было то, что "оно обошло справа тех членов моего собственного теневого кабинета, которые все еще цеплялись за устаревшие методы кейнсианского управления спросом".31


В марте 1977 года Каллаган потерял большинство в Палате общин, но сумел обеспечить выживание правительства еще на два года посредством пакта с либералами. В то время это расстраивало миссис Тэтчер, но на самом деле этот сумеречный период в долгосрочной перспективе пошел ей на пользу. Приди она к власти в 1977 году, лично она была бы менее опытной, менее уверенной и менее подготовленной к должности, чем в 1979 году, в то время как волна интеллектуального и общественного мнения, которая в конечном итоге привела ее на Даунинг-стрит и сделала возможной – всего лишь – бескомпромиссную экономическую политику, которую она и Джеффри Хоу, преследуемый в 1980-81 годах, не был бы таким сильным. Когда тори действительно вернулись к власти, им очень помогло то, что Хили и Каллаган уже последние два года жестко контролировали денежно-кредитную политику. В политике часто встречается такая закономерность: когда одна партия неохотно принимает политику другой, электорат склоняется к той партии, которая действительно в них верит."Если вы хотите консервативное правительство, - сказала она слушателям утренней радиопрограммы Джимми Янга в 1978 году, - вам лучше иметь консервативное правительство, а не нерешительное лейбористское правительство, проводящее консервативную политику".32 К маю 1979 года Каллаган и Хили во многом поддержали ее.


8

Тайна Тэтчеризма


Осторожный крестоносец


Те годы оппозиции были особенно трудным и неоднозначным временем для Маргарет Тэтчер. Она была женщиной с твердыми убеждениями и мощным чувством миссии, чьим инстинктом, как только она неожиданно оказалась лидером, было вести с фронта.Но в то же время она прекрасно осознавала слабость своей политической позиции, немного боялась собственной неопытности и тяжелой ответственности, которая внезапно свалилась на нее, и хорошо осознавала грозное сочетание привычки, условностей и корыстных интересов, которые были направлены против нее. У нее не было полномочий навязывать радикальную программу свободного рынка партии тори, не говоря уже о том, чтобы недвусмысленно проецировать ее на страну. Более того, даже если бы она была в состоянии провозгласить свое долгосрочное видение, существовал огромный разрыв между знанием того, что правильно в теории, и воплощением этих знаний в практическую политику, которую можно было бы сжать в манифест.


Даже после того, как в 1975 году она пришла к власти и достигла политического господства, о котором и мечтать не могла, ей потребовалась большая часть двух сроков, когда в ее распоряжении были все ресурсы государственной службы, чтобы приступить к разработке явно ‘тэтчерианской’ программы. Пока она была в оппозиции, ее главным приоритетом было убедиться, что она не проиграет всеобщие выборы, когда бы они ни состоялись. Она не могла рисковать, слишком сильно опережая свою партию, поэтому была вынуждена отказаться от целей, которые могли бы встревожить избирателей или позволить ее оппонентам навесить на нее ярлык ‘экстремистки’. Она должна была быть готова сражаться на расплывчатом проспекте, который давал лишь самый общий намек на ее истинные амбиции. В результате на протяжении всего этого периода в оппозиции она была вынуждена говорить двумя голосами – одним ясным, дидактическим и евангелизирующим, другим осторожным, умеренным и традиционным – демонстрируя сбивающую с толку смесь уверенности и осторожности. Вплоть до мая 1979 года ни один коллега или комментатор не мог быть уверен, кто из них настоящая Маргарет Тэтчер.


Нет уверенности даже в том, что она знала саму себя. Оглядываясь назад с точки зрения 1990-х годов, леди Тэтчер в своих мемуарах, естественно, подписалась под героической легендой о лидере, который с самого начала четко знал, чего она хотела достичь, и был вынужден скрывать свои намерения только из-за зависимости от коллег, менее дальновидных и решительных, чем она сама. И, конечно, есть множество доказательств в поддержку этой точки зрения. "Это это то, во что мы верим", - знаменито заявила она на семинаре в Центре политических исследований, доставая из сумочки потрепанный экземпляр "Конституции свободы Хайека" и бросая его на стол.1 Не раз она заявляла, что ее целью было не что иное, как навсегда искоренить то, что она называла социализмом, из британской общественной жизни. ‘Наша цель - не просто отстранить от должности правительство, обладающее уникальной некомпетентностью", - заявила она в мае 1976 года. "Лейбористская партия существует для того, чтобы разрушить все заблуждения о социализме, которые она распространяет".2


Однако миссис Тэтчер редко, если вообще когда-либо, публично говорила об отмене валютного контроля или серьезной денационализации, а тем более об обуздании местных властей или возобновлении борьбы тори с шахтерами. В идеальном мире все это, возможно, было среди ее долгосрочных устремлений, но сомнительно, чтобы она когда-либо представляла, что какое-либо из них станет практической политикой. В краткосрочной перспективе она больше думала о том, как остановить события, чем о том, чтобы следовать собственной радикальной программе. Ее постоянным рефреном коллегам и советникам из аналитических центров, которые говорили ей, что она должна делать на своем посту, было ‘Не скажи мне что . Я знаю что. Расскажите мне, как .’ 3 Ни в коем случае не было уверенности в том, что необходимая общественная поддержка когда-либо будет достигнута, даже если она победит на выборах. Даже будучи премьер-министром, из мемуаров Найджела Лоусона, Джеффри Хоу и других становится ясно, что миссис Тэтчер часто была последней, кого удалось убедить в том, что ключевая политика ‘тэтчер’, от отмены валютного контроля до реформы Национальной службы здравоохранения, какой бы желательной она ни была в принципе, на самом деле была осуществимой или политически разумной. Она была еще более нерешительной в противостоянии.


Правда в том, что осторожность была такой же неотъемлемой составляющей характера Маргарет Тэтчер, как и вера. Она была почти уверена, что у нее будет только один шанс, и, как амбициозный политик, она не собиралась его упускать. И дело было не только в том, что она не осмеливалась рисковать обязательствами, которые могли бы расколоть партию. У нее всегда был суеверный страх отдавать заложников фортуне или переходить мосты до того, как она к ним придет. Она ненавидела подробные обещания, которые Хит заставил ее дать по ставкам и ипотечным кредитам в октябре 1974 года. Еще в 1968 году в своей лекции Консервативному политическому центру она утверждала, что выборы не следует превращать в конкурентные аукционы. Теперь она ухватилась за эссе политолога С. Э. Файнера, которое придало академический авторитет ее недоверию к современной доктрине мандата, и торжествующе процитировала его своим помощникам.4 Она верила, что политика должна быть состязанием противоположных философий, а не выуживанием пенни взяток. Ее целью было выиграть битву идей.


Битва идей


Таким образом, именно потому, что у нее была вера, она могла позволить себе быть осторожной. Она была уверена, что правильная политика станет ясна со временем, если она правильно определит направление. В то же время она могла идти на компромисс, выжидать удобного момента и придерживаться политики, в которую в глубине души она принципиально не верила – как, в конце концов, и делала на протяжении большей части своей карьеры, – не опасаясь, что из-за этого потеряет из виду свою цель или собьется с курса. Например, она не чувствовала противоречия, говоря Дэвиду Батлеру и Деннису Кавана, что она в принципе категорически против профсоюзной организации "Закрытый магазин", но признала, что в данный момент ей приходится с этим жить. Она объяснила, что политика - это все о сроках. Вы можете погубить хорошую идею, запустив ее на пять лет раньше срока, сказала она им; но на два года вперед она может взлететь. Правильная оценка момента была проверкой "реального политического лидерства".5


Чтобы выиграть битву идей, миссис Тэтчер признала, что сначала ей нужно заняться самообразованием. Придя к руководству так неожиданно, она поняла, что ей предстоит многому научиться, не просто овладеть всей областью политики и управления – там, где раньше ей приходилось руководить только одним департаментом за раз, – но и вооружиться интеллектуально, чтобы воспользоваться открывшейся перед ней возможностью. С присущей ей настойчивостью, но поразительной скромностью она приступила к изучению того, что ей было необходимо для понимания теории и практики свободного рынка и его места в философии тори . Она читала книги, которые советовали ей прочитать Кит Джозеф и Альфред Шерман, посещала семинары в Центре политических исследований и МЭА и не стыдилась смиренно сидеть у ног Милтона Фридмана и Фридриха Хайека, когда они приезжали в Лондон, впитывая их идеи, но умело трансформируя их в свою собственную практическую философию.


Главной темой всех ее выступлений в эти годы была простота. Однажды, очень скоро – "и это будет день, похожий на любой другой четверг" – британский электорат столкнется с простым выбором между противоположными правящими философиями: с одной стороны, то, что она вольно назвала социализмом, а другие назвали бы социал-демократией, корпоративизмом, кейнсианством или смешанной экономикой; с другой стороны, "то, что социалисты называют капитализмом, а я предпочитаю называть свободной экономикой".6 Когда член парламента от лейбористской партии прервал ее в Палате общин, чтобы спросить, что она имеет в виду под социализмом, она затруднилась ответить.7 На самом деле она имела в виду государственную поддержку неэффективных отраслей, карательное налогообложение, регулирование рынка труда, контроль цен – все, что мешало функционированию свободной экономики. Она признала, что многие из этих зол на практике были неизбежны.Несмотря на это, в принципе, существовали, как она выразилась в речи перед западногерманскими христианскими демократами, "только две политические философии, только два способа управления страной", сколько бы партийных ярлыков ни было придумано, чтобы скрыть этот факт: марксистско-социалистический путь, который ставил интересы государства превыше всего, и путь свободы, который ставил людей превыше всего.8


Умеренные западные формы демократического социализма, практикуемые немецкими социал-демократами или британской лейбористской партией, она презрительно рассматривала как просто смягченные версии марксизма, лишенные смелости убеждений Москвы. То, что лейбористская партия – под влиянием своего все более доминирующего левого крыла – становилась все более откровенно марксистской, идеально соответствовало ее политической модели.Верная Хайеку, она верила, что социализм – это скользкий путь – буквально дорога к крепостничеству, - который неумолимо приведет к коммунизму, если это скольжение не остановить и не повернуть вспять. Следовательно, она, в отличие от других лидеров тори в прошлом, приписывала неудачи лейбористского правительства не просто некомпетентности или неэффективности, а фундаментальной ошибке, которую в моменты своей большей щедрости она могла признать совершенной с благими намерениями. Она верила, что правительства лейбористов – и правительства тори, когда они впадали в социалистические заблуждения, – неизбежно вызывали инфляцию, безработицу и застой, потому что социализм по самой своей природе был просто неправильным. На практике это было неправильно, поскольку самоочевидно, что это не сработало: и причина, по которой это не сработало, заключалась в том, что это было морально неправильно. Это было по сути аморально и противоречило всему, что, по ее мнению, было лучшим в человеческой природе.


Правильный подход


Между тем, несмотря на ее решимость не обременять себя конкретными обязательствами, оппозиция должна была выработать какую-то политику. В соответствии со стратегией представления умеренного образа электорату и необходимостью сохранения внешнего единства партии, миссис Тэтчер удовлетворилась тем, что передала официальный процесс выработки политики в руки Консервативного исследовательского отдела, поддерживаемого сетью подпольных комитетов. Некоторые были более активны, чем другие, и процесс не был таким тщательным, как всеобъемлющее политическое мероприятие Хита в 1965 – 70 годах; но миссис Тэтчер была счастлива поощрять это как безобидный способ уберечь своих депутатов от неприятностей.


Тем временем важная политическая работа выполнялась на внештатной основе теневыми министрами, в частности Джеффри Хоу и его командой теневого казначейства. Кое-чему из этого миссис Тэтчер внимательно следила; другие идеи, по-видимому, были разработаны без ее непосредственного ведома. В промежутках было много размышлений, планирования и дискуссий, о которых она была более или менее осведомлена; но очень мало из этой работы нашло отражение в ее публичных заявлениях. Хотя она, очевидно, была убеждена, например, в том, что валютный контроль следует отменить как можно скорее после вступления в должность, это предложение так и не появилось ни в одном политическом документе. Хоу вместе с Найджелом Лоусоном и другими работал над практическими аспектами отмены смертной казни задолго до выборов, но миссис Тэтчер не взяла на себя никаких обязательств ни публично, ни в частном порядке. Битва за ее одобрение должна была начаться с нуля на следующий день после того, как она заняла десятое место.


Аналогичным образом Хоу и Лоусон работали над теорией и практикой измерения и контроля денежной массы, закладывая основы того, что стало Среднесрочной финансовой стратегией, представленной в 1980 году; а лорд Кокфилд, давний эксперт по налогообложению партии Тори, работал с Хоу над возможными налоговыми реформами, прежде всего над предлагаемым переключением акцента с прямого налогообложения на косвенное. Оглядываясь назад, можно сказать, что самой большой собакой, которая почти не лаяла до 1979 года, была приватизация, или, как ее тогда называли, ‘денационализация’. В своих воспоминаниях Лоусон настаивает на том, что он и другие с самого начала рассматривали приватизацию как "важнейший элемент нашей политики"; но он признает, что "в оппозиции по этому вопросу было проведено мало детальной работы" из-за "понятного страха Маргарет напугать колеблющихся избирателей".9


Нервозность миссис Тэтчер по этому поводу была продемонстрирована в марте 1978 года, когда Хоу высказал предположение, что правительство Тори может продать часть государственного пакета акций British Petroleum. Она решительно отрицала какие-либо подобные намерения.10 Вскоре после этого, по иронии судьбы, лейбористское правительство начало продавать акции BP, чтобы собрать деньги для казначейства. В 1979 году манифест тори обещал ‘предложить вернуть в частную собственность недавно национализированные аэрокосмические и судостроительные концерны, предоставив их сотрудникам возможность приобретать акции’; попытаться продать акции Национальной грузовой корпорации; и открыть автобусные перевозки для частных операторов. Помимо этого, в нем обещалось только, что правительство тори будет "меньше вмешиваться" в управление национализированными отраслями промышленности и установит для них "более четкую финансовую дисциплину, в рамках которой можно работать’.11 Несмотря на все смелые речи миссис Тэтчер об обращении вспять социализма, основная направленность подготовительной работы Хоу и Лоусона в оппозиции – в том виде, в каком она оставалась в течение первых трех лет пребывания в правительстве, – заключалась в способах контроля расходов государственного сектора, а не в фантазиях о его ликвидации.


Миссис Тэтчер фактически разрешила партии официально опубликовать только одно общее заявление о политике консерваторов в период между февралем 1975 года и манифестом 1979 года. Это был правильный подход, нарочито мягкий документ, единственной целью которого было зафиксировать очевидные различия в подходах между двумя крыльями партии перед конференцией 1976 года. Провозглашая правильный подход в Брайтоне, миссис Тэтчер заявила, что первой задачей партии будет ‘привести в порядок наши финансы. Мы должны жить по средствам".12 Но она изо всех сил старалась, чтобы это предписание не звучало слишком драконовским или суровым. Более того, поскольку воспоминания о трехдневной рабочей неделе все еще были живы, было крайне важно, чтобы тори смогли "поладить" с профсоюзами.


Не было предмета, по которому публичные слова миссис Тэтчер больше расходились бы с ее реальными взглядами. "Позвольте мне абсолютно ясно заявить, - пообещала она в 1976 году, - что следующее правительство консерваторов будет с нетерпением ждать обсуждения и консультаций с профсоюзным движением по поводу политики, необходимой для спасения нашей страны".13 В частных беседах и неофициальных интервью, напротив, она не скрывала, что считает профсоюзных лидеров политиками, занятыми полный рабочий день лейбористами, которые никогда не были бы заинтересованы в сотрудничестве с правительством тори. Она не оставляла сомнений в своем желании противостоять могущественным профсоюзам; и если она не могла в краткосрочной перспективе противостоять им сама, она оказывала тайную поддержку различным группировкам джинджеров на периферии партии тори, которые не были столь заторможены. Она проявляла пристальный интерес, например, к работе Института изучения конфликтов, основанного в 1970 году для разоблачения троцкистской подрывной деятельности в промышленности и связей с коммунистами депутатов парламента от лейбористской партии левого толка; она также оказывала частную поддержку Национальной ассоциации за свободу (позже переименованной в Ассоциацию свободы), основанной Норрисом Макуиртером в 1975 году.


Тем не менее, она по-прежнему неохотно придерживалась стратегии, предложенной ей Джоном Хоскинсом и Норманом Штраусом в секретном документе под названием "Ступеньки" , в котором утверждалось, что все, что новое правительство Тори надеется сделать, будет зависеть от подавления профсоюзной оппозиции. Вплоть до конца 1978 года единственным новым законодательным актом, который она была готова одобрить, было введение почтовых бюллетеней для профсоюзных выборов. Она исключила законодательство о закрытых магазинах, бюллетенях для голосования за забастовку или пикетировании с целью запугивания, не говоря уже о юридических иммунитетах профсоюзов или политическом сборе. Если бы Каллаган уехала в страну в октябре 1978 года, никаких следов ступеней не нашлось бы в манифесте тори. Только промышленная анархия прошлой зимы лейбористского правительства изменила ход дебатов в пользу ястребов-консерваторов и убедила миссис Тэтчер в том, что можно смело переходить границы дозволенного.


Карманная Британия


Ни в каком отношении миссис Тэтчер не вела себя более как обычный лидер оппозиции, чем в своем ритуальном осуждении ответственности лейбористов за безработицу. С того момента, как она стала лидером, постоянно растущий уровень безработицы стал самым простым средством, которым можно было победить сначала Уилсона, а затем Каллагана в вопросах премьер-министра. С 600 000 в феврале 1974 года это число более чем удвоилось до 1,5 миллиона к 1978 году. Возможно, ни от одного лидера оппозиции нельзя было ожидать, что он устоит перед сидящей мишенью; но было большинство вопиющий оппортунизм в том, как миссис Тэтчер неоднократно пыталась навесить ярлык лейбористов "естественной партией безработицы"14, а Каллагана "премьер-министром по безработице".15 "Наша политика не привела к безработице, – у нее хватило наглости заявить в Палате общин в январе 1978 года, - в то время как его политика привела".16 Она противопоставила отрицание вины Каллаганом принятию ответственности Хитом, когда безработица достигла миллиона в 1972 году - невыносимая цифра, которая больше, чем что-либо другое, подтолкнула его к печально известному повороту.17 Когда Каллаган и Хили возразили, что ее монетаристский рецепт увеличит безработицу – в чем Джозеф при случае откровенно признавался, – она яростно отрицала это. ‘Нет", - настаивала она на телевидении в октябре 1976 года."Это нонсенс, и мы должны признать это нонсенсом… Произойдет очень, очень небольшое повышение, ничего подобного тому, что есть у этого правительства и что оно планирует сделать в нынешней политике".18 "Нас выгнали бы с должности, если бы у нас был такой уровень безработицы", - заявила она в партийном эфире на следующий год.19


По мере приближения всеобщих выборов кампания Тори уделяла больше внимания занятости, чем какому-либо другому вопросу, начиная со знаменитого плаката Saatchi & Saatchi летом 1978 года, на котором была изображена извилистая очередь за пособием по безработице с подписью ‘Лейбористы не работают’. Плакат, если и не был обещанием, то безошибочно предполагал, что политика тори быстро приведет к снижению этого показателя. Однако после двух или трех лет правления консерваторов, когда число безработных снова удвоилось и достигло доселе невообразимой цифры в более чем три миллиона, бойкий голос миссис Тэтчер использование проблемы в оппозиции начало выглядеть более чем цинично. Лучшее оправдание, которое можно предложить, это то, что она, Джозеф и Хоу искренне не ожидали, что их монетаристский эксперимент совпадет с началом мировой рецессии. Возможно, через боль экономической встряски пришлось пройти: в конце концов – по прошествии семи лет – показатель действительно начал падать. Но, учитывая, что отправной точкой анализа Джозефа было то, что сокращение очередей на пособие по безработице должно перестать быть центральным приоритетом экономического управления, добросовестный лидер оппозиции не нажил бы на безработице такого большого политического капитала.


С тех пор, как в 1968 году речь Еноха Пауэлла ‘Река Тибр’ произвела фурор, тема иммиграции стала табуированной, ее тщательно избегали респектабельные политики всех партий. Миссис Тэтчер до сих пор соблюдала эту вежливую конвенцию; но как ярая националистка с едва ли менее мистическим взглядом на британскую идентичность, чем у самого Пауэлла, она разделяла его озабоченность по поводу влияния растущего числа иммигрантов. наедине она говорила о цветных иммигрантах, которые, по ее мнению, "стоят двух Грэнтемов" и все еще прибывают в Британию каждый год.20 Она считала, что продолжение иммиграции - это то, о чем беспокоятся обычные избиратели, и что поэтому политики имеют право, даже обязанность, выражать свое беспокойство. Но у нее была и более низменная мотивация. Поскольку экономика во второй половине 1977 года набирала обороты, частные опросы тори показали, что их наиболее выгодными задачами были рост преступности и другие социальные проблемы. Так что это была не оплошность, а вполне преднамеренное поведение, когда миссис Тэтчер давала интервью для гранадского мира в действии через два дня после инцидента на расовой почве в Вулвергемптоне она сочувственно высказалась о страхе людей быть ‘затопленными людьми другой культуры’. Некоторые из ее сотрудников пытались отговорить ее; но она заранее решила, что собирается сказать, не посоветовавшись со своим теневым министром внутренних дел Вилли Уайтлоу, и отказалась смягчить эмоциональное слово ‘завалена’. ‘Мы занимаемся политикой не для того, чтобы игнорировать заботы людей, ’ заявила она, - мы занимаемся политикой, чтобы иметь с ними дело… Если вы хотите хороших межрасовых отношений, вы должны развеять опасения людей по поводу цифр", предлагая "перспективу четкого прекращения иммиграции".21


Ее слова немедленно вызвали возмущение. В Палате общин депутаты-лейбористы обвинили ее в разжигании расовых предрассудков. Каллаган выразил надежду, что она не пытается апеллировать к "определенным элементам электората", и попросил ее объяснить, как она предлагает прекратить иммиграцию, учитывая, что все, кроме 750 из 28 000 принятых в 1977 году – фактически примерно на одного Грэнтема – были иждивенцами тех, кто уже здесь.22 Шесть месяцев спустя он обвинил ее в том, что своими высказываниями она "сознательно вызвала страхи у тысяч цветных людей, живущих в этой стране, и им потребуется много времени, чтобы прийти в себя".23 Но она попала в намеченную цель. Как и Пауэлл в 1968 году, она получила огромную почтовую сумку, в которой было около 10 000 писем с благодарностью за высказанное мнение. Тори немедленно выиграли в опросах общественного мнения, перейдя с позиции лейбористов 43 – 43 к явному лидерству 48– 39; а четыре недели спустя они выиграли дополнительные выборы в Илфорд-Норт, где опросы показали, что иммиграция была ключевым вопросом в раскачивании голосов.


Тем не менее политика Тори не изменилась. Уайтлоу был в ярости и ненадолго задумался об отставке. Но без помощи в репатриации политика не могла измениться. Партия уже обязалась зарегистрировать иждивенцев; миссис Тэтчер вряд ли могла отменить обещание Уайтлоу не разрушать семьи. Пауэлл был разочарован тем, что она больше никогда не возвращалась к этой теме, утверждая, что "рот лидера был немедленно заткнут кляпом с хлороформом".24 Но, как он размышлял в более позднем интервью: "Если вы пытаетесь донести то, что вы чувствуете, до электората, возможно, вам нужно сделать это только один раз".25 В одном отношении Пауэлл был неправ. Она вернулась к этой теме, совершенно не извиняясь, в интервью Observer незадолго до выборов, когда отрицала, что изменила свое первоначальное заявление, и вызывающе повторила его.26


Но в другом смысле Пауэлл была права. Ее словам не обязательно было менять политику Тори, чтобы достичь своей цели - донести ее реальные взгляды до сторонников в стране, которые хотели верить, что она на их стороне. Это был трюк, который она часто использовала, даже будучи премьер-министром, чтобы показать, что она не несет ответственности за прискорбную робость своих коллег. Она сделала то же самое в отношении смертной казни, не упустив возможности в преддверии выборов напомнить радио- и телевизионной аудитории о своей давней поддержке идеи повешения убийц. Большую часть времени она была вынуждена держать свои истинные чувства при себе. Ее иммиграционная трансляция была одним из тех ярких моментов, которые помогли четко сфокусировать тщательно размытую привлекательность миссис Хатчер, показав как тем, кто разделял ее взгляды, так и тем, кто ее ненавидел, каковы были ее основные инстинкты.


Этот эпизод - хороший пример того, как миссис Тэтчер научилась демонстрировать себя публике независимо от партии, которую она возглавляла, не с помощью конкретной политики или даже крупных идей, выраженных в громких речах, а путем создания образа человека, которым она была, с отношениями, симпатиями и инстинктами, о которых можно было догадаться, когда их нельзя было благоразумно изложить. Она осознала важность проецирования своего послания через свою личность, предлагая публике широкий репертуар тщательно продуманных образов. Иронично, что миссис Тэтчер, у которой на самом деле была необычайно четкая идеологическая программа, была первым лидером, который был упакован до такой степени, начав процесс, который, будучи продвинут еще дальше ее преемниками, практически полностью лишил политику идеологического содержания. Однако еще одним показателем ее политической слабости было то, что она была вынуждена намекать на взгляды, последствия которых она не могла полностью объяснить; и показателем ее политического мастерства было то, что она смогла сделать это успешно.


Результатом такого акцента на продвижении ее личности, а не ее политики, стало то, что миссис Тэтчер смогла преодолеть воспринимаемые недостатки своего класса и своего пола. Вместо леди-консерватора из родных графств в полосатой шляпе, замужем за богатым мужем, чьи дети посещали самые дорогие частные школы, она заставила СМИ по-новому представить ее как борющуюся с меритократизмом личность, которая поднялась тяжелым трудом из скромной провинциальной среды – источник вдохновения для других, независимо от их старта в жизни, у которой были амбиции, способности и мужество, чтобы делать то же самое. Трансформация не убедить всех. Но задолго до 1979 года она показала, что может привлечь гораздо больше внимания, чем ее критики считали возможным в 1974 году. Она не была популярной, но ей больше не покровительствовали. Напротив, она чрезвычайно расширила диапазон доступных стереотипов для женщины-политика и тем самым превратила свой гендер из пассива в актив. Прежде всего, она не пыталась избежать традиционного женского стереотипа домохозяйки, но позитивно восприняла его и обратила в свою пользу. Ее готовность соответствовать роли обычной жены и домашней хозяйки привела в ярость феминисток, которые думали, что она тем самым обесценила весь проект женщины, штурмующей места мужской власти. Но миссис Тэтчер знала, что делала. Хвастаясь тем, что она по-прежнему каждое утро готовила Денису завтрак, по-прежнему сама ходила за покупками и даже регулярно ‘захаживала в прачечную самообслуживания’, она призвала миллионы женщин идентифицировать себя с ней так, как они никогда не могли идентифицировать себя ни с одним предыдущим политиком, мужчиной или женщиной. Несмотря на то, что она была богатой, ее слова звучали так, как будто она понимала проблемы повседневной жизни так, как Хит и Каллаган никогда не могли. "Они обратятся ко мне, - сказала она Джону Коулу, - потому что верят, что женщина разбирается в ценах".27 В простых лекциях миссис Тэтчер об "экономике домохозяйки", выраженных на языке домашнего бюджетирования, монетаризм звучал как здравый смысл.


Но миссис Тэтчер также смогла задействовать другой диапазон женских типов: устоявшиеся образцы для подражания женщин на руководящих должностях, которым мужчины привыкли подчиняться. Таким образом, она была Учительницей, терпеливо, но с абсолютной уверенностью объясняющей ответы на проблемы нации: и директрисой, призывающей электорат подтянуться. Она была доктором Тэтчер, или иногда медсестрой Тэтчер, прописывающей отвратительные лекарства или строгую диету, которые, как в глубине души знали избиратели, пойдут им на пользу.


Наконец-то она стала Британией, женственным воплощением патриотизма, самозабвенно заворачивающейся в "Юнион Джек". Ни один политик со времен Черчилля так эмоционально не апеллировал к британскому национализму. Несомненно, именно ее пол позволил миссис Тэтчер выйти сухой из воды. Она еще не была полноценной королевой-воительницей, сочетанием Британии, Боадицеи и Елизаветы I, которой она стала после Фолклендской войны. Но благодаря русским она уже была "Железной леди" – признанным сильным лидером, готовым противостоять иностранным диктаторам, призывающим нацию позаботиться о своей обороне. Во время посещения британских войск в Германии она даже смогла сфотографироваться в танке, не выглядя глупо. Ни одна предыдущая женщина-политик не смогла бы этого сделать. В результате, когда The Economist объявила в начале избирательной кампании 1979 года, что "Проблема в Тэтчер", это имело в виду ее личность и ее политику, а не ее пол.28 Это уже было огромным достижением.


9

На Даунинг-стрит


‘Лейбористы не работают’


Лето 1978 года было самой низкой точкой лидерства миссис Тэтчер, когда внезапно стало казаться возможным, что она может проиграть предстоящие выборы. Хотя безработица по-прежнему составляла около 1,5 миллионов, инфляция снизилась до единичных цифр, а фунт был на высоком уровне. Экономические перспективы, несомненно, улучшались, и в своем апрельском бюджете Денис Хили смог добиться некоторого скромного снижения налогов. Скачок тори в опросах общественного мнения после январского выступления миссис Тэтчер по вопросам иммиграции оказался недолгим. К маю партии снова шли ноздря в ноздрю, а в августе лейбористы оторвались на четыре очка. Личный рейтинг одобрения Каллаган неизменно превышал 50 процентов, у миссис Тэтчер он часто был ниже 40 процентов. Ее попытки изобразить лейбористов как дико левое крыло становились все более неправдоподобными; напротив, Каллаган была широко признана "лучшим консервативным премьер-министром, который у нас есть",1 в то время как именно она проявила пугающую крайность.


Именно для того, чтобы попытаться предотвратить досрочные выборы, Saatchi & Saatchi придумали ‘Лейбористы не работают’. Оформление очереди на пособие по безработице нарушало условности политической рекламы, во-первых, потому что в ней упоминалась другая партия по имени, а во-вторых, потому что безработица традиционно была ‘лейбористской’ проблемой, в которой тори никогда не могли надеяться победить. На самом деле было размещено всего двадцать плакатов, но их эффект был чрезвычайно усилен воплями протеста лейбористов, что означало, что изображение было воспроизведено – часто несколько раз – во всех газетах и по телевидению. Откровение о том, что очередь на самом деле состояла из молодых консерваторов, ничего не изменило в сообщении. Общественности напомнили, что безработица по-прежнему была невыносимо высокой. Влияние лозунга "Лейбористы не работают’ возымело именно тот эффект, которого хотели, заставив Каллагана отказаться от досрочных выборов. Вместо этого он посвятил себя попыткам пережить зиму с жестким ограничением на повышение зарплаты всего на 5 процентов. Это была роковая ошибка.


В начале декабря 1978 года Каллаган вернулась с заседания Европейского совета в Брюсселе и объявила, что Великобритания, как и Ирландия и Италия, не будет присоединяться к Европейской валютной системе (EMS) – последнему начинанию в европейской интеграции, первоначально предвосхищенному Хитом, Жоржем Помпиду и Вилли Брандтом в 1972 году, а теперь реализованному Валерием Жискаром д'Эстеном, Гельмутом Шмидтом и первым британским президентом Комиссии Роем Дженкинсом. Миссис Тэтчер немедленно осудила решение правительства. ‘Это печальный день для Европы’, - заявила она в Палате общин.2


В свете ее собственной непреклонной решимости держаться подальше от EMS в течение следующих десяти лет, ее энтузиазм по поводу вступления в 1978 году примечателен. Тем не менее, ее собственное отношение к Европе всегда было твердо голлистским. Она хотела, чтобы Британия лидировала в Европе, не потому, что у нее было видение европейской интеграции, а потому, что ее видение Британии требовало не меньшего.По крайней мере, в этом она была заодно с Хитом. "Если мы всегда обращаемся к Сообществу с просьбой, - сказала она Каллагану в декабре 1976 года, - либо о субсидиях, либо о займах, это мешает нам выполнять более широкую созидательную роль, которой от нас очень ждали, когда мы присоединились к Сообществу".3 Ей было неприятно видеть, что Британия остается вне EMS, не потому, что она верила в саму систему, а потому, что исключение отбросило Британию "во второй дивизион экономически европейских стран, и поскольку Британия была победительницей в Европе, это дается британскому народу очень тяжело".4 Ее взгляд на надлежащее отношение Британии к континенту продолжал формироваться памятью о войне. Таким образом, она никогда по-настоящему не воспринимала идею европейского сообщества в понимании других членов, но всегда рассматривала его в первую очередь как оборонную организацию, подразделение НАТО.


Зима недовольства


Зима забастовок против 5-процентного лимита заработной платы, установленного правительством, началась в частном секторе с короткой, но успешной забастовки в Ford Motor Company, дела которой шли хорошо, и она предпочла повысить зарплаты на 15-17%, а не терпеть длительную забастовку. 3 января водители автоперевозок объявили забастовку, требуя 25-процентной оплаты, за ними последовали водители нефтяных танкеров, прекратив поставки в промышленность, электростанции, больницы и школы. Акция быстро распространилась среди местных властей и работников национальной службы здравоохранения, занимающихся физическим трудом – носильщиков, уборщиков, уборщиц, сборщиков мусора и им подобные – требовали минимальной заработной платы в размере 60 евро. Последовали две или три недели почти анархии, демонстрируя самое уродливое лицо воинствующего профсоюзного движения. Перевозка грузов автомобильным транспортом практически прекратилась. Сотрудники были уволены, поскольку предприятия пострадали из-за отсутствия поставок, чему способствовали запугивающие и часто насильственные пикетирования доков и фабрик. Кучи мусора лежали неубранными на улицах. Дороги не были покрыты песком (в очень холодную погоду), школы были закрыты, а больницы принимали только в экстренных случаях, в то время как стюарды магазинов сами определяли, что было чрезвычайной ситуацией. Самое известное, что в Ливерпуле мертвецы остались непогребенными. 22 января 1,5 миллиона рабочих приняли участие в национальном дне действий, крупнейшей остановке со времен Всеобщей забастовки в 1926 году. Из-за всего этого правительство выглядело беспомощным и неуместным – впечатление, разрушительно усиленное непродуманной попыткой Каллагана преуменьшить серьезность кризиса по возвращении с солнечного саммита G7 в Гваделупе. На самом деле он никогда не использовал слова ‘Кризис? Какой кризис?", но заголовок Sun точно перефразировал впечатление, которое он произвел.5 Весь этот хаос не мог быть лучше спланирован, чтобы превратить доселе самое большое достояние лейбористов, тесные отношения партии с профсоюзами, в ее самую большую ответственность и предоставить консерваторам непреодолимый мандат на более жесткие действия против профсоюзов, чем миссис Тэтчер ранее осмеливалась предполагать.


И все же поначалу она сомневалась в получении этой неожиданной прибыли на выборах. Общественное мнение было ключевым. Миссис Тэтчер по-прежнему была полна решимости не вступать в какую-либо конфронтацию с профсоюзами, предварительно не убедившись, что общественность будет на ее стороне. Она была убеждена, что подавляющее большинство порядочных членов профсоюза хотели только, чтобы им разрешили работать за справедливую плату, не подвергаясь издевательствам со стороны политически мотивированных боевиков. Но чтобы заручиться их поддержкой, она не должна выглядеть так, будто рвется в бой. Критическим испытанием стала речь, которую она должна была произнести на повторном заседании парламента 16 января, за которой на следующий день последовала партийная политическая трансляция по телевидению.


Поэтому в Палате общин она предложила правительству Тори поддержать три конкретные меры: запрет на вторичное пикетирование, финансирование забастовочных бюллетеней и соглашения о запрете забастовки в основных службах. Никогда не было никакой вероятности, что Каллаган согласится – он отмахнулся от нее со своим обычным усталым заверением, что все это гораздо сложнее, чем она себе представляла, – но предложение вызвало у нее патриотический подъем, особенно когда она повторила его по телевидению. Отказ правительства позволил миссис Тэтчер свободно утверждать, что теперь тори должны в одиночку взять на себя ответственность за возвращение профсоюзов "в рамки закона’. ‘Это задача, которую это правительство не выполнит, оно убежит от нее’, - передразнила она. ‘Я ни от чего не уклоняюсь. Я сделаю это".6


Впервые у миссис Тэтчер была четко понятая причина, на которую многострадальная общественность теперь решительно откликнулась. Опросы общественного мнения, которые в начале года все еще показывали, что тори идут рука об руку с лейбористами или даже отстают на несколько пунктов, теперь дали им преимущество в двадцать пунктов, в то время как личный рейтинг миссис Тэтчер подскочил до 48 процентов. Различные споры в конечном итоге были урегулированы, в основном на условиях около 9процентов, и жизнь вернулась к чему-то вроде нормальной. Но наследие горечи осталось. Казалось, что теперь ничто не могло помешать тори победить на выборах, где бы они ни проводились.


Каллаган все еще мог бы попытаться продержаться до осени в надежде, что воспоминания о зимнем унижении постепенно поблекнут, но его сердце было не к этому. Вопросом, который в конечном итоге ускорил отставку правительства, была передача полномочий. 1 марта валлийцам и шотландцам наконец-то была предоставлена возможность проголосовать по предложениям лейбористов на ассамблеях в Кардиффе и Эдинбурге. Что касается явки, свидетельствовавшей о полном отсутствии интереса, валлийцы подавляющим большинством голосов отклонили предложенную ими дискуссионную площадку (с перевесом 8 : 1), в то время как шотландцы проголосовали за создание парламента в Эдинбурге с перевесом маржа слишком мала, чтобы соответствовать условию, прописанному в Законопроекте диссидентствующими лейбористскими закулисниками. Результат выборов в Шотландии не оставил Шотландской национальной партии причин продолжать поддерживать правительство (за исключением того, что, если бы они рассмотрели альтернативу, у них было еще меньше шансов получить шотландский парламент от миссис Тэтчер). Впервые парламентская арифметика дала тори реальный шанс свергнуть правительство. Таким образом, 28 марта миссис Тэтчер внесла еще один вотум доверия.


Все еще не было уверенности в успехе, даже когда SNP, либералы и большинство юнионистов Ольстера заявили о своем намерении голосовать против правительства. В том парламенте было исключительно большое количество мелких партий и индивидуалистов: лейбористы по-прежнему имели большинство в 24 балла над консерваторами, но на две основные партии вместе приходилось всего 592 депутата из общего числа 635. За несколько дней до голосования коридоры и чайные Вестминстерского дворца стали свидетелями безумия выкручивания рук и подкупа, блефа и двойного блефа. Но к этому времени Каллаган не видел смысла променять свою душу на еще несколько опасных недель пребывания на посту. Он уже наметил на 3 мая выборы, независимо от того, проиграл он или выиграл решающее голосование.7


Со своей стороны, миссис Тэтчер ясно дала понять, что ни с кем не будет заключать сделок. "В глубине души, - призналась она в своих мемуарах, - она думала, что правительство, вероятно, выживет.8 В день дебатов о доверии она произнесла – как обычно в таких важных случаях – банальную речь, в которой обвинила правительство по четырем пунктам: высокие налоги, централизация власти, злоупотребление властью профсоюза и замена "верховенства закона властью толпы".‘Единственный способ восстановить авторитет парламентского правления, - заключила она, - это получить новый мандат от народа, и получить его быстро. Мы призываем правительство сделать это до конца этого дня".9


Это читается достаточно хорошо, но было услышано ‘в полной тишине’. Каллаган произнесла хорошую дискуссионную речь, в которой подшутила над миссис Тэтчер за то, что она отклонила предложение о доверии только тогда, когда знала, что либералы и шотландские националисты собираются голосовать против правительства. "У нее было мужество отстаивать свои убеждения".10 В конце дебатов Майкл Фут выступил с блестящей критикой; а затем началось голосование. Кеннет Бейкер лучше всего описывает эту сцену:


Мы вернулись в Зал заседаний с довольно удрученным видом, в то время как скамьи подсудимых выглядели очень жизнерадостно. Маргарет выглядела очень удрученной, когда внезапно Тони Берри, который считал в лобби лейбористов, появился из-за кресла спикера и поднял большой палец.Мы не могли в это поверить. Спенсер ле Маршан, держа в руках квитанцию кассира, подошла к столу и зачитала "За 311 – Нет 310"...11


Каллаган немедленно объявил, что попросит королеву о роспуске. На следующий день он объявил, что всеобщие выборы пройдут в тот же день, что и выборы в местные органы власти 3 мая.


В бой


Вообще говоря, миссис Тэтчер была довольно уверена в себе, хотя ей никогда не нравилось считать своих цыплят: у нее был суеверный кошмар, что она может победить на национальных выборах, но потерять свое место в Финчли.12 Однако, в отличие от многих политиков, ей очень нравилась предвыборная кампания, и после четырех лет разочарований она с радостью включилась в борьбу – свою девятую – зная, что это либо укрепит ее, либо сломит.


Избирательная стратегия тори состояла из трех направлений – нейтрального, негативного и позитивного. Первоочередной задачей было защитить лидерство тори, сделав кампанию как можно более скучной и не позволив миссис Тэтчер сказать ничего, что могло бы напугать избирателей. Негативная сторона заключалась в том, чтобы поддерживать напряженность в отношении лейбористов, простым языком напоминая избирателям о результатах правительства с 1974 года: инфляция ("цены"), безработица (‘рабочие места’), сокращение государственных услуг (школ, домов и больниц) и, прежде всего, забастовки и насилие у пикетов зимой. Для партии , желающей представить себя ветром перемен, не вдаваясь в подробности точной природы этих перемен, пол миссис Тэтчер был находкой. Возможность избрания первой женщины-премьер-министра вызвала в кампании тори радикальный трепет, независимо от того, что она могла сказать. Если стране нужна новая метла, кто лучше справится с ней, чем энергичная, деловая женщина? "Мэгги" – так ее теперь называли все – символизировала новый старт еще до того, как она открыла рот.


Прежде всего, она бесстыдно разыгрывала свою убежденность в том, что "они обратятся ко мне, потому что верят, что женщина разбирается в ценах".13 Она посетила супермаркет в Галифаксе, купила четыре банки растворимого кофе и кусок сыра и со знанием дела рассказала о ценах на масло и чай, держа в руках две хозяйственные сумки, красную и синюю, чтобы проиллюстрировать, насколько выросли цены при лейбористах. Она неоднократно настаивала на том, что управление государственными расходами ничем не отличается от управления домашним бюджетом: страна, как и каждое обычное домашнее хозяйство, должна жить по средствам. В Бристоле ей подарили огромную метлу, с помощью которой она очистит страну от социализма.


Миссис Тэтчер доминировала в кампании консерваторов. По иронии судьбы следующей наиболее заметной фигурой был Тед Хит, который участвовал в выборах с запоздалой демонстрацией лояльности, явно рассчитанной на то, чтобы она не смогла исключить его из своего правительства. Он избегал щекотливой темы политики доходов, но говорил в основном об иностранных делах – практически единственный кандидат на выборах, который делал это, – и явно положил глаз на Министерство иностранных дел. Однако в каждом интервью миссис Тэтчер настаивала на том, чтобы она сказала, включит ли она его в свой состав, однако миссис Тэтчер решительно отказалась заранее назвать свой кабинет.


После утренней пресс-конференции она совершала полеты по стране, иногда самолетом из Гатвика, иногда на специально оборудованном рекламном ‘боевом автобусе’, но почти всегда возвращалась в Лондон тем же вечером. Обычной схемой было посещение завода или прогулка по двум или трем ключевым избирательным округам, интервью для регионального телевидения или местного радио, за которым вечером следовала большая речь на митинге местных консерваторов, на который можно было приобрести только билеты. После убийства Эйри Нива, взорванного в ирландском заминированном автомобиле через два дня после объявления выборов, меры безопасности были обязательно усилены, но правило "только по билетам", заимствованное Рисом из его опыта предвыборной кампании республиканцев в Соединенных Штатах, отражало стратегию тори по ограждению миссис Тэтчер от возможности встречи с враждебной аудиторией или демонстрациями: насколько это было возможно, ее показывали только в контролируемых ситуациях, выступая перед восторженными собраниями верующих.


На самом деле ее тепло принимали, куда бы она ни пошла, и ей нравилось встречаться с реальными людьми, когда она могла добраться до них через толпу журналистов и съемочных групп. В Ипсвиче – вопреки совету своих кураторов – она ‘преодолела пугающую толпу сторонников, чтобы пройти среди восторженной толпы’ и произнесла ‘короткую, уверенную, импровизированную предвыборную речь перед толпой покупателей и прохожих ... со ступеней ратуши’. “Это было все равно что тридцать лет назад участвовать в розыгрышах”, - с энтузиазмом сказал один из ее окружения".14


Но, конечно, все это было ради камер. Миссис Тэтчер, обычно сопровождаемая Денисом, терпеливо разыгрывала всевозможные шарады, чтобы получить хороший снимок в местной газете или вырезку из телевизионных новостей. На швейной фабрике в Лестере она взяла в руки швейную машинку и пришила карман к синему комбинезону. На фабрике Кэдбери в Борневилле она управляла машиной для упаковки шоколадных конфет. В Милтон-Кинсе ей и Денису проверили сердцебиение и кровяное давление. “Тверда как скала”, - торжествующе объявила она, когда цифры… вспыхнули на экране. “Они не могут найти во мне ничего плохого. Они никогда не смогут”. Когда кто-то сказал, что ее сердца и легких хватит до дня голосования, она уверенно парировала: ‘Да, и в течение следующих двадцати лет на Даунинг-стрит’. Она воспользовалась случаем, чтобы напомнить прессе, что она будет не только первой женщиной-премьер-министром, но и первой женщиной с ученой степенью, и "начала читать краткую лекцию о системе контроля температуры в контейнерах в Тилбери", говоря о компьютерах "с той же легкостью, с какой она обсуждала цены с покупателями’. Затем она внезапно сверкнула обаятельной улыбкой и сказала: "Ну вот, разве я не хорошо выучила свой брифинг?"15


Наиболее известна тем, что, посетив ферму в Норфолке, она держала на руках новорожденного теленка. Она держала это в течение тринадцати минут, пока операторы снимали все ракурсы, пока Денис не предупредил, что если она подержит это еще дольше, у них на руках будет мертвый теленок. ‘Это не для меня – это для фотографов", - объявила она. "Они действительно важные люди на этих выборах".16 "Хотите еще один снимок?" - спрашивала она их, пока они не становились счастливыми.17 Каллаган с презрением относилась к этим пустым возможностям сфотографироваться. ‘Избиратели не хотят видеть, как ты обнимаешь теленка", - сказал он ей. "Они хотят быть уверены, что вы не продаете им кота в мешке".18 Некоторые журналисты начали понимать, что ими манипулируют.Адам Рафаэль написал статью в Observer "Продажа Мэгги", в которой раскритиковал то, как лидера тори упаковывали в серию уютных образов, лишенных политического содержания.19 Но Гордон Рис точно знал, что делал. Прессе предложили места в боевом автобусе Тэтчер за 600 фунтов стерлингов на душу населения, и они с благодарностью их приняли. На будущих выборах они стали бы более циничными. В 1979 году они все еще были рады печатать то, чем их кормили.


Единственный серьезный допрос, с которым она столкнулась, был на телевидении и радио. Даже Рис не мог полностью лишить СМИ-тяжеловесов их шанса. Но миссис Тэтчер согласилась на только одно крупное телевизионное интервью и две сессии вопросов и ответов аудитории во время предвыборной кампании, плюс два радиоинтервью и телефонный разговор. Вопреки надеждам лейбористов на то, что она сломается под натиском долгой кампании, она не допустила серьезных промахов.


По мере продвижения трехнедельной кампании лидерство Тори в опросах неуклонно сокращалось, в среднем с примерно 11% до примерно 3%, в то время как личное преимущество Каллаган над миссис Тэтчер увеличивалось. Либералы, как обычно во время выборов, заручились поддержкой, что привело к возобновлению спекуляций о подвешенном парламенте. Миссис Тэтчер, естественно, настаивала на том, что она хотела и ожидала получить абсолютное большинство голосов консерваторов, и поклялась, что не будет заключать никаких сделок с либералами или кем-либо еще, если потерпит неудачу. Но примерно с середины второй недели она стала звучать более защищенно, а иногда и немного раздраженно. Ее советник Ангус Мод попросил спичрайтера Рональда Миллара попытаться ее успокоить. ‘Это срочно’, - сказала ему Мод. ‘Если она сорвется на этом этапе, это может сорвать выборы’. Всегда находчивая, Миллар придумала лозунг ‘Хладнокровная – и избранная’ и убедила миссис Тэтчер принять его, сказав ей, что, конечно, она совершенно спокойна, но важно, чтобы она помогала сохранять спокойствие тем, кто ее окружает. Она повелась на это.20


‘Привет, Мэгги’


После спокойной субботы на домашней арене в Финчли и Энфилде, когда она публично отмахнулась от сокращающихся результатов опросов, ее кампания за последние три дня набрала обороты. Сначала Харви Томас устроил впечатляющий митинг консервативных профсоюзных активистов в конференц-центре "Уэмбли" в воскресенье днем. Это было ее изюминкой во всей кампании – "вдохновляющее зрелище", - сказала она Патрисии Мюррей, - "и то, которое я никогда не забуду".21 Миссис Тэтчер вошла в зал под звуки песни "Привет, Долли", переписанной Милларом и записанной Винсом Хиллом:


Привет, Мэгги,


Ну, привет, Мэгги,


Теперь ты действительно на пути к десятому месту…


С этим событием, писала Daily Mail , "в Британию пришли традиции американской политики, основанные на штурме амбаров и усыпанные звездами".22


Она провела остаток того дня, работая над своей последней телевизионной передачей, которая вышла в эфир в понедельник вечером. Она десять минут торжественно говорила прямо в камеру, подчеркивая необходимость смены курса и свое собственное глубокое чувство ответственности, обещая – фразой, которую она уже несколько раз опробовала во время предвыборной кампании, – что "Где-то впереди нашу страну снова ждет величие".23


В воскресенье вечером, после записи своего последнего эфира, она застенчиво спросила Ронни Миллара, не придумал ли он случайно несколько слов, которые она могла бы произнести на ступеньках Даунинг-стрит, если окажется, что они ей нужны. На том этапе он не сказал бы ей, что у него на уме.24 Три дня спустя, на ее последней пресс-конференции, журналист спросил ее о предстоящем в июне саммите G7. "У меня есть это в моем дневнике", - решительно ответила она.25 Нет сомнений в том, что она была искренне уверена. "Она выглядит более могущественной", - отметила Джин Рук в Daily Express "и ее неуемные амбиции и огромный умственный размах начинают давать о себе знать".26 Все окончательные опросы общественного мнения показали, что тори явно впереди – отрыв колеблется от 2% (Gallup) до 8% (London Evening Standard ).


Заголовки в день голосования приветствовали ее ожидаемую победу. "Женщина, которая может спасти Британию", – трубила Daily Mail ; "Дайте девушке шанс", призывала Daily Express ; в то время как Sun , призывая сторонников лейбористов "На этот раз проголосовать за Тори - это единственный способ остановить разложение", с нетерпением ждала "Первого дня оставшейся части нашей жизни".27 И все же до последней минуты она все еще нервничала из-за того, что все это может быть отнято. В течение дня она с тревогой говорила о Томасе Дьюи, американском кандидате в президенты, выборы в Белый дом в 1948 году которого, казалось, были завершены, прежде чем Гарри Трумэн неожиданно обошел его в конце.28 Джим Каллаган – солидный действующий президент, который никогда не ожидал стать премьер–министром, но оказался на удивление популярным, - был мало чем похож на Гарри Трумэна.


К тому времени, когда миссис Тэтчер и Дэнис незадолго до полуночи прибыли в ратушу Барнета для подсчета голосов, было ясно, что она станет премьер-министром, получив достаточное, если не подавляющее большинство голосов, хотя она по-прежнему считала своим долгом не заявлять о победе, пока не получит 318 мест. В итоге консерваторы получили 339 мест против 269 у лейбористов, у либералов - 11, у шотландских и валлийских националистов - по 2, а у различных партий Ольстера - 12, что дает общее большинство в 43.Тем не менее, ее доля в общем количестве голосов, составляющая чуть менее 44 процентов, была самой низкой – если не считать двух безрезультатных выборов 1974 года – со времен войны. (Хит в 1970 году набрала 46,4%.)29 Ее опасения, что она может потерять свой собственный электорат, были, конечно, беспочвенными. Когда в 2.25 был объявлен ее результат, она удвоила свое большинство почти до 8000:


Она с триумфом прибыла в Центральный офис около 4.00 утра, все еще признавая, что перешла от ‘осторожно оптимистичного" к "оптимистичному". Она была пунктуальна, поблагодарив всех партийных работников, которые помогли в кампании. В конце концов она поманила Миллара в коридор. ‘Я думаю, все будет хорошо", - осторожно сказала она. Теперь скажет ли он ей, что она должна сказать на ступеньках дома номер десять? Миллар вознес ей предполагаемую молитву святого Франциска Ассизского – на самом деле это было изобретение девятнадцатого века, – начинающуюся словами "Там, где царит разлад, пусть мы принесем гармонию ...’


Леди редко проявляла глубокие чувства, но это… оказалось чересчур. Ее глаза наполнились слезами. Она высморкалась. ‘Мне нужно этому научиться", - сказала она наконец. "Давайте найдем Элисон и попросим ее напечатать это".30


Она вернулась домой около 5.15 утра, чтобы поспать несколько часов, но к 11.30 вернулась в Центральный офис, чтобы услышать окончательные результаты и ждать звонка во Дворец. Когда зазвонил телефон, это был не Букингемский дворец, а Тед Хит, звонивший, чтобы поздравить. Миссис Тэтчер не подошла к телефону, а тихо попросила помощника поблагодарить его. В конце концов, вскоре после трех часов раздался звонок. После аудиенции у королевы, длившейся сорок пять минут, она прибыла на Даунинг-стрит около четырех часов в качестве премьер-министра.


Слова, которые Миллар поручил ей произнести нараспев на ступенях десятого этажа, звучали нехарактерно смиренно, по взаимному согласию и примирительно:


Там, где царит разлад, да принесем мы гармонию;


Там, где есть ошибка, пусть мы принесем истину;


Там, где есть сомнения, пусть мы принесем веру;


И там, где царит отчаяние, пусть мы принесем надежду.


На самом деле вторая и третья строки имеют более дидактическую интерпретацию, чем кто-либо заметил в то время. У миссис Тэтчер не было времени на сомнения или ошибки: она занималась делом веры и истины. Но для женщины с репутацией прямолинейной женщины у нее был замечательный дар облекать жесткие идеи в обманчиво сладкие слова.


Апокрифическая молитва Святого Франциска была не единственной молитвой, которую она произнесла на ступенях Даунинг-стрит. Она также воспользовалась случаем отдать дань уважения Альфреду Робертсу.


Ну, конечно, я просто почти всем обязана своему собственному отцу. Правда. Он воспитал меня верить во все то, во что я верю, и это всего лишь ценности, за которые я боролась на выборах. И мне безумно интересно, что то, чему я научилась в маленьком городке, в очень скромном доме, - это как раз то, что, как я считаю, привело к победе на выборах. Джентльмены, вы очень добры. Могу я просто уйти...31


И так дочь бакалейщика заняла десятое место.


10

Благословенная Маргарет


‘Там, где царит раздор...’


М АРГАРЕТ Тэтчер вышла на Даунинг-стрит 4 мая 1979 года, неся с собой необычайный груз общественных ожиданий, любопытства, надежды и опасений. Ее достижение в том, что она стала первой женщиной-лидером крупной западной демократии, придало ей беспрецедентную ценность новизны. Даже когда она лидировала в опросах, оставались давние сомнения в том, что британский электорат, когда дело дойдет до дела в уединении кабинки для голосования, действительно заставит себя проголосовать за женщину-премьер-министра. Признавая поражение, уходящий Джеймс Каллаган особо отметил, что ‘для женщины занять этот пост - это потрясающий момент в истории этой страны’.1 Это означало, как выразился автор Guardian, "один маленький шаг для Маргарет Тэтчер, один гигантский шаг для женщин".2


И все же миссис Тэтчер решительно преуменьшила феминистский аспект своей победы. Она всегда настаивала на том, что считает себя не женщиной, а просто политиком, которому нужно выполнять свою работу, носителем определенных принципов, которому случилось быть женщиной. Хотя за тридцать лет своего продвижения от Грэнтема через Оксфорд к Вестминстеру, а теперь и к Даунинг-стрит, она умело использовала свою женственность для получения любых преимуществ, которые это могло ей принести, она редко представлялась первопроходцем своего пола и не собиралась начинать сейчас.Симптомом ее уникальности стало то, что на выборах 1979 года вернулось меньше женщин, чем на любых выборах с 1951 года – всего девятнадцать по сравнению с двадцатью семью в предыдущем парламенте. "Мне никогда не приходило в голову, что я женщина-премьер-министр", - заявила она в своих телевизионных мемуарах.3 Она предпочитала хвастаться тем, что была первым ученым, добравшимся до офиса.


Более важным, чем новизна ее гендера, было широко распространенное мнение о том, что она олицетворяла политический новый рассвет и решительный разрыв с недавним прошлым. Конечно, никто в 1979 году не предполагал, что она останется премьер-министром на одиннадцать лет, неизгладимо отпечатав свою личность и даже свое имя на все следующее десятилетие. Но она, несомненно, была другой. Ее поклонники, в число которых входили, что особенно важно, многие бывшие избиратели лейбористов, увидели в ее избрании последний шанс для слабеющей страны выбраться из спирали окончательного упадка. Другие, включая многих в ее собственной партии, опасались, что, напротив, она была узколобой догматичкой, чьи простодушные средства правовой защиты окажутся катастрофическими, если ее не остановить более мудрым советом. Между ними, конечно, было много циников, которые были уверены, что на практике она ничем не будет отличаться от любой из своих недавних предшественниц, чья высокопарная риторика быстро обратилась в прах. Несмотря на все ее смелые речи о восстановлении "величия" Британии – что бы это ни значило – путем возрождения духа предприимчивости, миссис Тэтчер была удивительно неопределенна в своих возражениях о том, как она собирается это сделать. Почему тогда от нее следует ожидать успеха там, где они потерпели неудачу?


Сама миссис Тэтчер была непреклонна в том, что ее правительство действительно будет другим. Ею двигало жгучее чувство патриотической миссии и исторического предназначения. ‘Я не могу вынести упадок Британии. Я просто не могу", - настаивала она во время выборов.4 "Я знаю, что могу спасти эту страну, и что никто другой не сможет", - предположительно заявил граф Чатем, вступая в должность в разгар Семилетней войны в 1757 году. ‘С моей стороны было бы самонадеянно сравнивать себя с Чатемом’, - написала леди Тэтчер в своих мемуарах. "Но если я буду честна, я должна признать, что мое возбуждение было вызвано похожим внутренним убеждением".5


Конечно, это было написано много лет спустя. Но с того момента, как она вошла в дверь дома номер десять, ее чиновники почувствовали силу этой страстной веры в себя. Кеннет Стоу, ее первый главный личный секретарь, вспоминает, что с первого момента она была ‘абсолютно сосредоточена, абсолютно предана делу" и "очень практична’: она хотела быть в курсе всего и брать на себя ответственность за все немедленно, еще до того, как села выбирать кабинет. Контраст с непринужденным стилем ее предшественницы не мог быть более заметным.6 Миссис Тэтчер, похоже, не нуждалась во сне и не ожидала, что кому-то еще он понадобится. Всю свою жизнь, и особенно в течение последних четырех лет, она готовила себя к этому моменту. ‘У меня всегда был напряженный график, но мне это нравится’, - сказала она интервьюеру в первую годовщину своего вступления в должность. "У меня огромное количество энергии, и впервые в жизни я использую ее в полной мере".7


И все же ее миссионерское нетерпение, как всегда, перекрывалось осторожностью. В общих чертах она знала, чего хотела достичь. Она знала, что наступил прилив сил, мощное движение экономического мышления в пользу новой правой программы свободного рынка, которую она и Кит Джозеф проповедовали последние четыре года. Но в то же время она знала, что оппозиция установленным интересам и укоренившимся предположениям – в Уайтхолле, в стране и не в последнюю очередь в партии тори – все еще очень сильна, так что ей придется действовать осторожно в чтобы увлечь за собой партию и страну. Выборы обеспечили ей достаточное парламентское большинство в сорок три. Но выдающейся особенностью результата, подчеркиваемой всей прессой, был дисбаланс между процветающим торийским югом Англии и испытывающими трудности старыми промышленными районами севера Англии, Уэльса и Шотландии, где по-прежнему преобладали лейбористы.


Она часто замечала, что у нее будет только один шанс все исправить, и она не собиралась его упускать. Таким образом, делая свои первые заявления, выбирая свой кабинет, возглавляя правительственный аппарат и излагая свою первоначальную программу, она была намного осторожнее, чем предполагала ее оппозиционная риторика, разочаровывая своих самых ярых сторонников и одновременно успокаивая тех, кто опасался, что она может быть опасно своевольной. Героическая картина, нарисованная в ее мемуарах радикальной реформаторши, преисполненной решимости вывести страну из социалистического оцепенения, не является ложью; но ее радикализм на практике был смягчен проницательным пониманием политической реальности и чертой подлинного смирения. У нее не было иллюзий относительно масштаба стоящей перед ней задачи.


Ее долгосрочными амбициями, изложенными в "Оппозиции", было не что иное, как устранение того, что она называла "социализмом", из британской политики, разворот всей тенденции к коллективизации послевоенной эпохи и, таким образом, как она верила, моральное возрождение нации. ‘Экономика - это метод", - заявила она в 1981 году. "Цель состоит в том, чтобы изменить душу".8 Однако в краткосрочной перспективе она была полна решимости сосредоточить свое внимание на методе. Она не отвлекалась на иностранные дела; ее не интересовала кричащая конституционная реформа; у нее также не было никаких ближайших планов по созданию государства всеобщего благосостояния. Даже с реформой профсоюзного законодательства, на которую у нее был несомненный народный мандат, не следовало торопиться. Следовательно, для лидера решительно радикального правительства у нее была удивительно тонкая программа конкретных реформ в мае 1979 года. Находясь в оппозиции с 1975 года, она намеренно придерживалась общих принципов и избегала конкретных обязательств. Ее фундаментальная философия антисоциалистической экономики предписывала ряд широких целей: правительство должно сократить государственные расходы, снизить налоги, сохранять жесткий контроль над денежной массой, воздерживаться от детального вмешательства в экономику и в целом доверять функционированию свободного рынка. Но для этого требовалось совсем немного законодательства. Большая его часть просто заключалась в том, чтобы не делать то, что предыдущие правительства обеих партий считали своей функцией.


В ее пользу работали три важных фактора. Во-первых, она получила огромное преимущество за счет выбора времени для выборов, которые привели ее к власти. Если бы лейбористское правительство пало в любой момент в течение предыдущих четырех лет, миссис Тэтчер была бы вынуждена начать свой эксперимент со свободным рынком в гораздо менее благоприятных условиях. Но организованный профсоюзами хаос прошлой зимы сыграл ей на руку. За десять лет, прошедших с 1969 года, профсоюзы уничтожили правительства Уилсона, Хита, а теперь и Каллагана. Общественная терпимость к предположению, что страной можно управлять только с согласия профсоюзов – общепринятому мнению последних четырех десятилетий, – наконец-то лопнула. Было сильное настроение, что пришло время кому-то выступить и посмотреть им в лицо; и этим кем-то была Маргарет Тэтчер.


На официальном уровне тоже уже произошел значительный сдвиг. Хотя монетаризм – теория о том, что существует прямая причинно-следственная связь между количеством денег в экономике и ростом инфляции, – все еще остается глубоко противоречивой, оспариваемой многими экономистами и используемой политиками как небрежное сокращение для всех видов правого экстремизма, на практике он был в основном принят и тихо применялся лейбористским правительством по указанию Международного валютного фонда в течение последних двух лет. два года. Каллаган и его канцлер Денис Хили сохранили жесткое ограничение роста денежной массы на прагматических, а не догматических основаниях; новое консервативное правительство – или, по крайней мере, внутренняя группа министров, которые будут руководить его экономической политикой, – верило в контроль денежной массы как в вопрос принципа, даже веры. Но почва для них уже была подготовлена, и изменение политики в Казначействе было скорее косметическим – вопросом презентации, – чем реальным. Новое правительство на самом деле было гораздо менее новаторским в этом отношении, чем притворялись тори или любили признавать бывшие министры-лейбористы.


Третьим огромным преимуществом, которым пользовалось новое правительство, которое в некоторой степени смягчило влияние политики, которую оно намеревалось проводить, был приток нефти из Северного моря. В июне 1980 года Британия впервые стала чистым экспортером нефти. Эффект этого неожиданного дохода был замаскирован тем фактом, что приход правительства к власти совпал с началом крупной мировой рецессии, так что первые два или три года экономические новости казались плохими, поскольку безработица и инфляция стремительно росли. Но последствия рецессии были бы намного хуже и, возможно, политически неустойчивыми, если бы не случайная субсидия, которую независимые поставки нефти в Великобританию предоставили как государственным доходам, так и платежному балансу.


В отличие от всех ее недавних предшественниц, целью миссис Тэтчер было не управлять экономикой из Уайтхолла, а научить британскую промышленность выживать за счет собственной конкурентоспособности, вместо того чтобы надеяться на спасение правительства. Поэтому ее первоочередной задачей было принять три или четыре важных, смелых решения, а затем набраться смелости придерживаться их. Так случилось, что это оказалось сложнее, чем ожидалось, поскольку начался экономический спад, вызвавший согласованное требование всех оттенков политического спектра о том, что правительство должно отбросить свои идеологические предубеждения и действовать в национальные интересы именно в тех формах, которых миссис Тэтчер была полна решимости избегать. Потребовались крепкие нервы, чтобы противостоять этому хору советов, но миссис Тэтчер была морально защищена своей уверенностью в том, что то, что она пыталась сделать, было правильным. Действительно, ее воинственная натура положительно наслаждалась невзгодами. Чем больше апологеты старого консенсуса настаивали на том, что она должна сменить курс, тем решительнее она становилась, чтобы ее не отклоняли, пока важность того, чтобы ее видели не отклоняющейся, не стала самоцелью, независимо от экономических аргументов. Таким образом, стиль премьерства Тэтчер был выкован в эти первые два года испытаний.


Традиционный кабинет Тори


Формирование Кабинета министров отразило эту смесь долгосрочной решимости и краткосрочного реализма. Несмотря на все ее смелые выступления против создания "Кабинета осужденных", у которого "не было времени на внутренние споры",9 На практике у миссис Тэтчер не было иного выбора, кроме как утвердить у власти большинство тех, кто составлял Теневой кабинет до выборов. Поддерживая широкий фронт партийного единства в оппозиции, она не могла внезапно назначить агрессивно настроенный кабинет Тэтчер в момент победы. Как бы то ни было, когда в тот первый вечер она сидела на Даунинг-стрит с Вилли Уайтлоу и уходящим главным козырем Хамфри Аткинсом, чтобы договориться о распределении департаментов, о котором будет объявлено на следующий день, она в значительной степени позволила Уайтлоу руководить собой. За одним существенным исключением, ни одна важная фигура не была упущена из виду, и не было привлечено новых лиц, в то время как несколько старых были возвращены. Это не было похоже на кабинет министров для начала социальной революции. Но в то же время миссис Тэтчер позаботилась о том, чтобы ключевые рабочие места в экономике были зарезервированы за теми, кого она называла ‘истинно верующими’.


По мнению большинства комментаторов, ее самой сложной дилеммой было, включать ли Теда Хита. На самом деле она никогда всерьез не рассматривала это. Как она откровенно объяснила одному из своих первых биографов: ‘Он бы не хотел сидеть там в качестве члена команды. Все это время он пытался бы захватить власть".10 Она отправила ему на мотоцикле краткое рукописное письмо, в котором сообщала, что, "долго и глубоко подумав о посте министра иностранных дел", она "решила предложить его Питеру Кэррингтону, который – я уверен, вы согласитесь – великолепно справится с этой работой".11 Позже она добавила публичное оскорбление к этой предполагаемой травме, предложив Хиту посольство в Вашингтоне – прозрачный способ попытаться отстранить его от внутренней политики, – несмотря на то, что он ясно дал понять о своей решимости не покидать Палату общин. В течение следующих одиннадцати лет сердитое негодование бывшего премьер-министра на первой скамье под проходом служило самым эффективным сдерживающим фактором для недовольных тори, которые хотели раскритиковать правительство.


Ценой исключения Хита стало то, что миссис Тэтчер была вынуждена заполнить свой кабинет его бывшими коллегами. Таким образом, Уайтлоу стал министром внутренних дел, Фрэнсису Пиму пришлось довольствоваться защитой, а Кэррингтон попросил и получил Йена Гилмора в качестве своего заместителя в Палате общин с местом в кабинете лорда-хранителя печати. Джеймс Прайор был утвержден на посту министра занятости. Что наиболее важно, Питер Уокер был возвращен на пост министра сельского хозяйства. Широко распространено мнение, что она считала Уокера (в отличие от Хита) слишком опасным потенциальным критиком, чтобы оставлять его на задних скамьях. На самом деле, она всегда считала его эффективным министром, что и доказала, удерживая его в череде департаментов в течение следующих десяти лет.


Она гораздо меньше уважала Майкла Хезелтайна, которому уже не доверяла, считая его опасно амбициозным, а также идеологически несостоятельным, но она не могла позволить себе оставить его в стороне. Будучи в оппозиции, Хезелтайн согласился на теневое портфолио по охране окружающей среды только при условии, что ему не придется занимать ту же должность в правительстве; но после отказа от Министерства энергетики он неохотно все-таки согласился на охрану окружающей среды, а затем обнаружил, что это его превосходно устраивает.


Другие бывшие язычники заполнили большую часть расходных отделов. Машинное отделение нового кабинета, однако, находилось в экономических отделах. Отношения между премьер-министром и канцлером имеют центральное значение для успеха любого правительства. Четырьмя годами ранее миссис Тэтчер выбрала упрямого Джеффри Хоу, а не своего интеллектуального наставника Кита Джозефа, своим теневым канцлером, и теперь, немного неохотно, она сохранила ему верность. Хоу усердно работал в оппозиции, чтобы заложить основы монетаристской политики, и о нем говорили, что он "единственный мужчина, который может работать с Маргарет на плече";12 но она всегда находила его мягкие манеры раздражающими и уже была склонна запугивать его.


К Хоу в Казначействе присоединились Джон Биффен в качестве главного секретаря (в Кабинете министров) и самый блестящий из молодых монетаристов Найджел Лоусон в качестве финансового секретаря (вне кабинета). Кит Джозеф пошел в Министерство промышленности – на фоне точных предсказаний о том, что на практике он окажется слишком сострадательным, чтобы осуществить своего рода безжалостный отзыв субсидий, за который он выступал в теории;13 в то время как Джон Нотт получил Министерство торговли.Эти пятеро – Хоу, Джозеф, Биффен, Нотт и Лоусон – вместе с самой миссис Тэтчер сформировали центральную группу, отвечающую за экономическую стратегию правительства. Единственным немонетаристом, которого допускали к экономической работе, был Джим Прайор, чье назначение в Министерство занятости приветствовалось как сигнал о том, что новое правительство не хочет ранней конфронтации с профсоюзами. Миссис Тэтчер согласилась с этим анализом. ‘У меня не было сомнений, - писала она в своих мемуарах, - что нам нужен Джим Прайор… Джим был символом нашей разумности".14


Большинство комментариев ПРЕССЫ сочли умеренный состав кабинета обнадеживающим и не смогли предвидеть, как миссис Тэтчер обойдет это. На самом деле, обладая чутьем на реальность правления, которое противоречило ее относительной неопытности, миссис Тэтчер рассчитала лучше, чем ее сторонники или оппоненты, что ни личности, ни цифры за столом кабинета не имеют значения. До тех пор, пока те, кого она стала называть "мокрые", не имели ведомственной базы для разработки альтернативной экономической политики, она и ее горстка коллег-единомышленников (которые, естественно, стали ‘сухими’) могли беспрепятственно осуществлять свою стратегию. Если не считать отставки – чего никто из них не стремился сделать – ‘мокрые’ могли только остаться и молча соглашаться с политикой, которая им не нравилась, в убеждении, что политическая реальность рано или поздно заставит сменить направление.


С самого начала Кабинет министров в полном составе вообще никогда не обсуждал экономическую политику. Однако в первые дни своего пребывания на посту премьер-министра миссис Тэтчер действовала по большей части довольно традиционно, через структуру комитета Кабинета министров: экономическая политика определялась комитетом ‘Е’, возглавляемым ею самой. Она проводила еженедельные встречи за завтраком с внутренним кругом монетаристов, Хоу, Джозефом, Биффеном и Ноттом, на которых присутствовали всего один или два ее сотрудника. Эти завтраки по четвергам оставались тайной, пока Хьюго Янг не раскрыл их в Sunday Times в ноябре 1980 года – к тому времени они достигли большей части своей цели, и группа в любом случае начала распадаться. По более широким вопросам миссис Тэтчер допускала гораздо более свободные дискуссии в кабинете министров, чем когда-либо делал Тед Хит; отчасти потому, что ей не хватало его личного авторитета среди своих коллег (почти половина из которых были старше ее, а некоторые гораздо опытнее), отчасти потому, что ей всегда нравился хороший спор. В первые годы она довольно часто проигрывала спор; но она никогда не теряла контроля, не только потому, что у нее были ключевые союзники на важных постах, но и потому, что в крутые Вилли Уайтлоу и Питер Кэррингтон не позволили бы ей всерьез опозориться. Она никогда не проводила голосования, поэтому за нее не могли проголосовать в меньшинстве. В то же время для нее, несомненно, было хорошо иметь мощную оппозицию внутри кабинета министров, состоящую из коллег ее возраста и независимого положения, которые могли бы с ней поспорить, даже несмотря на то, что в конце концов ей обычно удавалось одержать верх. В последующие годы, когда все ее коллеги были намного моложе и полностью были обязаны ей своими должностями, у нее не было такого рода оппозиции. По этой причине ее первый кабинет был в некоторых отношениях лучшим.


Основой ее авторитета был Уайтлоу. Много лет спустя она произнесла бессмертное замечание о том, что "У каждого премьер-министра должен быть Вилли",15 но именно в свой первый срок она нуждалась в нем больше всего. Будучи признанным лидером патерналистски настроенных старых тори, он мог бы легко сплотить против нее большинство членов кабинета, если бы захотел это сделать. Вместо этого, выстояв против нее в 1975 году и потерпев поражение, он счел делом чести служить ей с почти военным чувством подчинения своему командиру. У него были собственные твердые взгляды на определенные вопросы, которые он не стеснялся отстаивать, обычно наедине. Он предупреждал ее, когда считал, что она опережает партию или общественное мнение. Но он видел свою работу в том, чтобы разрядить напряженность и добиться того, чтобы она добилась своего. В крайнем случае, он никогда не стал бы противопоставлять свое суждение ее мнению или поддерживать какую-либо группировку против нее. Некоторые из его коллег считали, что таким образом он отказался от своей надлежащей ответственности действовать в качестве традиционного противовеса Тори ее более радикальным инстинктам; но пока Вилли стоял рядом с ней, как скала, никакая другая группа в кабинете министров не могла успешно противостоять ей.


Фактически она использовала его для того, чтобы возглавить кабинет министров. С точки зрения бизнеса миссис Тэтчер действовала скорее как глава исполнительной власти, чем председатель, озабоченная не поиском согласия, а продвижением решений вперед. Обычно она выступала первой, излагая свою точку зрения и бросая вызов любому, у кого были достаточно веские аргументы, чтобы не согласиться. ‘Когда я была ученицей в Коллегии адвокатов, - однажды сказала она в Палате общин, - мой первый наставник дал мне очень дельный совет, которому я попыталась последовать. Он сказал: “Всегда высказывайте свое заключение первым, чтобы людям не приходилось его ждать.”’ Будучи премьер-министром, она сделала это своей регулярной практикой.16 После оживленного обмена мнениями, часто лицом к лицу с одним коллегой, она затем оставляла Уайтлоу подводить итоги, что он делал с искусным дружелюбием, вежливо улаживая разногласия и одновременно следя за тем, чтобы премьер-министр добилась своего или, по крайней мере, не потерпела явного поражения.


‘Она, безусловно, была агрессивной", - подтверждает один из членов этого кабинета, но "Я никогда не чувствовал, что она доминировала… По всем видам вопросов была довольно хорошая дискуссия "динь-дон" ... И все же чаще всего ей удавалось доминировать, не только потому, что она всегда была тщательно подготовлена, но и потому, что она без колебаний ругала министров в присутствии их коллег, если считала, что они не знают своего дела. Более того, как писал Джим Прайор, коллегам не дали времени на подробное обсуждение. "Если министр был склонен к малейшему недомыслию или если она не соглашалась с его взглядами, Маргарет прерывала его".17 Она была такой же на небольших встречах, как с министрами, так и с официальными лицами.


На самом деле она была очень хорошим слушателем, когда уважала опыт человека, с которым разговаривала, и действительно хотела услышать, что он хотел ей сказать. Однако, чтобы привлечь ее внимание, было важно быстро высказать свою точку зрения, а затем придерживаться ее. "Вафля была смертью", - вспоминал один мандарин старшего поколения.18 Большая часть ее раздражения Джеффри Хоу проистекала из того факта, что он так и не научился быстро излагать свою точку зрения. Она наслаждалась спором ради него самого и часто занимала противоположную позицию, просто чтобы спровоцировать кого-то. Именно через спор она прояснила свое собственное мнение. "Она энергично спорила, - вспоминал глава ее отдела политики Джон Хоскинс, - чтобы убедиться в том, что ей внушают правильные мысли".19 Хотя она читала все газеты, ее сотрудники быстро поняли, что ее никогда ни в чем нельзя убедить только на бумаге: ей приходилось проверять аргументы, прежде чем она соглашалась с ними.20


В то же время с ней было необычайно трудно спорить, потому что она никогда не признавала, что проиграла спор, но становилась "невероятно дискурсивной" и нелогичной, если дело шло не в ее пользу, резко меняла тему, чтобы сохранить преимущество.21 Алан Кларк, записывая поединок с премьер-министром несколько лет спустя, характерно расценил ее нелогичность как квинтэссенцию женственности: "отсутствие рациональной последовательности, ассоциативное нестандартное мышление, все время прыгающие рельсы".Тем не менее, он заключил: "Ее невероятная энергия и скорость, с которой она перемещается по рингу, делают ее очень трудным противником".22 Она спорила не просто для того, чтобы прояснить свой разум, но и для того, чтобы победить .


Было возможно изменить ее мнение, но она никогда бы не признала, что была неправа. Однажды она яростно сопротивлялась аргументу, используя все имеющиеся в ее распоряжении средства, только для того, чтобы на следующий день без зазрения совести выдать его за свой собственный, не признавая, что она изменила свою позицию или что ее собеседник, возможно, был прав.23


Некоторые коллеги считали, что такая агрессивная манера была одновременно необходимой, по крайней мере вначале, и эффективной. Лорд Кэррингтон предполагает, что это был единственный способ, которым миссис Тэтчер, как женщина, могла утвердить свою власть в обстоятельствах 1979-81 годов.24 Джон Хоскинс также считает, что ей пришлось быть "невозможной, трудной, эмоциональной, чтобы попытаться протолкнуть ... радикальное мышление" против тех, кого он назвал "пораженцами" в кабинете.25 Даже Джеффри Хоу, ставший объектом ее самых жестоких издевательств, рассказал Патриции Мюррей в 1980 году о том, как приятно было работать с миссис Тэтчер в те первые дни:


О, да, она потрясающе волнующая! В ней есть открытость, откровенность, энтузиазм и нежелание быть запуганной… работать с ней невероятно весело.Вы никогда не можете быть полностью уверены в том, какой будет ее инстинктивная реакция, когда вы никогда не обсуждали с ней вопросы, которые вы никогда с ней не обсуждали, но это обязательно будет интересно… Даже в те дни, когда это невесело, она считает, что попробовать стоит.26


Однако другие – особенно те коллеги, которые были менее стойкими, чем Хоу, и менее решительными, чем Предыдущие, – считали ее метод правления с помощью боевых действий контрпродуктивным и препятствующим принятию разумных решений. Дэвид Хауэлл, вдумчивый политик, наивно полагавший, что Кабинет министров будет функционировать как форум для обмена идеями, был разочарован, обнаружив, что, напротив, ‘определенные лозунги были… написано на каменных скрижалях и используется в качестве отступного в конце каждого спора’. "По моему опыту, - заключил Хауэлл, - слишком много споров и недостаточно дискуссий".27 Другой член кабинета 1979 года счел это "абсурдным способом управлять правительством".28 По мнению этих критиков, неспособность миссис Тэтчер делегировать полномочия и ее настойчивость в расспросах своих министров о мельчайших деталях работы их собственных ведомств отражали глубоко укоренившуюся неуверенность, не столько политическую, сколько психологическую: ей приходилось все время быть на высоте и продолжать демонстрировать, что она на высоте. Школьница не только выполнила домашнее задание, но и должна была доказать, что она его выполнила. Согласно этому анализу, ее агрессия была, по сути, оборонительной.


Отрицательные результаты этого метода заключались в том, что она истощала себя и не получала лучшего от других. Хотя она любила хвастаться, что никогда не устает, пока есть работа – "только когда ты останавливаешься, ты понимаешь, что, возможно, довольно устала"29 – и писала в своих мемуарах, что в работе премьер-министра была "такая напряженность, которая превращала сон в роскошь", многие из тех, кто работал с ней наиболее тесно, настаивают на том, что это неправда. Несомненно, ее выносливость была поразительной. Она могла несколько дней спать по четыре часа в сутки и редко позволяла себе больше пяти-шести. Но ее сотрудники могли видеть, что она была измотана чаще, чем она когда-либо признавалась: одним из признаков было то, что она говорила более неудержимо, чем когда-либо.30 Ее отказ признать физическую слабость был еще одним способом утвердить свое господство. Любой министр, достаточно неразумный, чтобы признать, что ему нужен сон, оказался бы высмеянным как слабый мужчина. В качестве альтернативы, она выразила бы материнскую заботу; но это, как отметил Джордж Уолден, было еще одной уловкой:


Что она имела в виду, когда комментировала, как ужасно ты выглядишь, так это то, что ты был мужчиной, а она женщиной, ты был младшим, а она премьер-министром, и все же, в отличие от тебя, она никогда не уставала.31


Точно так же она настаивала бы на том, что другие люди должны отдыхать, отказываясь признать, что ей самой это может понадобиться. "Я должна управлять", - сказала она одному из своих сотрудников летом 1979 года.32 Каникулы, как она часто намекала, были для слабаков.33 Но ее неспособность расслабиться также передавала сообщение о том, что она никому не доверяла замещать ее. Она верила, что если она остановится на мгновение или потеряет бдительность, Государственная служба быстро возобновит свою парализующую инертность, ее слабые коллеги отступят, а враги объединятся против нее. Однако, не доверяя своим министрам управлять их собственными департаментами, миссис Тэтчер в конечном счете ослабила их.


Таким образом, с самого начала неустанное вмешательство миссис Тэтчер централизовало деятельность правительства, в то время как, сосредоточив все на себе, она недооценивала таланты других. По мере того, как она становилась все более доминирующей, коллеги и чиновники все с большей неохотой говорили ей то, что она не хотела слышать. Свободное распространение информации и советов в Уайтхолле ограничивалось требованием относить все к десятому разряду; в то время как избивая и придираясь, переосмысливая и отменяя решения своих коллег, она испытывала их лояльность – в конечном счете, до предела.34 Еще в марте 1980 года ее преданный PPS Иэн Гоу беспокоился, что "Маргарет действительно плохо обращалась с коллегами, и это обернется бумерангом".35


В отличие от исключительно гармоничного кабинета Теда Хита полдюжины лет назад, который придерживался собственного мнения даже при проведении деликатной и противоречивой политики, кабинет миссис Тэтчер с самого начала был подвержен утечкам информации. Тот факт, что более половины членов кабинета имели серьезные сомнения относительно экономической стратегии, которой они были привержены, был хорошо известен и широко освещался. Миссис Тэтчер обвинила так называемых ‘мокрушников’ в попытке намеками и нашептываниями подорвать политику, которую они не смогли победить в кабинете министров. Правда заключалась в том, что утечка информации произошла с обеих сторон; это было неизбежно следствие фундаментального раскола кабинета. ‘Мочалки’ поделились своими опасениями с журналистами, потому что им было отказано в какой-либо возможности влиять на политику изнутри; в то время как со своей стороны миссис Тэтчер, будучи вынужденной назначить кабинет министров, большинство членов которого, как она знала, не сочувствовали ее целям, чувствовала себя оправданной, обойдя их и обратившись через прессу непосредственно к общественности, которая, по ее мнению, понимала, что она пытается сделать. Она никогда не была хорошим командным игроком, тем более хорошим капитаном, потому что никогда не доверяла своей команде. Даже когда она заменила большинство своих первоначальных противников более молодыми коллегами, более лояльными ей – то ли по убеждениям, то ли из честолюбия, – привычка подрывать их авторитет была слишком укоренившейся, чтобы от нее можно было отказаться. Она не была лояльна к ним, она вынудила беспрецедентное количество из них уйти в отставку, и в конечном итоге в ноябре 1990 года коллективная лояльность выживших дала трещину.


Внутри номера десять


Более широкой областью, на которой новому премьер-министру пришлось быстро утвердить свою власть, был Уайтхолл. С момента вступления в должность она стала ответственной за всю правительственную машину. И все же у британского премьер-министра нет собственного департамента, через который можно было бы координировать эту обширную бюрократию, всего лишь небольшой частный офис, расположенный в доме номер десять по Даунинг-стрит, состоящий из аномальной смеси карьерных чиновников, унаследованных от уходящего правительства, чья работа заключается в обеспечении преемственности; горстка личных сотрудников, перенесенных на из совершенно другого мира оппозиции, чаще всего без опыта управления; и кучки более или менее неофициальных политических советников. Нигде больше в демократическом мире передача власти от одного правительства к другому не происходит так быстро. На официальном уровне проводятся некоторые осторожные приготовления к возможному переходу власти; но миссис Тэтчер всегда опасалась принимать что-либо как должное, поэтому эту важнейшую центральную структуру пришлось создать за один уик-энд, готовую приступить к управлению страной в понедельник утром.


Двумя ключевыми постоянными должностными лицами, которые встретили ее, когда она вошла в дверь, были ее главный личный секретарь Кеннет Стоу и секретарь кабинета министров сэр Джон Хант. Обе должны были смениться до конца года, но обе сыграли важную роль в ознакомлении миссис Тэтчер с ее новыми обязанностями. Мягкая и скромная, Стоу с образцовой плавностью прошла переход от Каллаган к миссис Тэтчер, но оставалась на десятом месте всего шесть недель - "шесть очень напряженных недель", как он вспоминал.36 Его заменил Клайв Уитмор, выходец из Министерства обороны. Хотя, по мнению одного внутреннего критика, 37 Уитмор был "во многом человеком-машиной", он инстинктивно симпатизировал ее политическим целям, и у них быстро установились тесные рабочие отношения, которые продолжались в течение следующих трех лет, после чего она отправила его обратно в Министерство обороны в качестве постоянного секретаря в необычно молодом возрасте сорока семи лет.


Сэр Джон Хант был секретарем кабинета министров – фактически постоянным секретарем премьер–министра - с 1973 года: таким образом, миссис Тэтчер стала его четвертым премьер-министром за семь лет. Он помнил ее министром образования при Хите, когда ему и в голову не приходило, что однажды она может стать премьер-министром.38-летний стиль Ханта был оживленным и деловым: будучи новичком, чувствующим свой путь, миссис Тэтчер сочла его немного управляемым. Когда он ушел в отставку в конце 1979 года, она была счастлива выбрать в качестве его преемника более услужливого, действительно положительно похожего на Дживса Роберта Армстронга, мандарина, получившего классическое образование в Итоне и Крайст-Черч, которого давно прочили на высшую должность. Его единственным недостатком было то, что он был главным личным секретарем Хита и все еще был близок к своему старому шефу. Но он был образцом беспристрастности и самоотверженного профессионализма на государственной службе; и консервативная сторона характера миссис Тэтчер уважала эти традиционные качества до тех пор, пока они использовались для того, чтобы служить ей, а не препятствовать. Хотя Армстронг была далека от Тэтчерит по наклонностям, она служила ей, скорее как Вилли Уайтлоу, с абсолютной преданностью и осмотрительностью в течение следующих семи лет.


Личный офис возглавляли ее политический секретарь Ричард Райдер и несколько темная фигура Дэвида Вулфсона. Но в команде личной поддержки миссис Тэтчер также был сильный женский компонент, особенно в первые годы, в основном потому, что она делала так мало различий между работой и домом. Когда она озаглавила первую главу своих мемуаров ‘Над магазином’ и написала, что жить в десятом номере - все равно что вернуться в свое девичество в Грэнтеме, это был не просто литературный росчерк, но и точное описание того, как она жила. Во время своего рабочего дня она всегда поднималась наверх, в квартиру на верхнем этаже здания, чтобы поесть, переодеться или поработать над речью, прежде чем снова спуститься на заседание комитета Кабинета министров или встретиться с иностранным лидером: небольшие встречи с коллегами и советниками часто проводились в квартире. Денис, если он был рядом, иногда присутствовал на этих неофициальных встречах: поздно ночью часто именно он заканчивал их, твердо говоря Маргарет, что пора спать. Потому что она "всегда была на работе", как она однажды сказала восхищенной телевизионной аудитории39 – она не приложила никаких усилий, чтобы защитить свое личное пространство от вторжения работы. В гораздо большей степени, чем с премьер-министром–мужчиной, который мог весь день носить один и тот же костюм и стричься раз в месяц, – ее одежда, прическа, макияж были необходимым реквизитом для ее публичных выступлений, требующим частого, но очень быстрого внимания в течение дня.Таким образом, ее личный персонал был гораздо более тесно связан с профессиональным персоналом, чем в случае с Джимом Каллаганом или Тедом Хитом; секретаршам можно было заставить готовить блюда на скорую руку в любое время дня и ночи.[b]2 Хотя миссис Тэтчер не делала секрета из того, что ей нравилось находиться в окружении услужливых мужчин, и за одиннадцать лет назначила в свой кабинет лишь одну женщину – ненадолго – в ее ближайшем окружении всегда чувствовался отчетливый женский колорит.


Леди Тэтчер по праву гордилась тем, что создала счастливую семейную атмосферу в доме номер десять. Как бы грубо она ни обращалась со своими коллегами и советниками, она всегда была чрезвычайно внимательна к своему личному составу и ко всем тем – водителям, телефонистам и им подобным, – кто заставлял вращаться колеса правительства. Когда в марте 1980 года скоропостижно скончался ее водитель, в конце очень напряженной недели она настояла на том, чтобы посетить похороны в южном Лондоне и утешить его вдову.41 Аналогичным образом, когда жена Бернарда Ингхэма попала в аварию в разгар Фолклендской войны, она настояла, чтобы он поехал и присмотрел за ней: она твердо сказала ему, что не ожидает увидеть его на работе в течение нескольких дней.42


И, наконец, радостно повторяемая история об обеде в Chequers, когда один из обслуживающего персонала, обслуживающий столик, пролил тарелку горячего супа на колени Джеффри Хоу. Премьер-министр немедленно вскочила, полная беспокойства, но не за своего министра иностранных дел, а за девушку. ‘Ну, ну", - успокоила она ее. ‘Такое могло случиться с каждым’. Контраст между тем, как миссис Тэтчер заботилась о своих сотрудниках, и тем, как бесцеремонно она обращалась со своими коллегами, особенно с Хоу, был совершенно символичным.Оглядываясь назад, Ронни Миллар задалась вопросом, "была ли она "в целом мудрой, обращаясь с сэром Джеффри по-прежнему"как"".43


Бернард Ингхэм стал главным пресс-секретарем премьер-министра в конце 1979 года.Драчливый бывший сторонник лейбористов, он быстро передал свою преданность своей новой любовнице и стал одним из ее самых преданных слуг. Его обстоятельные и в высшей степени персонализированные брифинги до предела подрывали нейтралитет государственной службы, но миссис Тэтчер полностью доверяла ему, и он оставался в центре ее окружения до самого конца.


Другой ключевой фигурой в ее первой администрации был ее личный секретарь в парламенте Иэн Гоу. Член парламента от Истборна с февраля 1974 года, Гоу был лысеющим адвокатом в твидовом костюме, который сознательно придерживался старомодных манер, хотя ему было всего чуть за сорок. Он едва познакомился с миссис Тэтчер до мая 1979 года и был поражен приглашением стать ее PPS; но он тоже сразу же попал под ее чары. "Йен любил ее, - писал Алан Кларк после убийства Гоу в 1990 году, - на самом деле любил, я имею в виду, во всех смыслах, кроме физического".44 Года он сопровождал ее повсюду, защищал на публике и помогал расслабиться наедине с собой, выпивая допоздна виски и сплетничая. В то же время он был самым чувствительным связующим звеном с задними скамьями, которое когда-либо было у любого премьер-министра. По словам Рональда Миллара, ’нежно известного как "Суперграсс”, ‘он умел сообщать леди все, что ей нужно было знать о базарных сплетнях, никогда не выдавая доверенных сведений, что является редким достижением в мире политики".45 лет Он также был старым другом Джеффри Хоу, что помогло наладить ключевые отношения в правительстве, которые позже катастрофически испортились. Гоу сыграла решающую роль в политическом выживании миссис Тэтчер в мрачные дни 1981-2000 годов, когда ее премьерство висело на волоске. Она чувствовала себя обязанной наградить его министерской должностью в 1983 году; но с тех пор она так и не нашла преемника с теми же качествами. В результате ее отношения с заднескамеечниками неуклонно ухудшались. Гоу была уникальной и незаменимой.


Наконец-то появился Денис. Именно присутствие мужа премьер-министра, который приходил и уходил, когда ему заблагорассудится, среди суеты правительственных дел, лихорадочного написания речей и импровизированных обедов придавало Даунинг-стрит миссис Тэтчер особый колорит. Денис официально ушел на пенсию из Burmah Oil в 1975 году, но у него все еще была череда неисполнительных директорских должностей, а также его собутыльники и товарищи по гольфу. Он жил своей собственной жизнью, как они с Маргарет всегда делали; но он постоянно приходил и уходил, и когда он был там, он часто присутствовал на собраниях, делясь своими взглядами без ограничений. В деловых вопросах, где у него был реальный опыт – например, в Бритиш Лейланд, – Маргарет серьезно прислушивалась к тому, что он хотел сказать. (Однажды она сказала, что ей не нужен инструктаж по нефтяной промышленности, потому что "я сплю с нефтяной промышленностью каждую ночь".)46 По другим вопросам он помогал ей и ее сотрудникам быть в курсе того, о чем думал мужчина в баре гольф-клуба.


Обычно Денис ложился спать задолго до Маргарет, оставляя ее за работой. Но он также очень заботился о ней, и она подчинялась ему. Существует множество историй о том, как Денис прерывал ночные сессии по написанию речей, настаивая в своей неподражаемой манере, что ей пора спать ("Женщина, в постель"); или напоминая ей: "Честно говоря, любимая, мы не пытаемся писать Ветхий Завет".47 По крайней мере, на поверхностном уровне он никогда не терял мужской власти, которую муж его класса и поколения ожидал утвердить над своей женой.[c]3 Его вмешательства часто приносили облегчение ее находящимся в тяжелом положении сотрудникам. Вилли Уайтлоу была еще одной женщиной, которая часто обнаруживала, что тихое слово с Денисом было способом достучаться до нее, когда все остальное терпело неудачу.


На самом деле, живя и работая над магазином, поскольку ни одна из них больше не ездила на работу, Тэтчеры были ближе на Даунинг-стрит, чем когда-либо в предыдущий период их брака. Они оба были прекрасными хозяевами, и Денис был бесконечно искусен в поддержке и защите Маргарет, разговаривая с теми, с кем она не могла или не хотела разговаривать, и отводя людей, которые пытались монополизировать ее. Он сопровождал ее в самых важных заграничных поездках и с необычайным тактом и мастерством освоил свою роль супруга премьер-министра. Он твердо придерживался своей политики никогда не давать интервью, и пресса – особенно путешествующие журналисты, сопровождающие премьер-министра на международные саммиты, у которых было достаточно возможностей наблюдать, как он разглагольствует за несколькими крепкими напитками во время долгого перелета домой, – уважала его частную жизнь, никогда не цитируя его. ‘Он был вне пределов, за гранью дозволенного", - писал Бернард Ингхэм. "Все любят его, потому что он прямой, порядочный и лояльный".48,49


Леди Тэтчер всегда отдавала экстравагантную дань уважения роли Дениса в ее карьере. В первые дни его вклад, откровенно говоря, был скорее материальным, чем эмоциональным: его деньги давали ей финансовую безопасность для продолжения юридической и политической карьеры. Они жили очень раздельно, что ее превосходно устраивало. Но их брак был редким, и чем дольше он продолжался, тем крепче становился этот брак: то, что он был мужем премьер-министра, давало ему лучшую работу на пенсии, какую только можно себе представить. У него не было определенных функций, но он играл важную гуманизирующую роль и всегда был под рукой, когда требовалось, помогая успокоить ее, когда она была расстроена, или подбодрить, когда у нее была депрессия. В конце концов, она сказала на партийной конференции 1980 года: "Есть только Денис и я, и я не смогла бы без него обойтись".50 Многие из ее ближайших советников считали, что единственное, что могло побудить ее уйти в отставку до 1990 года, - это серьезная болезнь Дениса.


Премьер-министр и Уайтхолл


Миссис Тэтчер обрушилась на Уайтхолл, по словам Питера Хеннесси, "с силой торнадо".51 В то время как многие чиновники приветствовали перспективу динамичного правительства, которое знало, что к чему, и пользовалось надежным парламентским большинством, после многих лет дрейфа и беспринципности при лейбористах, они не были готовы к той степени явной враждебности, которую излучал новый премьер-министр и поощрял выражать своих министров по отношению к государственной службе как институту. Исходя из ее личного опыта работы в Министерстве образования и Министерстве пенсий, а также из политических принципов, она пришла к власти убежденная, что государственная служба несет большую часть вины за упадок Британии за последние тридцать пять лет: что государственные служащие как порода, за некоторыми индивидуальными исключениями, были не решением национальных бед, а значительной частью проблемы. Она считала государственную службу по сути паразитической, тормозящей национальное предпринимательство и создание богатства: слишком большой, слишком бюрократичной, своекорыстной, самодовольной и защищающей себя, корпоративной по инстинкту, одновременно самодовольной и пораженческой. Она была полна решимости сократить бюрократию до размеров, как в переносном, так и в буквальном смысле. По Уайтхоллу быстро распространился слух, что целью миссис Тэтчер было ‘лишить свободы’ государственную службу.


Во-первых, государственная служба была самой мягкой мишенью для обещанной новым правительством экономии государственных расходов. Был немедленно заморожен набор новых сотрудников, а уровень оплаты труда был снижен. Возникшее в результате негодование привело к беспрецедентной забастовке, в результате которой в 1981 году были закрыты региональные отделения, задержан сбор налоговых поступлений и в общей сложности обошлось правительству примерно в 500 миллионов фунтов стерлингов, прежде чем все было урегулировано. Все, кто был непосредственно вовлечен в это дело, хотели бы пойти на компромисс раньше; но миссис Тэтчер была полна решимости продемонстрировать решимость правительства контролировать государственные расходы и считала, что наилучшим возможным началом является сокращение собственных зарплат.


Во-вторых, она создала Подразделение эффективности под номером десять, возглавляемое сэром Дереком Рейнером, для тщательного изучения работы каждого департамента в поисках экономии. К концу 1982 года ‘рейдеры Рейнера’, как их называли, провели 130 таких проверок в департаментах, сэкономив 170 миллионов долларов в год и ‘потеряв’ 16 000 рабочих мест. За первые четыре года правления Тэтчер численность гражданской службы была сокращена на 14 процентов; в течение следующих шести лет, поскольку приватизация национализированных отраслей промышленности вывела из государственного сектора целые сферы экономической деятельности и управления, этот показатель вырос до 23 процентов, в то время как зарплаты по сравнению с частным сектором упали еще больше.52 В то же время основная функция службы была неумолимо перенесена с консультирования по вопросам политики на управление: эффективное осуществление политики и предоставление услуг. Высокопоставленные чиновники, предпочитавшие писать элегантно аргументированные служебные записки, все чаще обнаруживали, что их время отнимают цели, показатели эффективности и все другие атрибуты современных методов ведения бизнеса.


Новый премьер-министр навязала свою волю не структурной реформой или увольнением людей, а чистой силой личности: показав деревне Уайтхолл, кто здесь главный. Одним из способов добиться этого были постоянные запросы цифр или информации в кратчайшие сроки: даже совсем младшие чиновники ощущали присутствие премьер-министра, который постоянно подталкивал и давил на своего министра, требуя результатов, никогда не оставляя проблему без внимания, но требуя "доводить дело до конца".53 Другим способом было лично посетить каждый департамент по очереди, чего никогда не делал ни один предыдущий премьер-министр, встретиться с государственными служащими на их собственной территории, подвергнуть сомнению их отношение и оспорить их предположения. Это тревожное нововведение наглядно продемонстрировало решимость миссис Тэтчер дать о себе знать; в то же время оно отразило ее осознание своей неопытности в других ведомствах, кроме Министерства образования и науки (DES), и ее искреннее желание учиться. На самом деле эти визиты имели два различных аспекта. С одной стороны, она была великолепна – как и в DES – обходя всех, разговаривая с младшим персоналом, проявляя интерес к их работе, благодаря и поощряя их: то, что большинство министров делают слишком мало за пределами непосредственного круга своего личного кабинета. С другой стороны, ее встречи с начальством часто были болезненными: она больше читала лекции, чем слушала, и упражнения, как правило, подтверждали, а не изменяли ее предубеждения.


В течение следующего десятилетия часто утверждалось, что она ‘политизировала’ Уайтхолл, назначая на руководящие должности только убежденных сторонников Тэтчер. Но она не была настолько грубой. Миссис Тэтчер, безусловно, проявляла пристальный интерес к назначениям и более непосредственно, чем предыдущие премьер-министры, вмешивалась в процесс заполнения вакансий, причем не только на уровне постоянного секретаря, но и ниже по служебной лестнице. Она, несомненно, продвинула карьеру своих фаворитов, иногда тех, кто привлек ее внимание одним хорошо продуманным брифингом; и наоборот, она отвлекала или сдерживала тех, кто не смог произвести на нее впечатление. Таким образом, чем дольше она оставалась на своем посту, тем больше ей удавалось формировать государственную службу по своему вкусу. К 1986 году все верхние эшелоны Уайтхолла были заполнены ее назначенцами.


В принципе в таком подходе не было ничего плохого: совсем наоборот. Для радикально настроенного премьер-министра было естественно хотеть, чтобы чиновники-активисты помогали, а не препятствовали. Большинство наиболее нетрадиционных решений, сделанных миссис Тэтчер, были отличными назначениями, полностью заслуженными. Но возникали вопросы относительно ее суждений, особенно ниже по шкале: ее мгновенные оценки людей не всегда были точными или справедливыми. Чиновникам часто казалось, что она составила свое мнение о людях по первому впечатлению, а затем никогда его не меняла. Она не всегда понимала, что иногда в обязанности государственного служащего входило выдвигать возражения. В своих мемуарах леди Тэтчер хвасталась: ‘Меня никогда не обвиняли в том, что я мыслю как государственный служащий. Они должны были думать, как я".54 Но в равной степени в обязанности чиновника не входило думать, как политик. Однако только в этом смысле ее можно было обвинить в ‘политизации’ службы. Даже спустя десять лет Питер Хеннесси писал: ‘Премьер-министр… бы… трудно найти истинно верующего среди трех высших чинов государственной службы".55 На самом деле, что она делала в течение следующих одиннадцати лет, так это персонализировала его. Тем не менее, нет сомнений, что это серьезно деморализовало его.


11

Сигналы о намерениях


Экономика


Новый парламент собрался в среду, 9 мая, чтобы переизбрать спикера. Но Палата представителей не собиралась снова для серьезных дел до открытия Государственного собрания в следующий вторник, когда в речи королевы была официально представлена законодательная программа правительства. Он включал в себя на удивление скромный набор законопроектов, поскольку радикальная направленность правительственной программы не была в первую очередь законодательной. Была – должна была быть, после событий предыдущей зимы – мера профсоюзной реформы. Был принят закон, обязывающий местные власти продавать муниципальные дома и замедлять развитие общеобразовательных школ. Кроме того, правительство объявило об ужесточении иммиграционного контроля, отмене регулирования междугородних автобусных перевозок и создании второго коммерческого телевизионного канала.


Однако, как обычно, формулировки миссис Тэтчер подразумевали гораздо больше, чем обещала Любезная речь. Противореча Каллагану, который самодовольно предсказал, что период правления тори будет ‘кратким перерывом’, прежде чем лейбористы возобновят свое продвижение вперед, и лидеру либералов Дэвиду Стилу, который напомнил ей, что она набрала наименьшее количество голосов среди всех послевоенных правительств консерваторов, миссис Тэтчер приветствовала свою победу как "переломные выборы", которые ознаменовали решительный отказ от ‘всемогущего корпоративного государства’. На своем месте она пообещала восстановить стимулы и индивидуальный выбор, особенно в области жилья, здравоохранения и образования. Если раньше она скептически относилась к продаже муниципальных домов, то теперь она рассматривала право на покупку как одну из тех вещей, ‘настолько фундаментальных, что они должны распространяться на всех граждан, независимо от района проживания местных властей’. Правительство прибирало к рукам власть, чтобы заставить сопротивляющиеся лейбористские организации продать свой жилищный фонд, потому что "мы считаем, что право покупать муниципальные дома должно принадлежать всем’. Она также предупредила, что ‘в Системе здравоохранения не существует такого понятия, как бесплатное обслуживание’.


Примечательно, что она занималась профсоюзным вопросом под заголовком "Закон и порядок". Тем не менее, она была осторожна – как и во время выборов – и не вела себя провокационно. Она по-прежнему старалась изо всех сил подчеркнуть, что "сильное и ответственное профсоюзное движение должно сыграть большую роль в восстановлении нашей экономики".1 Однако, возможно, опасаясь, что она была слишком примирительной, она подчеркнула свою личную приверженность действиям по реформе профсоюзов. ‘Я известна не из-за того, что мои цели или политика неясны", - заверила она человека, задавшего вопрос на заднем плане. ‘Я полагаю, что моя политика в этом отношении известна’. Она считала, что их "подавляющим большинством поддерживает подавляющее большинство людей в этой стране, которые считают, что необходимо ввести закон, регулирующий определенные аспекты закрытого магазина, пикетирования и голосования по почте".2 Однако, к разочарованию правых тори, законопроект Джима Прайора о занятости, когда он в конце концов был опубликован в конце года, оказался очень осторожной мерой. Хотя миссис Тэтчер за спиной Прайор намекала на свою симпатию к сторонникам жесткой линии, у нее не было желания вступать в битву с профсоюзами, пока она не будет готова. Вся первоначальная энергия правительства была сосредоточена на определении нового курса для экономики. Первый бюджет Хоу был утвержден в кратчайшие сроки - 12 июня, всего через пять недель после выборов.


Первая цель была совершенно ясна. Премьер-министр и ее внутренняя группа министров экономики были полны решимости немедленно начать наступление на государственные расходы. Но эту цель легче было провозгласить в оппозиции, чем реализовать в правительстве. Вступив в должность, министры обнаружили, что возможности для крупных экономик серьезно ограничены – отчасти неизбежными внешними факторами, но также и их собственным политическим выбором. С одной стороны, стоимость фунта стерлингов, и без того высокая из-за недавнего утроения цен на нефть (поскольку фунт теперь является нефтевалютой), еще больше возросла из-за слабости доллара и удовлетворенности рынков выборами правительства. Высокий курс фунта резко увеличил стоимость британского экспорта, вызвав безработицу, которая раздула бюджет социального обеспечения при одновременном сокращении доходов. Но в то же время министры связали себе руки обязательствами, которые они взяли на себя во время выборов.


В оппозиции Железная леди оправдала свою репутацию, поддержав просьбу НАТО о выделении дополнительных 3% годовых расходов на оборону. Вступив в должность, Хоу попыталась отказаться от этого обещания, но миссис Тэтчер была непреклонна: в ее книге сильная защита имеет приоритет над всем остальным, даже над сокращением государственных расходов. Аналогичным образом она пообещала значительное повышение заработной платы вооруженным силам и полиции; и манифест тори также обязал новое правительство увеличить пенсии по старости. Наконец, Патрик Дженкин, как теневой министр здравоохранения, заставил Хоу пообещать, что расходы на NHS будут защищены как минимум на три года. Все эти начинания оставляли очень мало возможностей для крупной экономии, к которой стремились премьер-министр и канцлер. Как писала миссис Тэтчер в своих мемуарах: "Казалось, нас загнали в угол".3


На самом деле, Хоу выжал £ 1.5 миллиардов из различных льготных целевых программ. Набор на государственную службу был заморожен, а расходы местных органов власти были жестко ограничены. Плата за рецептурные препараты была повышена впервые за восемь лет, предвещая практически ежегодный рост в течение следующего десятилетия. Было объявлено о сокращении расходов на школьное питание и проезд в сельском школьном транспорте. Что наиболее важно, хотя базовая пенсия по старости была увеличена в краткосрочной перспективе, долгосрочная связь между пенсиями и средним заработком была нарушена, что привело к значительной экономии в будущем. Еще один прогнозируемый £ 1 миллиард был сэкономлен за счет введения лимитов наличности в бюджетах департаментов; и еще миллиард за счет продажи акций в активах государственного сектора, следуя примеру, уже выдвинутому лейбористами и осужденному консерваторами в оппозиции. За этой экономией в &# 163; 3,5 миллиарда, объявленной в июньском бюджете, быстро последовал дополнительный пакет в £680 миллионов в октябре, состоящий из новых сокращений на государственной службе и резкого повышения цен на газ и электричество.


Эти экономические системы были созданы для того, чтобы освободить место для резкого снижения налогов. В конце концов Хоу удалось снизить стандартную ставку подоходного налога на три пенса с фунта стерлингов, с 33 до 30 процентов, и снизить максимальную ставку с 83 процентов, установленных лейбористами, до более умеренных 60 процентов. Это был смелый ранний сигнал о намерениях нового правительства. Но это стало возможным только благодаря практически удвоению налога на добавленную стоимость (НДС). Частью стратегии тори всегда было перенос большей части бремени с прямого налогообложения на косвенное. Но во время выборов Хоу специально отрицал, что планировал удвоить НДС. На случай, если он не сможет профинансировать снижение подоходного налога, на которое он был настроен каким-либо другим способом. Миссис Тэтчер была очень обеспокоена резким воздействием, которое такое резкое повышение окажет на цены. Инфляция уже росла, и у нее были причины для беспокойства: как бы долго это ни планировалось, это был наихудший возможный момент для такого перехода. В своих мемуарах Хоу иронично отметил "двойственность, которую Маргарет часто проявляла, когда приходило время перейти от уровня высоких принципов и проповеди евангелия к практической политике".4 Найджел Лоусон более прямо написал, что она "боялась" политических последствий, "но Джеффри убедил ее, что, если мы не схватимся за эту проблему в первом бюджете, она вообще никогда не будет схвачена".5 Со своей стороны леди Тэтчер признала, что "Джеффри стоял на своем" и преодолел ее сомнения.6 Но это – первое по–настоящему непопулярное решение, которое правительству пришлось принять в течение трех недель после вступления в должность, - было не последним случаем, когда осторожному премьер-министру приходилось преодолевать препятствия ее более решительными коллегами.


Другим примером была отмена валютного контроля. Возможно, это был самый важный шаг, который предприняло правительство Тэтчер, чтобы на практике претворить в жизнь свою веру в свободные рынки: сняв ограничения на движение капитала, действовавшие с 1939 года, правительство осмелилось выставить британскую экономику на суд мирового рынка. Это был акт веры, который мог привести к катастрофическому падению стерлинга. На самом деле это имело противоположный эффект: рынки были впечатлены демонстрацией уверенности нового правительства, и фунт, и без того сильный, упал лишь на мгновение, а затем продолжил рост. Позже Хоу написал, что отмена контроля была ‘единственным экономическим решением в моей жизни, которое когда-либо заставляло меня терять ночной сон. Но это было правильно".7


В долгосрочной перспективе так оно, несомненно, и было; и было смело принять такое решение в первые несколько месяцев пребывания у власти. Но в краткосрочной перспективе это нанесло ущерб денежно-кредитной политике правительства. Контроль денежной массы должен был стать стержнем нового монетаристского подхода правительства. Проблема заключалась в том, что лейбористы уже очень эффективно контролировали ее перед выборами. Денис Хили и постоянный министр финансов Дуглас Уосс не были идейными монетаристами, как Джозеф, Хоу и Лоусон, которые приняли монетаризм с квазирелигиозной уверенностью: они были ‘Монетаристы поневоле’, которые прагматично пришли к выводу – по подсказке Международного валютного фонда (МВФ), – что жесткие монетарные цели являются необходимой частью экономической политики. Но на практике денежно-кредитная политика в мае 1979 года изменилась не так резко, как любили притворяться лейбористы или правительство. Когда Хили осуждал политику Тори, миссис Тэтчер иногда приходилось напоминать Палате Представителей, что "предыдущий канцлер лейбористской партии был большим монетаристом, чем ему сейчас хочется признавать".8


Первый бюджет Хоу был смелым заявлением о намерениях, в котором он сделал огромную ставку на раннее снижение налогов с риском инфляции. Считалось само собой разумеющимся, что, хотя канцлер подняла ящик для писем рядом с номером Одиннадцать, политическая воля исходила от номера Десять. "Либо она добьется успеха, - прокомментировала Daily Mirror, - либо мы разоримся". 9 Широко распространялась информация о том, что миссис Тэтчер настаивала на большем снижении налогов, чем требовала экономия на расходах, и на более крутом повышении НДС, чем хотел ее канцлер. Реальность на самом деле была совершенно противоположной.


Влияние июньского бюджета Хоу было таким же разрушительным, как и предсказывали его критики. Фактическое удвоение НДС и сокращение субсидий национализированным отраслям промышленности, наряду с отменой контроля над заработной платой и дивидендами и быстрой отменой Джоном Ноттом Комиссии по ценообразованию, почти за одну ночь увеличили индекс розничных цен на 6%, что неизбежно привело к крупным требованиям о выплате компенсаций, в то время как снижение подоходного налога привело к росту потребления и, таким образом, еще больше подстегнуло инфляцию. Для правительства, которое пришло к власти, провозгласив победу над инфляцией своим первым приоритетом, это было порочное начало. Инфляция фактически удвоилась с 10,3 до 21,9процента в первый год. Поскольку промышленность увольняла работников под воздействием высокого курса фунта стерлингов, выплаты пособий должны были идти в ногу с инфляцией, в то время как государственные доходы падали.


На фоне этих растущих обязательств двух пакетов мер по сокращению расходов Хоу было недостаточно, чтобы сдержать неумолимый рост государственных заимствований. Единственным другим средством правительства сдержать рост денежной массы было повышение процентных ставок. Howe уже повысила минимальную ставку кредитования (MLR) с 12 до 14 процентов в июне. Он предупредил, что он не упадет, пока денежная масса и заимствования государственного сектора не будут взяты под контроль; но это только привело к притоку большего количества денег в Лондон. Вместо падения &# 163; М3, который измеряет количество денег в обращении, включая банковские депозиты, фактически вырос на 14 процентов за четыре месяца с июня по октябрь. В ноябре Хоу был вынужден повысить кредитную ставку еще на три пункта до 17 процентов – беспрецедентный рост до беспрецедентного уровня. Миссис Тэтчер, думая больше о последствиях для ипотеки, чем о затратах для промышленности, ненавидела делать это. ‘Меня это чрезвычайно беспокоило’, - сказала она Патриции Мюррей. "Это действительно было разрушительно".10 Но монетаризм не предписывал другого лекарства, поэтому она стиснула зубы. "Мы бы не печатали деньги", - настаивала она на вопросах премьер-министра; поэтому "было необходимо повысить процентные ставки, чтобы победить инфляцию".11 Таким образом, правительству досталось худшее из обоих миров: его первые действия были одновременно слишком большими и слишком малыми, достаточно болезненными, чтобы вызвать яростные вопли промышленности, профсоюзов, домовладельцев, работников образования и других, но неэффективными в сокращении расходов и положительно контрпродуктивными в отношении инфляции. Миссис Тэтчер и ее экономическая команда пришли к власти с доктринерским предписанием, которое они продолжали применять, несмотря на самые неблагоприятные экономические обстоятельства. После нескольких месяцев растущей безработицы, растущей инфляции и рекордных процентных ставок монетаристский эксперимент правительства уже широко отвергался как догматическое безумие.


Однако именно в этом случае состав Кабинета министров предотвратил потерю цели. Центральный квинтет миссис Тэтчер, Хоу, Джозефа, Нотта и Биффена твердо контролировал экономическую политику. Такие скептики, как Прайор, Иэн Гилмор, Питер Уокер и Майкл Хезелтайн, впервые узнали об отмене валютного контроля, когда прочитали об этом в газетах.12 В то время как отдельные министры более или менее успешно боролись за защиту своих собственных бюджетов, было слишком рано для какого-либо согласованного восстания. Самым непоколебимым доктринером был Джеффри Хоу. Из мемуаров Хоу и Лоусона, а также воспоминаний Нотта и Биффена ясно, что если кто-то из центрального директората и дрогнул в первые дни, то это был сам премьер-министр. Не то чтобы ее чувство цели пошатнулось. Неустанно, каждый вторник и четверг, выступая в Палате общин и в радио- и телевизионных интервью, она повторила простое послание о том, что страна должна научиться жить по средствам, что государственные расходы должны быть сокращены до уровня, который может поддерживать налогоплательщик, приносящий богатство, что правительство должно облагать налогами и тратить меньше национального дохода.13 публично никогда не ослабевала; но она всегда отчетливо осознавала политические риски. Это был канцлер, интеллектуально закаленный Лоусоном, который упрямо опустил голову и продолжил то, что, по его мнению, должно было быть сделано. Функция премьер-министра, совершенно правильно, заключалась в том, чтобы быть последним, кого убедят в том, что каждый курс действий – удвоение НДС, отмена валютного контроля, отмена комиссии по ценам или повышение процентных ставок – был как необходимым, так и политически осуществимым. В своих мемуарах, несмотря на их позднейшие разногласия, она отдала должное упорству Хоу: ‘На мой взгляд, это были его лучшие политические годы.’14 По правде говоря, она не смогла бы обойтись без него. Хотя позже их отношения ухудшились, за эти первые два или три года правления Тэтчер они создали потрясающую комбинацию, возможно, самое успешное партнерство премьер–министра и канцлера в двадцатом веке.


Первые шаги во внешней политике


На самом деле их отношения ухудшились после того, как Хоу перешла в Министерство иностранных дел в июне 1983 года. К тому времени – после Фолклендской войны и с уверенностью в том, что ей предстоит баллотироваться на второй срок – уверенность миссис Тэтчер в иностранных делах возросла, и она была готова стать своим собственным министром иностранных дел. В 1979 году, напротив, она осознавала свою относительную неопытность и была довольна тем, что предоставила внешнюю политику в основном лорду Кэррингтону. Это было неожиданное отречение, поскольку одной из ее главных амбиций было восстановить "величие" Британии в глазах мира. Как и у Черчилля, у нее было четкое представление о месте Британии как главного союзника Америки в глобальной битве против коммунизма, и она рассматривала Министерство иностранных дел как гнездо умиротворителей. Первые шестнадцать лет после вступления в парламент в 1959 году ее энергия была почти исключительно направлена на выполнение домашних обязанностей: пенсии, энергетику, транспорт и образование. Однако, став лидером оппозиции в 1975 году, она быстро восполнила этот недостаток, ознаменовав свое появление на мировой арене серией бескомпромиссных словесных нападок на Советский Союз. В течение четырех лет она избегала назначения теневого министра иностранных дел, наделенного полномочиями самостоятельно распоряжаться портфелем, но неустанно путешествовала во время парламентских каникул, чтобы самообразоваться и встретиться с лидерами, с которыми, как она надеялась, ей придется иметь дело при исполнении служебных обязанностей.


Однако, будучи избранной, она осознала, что не может делать все. Ее приоритетом была экономика. Более того, она считала, что восстановление британского влияния за рубежом в значительной степени зависит от восстановления экономики внутри страны. "Нация, погрязшая в долгах, - заявила она Палате представителей вскоре после того, как стала лидером партии, - не имеет самоуважения и очень мало влияния".15 По всем этим причинам она сказала своим помощникам, что не намерена тратить свое время на "всю эту международную чепуху".16 Назначив Питера Кэррингтона своим первым министром иностранных дел, а Иэна Гилмора его заместителем в Палате общин, она заключила негласное соглашение оставить детали внешней политики на их усмотрение, в то время как Кэррингтон, в свою очередь, подавил свои сомнения по поводу ее экономической политики.


На самом деле, вскоре она обнаружила, что календарь международных встреч, на которых она была обязана присутствовать, переполнен: европейские советы, саммиты G7 (на которых присутствовали лидеры семи ведущих промышленно развитых стран) и конференции Содружества. В то первое лето было по одной из них соответственно в Страсбурге, Токио и Лусаке. В 1980 году она призналась Патрисии Мюррей, что была ‘удивлена количеством времени, которое нам на самом деле приходится тратить на международные дела.Количество саммитов, которые у нас сейчас есть, потрясающее".17 Сначала она нервничала, хотя и старалась этого не показывать. Сознавая свою неопытность, она чувствовала покровительство со стороны высокопоставленных европейских лидеров, таких как канцлер Западной Германии Гельмут Шмидт и президент Франции Валерий Жискар д'Эстен, которые относились к ней с патрицианским презрением, граничащим с откровенной грубостью. Она делала свою домашнюю работу более взволнованно, чем когда-либо, только для того, чтобы обнаружить, что они были гораздо менее хорошо проинформированы, чем она. Ее уверенность в себе заметно возросла, когда она обнаружила, что с машиной Rolls-Royce презираемого Министерства иностранных дел позади нее она более чем достойна любого из них.18


Случайно одна из ее первых встреч состоялась с советским руководством. Советский Союз был одной из крупнейших стран, которую она не посещала в качестве оппозиционера, предпочитая разоблачать коммунистическую угрозу из безопасного здания Кенсингтонской ратуши. Но по пути на саммит в Токио в конце июня ее самолет сделал дозаправку в Москве. К ее удивлению, премьер-министр Косыгин вместе с половиной Политбюро вышел на незапланированный ужин в зал ожидания аэропорта. Сообщалось, что им было ‘очень любопытно’ встретиться со знаменитой ‘Железной леди’, которая носила предполагаемое оскорбление как знак гордости. "Они были абсолютно загипнотизированы ею, - вспоминал лорд Кэррингтон, - потому что… она была с ними предельно откровенна".19 Она расспрашивала их конкретно о бедственном положении вьетнамских ‘людей на лодках’ – беженцев от коммунистических преследований, которые пустились морем в опасной попытке добраться до Гонконга, – и не была впечатлена их ответами. Эта короткая остановка подтвердила ее презрение к моральному и интеллектуальному банкротству советской системы, ни в малейшей степени не уменьшив ее восприятия вызова, который она бросила Западу.


Тем не менее, как вспоминал Кэррингтон, ‘недоверие к… никогда не была далека от истины и могла вспыхнуть нетерпеливой враждебностью, если ей умело не противодействовать".20 Умело противостояли этому, как правило: в этом было великое мастерство Кэррингтон. Конечно, у них были свои ссоры. Но лучше, чем кто-либо другой в ее первом кабинете, он знал, как обращаться с премьер-министром. Несмотря на всю свою веру в меритократию, миссис Тэтчер питала странную слабость к настоящим пижонам; и шестой барон Кэррингтон был настоящим. Хотя Кэррингтон был близким коллегой Теда Хита, олицетворявшим многие взгляды истеблишмента, который она больше всего презирала, наследственное звание пэра давало ему особый иммунитет: в отличие от других язычников в Кабинете министров, он не представлял угрозы ее лидерству. В на пике ее популярности в 1981 году на самом деле был шквал предположений о том, что он может отказаться от звания пэра, чтобы бросить ей вызов; но Кэррингтон решительно опроверг эту идею.21 Он был рад получить должность в Министерстве иностранных дел и не имел больших амбиций. Более того, он был без усилий очарователен, непреклонен и непочтителен: он заставлял ее смеяться. Иногда, когда она была склонна читать лекции приезжим иностранным лидерам, не переводя дыхания, он передавал ей записку со словами: ‘Он проехал 500 миль, пусть он что-нибудь скажет’. Однажды с китайским лидером, председателем Хуа, ситуация была обратной: миссис Тэтчер не могла вставить ни слова, поскольку Хуа говорила без остановки в течение пятидесяти минут. Итак, Кэррингтон передал ей записку, в которой говорилось: ‘Вы, как обычно, слишком много говорите.’ "К счастью,– вспоминал он, - у нее был носовой платок - она держала его перед лицом и не слишком много смеялась".22 Этот эпизод стал частью мифологии Министерства иностранных дел; но ни один из ее последующих министров иностранных дел не осмелился бы так ее дразнить.


Каковы бы ни были ее общие намерения, была одна центральная область внешней политики, где миссис Тэтчер всегда собиралась взять на себя инициативу. Она вступила в должность, полная решимости восстановить репутацию Великобритании как самого надежного союзника Америки в войне против советского экспансионизма. Эта центральная идеологическая борьба была глобальным отражением ее миссии вернуть социализм у себя дома. Хотя на практике она быстро оказалась втянутой в два важнейших внешнеполитических вопроса в других сферах - ожесточенную ссору из–за вклада Великобритании в бюджет Европейского сообщества и затянувшуюся сагу о Родезии, – по ее мнению, они были второстепенными по отношению к непреодолимому императиву холодной войны. Соответственно, она стремилась как можно скорее посетить Вашингтон, чтобы наладить особые отношения с президентом Джимми Картером.


Премьерство миссис Тэтчер настолько тесно пересекалось с президентством ее единомышленника-республиканца Рональда Рейгана, что легко забыть, что Рейган был избран президентом только в ноябре 1980 года. В течение первых двадцати месяцев своего пребывания на Даунинг-стрит миссис Тэтчер приходилось иметь дело с его совершенно другим предшественником-демократом. Она впервые встретилась с Джимми Картером во время визита в Вашингтон в 1977 году и снова на саммите G7 в Токио в июне, когда на Картера это не произвело особого впечатления. "Жесткая леди, - записал он в своем дневнике, - крайне самоуверенная, с сильной волей, не может признать, что чего-то не знает".23 После этой встречи Государственный департамент отложил увольнение миссис Тэтчер до декабря. Перед отъездом Кэррингтон в частном порядке "сомневалась, что миссис Тэтчер станет большой подругой с президентом Картером".24 На самом деле, они поладили лучше, чем он ожидал.Как она позже написала, ‘было невозможно не любить Джимми Картера’. Он был более серьезным человеком, чем предполагали его довольно простоватые манеры – ‘глубоко преданный христианин и человек очевидной искренности’, с научным образованием, подобным ее собственному. Хотя, оглядываясь назад, она язвительно отзывалась о его "плохом знании экономики" и о том, что она считала слабостью перед лицом советского экспансионизма, он был лидером свободного мира, и она была полна решимости ладить с ним.25


Она прибыла в Вашингтон через шесть недель после захвата пятидесяти американских дипломатов в Тегеране. Показателем ее ранней неуверенности было то, что она изначально намеревалась ничего не говорить о затянувшемся кризисе с заложниками, чувствуя, что сделать это значило бы вторгнуться в частную американскую агонию. Кэррингтон и Фрэнк Купер (постоянный секретарь Министерства обороны) должны были сказать ей, что американцев в тот момент больше ничего не интересовало: она должна оказать им недвусмысленную поддержку. Она согласилась неохотно (‘Маргарет, ты должна сказать "да". Ты должна", - убеждал ее Кэррингтон). Но затем, когда ее убедили, она выступила с "громким призывом" на лужайке Белого дома, который мгновенно подтвердил влияние, которое она произвела во время своего первого визита в Вашингтон в качестве лидера в 1975 году:


В такие моменты вы имеете право обратиться за поддержкой к своим друзьям. Мы ваши друзья, мы действительно поддерживаем вас. И мы будем поддерживать вас. Пусть в этом не будет сомнений.26


"Эффект был подобен звуку трубы приветствия правительству и народу, остро нуждающимся в поддержке со стороны своих союзников", - записал британский посол сэр Николас Хендерсон.27 Остальная часть ее визита была триумфальной. По совету Хендерсон она старательно избегала полемики в своих беседах с Картером; но затем, обращаясь к Конгрессу, она отбросила всякую сдержанность и поразила свою аудиторию десятиминутной ‘речью’ о достоинствах свободного рынка и зле коммунизма, за которой последовали вопросы, которые она задавала с неформальностью и удовольствием, подобного которым Вашингтон никогда раньше не видел от приезжего лидера. Более одного конгрессмена предлагали ей принять кандидатуру республиканца на пост президента. На следующий день она отправилась выступать перед аудиторией в 2000 человек в Ассоциации внешней политики в Нью-Йорке, где прямота ее послания снова произвела потрясающий эффект. Русские, хвасталась она, называли ее Железной леди: "Они совершенно правы – я такая".28 В тот момент – за год до того, как Рейган вошел в Белый дом, – Маргарет Тэтчер стала героиней для американских правых.


Десять дней спустя Советский Союз вторгся в Афганистан. В своих мемуарах Леди Тэтчер описала это действие как ‘один из тех подлинных водоразделов, которые так часто предсказывают, но которые так редко случаются’. Она сразу же увидела во вторжении подтверждение своих предупреждений о всемирном советском экспансионизме, часть схемы с кубинской и восточногерманской интервенцией в Анголу и Намибию, когда все воспользовались легковерной верой Запада в д éтенте . Она была полна решимости, что русские должны быть "наказаны за свою агрессию, и ее научили, хотя и с опозданием, тому, что Запад не только будет говорить о свободе, но и готов пойти на жертвы, чтобы защитить ее".29 В этом случае Картеру не нужно было подсказывать. Когда он позвонил ей в Чекерс через три дня после Рождества, он сравнил действия советского союза с их вторжением в Чехословакию в 1968 году.‘По сути, Москва превратила буферную нацию в марионеточную под советским руководством", - сказал он ей. ‘Это имело бы глубокие стратегические последствия для стабильности всего региона… Он не думал, что мы могли бы позволить Советам безнаказанно уйти от этого вмешательства.’ Миссис Тэтчер согласилась "и заметила, что, когда происходит нечто подобное, важно действовать с самого начала".30 лет Она быстро пообещала британскую поддержку экономических и культурных санкций, чтобы наказать захватчика. В частности, они согласились, что лучшим способом навредить русским был бы западный бойкот предстоящей московской Олимпиады. Однако, к своей ярости, она обнаружила, что это то, чего она не может добиться. В то время как Олимпийский комитет Соединенных Штатов действительно держался подальше от Москвы следующим летом, большинство британских спортсменов отказались отказаться от своих медальных надежд по приказу премьер-министра.


Что более серьезно, она обнаружила, что ее призыв к решительному ответу на действия советского союза не был поддержан остальной Европой. Вторжение в Афганистан резко высветило пропасть между американским и европейским восприятием холодной войны. Европейцы, особенно немцы, всегда получали более ощутимые выгоды от détente в форме торговли и трансграничного сотрудничества, чем американцы и британцы, и стремились не подвергать их опасности.Они были не склонны рассматривать советские действия как часть стратегии мирового господства, а скорее как понятный ответ исламскому фундаментализму иранского типа на их южной границе. Инстинкты миссис Тэтчер были на стороне американцев; но, к разочарованию Вашингтона, она оказалась неспособной обеспечить согласованную европейскую поддержку значительных санкций.


‘Чертов британский вопрос’


Если миссис Тэтчер не смогла привлечь к Афганистану своих европейских партнеров, то отчасти потому, что она уже настроила их против себя по поводу вклада Великобритании в бюджет Сообщества. Это был вопрос, который она никак не могла доверить Министерству иностранных дел, поскольку в нем сочетались две ее любимые темы - патриотизм и хорошее ведение хозяйства. Это был именно тот вопрос, по которому, по ее мнению, Министерство иностранных дел было готово поступиться жизненно важными британскими интересами ради того, чтобы быть хорошими европейцами. Это давало прекрасную раннюю возможность быть замеченным сражающимся за Британию на международном сцена, приветствуемая бульварной прессой, по простому вопросу, понятному каждому избирателю. В то время, когда экономика уже оказалась неподъемной, Европа предложила гораздо более популярное дело, в котором она могла продемонстрировать свою решимость не идти на компромисс, и она с удовольствием ухватилась за него. Потребовалось пять лет, прежде чем она, наконец, добилась удовлетворительного урегулирования. Долгая битва помогла установить стиль ее премьерства. Это также привело к плохому началу ее отношений с европейским сообществом, от которых она так и не оправилась.


Нет никаких сомнений в том, что существовала реальная проблема, оставшаяся от первоначальных условий вступления Великобритании в Сообщество, согласованных Тедом Хитом в 1971 году и не решенных в результате по существу косметического пересмотра условий Каллаганом в 1974-5 годах. Фундаментальный дисбаланс возник из-за того, что Британия продолжала импортировать больше, чем другие члены из-за пределов Сообщества, поэтому платила больше импортных пошлин, имея при этом гораздо меньший сельскохозяйственный сектор и, следовательно, получая гораздо меньше выгод от Общей сельскохозяйственной политики (CAP). За последнее десятилетие экономический рост Великобритании отставал от роста других стран, поэтому бюджетный взнос, установленный в 1971 году, стал непропорционально высоким. К 1980 году Британия платила Обществу примерно на &# 163; 1000 миллионов в год больше, чем получала сама.


Существование дисбаланса было признано в Брюсселе. Каллаган и его министр иностранных дел Дэвид Оуэн прилагали усилия, чтобы исправить это; но лейбористам мешала их история враждебности к Обществу. Ожидалось, что избрание консервативного правительства с более позитивным отношением к Европе облегчит достижение соглашения. Каллаган преувеличил, когда сказал Палате общин: "Мы лишили мяч блеска, и теперь ей предстоит пробежаться".31 Но при наличии доброй воли не должно было быть трудно, с помощью обычных процессов общественных переговоров, добиться справедливого урегулирования без ожесточенной конфронтации. Министерство иностранных дел сочло бы скидку примерно в две трети удовлетворительной и достижимой.32 Именно главы правительств по обе стороны Ла–Манша – миссис Тэтчер с одной стороны, но в равной степени Шмидт и Жискар с другой - сыграли на руку своим внутренним авторитетам и превратили этот вопрос в испытание политической силы.


Случайно первым зарубежным лидером, посетившим Лондон через неделю после британских выборов, был Гельмут Шмидт. Их переговоры на Даунинг-стрит на самом деле прошли довольно хорошо. Хотя предполагалось, что он социалист, миссис Тэтчер одобрила его здравые экономические взгляды, в то время как Шмидт, в свою очередь, заявил в Бундестаге (слегка покровительственно), что он впечатлен ее "знаниями, авторитетом и ответственностью".33 Но она не оставила у канцлера Германии сомнений в том, что она считает нынешний вклад Великобритании в бюджет неприемлемым и намерена добиваться скидки. Это было совершенно правильно; но вскоре она внесла диссонанс, резко заявив о возвращении "наших" денег, как будто Сообщество украло их, и заявив, что она не собирается быть "мягкотелой", как будто ее европейские партнеры были кучкой мошенников.34 Такого рода разговоры плохо восприняли в Париже, Бонне и Брюсселе, потому что они показали фундаментальную неспособность понять, как работает Сообщество.


Прежде всего, Сообщество не признавало концепцию ‘ее’ денег; средства, внесенные каждой страной-членом, принадлежали Сообществу и должны были быть израсходованы Комиссией на благо Сообщества в целом. Идея о том, чтобы каждый участник вел отчет о прибылях и убытках, была строго некоммерческой . В рамках этого общего принципа, безусловно, существовал случай, когда Британия платила больше, чем ее справедливая доля; но если миссис Тэтчер собиралась придерживаться закона в этом вопросе, ее партнеры могли бы возразить, что Британия подписала контракт в 1972 году и теперь не может переписать контракт, потому что он оказался невыгодным. Они были особенно несимпатичны, поскольку экономическое положение Британии теперь изменилось благодаря нефти Северного моря, выгоде, которой не пользовался ни один другой член организации. Более того, в более широком контексте европейской торговли речь шла действительно о очень небольших суммах.


Во-вторых, миссис Тэтчер вывела из себя своих партнеров – и не в последнюю очередь президента Комиссии Роя Дженкинса, в чьи обязанности входило выступать посредником в заключении сделки, – настаивая на том, что требование Великобритании о бюджетной скидке следует рассматривать как самостоятельный вопрос, а не решать в рамках более широкого пакета, как это обычно делается Сообществом. Шмидт и несколько других лидеров были готовы помочь Великобритании, но они ожидали, что миссис Тэтчер, в свою очередь, проявит гибкость и конструктивность в других сложных областях, таких как баранина, рыба, нефть и европейская валютная система. От этого она категорически отказалась. "Мы просто не можем этого сделать", - заявила она Палате общин в марте 1980 года.35 Всего за двенадцать месяцев до этого она, находясь в оппозиции, неоднократно осуждала контрпродуктивную обструкцию лейбористов в отношении Европы.36 Но теперь она хотела, чтобы недовольство Британии было улажено, прежде чем она допустит прогресс в чем-либо еще.


Другие лидеры впервые осознали, с чем они столкнулись, на заседании Европейского совета в Страсбурге 21-22 июня, где госпожа Тэтчер начала с того, что попыталась поставить бюджетный вопрос на первое место в повестке дня, что, естественно, вызвало раздражение Жискара. Когда они, в конце концов, достигли этого, Дженкинс записал в своем дневнике, она "сразу же стала визгливой" и затеяла ненужную ссору со Шмидтом, "что было глупо, потому что он был абсолютно необходим для достижения желаемого результата".37 Она сама была очень довольна своим выступлением. ‘Я чувствовала, что произвела впечатление человека, который серьезно относится к делу’. Она была в восторге, услышав комментарий "представителя иностранного правительства" о том, что "Британия возвращается" – "случайное замечание, которое понравилось мне больше всего, что я могу вспомнить".38


Она намеренно старалась быть трудной. Но Жискар и Шмидт, опытные европейские государственные деятели, оба у власти с 1974 года, должны были лучше обращаться с ней. После пяти лет правления Уилсона и Каллагана у них были все основания приветствовать возвращение британского правительства, недвусмысленно приверженного Европе. Жискар особенно приветствовал британскую поддержку французских ядерных сил де фраппе .Они должны были начать разоружать ее. Вместо этого, на чисто личном уровне, Жискар, как хозяин в Страсбурге, изо всех сил старался оскорбить ее, сначала отказавшись усадить ее рядом с собой ни за обедом, ни за ужином, а затем настояв на том, чтобы ее обслужили первой, утверждая свое превосходство как главы государства над обычной вежливостью, подобающей представительнице ее пола.39 Одна только французская галантность могла бы побудить ее поднять шум. Она была восприимчива к галльскому очарованию, как позже доказал Фрэн çоис Миттеран. Вместо этого она не без оснований считала поведение Жискара "раздражительным, тщеславным и довольно невоспитанным".40 Когда президент Франции вернулся на ужин на Даунинг-стрит позже в том же году, она отомстила за себя, намеренно усадив его напротив портретов Нельсона и Веллингтона в полный рост.41 Что более серьезно, два европейских лидера (и Жискар в частности), похоже, решили, что единственный способ разобраться с британским премьер-министром - это убрать ее.


Они недооценили свою женщину. Как только она определила проблему как испытание своей силы, она не хотела – не могла – отступить. Кэррингтон, оказавшаяся под неловким перекрестным огнем, подумала, что обращение европейцев с ней было "довольно глупым ... чрезвычайно недальновидным и эгоистичным".42 Они поступили бы гораздо лучше, если бы отвели ее в сторону с самого начала, перед Страсбургом, и предложили ей щедрое внесудебное урегулирование, прежде чем политические ставки были подняты слишком высоко. Как бы то ни было, миссис Тэтчер провела перерыв между Страсбургом и следующим заседанием Европейского совета в Дублине в ноябре, занимая позицию решительной непримиримости. В октябре в Люксембурге, выступая с лекцией в память Уинстона Черчилля, она воинственно заявила: "Я не могу играть роль сестры Баунтифул для Общества, в то время как моего собственного электората просят отказаться от улучшений в области здравоохранения, образования, социального обеспечения и остального.В 43 году в Палате общин под давлением как лейбористов, так и антирыночных тори она рассказала о том, чего надеялась достичь в Дублине. Чего она хотела, так это "широкого баланса между тем, что мы вкладываем, и тем, что получаем".44


На самом деле ей предложили вернуть всего £350 миллионов за текущий год. Вместо того, чтобы принять это как отправную точку для торга, она с презрением отвергла это как ‘треть буханки’. У Роя Дженкинса был взгляд со стороны на то, что последовало за этим. "Она держала нас всех за обеденным столом в течение четырех бесконечных часов, - записал он в своем дневнике, 45 - большую часть которых, - вспоминал он позже, - она говорила без пауз, но не без повторений.46 "Для всех, кроме нее, было очевидно, что она не добивается прогресса и отталкивает людей".


Что ее взбесило, так это то, что никто не потрудился с ней поспорить. Жискар демонстративно читал газету, в то время как Шмидт притворился, что заснул. Возможно, это было непростительно, хотя они, со своей стороны, чувствовали себя спровоцированными ее агрессивной бесчувственностью. Но она настроила против себя не только крупных игроков. Для пущей убедительности она беспричинно ‘упрекнула"… маленькие страны за их малодушное отношение’ к ядерному оружию.47 Была только одна вспышка легкого облегчения.В середине тирады о "моем масле" и "моей рыбе" она воскликнула "Боже мой", на что кто-то громко вмешался: "О, только не это!"48


На следующее утро она продолжала "долбить" по тем же пунктам, по–прежнему ничего не добиваясь, пока Дженкинс и Кэррингтон не отвели ее в сторону и не убедили согласиться на отсрочку на том основании – "слова вырывались у нее с почти физическим трудом" - "что она подойдет к следующей встрече в Люксембурге в апреле в духе подлинного компромисса".49


Вернувшись в Палату общин, она постоянно находилась под давлением как лейбористов, так и тори, настроенных антиевропейски, чтобы заставить их вообще покинуть Сообщество. Но это был вариант, который она отвергла. Она, конечно, не чувствовала никакой эмоциональной или дальновидной приверженности идее Европы; и чем больше она видела ее институты на практике, тем меньше уважения она к ним испытывала. Она рассматривала это как организацию, основанную на компромиссах и торговле лошадьми, которые она презирала. Тем не менее, она по-прежнему принимала без вопросов, как делала со времени первого выступления Макмиллана заявила в 1961 году, что место Британии - в Сообществе. Однако, когда на нее оказывали давление, она всегда была склонна оправдывать членство в контексте своей первостепенной озабоченности обороной. В своем первом разговоре с ней после выборов Рой Дженкинс был смущен, обнаружив, что она "всегда слишком много думает о ЕЭС и НАТО как о двух организациях, которые следует объединить".50 Девять месяцев спустя, она была счастлива согласиться с дружелюбным собеседником в Палате общин, что "Европе нужно быть единой и оставаться единой как свободной Европе против несвободной части Европы, которая связана стальными узами вокруг Советского Союза".51 Холодная война определила рамки ее мышления.


Исходя из этого, она начинала умеренно проевропейски. В своей речи на конференции партии Тори незадолго до Дублина она пообещала бороться за британский уголок как преданный член Сообщества, заявив, что "нет смысла присоединяться к чему-либо без энтузиазма".52 Она была рада признать, что Британия могла бы извлечь полезные уроки из Европы: "Если мы хотим немецкий и французский уровень жизни, у нас должен быть немецкий и французский уровень работы".53 Или еще: "В этой стране существует много континентальных обычаев, которые хотелось бы перенять, в том числе склонность жителей Континента не тратить деньги, которых у них нет".54 Но спор о бюджете быстро выявил ее инстинктивную враждебность к Европе и неприятную черту презрения к европейцам. ‘Они все мерзкие ребята", - сказала она Рою Дженкинсу незадолго до Дублина, как обычно, выразив свое презрение в терминах защиты. "Шмидт, американцы и мы - единственные, кто в случае необходимости встанет на ноги и будет сражаться".55 Ее вера в существенное превосходство британцев была основана на двух идеях. Во-первых, ее память о войне, когда большая часть континентальной Европы была захвачена и оккупирована и должна была быть освобождена Британией (и американцами). "Мы, – воскликнула она однажды, – которые либо победили, либо спасли половину Европы, которые сохранили половину Европы свободной, когда в противном случае она была бы в цепях ..."56 Мысль о том, что европейцы не были вечно благодарны Британии - как она была благодарна американцам, - никогда не переставала ее оскорблять.Во-вторых, она ухитрилась поверить, что чувство справедливости - это неотъемлемая британская (или, точнее, английская) черта, которую иностранцы не понимают. ‘В Европе нет ни капли равноправия’, - заявила она в своих телевизионных мемуарах. "Они стремятся получить как можно больше, в этом одно из огромных различий".57


Следующее заседание Европейского совета состоялось в Люксембурге в апреле 1980 года. На этот раз Британии предложили скидку в размере 700 миллионов фунтов стерлингов в год, примерно две трети спорной буханки, которую Дженкинс расценил как ‘очень выгодное предложение’. Однако, "К почти всеобщему изумлению", миссис Тэтчер снова отвергла это предложение.58 Она была ‘гораздо тише, менее резкой, менее раздражительной, чем в Дублине’, но по-прежнему непреклонна. Когда Дженкинс сказал ей, что она совершает большую ошибку, “она добродушно, но твердо сказала: ”Не пытайся меня переубедить, ты же знаешь, я нахожу убеждения очень контрпродуктивными".59 Французский комиссар Клод Чейссон почувствовал, что миссис Тэтчер положительно наслаждается своей изоляцией. ‘Она не только не возражала по этому поводу, ’ вспоминал он, ‘ но и была довольна этим. Она очень хотела, чтобы Британия была Британией, а Британии не нужен был союзник. Британия могла стоять самостоятельно.60 Задолго до Фолклендских островов она уже принимала позы Черчилля.


Столкнувшись с очередным тупиком на уровне глав правительств, Комиссия теперь оформила ‘примерно ту же сделку в несколько иной форме" – по-прежнему с возмещением только двух третей, но продленную на следующие три года, – чтобы представить ее совету министров иностранных дел в следующем месяце в Брюсселе. Под свою ответственность Кэррингтон и Гилмор приняли это и подумали, что они хорошо справились. Кэррингтон, по мнению Дженкинса, "показал себя более умелым и разумным переговорщиком, чем глава своего правительства. Он знал, когда нужно соглашаться. Она этого не сделала".61 Затем министр иностранных дел и его заместитель вылетели обратно в Великобританию и направились прямо в Чекерс, довольные собой. Но если они ожидали поздравлений, то быстро разочаровались. "Моя немедленная реакция, - писала леди Тэтчер в своих мемуарах, - была далеко не благоприятной".62 "Будь мы судебными приставами, прибывшими, чтобы завладеть мебелью, - писал Гилмор, - нас, вероятно, приняли бы более радушно. Премьер-министр была похожа на фейерверк, фитиль которого уже подожжен; мы почти слышали шипение.’ Даже не предложив им выпить, за что они умирали, она обрушила на них "нескончаемый шквал неуместности", обвинив их в том, что они продали страну за ненадобностью, поклявшись скорее подать в отставку, чем принять это.63 В конце концов они сбежали обратно в Лондон, где Гилмор проигнорировал реакцию премьер-министра и сообщил журналистам, что они добились дипломатического триумфа.Газеты следующего дня должным образом приветствовали великую победу ее жесткой тактики. Миссис Тэтчер, которую временно перехитрили, была вынуждена проглотить свои возражения и согласиться на сделку, утешая себя тем, что это если и не конец дела, то "огромный прогресс по сравнению с позицией, унаследованной правительством".64


‘Ее возражения, ’ полагал Гилмор, ‘ касались факта соглашения, а не его условий. Это было не потому, что мы преуспели там, где она потерпела неудачу. Это было потому, что для нее обида была более ценной, чем ее решение".65 Нет сомнений, что спор был для нее находкой в первый год ее работы, предоставив то, в чем она всегда нуждалась, - внешнего врага, на которого можно было бы излить свою агрессию и доказать свою храбрость. Жадные иностранцы, пытающиеся наложить лапу на британские деньги, предложили идеальный выход для патриотического негодования, бесценный отвлекающий маневр, поскольку инфляция продолжала расти, а безработица начала угрожающе расти. Битва за бюджет ЕС задала стиль ее премьерства и закрепила таблоидный образ сражающейся Мэгги, размахивающей сумочкой и защищающей Британию от козней Брюсселя. На данный момент она была вынуждена максимально использовать временное урегулирование, которого добился Кэррингтон, все еще настаивая на постоянном решении, которое не было окончательно достигнуто до заседания совета Фонтенбло в июне 1984 года. До тех пор ‘кровавый британский вопрос’, как его называли в Брюсселе, продолжал парализовывать весь остальной прогресс в Сообществе и отравлять отношения Великобритании с Европой.


В конце концов она победила, когда два новых лидера, Франсуа Миттеран во Франции и Гельмут Коль в Германии, поняли, что мира им не видать, пока миссис Тэтчер не получит то, что она требовала. Но ее победа была достигнута немалой ценой. Во-первых, как бы она ни утверждала, что является полноправным членом Организации, ее исключительная озабоченность бюджетом помешала Британии играть полноценную роль в развитии Сообщества, тем самым подтвердив мрачную модель критической полуотделенности, уже установленную лейбористами. Во-вторых, ура-патриотическая риторика миссис Тэтчер, радостно усиленная Солнцем и Daily Mail задала тон популярным предрассудкам, враждебным Сообществу и всем его работам, которые сохранялись еще долго после того, как была решена проблема бюджета. В-третьих, окончательный успех ее бескомпромиссной кампании укрепил убежденность миссис Тэтчер в том, что непримиримость - единственный язык, понятный иностранцам. ‘Результат, ’ заметил Найджел Лоусон, - убедил ее в том, что всегда выгодно быть кровожадным в отношениях с обществом. На практике это оказывалось все более контрпродуктивным".66


Таким образом она начала подрывать приверженность тори Европе, которую она унаследовала от Макмиллана и Хита, что привело в течение десяти лет к глубокому расколу в партии, который в конечном итоге уничтожил бы ее и омрачил жизнь ее преемников.Как писал Рой Дженкинс, "Это была тяжелая цена за 400 миллионов экю".67


Из Родезии в Зимбабве


Напротив, давняя проблема прекращения колониального правления в Родезии была предметом, по которому миссис Тэтчер очень скоро после вступления в должность резко изменила свое мнение и изменила свой первоначальный инстинкт, что привело к урегулированию, отражавшему ее гибкость и прагматизм. В отличие от Европы или холодной войны, Родезия не была проблемой, к которой она чувствовала какую-либо внутреннюю причастность. Ее симпатии инстинктивно были на стороне белых поселенцев – ‘наших родных’, как любила называть их британская пресса. У Денис были деловые связи с Родезией, и она не могла забыть, что Ян Смит, премьер-министр повстанцев, служил в королевских ВВС во время войны. Африканских лидеров, напротив, она считала террористами, спонсируемыми коммунистами. Тем не менее Родезия была второстепенной по отношению к ее главным заботам, утомительной ответственности, которой она просто хотела достойно распорядиться.


Десять лет спустя после незаконного провозглашения Смитом независимости от Великобритании, распад португальской империи в Анголе и Мозамбике в 1975 году положил конец истории мятежной Родезии. Когда две соперничающие африканские партизанские группировки, ЗИПРА и ЗАНУ, возглавляемые Джошуа Нкомо и Робертом Мугабе, активизировали свои военные вторжения из соседних Замбии и Мозамбика, Южная Африка решила, что больше не может поддерживать своего северного сателлита, и начала оказывать давление на Смита, чтобы он смирился с неизбежным и принял правление большинства. В 1977 году Смит отверг англо-американский мирный план, предложенный Дэвидом Оуэном и государственным секретарем США Сайрусом Вэнсом, и провел переговоры о своем собственном внутреннем урегулировании – в значительной степени благоприятном для белых – с более сговорчивым епископом Абелем Музоревой. Каллаган, Оуэн и Картер немедленно объявили это неприемлемым и отказались признать.


Инстинктом миссис Тэтчер было поддержать соглашение между Смитом и Музоревой, и это оставалось ее позицией вплоть до всеобщих выборов. В апреле она отправила бывшего министра по делам колоний лорда Бойда наблюдать за выборами в Родезии от партии тори. Епископ Музорева победил и должным образом стал первым чернокожим премьер-министром страны во главе правительства с разделением власти. Но поскольку Нкомо и Мугабе (ныне объединившиеся в Патриотический фронт) бойкотировали выборы, большинство международного сообщества объявило их бессмысленными. Бойд, однако, объявил их справедливыми, и миссис Тэтчер приняла его отчет. В своей первой речи в Палате общин в качестве премьер-министра она тепло приветствовала выборы как знаменующие "серьезные перемены" и пообещала развивать их.68 Шесть недель спустя, остановившись в Канберре на обратном пути с токийского саммита в конце июня, она снова намекнула, что Великобритания признает Музореву, вызвав бурю протеста во главе с премьер-министром Австралии Малкольмом Фрейзером, который предупредил ее, что она изолирует себя от остального Содружества и, по сути, от мира. Президент Картер уже отверг результаты выборов и объявил – вопреки решению Конгресса, который проголосовал за их отмену, – что американские санкции против Родезии будут сохранены.


По возвращении в Британию Кэррингтон убедил ее передумать. Признание Музоревы, утверждал он, не только раскололо бы как Содружество, так и Атлантический альянс, усилило бы советское влияние в Африке и нанесло бы экономический ущерб Великобритании; это также было бесполезно, поскольку внутреннее урегулирование не положило бы конец войне в Родезии, а только расширило бы ее, поскольку Советский Союз поддержал бы Нкомо, а Китай - Мугабе. Британия осталась бы нести номинальную ответственность перед Организацией Объединенных Наций за эскалацию конфликта. Как впоследствии написала леди Тэтчер в своих мемуарах: "Пришлось столкнуться с неприятными реалиями… Он оказался прав".69


Она также нашла другие основания изменить свое мнение. Она была убеждена, что в извращенной конституции Смита были юридические изъяны, которая не походила ни на одну другую, которую Британия завещала своим бывшим колониям. Строгое соблюдение законности было тем, к чему миссис Тэтчер всегда относилась очень серьезно. Кроме того, после провала инициативы Вэнса –Оуэна ей понравилась идея о том, что Британия в одиночку добьется урегулирования без американской помощи. ‘Как нам деколонизировать колонию, когда вообще нет никаких проблем?’ - спросила она своих советников. "Мы собираем все вечеринки за одним столом в Ланкастер-хаусе", - ответили они. "Они разрабатывают конституцию, которая устраивает их всех; затем они проводят выборы по этой конституции, и все, до свидания". Очень хорошо, - заключила она, - "Давайте пойдем по этому пути и посмотрим, что получится".70


По всем этим причинам – хотя и не без колебаний в последнюю минуту, когда она, казалось, охладела ко всей этой идее, – миссис Тэтчер приняла решение перед вылетом в Лусаку на конференцию Содружества в августе, что единственным решением является всеобъемлющее урегулирование с участием всех сторон. Она фактически обозначила изменение своей точки зрения в Палате общин 25 июля, когда Министерству иностранных дел удалось включить в ее речь тщательно сформулированное заявление о том, что любое урегулирование должно быть признано на международном уровне. Но вряд ли кто-то заметил значение ее слов: не уверен, что она сама полностью осознавала это.71 Кэррингтон настаивает, что она определила, чего хочет достичь, до того, как отправилась в Лусаку. Но все еще считалось, что она войдет в логово львов, противопоставив себя объединенному мнению остальной части Содружества. Она, безусловно, была готова к враждебному приему.


Хотя Дэнис много путешествовала по Африке, миссис Тэтчер не имела никакого отношения ни к старому, ни к новому Содружеству; и при этом – в отличие от Каллагана Оруилсона – она не испытывала никаких политических симпатий к освободительной борьбе Африки. Напротив, как и Тед Хит, она обнаружила, что лицемерие африканских лидеров, проповедующих демократию для других, в то время как сами управляют однопартийными государствами, то поносят Великобританию, то требуют увеличения помощи, очень тяжело воспринять.И все же она не хотела видеть, как распадается клуб; и на практике, однажды столкнувшись с ними наедине в в непринужденной атмосфере Конференции Содружества она обнаружила, что большинство африканских лидеров оказались гораздо более сговорчивыми и гораздо менее "марксистскими", чем она ожидала.72 В частности, как отметил Кэррингтон, она ‘расцвела под теплым влиянием дружелюбной личности Кеннета Каунды’. 73 Года в Лусаке она даже совершила незабываемый дипломатический переворот, потанцевав с ним: со времен учебы в Оксфорде она была превосходной танцовщицей, и полученные фотографии сделали больше, чем любое дипломатическое коммюнике é для снятия напряженности.


Большая заслуга в успехе Лусаки принадлежит королеве за то, что она помогла создать семейную атмосферу, в которой миссис Тэтчер и президент Каунда смогли преодолеть взаимную подозрительность.74 Но, по крайней мере, в не меньшей степени я обязан самой миссис Тэтчер, сначала за то, что она позволила Кэррингтон изменить свое мнение по центральному вопросу, а затем, изменив его, за ее решимость выработать – вместе с Малкольмом Фрейзером, Майклом Мэнли (Ямайка) и генеральным секретарем Содружества Сонни Рамфалом - условия соглашения, которое могло бы привести Мугабе и Нкомо в Ланкастер–Хаус. Кэррингтон отдал должное мастерству, с которым она использовала элемент неожиданности при своем неожиданном перевороте. Всегда озабоченная тем, чтобы привести в порядок правовую базу, она настаивала на том, что Родезия должна сначала вернуться к своему конституционному статусу колонии с назначением нового губернатора и всей суетностью британского правления. Взамен она согласилась, что Великобритания направит войска для обеспечения соблюдения режима прекращения огня. Это был риск, на который Каллаган не был готов пойти. Но миссис Тэтчер согласилась с тем, что Британия должна выполнить свою ответственность; она была полна решимости не привлекать к этому Организацию Объединенных Наций.75 Больше, чем что-либо другое, именно эта гарантия британской военной приверженности убедила Патриотический фронт сложить оружие. Под согласованным давлением Южной Африки, соседних ‘прифронтовых’ государств, остальной части Содружества и Соединенных Штатов все стороны конфликта были уговорены согласиться принять участие в мирных переговорах в Лондоне в сентябре.


У Кэррингтон все еще не было больших надежд на урегулирование. Но в течение пятнадцати недель он прилагал все усилия Министерства иностранных дел, чтобы добиться этого, полагая, что его пребывание на этом посту не продлится долго, если он потерпит неудачу.76 Сыграв свою роль в Лусаке, миссис Тэтчер предоставила своему министру иностранных дел руководить переговорами с минимальным вмешательством.В то время как Каунда прилетел в Лондон, чтобы убедить Нкомо в необходимости урегулирования, а Самора Машел из Мозамбика аналогичным образом опирался на Мугабе, роль миссис Тэтчер за кулисами заключалась в том, чтобы дать понять белым, что они не могут рассчитывать на помощь Великобритании. Переговоры были напряженными и затяжными – до отказа той или иной стороны было не за горами; но в конечном итоге незадолго до Рождества было подписано соглашение, предусматривающее проведение выборов в Новом году, десятилетнее эмбарго на передачу земель и британскую помощь в создании объединенной армии из ранее враждовавших сил. Кристофер Сомс был назначен губернатором, чтобы наблюдать за выборами и привести новое государство Зимбабве к независимости.


Миссис Тэтчер, откровенно говоря, предпочла бы, чтобы марксист Мугабе не победил на выборах. Вплоть до последнего момента несгибаемые белые все еще надеялись, что она объявит результат недействительным. Но она отказалась это сделать и решительно отвергла любую мысль о том, что она может признать военный переворот. Она была их последней надеждой, и когда она изложила реальность, они поняли, что игра окончена. Победа Мугабе на самом деле была наилучшим возможным результатом, поскольку завоевание власти путем голосования послужило – по крайней мере, в краткосрочной перспективе – дерадикализации Патриотического фронта. Придя к власти, Мугабе быстро объявил Зимбабве однопартийным государством; но большую часть двадцати лет оно казалось относительно успешным. Только в конце века проблема неравного владения землей, отложенная в Ланкастер–хаусе, вылилась в спонсируемое правительством насилие против белых фермеров, поскольку стареющий диктатор цеплялся за власть, разрушая некогда процветающую экономику страны и ставя под сомнение ее многорасовое будущее.77


Противоположные порывы патриотических чувств и геополитического реализма повторились в отношении других остатков британского имперского прошлого: Фолклендских островов, Гренады и Гонконга. В случае с Родезией, как и в Гонконге, восторжествовал реализм. В течение четырнадцати лет, начиная с 1965 года, колония была постоянной язвой в британской политике, ежегодное голосование по сохранению санкций было источником разногласий и смущения, в частности, для партии тори. Все, чего хотела миссис Тэтчер в 1979 году, - это с честью избавиться от этого. Ей повезло, что обстоятельства сложились так, что решение стало возможным как раз в тот момент, когда она вступила в должность. Но она заслуживает похвалы за то, что воспользовалась возможностью вопреки своему первоначальному инстинкту и применила свое влияние для обеспечения приемлемого урегулирования. Результат принес ей значительный международный авторитет не только в черной Африке, но и в Вашингтоне, в то время как внутренние экономические показатели правительства уже выглядели мрачными. После семи трудных месяцев урегулирование в Зимбабве стало первым несомненным успехом ее правительства.


Конец начала


К тому времени, когда в конце 1979 года было подписано соглашение по Зимбабве, медовый месяц правительства, каким бы он ни был, закончился.Соглашение с Ланкастер-Хаусом было единственным светлым пятном на мрачнеющей картине.Новизна женщины-премьер-министра быстро прошла. Ее стиль утвердился: энергичный, дидактический, воинственный, с легким налетом сиропа. Не было никаких сомнений в ее способности выполнять эту работу. Она установила свое господство в Кабинете министров и правительственной машине, несмотря на едва скрываемый скептицизм многих ее старших коллег. Благодаря своему мастерству в деталях и ясности цели она утвердила свою власть в Палате общин, несмотря на то, что ей приходилось перекрикивать постоянный гвалт насмешек и перебиваний.


В ноябре она добилась заметного переворота, беспрецедентно полно раскрыв факты, связанные с разоблачением выдающегося историка искусства сэра Энтони Бланта – хранителя картин Королевы – как бывшего советского шпиона, "четвертого человека", который предупредил своих друзей Гая Берджесса и Дональда Маклина, позволив им бежать в Советский Союз в 1951 году, а затем сделал то же самое для Кима Филби в 1963 году. Для нового премьер-министра было непростой задачей раскрыть, что предательство Бланта подозревалось с 1951 года и было известно службе безопасности работает с 1964 года, но скрывается сменяющими друг друга министрами внутренних дел и генеральными прокурорами в обмен на полное признание. Но она провела это с большим апломбом, породив надежды – которым не суждено было сбыться, – что она установит более открытый режим в том, что касается МИ-5 и МИ-6. Вилли Уайтлоу на самом деле работал над новым законопроектом о защите информации, призванным заменить всеобъемлющие положения Закона о государственной тайне 1911 года; но от этого отказались, когда Эндрю Бойл, журналист, разоблачивший Бланта, заявил, что он не мог бы сделать этого в соответствии с новыми положениями. Прошло еще десять лет, прежде чем ее правительство вернулось к реформе Закона о государственной тайне, и тогда оно должно было ужесточить, а не ослабить его положения.


Миссис Тэтчер также заслужила значительное восхищение своей реакцией на дальнейшие ирландские зверства. В конце августа бывший вице-король Индии лорд Маунтбэттен и два члена его семьи были взорваны во время отпуска в Ирландской республике; и в тот же день восемнадцать британских солдат были убиты в Уорренпойнте в графстве Даун. Миссис Тэтчер не только осудила нападения, но и нанесла необъявленный визит в Северную Ирландию два дня спустя, чтобы продемонстрировать свое неприятие террористов и свою поддержку войскам. Она посетила некоторых жертв во время предыдущих взрывов ИРА в больнице она совершила отважную прогулку по центру Белфаста под защитой всего лишь горстки полицейских в бронежилетах, пообедала с армейским командованием в Портадауне, а затем прилетела на вертолете в республиканскую крепость Кроссмаглен, где "с энтузиазмом надела боевую куртку и берет полка обороны Ольстера".78 Эта "поездка для сплочения нации", - писала в конце года The Times, "была гениальной".79 Она повторила это незадолго до Рождества и взяла за правило ходить туда хотя бы раз в год в течение следующего десятилетия.


Она получила удовольствие от восторженной победной конференции в Блэкпуле в октябре, на которой она поблагодарила свою партию за сохранение веры в годы оппозиции и смело выразила надежду на "гораздо более долгие годы правления консерваторов, которые придут".80 В этой и других выступлениях миссис Тэтчер повторила решимость правительства решить четыре взаимосвязанные проблемы: инфляцию, государственные расходы, налогообложение и производственные отношения. Но к концу 1979 года, когда комментаторы оглядывались на первые шесть месяцев правления правительства, казалось, что в каждой из этих областей его первые действия только усугубили плохую ситуацию. Надо отдать должное, опросы общественного мнения по-прежнему демонстрировали подавляющую общественную поддержку действий по обузданию профсоюзов, и правительство еще больше воодушевили голоса против забастовки шахтеров и работников British Leyland car workers.Тем не менее, несмотря на сильный крен влево после потери должности, лейбористы снова лидировали в опросах общественного мнения. Даже те, кто желал правительству добра, затаили дыхание. Фред Эмери, политический редактор The Times написала, что доминирующей реакцией на первые шесть месяцев пребывания премьер-министра на посту был страх перед "изумительным талантом" "этой непоколебимой женщины", которая втянула свою сомнительную партию в ‘рискованную политическую авантюру’. ‘Благоговейный трепет отражает личное и общественное превосходство миссис Тэтчер, что делает нашу систему более президентской, чем когда-либо’. Но многие задавались вопросом, "осознала ли миссис Тэтчер, насколько плохой может быть экономика".81


Правительство плыло в штормовые воды.


12

Направляюсь к скалам


Провал монетаризма


Те два 1980 и 1981 года были критическим периодом для правительства Тэтчер, когда премьер–министр и ее канцлер, при уменьшающейся поддержке даже со стороны бывших истинно верующих в кабинет министров, столкнувшись с ужасающими экономическими показателями и широко распространенными предсказаниями катастрофы, повернулись лицом к шторму и упрямо придерживались – более или менее - своего заранее определенного курса. С экономической точки зрения, по правде говоря, все пошло не по плану. От некоторых целей потихоньку отказались, другие были достигнуты лишь огромной ценой: экономисты до сих пор спорят о том, принес ли экономике более продолжительную пользу или вред монетаристский эксперимент. Однако с политической точки зрения миссис Тэтчер одержала победу, не будучи замеченной за изменением курса. Не произошло явного разворота, который уверенно предсказывали ее критики. Вместо этого к концу 1981 года она очистила свой кабинет от самых стойких сомневающихся и заложила основу репутации непоколебимой решимости, которая удержит ее на Даунинг-стрит еще девять лет.


По всем обычным показателям экономического управления деятельность правительства в 1980 году была плачевной. Инфляция продолжала расти в течение нескольких месяцев, достигнув 22 процентов в мае, прежде чем, наконец, начала падать. К концу года она упала до 13 процентов, но это все еще выше, чем было, когда к власти пришли консерваторы. Тем временем безработица продолжала расти, достигнув к концу 1980 года 2,8 миллиона человек: такого уровня, который никто никогда не ожидал увидеть снова. Плакат тори 1978 года, на котором изображена извилистая очередь за пособием по безработице с подписью ‘Лейбористы не работают’, был разоблачен как циничная насмешка.


Самой серьезной проблемой был фунт, который в сентябре 1980 года достиг 2,40 доллара (по сравнению с 2,08 доллара в мае 1979 года). Рост был частично вызван ростом цен на нефть, частично падением доллара и частично – как сказали бы некоторые экономисты, главным образом – решимостью правительства поддерживать процентные ставки на высоком уровне, что произвело впечатление на рынки. Какова бы ни была причина, последствия для британской обрабатывающей промышленности были разрушительными. Сотни небольших компаний обанкротились, в то время как даже гиганты боролись. Промышленные лидеры выстроились в очередь, чтобы обвинить правительство. Ноября председатель CBI (Конфедерация британской промышленности), сэр Теренс Беккет, резко призвал к "драке голыми руками" с правительством.1 Сэр Майкл Эдвардес из Бритиш Лейланд сказал, что было бы лучше оставить нефть Северного моря на морском дне, чем позволить ей нанести такой ущерб.2Однако в принципе она была склонна считать, что высокий курс фунта стерлингов - это хорошо: во-первых, потому что у нее всегда была простая патриотическая вера в то, что валюта является барометром национального процветания, а во-вторых, потому что она думала, что это нанесет здоровый удар промышленности, заставив ее стать более конкурентоспособной, чтобы выжить. Промышленники, столкнувшиеся с закрытием, не были столь оптимистичны. "Я знаю, что обменный курс вызывает определенные трудности у некоторых экспортеров, - признала миссис Тэтчер, - но он также сдерживает темпы роста инфляции в этой стране".3 Настоящая проблема монетаристов, как сказал один скептик Уильяму Кигану из Observer, "заключалась в том, что они не могли решить, были ли вопли британской промышленности благом или нет".4


Критики утверждают, что, придерживаясь заранее определенной стратегии, несмотря на рост цен на нефть и углубление мировой рецессии, миссис Тэтчер и ее команда казначея умышленно усугубили и без того угрожающую ситуацию. "Ничуть не смущенные перспективой грядущей мировой рецессии, – позже писал Иэн Гилмор, – они продолжили создавать свою собственную, гораздо худшую рецессию у себя дома", безвозвратно уничтожив в процессе большую часть производственной базы Великобритании.5 Сторонники Тэтчер, напротив, утверждали в то время - и продолжают утверждать, - что британская промышленность перегружена людьми и нуждается в встряске. Переход от старого производства к новым сферам услуг – тому, что миссис Тэтчер назвала "рабочими местами завтрашнего дня"6 – был неизбежен и необходим: рецессия 1980-81 годов просто ускорила этот процесс, который был предварительным условием для последующего восстановления. На что кейнсианцы отвечают, что в конечном итоге должно было произойти некоторое восстановление после такого глубокого спада, но оно было лишь частичным и более отсроченным, чем это было необходимо, в то время как большая часть обрабатывающей промышленности вообще никогда не восстанавливалась.


Второй бюджет Джеффри Хоу, представленный в марте 1980 года, обнародовал то, что леди Тэтчер позже назвала "краеугольным камнем" успеха своего правительства – так называемую среднесрочную финансовую стратегию (MTFS).7 Его целью было снизить государственные расходы и рост денежной массы путем объявления фиксированных показателей на несколько лет вперед, а не только на один год за раз. Стратегия была детищем Найджела Лоусона, финансового секретаря казначейства, который успешно продал идею Хоу под лозунгом ‘Правила правят, ХОРОШО’.8 Хоу прагматично согласился: он всегда настаивал на том, что MTFS - это "скорее здравый смысл, чем революция".9 Однако, как это часто бывает с идеями, которые она впоследствии приняла за свои собственные, миссис Тэтчер изначально была настроена враждебно. Хотя теоретически она была полностью за сокращение денежной массы, "она инстинктивно отреагировала против того, что она называла “экономикой миллиметровки”’, что отдавало социалистическим планированием. В конце концов ее убедили, что фиксированные целевые показатели установят потолок для министров с высокими расходами и позволят снизить процентные ставки.10 На самом деле цели вообще не были зафиксированы. MTFS был не более чем заявлением о желаемых целях. Его эффект – как осознала миссис Тэтчер – был, по сути, декларативным. ‘Его достоверность зависела… о качестве моей собственной приверженности, в которой я бы ни у кого не оставила сомнений. Я бы не подчинилась требованиям обновить".11 На этом основании она была обращена, превратив MTFS в символ своей личной решимости.


Факт в том, что монетаризм в строгом смысле слова не сработал. Парадоксально, но важность контроля денежной массы теперь была почти повсеместно признана. Хотя обеим сторонам было выгодно замалчивать тот факт, что после 1979 года Хили управлял довольно успешным денежно-кредитным режимом с 1976 года. Трудность, с которой столкнулись Хоу и Лоусон, заключалась в измерении роста денежной массы, особенно после того, как они отменили валютный контроль. Как и предвидел Биффен, превратив контроль над деньгами в центральный элемент политики, правительство превратило его в палку для собственной спины. С одной стороны, премьер-министр и канцлер были совершенно правы, утверждая, что монетаризм не был какой-то "доктринальной одержимостью меньшинства, слепо преследуемой ради нее самой",12 но "простой здравый смысл", давно принятый в Швейцарии и Германии.13 ‘Монетаризм, ’ настаивала она в Палате общин, ‘ означает честные деньги. Это означает, что деньги должным образом обеспечиваются производством товаров и услуг".14 Проблема заключалась не в принципе, а в практике. Из различных доступных критериев они выбрали в качестве меры количество денег в обращении &# 163; М3, которое включало не только банкноты и монеты, но и банковские депозиты. Затем их выставили в смешном свете, когда в 1980 году объем М3 вырос, несмотря на все усилия правительства по его сдерживанию, на 18 процентов, то есть почти вдвое быстрее, чем до 1979 года.


Эта постыдная неспособность контролировать тот самый показатель, на который правительство публично поставило свою репутацию, вызвала серьезные трения между Даунинг-стрит и Банком Англии. Миссис Тэтчер проявляла больший личный интерес к мелочам денежно-кредитного контроля, чем любой предыдущий премьер-министр. И все же ей не хватало присущего опытному экономисту понимания присущей этому предмету ошибочности. Скорее, у нее была буквальная вера ученого в деньги как в конечную субстанцию, которую нужно уметь измерять. Результатом, как заметил Джок Брюс-Гардайн, стал "конфликт личностей между исключительно решительный премьер-министр и исключительно грозный губернатор".15 назначенным Тедом Хитом в 1973 году, а ныне занимающим свой четвертый пост премьер-министра, Гордоном Ричардсоном, который был самым влиятельным управляющим Банка Англии со времен Монтегю Нормана в 1930-х годах. Он возражал против того, чтобы с ним обращались как с заблудшим школьником, который неправильно посчитал. Кризис наступил летом 1980 года, когда миссис Тэтчер проводила редкий короткий отпуск в Швейцарии. £ Объем М3 вырос на 5% только в июле и еще на 5% в августе. Она яростно консультировалась с различными швейцарскими банкирами, затем ворвалась домой, чтобы обвинить заместителя губернатора Эдди Джорджа – Ричардсон был в отпуске – в полной некомпетентности. В то время как Даунинг-стрит настаивала на том, что премьер-министр "не была напугана, они признают, что ей нужно какое-то твердое заверение".16 Это было обеспечено возвращением из Соединенных Штатов ее любимого гуру монетаризма Алана Уолтерса, который посоветовал ей забыть о £М3. ‘Ублюдок £ М3!’ - предположительно, сказал он. ‘Фунт стерлингов, очевидно, слишком высок. Это может означать только то, что стерлинга не хватает".17 Он предложил заказать независимый отчет другого ученого-монетариста, профессора Юрга Ниханса из Бернского университета, который должным образом поддержал диагноз Уолтерса, предоставив Хоу безупречные полномочия по ослаблению денежно-кредитного давления. "Повышение курса фунта стерлингов за последние два года, – сообщил он, - в значительной степени является монетарным феноменом" - другими словами, это произошло не из-за нефти.18


Теория была правильной, но реализация была неправильной, сказал он Джону Хоскинсу. "Если правительство продолжит нынешнее сжатие денежной массы, у вас будет не просто рецессия, у вас будет спад".19 К облегчению CBI, минимальная ставка кредитования была снижена на 2 процента в ноябре, а предыдущие монетарные цели были незаметно изменены в бюджете 1981 года. В начале 1981 года Уолтерс официально перешла на Даунинг-стрит в качестве личного экономического советника премьер-министра.


После этого инфляция вернулась к однозначным цифрам к весне 1982 года не из-за контроля над деньгами, а из-за сильного давления на государственные расходы, более высокого косвенного налогообложения и сокращения заимствований, что привело к появлению почти трех миллионов безработных.20 Другими словами, MTFS была прикрытием – просто причудливой дымовой завесой для старомодной дефляции. ‘Если кейнсианство обвиняли в покупке рабочих мест ценой инфляции, ’ писал Питер Кларк, - то тэтчеризм можно было бы правдоподобно обвинить в том, что он просто перевернул процесс’. Правительство проповедовало безболезненную алхимию Милтона Фридмана, но в итоге предложило более жесткое лекарство Фридриха Хайека.21


Бюджет Хоу на 1980 год отнял еще 900 миллионов из запланированных государственных расходов на 1980-81 годы, в основном за счет социальных услуг. Пособия по болезни и безработице облагались подоходным налогом, пособие на ребенка было увеличено меньше, чем уровень инфляции, стоимость рецептурных препаратов снова удвоилась – до 1 доллара за штуку, что в пять раз больше, чем годом ранее. Высшее образование подверглось самым серьезным сокращениям; финансирование университетов было серьезно (но неравномерно) сокращено, и иностранные студенты были обязаны оплачивать полную стоимость своего обучения. Все эти меры вызвали яростный протест со стороны пострадавших. Guardian обвинила правительство в развязывании "войны против бедных".22 В июле кабинет министров согласовал еще один пакет, хотя несколько крупнейших транжир – Патрик Дженкин из DHSS и, прежде всего, Фрэнсис Пим из Министерства обороны – успешно боролись за ограничение воздействия на свои ведомства. Пим пригрозил отставкой и заставил начальников штабов воспользоваться своим правом доступа к премьер-министру для защиты своего бюджета. Однако, чем больше правительство пыталось урезать расходы, тем больше росли расходы на социальное обеспечение. В своих мемуарах леди Тэтчер вспоминала, что сокращение государственных расходов в то время было похоже на “бег по эскалатору ”Вниз"".23 Вынужденная превратить неудачу в достоинство, она отметила, что расходы в 1979-80 годах на самом деле были немного выше, чем годом ранее, "что должно опровергнуть тех, кто обвиняет нас в резком сокращении".24 В октябре 1980 года она признала, что пересмотренной целью правительства было просто удержать расходы на текущем уровне; но настаивала на том, что, поскольку некоторые расходы увеличиваются, это неизбежно требует экономии в других местах.25


Однако, по крайней мере, половина кабинета министров считала неправильными попытки вообще сократить расходы, когда растет безработица. Не только устоявшиеся ‘мокрые’, но даже некоторые из тех, кто ранее считался "сухим", начали уклоняться от социальных последствий – в частности, Джон Биффен, который в качестве главного секретаря отвечал за управление казначейским топором, но быстро пришел к выводу, что по-настоящему серьезных сокращений нецелесообразно. Общепринятая точка зрения считала само собой разумеющимся, что ни одно правительство не сможет пережить безработицу в два или три миллиона человек. Менее чем за десять лет до этого правительство Хита имело была вынуждена изменить свою стратегию, когда безработица достигла миллиона. Консерваторы не предупреждали, что безработица должна будет возрасти. Напротив, они осудили трудовую деятельность лейбористов так же оппортунистически, как и любая оппозиция. С 1975 года лейбористы (и, в частном порядке, многие тори) предупреждали, что строго применяемый монетаризм неизбежно будет стоить рабочих мест: Кит Джозеф иногда признавал это. И все же, похоже, миссис Тэтчер и ее экономическая команда искренне не ожидали, что безработица так резко возрастет, как это произошло, как только они вступили в должность. Они были встревожены растущими цифрами и заявили, что делают все возможное с помощью снижения налогов и других стимулов для стимулирования новых отраслей промышленности и предприятий, которые создадут новые рабочие места. Но миссис Тэтчер поставила на карту свою политическую репутацию, чтобы не повторить разворот Хита. Каковы бы ни были экономические аргументы, которые звучали со всех сторон политического спектра, доверие к ней было бы подорвано, если бы было замечено, что она отказалась от своего утверждения о том, что сдерживание инфляции должно оставаться главным приоритетом. Итак, исходя из политической необходимости, но также проявив незаурядную выдержку (и немалую долю везения), миссис Тэтчер ухитрилась перевернуть общепринятую мудрость с ног на голову, превратив свой отказ сменить курс в достоинство – фактически превратив в достоинство саму безработицу.


В Палате общин она сталкивалась с возмущением каждый месяц, когда публиковались последние данные: депутаты от лейбористской партии обвиняли ее в создании ‘промышленной пустыни’ и преднамеренном использовании безработицы для запугивания профсоюзов. Она ответила смесью гневной отповеди, напомнив, что безработица также удвоилась при лейбористах, и терпеливых лекций о фактах экономической жизни.


Она настаивала на том, что безболезненного средства не существует. Только став конкурентоспособным, в конечном итоге будут созданы новые рабочие места в новых отраслях. Сокращение государственных расходов, отнюдь не усугубляющее безработицу, на самом деле было способом ее сокращения за счет высвобождения ресурсов для частного сектора, который был производственным сектором. "Это сектор, из которого придут рабочие места".26 По мере того, как экономический спад продолжался и углублялся, она все чаще брала на себя обязательства перед правительством "смягчать более суровые последствия перемен" путем поощрения зон предпринимательства, схем обучения и новых технологий.27 Но, обнаружив, что она не может предотвратить безжалостный рост числа безработных, миссис Тэтчер нашла способ обратить боль безработицы себе на пользу. Умело взяв на вооружение один из самых позитивных образцов для подражания, которые только могут быть доступны женщине–премьер-министру, она изобразила себя медсестрой - или иногда врачом, – вводящей отвратительные лекарства, чтобы вылечить страну от болезни, которую она сама себе нанесла. "Какая медсестра лучше?" - спросила она:


Та, которая душит пациента сочувствием и говорит: "Не обращай внимания, дорогая, ну, ну, ты просто ложись на спину, а я принесу тебе все твои блюда".… Я присмотрю за тобой’. Или медсестра, которая говорит: "А теперь, давай, встряхнись от этого… Пришло время тебе поставить ноги на землю и сделать несколько шагов ...’ Как ты думаешь, какая медсестра лучше?… Та, которая говорит "Давай, ты можешь это сделать". Это я.28


Это была умная презентация, и она сработала. После мрачной спирали инфляции, забастовок и неуклонно растущей безработицы на протяжении 1970-х годов общественность была по крайней мере наполовину готова поверить, что любое эффективное лекарство от болезни нации обязательно будет болезненным, и была мазохистски готова терпеть это. Фигура строгой медсестры Тэтчер задела за живое британскую душу. Хотя консерваторы не проводили предвыборную кампанию по какому-либо подобному проспекту, а опросы общественного мнения показали, что популярность правительства падает все ниже, лейбористы были все более отвлечены и маргинализированы его ожесточенная внутренняя борьба за власть, в которой левые явно побеждали.В ноябре 1980 года, когда Каллаган ушел в отставку, партия отказалась от каких-либо претензий на роль серьезной оппозиции, избрав сентиментального старого левого вингера Майкла Фута, отдав предпочтение решительному и реалистичному Денису Хили. На уровне более глубоком, чем опросы общественного мнения, электорат, казалось, согласился с тем, что действительно, как утверждал Джеффри Хоу, "альтернативы нет".29 Изначально эта фраза принадлежала канцлеру, но прозвище ТИНА – ‘Альтернативы нет’ – быстро закрепилось за премьер-министром. Во время дебатов о доверии незадолго до заседания Палаты представителей в июле 1980 года она заявила: ‘Мы делаем то, для чего страна избрала нас. У правительства хватит мужества довести дело до конца".30


Три месяца спустя, на партийной конференции в Брайтоне, она произнесла свою самую знаменитую реплику в адрес малодушных, которые призывали к развороту, как обычно, предоставленную Ронни Милларом. ‘Вы поворачиваетесь, если хотите", - сказала она восхищенным представителям, затем сделала паузу, пока они смеялись, думая, что это кульминационный момент. "Леди не для того, чтобы превращаться".31[d]4 В частном порядке она уже дала такое же заверение своим сотрудникам. "Она абсолютно ясно дала понять, - вспоминал Джон Хоскинс, - что на самом деле предпочла бы, чтобы ее вышвырнули, чем сделать разворот".32 Независимо от того, была ли политика экономически правильной или неправильной, верно или нет, что альтернативы не было, ее решение донеслось до страны и вызвало ее сдержанное восхищение. После нескольких лет дрейфа Уилсона – Хита – Каллагана и компромиссов явное неповиновение миссис Тэтчер было бравурным выступлением, которое отразило – или, по крайней мере, приостановило – критику.


Мягко, нежнее


Но сердце Тэтчеризма в любом случае заключалось не в монетаризме. Монетаризм был просто экономической теорией, которую мало кто из министров, не говоря уже о комментаторах или общественности, полностью понимал.Для миссис Тэтчер монетаризм был, по сути, инструментом, а не догмой, от которой следует отказаться, если она не работает. Ее настоящая цель была гораздо более политической: искоренить то, что она называла социализмом, из экономики путем поощрения предпринимательства вместо субсидий и регулирования, сокращения чрезмерной занятости и ограничительной практики, особенно в государственном секторе, и, прежде всего, ограничения власти могущественных профсоюзов.


Сила союза была великим символическим драконом, которого она была избрана убить. Именно профсоюзы унизили и в конечном итоге уничтожили последнее правительство консерваторов в 1972-1974 годах, а поддерживаемая профсоюзами анархия сделала больше, чем что-либо другое, для возвращения консерваторов к власти в 1979 году с четким мандатом поставить хулиганов на место.


Тем не менее, это была еще одна область, в которой миссис Тэтчер действовала осторожно. Ее отношение к реформе профсоюзов, действительно, является наглядным примером того, как благоразумие берет верх над инстинктом, а разум управляет сердцем. Во-первых, ей нужен был Прайор в ее первом кабинете министров. Он вложил значительные средства в свой консенсусный подход к трудовым отношениям и пользовался поддержкой других старых язычников, таких как Вилли Уайтлоу и Питер Кэррингтон. У миссис Тэтчер не было иного выбора, кроме как утвердить его на посту министра по трудоустройству в мае 1979 года, и, однажды назначив его, она не могла позволить себе потерять его, поэтому ей пришлось согласиться с его подходом, каким бы неприятным это ни было для ее фанатиков из закулисья.


В то же время она признала, что Хит навлек на себя беду в 1971 году, попытавшись реформировать весь закон о трудовых отношениях одним всеобъемлющим законопроектом. Политический климат сейчас был гораздо более благоприятным, чем тогда. Но все же был веский аргумент в пользу поэтапного решения проблемы, привлечения общественного мнения к правительству и отказа профсоюзам в единственном эмоциональном поводе для сплочения. Следовательно, ее стратегия заключалась не в конфронтации с профсоюзами, а в том, чтобы обойти их с фланга, апеллируя через головы непредставительных и лидера, отодвинутые временем, уступили место рядовым членам, которые в мае проголосовали за консерваторов в беспрецедентном количестве и которые, как показали опросы, подавляющим большинством поддержали реформу. Ее постоянной темой было то, что от злоупотребления профсоюзной властью страдает не только общественность, но и рядовые члены профсоюза. Она считала, что эти рядовые члены проголосовали за Тори, потому что они признали, что "наша политика отражает их амбиции относительно их собственного будущего и для их семей, более высокого уровня жизни и лучших рабочих мест".33 Целью реформы правительства было побудить рядовых членов профсоюза, голосующих за консерваторов, вывести свои профсоюзы из-под контроля боевиков.


Она еще больше маргинализировала профсоюзных баронов, игнорируя их. Генеральный секретарь TUC Лен Мюррей пожаловался, что миссис Тэтчер ‘отвергла идею профсоюзов как действенных институтов в обществе… с которыми, даже если они тебе не нравились, ты не мог смириться и должен был прийти к какому-то соглашению".34 Со своей стороны, она решительно отказала им в роли, которую они привыкли считать своим правом, отказавшись от любой формы политики оплаты труда, отказавшись вмешиваться в трудовые споры и позволив экономическим реалиям и растущему числу безработных обучать рабочую силу и выхолащивать боевиков.


Законодательство сыграло лишь вспомогательную роль в этом процессе. После консультаций с документом в июле Прайор опубликовал свой законопроект о занятости в декабре 1979 года. Его масштабы были скромными, предлагая лишь то, что было обещано в манифесте тори. Вторичное пикетирование, то есть пикетирование рабочих мест, непосредственно не вовлеченных в спор, было запрещено, но не вторичная забастовка. Работникам, отказавшимся вступать в профсоюзы, были предоставлены расширенные права на обжалование и компенсацию в связи с работой закрытых магазинов; но сам закрытый магазин был не запрещена (несмотря на то, что миссис Тэтчер повторяла, что она "абсолютно против закрытого магазина в принципе").35 В-третьих, были выделены государственные деньги для поощрения профсоюзов к проведению тайных голосований. В Законопроекте не упоминались какие-либо из более драконовских мер, которых требовали правые консерваторы: сокращение права бастующих на льготы, привлечение профсоюзных фондов к ответственности за гражданский ущерб или принуждение членов, желающих поддержать лейбористскую партию, "соглашаться" на уплату политического сбора, вместо того чтобы требовать от тех, кто этого не сделал, отказаться. Все это было более или менее явно оставлено на усмотрение дальнейших действий по трудоустройству в будущем.


Мастерство такого подхода было продемонстрировано предсказуемо преувеличенной реакцией профсоюзов. Пообещав "полное несогласие" с тем, что Мюррей назвал "фундаментальной атакой" на права трудящихся, TUC только подтвердила свою репутацию бездумного динозавра.36 Стратегия Прайора была идеально разработана, чтобы продемонстрировать, что профсоюзные лидеры не поддерживают связь со своими членами.Когда TUC попытался возродить память о своей успешной кампании против Законопроекта Хита о трудовых отношениях, объявив в мае 1980 года "День действий", это печально провалилось, когда не более нескольких тысяч активистов остались без работы. ‘Люди не потерпят политических забастовок", - заявила миссис Тэтчер в Палате общин. "Они предпочли бы продолжить работу".37


Вплоть до конца января 1980 года миссис Тэтчер решительно защищала ‘скромный и разумный’ законопроект Прайора как ‘очень хорошее начало’. Даже после того, как профсоюзы металлургов начали ожесточенную забастовку против планов British Steel Corporation по рационализации отрасли, она специально исключила – ‘на данный момент’ – принятие мер по вторичным забастовкам и выплатам бастующим. 38 Лет в феврале, однако, ситуация изменилась. Сначала разгорелся спор из-за стали, а вторичные пикеты частных сталелитейщиков привели к сценам насилия, напоминающим предыдущую зиму. В тот же момент решение Палаты лордов по важному судебному делу Express Newspapers против Макшейна подтвердило юридический иммунитет профсоюзов от ответственности за последствия действий их членов. Эти события усилили давление на правительство с целью расширения сферы действия законопроекта Прайора. В газетах этот вопрос рассматривался как критическое первое испытание мужества правительства. "Если вы не начнете действовать сейчас, - предупреждала Daily Express, - надпись будет на надгробии правительства Тори".39


Миссис Тэтчер была обязана ответить. Соответственно, она настаивала на добавлении нового пункта, запрещающего вторичные действия. Поскольку это не возымело бы немедленного эффекта на стальную забастовку, она также хотела поспешить с внесением законопроекта из одного пункта о немедленном запрете вторичного пикетирования, не дожидаясь, пока законопроект о занятости пройдет все свои стадии. Но Прайор воспротивился обоим предложениям и был поддержан в кабинете влиятельной комбинацией высокопоставленных министров. Потерпев поражение в кабинете министров утром, однако, миссис Тэтчер отыгралась в тот же день, просто объявив на вопросы премьер-министра, что планы по сокращению пособий для забастовщиков, в конце концов, осуществляются, и положение о сокращении пособий для забастовщиков было должным образом включено в бюджет Хоу шесть недель спустя.


Тем временем – еще до того, как его законопроект был внесен в Свод законов – на Прайора оказали давление, чтобы он опубликовал Зеленый документ, предвещающий дальнейшие ограничения в отношении закрытого магазина и другие меры. Но он по-прежнему решительно сопротивлялся отмене юридического иммунитета профсоюзов. Миссис Тэтчер не упускала возможности повторить, что намерена пойти дальше: ‘Законопроект - это первый шаг’, - заявила она в июле. "Это не последний шаг".40 Но было ясно, что следующий шаг должен будет дождаться нового секретаря по найму; а она была еще недостаточно сильна, чтобы избавиться от Приора.


Таким образом, она получила лучшее из обоих миров. С одной стороны, она стала свидетелем того, что значительная первая мера реформы была проведена, не вызвав серьезной оппозиции профсоюзов, и открыла путь для другой, одновременно завоевав признание за умеренность и сохранив свой кабинет в неприкосновенности. С другой стороны, она сумела сохранить свою репутацию среди своих основных сторонников как радикала, который хотел бы добиться большего, если бы ее не сдерживали коллеги. Ее вопиющий подрыв Приора был ранним примером того, что стало привычной тактикой, посредством которой она дистанцировалась сама от своего собственного правительства, бегущая с зайцем во время охоты с гончими. Это была умная политика, но по сути двуличная и нелояльная по отношению к коллегам, которые никогда не чувствовали, что могут рассчитывать на ее поддержку. В краткосрочной перспективе эта искусная двусмысленность помогла ей установить авторитет среди коллег, многие из которых, естественно, не были ее сторонниками. Но со временем это подорвало лояльность даже ее горстки ‘истинно верующих’, подорвало сплоченность ее правительства и в конечном итоге привело к ее падению.


За все десятилетие с 1979 по 90–е обуздание власти профсоюзов было, пожалуй, самым бесспорным достижением правительства Тэтчер, положившим конец культуре узаконенных злоупотреблений, которая мешала предпринимательству и сломила три предыдущих правительства – лейбористское и консервативное – за предыдущие десять лет. Правительственное законодательство было успешным отчасти потому, что оно было введено на фоне высокой безработицы, которая ослабила промышленную мощь профсоюзов и сократила их членство с тринадцати миллионов до десяти миллионов за десять лет, но также и потому, что оно внедрялось накопительными частями, что не давало профсоюзам никакой популярной идеи, за которую можно было бы заступиться. Результат подтвердил постепенность Прайора, но также и осторожность миссис Тэтчер в его поддержке.


Джозеф на дыбе


Вторым великим драконом, с которым нужно было справиться, был национализированный сектор экономики. И здесь первые шаги правительства разочаровали его самых ярых сторонников. Тот факт, что приватизация в тех масштабах, которые произошли после 1983 года, не была предсказана в манифесте 1979 года, впоследствии породил мнение, что она не стояла на повестке дня правительства, когда миссис Тэтчер впервые пришла к власти, а была просто своего рода оппортунистической запоздалой мыслью. В этом достаточно правды, чтобы придать истории ироническую пикантность, но это не вся правда.


Центральной частью видения предпринимательской экономики всегда было то, что национализированный сектор если и не может быть полностью ликвидирован, то, по крайней мере, должен быть существенно сокращен. Миссис Тэтчер инстинктивно относилась к приватизации гораздо острее, чем когда-либо Хит. Она считала, что государственный сектор изначально неэффективен и является тормозом для предприятия частного сектора, создающего богатство, и свободно говорила в частных беседах о необходимости его сокращения. Но до 1979 года ее главной заботой было не встревожить избирателей резкими взглядами, которые можно было бы назвать ‘экстремальными’.


Нет сомнений в том, что приватизация действительно неожиданно началась после 1983 года. Однако это не означает, что поиск путей сокращения государственного сектора не был первоочередной задачей с самого начала. В своей самой первой речи в качестве премьер–министра миссис Тэтчер говорила о начале "расширения роли частного предпринимательства путем сокращения размеров государственного сектора", подчеркнуто добавив: "Его необходимо сократить";41 а несколько недель спустя она пообещала внести предложения по "попыткам уменьшить долю собственности в государственном секторе и увеличить долю собственности в частном секторе".42 года Ее речь постоянно наводит на мысль, что она не думала, что это будет легко. В те первые дни она в основном имела в виду продажу акций прибыльных государственных компаний, таких как BP, – где лейбористы уже указали путь – и ликвидацию разрозненного портфеля странных компаний, переданных в государственную собственность Лейбористским национальным советом по предпринимательству (NEB). Она особенно стремилась уделять приоритетное внимание работникам, занятым в этих фирмах, чтобы "те, кто работает в промышленности ... добились больших успехов на пути к тому, чтобы стать настоящими владельцами капитала".43 Ни она, ни кто-либо другой на этом этапе не планировали продавать целые отрасли, главным образом потому, что их беспокоила не столько собственность, сколько развитие конкуренции. Первые усилия правительства были сосредоточены на распродаже прибыльных вспомогательных подразделений национализированных отраслей промышленности, таких как газовые и электрические салоны, отели British Rail и суда на воздушной подушке cross-Channel. Они не понимали, как можно продать сами основные утилиты. "В этих отраслях, - заявила миссис Тэтчер Палате общин в ноябре 1981 года, - мы должны обеспечить, чтобы отсутствие рыночных сил было заменено другими факторами давления для повышения эффективности".44 Хотя она четко указывала на желательность этой цели, она оставалась неизменно осторожной, всегда говоря о "попытке" денационализации "везде, где это возможно", и подчеркивая практические трудности.45


Тем не менее, в 1979-82 годах был сделан очень существенный старт. Только по сравнению с тем, что было позже, это можно представить как мелочь. Норман Фаулер, будучи министром транспорта, должным образом продал Национальную грузовую корпорацию, но также отменил регулирование междугородних автобусных перевозок, создав новую частную конкуренцию государственным железным дорогам. Кит Джозеф начал процесс продажи British Aerospace. Несколько крупных холдингов NEB были успешно проданы. Будучи министром энергетики, Дэвид Хауэлл начал процесс превращения Британской национальной нефтяной корпорации (BNOC), компании по добыче нефти в Северном море, в Britoil как первый шаг к ее приватизации. Также планировалась продажа British Airways под энергичным руководством Джона Кинга, одного из любимых бизнесменов миссис Тэтчер, но ее пришлось отложить по коммерческим причинам. Что наиболее важно, Джозеф разделил почтовое отделение, создав отдельную телекоммуникационную компанию (British Telecom), первоначально как способ привлечения частных денег для оплаты новых технологий; он также лицензировал частную телефонную компанию Mercury, чтобы привнести некоторую конкуренцию в телекоммуникационный бизнес.


По любым стандартам, за исключением 1983-90 годов выпуска bonanza, это был замечательный рекорд. Более того, в ноябре 1981 года Лоусон провозгласил принцип, согласно которому "Ни одна отрасль промышленности не должна оставаться в государственной собственности, если для этого нет положительных и убедительных аргументов".46 Приватизация набрала обороты перед выборами 1983 года. Предвыборный манифест Тори был направлен против British Telecom, British Airways и прибыльных компаний British Steel, British Shipbuilders и British Leyland. Однако сами министры не осознавали масштабов революции, которая была не за горами.


Однако в некотором смысле вся эта деятельность была маргинальной, потому что она не касалась сути проблемы правительства – огромных убыточных динозавров национализированного сектора: British Rail, British Steel, Национального совета по углю (NCB) и постоянно испытывающего трудности автопроизводителя British Leyland. Как бы они ни хотели избавиться от них, миссис Тэтчер и Кит Джозеф застряли с этими монстрами. Их амбиции в 1979-81 годах были ограничены попытками сократить свои расходы, уменьшить нагрузку на казну из-за их ежегодных убытков в рамках стремления сократить государственные займы. С этой целью Джозеф ввел жесткие лимиты наличности для каждой отрасли, в рамках финансовой дисциплины которой они должны были действовать, насколько это возможно, как коммерческие компании – сокращать излишки рабочей силы, повышать производительность, распродавать вспомогательные предприятия и сопротивляться требованиям о нетрудовой оплате, чтобы достичь своих финансовых целей в установленные сроки; тем временем правительство демонстративно отступило и заявило о своем отказе печатать деньги для откупа от забастовок или покрытия дальнейших убытков. В 1981 году CPRS предложила схему для групп внешних промышленников по контролю за национализированными отраслями промышленности; и был начат поиск нового поколения жестких, коммерчески настроенных менеджеров из частного сектора, которые заменили бы старый стиль руководителей-корпоратистов.


Джозеф, однако, обнаружил, что практика невмешательства намного сложнее теории. Как гуманный человек и как практичный политик, он не мог умыть руки, в то время как целые отрасли промышленности шли ко дну. Он не мог просто закрыть British Steel, British Leyland или Belfast shipbuilders, какими бы хроническими ни были их убытки. Итак, он мучился и, вопреки своим принципам, закончил тем, что – к своему последующему позору – потратил еще больше миллионов налогоплательщиков: за два года его бюджет фактически увеличился на 50 процентов, с 2,2 миллиарда до 3,3 миллиарда фунтов стерлингов в год. #163;


Миссис Тэтчер отчаялась в нем. Он был одновременно ее экономическим наставником и человеком, который больше, чем кто-либо другой, открыл ей путь к посту премьер-министра. Она все еще прислушивалась к его советам наедине; но он был безнадежно нерешительным министром. "В конце концов, - писал Джим Прайор, - все это стало невозможным, и Кита перевели в сферу образования".47


Первым серьезным испытанием Джозефа стала крупная забастовка металлургов в начале 1980 года.Очевидным вопросом была оплата труда; но за этим стояли планы Британской стальной корпорации по радикальной реструктуризации, то есть сокращению, отрасли. В первой половине 1979 года British Steel потеряла 145 миллионов фунтов стерлингов; к концу года она теряла по 7 миллионов фунтов стерлингов в неделю. Очевидно, что так не могло продолжаться. Джозеф поставил перед BSC задачу сократить дефицит к концу 1980 года. В конце ноября 1979 года корпорация объявила о закрытии заводов с потерей 50 000 рабочих мест – одной трети рабочей силы.В то же время остальным было предложено повышение зарплаты всего на 2 процента. Два основных профсоюза сталелитейщиков объявили забастовку со 2 января; затем оба профсоюза и руководство сидели сложа руки и ждали, пока правительство выделит больше денег. Но Джозеф отказался вмешиваться. Последствия длительной забастовки металлургов для остальной промышленности были потенциально разрушительными. Миссис Тэтчер была обеспокоена – она лично возглавляла специальную группу министров и чиновников, чтобы внимательно следить за ситуацией, – но она была непреклонна в том, что правительство не ослабнет. Она была полна решимости преподать урок о том, что сталь должна стоять на своих собственных ногах.


Наконец, обе стороны согласились на старомодное расследование, возглавляемое бывшим министром лейбористского кабинета Гарольдом Левером. Миссис Тэтчер была глубоко подозрительна; ее сомнения подтвердились, когда Левер предсказуемо разделил разницу между окончательным предложением BSC и требованием профсоюза и рекомендовал выплатить около 16 процентов, включая сделки по повышению производительности. (Инфляция тогда составляла около 20 процентов.) Обе стороны согласились с этим, и забастовка была отменена в начале апреля.


На первый взгляд, это была не такая уж большая победа для правительства. И все же Джозеф и миссис Тэтчер добились своего, не вмешавшись, несмотря на сильное давление со стороны остальной промышленности (и большей части Кабинета министров), предоставив руководству и профсоюзам самим договариваться. Настоящей победой правительства стало то, что под предлогом повышения заработной платы было принято решение о закрытии завода BSC. На этом основании Джозеф согласился продолжать субсидировать корпорацию еще год. Затем, после долгих поисков, шестидесятивосьмилетний уроженец Шотландии, но американизировавшийся Иэн Макгрегор - жесткий менеджер с репутацией победителя забастовок – был принят на работу в Lazard Frères с огромной зарплатой.


Макгрегор получал свою зарплату. За два года он превратил British Steel из наименее эффективного в одного из лучших производителей стали в Европе, доведя его почти до прибыли – ценой потери почти половины рабочей силы. Пять лет спустя сократившаяся корпорация была успешно приватизирована. Это была промышленная политика Тэтчер в том виде, в каком она должна была сработать, – долгосрочная награда за то, что правительство твердо стояло на ногах в первые месяцы 1980 года. Жертвами – помимо рабочих, потерявших работу, – по иронии судьбы стали частные сталелитейщики, которые были вынуждены уйти из бизнеса, в то время как BSC субсидировалась для обеспечения прибыльности.


Менее счастливым в краткосрочной перспективе – действительно, серьезным затруднением для правительства, пообещавшего не поддерживать "хромых уток", – была необходимость продолжать финансировать British Leyland. BL символизировала все, что было не так с британской промышленностью: она была перегружена персоналом, малопроизводительна, страдала от неофициальных забастовок, некогда крупный производитель автомобилей все больше терял способность конкурировать с европейскими и японскими конкурентами. Вот был главный кандидат в соответствии с философией свободного рынка нового правительства: если бы Джозеф был верен своим убеждениям, он отказался бы от дальнейшего субсидирования BL, а просто закрыл бы его. Ничто из того, что правительство могло бы сделать в первый год своего существования, не дало бы более четкого сигнала остальной отрасли. Но два соображения заставили пойти другим путем. Во-первых, BL была крупным работодателем в политически маргинальном Уэст-Мидленде. Последствия закрытия были бы разрушительными. Во-вторых, у BL был динамичный новый председатель, уроженец Южной Африки Майкл Эдвардес, который прилагал реальные усилия для решения трудовых проблем компании. Это был фактор, который особенно привлек миссис Тэтчер. "Я знала, что, что бы мы ни решили сделать с BL, это окажет влияние на психологию и моральный дух британских менеджеров в целом, - писала она в своих мемуарах, - и я была полна решимости посылать правильные сигналы… Нам пришлось поддержать Майкла Эдвардса".48


В декабре 1979 года BL выделили дополнительные 300 миллионов с предупреждением, что, если боевики сорвут последний корпоративный план, больше ничего не будет. Тем не менее, компания потеряла еще 93 миллиона в первой половине 1980 года. К концу года Эдвардес запросил еще &# 163; 900 миллионов для продолжения своей реструктуризации в 1981/2. Применялись те же аргументы. В комитете Кабинета министров перед Рождеством Джозеф все еще выступал за оплату. Миссис Тэтчер прагматично дала понять, что по политическим, а не экономическим причинам "БЛ необходимо было поддержать".49


По телевидению она наглядно представила решение продолжать финансировать BL как вопрос времени. В связи с повышением производительности и выходом новой модели – Метро – которая скоро будет запущена, она объяснила одной из тех удивительных фраз, которые иногда приходили ей в голову, что сейчас не тот момент, чтобы говорить: "Нет, я собираюсь отрезать тебе верхушки чулок".50 Это была бравурная защита того, что легко могло быть воспринято как разворот. Фактически, это спасение тоже было оправдано в долгосрочной перспективе. После пары сбоев BL – ее название к тому времени сменилось на Rover – в конце концов была продана уже приватизированной British Aerospace в 1987 году. К тому времени миссис Тэтчер была просто рада избавиться от этого.


Два упрямых менеджера, такие как Майкл Эдвардс и Иэн Макгрегор, обеспечивали прикрытие для правительства, продолжающего финансировать British Leyland и British Steel, несмотря на их трудности. Не было такого фигового листка, который мог бы объяснить третье изменение, которое, похоже, действительно наводило на мысль, что резолюция правительства была слабее его риторики, когда дело касалось реализации промышленной стратегии. Этот третий вызов был брошен шахтерам – все еще авангарду профсоюзного движения, чьи две забастовки в 1972 и 1974 годах унизили, а затем уничтожили предыдущее консервативное правительство. Миссис Тэтчер знала, что из всех зверей в промышленных джунглях Национальный союз шахтеров (NUM) был тем, с кем ей в какой-то момент придется столкнуться и победить. Детальное планирование того, как противостоять забастовке угольщиков, началось с момента прихода правительства к власти. Однако, когда в феврале 1981 года появилась возможность для выяснения отношений с NUM, именно миссис Тэтчер пошла на попятный. Это было ее решение, а не ее министра энергетики, который готовился твердо стоять на своем. (С Кабинетом министров не консультировались.) Три года спустя, конечно, все было совсем по-другому. Это эпическое противостояние в 1984-1985 годах завершило ее разгром профсоюзов. С точки зрения 1985 года, более раннее отступление можно было рассматривать как чисто тактическое. Но в то время это, казалось, свидетельствовало о том, что миссис Тэтчер по опыту Теда Хита поняла, что разумнее не связываться с шахтерами.


Проблемой, как и в 1984 году, было закрытие неэкономичных ям. Объявление NCB о планах закрыть двадцать три шахты с потерей 13 000 рабочих мест вызвало фундаментальные опасения за будущее отрасли. Столкнувшись с угрозой забастовки, миссис Тэтчер поначалу была полна решимости. На вопрос Майкла Фута из Палаты общин, не пересмотрит ли она вопрос о закрытии, прежде чем ее заставят это сделать, она вызывающе ответила: ‘Нет, сэр… Меня не заставляют делать много вещей".51 Закрытие карьеров было делом NCB. "Я не руковожу этой индустрией".52 Но она была потрясена, обнаружив, что НКО не разработало никаких планов действий на случай забастовки: в устье шахты скапливались излишки угля, но на электростанциях, где он был необходим, запасы были минимальными. С ее чутьем на реалии власти она быстро пришла к выводу, что в этом споре правительству не победить.


"Все, что мы могли сделать, - писала она в своих мемуарах, - это сократить наши потери и жить, чтобы сражаться в другой раз".53 Но ликование NUM и нескрываемое смятение ее собственных сторонников, должно быть, было трудно вынести. Observer радостно сообщил, что правительство ‘даже не дождалось, чтобы увидеть белки их глаз, прежде чем спускаться’. Однако злорадствовать в NUM было неразумно. В долгой войне между шахтерами и тори 1981 год стал пирровой победой. Ее позорное отступление только укрепило решимость миссис Тэтчер взять решительный реванш, когда придет время.


Однако одной из групп работников, которую она без угрызений совести принимала на работу, была государственная служба. Любое правительство, намеревающееся сократить государственные расходы, должно было начать со своих собственных слуг. Но более того, это было позитивное намерение миссис Тэтчер ‘лишить’ государственной службы. Хотя она восхищалась отдельными чиновниками, она рассматривала бюрократию в целом как препятствие для культуры, которую она пыталась создать. Одним из первых действий Джеффри Хоу в 1979 году было установление цели сократить государственную службу на 100 000 рабочих мест в течение следующих пяти лет. В начале 1981 года он объявил, что 6-процентный лимит наличности, уже установленный для местных властей, будет распространяться и на центральное правительство. Девять профсоюзов гражданской службы незамедлительно отклонили предложение о 7-процентной ставке и начали высокоэффективную кампанию выборочных забастовок, направленных на сбор налогов во внутренних органах, таможню и акцизы, выдачу лицензий на транспортные средства и другие правительственные учреждения, включая секретный центр мониторинга разведданных в Челтенхеме (GCHQ).


Последнее привело миссис Тэтчер в ярость больше, чем все остальные; но через три месяца потеря доходов правительства стала серьезной. Министр Кабинета министров, ответственный за государственную службу, Кристофер Сомс – только что после своего проконсультского триумфа в Зимбабве – применил свой тяжелый опыт, пытаясь договориться об урегулировании. Он преуспел, предложив очень скромное увеличение на 7,5 процента; но миссис Тэтчер этого не приняла. Она хотела продемонстрировать решимость правительства придерживаться своего лимита наличности, чего бы это ни стоило. На самом деле через несколько недель позже – в конце июля – ее убедили согласиться на ту же сумму, которую она ранее отвергла, плюс провести расследование под председательством судьи Высокого суда. Это было дорогостоящее проявление упрямства премьер-министра, которое, по оценкам, обошлось правительству в сумму от 350 до 500 миллионов фунтов стерлингов. Найджел Лоусон, все еще работающий в Министерстве финансов, считал, что оно того стоило; но Джеффри Хоу чувствовал, что "линия, на которой мы были вынуждены стоять, была выбрана неудачно".54, как обычно, она отомстила. В результате перестановок в ее кабинете в сентябре того года Сомс был уволен. Более того, само Министерство государственной службы было упразднено, его Постоянный секретарь досрочно ушел в отставку, а управление Государственной службой разделилось между Казначейством и Кабинетом министров. Это был не только вопрос государственных расходов, но и критическое утверждение подчиненности миссис Тэтчер Уайтхоллу.


Бюджет 1981 года и направление потоков


Ключевым поворотным моментом в критические первые два с половиной года стал третий бюджет Джеффри Хоу в марте 1981 года. Это был решающий момент, когда все более ожесточающийся премьер-министр и ее упрямый канцлер бросили вызов всей общепринятой экономической мудрости и политическому мужеству, чтобы продемонстрировать, вне всякого сомнения, свою решимость придерживаться своей фундаментальной стратегии. Выбор времени был важен. Прошло всего два года с тех пор, как правительство вступило в должность – именно в тот момент, когда многие предыдущие правительства, начинавшие с высоких амбиций, натыкались на кирпичную стену экономической реальности. Несмотря на ее вызывающее заявление на партийной конференции, многие скептически относились к тому, что опыт миссис Тэтчер будет каким-то иным.


Миссис Тэтчер была крайне чувствительна к подобной критике. Она считала, что радикализм правительства постоянно подрывался просочившимися слухами о несчастьях мочил. На самом деле несогласные министры не только высказывали свои оговорки неофициально. Некоторые из них, включая Гилмора, Пима и Уокера, не побоялись обнародовать свою едва закодированную критику. Таким образом, на Рождество 1980 года миссис Тэтчер определилась со своей первой перестановкой.


Единственной жертвой, однако, стал лидер Палаты представителей Норман Сент-Джон Стивас – самая мягкая мишень среди мочил. Она хотела сместить Фрэнсиса Пима, который слишком успешно боролся против сокращения своего оборонного бюджета, поставив ее в неловкое положение, обратив против нее ее собственные аргументы. Пим была слишком высокопоставленной, чтобы ее можно было легко уволить, но руководство Палаты представителей предложило достойный ход в сторону, подходящий для бывшего Главного кнута. Итак, Стивас – забавный легковес, который проверял ее терпимость, придумывая для нее сатирические прозвища, – стал козлом отпущения. Он был опустошен.


Всего одним увольнением миссис Тэтчер одновременно добилась значительной перестановки в Кабинете министров. Помимо Пима из министерства обороны, она также переместила Джона Биффена из Министерства финансов, где он оказался разочаровывающе мягким человеком на посту главного секретаря. Биффена переключили на торговлю, в то время как Джона Нотта отправили разбираться с Министерством обороны. В целом эффект от изменений представлял собой небольшой крен вправо.


Но требовалось что-то более драматичное. Первые недели 1981 года ознаменовались спасением британского Лейланда и отступлением правительства от конфронтации с численностью. В конце февраля Иэн Гоу предупредил миссис Тэтчер о "серьезном ухудшении морального духа наших сторонников".55 В этой атмосфере предстоящий бюджет Хоу приобрел огромное значение. Несмотря на различия в акцентах, премьер-министр со своими частными советниками в основном согласились с Хоу и его командой казначейства в том, что первоочередной задачей по-прежнему должно быть поддержание давления на инфляцию путем удвоения атаки на государственные займы. Их спор между собой был о том, как и на сколько можно сократить требования к займам. Альтернативная стратегия – ортодоксальный кейнсианский подход, которому следовали все предыдущие британские правительства со времен войны, – предписывала, напротив, что во время роста безработицы государственным расходам должно быть позволено расти. Такой была бы политика трех четвертей кабинета министров, если бы с ними посоветовались. Но их не было.


Миссис Тэтчер сделала ставку на свою репутацию, настаивая на необходимости продолжать сокращать заимствования, однако пока она только росла. Чего она хотела от бюджета, так это прежде всего яркой демонстрации того, что Леди не за поворот. Снизив подоходный налог в 1979 году, она и Хоу были полны решимости не повышать его снова. Решение в конечном итоге было предложено лордом Кокфилдом – давним специалистом по налогам в партии тори. По его предположению, заморозив личные пособия, отказавшись от обычного повышения налоговых порогов, канцлер могла бы добиться того же эффекта без политической одиозности.


Бюджет 1981 года фактически ознаменовал отказ от строгого монетаризма в пользу того, что было названо "фискализмом".56 Но это привело к сильному дефляционному сжатию и без того депрессивной экономики. Это было то, что привело the wets в ужас, когда бюджет был представлен Кабинету министров за несколько часов до того, как Хоу должен был представить его в Палате общин. Это также вызвало возражения 364 университетских экономистов, включая пятерых бывших главных экономических советников сменявших друг друга правительств, которые, как известно, написали в The Times с осуждением этого.57 Авторы бюджета, напротив, утверждали, что он вовсе не был дефляционным, а просто неизбежным ответом на неспособность правительства контролировать государственные расходы. Если уж на то пошло, это было на самом деле отражением.


Иэн Гилмор, самый умственный из мокрых, отверг это – как он отверг всю философию тэтчеризма, – утверждая, что простая аналогия с экономикой ‘домохозяйки’ ложна, поскольку, когда правительство сокращает свои расходы, оно также сокращает свои доходы: оно просто подводит баланс на более низком уровне экономической активности. Это то, что произошло в 1981 году. В краткосрочной перспективе бюджет привел к дальнейшему снижению экономики – или привел бы, если бы правительство придерживалось своего монетаристского курса. Вместо этого ослабление контроля за личным кредитованием летом привело к тому, что Расширение спроса, которое привело к началу восстановления экономики.58факт еще раз заключается в том, что бюджет был не столько актом экономического управления, сколько политической воли. Его строго экономический эффект все еще оспаривается. Хоу и Лоусон настаивают, что это заложило основы восстановления, которое резко пошло вверх после 1983 года; Гилмор возражает, что восстановление после усугубленной правительством рецессии 1979-81 годов произошло бы в любом случае, и фактически было отложено из-за бюджета. Это аргумент, который никогда не может быть решен. Бесспорно то, что бюджет ознаменовал решающий этап в наведении порядка с мочилками миссис Тэтчер.


Настоящая слабость позиции wets заключалась в том, что, как презрительно заметила миссис Тэтчер, у них не было практической или принципиальной альтернативы. Они знали, что им не нравится политика дефляции и высокой безработицы, и боялись социальных последствий; они поздравили себя, когда денежная масса оказалась не философским камнем, на который претендовали монетаристы. Но их критика сводилась к предупреждению о том, что меры правительства были слишком жесткими в нынешних обстоятельствах. Будучи консерваторами, они в принципе согласились с тем, что государственные расходы занимают слишком большую долю ВВП и должны быть сокращены: они просто боялись последствий попытки сократить их во время рецессии. Правы или нет, премьер-министр и ее канцлер придерживались позитивной стратегии, которая вызывала восхищение своей абсолютной убежденностью; напротив, страдальческое бормотание уитса было легко представить как слабое. Повсеместное распространение термина ‘мокрые’ сделало их неуместными.


Большая часть комментариев прессы по поводу бюджета была крайне критичной. Еще до того, как "364 экономиста" опубликовали свое проклятие, такие слова, как "катастрофический", "извращенный" и "экономически неграмотный", были в ходу. Говорили, что большинство членов парламента от тори были ‘сбиты с толку и встревожены’.59 Привкус непопулярных мер, однако, был именно тем, чего искали те, кто опасался, что правительство сбилось с пути. Daily Telegraph назвала бюджет "смелым, суровым и отважным"; The Times, несколько более нерешительно, согласилась.60 "Ее враги в Кабинете министров и в других местах начали понимать, что если она и Джеффри смогли сделать то, что они сделали, то они гораздо жестче и сильнее, чем люди думали".61 Выступая в конце месяца перед Центральным советом консерваторов в Кардиффе, миссис Тэтчер драматично подтвердила, в характерно личных выражениях, свою решимость придерживаться высоких моральных устоев. ‘Меня не очень волнует, что люди говорят обо мне… Это дорога, по которой я решила следовать.Это путь, которым я должна идти".62 Ей устроили овацию стоя. Смелость сама по себе была наградой.


Она уладила разногласия и всегда могла победить Майкла Фута в Палате общин, смягчая его ветреное возмущение напоминаниями о его собственном послужном списке, приправленными полезными цитатами из Каллагана и Хили. Однако в течение нескольких недель после принятия бюджета произошли два новых события, с которыми было сложнее смириться. Во-первых, в конце марта лейбористская партия окончательно раскололась. Проевропейские правые во главе с Роем Дженкинсом (недавно вернувшимся из Брюсселя) и тремя бывшими министрами кабинета (Ширли Уильямс, Дэвидом Оуэном и Биллом Роджерсом) окончательно разочаровались в левом направлении партии и ушла в отставку, чтобы сформировать новую социал-демократическую партию (СДП), которая немедленно объединилась с либералами и начала демонстрировать высокий уровень поддержки в опросах общественного мнения. В июле, на первом тестировании новой партии на выборах, Дженкинс набрала 2000 голосов от того, чтобы занять безопасное место лейбористов в Уоррингтоне. Прямой вызов СДП был брошен лейбористам; но огромная привлекательность нового альянса послала обеспокоенным тори предупреждение об опасности отказа от компромисса. Один депутат-консерватор пересек зал, чтобы присоединиться к СДП, и все лето ходили слухи, что за ним могут последовать другие.


Во-вторых, начавшись в апреле в Брикстоне, а затем распространившись в июле на другие захудалые районы Ливерпуля, Бирмингема и других городов, произошел пугающий взрыв беспорядков и мародерства в масштабах, невиданных в Британии с викторианских времен. Это был именно тот тип гражданских беспорядков, который предсказывали Прайор и Гилмор, если бы правительство не проявляло больше беспокойства по поводу безработицы. Беспорядки, казалось, подтвердили общепринятый анализ того, что уровень безработицы в 2,5 миллиона человек не является политически устойчивым, и усилили давление со стороны обеспокоенных закулисников, требующих изменения политики.


Миссис Тэтчер отреагировала характерно на оба вызова. Она презирала перебежчиков из СДП за то, что они сбежали, вместо того чтобы отстаивать свой угол в лейбористской партии. В ее политике убеждений не было места центристским партиям. В своих мемуарах она назвала их "социалистами-перевоспитателями, которые ... изменили свое мнение о социализме только тогда, когда в 1979 году им прекратили выплачивать министерские зарплаты".63 В этом было достаточно правды, чтобы сделать его эффективным аргументом. Хотя Альянс, несомненно, представлял непредсказуемую электоральную опасность для правительства, извлекая пользу из глубокого источника общественного отвращения как к ‘крайностям’ воинствующих лейбористов, так и к консерватизму Тэтчер, ему не хватало четкой политической идентичности; в то время как ясность была главным преимуществом миссис Тэтчер. SDP была просто еще одной бандой мокрецов.


Она была потрясена беспорядками на двух уровнях. Во-первых, она была искренне шокирована насилием и уничтожением собственности. Ее знаменитое восклицание при виде масштабов ущерба: "О, эти бедные владельцы магазинов!" - было искренним воплем отождествления себя с жертвами.64 Она не испытывала ни малейшей симпатии к бунтовщикам, ни интереса к тому, что могло подтолкнуть обычно спокойное население к восстанию. Она была полна решимости рассматривать этот эпизод как исключительно дело закона и порядка, хотя и позволила Уайтлоу, как министру внутренних дел, назначить либерального судью для расследования натянутых отношений между местным чернокожим населением и полицией.


Вторая волна беспорядков, начавшаяся в Ливерпуле 3 июля и распространившаяся в течение следующих трех недель на Манчестер, Бирмингем, Блэкберн, Брэдфорд, Лидс, Дерби, Лестер и Вулвергемптон, в которых участвовала как белая, так и чернокожая молодежь, была гораздо более серьезной, поскольку ее можно было интерпретировать не просто как вспышку местной напряженности, но и как политический вызов правительству. Теперь она была встревожена на другом уровне. Один коллега заметил, что "нервы премьер-министра, казалось, на мгновение дрогнули".65 На телевидении она казалась необычайно нервной и преуспела лишь в демонстрации ограниченности своей реакции на закон и порядок. Два дня спустя она посетила полицейский участок Брикстона и провела ночь в оперативном центре Скотленд-Ярда, чтобы продемонстрировать свою поддержку полиции. Она вернулась на Даунинг-стрит, чтобы убедить Вилли Уайтлоу в срочности оснащения их новейшим американским оборудованием для борьбы с беспорядками.


Вернувшись в Палату общин, она обвинила общество вседозволенности – и его крестного отца, Роя Дженкинса. ‘Большая часть проблемы, с которой мы сталкиваемся сейчас, возникла из-за ослабления авторитета во многих аспектах жизни на протяжении многих, многих лет. Это должно быть исправлено".66 По настоянию дружески настроенного критика она осудила высказывание Дженкинса о том, что "общество вседозволенности - это цивилизованное общество", как ‘нечто, что большинство из нас полностью отвергло бы. У общества должны быть правила, если оно хочет оставаться цивилизованным".67


По правде говоря, миссис Тэтчер очень повезло. Беспорядки тем летом утихли так же внезапно, как и вспыхнули, растворившись в теплом накале патриотических чувств, окружавших ‘сказочную’ свадьбу принца Уэльского и леди Дианы Спенсер 29 июля. В сентябре 1985 года произошла еще одна вспышка. Но политического насилия, направленного против правительства, не было до демонстраций против подушного налога 1990 года, которые помогли уничтожить ее. В 1981 году она сумела превратить потенциально разрушительный кризис для своего правительства в подтверждение своего собственного анализа общества. В то же время полицейские силы были снабжены самой современной техникой для борьбы с беспорядками: щитами, дубинками, транспортными средствами, резиновыми пулями и водометами. Этот арсенал оказался таким же важным, как наращивание запасов угля в противостоянии правительства с шахтерами в 1984-5 годах.


Миссис Тэтчер была обеспокоена тем летом. Один из ее сотрудников был обеспокоен ее "физическим и умственным истощением";68 лет и Дэвид Вуд в The Times предположили, что у Железной леди "проявляются признаки усталости от металла". Николас Хендерсон, посетивший Лондон из Вашингтона в начале июля, нашел премьер-министра ‘характерно жизнерадостным, хотя и обеспокоенным событиями в Ирландии и падением фунта’. Даже американские республиканцы, размышлял Хендерсон, которые когда-то смотрели на миссис Тэтчер как на "маяк истинной веры", теперь видели в ней ужасное предупреждение, "призрак, который преследует их’.И все же он все еще был ‘впечатлен ее жизненной силой и волей’. Все еще может наладиться, заключил он. На это наверняка потребуется время. Поэтому сейчас не тот момент, чтобы терять веру в нее.’69


Однако некоторые из тех, кто до сих пор поддерживал ее, теряли веру или терпение. Несколько высокопоставленных консерваторов, включая председателя партии Питера Торникрофта, начали призывать к смене курса; и в июле восстание дошло до Кабинета министров. Единственной уступкой, которую wets удалось выжать из своего поражения в марте, было обещание, что Кабинет министров никогда больше не должен навязывать им бюджет без предварительного предупреждения, но должен иметь возможность заранее обсудить общую экономическую стратегию. Миссис Тэтчер неохотно согласилась в качестве подачки Джеффри Хоу, который считал, что у Прайора и Гилмора были "некоторые основания" чувствовать себя исключенными из "скрытной монетаристской клики"; он полагал, что, придерживаясь более коллегиального стиля, он сможет убедить их в том, что альтернативы его политике нет.70 Вера Хоу в свою силу адвоката делала ему честь; но политическое чутье миссис Тэтчер было более острым. Первое испытание новой открытости в точности продемонстрировало, почему она была права, опасаясь этого.


Хоу и Леон Бриттан подготовили документ, предлагающий дальнейший пакет сокращений расходов на 1982 – 3. Их поддержал Кит Джозеф, но практически никто другой. Практически вся остальная часть Кабинета взбунтовалась. Самым серьезным, с точки зрения миссис Тэтчер, было то, что двое из ее первоначальной горстки "истинно верующих", Джон Биффен и Джон Нотт, дезертировали. Но Биффен, хотя и была сторонницей монетаризма по давним убеждениям, всегда была скептична по характеру и уже некоторое время издавала влажные звуки. Больше всего премьер-министра расстроило дезертирство Нотта. До сих пор она видела его своим следующим канцлером. Теперь она чувствовала, что он был заражен "культурой больших расходов" Министерства обороны.71 Дезертирство Нотта и Биффена оставило премьер-министра и канцлера в опасной изоляции.


В этот потенциальный кризис ее премьерства позиция Вилли Уайтлоу была решающей. Будучи министром внутренних дел, он в полной мере ощутил влияние летних беспорядков; он не верил, что они не имели ничего общего с политикой правительства. Сейчас, если вообще когда-либо, был момент, когда он мог бы проявить свое влияние, не проявляя нелояльности, в сторону смягчения политики. На самом деле он остался верен себе, тщетно призывая к лояльности остальных членов Кабинета. Благодаря его протекции миссис Тэтчер смогла закрыть встречу, не уступая ни в чем, пообещав, что обсуждение будет возобновлено осенью.


Но этот кабинет больше никогда не собирался. Июльское восстание убедило ее, что она должна заявить о себе или потерять контроль над правительством. Через два года она могла на законных основаниях уволить некоторых из тех, кого сочла своим долгом включить в состав в 1979 году. Итак, в сентябре – после летних каникул, но перед партийной конференцией – она нанесла удар. И все же в очередной раз она проявила осторожность в выборе жертв, выбрав только тех из "мокрых" – Гилмора, Сомса и министра образования Марка Карлайла, – у которых было меньше всего сторонников в партии. Гилмор действовала с наибольшим шиком, выйдя с Даунинг-стрит, чтобы объявить, что выброс нескольких человек за борт не поможет, когда корабль идет "на всех парах к скалам".72 Возмущение Сомса было слышно по всему параду Конной гвардии. Карлайл, вероятно, был удивлен увольнением меньше, чем назначением на первое место. Но миссис Тэтчер хотела, чтобы его место занял Кит Джозеф, который специально попросил об образовании, когда его уволили из Министерства промышленности.


Парадоксально, но самой большой жертвой кадровых перестановок стал Джим Прайор, который остался в кабинете министров. Он явно предназначался для переезда, поскольку миссис Тэтчер была настроена на очередную меру профсоюзной реформы. Летом на Даунинг-стрит стало известно, что ему собираются предложить Северную Ирландию. Прайор, в свою очередь, заявил прессе, что откажется. Но миссис Тэтчер разгадала его блеф. Когда дошло до дела, он не смог отказаться от отравленной чаши Северной Ирландии, не проявив при этом трусости. В своих мемуарах он с сожалением признался, что его перехитрили. "Вероятно, именно поэтому она была премьер-министром, а я, безусловно, никогда им не стану".73 В большей степени, чем увольнение Гилмора и Сомса, именно ее победа над Прайором показала выжившим уитсам, кто здесь главный.


Тем временем она использовала созданные ею вакансии, чтобы сместить баланс сил в кабинете министров вправо. В ходе широкомасштабных перестановок три новых кандидата были особенно значимыми. Найджел Лоусон пошел в Министерство энергетики, чтобы придать новый импульс приватизации газа и убедиться, что правительство будет готово в следующий раз, когда шахтеры пригрозят забастовкой; Норман Теббит занял должность по найму; а Сесил Паркинсон, ко всеобщему изумлению, был снят с младшего поста в Министерстве торговли, чтобы заменить Торникрофта на посту председателя партии с дополнительной должностью главного казначея. Кроме того, Патрик Дженкин перешел в индустрию, а Норман Фаулер начал то, что оказалось шестилетним стажем в DHSS. Дэвид Хауэлл перешел из энергетики, чтобы заменить Фаулера в транспорте, в то время как миссис Тэтчер выбрала Джанет Янг, единственную женщину, которую она когда-либо назначала в кабинет, на место Сомса в качестве лидера Палаты лордов.


Впервые у нее был кабинет, в котором, возможно, девять или десять человек – из двадцати двух – были ‘истинно верующими’. И все же осень принесла очень мало передышки. Партийная конференция собралась в Блэкпуле в атмосфере кризиса, вызванного худшими рейтингами любого правительства со времен войны, полученными в результате опросов общественного мнения, обвалом фондового рынка, очередным повышением процентных ставок (до 16%) и мощным вмешательством Теда Хита, присоединившего свой голос к общему хору призывов к национальному пакету мер по восстановлению экономики для борьбы с безработицей. Хит был холодно принят, и Хоу дал ему эффективный ответ, процитировав обещание самого Хита в 1970 году поставить на первое место борьбу с инфляцией: ‘только тогда наша более широкая стратегия сможет увенчаться успехом’. "Если это было правдой тогда, - утверждал Хоу, - когда инфляция была вдвое ниже, то сегодня это в два раза правдивее".74 Хоу сорвала овацию стоя.


Два дня спустя речь самой миссис Тэтчер была необычно примирительной. Однако она не высказалась там, где это имело значение. Она повторила, что не будет печатать деньги, чтобы покупать иллюзорные рабочие места ценой дальнейшей инфляции. ‘Это не упрямство, ’ настаивала она. ‘Это чистый здравый смысл. Жесткие меры, которые пришлось ввести этому правительству, - это самый минимум, необходимый нам для победы. Я не изменюсь только ради популярности при дворе".75 Если ее выступление было мягче, чем в предыдущем году, она ясно дала понять, что Леди все еще не готова к превращению. Она тоже получила свой обычный восторженный прием. Не в первый и не в последний раз сторонники партии на конференции поддержали ее против сомневающихся в парламенте.


Такое же небольшое смягчение тона было заметно, когда Палата общин вернулась в конце октября. Лейбористы немедленно внесли предложение о доверии. Миссис Тэтчер без труда разрушила эмоциональные требования Фута о полномасштабной кейнсианской рефляции. ‘Его рецепт - больше тратить, больше занимать, меньше облагать налогами и закрывать глаза на последствия. Он хочет всего этого, ’ передразнила она, ‘ и он хочет снижения процентных ставок!Но она также пошла навстречу своим критикам-консерваторам, впервые поставив себе в заслугу тот факт, что государственные расходы не сократились, а фактически превысили первоначальные планы правительства примерно на &# 163; 3 миллиарда долларов. ‘Обвинять нас в негибкости - полная чушь’, - заявила она. ‘Мы увеличили государственные расходы, но не до расточительного уровня’. В результате она заключила: "Я верю, что под поверхностью и начинающий прорываться дух предприимчивости, который слишком долго дремал в этой стране".76


Тем не менее положение правительства в стране оставалось шатким, поскольку лидерство Альянса набирало обороты. Сначала либералы победили в Северо-Западном Кройдоне, потерпев первое поражение на дополнительных выборах. Затем, месяц спустя, Ширли Уильямс отвергла большинство тори в 18 000 человек, чтобы получить состоятельное место Кросби в Ланкашире для СДП. Это был обвал совершенно иного порядка, свидетельствующий о том, что ни одно место Тори не было безопасным. Декабрьский опрос Гэллапа дал Альянсу 50% голосов, лейбористы и консерваторы получили по 23% голосов. Рейтинг одобрения правительства снизился до 18 процентов, а миссис Тэтчер - до 25 процентов: теперь она была самым непопулярным премьер-министром с начала голосования. По общему признанию, Майкл Фут был еще более непопулярен; но с появлением заслуживающей доверия третьей силы, впервые предложившей серьезную альтернативу дуополии лейбористов и консерваторов, для обеспечения переизбрания миссис Тэтчер потребовалось бы нечто большее, чем обычное возвращение к власти.


На самом деле конец 1981 года был пиком ее популярности. Несмотря на то, что безработица достигла трех миллионов в январе, наметились некоторые признаки восстановления экономики – объем производства рос, инфляция продолжала падать, а процентные ставки снова снизились – и опросы откликнулись на это. "Мы прошли через худшее", - заявила она в послании в конце года.77 К весне Альянс ослабел, и три партии примерно сравнялись по 30-33 процента каждая. Это основание для утверждения, что правительство уже было на пути к отступлению до того, как Фолклендская война все изменила. Очевидно, что это верно до определенного момента. Поддержка Альянса достигла пика в декабре, который она никогда не смогла бы поддерживать; но она получила новый импульс с ошеломляющей победой Роя Дженкинса в Глазго, Хиллхед, в марте 1982 года – всего за неделю до аргентинского вторжения на Фолклендские острова. Нет причин думать, что Альянс был близок к распаду. Трехпартийная политика внесла непредсказуемость в прогнозирование выборов, что делает невозможным утверждение о том, что тори без Фолклендских островов не смогли бы переизбраться на второй срок. Но наиболее вероятно, что ни одна партия не получила бы большинства в 1983 или 1984 годах. Популярность миссис Тэтчер, возможно, действительно достигла дна в конце 1981 года. Экономика, возможно, начинала восстанавливаться. Но ее правительство все еще было в отчаянном положении, когда события в Южной Атлантике перевернули весь ландшафт британской политики с ног на голову.


13

Спасение в Южной Атлантике


Фолклендские или Мальвинские ?


Вторжение Аргентины на Фолклендские острова 2 апреля 1982 года было, безусловно, величайшим кризисом, с которым когда-либо сталкивалась миссис Тэтчер. После почти трех лет растущей безработицы, рекордного уровня банкротств и беспрецедентных общественных беспорядков она уже была самым непопулярным премьер-министром на памяти живущих, и ей предстояло взобраться на огромную гору, если у нее была хоть какая-то надежда на переизбрание. Однако, по крайней мере, она научила общественность видеть в ней железную леди: она представляла себя прежде всего сторонницей сильной обороны, решительной защитницей британских интересов и британской гордости. Неспособность предотвратить захват британской территории жалкой южноамериканской хунтой легко могла стать ее концом. Вместо этого в течение следующих десяти недель она обратила потенциальное национальное унижение в свою пользу и одержала невероятный военный триумф, который определил ее премьерство и возвел ее на пьедестал непобедимости на выборах, с которого она не была свергнута еще восемь лет.


И все же это был глубоко ироничный триумф, поскольку в нем вообще не должно было быть необходимости, если бы не серьезные ошибки ее собственного правительства в предыдущие два года. Миссис Тэтчер вырвала победу из катастрофы, вызванной ее собственной неудачей, за которую она легко могла бы предстать перед парламентом за преступную халатность. Не только это, но и результат ее военного восстановления заключался в том, что Британия на неопределенный срок получила именно те дорогостоящие и обременительные обязательства, которые сменявшие друг друга правительства вполне обоснованно пытались снять. При любом рациональном расчете политических результатов Фолклендская война была контрпродуктивной глупостью. И все же это была героическая глупость, из тех глупостей, о которых слагаются мифы, и вместо того, чтобы покончить с ней, это было ее создание.


Законный титул на Фолклендские острова – Мальвинские по–испански - столетиями оспаривался между Испанией, Францией, Великобританией и Аргентиной и до сих пор остается спорным. Миссис Тэтчер заняла свою позицию в защиту британского суверенитета: она была на более твердой позиции, отстаивая право жителей островов на самоопределение. Расположенные всего в 300 милях от побережья Аргентины, но в 8000 милях от Великобритании, острова были аномальным наследием имперского авантюризма; было естественно, что Аргентина претендовала на них. Но неловкая реальность заключалась в том, что с 1833 года они были колонизированы британскими эмигрантами, которые создали британский образ жизни и развили в себе яростную преданность британскому флагу, а также полную зависимость от британских налогоплательщиков.


Сменявшие друг друга британские правительства осторожно пытались отказаться от суверенитета над островами по крайней мере с 1965 года, пока они могли гарантировать определенные гарантии населению. Поскольку с военной точки зрения они были бы беззащитны, если бы аргентинцы решили захватить их силой, Министерство иностранных дел пришло к выводу, что практическим интересам островитян лучше отвечало бы достижение соглашения с Аргентиной, чем проживание в постоянном осадном положении. Но островитяне упрямо отказывались поддаваться на уговоры. Их было всего 1800 человек, но они пользовались эффективным правом вето на любые предложения о передаче суверенитета между Лондоном и Буэнос-Айресом.


Ко времени вступления миссис Тэтчер в должность излюбленным решением Министерства иностранных дел была схема "обратной аренды", по которой Британия уступила бы суверенитет Аргентине в обмен на девяностодевятилетнюю аренду, которая должна была защитить британский образ жизни на островах. Миссис Тэтчер инстинктивно не нравилась идея передачи британских подданных иностранному правлению. Тем не менее ее убедили согласиться с этим планом, если удастся склонить островитян к согласию. К сожалению, государственным министром, которому было поручено убедить островитян, был хронически недипломатичный Николас Ридли. В июле 1980 года островитяне отправили Ридли домой с блохой в ухе; затем они мобилизовали свое значительное лобби в Палате общин, чтобы сорвать схему, когда Ридли попытался продать ее там. Миссис Тэтчер больше не нуждалась в подсказках, чтобы отвергнуть эту идею; и Питер Кэррингтон не видел необходимости настаивать на этом.


По правде говоря, та или иная форма ‘обратной аренды’ предлагала единственное разумное решение, если только Британия не была готова защищать острова военной силой. Но Джон Нотт, направленный в Министерство обороны специально для того, чтобы добиться экономии, которой сопротивлялся Пим, рассудил, что морская война была наименее вероятной формой конфликта, с которым страна могла столкнуться в последние десятилетия двадцатого века. Поэтому он предложил, с одобрения миссис Тэтчер, списать один авианосец Hermes и продать второй, Invincible , Австралии (оставив только один, стареющий Illustrious ). Так получилось, что эти два корабля составили ядро оперативной группы, которая отвоевала Фолклендские острова в 1982 году; если бы аргентинцы подождали еще несколько месяцев, прежде чем вторгнуться, их бы больше не было в наличии.


После окончания войны миссис Тэтчер провозгласила победу как триумф своей решительной оборонной политики.‘Не ослабляя нашу оборону, - заявила она в речи в своем избирательном округе, - мы были готовы". 1 Это было просто неправдой. Сокращения, которые она произвела, еще не вступили в силу. Но объявление об этих сокращениях послало четкий сигнал Буэнос-Айресу о том, что у Британии нет долгосрочной воли защищать острова. Чтобы сделать сообщение еще более ясным, Нотт также объявил о выводе корабля ледового патрулирования Endurance из Южной Атлантики. Ее отстранение, как яростно доказывал Кэррингтон, было практически приглашением Аргентине вторгнуться. Но миссис Тэтчер поддержала Нотта всем своим весом. В то же время Британская антарктическая служба объявила о закрытии своей станции на необитаемой территории Южная Георгия; и, что было самым горьким для островитян, новый Закон о британском гражданстве, принятый парламентом летом 1981 года – мера, направленная главным образом на то, чтобы лишить гонконгских китайцев права приезжать в Великобританию, – небрежно лишил их британского гражданства. Никто не мог предположить, что несколько месяцев спустя миссис Тэтчер объявит жителей Фолклендских островов такими же британцами, как жители Маргейта или Манчестера.


Переговоры с Аргентиной продолжались в Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке. Но поскольку любое обсуждение суверенитета было снято с повестки дня, Министерству иностранных дел нечего было разыгрывать. Прочитав сигналы, новая аргентинская хунта, возглавляемая генералом Леопольдо Галтьери, рассчитала, что быстрый захват островов в конце лета 1982 года поставит Великобританию и весь мир перед свершившимся фактом . С сокращенным военно-морским флотом, в самый разгар южноатлантической зимы, Британия никак не смогла бы отбить их, даже если бы захотела. Несколько дипломатических протестов и, возможно, несколько нерешительных санкций Организации Объединенных Наций положили бы конец делу. Унижение вполне могло вынудить миссис Тэтчер уйти в отставку, но ни один преемник не попытался бы обратить переворот вспять. Аргентинцы активно планировали операцию с января. Однако, как это часто бывает, намеченный график был случайно нарушен. В начале марта аргентинский торговец металлоломом с законным контрактом на демонтаж заброшенной британской китобойной станции на Южной Джорджии высадился без специального разрешения и поднял аргентинский флаг, пока его люди занимались своими делами. Кэррингтон убедил миссис Тэтчер, что это как раз то, для предотвращения чего существует Endurance; она согласилась отправить Endurance с двадцатью морскими пехотинцами из Порт-Стэнли в Южную Джорджию, чтобы отбросить незваных гостей. Это, в свою очередь, спровоцировало аргентинцев ускорить свои приготовления.


Субботние дебаты


Миссис Тэтчер была искренне возмущена аргентинским вторжением на Фолклендские острова. Во-первых, она никогда не верила, что аргентинцы, после всего их буйства, действительно прибегнут к чему-то столь грубому, как военный захват. Во-вторых, она была возмущена тем, что кто-то мог захватить британскую территорию и думать, что это сойдет им с рук: это было показателем падения авторитета Британии в мире – того самого падения, которое она пришла к власти, чтобы обратить вспять, – что кто-то вроде Галтьери вообразил, что может поджать хвост льву. В-третьих, ее человеческие симпатии сразу же прониклись мыслью об островитянах, ежедневно подвергающихся унижениям в результате иностранной оккупации. Все эти реакции проявились в последующие недели в высокопринципиальных призывах к великим делам, ради которых Британия была готова начать войну. Она была готова сражаться не только за 1800 фолклендцев, но и за принципы самоопределения и демократии против диктатуры и неприкрытой агрессии; за восстановление не только национальной чести Великобритании, но и верховенства международного права.


Все эти эмоции – шок, гнев, стыд и сочувствие – она, несомненно, испытывала глубоко и инстинктивно. Но она также хорошо осознавала, с того момента 29 марта, когда внезапно стало ясно, что аргентинцы всерьез настроены на вторжение, что неизбежная потеря островов представляет отчаянную угрозу ее личному положению и выживанию ее правительства. В течение двух дней она была серьезно обеспокоена. Направляясь в Брюссель на заседание ЕК, она и Кэррингтон договорились немедленно отправить на юг три подводные лодки; но им потребовалось бы десять дней, чтобы достичь островов. Они отплыли слишком поздно, чтобы сдержаться; и фактически известие об их отплытии только подтолкнуло аргентинцев идти вперед. В отчаянии миссис Тэтчер обратилась к американцам. Сначала Кэррингтон попросила госсекретаря Александра Хейга; затем она сама попросила президента Рейгана попытаться убедить захватчика придержать свою руку. 1 апреля у Рейгана состоялся пятидесятиминутный телефонный разговор с генералом Галтьери, но ему не удалось сместить его.Когда восторженные демонстранты уже вышли на улицы Буэнос-Айреса, хунте было слишком поздно отступать. На следующий день аргентинский флаг развевался над Порт-Стэнли.


Но к тому времени решение об отправке оперативной группы ВМС уже было принято. На знаменитом заседании в ее комнате в Палате общин 31 марта миссис Тэтчер был дан совет, который она хотела услышать, – что при наличии политической воли военно-морской флот может вернуть острова. Человека, который дал этот совет, вообще не должно было быть на совещании. Военный совет был мрачным, пока Первый морской лорд сэр Генри Лич не прибыл с совсем другой историей. Лич был ярым противником сокращения военно-морского флота. Он проиграл битву в Министерстве обороны; но Фолклендский кризис предоставил ниспосланную небом возможность доказать свою правоту. Теперь он ворвался на конклав в Палате общин – в полной парадной форме – сказав премьер-министру, что, несмотря на трудности, за считанные дни может быть собрана оперативная группа ВМС, которая сможет вернуть острова, если они действительно будут захвачены.


Это был совет, в котором нуждалась миссис Тэтчер, если хотела выжить. Конечно, не было уверенности в том, что военно-морской флот сможет выполнить обещанное Личом. Отправка оперативной группы для отвоевания островов была бы огромной авантюрой: проблема, если бы дело действительно дошло до боевых действий, заключалась бы в создании адекватного воздушного прикрытия, позволяющего высадить десант противника. Но важным было то, что миссис Тэтчер могла объявить о чем–то позитивном на заседании Палаты общин - впервые в субботу после Суэцкого конфликта 1956 года – на следующее утро после подтверждения вторжения.


Палата представителей собралась в настроении высокого ура-патриотического возмущения, но она была готова к этому. Когда даже Майкл Фут, которого все считали старым сентиментальным пацифистом, требовал военного ответа, чтобы стереть пятно национального унижения, миссис Тэтчер было не превзойти.5 Аргентинская акция, как она прямо заявила, ‘не имеет ни малейшего оправдания или намека на законность’. Соответственно, ‘большая оперативная группа отправится в плавание, как только будут завершены приготовления’. HMS Invincible лидировал бы и был бы готов покинуть порт в понедельник.2


Оперативная группа, готовая к отплытию через сорок восемь часов, - это больше, чем самые взволнованные критики правительства могли надеяться услышать. Это объявление вернуло миссис Тэтчер инициативу. Ее смесь морального негодования и бескомпромиссной воинственности идеально соответствовала настроению Дома и страны. Среди диссидентов-тори все еще ощущалась значительная тревога и некоторое перешептывание, которые надеялись, что кризис уничтожит ее. Но с того момента, как первые корабли оперативной группы – в конечном итоге состоящей из ста кораблей и 26 000 мужчин и женщин – отплыли из Портсмута 5 апреля в обстановке эдвардианского энтузиазма, миссис Тэтчер эмоционально отождествляла себя с ‘нашими мальчиками’ и умело плыла на волне ура-патриотизма и национального единства.


И все же, если объявление о создании целевой группы позволило ей перехватить инициативу, Палата представителей все еще жаждала найти козла отпущения, чтобы избавиться от чувства национального позора. Сначала Джон Нотт, завершивший дебаты в палате представителей, затем Питер Кэррингтон в комнате комитета наверху подверглись нападкам разъяренных членов парламента, почуявших кровь. Кэррингтон, непривычная к грубым манерам Палаты общин, решила подать в отставку. Неоднократно предостерегая против отзыва Endurance , его ведомство несло меньшую непосредственную ответственность за вторжение, чем Министерство обороны или премьер-министр. Но смесь благородство обязывает и барское презрение – первое подсказывало ему, что кто-то должен нести банку, а второе, что это с таким же успехом мог бы быть он сам, – заставили его решиться пойти. Самопожертвование Кэррингтон было донкихотством, но оно возымело именно желаемый эффект, удовлетворив потребность в том, чтобы кто-то взял на себя ответственность, чтобы правительство и страна могли объединиться вокруг целевой группы.


Потеря Кэррингтона, которого она любила и которому доверяла – даже если она не всегда следовала его советам, – тем не менее, была ударом, усугубленным тем фактом, что она была вынуждена назначить на его место одного из своих нелюбимых коллег, Фрэнсиса Пима. Возвышение Пима было ироничным не только потому, что она не любила его и полностью не доверяла ему, но и потому, что именно он боролся за оборонный бюджет в 1980 году, когда она намеревалась его урезать. И все же теперь она была Королевой-Воином, в то время как он был голосом бесславного умиротворения.


Британия на войне


Неожиданно оказавшись втянутой в возможную войну, к которой у нее не было никакой подготовки, миссис Тэтчер очень разумно обратилась за советом. Она пригласила сэра Фрэнка Купера в квартиру наверху под номером десять на воскресный обед. Купер вспоминал: "Мы выпили джина, и она спросила меня: “Как вы на самом деле ведете войну?”’


Я сказал: "Во-первых, вам нужен небольшой военный кабинет; во-вторых, у него должны быть регулярные заседания, несмотря ни на что; в-третьих, вы же не хотите, чтобы вокруг болталось много бюрократов".3


Она должным образом сформировала небольшой военный кабинет – официально южноатлантический подкомитет Комитета по заморским делам и обороне (ODSA) - для решения как военных, так и дипломатических аспектов кризиса. В нее вошли Пим и Нотт в качестве министров иностранных дел и обороны и Вилли Уайтлоу в качестве заместителя премьер-министра. Пятым членом был Сесил Паркинсон, председатель партии тори, выбранный за его безупречные презентационные способности на телевидении, а также как надежный сторонник премьер-министра. Джеффри Хоу был исключен, поскольку стоимость операции не должна была быть фактором. В течение следующих десяти недель эта группа, а также адмирал сэр Теренс Левин (начальник штаба обороны), Фрэнк Купер и другие официальные лица встречались в Десятом номере каждое утро в 9.30 и в Чекерсе по выходным.


Однако по мере эскалации конфликта миссис Тэтчер тщательно прикрывала свою спину, добиваясь одобрения всего Кабинета министров по каждому важному решению, начиная с направления целевой группы. Это был один из немногих случаев, когда она обошла стол, пересчитывая головы: только Джон Биффен открыто выразил несогласие.4 На протяжении всего кризиса миссис Тэтчер действительно проявляла себя, как написал Питер Хеннесси, "почти как Черчилль в той пунктуальности, с которой она выступала перед Кабинетом министров и Палатой общин".5 Она даже ввела второе еженедельное совещание, каждый вторник после заседания Военного кабинета, чтобы информировать весь кабинет о развитии событий.


Упорядоченная командная структура работала необычайно слаженно, главным образом потому, что миссис Тэтчер хорошо ладила с высшим военным руководством. До марта 1982 года она имела очень мало общего с вооруженными силами – хотя драма, связанная с окончанием SAS осады иранского посольства в мае 1980 года, дала ей краткое, захватывающее представление о том, на что они способны.[f]6 Но как только она перестала беспокоиться об их стоимости, она очень восхитилась их самоотдачей и профессионализмом. Она доверяла военным, а они, в свою очередь, доверяли ей не подвести их на полпути операции. Они тоже помнили Суэц.


Она восхищалась не только высшим руководством. Она установила еще более замечательные отношения с мужчинами, которым действительно предстояло сражаться. Точно так же, как она разделяла устремления владельцев загородных домов, которых называла "нашими людьми", часть ее души поддерживала, принимала и идеализировала крепких молодых солдат, моряков и летчиков, которые стали ‘нашими мальчиками’. Впервые она использовала это выражение в 1978 году, имея в виду войска в Северной Ирландии, но делала это регулярно и властно только во время Фолклендской кампании.7 Вооруженные силы признали ‘Мэгги’ как политика с отличием, бойца, подобного им самим, который на самом деле понимал их лучше, чем потенциальные миротворцы, которые стремились к дипломатическому урегулированию, чтобы предотвратить гибель людей, которая была бы неизбежна при возвращении островов силой. Они не для того тренировались всю свою жизнь, чтобы лишиться единственного шанса действовать.8 Для мужчин в Южной Атлантике "Мэгги" была не просто гражданским премьер-министром, играющим в политику с их жизнями. Она была лидером, за которого они гордились тем, что сражались "со страстью и преданностью", как написал военный историк Джон Киган, "которую немногие генералы-мужчины когда-либо вдохновляли или командовали".9 Менее интенсивно общественность дома признала, что она больше не была просто очередным политиком: война превратила ее из властной няни в нагрудное воплощение Британии.


С подросткового возраста миссис Тэтчер боготворила Черчилля. Она часто вызывала насмешки – и приводила в ярость семью Черчиллей – предполагая совершенно неоправданную фамильярность с ‘Уинстоном’. Независимо от того, противостояла ли она Советскому Союзу или бросала вызов слабакам в своем кабинете, она не гнушалась описывать свою борьбу в терминах Черчилля. Во время составления бюджета на 1981 год она укрепила свою решимость, прочитав речи Черчилля во время войны и зачитав их вслух своим сотрудникам.10 Она посетила подземные военные комнаты Черчилля под Уайтхоллом, прежде чем они были открыты для публики. Она никогда не могла мечтать, что у нее будет шанс сыграть Уинстона в реальности. Но вторжение на Фолклендские острова предоставило ей – в незначительном масштабе – такую возможность. С энтузиазмом, как будто она готовилась к этому моменту всю свою жизнь, она приняла риторику Черчилля о том, что Британия в одиночку борется за свободу, Британия противостоит диктаторам, все подчинено единственной цели победы. "Неудача?" - величественно заявила она в одном телевизионном интервью, на этот раз процитировав королеву Викторию: ‘Возможностей не существует.’11 Она вызвала дух 1940 года и, что примечательно, силой своей убежденности и героизмом своих матросов и солдат она соответствовала ему.


С одной стороны, неопытность миссис Тэтчер в военном деле была положительным преимуществом. Практически каждый высокопоставленный политик, солдат и дипломат, имевший отношение к Фолклендам, был убежден, что ни один премьер-министр-мужчина, за исключением, возможно, Черчилля, не сделал бы того, что сделала она – приказала оперативной группе отплыть, а затем поддержала ее в отвоевании островов, смирившись с неизбежностью потерь, если дело дойдет до войны со стрельбой. Большинство мужчин вокруг нее имели личный опыт войны. Уайтлоу и Пим оба имели Военный крест; даже похожий на сову Нотт служил профессиональным солдатом у гуркхов в Малайе. Все они верили, что мужчина был бы более осведомлен о том, что такое война. Адмирал Левин предупредил миссис Тэтчер, что будут жертвы. Конечно, ей не нравилась эта идея; но она принимала неизбежность до тех пор, пока флот и армия считали риск пропорциональным цели. В конце концов, для этого и были созданы вооруженные силы.


Однако, когда случались потери, она, вероятно, переживала их глубже, чем ее коллеги-мужчины. Несколько ее ближайших доверенных лиц описали ее ‘острое расстройство’ при известии о потерях. Ронни Миллар была с ней, когда ей сообщили о затоплении HMS Sheffield, как раз перед тем, как она выступила на Конференции консервативных женщин 29 мая. Она напряглась, отвернулась, сжала кулаки, попыталась взять себя в руки и тихо заплакала; затем она взяла себя в руки и продолжила произносить свою речь, спокойно и с достоинством, но сократила ее до двадцати минут.12


Она взяла за правило лично писать семьям всех погибших мужчин. Позже она без всякой иронии заявила, что ее собственное беспокойство, когда Марк пропал в Сахаре в начале того же года, дало ей представление о том, через что проходят матери Фолклендцев. (‘Мне повезло’, - сказала она Мириам Стоппард в 1985 году. "Они не были".)13 Окружавшим ее старикам – не в последнюю очередь Денису, который служил в Италии в 1943-5 годах, – всем приходилось время от времени утешать ее напоминанием о том, что потери неизбежны. Однако, как только начались жертвы, они только усилили ее решимость довести начатое до конца.


Ее пол действительно не имел значения. Что сделало миссис Тэтчер успешным военным лидером – помимо качества войск под ее командованием и большой доли везения – так это ясность ее цели. У нее была немигающая целеустремленность в достижении своей цели и необычайно простая вера в то, что, поскольку ее дело правое, оно восторжествует. На войне, как и в экономике, именно эта моралистическая уверенность, а не ее пол, отличала ее от коллег-мужчин, позволяя ей осознавать риски, от которых они отказались бы. В запутанных компромиссах внутренней политики ее четкое чувство праведности было смешанным качеством – до определенного момента источником силы, но также и слабостью, которая сужала ее способность к человеческому сочувствию. На войне это была чистая сила. Взвесить риски было задачей ее коллег по военному кабинету, и особенно задачей Пима как министра иностранных дел - использовать все дипломатические возможности для предотвращения войны – хотя бы для того, чтобы мировое общественное мнение было на стороне Великобритании. Так получилось, что она была права, с самого начала поняв, что подлинного компромисса не существует. Она признала, что генерал Галтьери не мог отступить, не завоевав суверенитет над лас-Мальвинскими островами, так же как и она не могла смириться с их продолжающейся оккупацией. Таким образом, она утвердилась в своей решимости, что альтернативы войне нет.


И все же факт остается фактом: даже она, при всей ее решимости, все равно не смогла бы вернуть острова, если бы Начальники штабов не сообщили ей, что это возможно с военной точки зрения, или если бы они сочли риск слишком большим. Реальная ответственность лежала на них. Роль миссис Тэтчер заключалась в вынесении и поддержании политического решения о том, что если военные сказали, что это можно сделать, то это должно быть сделано. Силой своей собственной убежденности она победила и сохранила поддержку своего кабинета за свою непоколебимую линию. Именно это суждение заставило коллег усомниться в том, что любой другой современный премьер-министр или потенциальный альтернативным премьер-министром в 1982 году стала бы. В итоге она выиграла свою войну и освободила острова с относительно небольшими человеческими жертвами; и победа, по общему мнению, стоила затраченных усилий. Тем не менее цена была высока – 255 британских жизней; шесть потопленных кораблей и другие поврежденные; огромные затраты на защиту островов в неопределенном будущем – и они вполне могли быть намного выше. Риск никогда не был должным образом просчитан заранее, и аргентинцам следовало нанести гораздо больший урон, чем они нанесли. На самом деле это был очень близкий исход. Все элементы оперативной группы действовали на пределе своих возможностей, практически без права на ошибку; у некоторых подразделений за пределами Стэнли к моменту капитуляции Аргентины оставались последние шесть патронов.14 Миротворцы были правы, изучив все возможности предотвратить чудовищную авантюру миссис Тэтчер.


Дипломатия войны


Пока оперативная группа медленно продвигалась на юг в апреле и начале мая, положение миссис Тэтчер было очень щекотливым, поскольку нужно было показать, что она готова согласиться на разумное урегулирование, если таковое можно будет обсудить, даже несмотря на то, что лично она была полна решимости согласиться ни на что иное, как на полное восстановление британского суверенитета над островами. Она признала, что должна оставить дипломатический вариант открытым, чтобы сохранить мировое и, прежде всего, американское мнение на стороне Великобритании, хотя ей было трудно понять, как американцы могли не поддержать своего самого верного союзника против того, что казалась ей явным примером неспровоцированной агрессии. Фактически, первым побуждением администрации Рейгана, которая пришла к власти в Вашингтоне в начале 1981 года, было сохранять нейтралитет. Существовало сильное лобби, наиболее влиятельно представленное откровенным послом при Организации Объединенных Наций Джин Киркпатрик, которое считало сохранение хороших отношений с Латинской Америкой более важным, чем потворство британской имперской ностальгии.Сам президент Рейган, озадаченный тем значением, которое миссис Тэтчер придавала тому, что он называл "этим маленьким кусочком ледяной земли внизу", заявил 6 апреля, что Америка дружит как с Великобританией, так и с Аргентиной.15 Именно на этой основе, к ярости миссис Тэтчер, госсекретарь Александр Хейг попытался добиться справедливого урегулирования.


Не особые отношения миссис Тэтчер с Рональдом Рейганом, как часто предполагают, изменили настроения американцев в пользу Великобритании в течение следующих нескольких недель, а блестящее применение старомодной дипломатии двумя паладинами презираемого Министерства иностранных дел – сэром Энтони Парсонсом, послом Великобритании при Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке, и сэром Николасом Хендерсоном, британским послом в Вашингтоне. Кроме того, что крайне важно, министр обороны США Каспар Уайнбергер по собственной инициативе предоставил Великобритании жизненно важное военное сотрудничество – использование американской базы на острове Вознесения с неограниченным количеством топлива и запасных частей, ускоренная закупка ракет "Сайдуиндер" и доступ к американской разведке – задолго до того, как Белый дом официально вышел за рамки, и несмотря на тот факт, что американские военные рассматривали попытку вернуть острова как "бесполезную и невозможную попытку", которая не могла увенчаться успехом.16 За эту помощь, выходящую за рамки служебного долга, Вайнбергер после войны был удостоен почетного рыцарского звания.


Энтони Парсонс совершил чрезвычайный переворот всего через день после вторжения, убедив Совет Безопасности ООН принять резолюцию (Резолюция 502), осуждающую действия Аргентины и призывающую к выводу оккупационных войск в ожидании дипломатического решения. Чтобы получить необходимое большинство в две трети голосов – не считая коммунистических и латиноамериканских стран – ему пришлось выкрутить руки Того, Заиру, Уганде, Гайане и Иордании. Он справился с первыми четырьмя, прежде чем позвонить миссис Тэтчер, чтобы лично обратиться по телефону к королю Хусейну. Ей это удалось. Аргентинцы никогда не представляли что Британия могла бы мобилизовать ООН в поддержку империалистической ссоры. Как и в Родезии, миссис Тэтчер предпочла бы обойтись без участия ООН. Но в глазах всего мира Резолюция 502 придала бесценную легитимность заявлению Великобритании о том, что она выступает за свободу, самоопределение и международное право. В течение следующих нескольких дней Нико Хендерсон совершала поездку по телевизионным студиям Вашингтона, рассказывая американской публике о деле Великобритании. Что наиболее важно, французы заморозили экспорт ракет Exocet и запасных частей к тем, которые у них уже были. Миссис Тэтчер всегда была благодарна президенту Миттерану за оперативную и безоговорочную поддержку. В течение недели после вторжения Галтьери и его хунта, которые ожидали не более чем символических протестов, обнаружили, что не только Британия с оружием в руках– но и большая часть мира ополчилась против них.


Это отрадное одобрение, однако, было предоставлено при условии, что Британия по-прежнему готова к переговорам. Шестинедельный перерыв, прежде чем оперативная группа достигла Южной Атлантики, дал достаточно времени для мирного урегулирования, пока Аль Хейг курсировал туда-сюда между Лондоном и Буэнос-Айресом. Даже после начала военных действий Рейган не переставал умолять ее согласиться на прекращение огня. На самом деле миссис Тэтчер сыграла необычайно одиночную роль против всего внешнеполитического истеблишмента как Великобритании, так и Америки, чтобы гарантировать, что все их благонамеренные миротворческие усилия не помешают военной победе, которая, по ее убеждению, была единственным исходом, который Британия могла принять. Но она признала, что лишится международной поддержки, если будет казаться негибкой.


Первоначальные предложения Хейга предусматривали уход Аргентины с островов с последующим созданием временной совместной администрации на время переговоров о постоянном урегулировании. В течение следующих двух месяцев было выдвинуто множество вариантов этих трех центральных идей.Однако, несмотря на все приезды и отъезды, миссис Тэтчер оставалась непреклонной по двум пунктам: во-первых, оккупационные силы должны быть выведены, прежде чем можно будет рассмотреть что-либо еще, и, во-вторых, пожелания жителей острова в любом конечном урегулировании должны быть ‘первостепенными’. Но Галтьери и его коллеги были столь же непреклонны в том, что острова были аргентинцами, и они не отдали бы то, что захватили, без гарантии окончательного суверенитета. Между этими двумя точками преткновения не было компромисса. Но благодаря дипломатическому перевороту Парсонса миссис Тэтчер получила авторитет в ООН для своей должности. Резолюция 502 не только призывала к выводу войск Аргентины и гарантировала право на самоопределение; статья 51 Устава ООН закрепляла право на самооборону от агрессии. До тех пор, пока она демонстрировала готовность идти на компромисс по гипотетическим деталям, Хартия поддерживала ее основные требования.


Поначалу ей не составляло особого труда держать оборону. 23 апреля, к ее отвращению, Пим поддалась сильному американскому давлению и была убеждена рекомендовать пакет, который она назвала ‘условной капитуляцией’.17‘Я не смогла бы остаться на посту премьер-министра, если бы Военный кабинет принял предложения Фрэнсиса Пима", - написала она в своих мемуарах. "Я бы подала в отставку".18 Она предотвратила эту необходимость, как часто делала перед решающими кабинетами министров, заранее договорившись с Вилли Уайтлоу. Как обычно, он не подвел ее. Однако, вместо того, чтобы отправлять Пима обратно Хейгу с категорическим отказом, Нотт предложил, чтобы они попросили его сначала передать его посылку аргентинцам, в ожидании, что они ее отвергнут – что они должным образом и сделали. "Этот кризис начался с аргентинского вторжения, - сказала она Палате общин, - и именно вывод войск из Аргентины должен положить ему конец".19 Это было относительно легко.На следующий день пришли новости о возвращении Южной Джорджии, а несколько дней спустя правительство США официально выступило на стороне Великобритании, пообещав материальную и разведывательную поддержку. "Теперь у нас есть полная поддержка Соединенных Штатов, - объявила миссис Тэтчер, - на которую мы рассчитывали и на которую, я думаю, мы всегда рассчитывали".20


В следующий раз трасса была намного сложнее. 2 мая британская подводная лодка "Завоеватель" потопила аргентинский крейсер "Генерал Бельграно", потеряв 368 человек; на следующий день в отместку аргентинские ВВС потопили эсминец "Шеффилд", убив двадцать одного члена его экипажа. Внезапно война стала реальностью, и международное давление на Великобританию с требованием воздержаться от эскалации конфликта стало более настоятельным.


Вопрос о том, почему Военный кабинет согласился потопить Бельграно, вызвал больше споров, чем любой другой аспект Фолклендской войны. Великобритания объявила (12 апреля) морскую запретную зону протяженностью 200 миль вокруг островов, внутри которой она предупредила, что любое аргентинское судно может быть потоплено. Но Бельграно был за пределами зоны 2 мая и – как выяснилось позже – удалялся от островов. Нападение на нее в этих обстоятельствах выглядело как акт неспровоцированной эскалации – даже военное преступление. На самом деле для этого были веские военные причины. Аргентинский флот был в море с приказом атаковать британские корабли: накануне он начал, но прервал атаку Exocet. Направление, в котором временно двигался "Бельграно" с двумя сопровождающими его эсминцами, вооруженными "Экзосетом", было, по мнению Льюина, ‘совершенно несущественным’. 21 Командующий оперативной группой адмирал "Сэнди" Вудворд заподозрил, что она была вовлечена в "классическое движение клещей", и запросил разрешения потопить ее.22 Левин поддержал его просьбу, и Военный кабинет без колебаний согласился. Ко 2 мая первоначальная запретная зона была заменена; аргентинцы были предупреждены, что с 26 апреля любое судно, действующее в районе действия оперативной группы, будет подвержено нападению. "Бельграно", - заявила миссис Тэтчер Палате общин на следующий день, - "представлял очень очевидную угрозу для людей из нашей оперативной группы. Если бы мы оставили это чуть позже, было бы слишком поздно, и мне, возможно, пришлось бы прийти в Палату представителей с известием о том, что некоторые из наших кораблей были потоплены".23 Впоследствии она всегда утверждала, что решение было принято по сугубо военным соображениям, чтобы противостоять "явной военной угрозе, которую мы не могли ответственно игнорировать".24 Более того, даже критики были вынуждены признать, что акция была оправдана результатом, поскольку аргентинский флот больше никогда не выходил из порта на протяжении всего конфликта.25


Утверждение о том, что "Бельграно" был потоплен намеренно, чтобы сорвать мирный план, предложенный президентом Перу, не выдерживает критики. Напротив, потеря "Бельграно" и "Шеффилда" больше, чем что-либо другое, помешала инициативе президента Беллонде сдвинуться с мертвой точки. Теперь, когда обе стороны показали друг другу, на что они способны, как внутри страны, так и за рубежом растет спрос на прекращение огня, прежде чем начнется дальнейшая бойня. 5 мая миссис Тэтчер почувствовала себя обязанной заручиться поддержкой всего кабинета министров. На этот раз она ее не получила. Схема Беллонде была, по сути, такой же, как у Хейга – "Хейг в пончо"; по-прежнему было ясно, что аргентинцы готовы обсуждать временные администрации только при том понимании, что суверенитет в конечном итоге перейдет к ним. Но когда премьер-министр обошел стол переговоров, только Майкл Хезелтайн и Квинтин Хейлшем придерживались бескомпромиссной линии.26 На следующий день миссис Тэтчер была вынуждена объявить, что "мы дали очень конструктивный ответ" на предложения Перу.


В очередной раз она понадеялась на то, что аргентинцы откажутся от половины торта; и в очередной раз Галтьери ее не подвела. Тем не менее, это был первый случай со 2 апреля, когда миссис Тэтчер позволила себе согласиться на компромиссное урегулирование, при котором некая форма кондоминиума или опеки ООН заменила простой британский суверенитет. Кабинет министров в полном составе с исчерпывающей подробностью обсудил ряд различных вариантов; она больше не могла добиваться своего, угрожая отставкой.27 Это был момент, когда хунта могла бы добиться доли в правительстве островов, если бы у них хватило ума понять это. Одно слово министра иностранных дел Коста Мендеса Генеральному секретарю ООН в Нью-Йорке в тот вечер, и Британия не смогла бы бросить вызов американскому и мировому мнению, надавив на него.


Вместо этого обратный отсчет теперь ускорился. 8 мая оперативная группа отплыла на юг от острова Вознесения. Нотт и другие всегда чувствовали, что это критический момент, после которого будет невозможно вспомнить о нем, когда работа наполовину выполнена.28 В тот же день Военный кабинет одобрил план Вудворда по высадке морского десанта на западной стороне Восточного Фолкленда, в заливе Сан-Карлос, который должен начаться 21 мая. 12 мая реквизированный пассажирский лайнер Королева Елизавета II покинула Саутгемптон, взяв с собой еще 3000 человек из 5–й пехотной бригады - валлийских гвардейцев и шотландских гвардейцев – для усиления морской пехоты и парашютно-десантного полка, которые должны были предпринять первоначальную атаку. 13 мая в Палате общин миссис Тэтчер была явно раздражена дальнейшими разговорами о мире. "Позвольте мне совершенно ясно заявить, - сказала она задавшему вопросы члену партии Тори, - что мы работаем над мирным решением, а не над мирной распродажей".29 Позже она практически откусила Рейгану голову, когда президент позвонил, чтобы призвать к дальнейшим переговорам: "Он не мог вставить ни слова", - вспоминал один из его помощников.30


На следующий день, в воскресенье 16 мая, она провела однодневное заседание расширенного военного кабинета в Чекерсе, чтобы согласовать формулировку окончательной позиции Великобритании на переговорах – фактически ультиматум. Никто не ожидал, что это будет принято: мысли миссис Тэтчер были сосредоточены на предстоящем судебном процессе. Но Парсонс и Хендерсон все еще были озабочены составлением как можно более примирительного текста, чтобы продемонстрировать готовность Британии пойти на крайние уступки, чтобы предотвратить войну. В ответ премьер-министр безжалостно изводил их высокопринципиальными разговорами о демократии, агрессии, самоопределении и моральном обязательстве американцев принять сторону Великобритании, настаивая на ясности там, где они предпочитали дипломатическую выдумку.


В Палате общин три дня спустя она недвусмысленно подготовила палубы к войне. Обвинив аргентинцев в "упрямстве и промедлении, обмане и недобросовестности" в срыве всех усилий, предпринимавшихся в течение последних шести недель по ведению переговоров о мирном урегулировании, она с плохо скрываемым облегчением объявила, что усилия завершены. В то время как Британия предложила разумные предложения, включая принятие временной администрации ООН на островах, после ухода Аргентины и в ожидании долгосрочных переговоров "без предварительного суждения о результатах", Аргентина "стремилась просто запутать и затянуть переговоры, оставаясь при этом в незаконном владении островами". Я считаю, что если бы мы провели еще дюжину переговоров, тактика и результаты были бы теми же’. Поэтому, объявила она, британские предложения теперь отозваны. ‘Они больше не обсуждаются’.


Впереди трудные дни; но Британия встретит их с убеждением, что наше дело правое, и с осознанием того, что мы делали все разумное для обеспечения урегулирования путем переговоров… Британия несет ответственность перед островитянами за восстановление их демократического образа жизни. У нее есть долг перед всем миром показать, что агрессия не увенчается успехом, и поддержать дело свободы.31


Победа и после


Как только четыре дня спустя был отдан приказ начать контрнаступление, миссис Тэтчер больше не оставалось никакой роли: как и всем остальным, ей оставалось только ждать новостей и доверять войскам, которые выполнят то, что Лич и Левин опрометчиво пообещали семь недель назад. Риск неудачи все еще был очень реален. Высадка в бухте Сан-Карлос без надлежащего прикрытия с воздуха (у ВМС не было бортовой системы раннего предупреждения и только сорок "Харриеров" против 160 аргентинских самолетов) нарушила все каноны ведения войны. Американские адмиралы позже признали, что они не предприняли бы такой попытки.32 Благодаря плохой погоде штурмовая группа достигла воды Сан-Карлос незамеченной – аргентинцы ожидали высадки ближе к Порт-Стэнли – плацдармы были успешно захвачены, и 21 мая 4000 человек высадились на берег. Но в решающей битве за превосходство в воздухе в течение следующих четырех дней были потоплены два фрегата (Ardent и Antelope ) и эсминец Coventry, а еще несколько кораблей получили повреждения. Потери были бы еще больше, если бы не разорвалось несколько аргентинских бомб; но они были достаточно серьезными, чтобы заставить Вудворда оставить "Гермес" и Непобедимый на большей дистанции, чем предполагалось, что, в свою очередь, снижало боеспособность "Харриеров".


В военном отношении наиболее серьезным было потопление 25 мая транспортного судна Atlantic Conveyor с потерей трех из четырех вертолетов оперативной группы "Чинук", с помощью которых планировалось перебросить морскую пехоту и десантников через остров в Порт-Стэнли. Теперь им пришлось ‘тащиться’ весь путь пешком, неся свое тяжелое снаряжение. К счастью – и необъяснимо - аргентинцам не удалось разбомбить плацдармы до того, как войска были готовы к отходу. К счастью, "Харриеры" показали себя лучше, чем можно было предсказать, нанеся аргентинским ВВС более тяжелые потери, чем были готовы принять их командиры в Буэнос-Айресе (никогда особо не интересовавшиеся войной Гальтьери). К счастью, аргентинские подводные лодки также остались в порту; в то время как их сухопутные войска, хотя и превосходили британские численностью 2-1, оказались добровольцами-срочниками из более теплого климата северной Аргентины, физически и психологически менее приспособленными к суровой фолклендской зиме, чем британские специалисты, прошедшие арктическую подготовку. Как только морские пехотинцы и Пара начали наступление на Стэнли – в порядке отвлекающего маневра на Гус–Грин, - не было никаких сомнений в том, что они туда доберутся; но потери могли быть намного больше, если бы аргентинцы оказали более решительное сопротивление.Как бы то ни было, последним серьезным ударом по британским силам стало потопление десантного корабля "Сэр Галахад" у Фицроя 8 июня с потерей пятидесяти одного валлийского гвардейца. Недостаточно защищенная посадка в Фицрое была одной из опасных операций, которая трагически провалилась, давая пугающий взгляд на то, что легко могло бы быть; но это не задержало финальный рывок к Стенли. Шесть дней спустя поселение с жестяной крышей было окружено, и аргентинский командир сдался, не прибегая к последнему натиску.


В течение этих решающих трех недель, когда судьба оперативной группы и ее правительства зависела от событий за 8000 миль от нее, которые были вне ее контроля, миссис Тэтчер жила на нервах, почти не спала, с нетерпением ждала новостей, но была вынуждена, насколько это было возможно, выполнять обычный круг обязанностей и обязательств. В день высадки в Сан-Карлосе она должна была открыть склад в Финчли: дату, которую она уже однажды отменила. ‘Конечно, ’ сказала она своей дочери Кэрол, ‘ все мои мысли были в Южной Атлантике. Я отчаянно волновалась… Но если бы я не поехала на мероприятие, люди подумали бы, что что–то не так - я должна была вести себя как обычно".33 По дороге в избирательный округ ей сказали, что операция началась неудачно: погибли три пилота вертолета. Ее сфотографировали, когда она садилась в свою машину, ее лицо было залито слезами, но снимок тактично так и не был напечатан. Вернувшись в офис избирательного округа, она полтора часа отдыхала перед следующей встречей. ‘Ее истощение было почти полным’. Однако, пока она была там, пришло известие, что в бухте Сан-Карлос был создан плацдарм:


Во второй раз за день премьер-министр застыла ... и оставалась неподвижной целых тридцать секунд. Затем все ее тело снова ожило от сильного толчка, когда она сказала: ‘Вот и все. Это то, чего я ждала весь день. Поехали!’ Энергичная практичная Маргарет Тэтчер снова была в действии.34


Вернувшись на Даунинг-стрит позже тем вечером, она преобразилась. ‘Это нервные дни, ’ сказала она собравшейся к тому времени толпе, ‘ но у нас есть замечательные боевые силы: все поддерживают их. Мы боремся за правое дело и желаем им Удачи".35


Следующие дни были для нее чрезвычайно трудными. Она посетила оперативный штаб в Нортвуде всего дважды, сначала во время акции в Южной Джорджии 23 апреля, когда ее поддержка и решительность произвели глубокое впечатление, а затем в самом конце, когда она и Нотт отправились наблюдать за заключительными часами кампании. На последних этапах она была очень взвинчена, а иногда, по словам одного из членов Военного кабинета, "опасно фанатична": ее приходилось сдерживать от приказа атаковать аргентинский авианосец "Винтичинко де Майо" которая на том этапе была бы воспринята как беспричинная провокация мирового общественного мнения, гораздо худшая, чем Бельграно .36 Ее нетерпение усилилось из-за возобновления давления со стороны США и ООН с требованием прекращения огня. Как только был захвачен плацдарм в Сан-Карлосе, тем более после взятия Гус-Грин, американцы настаивали на том, что Британия высказала свою точку зрения: продолжать было бы просто унизительно для Аргентины. Но у миссис Тэтчер не было с этим проблем. Было бы ‘совершенно неправильно’, написала она в своих мемуарах, ‘вырвать дипломатическое поражение из пасти военной победы’.37 Кроме того, она не могла оставить свои войска в негостеприимной местности на полпути к Стэнли. Поэтому она была ‘встревожена’ и ‘в ужасе’, когда Рейган (по подсказке Джин Киркпатрик) снова позвонил ей 31 мая, умоляя следовать изречению Черчилля о ‘великодушии в победе’. Насколько она была обеспокоена, победа еще не была одержана.


4 июня Парсонсу пришлось воспользоваться британским правом вето, чтобы заблокировать резолюцию Совета Безопасности, призывающую к прекращению огня (в то время как американцы совершили унизительный ‘кувырок’ и оказались лицом к лицу с обоими сторонами сразу). Одновременно на саммите G7 в Версале Рейган представил новые предложения по созданию миротворческой администрации ООН с участием США, чтобы помешать аргентинцам использовать ее для наводнения островов новыми иммигрантами. К этому времени и Министерство иностранных дел, и Министерство обороны были встревожены последствиями военной победы, которая обязала бы Британию защищать острова на неопределенное будущее. 6 июня Хендерсон даже обнаружил, что сама миссис Тэтчер несколько более готова рассмотреть решение, кроме восстановления полного колониального правления. ‘Не могу сказать, что ей это понравилось, но она прислушалась’. Однако, понимая, что проблема существует, она убедила себя, что решение кроется в экономическом развитии островов. Она поиграла с идеей создания Южноатлантической федерации британских владений, включая острова Вознесения, Святой Елены и Южной Джорджии, которая привлекла бы латиноамериканские инвестиции под защитой США; но ее по-прежнему возмущала необходимость проявлять гибкость, чтобы заручиться американской поддержкой. Она настаивала, что будет вести себя очень разумно – "при условии, что я добьюсь своего".38


Она, наконец, одержала победу в понедельник, 14 июня. Всего через семьдесят два дня после травмирующих субботних дебатов 2 апреля она смогла сообщить ликующей Палате общин, что над Порт-Стэнли развеваются белые флаги39, хотя официальная капитуляция Аргентины произошла лишь несколько часов спустя. Затем она вернулась на Даунинг-стрит, где толпа пела "Правь, Британия!’.Это был решающий момент ее премьерства. Несмотря на то, что она старалась разделить заслуги с командирами, спланировавшими кампанию, и с "нашими мальчиками", которые так героически ее осуществили, нельзя было сомневаться в ее решимости извлечь максимум политических дивидендов для себя и своего правительства. В порыве победы взаимные обвинения об ответственности за то, что в первую очередь было допущено аргентинское вторжение, были легко отметены.Пришлось создать комиссию по расследованию под председательством ветерана-мандарина лорда Фрэнкса с тщательно сбалансированной командой старших тайных советников и государственных служащих, чтобы разобраться в ходе событий, приведших к вторжению. Но было немыслимо, чтобы ее доклад– представленный в январе следующего года, серьезно критиковал победившее правительство. После унижения 2 апреля миссис Тэтчер одержала национальный и личный триумф; она рисковала, но сорвала политический куш, и теперь никто не мог отнять у нее выигрыш. "Лейбористское правительство, - презрительно сказала она Футу, - никогда бы не сделало ни единого выстрела".40 В течение недель и месяцев после капитуляции Аргентины она без угрызений совести использовала свою победу во что бы то ни стало.


Очевидно, что у нее не вошло в привычку превозносить свой собственный вклад – она вызвала немало критики, когда принимала салют на параде победы в Лондонском сити, узурпировав, по мнению многих, функцию, которая по праву принадлежала королеве, – но в течение лета она не упускала возможности бить в патриотический барабан. ‘Мы перестали быть нацией в отступлении", - заявила она в речи на ралли под открытым небом на Челтенхемском ипподроме 3 июля. "Британия снова оказалась в Южной Атлантике и не будет оглядываться назад на одержанную победу".41


Маргарет Робертс всегда была патриоткой Великобритании, размахивающей флагом. С самого начала ее карьеры в качестве молодого кандидата от Тори в Дартфорде в 1949 году ее речи были полны амбиций восстановить британское ‘величие’. Тридцать лет спустя она вышла на Даунинг-стрит, страстно желая обратить вспять ощущение национального ‘упадка’. Ей нравилось сражаться на стороне Британии против остальной части ЕС в Дублине и Страсбурге; она ненавидела опускать флаг над Родезией. Но ничто не давало ей такой возможности завернуться в Юнион Джек, как Фолклендские острова. Символизм и язык военного руководства придали ее патриотизму новый резонанс. Премьер–министр на войне - с реальным врагом, привлеченными войсками, потопленными кораблями, потерянными жизнями – является национальным лидером в том смысле, что он или она никогда не смогут жить в мире. Большинству других современных британских политиков было бы некомфортно в роли военного лидера: миссис Тэтчер инстинктивно приняла ее, с энтузиазмом отождествляя себя с ‘нашими мальчиками’ и беззастенчиво прославляя сражения, героизм и жертвы войны. Победа в войне придала ей культовый статус национальной эмблемы , с которым не сравнится ни один из ее предшественников, за единственным исключением Черчилля.


Это также изменило ее политические перспективы. Несмотря на прецедент Черчилля в 1945 году, теперь было практически невозможно, чтобы она могла проиграть на следующих выборах, когда бы она ни решила их провести. Всего шесть месяцев назад она была самым непопулярным премьер-министром на памяти опросов общественного мнения, ее правительство раскололось, а ее партии грозило поражение от двуединой оппозиции. К марту наметилось некоторое оживление, но всего за неделю до вторжения на Фолклендские острова Рой Дженкинс выиграл дополнительные выборы в Хиллхеде, чтобы сохранить динамику СДП переходящий; электорат по-прежнему был разделен поровну между правительством, лейбористами и Альянсом. Обе оппозиционные партии пережили тяжелую войну – Лейбористы становились все более критичными, но сдерживались первоначальной поддержкой Foot целевой группы, Альянс (несмотря на все усилия Дэвида Оуэна) выглядел слабым и неуместным. К июлю личный рейтинг одобрения миссис Тэтчер удвоился (до 52 процентов), и консерваторы оставили другие партии в борьбе за отдаленное второе место – таким положение оставалось вплоть до июня 1983 года. Миссис Тэтчер не только практически гарантировали второй срок на Даунинг-стрит; после трех лет борьбы со своими собственными коллегами ее авторитет в партии тори внезапно стал непререкаемым.


Фолклендская война стала переломным моментом во внутренней политике, непосредственно приведшим к беспрецедентному господству, которое миссис Тэтчер установила в течение следующих восьми лет. Помимо значительного повышения ее авторитета и уверенности в себе, опыт военного руководства поощрял автократические тенденции, которые до сих пор сдерживались. В частности, скорость и удобство работы в рамках небольшого военного кабинета привели к тому, что она все чаще отказывалась от полного состава кабинета в пользу принятия решений с помощью специально подобранных специальных комитетов и своих личных советников. Между тем, убежденность в том, что только ее твердость принесла победу, поддерживала ее веру в то, что отказ от компромисса - единственный язык, понятный иностранцам.


Фолклендские острова дали миссис Тэтчер уникальную возможность стать по-настоящему национальным лидером. Мэтью Пэррис был одним из членов парламента от Тори, который надеялся, что теперь она сможет "стать более значимой личностью; она обретет милосердие; она обретет благодать".42 К сожалению, это возымело обратный эффект. Победа в Южной Атлантике усугубила ее худшие качества, а не лучшие. После 1982 года она использовала свой возросший авторитет, чтобы более самоправедно, чем раньше, отстаивать свое особое видение британского общества и попирать те группы, институты и традиции, которые его не разделяли. Разгромив внешнего врага, она вскоре стала искать врагов внутри, к которым могла бы применить такое же лечение.


Война, несомненно, повысила престиж Великобритании в мире, хотя, возможно, в меньшей степени, чем хотела верить миссис Тэтчер. Это, безусловно, подтвердило высокую профессиональную репутацию вооруженных сил Великобритании: американцы откровенно противопоставили успех Фолклендской операции некоторым неудачным действиям своих войск в Ливане и Иране, а британские военные советники оказались востребованы по всему миру для обучения иностранных армий. Это также повысило личную известность миссис Тэтчер на международной арене: ее статус мировой суперзвезды, окруженной толпы людей, куда бы она ни пошла, отражали признание или, по крайней мере, повышенный интерес к Британии. Но мир был поражен не меньше, чем впечатлен тем, на что Британия была готова пойти, чтобы вернуть Фолкленды. Миссис Тэтчер ссылалась на прекрасные принципы защиты демократии и противостояния диктаторам, придавая войне высокий глобальный символизм, который хорошо зарекомендовал себя в Берлине, Гонконге, Гибралтаре и других находящихся под угрозой анклавах. Но многим в других местах Фолкленды казались слишком мелким делом, чтобы оправдать потерю жизней и сокровищ.


Конечно, это было непропорционально. Итоговое число жертв было поразительно низким – 255 британских военнослужащих убитыми, 777 ранеными (и примерно десятая часть из них навсегда остались инвалидами). На самом деле это было меньше, чем погибло за первые пять лет "смуты" в Северной Ирландии; но это все равно была высокая человеческая цена, и она легко могла быть намного выше.[g]7 Материальные потери составили шесть потерянных кораблей и двадцать самолетов. Непосредственные финансовые затраты оцениваются где-то между 350 и 163 900 миллионами, долгосрочные расходы на замену потерянных судов, боеприпасов и оборудования составляют почти 163 2 миллиарда. Еще £250 миллионов было потрачено в течение следующих трех лет на расширение взлетно-посадочной полосы в Порт-Стэнли и улучшение обороны островов, не считая расходов на содержание гарнизона на Фолклендах в обозримом будущем. В общей сложности стоимость войны и ее непосредственных последствий составила около £3 миллиардов.43 Было бы дешевле дать каждому островитянину £1 миллион на переселение в другое место. Это был ироничный исход кризиса, истоки которого лежали в планах Министерства обороны сократить расходы на оборону. Более того, сами эти сокращения пришлось существенно отменить. Продажа "Непобедимого" Австралии была отменена, а численность фрегатов и эсминцев военно-морского флота была восстановлена до пятидесяти пяти. Если у сэра Генри Лича был скрытый мотив, предложив направить оперативную группу 31 марта, он добился оглушительного успеха. Вернув Фолклендские острова, военно-морской флот спас себя. Но с глобальной точки зрения британской стратегической оборонной политики война была катастрофическим отклонением от здравомыслия. Ее результатом стало вечное сохранение, за счет значительно возросших расходов, аномалии, которую пытались устранить сменявшие друг друга британские правительства, включая правительство миссис Тэтчер.


Поставив свою политическую судьбу на возвращение островов, миссис Тэтчер впоследствии не могла допустить ни малейших сомнений в том, что они того стоили.44 Она сменила уютные названия Гус Грин и Тамблдаун на очарование Аламейна и Азенкура; и в январе 1983 года в сопровождении Дениса и Бернарда Ингхэмов совершила долгий неудобный перелет на VC-10 до острова Вознесения, а затем на бомбардировщике "Геркулес" до Порт-Стэнли, чтобы лично получить благодарность островитян. Она благоговейно ходила – в самой неподходящей обуви – по освященной земле, где сражались и умирали ее мальчики, в то время как Денис незабываемо охарактеризовал острова как "мили и мили всякой дряни" и мечтал отведать рюмочку "Горного гуся".45 Обратный путь был еще более неудобным, поскольку у их предполагаемого "Геркулеса" возникли проблемы с двигателем. Спешно подготовленная для них замена предлагала свет или тепло, но не то и другое вместе. Миссис Тэтчер выбрала свет, завернулась в столько одеял, сколько смогла найти, и уселась читать доклад Фрэнкса о причинах войны.


Фолклендская война была войной, которой не должно было случиться. С политической и дипломатической точек зрения она возникла в результате ряда просчетов. На самом деле это была бессмыслица.И все же, как только дипломатические промахи создали непреодолимый импульс для войны, нельзя отрицать, что это было по–своему великолепно - отчасти потому, что причина была настолько смехотворной.


Миссис Тэтчер рассматривала возвращение Фолклендских островов как дело чести – своей чести, а также чести нации, – от которого нельзя было уклониться без длительного национального позора. Она решила принять вызов, и то, как она и ее войска справились с ним, было удивительным подвигом воли, мужества, мастерства и импровизации, законным источником национальной гордости. Вообще говоря, Тэтчеризм был утилитарной философией, которая подвергала каждый аспект национальной жизни строгому учету и недооценивала то, что не могло стоить дорого. Фолклендская война была единственным великим исключением, на которое безудержно тратились деньги ради идеи, обязательства, концепции чести. Многие предпочли бы, чтобы сундуки были открыты для какой-нибудь другой цели, поближе к дому. Но в целом публика одобрила, полагая, что война, подобная высадке на Луну, была чем-то, что нужно было сделать, невзирая на затраты, и гордилась тем, что это было сделано в высшей степени хорошо. Несомненно, это был звездный час миссис Тэтчер. Она больше никогда не достигала такого морального величия.


14

Эффект Фолклендских островов


Возникновение Тэтчеризма


С успешным завершением фолклендской войны положение миссис Тэтчер изменилось. Теперь она могла рассчитывать на почти уверенное переизбрание, когда бы ни решила отправиться в страну. Ходили слухи, что она может нажиться на эйфории победы, назначив быстрые выборы в стиле "хаки’ осенью. Но это, как она сказала Джорджу Гейлу в интервью для Daily Express, было бы ‘в корне неправильно. История с Фолклендами была предметом национальной гордости, и я бы не стал использовать это в партийно-политических целях".1 Это был обман. На самом деле, она без колебаний называла войну специфически консервативным – по сути, тэтчеристским – достижением.


Но она понимала, что назначение досрочных выборов выглядело бы цинично оппортунистическим и могло иметь неприятные последствия. Кроме того, в этом не было необходимости. Почему она должна была прервать свой первый срок как раз тогда, когда она, наконец, закрепила свое господство? При желании она могла бы продержаться еще почти два года, до весны 1984 года. Она намекнула, что предпочла бы продолжить работу осенью 1983 года.2 Это дало ей еще один полный парламентский год, чтобы собрать политический урожай своей возросшей власти, и время продемонстрировать некоторые явные экономические результаты после страданий последних трех лет.


Тем временем возобновилось что-то вроде нормальной политики, и правительство все еще могло быть смущено неожиданностью. 9 июля произошел инцидент, как оказалось, тривиальный, который потенциально был почти таким же унизительным, как захват Фолклендских островов. Злоумышленник по имени Майкл Фэйган не только ворвался в Букингемский дворец, но и пробрался в спальню королевы и сел на край ее кровати; к счастью, он был безоружен и безвреден, и она хладнокровно беседовала с ним, пока не прибыла помощь. (Герцог Эдинбургский, как с восхищением узнала публика, спал в другой комнате.) Но последствия были тревожными.Оказалось, что это был не первый раз, когда Фэйган врывался во дворец. Если охрана во Дворце была такой плохой, была ли она лучше на Даунинг-стрит и Чекерс? ‘Я была шокирована и расстроена", - сказала миссис Тэтчер Джорджу Гейлу. ‘На самом деле я была очень, очень расстроена… Каждая женщина в этой стране была расстроена, потому что все мы думали: "О господи, что со мной будет?"3 Вилли Уайтлоу принял на себя ответственность в качестве министра внутренних дел и изначально чувствовал, что должен уйти в отставку. Однако, уже потеряв Кэррингтона, миссис Тэтчер не смогла смириться с потерей еще и Уайтлоу и убедила его изменить свое мнение. Популярность Уайтлоу в Палате представителей защитила его. Меры безопасности во дворце были усилены, и странный эпизод не нанес серьезного политического ущерба.


Однако экономический подъем происходил медленно. Хотя Джеффри Хоу заявил, что рецессия официально закончилась в третьем квартале 1981 года, рост в 1982 году все еще составлял всего 0,5 процента; объем промышленного производства был самым низким с 1965 года. Несколько раз Министерство занятости меняло основу расчета показателя безработицы, но он все равно продолжал расти. Многие аналитики считали, что истинная цифра ближе к четырем миллионам, чем к тем трем миллионам, которые признало правительство.Также из Кабинета министров Джим Прайор продолжал предупреждать, что нынешний уровень безработицы является неприемлемым, и утверждал, что его можно легко снизить с помощью "некоторой дополнительной деятельности", которая не требует дополнительных государственных расходов.4 Хоу и миссис Тэтчер отвергли подобные голоса сирен так же твердо, как всегда. ‘Когда правители прошлого начали обесценивать и урезать чеканку монет, ’ утверждала она, ‘ у них возникли трудности. Вот что такое рефляция, и я не потерплю ничего подобного".5


С другой стороны, инфляция – предпочитаемый правительством показатель его успеха – продолжала снижаться. К концу 1982 года она снизилась до 5%, что позволило Howe неуклонно снижать процентные ставки (до 9% к ноябрю), что помогло повысить как уровень жизни, так и чувство благополучия работающих. Массовое сокращение рабочей силы в конечном итоге привело к повышению производительности в тех отраслях обрабатывающей промышленности, которые выжили, в то время как промышленность испытала облегчение от резкого падения курса фунта стерлингов – в основном из-за падения цен на нефть, – которое в конечном вынудила Хоу снова повысить процентные ставки в декабре. Сохраняя жесткие рамки расходов в целом, Хоу также проводила оригинальную программу дерегулирования предложения и целенаправленных стимулов: больше свободных портов, удвоение числа предпринимательских зон, схемы гарантирования кредитов, гранты для содействия внедрению компьютеров. По всем этим причинам экономическая активность медленно набирала обороты. Государственные расходы, хотя и все еще более высокие по отношению к ВВП, чем в 1979 году, наконец–то стали контролироваться - несмотря на войну, которая действительно оплачивалась из резервного фонда, как и обещала миссис Тэтчер, – так что к весне 1983 года Хоу был в состоянии сделать некоторые скромные, но своевременные налоговые льготы в том, что, вероятно, должно было стать его бюджетом на год выборов.


Затем, после трех лет сдержанности, канцлер и премьер-министр вызвали всеобщее изумление в конце 1982 года, внезапно призвав местные власти и другие государственные учреждения тратить больше на капиталовложения. На самом деле, она не говорила местным властям тратить больше, а скорее советовала тратить больше выделенных денег на капитальные проекты и меньше на заработную плату.


Теперь она гораздо увереннее отвергала обвинения лейбористов в том, что безработица ее не волнует. ‘Я пришла к выводу, ’ парировала она, ‘ что они не хотят избавляться от безработицы. Они погрязли в этом".6 В меняющейся экономике новые рабочие места появились в новых отраслях и малом бизнесе, а не в отраслях, находящихся в упадке. ‘нехорошо, когда оппозиция вопит по этому поводу. Это факт". 7 Правительство, настаивала она, не могло создать рабочие места. ‘Человек получает работу, завоевывая клиентов. Другого пути нет".8


К тому времени, когда миссис Тэтчер посетила страну в июне 1983 года, правительство могло с полным основанием утверждать, вопреки всем своим критикам, что его центральная экономическая стратегия работала: инфляция была вытеснена из экономики, и теперь был расчищен путь к восстановлению на прочной основе, которое вскоре принесло бы реальные рабочие места. Скептики возражали, что, напротив, Британия пережила более серьезную рецессию, чем остальная Европа, в то время как хвастливое восстановление правительства было неглубоким и неравномерным и сосредоточилось на юге Англии, оставив производственные регионы Шотландии, Южного Уэльса и северную часть Англия окончательно опустошена. Экономически это неоспоримо; влияние политики правительства было жестоко несбалансированным. Политический факт, однако, заключался в том, что правительство выиграло спор. Можно было видеть, что жесткость миссис Тэтчер дает результаты.Уровень безработицы, который до сих пор считался невыносимым, в конце концов оказался терпимым: беспорядков больше не было. Тем временем, по мере того как политический мир приспосабливался к вероятности второго срока Тэтчер, ряд явно ‘тэтчерианских’ политик начал обретать форму.


Во-первых, Норман Теббит провел вторую часть правительственной реформы профсоюзов. Обладая репутацией жесткого человека правого толка, Теббит был назначен секретарем по трудоустройству в сентябре 1981 года специально для того, чтобы сделать то, чему Прайор успешно сопротивлялся. На самом деле он проявил более тонкий подход, чем предполагала его агрессивная риторика, и представил еще один тщательно продуманный пакет мер, который был значительно менее карательным, чем требовали Институт директоров и правые закулисники.


Основной смысл его Законопроекта о занятости, внесенного в январе 1982 года, состоял в том, чтобы лишить профсоюзы иммунитета от гражданских исков, возникающих в связи с незаконными торговыми спорами, одновременно сужая определение того, что представляет собой законный иск, таким образом возлагая на профсоюзы ответственность за ущерб (до 250 000 фунтов стерлингов) за вторичные забастовки и сочувствие. Отныне закон будет признавать споры по поводу оплаты, рабочих мест и условий труда только между группами работников и их собственными работодателями. Это был решающий шаг, положивший конец привилегированному правовому статусу, предоставленному профсоюзам в 1906 году, – аномалии, на которой была основана вся история злоупотребления профсоюзной властью с 1960-х годов.


Законопроект Теббита одновременно ужесточил ограничения на работу закрытых магазинов; упростил для работодателей увольнение постоянных нарушителей спокойствия и предоставил государственные средства для финансирования профсоюзных голосований. Но она по-прежнему не требовала проведения голосования до официальных забастовок. Она не пыталась запретить забастовки в основных службах. Это также не коснулось старейшей жалобы тори ’ политического сбора профсоюзов, который по-прежнему требовал от членов вносить взносы в лейбористскую партию, если они специально не отказались. Забастовочные бюллетени и отмена политического сбора были предсказаны в другой Зеленой книге в январе 1983 года, но их реализация была оставлена на усмотрение третьей части реформы, проведенной преемником Теббита Томом Кингом в 1984 году.


И снова это была хитрая стратегия, которая обезоружила оппозицию своей тщательно рассчитанной умеренностью. Как обычно, профсоюзные и лейбористские лидеры яростно осудили предложенный закон. Но опросы показали, что общественное мнение в подавляющем большинстве поддержало законопроект Теббита; что более важно, его поддержало подавляющее большинство обычных профсоюзных активистов. Действуя умеренно, но твердо, чтобы обуздать злоупотребления последних пятнадцати лет, правительство, как считалось, выполняло одно из самых ясных обещаний, на основании которых оно было избрано.


Профсоюзы были дополнительно ослаблены уровнем безработицы, что серьезно сократило их переговорные возможности. В 1982 году произошли две длительные забастовки в государственном секторе – одна на железных дорогах, другая среди работников NHS, – обе из которых закончились явным поражением профсоюзов, даже без обращения к новому законодательству правительства. Миссис Тэтчер решительно осудила забастовщиков. ‘Если вы хотите еще большей безработицы и новых потерь рабочих мест, - прямо сказала она им, - тогда продолжайте бастовать. Не вините меня".9 Законопроект Теббита на самом деле был ударом по профсоюзам, когда они уже потерпели крах. Промышленный климат изменился с 1979 года. Полномочия профсоюзов по принуждению к непроизводительному перетрудничеству и задержке внедрения новых технологий уже были исчерпаны; руководство восстанавливало свои полномочия по управлению. Несколько крупных сражений все еще были впереди, но к 1982 году динозавр, который унизил Уилсона, Хита и Каллагана, был уже смертельно ранен.


Второй отчетливо тэтчерианской политикой, которая начала приобретать четкие очертания в 1982 году, была крупномасштабная приватизация. Прорыв от ограниченной программы отчуждения активов к продаже целых отраслей произошел довольно внезапно в результате совпадения ряда факторов. Сначала приход Патрика Дженкина в Министерство промышленности и Найджела Лоусона в Министерство энергетики придал новый импульс политике, которую Кит Джозеф и Дэвид Хауэлл инициировали, но не смогли довести до конца. Затем ослабление рецессии создало более благоприятный экономический климат. Вероятность того, что правительство переизберется на второй срок на фоне эйфории после событий на Фолклендах, придала потенциальным инвесторам уверенности покупать акции приватизированных компаний, не опасаясь, что вернувшееся лейбористское правительство немедленно их ренационализирует. Возможно, самое главное, недавно созданная телефонная компания British Telecom срочно нуждалась в крупном вливании капитала для финансирования новой цифровой технологии. Миссис Тэтчер пришлось долго убеждать, что приватизация практична; но в конце концов она дала Дженкину зеленый свет на продолжение.


Ее также нужно было убедить приватизировать Britoil (бывшую Британскую национальную нефтяную корпорацию). На этот раз ее оговорки были патриотическими, отражая широко распространенное мнение о том, что нефть Северного моря является национальным достоянием, которое должно оставаться под национальным контролем. Решение Лоусона состояло в том, чтобы отделить производственную часть бизнеса от торговой и продать только первую, сохранив за правительством "золотую акцию", чтобы предотвратить попадание компании в неподходящие (то есть иностранные) руки. Первые 51 процент акций Britoil были выпущены на рынок в ноябре 1982 года. Несмотря на неожиданное падение цен на нефть, которое привело к большим убыткам страховщиков, продажа принесла Казне 334 миллиона фунтов стерлингов, что на сегодняшний день является крупнейшей приватизацией. Приватизация BT – снова гораздо более масштабная – не была готова к проведению до выборов 1983 года, и ее пришлось перезапустить в следующем парламенте.


‘Мы только на первом сроке", - заявила миссис Тэтчер на партийной конференции в октябре 1982 года. ‘Но мы уже сделали больше для того, чтобы раздвинуть границы социализма, чем любое предыдущее консервативное правительство. В следующем парламенте мы намерены сделать гораздо больше".10 В свое время манифест 1983 года определил BT, British Airways и "значительную часть" British Steel, British Shipbuilders и British Leyland, а также оффшорные интересы British Gas в качестве целей на второй срок. Как оказалось, опираясь на неожиданный успех продажи BT, правительство пошло гораздо дальше, приватизировав всю British Gas, прежде чем перейти к электричеству и водоснабжению. Но уже сейчас, как она призналась в своих мемуарах, это была программа, "гораздо более обширная, чем мы думали, что это когда-либо будет возможно, когда мы вступили в должность всего четыре года назад’.11


Формой популярного капитализма, которую она с энтузиазмом приняла до 1983 года, была продажа муниципальных домов. Майкл Хезелтайн закрепил ‘право покупать’ – со значительной скидкой – в своем Законе о жилье 1980 года. К октябрю 1982 года 370 000 семей уже воспользовались законодательством для покупки своих домов. В то время как правительство все еще осторожно продвигалось к приватизации коммунальных предприятий, теперь она знала, что с продажей муниципальных домов она была на пути к победе на выборах. Вероятно, слишком просто предположить, что эти 370 000 семей – ко времени выборов их было 500 000 – в одночасье перешли от лейбористов к избирателям-консерваторам: многие из них уже совершили решающий переход в 1979 году. Но больше, чем что-либо другое, эта простая мера, обещанная оппозицией и эффектно осуществленная, консолидировала и стала символом захвата миссис Тэтчер значительной части традиционно голосующего за лейбористов рабочего класса.


Пределы радикализма


Продажа муниципальных домов, реформа профсоюзов и начало приватизации были крупными инициативами, которые изменили ландшафт британской политики. И все же, помимо этих трех областей, некоторые из самых ярых сторонников миссис Тэтчер были разочарованы тем, что ее откровенно радикальное правительство не смогло показать большего за свой первый срок.


Отчасти причина заключалась в том, что у нее просто не было свободного времени для социальной политики: на данном этапе экономика, профсоюзы и национализированная промышленность были ее внутренними приоритетами. По правде говоря, ее это не очень интересовало: пройдя стажировку в министерстве социального обеспечения и образования, она была счастлива вырваться на более широкие горизонты. Но она также очень опасалась политической опасности, связанной с созданием государства всеобщего благосостояния– особенно Национальной службы здравоохранения, которая, при всех своих возникающих недостатках, коренилась в народной привязанности. ‘Она опасалась, что государство всеобщего благосостояния – это территория труда, что мы на ней не победим’.12 Результатом стало то, что здравоохранение, социальное обеспечение, образование и жилищное строительство государственного сектора в большей или меньшей степени были стеснены сокращением расходов, что дало практический эффект – так сказать, исподволь – инстинктам премьер-министра. Но это была просто переделка, а не радикальная встряска, которую надеялись увидеть радикалы-тори.


Самый большой вопрос касался финансирования Национальной службы здравоохранения. Почти с момента ее создания в 1948 году консервативные политики искали способы перевести финансирование, по крайней мере частично, с общего налогообложения на страховую основу. Но схемы страхования всегда считались менее эффективными и более непрактичными. Однако и Хоу, и Дженкин по-прежнему стремились изучить возможность страхования, и в июле 1981 года Дженкин создал ведомственную рабочую группу для изучения альтернативных вариантов финансирования. Миссис Тэтчер отнеслась к этому с пониманием. В своей самой первой жизни Выступая в Палате общин в качестве премьер-министра, она предупредила, явно перекликаясь с Милтоном Фридманом, что "в системе здравоохранения не существует такого понятия, как бесплатное обслуживание".13 Она никогда не забывала, что расходы на всеобщее медицинское обслуживание ложатся на общественный бюджет, и считала, что уверенные в себе люди должны нести расходы по страхованию сами, а не полагаться на государство. Она стремилась, как из принципа, так и из соображений экономии, поощрять частное медицинское обслуживание, которое должным образом разрасталось после 1979 года с наплывом американских медицинских компаний, стремительным строительством частных больниц и увеличением количества частных коек в больницах NHS. Воздушные змеи, запущенные аналитическими центрами свободного рынка, такими как Институт Адама Смита и Отдел по социальным вопросам, усилили впечатление - усердно поддерживаемое лейбористами, – что тори планируют приватизировать NHS. Но когда дошло до сути, правительство отступило.


Социальное обеспечение было не такой священной коровой, как здравоохранение, в основном потому, что им меньше пользовались избиратели-тори. Не было ни одного сопоставимого эмбарго на радикальные реформы; но и здесь политика проводилась путем накопления небольших сокращений, а не последовательной программы. Все краткосрочные пособия – пособие по безработице, жилищное пособие, даже детское пособие - обесценились быстрее просто потому, что их стоимость не соответствовала инфляции.


Исходя из своего опыта работы парламентским секретарем в Министерстве пенсий двадцатилетней давности, миссис Тэтчер сохранила убеждение, что система пособий - это расточительный механизм передачи денег от трудолюбивых к ленивым. Тогда, по крайней мере, в ее обязанности входило сталкиваться с реальностью множества отдельных случаев. Теперь она видела только огромные издержки для казны и препятствие для предприимчивости и уверенности в себе. Она верила, что процветание тех, кто работает– будет, по американскому выражению, "просачиваться’, чтобы поднять уровень жизни всех. Она отвела глаза от обнищания миллионов семей, чьи кормильцы отчаянно хотели работать, если бы только была работа. Помимо того, что правительство тратило все большие суммы на сложные программы обучения молодежи - деньги, по большей части, направлялись не совсем правильно, - в течение своего первого срока правительство не предприняло серьезных попыток реформировать систему льгот.


Жилищное строительство было областью, где правительство наиболее явно отдавало предпочтение более обеспеченным слоям населения за счет более бедных. Центральным элементом его жилищной политики была продажа муниципальных домов. Но в то время как лучшие дома были проданы на щедрых условиях тем более преуспевающим жильцам с надежной работой, которые могли позволить себе их купить, арендная плата за остальные – обычно в наименее привлекательных поместьях – была резко повышена. Строительство нового муниципального здания почти полностью прекратилось. Местные власти были лишены возможности использовать доходы от продажи муниципальных зданий для обновления своего жилищного фонда, что со временем привело к дефицит и очень заметное явление бездомности, возникшее в конце десятилетия. Жилье было еще одной услугой, которую миссис Тэтчер на самом деле не верила, что государство вообще должно предоставлять: целью ее правительства было поощрять и вознаграждать владельцев жилья. Поэтому, сокращая субсидии муниципальным арендаторам, она была полна решимости защитить и даже расширить налоговые льготы по процентам по ипотеке для покупателей жилья - аномальную субсидию для среднего класса, которую Казначейство давно хотело постепенно отменить, но которую она искренне защищала как заслуженную награду для "наших людей".14


На посту министра образования с 1979 по 1981 год перед Марком Карлайлом стояла незавидная задача: Казначейство требовало значительных сокращений его бюджета, а миссис Тэтчер запугивала его, требуя наказать ее прежний департамент. Менее десяти лет назад ее поносили за то, что она прекратила раздавать бесплатное молоко младшим школьникам, однако в итоге она стала министром образования-экспансионистом, объявив об амбициозных планах, особенно в области дошкольного образования, которые, к сожалению, были сорваны нефтяным кризисом 1973 года. Однако, будучи премьер-министром, она не проявляла никакого интереса к возрождению этих планов, только воспоминание о Похитителе молока. Карлайл был вынужден добиться сокращения расходов на школьное питание и школьный транспорт в сельской местности, хотя последнее было частично отменено после восстания в Палате лордов. Сильнее всего удар пришелся по университетам, финансирование которых за три года сократилось на 13%.Это было началом десятилетия неразберихи, деморализации и падения стандартов высшего образования.


‘Мы - истинное движение за мир’


Правительство на удивление мало думало о повестке дня на второй срок. Учитывая огромные проблемы, связанные с попытками продвижения предпринимательской экономики на фоне серьезной рецессии, понятно, что правительство до 1983 года так мало предпринимало серьезных реформ социальных институтов. Гораздо труднее объяснить, почему после победы на Фолклендах, изменившей политический ландшафт и ее собственный авторитет, миссис Тэтчер не воспользовалась предоставленной ей возможностью и не разработала радикальную программу для следующего этапа пути, который теперь лежал перед ней. Ей, очевидно, было трудно объясниться. В своих мемуарах она винила Джеффри Хоу.


Правда в том, что энергия правительства проистекает из его головы, и даже миссис Тэтчер призналась, что немного устала к концу лета на Фолклендах. Незадолго до перерыва она призналась, что намеревалась хорошо отдохнуть "после этого знаменательного года", быстро добавив на случай, если кто–то сочтет это признаком слабости: "Я не думаю, что смогла бы выдержать больше, чем еще десять лет, таких, какими были эти".15 Она действительно поехала в Швейцарию на десять дней, прежде чем лечь в больницу – ненадолго и, конечно, в частном порядке – на операцию по поводу варикозного расширения вен. После напряженной ситуации на Фолклендах она, возможно, была морально не готова к своему внезапному прорыву к популярности и искренне не знала, что делать дальше. Годом ранее она не осмелилась бы говорить о следующих десяти годах. Осенью 1982 года возникает ощущение, что миссис Тэтчер – которой все еще было всего пятьдесят семь лет – остановилась перевести дух, на мгновение налегла на весла, пока не привыкла к мысли о том, что нужно идти дальше и дальше.


Испытывая нехватку новой политики для обнародования, Центральный офис готовился бороться на предстоящих выборах с постоянным призывом правительств тори, добивающихся переизбрания: "С консерваторами жить лучше, не позволяйте лейбористам все испортить". В 1983 году утверждение скорее сводилось к тому, что при консерваторах жизнь становится лучше. Было признано, что страна пережила тяжелые три года, но теперь стали очевидны результаты: инфляция и процентные ставки снижались, экономическая активность набирала обороты, а безработица – ахиллесова пята правительства – вскоре начнет сокращаться по мере возвращения процветания. Однако предупреждение было тем же самым: возвращение лейбористского правительства перечеркнет все с таким трудом завоеванные достижения.


Лаконичный манифест, не предоставляющий заложников фортуне, - вот и все, что было нужно для победы на выборах. Оппозиционные партии – разобщенные, плохо управляемые и легко отвергаемые как соответственно крайние (лейбористы) и нерешительные (СДП-Либеральный альянс) – не представляли серьезной угрозы неизбежному возвращению миссис Тэтчер. Однако неспособность выдвинуть позитивную программу на свой второй срок, помимо того, что она была демократически нечестной, оставила правительство без направления после выборов, став жертвой неблагоприятных событий, которые оно попыталось компенсировать, по мере приближения следующего конкурса, поспешными инициативами.


Проблема заключалась в том, что лейбористы представляли собой слишком легкую мишень. Даже после ухода СДП в 1981 году партию все еще раздирала ожесточенная гражданская война.Крайне левые захватили контроль над внутренними механизмами партии – механизмом избрания лидера, подбором кандидатов и формированием политики. И все же высокопоставленные социал-демократы, такие как Денис Хили, Рой Хаттерсли и Джеральд Кауфман, оставались в Теневом кабинете, явно недовольные, но беспомощные остановить сползание влево. В лице Майкла Фута партия осталась с престарелым лидером, избранным в тщетной попытке сохранить единство, которую электорат не мог представить на посту премьер-министра: его рейтинг одобрения – редко превышающий 20 процентов – был неизменно самым низким с начала голосования. Более того, по мере приближения выборов лейбористы обременяли себя целой платформой непопулярных левых политик, любая из которых могла лишить партию возможности избрания: массовая национализация, огромные государственные расходы, восстановление профсоюзных привилегий, выход из Европы и одностороннее ядерное разоружение. Если манифест тори был расплывчатым, то манифест лейбористов был ужасающе конкретным: Джеральд Кауфман, как известно, назвал его "самой длинной предсмертной запиской в истории".16 Из всей его самоубийственной политики самым серьезным препятствием была страстная приверженность Foot одностороннему ядерному разоружению.


На протяжении полувека основные партии не были так далеки друг от друга в вопросе национальной обороны. С 1945 года между двумя передними скамьями по вопросу о ядерном оружии был достигнут широкий консенсус. Левые поддерживали более или менее постоянную агитацию за одностороннее разоружение; но сменявшие друг друга лидеры лейбористов придерживались твердой линии на сохранение британского независимого сдерживающего фактора. Теперь, с избранием пожизненного сторонника односторонних действий в руководство, совпавшим с возрождением поддержки Кампании за ядерное разоружение, этому консенсусу пришел конец. Впервые ядерное оружие должно было стать главной темой на предстоящих всеобщих выборах. В триумфальном свете ее победы на Фолклендских островах ничто не могло бы больше устроить миссис Тэтчер.


С тех пор как она стала лидером консерваторов в 1975 году, она занимала твердую позицию в отношении необходимости поддержания и модернизации ядерной обороны НАТО против советской ядерной угрозы. Ее резкие предупреждения о советском экспансионизме побудили российскую прессу окрестить ее ‘Железной леди’, и она смотрела на намеренное оскорбление с вызывающей гордостью. Ее не интересовали банальные вежливые фразы о "мирном сосуществовании" с коммунизмом, но она верила, что Запад ведет борьбу не на жизнь, а на смерть с Советской империей - борьбу, в которой, как она с уверенностью ожидала, Запад победит, хотя она и не предвидела сроков.Еще в мае 1980 года в газетном интервью, посвященном первой годовщине ее избрания, она с нетерпением ждала падения коммунизма. "Сейчас грядет главный вызов коммунистическим убеждениям", - сказала она The Times :


В течение многих лет они говорили, что наступление коммунизма и социализма неизбежно. Не сейчас, не сейчас. Я бы сказал, что в конце концов упадок коммунистического кредо неизбежен, потому что это кредо не для сильных духом людей, которые хотят жить своей собственной жизнью под властью закона.17


В Палате общин она пообещала вести ‘идеологическую борьбу… изо всех сил".18


Это означало введение санкций после советского вторжения в Афганистан и попытку убедить британских спортсменов бойкотировать московскую Олимпиаду. Это означало поддержку борьбы польского движения Солидарности, которая началась в 1981 году, и продолжение давления по поводу советского обращения с диссидентами в нарушение хельсинкских обязательств по правам человека. Это означало увеличение вклада Великобритании в военные расходы НАТО на 3 процента, как она обещала в оппозиции. Прежде всего, это означало решительный отказ от призыва сирены о ядерном разоружении и ответный удар россиян по развертыванию ядерного оружия ракетой за ракетой.


Когда консерваторы пришли к власти, они почти сразу столкнулись с необходимостью принятия решения – которое лейбористы отложили – о замене устаревающего британского средства ядерного сдерживания Polaris. Как и в случае с ядерными решениями в любом правительстве, это решение было принято небольшим специальным подкомитетом, состоящим из премьер-министра, ее заместителя, министров иностранных дел и обороны и канцлера.19 Они, не теряя времени, решили купить американскую систему Trident, запускаемую с подводных лодок, стоимостью £ 5 миллиардов долларов, растянутую на десять лет. Проблема заключалась в том, что расходы можно было обеспечить, только сократив их в других местах. Однако у миссис Тэтчер не было сомнений. Она страстно верила в ядерное оружие, как в позитивную вещь саму по себе, которая поддерживала мир в Европе в течение тридцати лет и будет продолжать это делать до тех пор, пока сохраняется баланс сил сдерживания, но еще больше как в символ национальной мощи, престижа и независимости. Она никогда не соглашалась с критикой в адрес того, что британские ‘независимые’ средства устрашения на практике полностью зависят от американцев в отношении запасных частей и технического обслуживания и никогда, ни при каких мыслимых военных обстоятельствах, не будут использованы без согласия американцев. Решение купить Trident, заявила она Палате общин в июле 1980 года, ‘оставляет нас хозяевами нашей собственной судьбы… Мы полны решимости защищать нашу свободу".20


Но затем американцы изменили арифметику, разработав новую, более совершенную версию Trident. В январе 1982 года правительству пришлось заново решать, покупать ли модернизированную модель D5 вместо оригинальной C4 с еще большими затратами. Миссис Тэтчер была обеспокоена, но по-прежнему твердо решила, что Британия должна иметь лучшую и новейшую систему, чего бы это ни стоило. На этот раз она задействовала весь кабинет министров, чтобы превзойти числом сомневающихся. Она также использовала свои особые отношения с президентом Рейганом, чтобы убедить его позволить Великобритании купить D5 на исключительно выгодных условиях, заверив Палату общин – как домохозяйка в рекламе мыльного порошка, - что "расходование этих денег обеспечивает гораздо большую степень сдерживания, чем расходование той же суммы денег на обычные вооружения".21


Миссис Тэтчер также была готова согласиться с размещением американских крылатых ракет на военных базах в Великобритании в рамках ответа НАТО на советские SS-20, нацеленные на Запад. Развертывание cruise в нескольких европейских странах впервые было предложено канцлером Западной Германии Гельмутом Шмидтом как способ привлечь американцев к обороне Европы в то время, когда опасались, что в противном случае они могут уйти. Миссис Тэтчер решительно поддержала это, не только для того, чтобы сохранить приверженность американцев, но и для того, чтобы продемонстрировать готовность Европы разделить бремя собственной обороны. Она была испепеляюще презрительна, когда правительства Германии и других европейских стран начали слабеть перед лицом антиядерных протестов; но в то же время она наслаждалась возможностью еще раз продемонстрировать, что Британия была единственным надежным союзником Америки. Когда в сентябре 1979 года Британия согласилась разместить 144 крылатые ракеты на аэродромах Гринхэм-Коммон в Беркшире и Молсуорт в Кэмбриджшире, это объявление не вызвало особого ажиотажа. Но в течение следующих трех лет, по мере приближения времени развертывания, настроение менялось. Возросла напряженность между сверхдержавами, возник призрак нового ядерного оружия расовая принадлежность и отказ Запада от нескольких правдоподобно звучащих советских предложений по разоружению способствовали возрождению страха ядерной войны по всей Европе, раздуваемого широко распространенным восприятием Рональда Рейгана как своего рода безотказного ковбоя, у которого может возникнуть соблазн применить ядерное оружие против того, что он назвал (в марте 1983 года) "империей зла".22 В Великобритании Кампания за ядерное разоружение (CND), бездействовавшая с начала 1960-х годов, внезапно ожила, привлекая большое количество людей к маршам, митингам и демонстрациям. Более того, ее дело теперь было поддержано официальной оппозицией.


Миссис Тэтчер приветствовала борьбу по этому вопросу, во-первых, потому что она считала оборону даже более фундаментальной, чем экономика; во-вторых, потому что она верила, что одностороннее разоружение в принципе абсолютно неправильно и сделает ядерную войну более вероятной, а не менее; и в-третьих, потому что она была уверена, что страна согласна с ней. Опросы общественного мнения отражали беспокойство общественности по поводу конкретных систем вооружений. Однако, когда дело дошло до сути, подавляющее большинство населения хотело сохранить независимый ядерный потенциал Великобритании. Сохранение бомбы было на уровне дно, для электората, как и для миссис Тэтчер, вопрос национальной гордости и идентичности. Она презирала легкомысленное принятие желаемого за действительное теми, кто воображал, что СССР ответит тем же, если Запад покорно демонтирует свое оружие. "Любая политика одностороннего разоружения, – заявила она Палате общин в июне 1980 года, - это политика односторонней капитуляции".23 В настоящее время Варшавский договор обладает превосходством 3 : 1 над НАТО в ядерном оружии в Европе, указала она в июле. "Тем, кто стремится к безъядерной Европе, было бы неплохо направить свои усилия в первую очередь на Советскую Россию".24 Пока Советы пользовались превосходством, она презирала предложение Брежнева о моратории. Она была полностью за разоружение, но только на основе равенства. Тем временем в ноябре 1982 года она настаивала: "В нашем распоряжении должно быть столько же стратегических ядерных вооружений, сколько было в Советском Союзе, в нашем распоряжении должно быть столько же ядерных вооружений средней дальности, сколько было в Советском союзе".25


Ее энтузиазм по поводу новейшего оборудования звучал тревожно агрессивно для тех, кто беспокоился об угрозе ядерной эскалации. В следующий раз, когда она заговорила в Палате представителей о развертывании круза, ее приветствовали криками ‘Поджигатель войны’.26 Ее ответом на это обвинение было неоднократное настаивание на том, что ядерное оружие не вызывает войну, а на самом деле является самым надежным способом ее предотвращения. Она наиболее полно изложила этот аргумент на партийной конференции того года, когда посвятила длинный раздел своей телевизионной речи изложению азбуки сдерживания:


Я понимаю чувства сторонников односторонности. Я понимаю тревоги родителей, чьи дети растут в ядерный век. Но фундаментальный вопрос для всех нас заключается в том, сделает ли одностороннее ядерное разоружение войну менее вероятной. Я должна сказать вам, что этого бы не произошло. Это сделало бы войну более вероятной…


Поскольку Россия и Запад знают, что в ядерной войне не может быть победы, в течение тридцати семи лет мы сохраняли мир в Европе… Вот почему нам нужно ядерное оружие, потому что обладание им делает мир более безопасным.27


Именно на совместной пресс-конференции с Гельмутом Колем в конце визита канцлера в Лондон в феврале 1983 года она нашла фразу, которая заключала в себе ее парадоксальную веру. "Мы сами действительно являемся настоящим движением за мир, - заявила она, - и мы настоящие сторонники разоружения, поскольку выступаем за всестороннее разоружение, но на основе баланса".28 Ей всегда нравилось перенимать лозунги лейбористов для себя. "Мы - истинное движение за мир" стало ее любимым рефреном на протяжении всеобщих выборов и после них.29


Понимая, что оборона, и ядерный аргумент в частности, станут ключевым полем битвы в предстоящем противостоянии, миссис Тэтчер воспользовалась возможностью, вызванной намерением Джона Нотта уйти из политики, уволив его из Министерства обороны в январе 1983 года и заменив гораздо более воинственной фигурой Майкла Хезелтайна. Как бы она ни не доверяла Хезелтайну, она понимала, что у него есть популистское чутье, позволяющее противостоять CND в лоб. Это было одно из ее самых успешных назначений; Хезелтайн отреагировала именно так, как она надеялась в месяцы, предшествовавшие выборам, энергично противодействие сторонникам одностороннего подхода в телевизионных студиях и на радио. Его самым успешным ходом было сорвать пасхальную демонстрацию CND, когда они планировали выстроиться живой цепью вокруг авиабазы Гринхэм Коммон в Страстную пятницу. Хезелтайн вызвал у них гром, посетив Германию накануне и сфотографировавшись с видом поверх Берлинской стены, тем самым драматизируя врага, для устрашения которого предназначалось ядерное оружие НАТО. Даже со всем прочим доктринальным багажом односторонность была самым большим камнем на шее лейбористской партии, и Хезелтайн извлек из этого максимум пользы. Контраст с возвращением Фолклендских островов не нуждается в пояснении.


Обвал: июнь 1983


Если результат выборов никогда не вызывал особых сомнений, то сроки их проведения были неопределенными до последнего момента. Обычная осторожность миссис Тэтчер склоняла ее к тому, чтобы продержаться до осени. Но партийные руководители оказывали на нее сильное давление, требуя уйти как можно скорее после вступления в силу нового списка избирателей в феврале 1983 года: ожидалось, что пересмотр границ избирательных округов даст тори дополнительные тридцать мест.Председатель партии Сесил Паркинсон и Центральный офис хотели уйти пораньше, и искушение было велико.


Тем не менее, она искала любое оправдание для нерешительности. Сначала она утверждала, что пообещала президенту Рейгану посетить саммит G7 в Уильямсбурге, штат Вирджиния, в конце мая: это повлекло бы за собой ее отъезд из страны на решающем этапе предвыборной кампании. Она была убеждена, что ее отсутствие может быть использовано в пользу выборов, а освещение в СМИ подчеркнет ее статус международной государственной женщины. Затем она забеспокоилась, что манифест не готов. Паркинсон сказала ей, что это может быть готово за пару часов, после чего она немедленно начала переписывать это сама. Она все еще хотела поспать, обдумывая решение. Но на следующее утро она отправилась во Дворец, как и договаривались. День голосования был назначен на четверг, 9 июня.


Кампания Тори была откровенно сосредоточена на миссис Тэтчер, подчеркивая ее силу и решительность, четкие убеждения и сильное лидерство. Контраст с Фут был настолько очевиден, что на него едва ли нужно было указывать. Каждый день премьер-министр сама председательствовала на утренней пресс-конференции в Центральном офисе в сопровождении двух или трех коллег; большая часть кабинета была представлена на параде, но немногие появлялись более одного раза, и их роль была явно подчиненной. Миссис Тэтчер ответила на большинство вопросов. Кроме нее, в телевизионных передачах партии появились только три министра.


Кампания в точности повторяла успешную модель 1979 года. Каждое утро после пресс-конференции она отправлялась на самолете или вертолете с ознакомительными визитами по стране, встречалась со своим тренером по предвыборной кампании, осматривала блестящие новые фабрики или совершала прогулки по торговым центрам, тщательно отобранным для того, чтобы сделать хорошие снимки для местных СМИ и новостей национального телевидения; в основном она посещала избирательные округа Тори, где о ее приезде заранее предупреждали только местных депутатов, чтобы обеспечить ей восторженный прием и свести к минимуму риск враждебных демонстраций. Она произнесла лишь несколько важных речей – и те были произнесены перед тщательно проверенной аудиторией сторонников тори, хорошо снабженных Юнион Джексом. Кроме того, она дала два интервью дружественным газетам, дала два крупных радиоинтервью и пять крупных телеинтервью – два с вопросами аудитории и три с интервьюерами-тяжеловесами.


Каждый вечер, возвращаясь на Даунинг-стрит, она наскоро ужинала, а затем принималась за подготовку выступлений на следующий день. Миссис Тэтчер переписывала и исправляла их далеко за полночь. На следующее утро она прибудет в Центральный офис в 8.15 на часовой брифинг перед пресс-конференцией в 9.30. Гордон Рис присутствовал на этих брифингах, а также помогал ей репетировать выступления на телевидении. Но прежде всего на этих выборах она отдала себя в руки Сесил Паркинсон, которая умела смягчать напряженность и сохранять спокойствие, когда что-то шло не так. Она полностью ему доверяла. "Если Сесил говорит не делать этого, - сказала она после одной путаницы в автобусе, когда хотела изменить планы, - мы этого не сделаем".30 Когда все закончилось, она великодушно приписала ему победу.


На протяжении всей кампании она не предлагала ничего нового или позитивного, но сосредоточилась на неустанных нападках на лейбористов по поводу того, что она называла "внутренними проблемами" – национализации, производственных отношений и, прежде всего, обороны.31 Характерно, что она прикрыла свой самый слабый фланг – безработицу - контратакуя рекорд лейбористов 1970-х годов. "В конце концов лейбористы всегда убегают", - насмехалась она в своей речи об усыновлении в Финчли 19 мая:


Они убегают от необходимости защищать свою страну… Они убегают от давно назревшей реформы профсоюзов… Они убегают от Европы… Прежде всего, лейбористы убегают от истинной проблемы безработицы.


Обещание создать миллионы рабочих мест, настаивала она, было ‘не более чем уклонением от реальной проблемы’. Реальные рабочие места могли быть созданы только путем постепенного построения конкурентоспособной экономики с прибыльными отраслями, которые могли бы занять свое место на мировых рынках. "Мы, консерваторы, верим в то, что нужно работать со зерном человеческой природы, поощрять людей с помощью стимулов, а не чрезмерно регулировать их с помощью слишком большого количества средств контроля’. "Быстрое излечение, - несколько раз повторила она другую любимую формулировку, - это шарлатанское лекарство".32


Единственным другим слабым местом тори было широко распространенное убеждение, что у правительства был тайный план ‘приватизации’ или какого-либо демонтажа Национальной службы здравоохранения. Миссис Тэтчер уже неоднократно заявляла, что с нами NHS "в безопасности"; но ей приходилось повторять это до тех пор, пока она, наконец, не опровергла это самым решительным заявлением, которое было в ее распоряжении: "У меня не больше намерений ликвидировать Национальную службу здравоохранения, - заявила она в Эдинбурге, - чем демонтировать систему обороны Великобритании".33


Она не сомневалась, что хотела получить как можно большее большинство голосов. "Манифест лейбористской партии - самый экстремальный за всю историю, - заявила она во время своего турне по Норфолку 25 мая, - и он заслуживает очень серьезного поражения".34 "Как профессиональный участник предвыборной кампании, - заметила Кэрол Тэтчер, - она не думала, что существует такая вещь, как слишком высокая победа". Миссис Тэтчер неоднократно предостерегала от самоуспокоенности, считая, что "Вы можете проиграть выборы в последние несколько дней, не претендуя на победный пост".35 "На избирательных участках нам нужен каждый голос". день.‘36


Точно так же, как она доминировала над своими коллегами, она также сводила телевизионных интервьюеров к гибким шифрам. Робин Дэй – оригинальный жесткий следователь – чувствовал, что подвел своих зрителей, позволив премьер-министру обойти его; но за весь его долгий опыт с ним так раньше не обращались. Он привык задавать вопросы, на которые политики затем предпринимали какие-то попытки ответить: он был не готов к новой технике миссис Тэтчер игнорировать вопросы и просто передавать то сообщение, которое она хотела донести.37 ‘Во всех ее встречах на съемочной площадке, ’ писал Майкл Кокерелл, ‘ лучшим интервьюерам едва ли удавалось поднять на нее руку. Она сказала то, что пришла, готовая сказать, и не более".38 По сравнению с ней и Фут, и Дженкинс были неуклюжими, ветреными и старомодными.


Единственным человеком, который привел ее в замешательство, была обычная избиратель, учительница географии по имени Диана Гулд, которая настаивала на затоплении "Генерала Бельграно" в общенациональном эфире телеканала BBC, указывая на расхождения в ее ответах о том, плыл ли корабль к британской оперативной группе или от нее, и отказываясь давать отпор. "Ни один профессионал не бросил бы премьер-министру такой прямой вызов, - писал Мартин Харрисон в Наффилдском исследовании выборов, - и именно потому, что она отвечала обычному избирателю, миссис Тэтчер пришлось сдержать свой очевидный гнев".39 Она ушла с эфира, яростно говоря об упразднении Би-би-си. "Только Би-би-си могла спросить премьер-министра Великобритании, почему она приняла меры для защиты наших кораблей от вражеского корабля, который представлял опасность для наших мальчиков", - возмутилась она, забыв, что вопрос задал слушатель, а не ведущий.40 Тем не менее, она имела право возмущаться кабинетными стратегами, которые продолжали подвергать сомнению затопление Бельграно спустя долгое время после этого события. ‘Они могут позволить себе роскошь знать, что у нас все получилось", - сказала она Кэрол. "Я беспокоилась о защите наших людей на Гермесе и Непобедимый и люди на кораблях, идущих туда ко дну".41


Взаимные обвинения по поводу Фолклендских островов, однако, не причинили миссис Тэтчер никакого вреда, просто сохранив память о ее триумфе перед электоратом, и тори не пришлось этим хвастаться. Лейбористы знали, что война была плохой территорией для них, и пытались держаться от нее подальше. Но две ведущие фигуры не смогли устоять. Сначала Денис Хили в речи в Бирмингеме говорил о том, что миссис Тэтчер заворачивалась в "Юнион Джек" и "прославлялась резней"; на следующий день ему пришлось извиниться, объяснив, что ему следовало сказать ‘прославлялась конфликтом’. Тогда Нил Киннок – представитель лейбористской партии по вопросам образования – еще более грубо ответила по телевидению хеклеру, который кричал, что, по крайней мере, у миссис Тэтчер хватило мужества. ‘И жаль, что людям пришлось оставить свои на Гуз-Грин, чтобы доказать это", - парировал он. Киннок публично не раскаялся; но он тоже был вынужден написать семьям погибших на войне с извинениями.42 Эти дикие обвинения только нанесли ущерб лейбористам. Не было смысла пытаться очернить достижения миссис Тэтчер на Фолклендах – особенно с учетом того, что предполагалось, что оппозиция поддержала войну. Подобные придирки лишь подтвердили ее обвинение в том, что у Лейбористов никогда не хватало смелости довести что-либо до конца.


Она начала и закончила свою предвыборную кампанию, как обычно, в Финчли. Миссис Тэтчер всегда выглядела самой скромной среди своих соплеменников, где она по-прежнему была образцовым членом избирательного округа, избранным в 1959 году. За все годы, что она была лидером Тори и премьер-министром, она никогда не пропускала ни одного мероприятия в избирательных округах, если могла этого избежать. За исключением тех случаев, когда она была за пределами страны, она по-прежнему проводила свою обычную операцию каждую пятницу вечером, которой обычно предшествовали встречи с бизнесменами или посещение местной школы или больницы, а затем ужин с должностными лицами своего избирательного округа и, возможно, собрание филиала. Ее настойчивость в проведении этих встреч привела к постоянной борьбе с номером Десять, у которого всегда было больше неотложных дел в ее свободное время. Она была глубоко привязана к Финчли и пришла в ярость, когда в прессе появились сообщения о том, что она может искать более безопасное место в Глостершире. Финчли был ее политической базой более двадцати лет, и ей нравилось, чтобы все там было так, как было всегда.


Наряду с лейбористами и Альянсом, она впервые столкнулась с фалангой маргинальных кандидатов – не только с бессмертным ‘Лордом’ Дэвидом Сатчем из официальной партии Monster Raving Loony, но и с борцом за мир Greenham Common; с борцами против автомагистралей, лицензирования и антицензуры; и с кандидатом от "Belgrano Blood-hungred" (который занял последнее место, набрав всего тринадцать голосов). Все эти ухищрения задержали объявление ее результата до 2.30 ночи, спустя долгое время после того, как была подтверждена общенациональная победа консерваторов. Когда было официально объявлено о 326-м месте Тори, Аластер Бернет в эфире ITN объявил, что ‘миссис Тэтчер вернулась на Даунинг-стрит’. "Нет, это не так!" - яростно кричала она на экран. "Я все еще в мэрии Гендона".43 В итоге она получила немного большее большинство голосов над лейбористами, Альянс занял третье место, а остальные ни с чем:


Она почти сразу же отправилась в центральный офис консерваторов, где поблагодарила партийных работников и была сфотографирована машущей из окна первого этажа вместе с архитектором victory Сесилом Паркинсоном. Она одержала, на первый взгляд, огромную победу. В итоге консервативное большинство составило 144 по сравнению со всеми другими партиями: им досталось 397 мест в новой Палате представителей (по сравнению с 335 в старой) против 205 у лейбористов и всего 23 у Альянса, 2 шотландских националистов, 2 партии "Плед Кимру" и 17 от Северной Ирландии.


Однако на национальном уровне масштаб ее победы во многом зависел от Альянса. Ее чрезвычайно раздутое большинство фактически основывалось на более низком совокупном голосовании и меньшей доле голосов, чем она получила в 1979 году – с 43,9 до 42,4 процента. Несмотря на то, что в награду Альянс получил ничтожно мало мест, по количеству голосов лейбористы с большим трудом добрались до второго места, набрав 25,4% против 27,6% у лейбористов, отставая менее чем на 700 000 голосов. Эффект усиления Альянса, который почти удвоил число голосов либералов в 1979 году, заключался не в том, чтобы впустить лейбористов, как опасались тори, а в том, чтобы наоборот, предоставить правительству большинство, несоизмеримое с его правами. Следовательно, за триумфом июня 1983 года ни в коем случае не стояла массовая поддержка Тэтчеризма, на которую претендовали тори. По заключению Annual Register, это была "явно не столько победа консерваторов", "сколько катастрофа для лейбористской партии".44 Возможно, наиболее значимой статистикой, полученной в результате анализа результатов, было то, что менее 40 процентов членов профсоюза проголосовали за лейбористов (31 процент проголосовали за консерваторов и 29 процентов за Альянс).45 Чего миссис Тэтчер добилась с 1979 года – при критической помощи самого руководства лейбористов, перебежчиков из СДП, генерала Галтьери и искажающей избирательной системы – так это разгрома старой лейбористской партии, избавив себя от неудобств эффективной оппозиции на все время, пока она оставалась у власти.


На второй срок


Теперь, когда второй срок был обеспечен, а ее личный авторитет непререкаем, миссис Тэтчер получила почти беспрецедентную политическую возможность. Ее оппоненты внутри партии тори были окончательно разгромлены. Впервые она была в состоянии назначить свой собственный кабинет. Тем не менее, она произвела удивительно мало изменений. Июнь 1983 года в значительной степени утвердил команду, которая боролась на выборах. На самом деле было всего три жертвы. Безусловно, самым значительным был Фрэнсис Пим. Она никогда не хотела, чтобы он стал министром иностранных дел, но в апреле 1982 года у нее не было выбора. году она позвонила ему утром после выборов и прямо сказала: "Фрэнсис, я хочу нового министра иностранных дел.В 46 Чего она действительно хотела, поскольку становилась все более уверенной в своей способности самостоятельно вести внешнюю политику, так это более сговорчивого министра иностранных дел из своего собственного крыла партии, предпочтительно такого, который не имел бы традиционного опыта работы в Министерстве иностранных дел. Мужчина, которого она имела в виду, был Сесил Паркинсон, в качестве награды за организацию выборов. Однако в самый момент победы, в Центральном офисе рано утром в пятницу, Паркинсон признался ей, что у него был давний роман со своей бывшей секретаршей, которая ждала от него ребенка. Она неохотно пришла к выводу, что он не может стать министром иностранных дел с этим зарождающимся скандалом, нависшим над ним, но подумала, что он будет менее уязвим на менее ответственной работе. Вместо этого она отправила его в торговлю и промышленность. С некоторыми опасениями она затем передала Министерство иностранных дел Джеффри Хоу.


К тому времени, когда леди Тэтчер приступила к написанию своих мемуаров, она убедила себя, что это была ошибка.47-летняя В Министерстве финансов спокойная решительность Хоу была неоценима как в преодолении политических бурь, так и в укреплении ее собственной решимости. В Министерстве иностранных дел, напротив, его взгляды – особенно на Европу – все больше расходились с ее взглядами, в то время как его упрямая дипломатичность и вид терпеливой рассудительности раздражали ее не меньше, чем взгляды Пима. Она также убедилась, что Хоу амбициозна для своей работы. Но, по правде говоря, это было отличное назначение. На протяжении всего второго срока миссис Тэтчер на саммитах и международных переговорах они создавали эффективную комбинацию на мировой арене, каждый дополнял качества другого, в то время как Хоу героически мирилась с тем, что к ней относились как к груше для битья.


Кандидатом на пост нового канцлера был Патрик Дженкин. Но теперь миссис Тэтчер была настолько уверена в себе, что выбрала более яркого Найджела Лоусона. Если Хоу была идеальным рулевым для первого срока, то слегка регентский стиль Лоусона создавал правильный образ процветания и экспансии для более спокойных вод второго срока. Эта комбинация также хорошо работала в течение следующих четырех лет, хотя Лоусон всегда была более независимой и уверенной в себе, чем Хоу.


Помимо этих двух ключевых назначений, остальная часть изготовления мебели была в значительной степени перестановкой комплекта. Вилли Уайтлоу покинула Палату общин и Министерство внутренних дел, чтобы стать лордом-президентом Совета и лидером Палаты лордов. На этой должности он мог бы лучше выполнять свою вневедомственную роль заместителя премьер-министра; но это повлекло за собой смещение леди Янг, положив конец недолговечному эксперименту со второй женщиной в кабинете Тэтчер. Другой никогда не было.


Замена Уайтлоу в Министерстве внутренних дел была одним из наименее успешных назначений миссис Тэтчер. Леон Бриттан преуспел на посту главного секретаря казначейства и, казалось, был восходящей звездой. Но он был одновременно слишком молод, слишком умен и – надо сказать – слишком евреем, чтобы соответствовать ожиданиям партии Тори от министра внутренних дел. Он никогда не был убедителен на этой должности и был смещен через два года.


Это была новая команда. Показателем изменений, уже произошедших с 1979 года, стало то, что кабинет больше нельзя было условно разделить на ‘мокрый’ и ‘сухой’. В среднесрочной перспективе единственная вероятная угроза доминированию миссис Тэтчер исходила от нескрываемых амбиций Майкла Хезелтайна.


15

Популярный капитализм


Полдень


Спустя четверть века второе правительство Тэтчер выглядит как зенит тэтчеризма.В конце концов, это был период восстановления экономики, когда экономика – по крайней мере, на юге Англии – наконец-то вышла из рецессии начала 1980-х годов и перешла к бурному росту, получившему название "бум Лоусона"; это был героический период приватизации с успешной распродажей целых коммунальных предприятий, о которых не могли мечтать в первый срок; это было время дерегулирования в Лондонском сити – так называемый ‘Большой взрыв’ – когда молодые люди в красных подтяжках, известные прессе как "яппи", внезапно стали быстро сколачивать состояния; наступило время снижения налогов, легкого кредитования и быстрого увеличения покупательной способности для большинства счастливчиков, способных наслаждаться этим, что привело к головокружительному потребительскому буму, который помог правительству вернуться к власти на третий срок на фоне возбужденных разговоров о британском экономическом ‘чуде’. Это был момент, когда политический спор столетней давности между капитализмом и социализмом, казалось, был окончательно решен в пользу первого. Моральное и практическое превосходство рынка как двигателя создания богатства и эффективного предоставления общественных услуг было неоспоримо установлено, его критики были сведены к бессильной неуместности, в то время как Консервативная партия под руководством своего всепобеждающего лидера, неутомимого олицетворения этого высвобождения энергии нации, казалось, могла удерживать власть столько, сколько хотела. Ее гегемония казалась полной; или, по крылатой фразе того времени, взятой из граффити, нацарапанного на тысяче стен: ‘Мэгги правит нормально’.


И все же в то время мне казалось, что это не совсем так. Многие из самых ярых сторонников премьер-министра рассматривали 1983-7 годы как период дрейфа и упущенных возможностей, когда правительство, если не совсем сбилось с курса, было отвлечено от достижения своих долгосрочных целей серией кровопролитных политических баталий и чередой несчастных случаев, которые настолько подорвали его энергию и авторитет, что, вопреки легенде о неоспоримом господстве, тори фактически отставали от предположительно неизбираемой лейбористской партии – а иногда и от Альянса – в опросах общественного мнения на больше половины срока. Гиперактивная личность Маргарет Тэтчер, несомненно, доминировала на политической сцене; но ее популярность неуклонно падала, так что в 1986 году ее рейтинг в опросах был едва ли выше, чем в самые мрачные дни 1981 года. Хотя в случае, если бы она была благополучно переизбрана на следующий год, ее господство никогда не было таким прочным, как это ухитрялись представить триумфаторы ее мгновенных мифотворцев.


Второй срок начался неудачно, с серии мелких неприятностей, описанных прессой как ‘банановая кожура’. Затем большая часть второго года, 1984/5, была омрачена критическим противостоянием со старым заклятым врагом тори, Национальным союзом шахтеров, которое вызвало глубокие страсти с обеих сторон и приблизило некоторые районы страны к гражданской войне. Правительство в конечном итоге одержало верх, но оно потратило на это много политической энергии и капитала. В то же время оно выбрало более тяжелую битву, чем ожидало, за отмену Большей Лондонский совет, а также еще несколько споров с местными властями по всей стране, контролируемыми лейбористами, по поводу уровня их расходов. Она столкнулась с серьезными вызовами общественному порядку на авиабазе Гринхэм Коммон, куда в ноябре 1983 года прибыли первые американские крылатые ракеты; в некоторых районах Лондона, Бирмингема и Ливерпуля, где в сентябре 1985 года вспыхнула очередная волна беспорядков; и в лондонском докленде, где на протяжении большей части 1986 года полиция вела ожесточенные бои с профсоюзами печатников, которые пытались бросить вызов навязыванию новых технологий в газетной индустрии австралийским магнатом Рупертом Мердоком. Серия противоречий в сфере безопасности еще больше заставила правительство перейти к обороне.


В октябре 1984 года бомба ИРА, заложенная в конференц-отеле консервативной партии в Брайтоне, унесла пять жизней, серьезно ранила двух членов кабинета министров и лишь чудом не убила саму миссис Тэтчер. Правительство было более серьезно дестабилизировано в январе 1986 года крупным политическим кризисом, возникшим из-за будущего вертолетной компании Westland, который стоил работы двум высокопоставленным министрам и какое-то время даже угрожал премьер-министру. Между ними эти события потребовали нескольких поспешных перестановок, которые разрушили министерскую команду. Кроме того, внимание миссис Тэтчер было все больше отвлекаемая от внутреннего фронта исключительно напряженной внешнеполитической повесткой дня: не только европейское сообщество, но и Гонконг, Южная Африка, англо-ирландские переговоры о будущем Северной Ирландии, последствия американских военных авантюр в Гренаде, Ливане и Ливии и появление в Советском Союзе нового многообещающего лидера, который предлагал возможность прекращения холодной войны, – все это способствовало тому, что даже феноменальная энергия миссис Тэтчер была полностью задействована. Было не так много времени, чтобы наметить дальнейший путь.


В результате она никогда не была такой доминирующей, какой казалась. Сразу после выборов 1983 года Майкл Фут объявил, что уходит с поста лидера лейбористов. Несмотря на то, что партийные процедуры по избранию его преемника заняли три месяца, результат не вызывал особых сомнений. Нил Киннок был молод (сорок один), неопытен (он никогда не занимал даже младшей должности) и происходил из левой части партии: он был так же эмоционально предан CND, как Фут, и не намного менее враждебен Европе. Тем не менее он был свеж, идеалистичен и красноречив, хотя и неизлечимо многословен; он понял, что лейбористы должны измениться, чтобы стать выборными, и быстро показал, что готов выбросить за борт большую часть непопулярного идеологического багажа левых. С того момента, как он занял пост, положение лейбористов начало улучшаться. Как оказалось, впереди был еще долгий путь; но летом 1984 года оппозиция впервые с момента вторжения на Фолклендские острова двумя годами ранее получила преимущество в опросах общественного мнения.


В то же время Рой Дженкинс был заменен на посту лидера SDP гораздо более молодым, более лихим и динамичным доктором Дэвидом Оуэном. Отношения Оуэна с лидером либералов Дэвидом Стилом никогда не были легкими; однако под двуглавым руководством двух Дэвидов Альянс также быстро восстановил свои позиции и с конца 1984 года регулярно набирал от 25 до 33 процентов голосов в опросах общественного мнения, одержав ряд впечатляющих побед на дополнительных выборах, как это было в 1981-2 годах. Лидерство миссис Тэтчер в своей партии никогда серьезно не оспаривалось. И все же мощный хор высокопоставленных диссидентов продолжал неуклонно критиковать правительство и его политику. Вопреки коллективной памяти, революция при Тэтчер не уничтожила все, что было до нее, даже в 1983-7 годах.


Банановая кожура


Первые ‘банановые шкурки’ начали беспокоить правительство, как только собрался новый парламент. В первый же день миссис Тэтчер получила отпор по поводу выбора нового спикера. Ей было жаль видеть, что Джордж Томас уходит в отставку, и она совершила ошибку, допустив, чтобы стало известно, что она не одобряет кандидатуру его заместителя Бернарда Везерилла на пост его преемника. Она надеялась использовать эту работу как достойную нишу для Фрэнсиса Пима или, когда он отказался, одного из других бывших министров, которых она отправила в отставку. Но Палата общин ревниво относится к своей независимости, и закулисные сторонники тори и лейбористов одинаково сплотились вокруг Уэзерилла. "Что, похоже, решило исход его выборов, - комментировала The Times, - так это открытие его коллег-депутатов парламента, что он не получил полного одобрения премьер-министра".1


Вскоре последовали еще два парламентских отказа. 13 июля правительство предоставило новой Палате Представителей раннюю возможность обсудить вопрос о возвращении смертной казни. С большим притоком новых членов тори сторонники повешения, включая премьер-министра, надеялись, что на этот раз – после неудачи в 1979 году – им удастся восстановить смертную казнь, по крайней мере, за террористические убийства и убийство полицейских. Новый министр внутренних дел Леон Бриттан изменил свое прежнее мнение и высказался в пользу реставрации. В случае, если смертная казнь все же была отклонена неожиданно решающим большинством.


Вторая пощечина была нанесена по вопросу оплаты труда членов парламента. Правительство отклонило рекомендацию Высшего органа по обзору заработной платы, которая обеспечила бы членам повышение на 31 процент. ‘Мы думали, что министры не смогут смириться с повышениями такого масштаба", - объяснила миссис Тэтчер. "И мы верили, что члены парламента придерживаются той же точки зрения".2 Она была слишком оптимистична. Предложение правительства всего в 4процента вызвало ярость с обеих сторон Палаты представителей. В итоге Джону Биффену удалось договориться о компромиссе: ежегодном повышении на 5,5 процента для парламента 1983 года. Это было еще одним доказательством того, что раздутое большинство миссис Тэтчер не всегда выполняло ее приказы, по крайней мере, там, где затрагивались их собственные интересы.


Как раз перед летними каникулами Лоусон обозначил свое прибытие в Казначейство, объявив о пакете экстренных сокращений расходов на 500 миллионов долларов, призванных убедить город в том, что смягчения денежно-кредитной политики не будет. Сокращения сильнее всего коснулись министерства обороны и Национальной службы здравоохранения, что вызвало гнев как правых тори, так и оппозиции одновременно. Сокращения в сфере здравоохранения вызвали особое возмущение, поскольку произошли так скоро после выборов, на которых миссис Тэтчер пообещала, что NHS ‘в безопасности’ с тори.


В течение некоторого времени миссис Тэтчер страдала от разрыва сетчатки правого глаза, что сказывалось на ее зрении. Итак, в начале августа она перенесла лазерную операцию в частной больнице в Виндзоре. На этот раз ей пришлось пробыть дома три дня – говорили, что на третий день она выполнила кое–какую работу - и вышла оттуда в затемненных очках. Затем она отправилась в Швейцарию на полный двухнедельный отпуск, чтобы восстановиться.


В сентябре она посетила сначала Голландию и Германию, затем Соединенные Штаты и Канаду, вернувшись как раз вовремя, чтобы столкнуться с новой головной болью, когда Частный детектив раскрыл историю супружеской измены Сесила Паркинсона. Миссис Тэтчер изо всех сил пыталась спасти его – она была удивительно спокойна в сексуальных вопросах, – но в конце концов он был вынужден уйти в отставку. "Единственный человек, который выходит из этого дела с достоинством, - это премьер-министр", - написал Норман Сент-Джон Стивас в Sunday Express. "Она была сострадательной, обеспокоенной, терпимой и христианкой".3 Настаивая на том, чтобы Паркинсон вернулся к своей жене, она была представлена как борющаяся за святость брака. По правде говоря, она тоже боролась за своего мужчину. Паркинсон был не просто личным фаворитом, но и ее избранным наследником, которого она готовила к возможному наследованию. Даже после его отставки она по-прежнему стремилась вернуть его как можно скорее.


Падение Паркинсон вызвало необходимость первой непреднамеренной перестановки в кабинете министров. Норман Теббит перешел в DTI; Том Кинг возглавил Департамент занятости; а Николас Ридли наконец добрался до Кабинета министров, заняв место Кинга в транспортном отделе. Кроме того, миссис Тэтчер еще до конференции приняла меры предосторожности, назначив нового председателя партии: ее неожиданным выбором стал молодой, но легковесный Джон Селвин Гаммер. Она рассуждала так, что ей нужен был кто–то молодой - Гаммеру было сорок четыре – для борьбы с Кинноком, Стилом и Оуэном;4 но Гаммер не добилась успеха и продержалась на этой работе всего два года. Джон Мейджор, в то время помощник кнута, вспоминает, что был "поражен" возвышением Ридли: у него был "оригинальный ум", но он был "удивительно политически некорректен".5 Прибыв на место, Ридли должна была оставаться одной из самых преданных учениц премьер-министра, пока одна последняя неосторожность не привела его к падению как раз перед ее собственным падением.


Худшим конфузом из всех было американское вторжение в Гренаду – страну Содружества – с целью подавления коммунистического переворота с минимальной привязкой к Великобритании. И Джеффри Хоу, который в Палате общин всего за день до этого уверенно исключил любую перспективу действий Америки, и сама миссис Тэтчер, чьи хваленые особые отношения с президентом Рейганом были поставлены под сомнение, были публично унижены. "Всегда есть банановая кожура, - сказала миссис Тэтчер корреспонденту Би-би-си Джону Коулу в мае, - но вам не обязательно наступать на нее".6 С июня она, казалось, не могла ее избежать.


От спада к подъему


Однако, несмотря на все мелкие затруднения правительства, центральным политическим фронтом, как всегда, была экономика: и здесь были определенные признаки восстановления. Декабрьский отчет ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития) показал, что в Великобритании наблюдается самый быстрый рост в Европе. ВВП, заявила миссис Тэтчер Палате общин, теперь вернулся к уровню 1979 года – несколько ограниченный успех после четырех с половиной лет, но тот, который был достигнут, отметила она, "при сокращении численности рабочей силы на 1,7 миллиона человек".7 Другими словами, безработица росла, но росла и производительность. Она настаивала на том, что безработица скоро начнет снижаться с созданием новых рабочих мест.


В лице Найджела Лоусона у нее теперь был канцлер, который разделял ее собственную способность излучать бычий оптимизм. Ее отношения с Лоусоном сильно отличались от отношений с Джеффри Хоу. В то время как она часто бывала недовольна будничными манерами Хоу, зная, что он был не большим экономистом, чем она, она уважала опыт Лоусона до такой степени, что испытывала перед ним некоторый трепет. В долгосрочной перспективе это было чревато неприятностями, поскольку их взгляды все больше расходились; но в данный момент она была счастлива потакать ему


Первый бюджет Лоусон в марте 1984 года привел ее в восторг. В их соответствующих мемуарах он вспоминал, что премьер-министр был "в восторге", в то время как она охарактеризовала это как "Найджела в его блестящем проявлении".8 Хотя дальнейшее снижение базовой ставки пока было невозможно, новый канцлер смело заявила о своих амбициях в качестве налогового реформатора. Во-первых, он продвинул переход Хоу от прямого налогообложения к косвенному еще на один этап, повысив пороговые значения для физических лиц, полностью освободив от подоходного налога 850 000 малоимущих, компенсировав это повышением акцизов и расширением НДС. Что еще более важно, он сократил корпоративный налог; отменил 15-процентную надбавку к инвестиционному доходу; и завершил поэтапную отмену Хоу надбавки к национальному страхованию (так называемый ‘налог на рабочие места’). Один дружелюбный комментатор назвал этот бюджет ‘самым тэтчерианским’ на сегодняшний день.9


Однако продуманные налоговые изменения ничего не сделали – по крайней мере, в краткосрочной перспективе – для удовлетворения растущего спроса на действия по борьбе с безработицей. Фолклендский фактор теперь был обоюдоострым: если миссис Тэтчер могла потратить миллионы на отвоевание и защиту некоторых едва заселенных островов в Южной Атлантике, спрашивалось, почему бы ей не применить часть той же решимости для победы над великим социальным злом, стоящим у ее порога? Теперь у нее было подавляющее большинство голосов; рецессия официально закончилась, и экономика должна была восстанавливаться; однако безработица все еще росла. У нее заканчивались алиби. Как раз перед летними каникулами миссис Тэтчер была вынуждена выступить с необычно оборонительным ответом на первое предложение Нила Киннока о недоверии с тех пор, как он стал лидером лейбористов.


‘Создание новых рабочих мест - главная задача нашего времени", - признала она. Но правительство решало ее, устраняя ‘фундаментальные причины’ безработицы, а не только симптомы. Благодаря ‘разумной финансовой политике’ Хоу и Лоусона, настаивала она, ‘приз в виде снижения инфляции был завоеван, и мы не будем сейчас подвергать его опасности. Нашей конечной целью остаются стабильные цены. "Новые рабочие места появились бы благодаря новым технологиям, но она взяла на себя обязательство смягчить трудности переходного периода "щедрыми выплатами по сокращению штатов, переподготовкой и помощью в создании новых предприятий".10


Все это было очень хорошо, но мало что меняло на фоне неуклонно растущей цифры в 3,2 миллиона безработных. В августе миссис Тэтчер поддалась давлению, чтобы было видно, что она что-то делает, назначив Дэвида Янга из Комиссии по трудовым ресурсам (MSC) неоплачиваемым министром без портфеля главой нового ‘Корпоративного подразделения’ в Кабинете министров – или, как Бернард Ингхэм поощрял прессу преподносить это, ‘министром по трудоустройству’. Его назначение неизбежно расстроило министра по трудоустройству Тома Кинга, на территорию которого он собирался вторгнуться.11 Но миссис Тэтчер не хотела слышать ни слова против своего последнего фаворита. ‘Другие приносят мне проблемы", - как сообщалось, сказала она. "Дэвид предлагает мне решения".12


На партийной конференции в Брайтоне в октябре – эта конференция была омрачена взрывом ИРА в Гранд-отеле – она посвятила безработице самую длинную часть своей речи. ‘Предполагать ... что нас это не волнует, так же глубоко ранит, как и совершенно ложно’. Отвергая ‘кейнсианские’ аргументы в пользу государственного стимулирования экономики, она утверждала, что современные последователи Кейнса искажали то, во что он на самом деле верил. ‘Все это было изложено в Белой книге по занятости 1944 года. Я купила ее тогда. Она у меня до сих пор ... Я часто ее перечитываю ’, - заявила она. "На первой странице говорится: “занятость не может быть создана только актом парламента или действием правительства”… Это было правдой тогда. Это правда и сейчас’. "Белая книга", по ее словам, полна "основных истин" об опасности инфляции и важности предприимчивости.


Она перечислила некоторые проекты, на которые правительство – ‘путем тщательного составления бюджета’ – нашло деньги: автомагистраль М25, электрификация British Rail (‘если это окупится’), сорок девять новых больниц с 1979 года. ‘Конечно, мы рассматриваем различные вещи, такие как новые электростанции, и через год после засухи мы рассматриваем такие вещи, как увеличение инвестиций в отрасль водоснабжения’. Но главный посыл был ясен: масштабной программы расходов на создание рабочих мест не будет.13 Напротив, осенью она специально повторила, что путь к процветанию лежит через снижение налогов.


Соответственно, хор критики усилился. К Пим, Хиту, Уокеру – обычным диссидентам – в декабре присоединился Гарольд Макмиллан, произнесший свою первую речь в Палате лордов в возрасте девяноста лет, через двадцать лет после ухода из Палаты общин. Тревога этих грандов усилилась после новостей о том, что впервые в современной истории Великобритания вот-вот зафиксирует торговый дефицит на промышленные товары. Это, в сочетании с укреплением доллара, вызвало резкое падение стоимости фунта стерлингов, приведшее в январе 1985 года к полномасштабному кризису, когда фунт – от стоимости в 1 доллар.40 двенадцатью месяцами ранее – практически достигли паритета с долларом. Чтобы показать, что правительство не готово допустить дальнейшего падения фунта стерлингов, Лоусон повысил процентные ставки на 2 процента, а затем был вынужден повторить дозу до 14 процентов, когда в конце месяца последовала вторая паника; в то время как миссис Тэтчер частным образом убедила президента Рейгана оказать американскую поддержку и публично выступила по телевидению, чтобы ‘поднять’ фунт, настаивая на том, что его текущая стоимость слишком низкая (а доллар слишком высокий). Лекарство сработало. К марту фунт вернулся к 1 доллару.25, и Лоусон смог снова начать снижать процентные ставки. Но это были неприятные несколько недель.


Таким образом, давление было неослабевающим. По настоянию миссис Тэтчер Лоусон был вынужден обозначить свой бюджет на 1985 год как "бюджет для рабочих мест’. Это вовсе не было его настоящим приоритетом. Прошлой осенью он заявил, что безработица - это социальная, а не экономическая проблема, и весело сказал американскому журналисту, что "экономически и политически Британия может справиться с безработицей, выражающейся двузначными цифрами’.14 Его главным приоритетом был фунт стерлингов, а его реальным интересом была дальнейшая налоговая реформа. Он хотел профинансировать дальнейшее снижение базовой ставки за счет сокращения налоговых льгот для среднего класса – не только налоговых льгот на проценты по ипотечным кредитам, но и льгот на частные пенсионные выплаты. Лоусон принципиально верила в постепенный отказ от накопившегося хаоса кнута и пряника в погоне за ‘нейтральной’ налоговой системой. Но миссис Тэтчер и слышать об этом не хотела. "Наши люди этого не потерпят", - сказала она ему.15 Во-вторых, Лоусон хотела распространить НДС на газеты и журналы, а также на детскую одежду: последняя явно проигрывала при голосовании, против чего премьер-министр твердо выступала, в то время как она настаивала, что сейчас не время настраивать против себя прессу. Все, что он мог сделать – с явно небольшим энтузиазмом – это сократить взносы в национальное страхование и вложить еще &# 163; 400 миллионов в программу обучения молодежи и общественную программу. После аплодисментов по поводу его первого бюджета двенадцатью месяцами ранее этот тусклый пакет никого не порадовал.


Той весной, впервые с тех пор, как началась Фолклендская война, заговорили о том, что осенью ей предстоит борьба за лидерство. Фрэнсис Пим основал новую диссидентскую группу ТОРИ "Центрфорвард", заявив в своей речи в Кембридже, что "ответственное управление финансами само по себе не является экономической стратегией".16 На самом деле большинство ворчунов все еще боялись высунуть голову над парапетом, и группе полностью не удалось установить личность. Но свидетельств недовольства, сосредоточенных, возможно, более эффективно в новой общепартийной группе давления, Институте занятости, было достаточно, чтобы заставить миссис Тэтчер пообещать в радиоинтервью 24 мая, что правительство предпримет дальнейшие действия, если безработица не снизится в течение года.


Традиционным ответом на волнения в партии являются перестановки в кабинете министров; поэтому в начале сентября миссис Тэтчер перестроила свою команду, чтобы привлечь несколько свежих лиц – в основном из языческого крыла партии. "В целом я обнаружила, - писала она в своих мемуарах, - что левые, похоже, лучше всех умеют преподносить материал".17 Лучшая презентация - это то, в чем правительство остро нуждалось в этот момент. Сначала она перевела Дэвида Янга в Министерство занятости, а шумный Кеннет Кларк стал представлять его в Палате общин; затем она заменила Патрика Дженкина мягким на язык Кеннетом Бейкером в отделе охраны окружающей среды; и, наконец, она перевела Нормана Теббита из DTI на место Гаммера на посту председателя партии. В другом популистском стиле она назначила романиста–миллионера Джеффри Арчера - бывшего члена парламента от Тори – заместителем председателя, чтобы помочь возродить энтузиазм верующих в избирательных округах. Миссис Тэтчер никогда особо не доверяла Арчеру , но она считала, что он не может причинить серьезного вреда и, возможно, может поднять боевой дух как чирлидер.


Заменой Теббиту в DTI стал Леон Бриттан, с ранением уволенный из Министерства внутренних дел, где он никогда не выглядел убедительно. Дуглас Херд, гораздо более надежная пара рук, перешел из Белфаста на должность нового министра внутренних дел, в то время как Том Кинг возглавил Северную Ирландию. С 1979 года "олд вэтс" подверглись жестокому отбраковыванию, а истинно верующие Тэтчер начали занимать их места в сентябре 1981 года; но сентябрь 1985 года ознаменовал третий этап в эволюции кабинета Тэтчер с приходом нового поколения, которое, хотя и было счастливо служить ей, не было инстинктивными сторонниками Тэтчер. Так случилось, что путаница в Уэстленде привела к еще одной перестановке всего четыре месяца спустя, в январе 1986 года.Результатом быстрой смены персонала вокруг нее стало то, что внимание больше, чем когда-либо, было приковано к самой миссис Тэтчер.


Осень 1985 года не принесла облегчения. В сентябре и начале октября вспыхнула очередная волна беспорядков. Искрой в каждом случае была напряженность между чернокожей молодежью и полицией. Но очевидно, что основной причиной было отчаяние, вызванное безработицей, а не расовой принадлежностью. Вскоре после этого специальный комитет Палаты лордов опубликовал доклад, предупреждающий о невосполнимой потере промышленного потенциала с 1979 года и ставящий под сомнение убежденность правительства в том, что расширение сферы услуг восполнит пробел. Услуги не смогли преодолеть надвигающийся дефицит платежного баланса по той простой причине, что они не были подлежит экспорту. Как выразился Уильям Киган из Observer, "Увеличения числа официанток, работающих неполный рабочий день, было недостаточно".18 И снова на партийной конференции миссис Тэтчер настаивала, что "нет проблемы, которая занимала бы мои мысли больше", чем безработица.19 Но безработица все равно продолжала расти. В декабре Англиканская церковь присоединилась к общему хору обеспокоенности, опубликовав доклад о социальном распаде и деморализации в центральных городах, озаглавленный "Вера в городе" . Попытка неназванного министра кабинета министров отклонить доклад как ‘марксистский’ была высмеяна как смехотворно далекая от истины.


Теперь между премьер-министром и ее канцлером наметился значительный раскол по поводу денежно-кредитной политики. В речи в Лондонском сити в октябре Лоусон обозначил свой отказ от формального монетаризма. В чистом виде, во время разработки Среднесрочной финансовой стратегии, монетарные цели – £ М3 - были ‘судьей и присяжными’. Ударьте по ним, как тогда полагал Лоусон, и неизбежно последует низкая инфляция. Теперь он потерял веру в £М3. Инфляция падала с 1982 года, даже несмотря на то, что &# 163; М3 намного превысил свой целевой показатель. В поисках более надежного индикатора вместо этого он начал ориентироваться на обменный курс, полагая, что стабильный фунт удержит инфляцию под контролем.


Травмирующее падение и восстановление фунта стерлингов в начале 1985 года убедили Лоусона в том, что пришло время присоединиться к механизму обменного курса европейской валютной системы. Изначально скептически относившийся к международному сотрудничеству, он был очарован – леди Тэтчер позже скажет, что соблазнился – на встречах министров финансов G7 лестным заблуждением, что горстка мудрецов может управлять денежными рынками. Первым плодом этой международной акции стало соглашение Plaza, подписанное в отеле Plaza в Нью–Йорке в сентябре 1985 года, по которому американцы согласились попытаться снизить курс доллара на 10 процентов. В рамках этого процесса Лоусон был готов рекомендовать миссис Тэтчер, чтобы Британия присоединилась к ERM. Его поддержали все высокопоставленные чиновники, его предшественник Джеффри Хоу, ныне перешедший на службу в Министерство иностранных дел, и управляющий банком. Но миссис Тэтчер была решительно против.


"Я знала, что они ополчились против меня", - позже заявила она по телевидению.20 Итак, 13 ноября она созвала тщательно отобранную встречу коллег, на поддержку которых, как она думала, могла рассчитывать: Леона Бриттана, Нормана Теббита, Джона Биффена и Вилли Уайтлоу. Однако, вопреки ее ожиданиям, Бриттан и Теббит оба поддержали Лоусона, что убедило Уайтлоу, как обычно, поддержать то, что он считал консенсусом. Столкнувшись с единодушием своих старших коллег, миссис Тэтчер прямо сказала им: ‘Я не согласна. Если ты присоединишься к EMS, тебе придется делать это без меня".21 "Наступила гробовая тишина, - вспоминал Лоусон, - а затем она вышла из комнаты".22 Лоусон подумал, не следует ли ему подать в отставку; но Уайтлоу и Теббит заверили его, что если он будет упорствовать, она в конце концов одумается, как и по многим другим вопросам, против которых она изначально выступала.23 На самом деле это был единственный вопрос, по которому она оставалась непоколебимой вплоть до октября 1990 года.


Хотя она формулировала свои возражения как вопрос времени и здравого смысла, на самом деле она была категорически против из принципа – или, скорее, из двух принципов, экономического и патриотического. С одной стороны, она верила, как часть своей экономической философии свободного рынка, что обменные курсы не могут быть фиксированными и что для правительств было бы глупостью пытаться подстегнуть рынки. С другой стороны, и это несколько противоречиво, она инстинктивно была против того, чтобы жертвовать любой крупицей суверенитета над стоимостью фунта стерлингов или правом британского правительства – каким бы иллюзорным это ни было на практике – устанавливать свои собственные процентные ставки, чтобы попытаться это исправить. Эти два возражения, которые яростно поддерживались в течение следующих пяти лет против растущей решимости Лоусона и Хоу присоединиться к ERM через черный ход, если это необходимо, представляли собой бомбу замедленного действия в сердце правительства. Это фундаментальное разногласие между решительным премьер-министром и столь же упрямым канцлером в конечном итоге уничтожило их обоих.


1986 год был годом, когда экономическое управление Лоусона, наконец, начало показывать результаты. В феврале миссис Тэтчер была вынуждена признать, что безработица, вероятно, не начнет снижаться до следующих выборов.24 На самом деле схемы тренировок Дэвида Янга наконец начали вступать в силу, и в октябре впервые с 1979 года общая цифра была снижена. В начале года внезапное падение цен на нефть свело в тупик надежды Лоусона на резкое сокращение подоходного налога в его бюджете; но он все же умудрился снизить стандартную ставку на пенни (доведя ее до двадцати девяти пенсов). Падение цен на нефть оказалось неожиданно выгодным: фунт стерлингов упал по отношению к другим европейским валютам, что дало британскому экспорту в течение года выгоду от эффективной 16-процентной девальвации без политической одиозности, которая сопровождает официальную девальвацию. Внезапно экономика вошла в "добродетельный круг".25 Низкая инфляция и низкие процентные ставки в сочетании способствовали 3-процентному росту. Более быстрый рост означал снижение безработицы и увеличение налоговых поступлений. Более высокие доходы, дополнительно усиленные повышением НДС на стремительно растущие потребительские расходы и непредвиденными доходами от приватизации, позволили канцлеру в его бюджете на 1987 год добиться неуловимого хет-трика в виде увеличения расходов, сокращения заимствований и дальнейшего снижения налогов как раз к летним выборам. Неудивительно, что с осени 1986 года опросы общественного мнения начали склоняться в пользу правительства или что к весне тори снова были впереди.


Ключом к этому драматическому повороту стало то, что у большей части населения – двадцати пяти миллионов работающих – было больше денег, чтобы тратить, и они тратили их, стимулируя бурный рост малого бизнеса и сферы услуг: новые магазины, рестораны и винные бары, электрические потребительские товары, такие как видео и микроволновые печи, оранжереи и всевозможные улучшения для дома. Экономический рост был заметен, Лондонский сити процветал, и внезапно в воздухе повеяло пьянящим духом оптимизма и возможностей – точно так же, как тори всегда обещали, что это произойдет в результате дерегулирования и стимулов.


Однако, даже когда начался бум Lawson, скептически настроенные критики предупреждали, что он был не просто частичным и несбалансированным, но даже сам по себе хрупким и неустойчивым. Это был бум, основанный на безрассудных потребительских расходах, стимулируемый повышением заработной платы намного выше уровня инфляции, легкими кредитами и снижением налогов, оплачиваемыми за счет доходов от нефти и приватизации, а не за счет долгосрочных инвестиций или увеличения внутреннего производства. На самом деле это откровенно противоречило всем проповедям миссис Тэтчер о хорошем ведении домашнего хозяйства. Как отдельные семьи, так и нация в целом жили не по средствам. В то время как средние доходы выросли на 35 процентов в период с 1983 по 1987 год, личная задолженность выросла в четыре раза быстрее за тот же период: новые банковские кредиты утроились, а количество ипотечных кредитов удвоилось только в 1986-1987 годах. Впервые в истории среднестатистическое британское домохозяйство тратило больше, чем зарабатывало. В национальном масштабе возросшее потребление втянуло импорт в два раза по сравнению с уровнем 1979 года, в то время как объем промышленного производства лишь недавно вернулся к показателю 1979 года. Дефицит был покрыт только за счет временного бонуса в виде североморской нефти, который не был вложен в будущее. Отечественные производственные мощности для удовлетворения нового спроса были разрушены в 1979-81 годах, и их больше нельзя было восстанавливать: в 1986 году объем инвестиций в промышленность фактически был на 16 процентов меньше, чем в 1979 году. Иллюзия экономического чуда с 1983 года была статистической ловкостью рук, достигнутой путем измерения роста только от минимума экономического цикла в 1981 году; измеренный от пика к пику, средний рост за цикл по-прежнему составлял всего 1,8 процента – фактически ниже, чем в предыдущем трудовом цикле конца 1970-х годов.26 В 1987 году ВНП Великобритании отстал от ВНП Италии – событие, радостно приветствуемое итальянцами как превосходство .


Короче говоря, бум Лоусона содержал в себе семена как возобновившейся инфляции, так и следующего спада. Отказавшись от чрезмерных ограничений монетаризма, он бросился в противоположную крайность и развязал безудержный предвыборный рост расходов, аналогичный тем, что были в 1963 и 1973 годах, за исключением того, что теперь он лишил себя традиционных инструментов, которые предыдущие канцлеры использовали для сдерживания перегрева: политики доходов, кредитного контроля, валютного контроля. Излучая уверенность игрока, Лоусон заявлял, что его беспечно не беспокоит растущий торговый разрыв, по-прежнему настаивая на том, что производство больше не имеет значения.27 Откровенно говоря, его приоритетом была победа на выборах, а затем внесение любых необходимых коррективов впоследствии.28 Подобно ученику чародея, он предполагал, что может перекрыть кран, когда ему нужно.


Миссис Тэтчер инстинктивно была более осмотрительной: уже осенью 1986 года она почувствовала, что что-то идет не так. Лоусон отверг ее опасения; но интуиция ее не подвела. ‘Возможно, ’ прокомментировал бывший министр труда Эдмунд Делл, ‘ если бы Лоусон уделял больше внимания своим предчувствиям, а не рассуждениям, его экономическое управление могло бы быть лучше. Но этого было бы слишком ожидать от столь рассудительного канцлера".29 Со своей стороны, миссис Тэтчер не смогла действовать решительно, руководствуясь своим предчувствием. С одной стороны, она все еще была в плену у большего опыта своего канцлера. С другой стороны, она была благодарна за результаты опросов и была охвачена общим волнением вокруг того, что она назвала ‘народным капитализмом’.


Говорят, что фраза по иронии судьбы была придумана Майклом Хезелтайном вскоре после того, как он покинул Кабинет министров в январе 1986 года. Годом ранее Лоусон приветствовал приватизацию British Telecom как знаменующую ‘рождение народного капитализма’.30 Миссис Тэтчер впервые употребила эти слова 26 февраля 1986 года, когда заявила: "У нас то, что я называю народным капитализмом".31 Впоследствии она сделала эту фразу своей собственной. Она приняла это в качестве определяющего лозунга своего политического проекта в речи перед Центральным советом консерваторов, собравшимся 15 марта. Это была критическая речь, в которой миссис Тэтчер попыталась забыть о травме, нанесенной кризисом в Уэстленде, и вступила в борьбу за свою политическую жизнь. Сначала она оглянулась назад, перечислив основные достижения своего правительства на данный момент – укрощение профсоюзов, сдерживание инфляции и начало демонтажа государственного сектора:


Семь лет назад кто бы осмелился предсказать такую трансформацию Британии? Это произошло не из-за консенсуса. Это произошло потому, что мы сказали: "Во что мы верим, это мы сделаем". Это называется лидерством.


В отличие от этого, заключила она, социалистические крестовые походы за возвращение к старым обычаям в наши дни ‘приглушены’:


Социалисты кричат ‘Власть народу’ и при этих словах поднимают сжатый кулак. Мы все знаем, что они на самом деле имеют в виду – власть над людьми, власть государству. Для нас, консерваторов, народный капитализм означает ... власть через владение мужчиной и женщиной на улице, доверчиво предоставляемую с протянутой руки.32


Демократия, основанная на владении собственностью


‘Народный капитализм’ был тэтчерианским сокращением для трех отдельных революций в британской экономической жизни: более широкого владения жильем, более широкой долевой собственности и ‘предпринимательской экономики’, характеризующейся увеличением числа малых предприятий и самозанятостью большего числа людей. Первая революция была в самом разгаре во время первого срока правления миссис Тэтчер, когда перед выборами 1983 года уже было продано полмиллиона муниципальных домов. Но вторая и третья произошли только во время второго срока. Первое было простым и необратимым, серьезным социальным изменением. Второе оказалось гораздо менее значительным, чем претендовало на время, по крайней мере, в том, что касалось отдельных людей. Третий был, безусловно, самым важным с экономической точки зрения: хотя он был стимулирован правительственными реформами в сфере предложения и изначально ассоциировался с неустойчивой эйфорией бума Лоусона, он стал британским отражением универсальных тенденций – глобализации и компьютеризации – и непреодолимой трансформации экономических установок и поведения, которая надолго пережила миссис Тэтчер и продолжалась головокружительно, пока внезапно не рухнула в результате ‘кредитного кризиса’ 2008 года.


Продажа муниципальных домов была специфически британской социальной революцией, которая отразила национальную одержимость домовладением. Исходя из смеси предрассудков и принципов, миссис Тэтчер считала, что государственное жилье действительно должно быть упразднено. Она была убеждена, что муниципальные владения являются рассадником социализма, зависимости, вандализма и преступности. У нее не было интереса пытаться улучшить их, потому что она в принципе верила, что жилье не является товаром, который правительство должно предоставлять, за исключением особых категорий , таких как пожилые люди и инвалиды. В своих мемуарах она недвусмысленно написала, что государство должно отказаться от строительства жилья и управления им "как можно дальше и как можно быстрее".33 Находясь на своем посту, она не могла действовать по этому принципу так решительно, как ей хотелось бы; но она, безусловно, сделала все, что могла, чтобы сократить государственный сектор и очень мало помочь тем, кто вынужден в силу обстоятельств жить в нем.


Миссис Тэтчер считала продажу муниципальных домов безусловным благом, как социальным, так и экономическим. Она взяла за правило присутствовать на передаче миллионного дома, подлежащего продаже. К моменту ее падения в 1990 году количество проданных экземпляров возросло почти до 1,5 миллионов, а общая выручка составила 28 миллиардов долларов в Казну, которая пересчитала их – "двулично", по мнению Саймона Дженкинса34 – против государственных расходов. За одиннадцать лет это была крупнейшая приватизация из всех, больше, чем British Telecom, British Gas и electricity вместе взятые. Но благословения были не такими однозначными, как она думала.


Во-первых, некоторые из тех семей, которых убедили купить свои дома, особенно ближе к концу десятилетия, соблазнившись легкими ипотечными кредитами, предлагаемыми банками, которые не в силах были себя одолжить, вскоре обнаружили, что, когда инфляция выросла и начался спад начала 1990-х, они взяли на себя обязательства по выплатам, за которыми не могли уследить. Когда цены вернулись к более реалистичным уровням, многие обнаружили, что их дома стоят меньше, чем их ипотечные кредиты – феномен ‘отрицательного акционерного капитала’. Многие радужные мечты о собственности закончились кошмаром изъятия имущества пять лет спустя.


Во-вторых, естественно, были проданы лучшие и наиболее желанные дома – очень мало квартир – и их купили более состоятельные и мобильные жильцы, в результате чего менее благополучные высотные здания превратились в поглотители безработных и проблемных семей. Результатом распродажи миссис Тэтчер стало то, что социальный состав стал более узким, чем раньше, с гораздо большей долей арендаторов, зависящих от льгот. Следовательно, ее убеждение в том, что хороших поместий не существует, было самореализующимся.


В-третьих, отсутствие замены проданных домов и последовавшее за этим сокращение фонда муниципального жилья в сочетании с резким ростом цен на жилье в частном секторе в конце 1980-х годов, в то время когда все еще оставалось около трех миллионов безработных, привели к абсолютной нехватке доступного жилья и к концу десятилетия привели к шокирующему появлению племени бездомных, спящих на улицах Лондона и других крупных городов. Это было самым серьезным негативным последствием популярной политики, на которую миссис Тэтчер решительно закрывала глаза.


Фамильное серебро


Вторым ‘крестовым походом’ популярного капитализма была приватизация. Она, конечно, велась с осторожного начала с 1979 года. Но по-настоящему бурный процесс начался только во время второго президентского срока миссис Тэтчер, когда это совершенно неожиданно стало ‘большой идеей’ правительства, центральным столпом тэтчеризма, как символическим воплощением, так и практической реализацией разворота социализма, о котором она говорила с 1975 года. Теперь, начав с British Telecom, правительство перешло к крупным государственным корпорациям, которые с 1945 года поставляли основные услуги нации, услуги, которые всего несколько лет назад никто, кроме нескольких фанатиков свободного рынка, и представить не мог, что ими может управлять кто угодно, кроме государства: телефонная система, газ и электричество, национальная авиакомпания, аэропорты, даже водоснабжение. Было успешно создано ожидание того, что, как утверждал Найджел Лоусон в 1981 году, "Ни одна отрасль не должна оставаться в государственной собственности, если для этого нет положительных и убедительных аргументов".35 Был задан импульс, который привел – после падения самой миссис Тэтчер – даже к появлению двух великих гигантов государственного сектора, угледобывающей промышленности и железных дорог. Это была огромная и неожиданная трансформация экономического ландшафта. За каждую последующую приватизацию боролись изо всех сил обе оппозиционные партии, профсоюзы и большинство тех, кто работал в затронутых отраслях, и против нее выступала общественность в целом, судя по опросам общественного мнения. Но каждый из них был принят, как только это произошло, даже лейбористской партией, как необратимый свершившийся факт . Более того, сам процесс приватизации, к изумлению министров, фактически вызвал волну народного ажиотажа, раздуваемую восторженной прессой. Ключевым моментом была продажа акций по бросовым ценам напрямую населению.


Внезапно Джон Редвуд, тогдашний глава отдела политики на Даунинг–стрит, вспомнил: вопрос был не в том, "купит ли это общественность?", а в том, "как мы можем это сделать технически?"36 Лоусон вспоминает обед с коммерческими банкирами, все из которых – за одного исключения - "прямо заявили, что приватизация [BT] невозможна: рынок капитала просто недостаточно велик, чтобы ее поглотить".37 Ответ заключался в том, чтобы обойти банкиров и продать акции напрямую населению по почте, с помощью рекламы на телевидении и в газетах. Миссис Тэтчер "пришла в восторг от открывающихся возможностей" и оказала Редвуду поддержку, необходимую ему, чтобы убедить Казначейство и город.38


Отклик превзошел все ожидания: два миллиона человек подали заявки на выпуск проспекта, и когда в ноябре 1984 года в продажу поступила первая партия, количество подписчиков превысило предложение в четыре раза. Более миллиона мелких инвесторов подали заявки на акции, включая 95 процентов сотрудников BT, вопреки совету своего профсоюза; большинство из них никогда раньше не владели акциями, но продажа была взвешена в пользу тех, кто подал заявки на наименьшее количество. Цена была намеренно занижена – 130 пенсов – по политическим причинам, поскольку с точки зрения правительства продажа просто должна была увенчаться успехом. Результат оказался золотым дном для счастливых претендентов; в день открытия цена выросла на 90 процентов, так как многие покупатели сразу же распродали ее. Вторая партия в июне 1985 года была также переподписана. В итоге продажа – на данном этапе всего 51 процента компании тремя частями в течение восемнадцати месяцев – собрала почти 163,4 миллиарда долларов. Прибыль компании резко подскочила, и к концу 1985 года цена акций – для тех покупателей, которые их сохранили – составила 192 пенса.39


Как только успех продажи BT стал очевиден, миссис Тэтчер загорелась желанием повторить его.40 Очевидным следующим кандидатом был British Gas. "Из-за огромных размеров, расточительности рекламы и возможности привлечь как мелких игроков, так и крупные инвестиционные учреждения к расчету быстрой прибыли", - писала "Ежегодный реестр", - "запуск British Gas в частном секторе вошел в историю".41 Поскольку весь город теперь стремился получить свою долю от акции, Ротшильды выиграли "конкурс красоты", чтобы организовать продажу; четыре с половиной миллиона бросились покупать акции.В очередной раз они были намеренно занижены, и в очередной раз на них было значительно превышено предложение: в первый день торгов цена подскочила на 50 процентов. Лейбористы яростно осудили циничное занижение правительством стоимости национального достояния с целью подкупа населения их собственными деньгами: на своей первой руководящей должности в качестве представителя Казначейства Тони Блэр утверждал, что распродажа обойдется налогоплательщикам в 20-30 фунтов стерлингов на семью.42 Но правительство достигло своей цели - сделать владение акциями популярным, как никогда раньше.


Третьей громкой приватизацией второго срока – хотя по доходам она была намного меньше, чем у British Telecom и British Gas, – стала British Airways, которая была успешно выведена на прибыль одним из любимых бизнесменов миссис Тэтчер, сэром Джоном Кингом, и была продана в феврале 1987 года. ‘Любимая авиакомпания мира’ теперь была успешным международным лидером, которого инвесторы стремились приобрести; на этот раз количество подписавшихся на акции превысило количество в одиннадцать раз, а в день открытия цена подскочила на 82 процента. Как раз перед выборами другое гламурное название, Rolls-Royce, спорно национализированное правительством Хита в 1971 году, также было возвращено частному сектору. Единственная заминка на этом этапе программы произошла с Britoil, которая была выпущена в 1985 году, как раз когда цены на нефть падали. Миллионы акций не были выкуплены; но убытки понесли страховщики, а не правительство, и политический конфуз, по крайней мере, хоть как-то опроверг обвинение в том, что цена акций проданных активов всегда устанавливалась слишком низкой.


Благодаря успеху приватизации миссис Тэтчер наткнулась на постоянный нарратив, который стал центральной темой для ее правительства, и она стремилась сохранить набранный темп. "Бритиш Стил", резко сократившая расходы и восстановившая прибыльность благодаря Иэну Макгрегору, уже была далеко позади. В манифесте тори 1987 года в качестве следующих целей были указаны электричество и вода. И то, и другое создавало особые проблемы: ядерная энергия, с одной стороны, и последствия коммерциализации воды для общественного здравоохранения - с другой. Тем не менее, она была полна решимости продвигаться вперед. Однако в то же время она не отказалась от своей обычной осторожности. Она была не идеологом, а хитрым политиком и предвидела только неприятности в попытке приватизации железных дорог. Николас Ридли, министр транспорта с октября 1983 по май 1986 года, принял вето премьер-министра. Но все его преемники стремились урвать свою долю приватизационной славы. Нет лучшего примера тонкого политического чутья миссис Тэтчер, чем тот факт, что она настойчиво предостерегала их. Она была рада видеть, что British Rail была вынуждена продать свои прибыльные активы – отели, паромы, суда на воздушной подушке и акры незастроенной железнодорожной собственности, – что только усложнило приватизацию остальной части бизнеса; но у нее хватило здравого смысла не пытаться продать железнодорожные пути или поезда.


По примерно тем же причинам она не трогала почтовое отделение, ссылаясь в качестве оправдания на привязанность королевы к Королевской почте, или оставшиеся угольные шахты, которые остались после травмы, нанесенной забастовкой шахтеров. На самом деле, с присущим ей сочетанием времени и удачи, Маргарет Тэтчер триумфально провела первую волну приватизации, совершив все более легкие распродажи, когда общественное мнение, хотя и было изначально настроено скептически, довольно быстро убедилось в выгодах, оставив действительно сложные дела ее преемнику.


Одна фраза в характерно ностальгической речи Гарольда Макмиллана нанесла больший ущерб идее приватизации, чем все яростные анафемы Нила Киннока. Выступая перед группой реформаторов Тори в ноябре 1985 года, бывший премьер-министр, как говорили, сравнила приватизацию с тем, как некогда богатая семья, переживающая трудные времена, "продает фамильное серебро".43 Несмотря на то, что большинство избирателей не имели представления о созданном им аристократическом мире, слова Макмиллана задели за живое. Напрасно сторонники правительства возражали, что распродаваемые отрасли промышленности были вовсе не активами, а пассивами, от которых Казначейство благополучно избавилось. Через шесть дней после первоначальной речи сам Макмиллан объяснил в Палате лордов, что он не против принципа передачи убыточных коммунальных предприятий в более эффективную частную собственность."Я рискнула подвергнуть критике тот факт, что эти огромные суммы использовались так, как если бы они были доходом".44 Другими словами, то, против чего он предостерегал, было не самой приватизацией, а тем, как доходы расходовались на потребление, а не инвестиции. В этом он высказывал критику, которая начала широко разделяться.


Несомненно, приватизация принесла реальные выгоды как потребителю, так и казне. Уровень обслуживания клиентов, несомненно, улучшился. Возможно, это отразило распространение более коммерческой культуры в целом и потерю профсоюзами власти, а не просто смену владельца. Например, основной прирост эффективности как в British Steel, так и в British Airways произошел, когда они все еще были в государственном секторе. Но приватизаторы утверждают, что решающим фактором было устранение системы социальной защиты, которая до сих пор обеспечивалась бездонным государственным кошельком.


Результатом стало то, что Казначейство, вместо того чтобы бесконечно субсидировать убытки, теперь фактически получало доход от прибыли. Как хвасталась миссис Тэтчер на партийной конференции 1989 года: "Пять отраслей промышленности, которые вместе теряли более #163;2 миллионов в неделю в государственном секторе, [теперь] получают прибыль более #163; 100 миллионов в неделю в частном секторе".45 Рядом с этим аргумент о том, что акции были проданы слишком дешево, меркнет перед неуместностью.Настоящая критика Лоусона и миссис Тэтчер заключается в том, что они потратили эту неожиданную прибыль на краткосрочный потребительский бум, вместо того чтобы вложить ее в давно назревший ремонт разрушающейся национальной инфраструктуры.


Другое большое хвастовство правительства – что приватизация создала нацию мелких капиталистов – также оказалось чем-то вроде иллюзии. На бумаге число частных лиц, владевших акциями, безусловно, резко возросло, примерно с трех миллионов в 1980 году до одиннадцати миллионов в 1990 году. Но немногие владели очень многими; и в любом случае это было меньшее количество, чем, казалось, было привлечено на фондовый рынок в бурные дни 1984/6. Многие из этих новых инвесторов немедленно обналичили свои ассигнования для получения быстрой прибыли; другие с гордостью сохранили свою первоначальную небольшую покупку акций BT или British Gas, но больше ничего не покупали. Число тех, кто продолжал наращивать портфели акций разных компаний, было разочаровывающе мало, так что доля акций, принадлежащих частным лицам, фактически упала.


Наконец, разочарование приватизацией, особенно среди тех, кто больше всех ее поддерживал, было сосредоточено на неспособности стимулировать реальную конкуренцию в большинстве недавно приватизированных отраслей промышленности и на том факте, что цены по-прежнему должным образом не подчинялись рынку, а регулировались чередой неподотчетных органов, назначаемых правительством и все еще на практике чувствительных к политическому давлению. Возможно, это было неизбежной функцией того, как происходила приватизация – прагматично, оппортунистически и по частям. Было стремление, но никогда не было четко разработанного плана – любого больше, чем было за национализацию сорок лет назад. Тем не менее это оказалось – по крайней мере, во времена миссис Тэтчер – выдающимся политическим успехом: проблемы проявились только в течение следующего десятилетия. Более того, идея имела универсальное применение. Во время глобального отступления от социализма, британским отражением которого был Тэтчеризм, именно Британия стала пионером как в концепции, так и в методах перевода государственной промышленности в частный сектор. Еще в 1986 году миссис Тэтчер хвасталась, что приватизация стоит на повестке дня в таких разных странах, как Турция, Малайзия, Япония, Мексика и Канада. На родине у Тэтчеризма было много направлений и разных коннотаций; но во всем мире это слово было синонимом приватизации.


Корпоративное общество?


Тем временем появились признаки реальных культурных изменений на всех уровнях экономики, от Лондонского сити до каждой главной улицы провинции, ощутимой либерализации всех тех взглядов и практик, которые десятилетиями сдерживали развитие британской экономики. В значительной степени это было преднамеренным результатом правительственной стратегии ‘со стороны предложения’, направленной на сокращение регулирования, снижение налогов, усиление стимулов, обуздание профсоюзов и в целом освобождение рынка труда. Но не менее важным был тот факт, что все это совпало со взрывом новых технологий, прежде всего коммуникационных технологий – так называемой ‘третьей промышленной революцией’, – которая быстро делала устаревшими старые способы, продвигая мелкие отрасли обслуживания, ориентированные на потребителя, вместо тяжелой промышленности прошлого с массовой занятостью. В этом отношении Тэтчеризм просто отражал и облегчал продвижение глобального прогресса. Тем не менее революция в британской жизни была ощутимой.


Сначала произошел ‘Большой взрыв’, который преобразил Город в октябре 1986 года, уничтожив многовековые традиции, допустив иностранных брокеров и джобберов и перейдя на глобальный стандарт регулирования вместо джентльменских условностей – ‘мое слово – моя гарантия", - которыми до сих пор гордилась Квадратная миля. Это было запоздалым признанием технологического императива, который был выдвинут Найджелом Лоусоном в союзе с Сесилом Паркинсоном во время краткого пребывания последнего в DTI. Как и в случае с отменой валютного контроля в 1979 году, естественным следствием которой стал "Большой взрыв", миссис Тэтчер поначалу была осторожна, опасаясь, что правительство, по-видимому, вмешается, чтобы спасти своих друзей в Сити, в то время как обрабатывающая промышленность пошла ко дну. Но политическая заварушка была недолгой, и результатом стал впечатляющий успех, позволивший Лондону полностью включиться в формирующуюся компьютеризированную глобальную экономику, позволив ему – как раз вовремя – успешно конкурировать с Токио, Франкфуртом и Нью-Йорком.


Эффект ‘Большого взрыва’ в сочетании со снижением налогов Лоусоном и золотым дном приватизации, которое принесло огромные выгоды не только коммерческим банкам, взявшим на себя риск, но и армии консультантов, рекламным агентствам и компаниям по связям с общественностью, поднявшим волну прибыльного нового бизнеса, означал, что совершенно неожиданно Город стал гламурным. В середине 1980-х, как никогда раньше, большие деньги можно было заработать в финансах и связанных с ними видах деятельности, а не в промышленности или профессиях. Новое богатство проявилось в возведении новых огромных башен из стекла и стали. Но феноменом, который захватил воображение публики, был новый класс компьютеризированных вундеркиндов, получивших название "яппи", аббревиатура от молодых мобильных профессионалов, которые внезапно материализовались, чтобы заселить эти дворцы мамоны.


Но деньги делались не только в Городе. В реальной экономике тоже все менялось. Дерегулирование, легкая доступность кредитов и быстрое распространение персональных компьютеров создали климат, в котором процветал малый бизнес, помогая создать более трех миллионов новых рабочих мест (в основном в сфере услуг) в период с 1983 по 1990 год, чтобы восполнить потери в производстве в начале десятилетия. Больше людей, чем когда–либо прежде, покидают своих работодателей – часто невольно, но во многих случаях добровольно, - чтобы начать самостоятельную работу на небольших настольных предприятиях, которые выявили пробел на рынке и намеревались его заполнить. К 1989 году три миллиона человек – 11 процентов рабочей силы - были самозанятыми. Предпринимательство процветало не только на юге Англии, но и на севере и в Шотландии, независимо от политики.


Не только яппи стали тратить больше, чем когда-либо прежде: все работающие получили выгоду. Поскольку подоходный налог снизился, средняя реальная заработная плата росла более чем на 20 процентов в год в период с 1983 по 1987 год. В то же время в 1982 году были сняты ограничения на покупку жилья в рассрочку, а финансовое дерегулирование привело к беспрецедентному кредитному буму, поскольку банки и строительные общества конкурировали за предоставление все более легких кредитов; в середине десятилетия появились кредитные карты и банкоматы "дырка в стене", а магазины дольше оставались открытыми, так что возможностей потратить деньги стало больше. Более высокие располагаемые доходы создали спрос на всевозможные предметы домашнего обихода. Прежде всего, большие зарплаты и легкие кредиты способствовали буму на рынке недвижимости. Средняя задолженность домохозяйств выросла на 250 процентов в период с 1982 по 1989 год, и большая часть этих заимствований пришлась на ипотечные кредиты. Пока это продолжалось, все казались победителями, и те, кто купил свои муниципальные дома со скидкой, добились большего успеха. Бывшие жильцы, которые купили свои дома за 10 000 & # 163; 000, несколько лет спустя обнаружили, что они стоили в четыре раза больше.


Все это было именно тем, о чем мечтали миссис Тэтчер и ее канцлеры. Но в то же время многие люди остались за бортом. Безработица продолжала неумолимо расти до января 1986 года; и даже когда она начала падать, тень не исчезла внезапно. Только в 1989 году общая цифра упала ниже двух миллионов, а затем она снова быстро начала расти, вернувшись к трем миллионам в 1993 году. Эпидемия была в значительной степени сосредоточена в старых производственных регионах, которые были опустошены потерей мельниц, фабрик, шахт и сталелитейных заводов, которые были их источником существования с девятнадцатого века. Вышедший в 1997 году фильм "Полный Монти" – о группе сталелитейщиков из Шеффилда, вынужденных раздеваться, чтобы выжить, – извлек комедию из одного предприимчивого ответа на отчаяние длительной безработицы, но его вызывающий юмор не скрывал горького чувства отверженности, испытываемого целыми сообществами, в то время как остальная часть страны процветала.


В дополнение к тем, кто официально зарегистрирован как безработный, и их семьям, было много других, оказавшихся за пределами добродетельного круга успеха: старики, зависящие от сокращающейся государственной пенсии; родители–одиночки, в основном незамужние или брошенные матери, с трудом сводящие концы с концами на низкооплачиваемой работе неполный рабочий день; и растущее число молодых людей, бросивших учебу без корней, жертв безработицы, бездомности, распада семьи, наркотиков или самоподдерживающейся комбинации всего этого: другими словами, все те, кто зависел от государственных пособий, реальная стоимость которых неуклонно снижалась по мере роста стоимости жизни. В то время как доход среднего домохозяйства вырос на 36 процентов за десятилетие (а доход верхней десятой семьи - на 62 процента), доход нижней десятой семьи снизился на 17 процентов. Любому, кто прогуливался ночью по любому из городских центров Британии, было очевидно, что на фоне растущего богатства растет и бедность, создавая новый и навсегда исключенный низший класс.


Миссис Тэтчер решительно отрицала, что бедность растет вместе с богатством, настаивая на том, что от растущего процветания выигрывают все. В какой-то части своего сознания она искренне верила, что ее целью было более широкое распространение права собственности на богатство, чтобы создать то, что она назвала в своих мемуарах “обществом ”имущих", а не их классом", и убедила себя, что продажа муниципальных домов и более широкое владение акциями возымели этот эффект.46 Но в то же время она также верила, что неравенство не просто неизбежно, но и необходимо, даже положительно полезно, как стимул к предприимчивости, награда за успех и наказание за неудачу или недостаток усилий. В глубине души она верила, что никто не остается бедным долго, кроме как по собственной вине: каждый мог бы добиться успеха, если бы только усердно работал и проявил немного смекалки.


Правда заключалась в том, что она очень плохо понимала людей, чей жизненный опыт отличался от ее собственного. Она одобряла тех, кого называла ‘наш народ’, трудолюбивый, владеющий домом, платящий налоги средний класс, которого она считала становым хребтом Англии, и соответственно не одобряла тех, кто был настолько ленив, беспомощен или лишен самоуважения, что довольствовался субсидируемым жильем или пособиями. Но эти строгие моральные рамки, основанные на бережливости и самосовершенствовании, парадоксальным образом также означали, что ей было некомфортно с культурой непримиримой жадности, которая в народе ассоциировалась с тэтчеризмом на практике. На самом деле она была чрезвычайно неоднозначно настроена по отношению к философии потребления, которая носила ее имя.


С одной стороны, она энергично защищала стремление зарабатывать и тратить деньги как важнейший двигатель процветающей экономики, и была раздражена, когда ханжеские церковные лидеры осуждали правительство за поощрение материализма. Однако лично она была пуританкой в отношении денег. На самом деле она не одобряла фондовую биржу, считая, что богатство следует зарабатывать, производя и продавая реальные товары и услуги, а не играя в азартные игры и спекуляции. По той же причине, по которой она отказывалась санкционировать национальную лотерею, пока была премьер-министром; и она не одобряла кредитные карты, даже когда руководила беспрецедентным кредитным взрывом.


Основой ее политической веры был морализм, основанный на бережливых заповедях ее отца и ее методистском воспитании. И все же она также верила, что стремление к богатству - это сила добра в мире. "Только создавая богатство, - утверждала она, - вы можете избавить мир от бедности. Важно то, что вы делаете со своим богатством".47 Она заявила, что благотворительные пожертвования, поощряемые налоговыми льготами, удвоились за десять лет с 1979 года. Таким образом, она надеялась, что дефицит государственного финансирования школ, больниц, университетов и библиотек будет восполнен, как в Америке, частными пожертвованиями. Проблема заключалась в том, что, несмотря на то, что она выдавала желаемое за действительное, возвращаясь к викторианцам, эта культура филантропии не существовала в достаточном масштабе в Британии. Все еще не хватало огромных корпораций и публичных миллионеров, чтобы заполнить пробел. В результате за последние тридцать лет Британия пострадала от худшего из обоих миров: государственные службы не получают ни европейского уровня государственных расходов, ни американского уровня частного финансирования. Правительство Блэра пошло дальше, чем когда-либо осмеливалась миссис Тэтчер, пытаясь привлечь частные деньги для строительства общественных проектов; но уровень общественного сопротивления все еще высок, и наследие очевидно.


Главный парадокс тэтчеризма заключается в том, что миссис Тэтчер возглавляла и прославляла культуру безудержного материализма – ‘веселья, жадности и денег’, – которая в корне расходилась с ее собственными ценностями, которые были по сути консервативными, старомодными и пуританскими. Она верила в бережливость, но поощряла рекордную задолженность. Она превозносила семью как важнейшую основу стабильного общества, однако создала беспощадную экономику и атмосферу социальной фрагментации, которая имела тенденцию к распаду семей, а также положения о налогах и льготах, которые явно дискриминировали брак. Она не одобряла сексуальную распущенность и публичную демонстрацию оскорбительных материалов, однако пропагандировала безудержную коммерциализацию, которая вызвала волну порнографии, как в печати, так и на пленке, невообразимую несколькими годами ранее.


Прежде всего, она страстно верила в уникальность Британии среди наций. Она по-прежнему верила, что у Британии есть миссия "учить народы мира, как жить".48 Действительно, она была близка к тому, чтобы поверить, что долг отдельного человека состоит не в том, чтобы служить общему благу, преследуя собственные интересы - ортодоксальная точка зрения Адама Смита, – а в том, чтобы служить своей стране. ‘Важно не то, кто вы, кто ваша семья или откуда вы родом’, - заявила она на партийной конференции 1984 года. "Важно то, кто ты есть и что ты можешь сделать для своей страны".49 Однако рыночные силы не признают границ. Выступая за Великобританию, миссис Тэтчер руководила беспрецедентным распространением интернационализма – не только в Европейском сообществе, где в последние три года она пыталась замедлить движение к дальнейшей интеграции, но скорее во взрыве возглавляемого Америкой глобального капитализма, уничтожившего экономический суверенитет и унифицировавшего местную идентичность, как в Великобритании, так и во всем мире.


Миссис Тэтчер поплыла на волне либерализации и отвела глаза от последствий, которые оскорбляли ее глубочайшие ценности. Она добилась огромного политического успеха, освободив власть среднего класса. Ее революционным открытием было то, что средний класс – и те, кто стремился быть средним классом – составляли большинство населения. Лейбористы предполагали, что рабочий класс, при надлежащей мобилизации, составлял большинство. Все предыдущие администрации Тори также считали само собой разумеющимся, что ни одно правительство не может надеяться на переизбрание при более чем миллионе безработных. Миссис Тэтчер продемонстрировала, что, напротив, правительства могут игнорировать безработных и все равно побеждать на выборах, пока средний класс чувствует себя процветающим. Согласно этому анализу, она вовсе не была истинным либералом, а классовым воином, который вел и выиграл классовую войну от имени себе подобных, используя политику свободного рынка, смягченную откровенными взятками, такими как снижение налогов на проценты по ипотечным кредитам, в качестве методов социального вознаграждения, переключая акцент общества с коллективного обеспечения на индивидуальное удовлетворение. Хотя она отрицала, что индивидуализм был всего лишь прикрытием для эгоистичного гедонизма, она была бессильна диктовать, как новому среднему классу следует тратить свои деньги; еще меньше она могла контролировать аморальную власть международного капитала.


Парадокс Тэтчеризма пикантно воплощен в истории ее собственной семьи. Вспомните Альфреда Робертса в его бакалейной лавке в Грэнтеме, владельца магазина в маленьком городке, патриота и проповедника, экономящего на копейках налогоплательщиков и воспитывающего свою умную дочь в христианском служении, усердии и бережливости. Тогда с нетерпением ждем будущего сэра Марка Тэтчера, международного ‘бизнесмена’, не обладающего никакими видимыми способностями, квалификацией или общественным сознанием, преследуемого от Британии до Техаса и Южной Африки судебными исками, налоговыми расследованиями и неизменно сомнительной репутацией. Представьте, что Альфред сделал бы с Марком. Хорошо известно, что Денис – бизнесмен старшего поколения – негативно относился к деятельности своего сына.И все же ради своей матери Марк не мог поступить неправильно. Мир, в котором он приобрел свое таинственное состояние, был миром, который она помогла воплотить в жизнь: ценности, которые он представляет, - это ценности, которые она продвигала. Разрываясь между благочестивыми молитвами к своему святому отцу и яростным стремлением защитить своего сына-плейбоя, миссис Тэтчер является связующим звеном между двумя совершенно противоположными моральными системами, которые отражают не только двойственность ее собственной личности, но и историю Британии двадцатого века: Альфред Робертс отметит Тэтчер через три поколения.


16

Железная леди I: Особые отношения


Миссис Тэтчер и Министерство иностранных дел


B Y вступая на свой второй срок в июне 1983 года, миссис Тэтчер была гораздо более уверена в международных делах, чем в 1979 году. Тогда она была новенькой в международном блоке, по общему признанию неопытной, и ей противостояли авторитетные лидеры во главе всех ее основных союзников: Джимми Картер в Вашингтоне, Хельмут Шмидт в Бонне и Валерий Жискар д'Эстен в Париже. Но уже к октябрю 1982 года, когда Шмидта сменил Гельмут Коль, она хвасталась в своем избирательном округе, что теперь она самый высокопоставленный западный лидер.1 (Она не считала Пьера Трюдо, который время от времени занимал пост премьер-министра Канады с 1968 года.) Чем дольше она оставалась на своем посту, тем больше ей удавалось использовать то, что она назвала в своих мемуарах "огромным и совокупным преимуществом простой известности как политиков, так и обычных людей по всему миру".2 Она добилась заметного дипломатического успеха в Зимбабве, частичной победы по вопросу европейского бюджета и, прежде всего, ошеломляющего военного триумфа на Фолклендах.Еще до того, как Парас приземлился в бухте Сан-Карлос, она провозгласила, опровергая знаменитую насмешку Дина Ачесона о том, что Британия "потеряла империю и еще не нашла себе роль": "Я верю, что Британия теперь нашла роль. Она заключается в соблюдении международного права и обучении народов мира тому, как жить".3 После того, как война была выиграна, у нее не осталось сомнений в том, что Британия снова стала образцом для всего мира.


С этого момента она много путешествовала, и везде ее принимали по-королевски; она сполна использовала свою мировую знаменитость. Но она всегда путешествовала с определенной целью, чтобы продвигать свои взгляды и британские интересы, а не просто информировать себя, как она делала в оппозиции. Куда бы она ни отправилась, она использовала триумф Фолклендских островов как символ возрождения Британии под ее руководством, ее решимости бороться за свободу и доказанной военной доблести. "Лучше, чем любой премьер-министр со времен Макмиллана, - писал Дэвид Рейнольдс, - она понимала, что престиж - это форма власти".4 Каждый иностранный лидер, приезжавший в Лондон, каким бы незначительным он ни был, хотел сфотографироваться с мадам Тэтчер, чтобы повысить свой престиж на родине. Она позировала со всеми ними перед камином в вестибюле дома номер десять и отослала их с лекцией о свободном рынке или необходимости борьбы с коммунизмом.[h]8


Как и все премьер-министры, занимающие долгий пост, она все больше хотела быть своим собственным министром иностранных дел. Она быстро заменила Фрэнсиса Пима на более сговорчивого Джеффри Хоу, затем обращалась с Хоу не более чем как с носильщиком сумок, на которую были возложены утомительные дипломатические тонкости, пока она вела все важные переговоры. Ей нравилось напрямую общаться с главами правительств, но она не испытывала никаких ограничений по поводу приема их министров иностранных дел или эмиссаров помельче, и ей доставляло огромное удовольствие подвергать их допросам того же рода, что и своих министров: мало кто из них подходил к делу. Как выразился Чарльз Пауэлл: ‘Она была готова встретиться лицом к лицу с любым мировым лидером от Горбачева до Дэн Сяопина… У нее было огромное преимущество в том, что она была невозмутима".6 Будучи женщиной, она могла говорить иностранным лидерам – у большинства из которых было мало опыта общения с женщинами–политиками, - то, что не сошло бы с рук ни одному премьер-министру-мужчине.7


Хоу и миссис Тэтчер стали отличным партнером именно потому, что он идеально сочетался с ее неистовым стилем. Она определенно гордилась тем, что была недипломатична; но именно по этой причине ей нужно было, чтобы он приглаживал взъерошенные перышки и исправлял сломанные ограждения на ее пути. По правде говоря, ее возмущал тот факт, что политика, которой она следовала, очень часто была ближе к рекомендациям Министерства иностранных дел, чем подразумевала ее риторика. Хоу заслуживает такой же похвалы за ее внешнеполитические успехи на втором сроке, как и за то, что он твердо держался в Министерстве финансов на первом.


Убежденность миссис Тэтчер в том, что Министерство иностранных дел – официально Министерство иностранных дел и по делам содружества – является безвольным учреждением, призванным предавать жизненно важные интересы Великобритании, только укрепилась благодаря ее опыту с 1979 года. После Фолклендской войны она назначила сэра Энтони Парсонса, сразу после его блестящей работы в ООН, своим личным советником по внешней политике под номером десять. Большая часть работы Парсонса, как он ее описывал, заключалась в том, чтобы пытаться предвидеть кризисы, чтобы ее "снова не застали врасплох, как это было над Фолклендами’.8 Он пробыл там всего год, но был заменен сэром Перси Крэдоком, специалистом по Китаю, который первоначально вел переговоры в Гонконге, но остался на должности ее главного советника по внешней политике вплоть до 1990 года.


Все чаще она путешествовала без присутствия Министерства иностранных дел в составе своей свиты, но даже в важных поездках ее сопровождала только ее собственная личная свита. Например, когда она впервые посетила президента Рейгана в 1981 году, она взяла с собой целую фалангу старших мандаринов и нескольких младших. К тому времени, когда она пролетела вокруг света из Пекина и Гонконга, чтобы привлечь внимание президента к его программе ‘Звездные войны’ в декабре 1984 года, ее сопровождали только два ее личных секретаря, Робин Батлер и Чарльз Пауэлл, и ее пресс-секретарь Бернард Ингхэм. И ближе к концу обычно были только Пауэлл и Ингхэм.


Она продолжала обращаться за советом по вопросам внешней политики к независимым академическим экспертам за пределами Министерства иностранных дел. Хотя в какой-то степени они, как правило, говорили ей то, что она хотела услышать, или, точнее, она выбирала советников, которые говорили ей то, что она хотела услышать, – к ее чести, она попыталась выйти за рамки узкого круга официальных советов. Тем не менее оба ее специальных советника, Парсонс и Крэдок, были бывшими инсайдерами Министерства иностранных дел; а самый влиятельный из всех с 1984 года – Чарльз Пауэлл – был, по иронии судьбы, человеком из Министерства иностранных дел par excellence .


Сорокалетний карьерный дипломат, Пауэлл сменил Джона Коулза на посту личного секретаря миссис Тэтчер по иностранным делам в июне 1984 года и сразу же установил с ней исключительные отношения. Основой их отношений было его умение составлять тексты: он блестяще находил приемлемый дипломатический язык, чтобы выразить то, что она хотела сказать, без фальсификаций. Во-вторых, ему требовалось так же мало сна, как и ей: он был неослабевающим и вездесущим, никогда не ложился спать, но, казалось, всегда был рядом с ней. Кроме того, он умел добиваться своего с помощью собственной неофициальной личной дипломатии: он отправлялся прямо в Вашингтон или Париж, за спиной официального министерства иностранных дел, и исправлял то, что она хотела, одним словом в нужном месте. На него стали смотреть как на вторую по влиятельности фигуру в правительстве, которая больше не ограничивалась исключительно иностранными делами, а стала настоящим заместителем премьер-министра, практически ее альтер эго . "Иногда было трудно, - писал Крэдок, - установить, где заканчивалась миссис Тэтчер и начинался Чарльз Пауэлл".9


Через три или четыре года, согласно обычной практике Уайтхолла, Пауэллу пришло бы время двигаться дальше, но миссис Тэтчер отказалась его отпустить. Возможно, это не имело бы значения, если бы он был просто незаменимым Дживсом. Но, на самом деле, чем дольше он оставался, тем больше его взгляды начинали влиять на миссис Тэтчер. В то время как в первые годы своего премьерства миссис Тэтчер была окружена в подавляющем большинстве проевропейскими советами, примерно с 1986 года осознанный и четко выраженный евроскептицизм Пауэлла все больше побуждал ее следовать своим собственным антиобщественным и антинемецким предрассудкам - с серьезными последствиями как для нее самой, так и для Великобритании.


Однако на протяжении большей части своего премьерства она на самом деле следовала советам Министерства иностранных дел гораздо больше, чем ей нравилось притворяться, – в Зимбабве, Гонконге, Северной Ирландии, Восточной Европе и даже во время своего второго срока в ЕС. Хотя она вступила в войну за Фолкленды, она ликвидировала большинство последних остатков империи по всему миру; хотя она была известна своей враждебностью к коммунизму, она была убеждена, что сможет вести дела с новым поколением советских лидеров; хотя она была инстинктивной юнионисткой, она также была убеждена, что единственный шанс на мир в Северной Ирландии был при участии Дублина; и вопреки своему инстинкту она предприняла решительные шаги по присоединению Британии к интегрированной Европе.


Судя по целям, которые она ставила перед собой, она была "чрезвычайно успешной" в международных делах.10 Сначала она умело сыграла роль Рональда Рейгана, чтобы возродить и максимально усилить "особые отношения" США; затем она заметила Михаила Горбачева и поддержала его, а также успешно выступила посредником между ним и Рейганом. Она наконец уладила бюджетный спор в ЕС и продолжила задавать темп в продвижении создания единого европейского рынка. Она добилась настолько хорошего урегулирования, на которое можно было надеяться в Гонконге. Она бросила вызов миру, следуя своим собственным путем к прекращению апартеида в Южной Африке, и, возможно, была оправдана результатом. И, несмотря на ее резко выраженные взгляды, ей удавалось поддерживать хорошие отношения практически со всеми, не только с лидерами обеих сверхдержав, но и по обе стороны Иордана и реки Лимпопо.Короче говоря, как завершается одна недавняя история, она "полностью изменила положение и репутацию Британии в мире".11


Рон и Маргарет


Незыблемым краеугольным камнем внешней политики миссис Тэтчер были Соединенные Штаты. У нее не было времени на тонкие формулировки, которые рассматривали Британию как место встречи пересекающихся кругов влияния, сохраняя осторожную равноудаленность между Америкой, с одной стороны, и Европой, с другой, с обязательствами перед Содружеством где-то на заднем плане. У нее не было никаких сомнений в том, что первостепенная роль Великобритании в мире заключалась в том, чтобы быть союзником номер один Вашингтона. Ни один премьер-министр со времен Черчилля не верил так безоговорочно в миссию ‘англоговорящих народов’ вести и спасти остальной мир. Но у нее не было иллюзий относительно того, кто был старшим партнером, и она не пыталась отрицать реальность зависимости Великобритании от Соединенных Штатов. Именно американцы – с британской помощью – освободили Европу от нацистской тирании в 1944 году; именно американская ядерная защита защищала Западную Европу от советской агрессии с 1945 года. ‘Если бы не великодушие Соединенных Штатов, Европа не была бы свободной сегодня’, - напомнила она на конференции партии Тори в 1981 году (и повторяла это в бесчисленных других случаях). "Мы не можем защитить себя ни на этом острове, ни в Европе без тесного, эффективного и сердечного союза с Соединенными Штатами".12


Более того, она все больше верила, что выживание свободы на Западе обусловлено не только военной мощью Америки, но и американским капитализмом, который был выдающейся моделью этой свободы. Ничто так не злило ее, как снисходительность британского политического истеблишмента, который считал Америку грубой, освежающе энергичной, но печально наивной. Она завидовала энергии и оптимизму американского общества – непримиримой вере в капитализм и отказу обращаться к государству за решением всех социальных проблем – и хотела, чтобы Британия стала во всех отношениях (от уголовной политики до финансирования искусства) больше американства. Сама она была, как проницательно заметил один посол США в Лондоне, политиком очень американского типа: патриотичной, евангельской, не боящейся громких абстрактных слов, проповедующей идею национального и даже личного спасения, совершенно непохожую на обычный британский (и европейский) стиль ироничного скептицизма и фаталистического ограничения ущерба.13 Как бы она ни гордилась славным прошлым Британии, в конце двадцатого века часть ее действительно предпочла бы быть американкой. Ее окружение почти физически ощущало заряд, который она получала всякий раз, когда посещала Америку. ‘Когда она ступила на американскую землю, она стала новой женщиной", - отметила Ронни Миллар. ‘Она любила Америку ... и Америка любила ее в ответ. Нет ничего лучше химии взаимного восхищения".14


Она была огорчена и возмущена откровенным антиамериканизмом британских либералов, которые заявляли, что видят мало различий между американцами и русскими, или сторонниками ядерного разоружения, которые изображали Соединенные Штаты как большую угрозу миру, чем Советский Союз. Не было группы, которую она так страстно презирала, как академиков, которые злоупотребляли своей личной свободой, ставя знак равенства между тиранией и свободой. Ее мировоззрение было простым черно-белым. "Эта партия проамериканская", - решительно заявила она на партийной конференции тори в 1984 году.15 Какие бы разногласия у нее ни были с американцами по конкретным вопросам, она была полна решимости при каждом удобном случае демонстрировать безоговорочную лояльность Британии Атлантическому альянсу. Если она сама не могла быть лидером свободного мира, то лучше всего было бы стать его первым лейтенантом.


Точно так же, как ей повезло со своими врагами, миссис Тэтчер необычайно повезло, что большую часть своих одиннадцати лет на Даунинг-стрит она провела с американским президентом, который позволил ей играть большую роль в Альянсе, чем любому другому премьер-министру со времен Рузвельта и Черчилля. В течение первых полутора лет своего пребывания на этом посту она изо всех сил старалась поддерживать хорошие отношения с Джимми Картером. Однако, как бы глубоко она ни почитала его должность, у нее не было взаимопонимания с исполненным благих намерений, но, по ее мнению, безнадежно запутанным демократом. Избрание Рональда Рейгана в ноябре 1980 года, напротив, изменило все. Дело было не только в том, что Рейган был идеологическим единомышленником, избранным в результате той же консервативной реакции, которая привела ее к власти в Британии. Идеологическая симметрия не гарантирует хороших отношений: она с такой же легкостью может привести к соперничеству. Гораздо важнее сходства их идей была разница в их политических взглядах.


По темпераменту Рейган был противоположностью миссис Тэтчер, добродушным политиком широких взглядов, который не претендовал на то, что разбирается в тонкостях политики, но был счастлив позволить другим, включая иногда миссис Тэтчер, руководить им и даже запугивать его. Связь их инстинктивно разделяемых ценностей была усилена сексуальной химией: у него была старомодная галантность по отношению к женщинам, в то время как у нее была слабость к высоким, обаятельным мужчинам (особенно пожилым) с внешностью кинозвезды. Несмотря на то, что Рейган хорошо разбирался в большинстве иностранных лидеров, он знал, на чьей стороне миссис Тэтчер, хотя бы потому, что она говорила на его языке: он понимал ее, она ему нравилась, он восхищался ею и поэтому доверял ей. В отличие от Гельмута Шмидта, он в своей ‘мужской гордости’ не чувствовал угрозы со стороны сильной женщины: как часто отмечали американцы, Маргарет Тэтчер не испытывала страха перед мужчиной, который тридцать лет был женат на Нэнси Дэвис. Для политика Рейган был необычайно уверен в собственной шкуре. В отличие от миссис Тэтчер, ему не нужно было выигрывать каждый спор: он знал, во что верит, но избегал конфронтации. Однажды, когда она отчитывала его по телефону из Лондона, он отодвинул трубку от уха, чтобы все в комнате могли слышать ее в полном объеме, широко улыбнулся и объявил: "Разве она не великолепна?"16 Их контрастные стили служили маскировке неравенства во власти между Вашингтоном и Лондоном и в течение восьми лет делали нечто приближающееся к реальности из утешительного мифа об "особых отношениях" между Великобританией и Соединенными Штатами.


Миссис Тэтчер воспользовалась представившейся возможностью с большим мастерством – и несвойственным ей тактом. В частном порядке она ясно видела ограничения президента. "Если бы я сказал вам, что миссис Тэтчер на самом деле думала о президенте Рейгане, это нанесло бы ущерб англо-американским отношениям", - сказал Николас Хендерсон Тони Бенну несколько лет спустя.17 "Не так уж много серого вещества, не так ли?" - однажды подумала она.18 Но она никогда бы не услышала ни слова критики от других. В лице Рейгана она мирилась с неуклюжим невежеством, которого не потерпела бы ни в ком другом, отчасти потому, что он был президентом и лидером свободного мира, но также и потому, что она поняла, что его дружелюбная неопределенность дала ей шанс повлиять на американскую политику, чего ей не позволил бы ни один президент с традиционным практическим подходом – что было быстро продемонстрировано, когда Рейгана сменил Джордж Буш.


Основа их партнерства была заложена еще в 1975 году, когда миссис Тэтчер была недавно избранным лидером оппозиции, а о бывшем губернаторе Калифорнии только начали говорить как о кандидате в президенты. Они сразу же оказались на одной волне, и со временем каждый был в восторге от избрания другого.Однако их отношениям на посту потребовалось некоторое время, чтобы развиться. Не случайно миссис Тэтчер была первым крупным иностранным гостем в Вашингтоне после инаугурации Рейгана. Она недвусмысленно заявила о своей позиции на церемонии приветствия на лужайке Белого дома: ‘Мы в Британии поддерживаем вас…Ваши проблемы станут нашими проблемами, и когда вы будете искать друзей, мы будем рядом’. Рейган ответил тем же. "В опасном мире, - утверждал он, - есть "один элемент, который не вызывает сомнений: Британия и Америка стоят бок о бок".19


Но это была обычная риторика в подобных случаях. На данном этапе два лидера все еще официально обращались друг к другу на бумаге как ‘Уважаемый господин Президент… Уважаемая госпожа премьер-министр".20 Их рабочее партнерство действительно началось на Оттавской G7 в июле 1981 года. Это было первое появление Рейган на мировой арене, когда она была уже относительно опытной: он был благодарен ей за поддержку, как личную, так и политическую. Она сопровождала и защищала его и отстаивала американскую политику эффективнее, чем мог бы он, с одной стороны, выступая за рыночные решения в условиях мировой рецессии против большинства других лидеров, которые выступали за более интервенционистские меры; а с другой – твердо поддерживая развертывание крылатых ракет, от которого европейцы, столкнувшиеся с антиядерными демонстрациями, начали отступать. В то же время она конфиденциально предупредила Рейгана, что американская критика европейского "нейтрализма" рискует вызвать именно ту реакцию, которую она стремилась предотвратить.21


Впоследствии Рейган впервые написал ей как ‘Дорогая Маргарет", поблагодарив ее за "важную роль в наших дискуссиях". Мы могли бы все еще составлять коммюнике é если бы не ты". Она в свою очередь впервые обратилась к нему "Дорогой Рон".22 Девять месяцев спустя Фолклендский кризис вызвал временную заминку; но после некоторых первоначальных колебаний Рейган оказал Великобритании полную поддержку, на которую, по мнению миссис Тэтчер, имела право рассчитывать. Для Рейгана уже были достигнуты договоренности о визите в Лондон после Версальского саммита в июне 1982 года. Поездка была запланирована на пике внутренней непопулярности миссис Тэтчер, чтобы оказать поддержку находящемуся в тяжелом положении союзнику; в данном случае она состоялась за несколько дней до капитуляции Аргентины, в кульминационный момент ее военного триумфа. Помимо встречи с премьер-министром на Даунинг-стрит президент прокатился верхом с королевой по Большому Виндзорскому парку и обратился к членам обеих палат парламента в Королевской галерее, где он преодолел скептическую аудиторию, восхваляя принципиальную позицию Великобритании на Фолклендах и свободно заимствуя у Черчилля утверждение морального превосходства Запада. Свобода и демократия, предсказал он, "оставят марксизм-ленинизм на свалке истории".[i]9 В то время как остальная часть его визита в Европу была сорвана антиядерными демонстрациями, теплый прием, оказанный ему в Лондоне, заметно вывел "особые отношения" на новый уровень.23


На последующих саммитах Рейган открыто обращался с миссис Тэтчер как со своим главным союзником. Он был особенно доволен тем, что она нашла время посетить саммит в Уильямсбурге в середине июньских выборов 1983 года. Файлы Белого дома показывают, как его сотрудники координировали свои действия с ее сотрудниками для продвижения их совместной программы, а затем он поблагодарил ее за помощь. "Благодаря вашему вкладу во время обсуждения за субботним ужином вопроса о РСМД [ядерных силах средней дальности], - сказал он ей, - мы смогли послать Советам четкий сигнал о решимости и единстве союзников".24 Года назад, перед лондонской встречей в следующем году, он написал ей, что планирует оказать ей "такую же решительную поддержку", какую она оказала ему в Уильямсбурге.25 Они совершили мощный и хорошо отрепетированный двойной акт.


Отныне миссис Тэтчер приглашала себя в Вашингтон по первому зову. Как только она добилась своего переизбрания в июне 1983 года, она попросила разрешения приехать в сентябре, "чтобы продолжить двусторонние переговоры с президентом".26 "Она будет прямо говорить о британских интересах, - предупредило посольство США в Лондоне, - и оценит откровенность с нашей стороны".27 С тех пор это стало основой наших отношений, как леди Тэтчер прямо признала в своих мемуарах: "Я считала, что услуга за услугу за мою решительную общественную поддержку президента как права быть прямым с ним и членами его администрации наедине".28 "Она не только говорила свое слово, - вспоминал Ричард Перл, - но и часто оказывала доминирующее влияние на принятие решений".29


Если, будучи аутсайдером, она смогла обладать такой степенью влияния, то это потому, что по сравнению с Уайтхоллом Вашингтон в высшей степени децентрализован. Американское правительство – это непрерывная борьба между различными ведомствами – Государственным департаментом, Пентагоном, советником по национальной безопасности, ЦРУ и другими - все они конкурируют за то, чтобы президент прислушивался. Хорошо проинструктированная британским посольством, миссис Тэтчер знала баланс мнений по каждому вопросу и знала, где ее вмешательство, применяемое разумно, может оказаться решающим. Было хорошо известно, что Рейган не любил ссориться с ней, поэтому у тех советников президента, которые были на ее стороне в том или ином споре, были все основания использовать ее для решения своей проблемы. Джордж Шульц, сменивший Эла Хейга на посту госсекретаря летом 1983 года, вспоминал, что он всегда находил ее влияние на Рейгана "очень конструктивным" и "бесстыдно" обращался к ней за помощью, когда это требовалось.30 Других, однако, посчитали ее выступления сводящими с ума.


Когда она не могла приехать в Вашингтон лично, она писала или звонила. Она регулярно сообщала Рейгану о своих взглядах на других лидеров, с которыми встречалась во время своих поездок, и выдвигала свои идеи о действиях, которые он должен предпринять на Ближнем Востоке или в других горячих точках. Иногда их письма были чисто личными, например, когда они вспоминали дни рождения друг друга, поздравляли друг друга с переизбранием или выражали ужас и облегчение, когда другой чудом избежал убийства. По крайней мере, однажды, в разгар забастовки шахтеров в 1984 году, Рейган просто послал своему другу ободряющую записку. ‘Дорогая Маргарет", - написал он:


В последние недели я часто думал о вас с большим сочувствием, следя за деятельностью профсоюзов шахтеров и докеров. Я знаю, что они представляют собой сложный комплекс проблем для вашего правительства. Я просто хотела, чтобы вы знали, что мои мысли с вами, когда вы решаете эти важные вопросы; я, как всегда, уверена, что вы и ваше правительство выйдете из этого положения хорошо. С наилучшими пожеланиями, Рон.31


Два года спустя, когда у Рейгана, в свою очередь, возникли проблемы из-за дискредитирующих разоблачений об участии его администрации в обмене оружием для освобождения иранских заложников вопреки ее объявленной политике, миссис Тэтчер публично бросилась на его защиту: "Я безоговорочно верю в полную честность президента в этом вопросе", - заявила она на пресс-конференции в Вашингтоне.32 В следующем году, когда скандал "Иран–Контрас" углубился и Америку охватило настроение мрачного самоанализа, она снова посетила Вашингтон – сразу после своего второго переизбрания – и посетила телевизионные студии, энергично отрицая, что Рейган политически ослаблен, и защищая его честь. ‘Я имела дело с президентом много-много лет, - сказала она в интервью CBS, - и я ему абсолютно доверяю". Более того, она настаивала: "Америка - сильная страна с великим президентом, великим народом и великим будущим". Не унывай! Будь оптимистичнее!... У вас должно быть столько же веры в Америку, сколько у меня".33


Подобные высокопарные восхваления, повторяемые каждый раз, когда она приезжала в Вашингтон, и воспеваемые американскими СМИ, регулярно осуждались ее оппонентами на родине за демонстрацию чрезмерной степени пресмыкающегося подчинения.Однако правда в том, что в своих личных отношениях с Вашингтоном она никогда не пресмыкалась. По целому ряду вопросов, от Фолклендских островов до ядерного разоружения, по которым у нее были разногласия с американцами, она энергично отстаивала свою точку зрения. Как вспоминал Ричард Перл: "Она никогда не касалась разговоров, которые вела… с американскими официальными лицами и президентом с позиции мольбы или неполноценности. Совсем наоборот".34


Ее первое сражение было связано с последствиями для британских фирм американских санкций в отношении Советского Союза после введения военного положения в Польше в декабре 1981 года. Она страстно поддерживала польское движение солидарности и была полностью за согласованные действия Запада, направленные на то, чтобы удержать русских от уничтожения проблеска свободы в Польше, как они это сделали в Чехословакии и Венгрии. Но выбранная американцами санкция заключалась в прекращении строительства нефтепровода из Сибири в Западную Европу, которую они предложили обеспечить, применив санкции в отношении европейских фирм, включая британскую компанию John Brown Engineering, у которой были законные действующие контракты на строительство трубопровода. Это, возразила миссис Тэтчер, повредило бы европейцам больше, чем русским, хотя и не повлекло бы за собой сопоставимых жертв со стороны Америки: американцы фактически сняли эмбарго на экспорт зерна в Россию, которое ударило по американским фермерам на Среднем Западе. Она также возражала против попыток американцев навязать американские законы британским фирмам, работающим за пределами США.


На этот раз она выступала за Европу против Америки. По правде говоря, она боролась за британские интересы, но, с присущей ей способностью прикрывать национальные интересы принципиальностью, она также отстаивала суверенитет и верховенство закона против американского экстерриториального высокомерия. ‘Вопрос в том, может ли одна очень могущественная нация помешать выполнению существующих контрактов", - заявила она в Палате общин 1 июля. "Я думаю, что так поступать неправильно".35 Британское правительство поручило Джону Брауну не соблюдать эмбарго США.


Однако ее главной заботой по-прежнему было предотвращение ущерба Альянсу. ‘Единственная ложка дегтя в бочке меда, - сказала она Уайнбергеру в сентябре, - это дело Джона Брауна’. "Она горячо надеялась, - телеграфировал он Рейгану, - что то, что сделали США, будет настолько минимальным, что она сможет проигнорировать это. Ей отчаянно нужно было какое-то решение, спасающее лицо’. Что характерно, она беспокоилась о разжигании антиамериканизма. "Миссис Тэтчер сказала, что у нее серьезные проблемы с безработицей и банкротствами, и она не хотела, чтобы ее ближайший друг, Соединенные Штаты, был обвинен ее народом".36


Как это часто бывает, она знала, что у нее есть союзники в Вашингтоне. В данном случае ее давление помогло новому госсекретарю Джорджу Шульцу добиться отмены запрета на строительство трубопроводов в обмен на пакет совместных мер, ограничивающих советский импорт и экспорт технологий в Россию.Рассказывая ей о своем решении 12 ноября, Рейган поблагодарил ее – а также Пима и посла Великобритании в Вашингтоне сэра Оливера Райта – за помощь в достижении этого консенсуса.37 Это были особые отношения в действии.


Но вопрос о польском трубопроводе был лишь одним из ряда "хронических экономических раздражителей", о которых миссис Тэтчер считала своим долгом говорить с американцами каждый раз, когда посещала Вашингтон в середине 1980-х годов. 38 Сначала были последствия ценовой войны British Airways с независимой авиакомпанией Фредди Лейкера Laker Airways, которой удалось вытеснить выскочку, стремящегося снизить цены, из бизнеса в 1982 году. Несмотря на то, что миссис Тэтчер восхищалась Лейкером как образцовым предпринимателем, она была обеспокоена тем, что расследование Министерством юстиции США недобросовестных методов BA задерживает планы по приватизации национального перевозчика. В марте 1983 года она обратилась "лично и срочно" к Рейгану с просьбой приостановить расследование, в очередной раз пригрозив, что оно "может иметь самые серьезные последствия для британских авиакомпаний’, и предупредив, что если его не остановить, "наши авиационные отношения будут испорчены, и ущерб может распространиться шире’.39 Рейган, которому его сотрудники сообщили, что он не может вмешиваться в судебный процесс, с сожалением ответил: "в данном случае я чувствую, что у меня нет возможности ответить на ваши опасения".40 Но семь месяцев спустя он действительно прекратил расследование – ‘почти беспрецедентное’ вмешательство, которое "ошеломило" Министерство юстиции. В марте 1985 года Рейган снова вмешался, чтобы убедить крупнейших кредиторов BA урегулировать дело во внесудебном порядке, тем самым расчистив путь для приватизации, которая должна была начаться в 1986 году.


Другой наболевшей проблемой была попытка некоторых американских штатов обложить налогом многонациональные компании на ту долю их прибыли, которая, как считается, была получена в этом штате. Британские возражения против этого ‘единого налогообложения’ – в то время, когда британские компании вкладывали значительные средства в Америку, – были причиной нескольких встреч миссис Тэтчер с Рейганом и его коллегами, прежде чем этот вопрос тоже был в конечном итоге урегулирован к ее удовлетворению. Однако в данном случае резолюция, вероятно, была больше обязана американским транснациональным корпорациям, подавшим ту же жалобу, чем протестам миссис Тэтчер.


Прежде всего, ее беспокоило влияние на Европу огромного бюджетного дефицита американцев, вызванного политикой администрации Рейгана по снижению налогов в сочетании с увеличением расходов на оборону. Через пять лет дефицит достиг 220 миллиардов долларов в год, а США были крупнейшим в мире государством–должником, особенно с большим долгом перед Японией. Это была единственная серьезная критика госпожой Тэтчер экономической политики своего союзника. Когда она не смогла взять расходы под контроль в 1981 году, она почувствовала себя обязанной повысить налоги и не могла понять беззаботность Рейгана. На последующих саммитах G7 она предупреждала, что неконтролируемый дефицит повысит процентные ставки и "задушит восстановление мировой экономики".41 Фактически процентные ставки в США упали во второй половине 1984 года, и быстро развивающаяся экономика США вывела мир из рецессии. Но миссис Тэтчер все равно беспокоилась, хотя и не хотела публично критиковать. Она написала ему, что по-прежнему ‘очень обеспокоена… продолжающимся ростом курса доллара’:


Твердая программа сокращения бюджетного дефицита является важнейшей гарантией от финансовой нестабильности, и я желаю вам всяческих успехов с вашими бюджетными предложениями Конгрессу.


Рейган пытался, в своей манере; но на практике противоречивые приоритеты республиканского Белого дома и Конгресса, в котором доминировали демократы, привели к тому, что дефицит сохранялся до конца десятилетия.


Еще более чувствительным вопросом, по которому непримиримость миссис Тэтчер выводила Вашингтон из себя, было будущее Фолклендских островов. Американцы, с некоторыми опасениями, в конце концов поддержали то, что Washington Post назвала ее "кажущейся бессмысленной, маленькой, но кровавой войной" в Южной Атлантике.42 Но как только боевые действия закончились, приоритетом Вашингтона стало скорейшее восстановление нормальных отношений с Аргентиной (и Южной Америкой в целом) и возобновление поиска прочного мирного урегулирования. Даже в своем поздравительном послании по случаю ее победы Рейган твердо заявил, что ‘Справедливая война требует справедливого мира. Мы с нетерпением ждем возможности проконсультироваться с вами и оказать помощь в построении такого мира".43 Приглашение ей посетить Вашингтон несколько дней спустя было недвусмысленно сформулировано как возможность подумать о том, как достичь этой цели.44


Но миссис Тэтчер не была заинтересована в справедливом мире. Что касается ее, то она победила агрессора, с большим риском и значительными жертвами, и теперь она не была готова отказаться от завоеванного ее силами путем переговоров. Как она вызывающе выразилась: "Мы не посылали британские войска и не дорожили 8000 милями для установления опеки ООН".45


Первая проверка ее гибкости прошла осенью того года, когда несколько латиноамериканских стран поддержали резолюцию ООН, призывающую к возобновлению переговоров с целью положить конец тому, что они назвали ‘колониальной ситуацией’ на Фолклендах. Миссис Тэтчер немедленно телеграфировала Рейгану с просьбой, чтобы США выступили против этой резолюции. Но Джордж Шульц и другие члены администрации – не в последнюю очередь Джин Киркпатрик, все еще американский посол в ООН, – считали, что США должны поддержать это, поскольку вся цель ООН заключалась в содействии мирному разрешению споров. Шульц изначально опасался, что Рейган примет сторону миссис Тэтчер. "Но я обнаружил, что ему тоже немного надоело ее властное отношение к этому вопросу".46 Президент отметил галочкой свое согласие с миссис Киркпатрик поддержать резолюцию и написал деликатное письмо – в ответ на то, что его сотрудники назвали ‘последней выходкой миссис Тэтчер’, – чтобы объяснить почему. Тем не менее, проблема заключалась в том, что он по-прежнему собирался поддержать резолюцию ООН, которая была должным образом поддержана подавляющим большинством, и только дюжина стран Содружества присоединились к Великобритании в ее несогласии с ней.


Миссис Тэтчер продолжала непреклонно отвергать любую возможность переговоров по вопросу суверенитета. Однако год спустя, когда в Буэнос-Айресе установилось демократически избранное правительство, Государственный департамент сделал еще один шаг к нормализации отношений, ‘удостоверив’ Аргентину как имеющую право на возобновление продажи американского оружия. Рейган заверил миссис Тэтчер, что это всего лишь положило конец эмбарго, введенному в 1982 году. "Сертификация не означает продажи оружия".47 Объявление было тактично отложено на день, чтобы избавить ее от смущения в Палате общин; вице-президент Джордж Буш поблагодарил ее за понимание.48 В течение следующих трех лет Рейган прислушивался к ее деликатности, и оружие не продавалось; но к 1986 году давление со стороны Пентагона стало непреодолимым.В очередной раз миссис Тэтчер поднялась прямо на вершину. ‘Вам следует ожидать типичной тэтчеровской критики", - проинформировал Рейгана Джон Пойндекстер перед их встречей в Кэмп-Дэвиде после саммита Рейган – Горбачев в Рейкьявике. "Вы, наверное, захотите сказать миссис Тэтчер, что мы не можем постоянно откладывать, как наилучшим образом взрастить аргентинскую демократию".49 Но на этот раз она действовала более тонко, выжидая почти до последней минуты, прежде чем почти случайно вставить в разговор последний пункт, как описал Джеффри Смит.“О, оружие Аргентине”, - сказала она, ни с того ни с сего, как домохозяйка, проверяющая, не забыла ли она какую-нибудь последнюю покупку. “Вы этого не сделаете, не так ли?”"К ужасу своих чиновников, Рейган попался на это. “Нет”, ‘ ответил он. “Мы не будем”. Итак, одним коротким предложением он убил недели тщательной подготовки в своей администрации".50


Самые серьезные публичные разногласия за все их восьмилетнее партнерство произошли в октябре 1983 года, когда американцы послали войска на крошечный карибский остров Гренада, чтобы подавить переворот, совершенный бандой головорезов левого толка против избранного – но уже марксистского – правительства во главе с Морисом Бишопом. Американцы всегда были обеспокоены любым захватом власти левыми силами на их карибском пороге и, опасаясь новой Кубы, уже с 1979 года делали все возможное для дестабилизации режима Бишопа. Но Гренада была членом Содружества, главой государства которого была королева. Министерство иностранных дел было встревожено событиями на острове, но считало, что ничего нельзя было поделать, поскольку Гренада была суверенной страной. Однако несколько соседних карибских государств, обеспокоенных собственной безопасностью, хотели что-то предпринять и обратились за помощью к Вашингтону. Американцы ответили перенаправлением кораблей на остров, якобы для эвакуации нескольких сотен американских студентов, но на самом деле для организации контрпереворота. Они сделали это, не посоветовавшись и даже не проинформировав миссис Тэтчер, пока не стало слишком поздно останавливать акцию. В результате она была унижена открытием, что ее хваленые отношения с Вашингтоном были гораздо менее близкими, чем она притворялась.


История ее реакции на новости об американском вторжении была живо рассказана по обе стороны Атлантики. Согласно книге Кэрол "Жизнь Дениса", Рейган позвонил, когда ее мать присутствовала на ужине – по иронии судьбы, в посольстве США. Как только она вернулась на Даунинг-стрит, она перезвонила Рейгану и ругала его несколько минут: по некоторым версиям, четверть часа. ‘Она даже наполовину не вывела его из себя", - сказал Денис Кэрол. ‘Вы вторглись на территорию королевы и даже не сказали мне ни слова”, - сказала она ему, очень расстроенная. Я думаю, что Рейган была немного шокирована. В ее тоне не было ничего мягкого, да и дипломатичности тоже было немного".51


Дипломатические обмены рассказывают несколько иную историю. Вашингтон получил призыв о помощи от Организации восточнокарибских государств (OECS), возглавляемой грозной госпожой Евгенией Чарльз, премьер-министром Доминики, в воскресенье, 23 октября. В тот же день в результате нападения смертника в Бейруте погибли около 300 американских солдат, служивших в многонациональных миротворческих силах в Ливане. Не было никакой логической связи, но в умах британцев не было сомнений в том, что американская решимость действовать быстро в Гренаде была вызвана возмущением в Бейруте: в Гренаде было легче нанести ответный удар, чем в Ливане. Рейган и его военные советники почти сразу решили удовлетворить просьбу OECS и начали планировать операцию в строжайшей тайне. В четыре часа дня в понедельник, отвечая на вопрос Дениса Хили о возможности американской интервенции в Гренаде, Хоу добросовестно сообщил Палате общин, что ему неизвестно об отсутствии такого намерения: американские корабли находились в этом районе исключительно для того, чтобы вывезти граждан США, если это станет необходимым, точно так же, как британские корабли ее Величества Антрим находились в этом районе с той же целью. Под дальнейшим давлением члена парламента от лейбористской партии он заверил Палату представителей, что ‘мы поддерживаем максимально тесный контакт с правительством Соединенных Штатов… У меня нет причин думать, что американское военное вмешательство вероятно".52


Однако менее чем через три часа, в 18:47 вечера, когда миссис Тэтчер все еще находилась на Даунинг-стрит, устраивая прием, пришла телеграмма от Рейгана, в которой говорилось, что он ‘серьезно рассматривает’ просьбу OECS. Он заверил ее, что, если вторжение действительно состоится, британский генерал-губернатор станет ключевой фигурой в назначении временного правительства, как только войска высадятся. Он также категорически пообещал: ‘Я буду… обязуемся заранее информировать вас, если наши силы примут участие в предлагаемых силах коллективной безопасности, или о любых политических или дипломатических усилиях, которые мы планируем предпринять. Знать, что я могу рассчитывать на вашу поддержку и советы по этому важному вопросу, вселяет определенную уверенность".53


Миссис Тэтчер получила это сообщение перед тем, как отправиться на ужин, но, учитывая обещание дальнейших консультаций, не сочла, что оно требует немедленного ответа. Однако всего три часа спустя, в десять часов, пришла вторая, гораздо более короткая телеграмма, в которой президент кратко проинформировал ее: ‘Я решил положительно ответить на эту просьбу’.


Наши силы утвердятся в Гренаде. Коллективные карибские силы безопасности высадятся на Гренаде вскоре после этого… Мы будем информировать вас о дальнейших событиях по мере их возникновения. Другие союзники будут проинформированы о наших действиях после того, как они начнутся.


Я ожидаю, что новое временное правительство будет сформировано в Гренаде вскоре после прибытия коллективных сил безопасности. Мы надеемся, что правительство Ее Величества присоединится к нам, оказав поддержку новым лидерам Гренады.54


Эти две телеграммы ясно показывают, что американцы прекрасно осознавали главную ответственность Великобритании за Гренаду, но решили, что поддержку миссис Тэтчер односторонних действий США можно считать само собой разумеющимся. Они предполагали, что, будучи стойким воином холодной войны, Железная Леди будет аплодировать подавлению коммунистического переворота в любой точке мира. Но если они думали, что ей будет приятно узнать об этом на несколько часов раньше других союзников, они сильно ошибались. Она была возмущена, во-первых, тем, что американцы должны подумать о вторжении на территорию королевы, что коснулось в ней тот же патриотический импульс, что и во время аргентинского вторжения на Фолклендские острова; еще хуже, что они должны были сделать это, не сказав ей. Нет сомнений, что она чувствовала себя лично разочарованной. Но она не сразу подошла к телефону. Сначала она провела полуночную встречу с Хоу и Майклом Хезелтайном. Они согласовали ответ, в котором излагались возражения Британии против военных действий и содержался призыв к американцам не опускать руки. Кроме того, миссис Тэтчер беспокоилась, что военное вмешательство Америки в Карибский бассейн будет использовано русскими для легитимизации их вторжения в Афганистан. Она сказала своим сотрудникам, что помнит, как в 1956 году видела газетные плакаты с надписью "Британия вторгается в Египет", и сразу поняла, что это неправильно.55


Только после направления аргументированного возражения Британии она позвонила Рейгану около двух часов ночи по лондонскому времени. К сожалению, расшифровка ее звонка не была сделана. Но и Хоу в своих мемуарах, и миссис Тэтчер в то время опровергают историю о том, что она устроила президенту нагоняй. Все, что она сделала, это попросила его тщательно обдумать совет, содержащийся в ее телеграмме. Вот и все, что она дала Рейгану ‘для начала’.


Несколько часов спустя – незадолго до 7.00 утра в Лондоне, незадолго до 2.00 ночи в Вашингтоне и всего за три часа до высадки войск – пришел ответ Рейгана, дипломатичный, но бескомпромиссный. Он поблагодарил миссис Тэтчер за ее ‘вдумчивое послание’, заявил, что ‘очень тщательно взвесил’ поднятые ею вопросы, но настаивал на том, что, хотя он понимает опасности, присущие военной операции, ‘в целом, я рассматриваю это как меньший из двух рисков’. Он подчеркнул опасность советского влияния на Гренаде, почувствовал, что у него нет иного выбора, кроме как вмешаться, и повторил свою надежду на то, что "по мере того, как мы будем действовать в сотрудничестве со странами ОВКГ, мы будем рассчитывать на активное сотрудничество правительства Ее Величества" и поддержку генерал-губернатора в создании временного правительства.56


В тот день Хоу пришлось объяснять Палате общин, почему он непреднамеренно ввел Палату представителей в заблуждение накануне. Он по-прежнему утверждал, что поддерживал "тесную связь" с американским правительством в минувшие выходные и подтвердил, что он и миссис Тэтчер выступали против военного вмешательства; но он не мог отрицать, что их совета не спрашивали, пока не стало слишком поздно, а когда он был дан, его проигнорировали. Он не мог одобрить действия Америки, но и не мог их осудить, оставив себя открытым для насмешек Дениса Хили, который жестоко издевался над ‘впечатлением жалкого бессилия’ правительства. Не в первый раз, обвинил он, миссис Тэтчер позволила "президенту Рейгану пройтись по ней".57


На следующий день – во время неудобных дебатов в Палате общин – Рейган позвонил, чтобы извиниться за смущение, которое он ей причинил. На этот раз стенограмма показывает, что миссис Тэтчер была нехарактерно односложна. Но акция уже началась, и она надеялась, что она будет успешной.


Когда пришла ее очередь отвечать на вопросы в Палате общин, миссис Тэтчер была вынуждена изобразить свое унижение как можно лучше. Раздосадованная ликованием лейбористов по поводу нарушения ее особых отношений, она привела все возможные аргументы в пользу действий Америки, напомнив, что они вмешались для восстановления демократии в Доминике точно таким же образом в 1965 году.58 Тем не менее, она все еще кипела. ‘Этот человек!’ - возмущалась она. "После всего, что я для него сделала, он даже не посоветовался со мной".59 Во время ночного телефонного разговора со всемирной службой Би-би-си она выместила свою ярость на американце, который обвинил ее в неспособности встать рядом с американцами в борьбе с коммунизмом:


Мы в западных странах, западных демократиях, используем нашу силу для защиты нашего образа жизни. Мы не используем ее для того, чтобы вторгаться в чужие страны, на независимые суверенные территории… Если вы объявляете новый закон о том, что везде, где коммунизм царит вопреки воле народа… туда войдут Соединенные Штаты, и в мире начнутся действительно ужасные войны.60


Американцы были сбиты с толку отношением миссис Тэтчер. Они не понимали ее деликатного отношения к Содружеству и не могли видеть, что их действия чем-то отличались от того, что она сама сделала на Фолклендах. Высокопоставленные члены администрации были разгневаны тем, что Британия не оказала им такой же поддержки, какую они оказывали Британии в Южной Атлантике. Рейган сожалел о споре, но не раскаивался, потому что считал, что она "просто неправа".61 И со временем, когда стало ясно, что вторжение – в отличие от некоторых других американских военных интервенций – было полностью успешным в достижении своих ограниченных целей, миссис Тэтчер сама почувствовала, что была неправа, выступая против него. Во всяком случае, она быстро оставила этот эпизод позади и принялась за то, чтобы убедиться, что ее самым важным международным отношениям не был нанесен долговременный ущерб.


Напряжение спало. Тем не менее первоначальная реакция миссис Тэтчер на Гренаду была красноречивым проявлением ее главного приоритета. Несмотря на то, что она была склонна подчиняться американскому руководству, ее инстинктом было дать отпор любому посягательству на то, что она считала суверенитетом Великобритании – или, в данном случае, Содружества – . Если бы с ней посоветовались, она вполне могла бы согласиться на совместную операцию по восстановлению демократии. Она хотела быть партнером Америки, а не ее пуделем. Она была глубоко уязвлена тем, что Рейган не посоветовался с ней, но урок, который она усвоила, заключался в том, что в следующий раз, когда она понадобится американцам, она не должна их подвести.


Испытание состоялось в апреле 1986 года, когда Вашингтон был спровоцирован серией террористических нападений на американских туристов и военнослужащих в Европе, предположительно, являющихся работой ливийских агентов. Эксцентричный президент Ливии полковник Каддафи был особым сторонником Рейгана с того момента, как он вошел в Белый дом, и к 1986 году Рейгану не терпелось его наказать. Когда 2 апреля над Грецией был подорван самолет TWA, а три дня спустя в результате взрыва бомбы в берлинском ночном клубе погибли пять военнослужащих, президент решил нанести ответный удар по Триполи. План США предусматривал использование F-111, базирующихся в Великобритании, частично для точности, но также намеренно, чтобы вовлечь в действие европейских союзников. Но просьба Рейгана поставила миссис Тэтчер в затруднительное положение в то время, когда ее авторитет был ослаблен кризисом в Уэстленде. Франция и Испания отказали американцам в разрешении пролетать над их территорией; и миссис Тэтчер знала, что вызовет политическую бурю, если согласится разрешить американской миссии летать с британских баз.


Британия тоже пострадала от ливийского терроризма – в частности, от расстрела лондонской женщины-полицейского в 1984 году. МИ-5 не сомневалась в ответственности Ливии за последние нападения. Но миссис Тэтчер снова беспокоилась о законности предлагаемой акции. Всего тремя месяцами ранее, выступая перед американскими журналистами в Лондоне, она недвусмысленно осудила ответные действия против терроризма. ‘Я должна предупредить вас, что я не верю в ответные удары, которые противоречат международному праву", - заявила она. ‘Как только вы начнете пересекать границы, я не вижу этому конца… Я очень твердо отстаиваю международное право".62 Некоторое время назад она отказалась одобрить израильское нападение на штаб-квартиру Организации освобождения Палестины (ООП) в Тунисе, попросив Гаррета Фитцджеральда представить, что сказали бы американцы, если бы Британия "разбомбила прово в Дандолке".63 Она также отказалась соблюдать одностороннее американское эмбарго на ливийскую нефть.


Но когда Рейган поздно вечером 8 апреля попросил у нее разрешения, она почувствовала, что у нее нет выбора, кроме как согласиться. Особенно после Гренады, она не могла позволить себе отказать американцам в расплате, на которую, по их мнению, они имели право после Фолклендских островов. По ее мнению – и по их мнению – в этом и заключалась суть Альянса. "Цена, которую Британия заплатила за то, что не поддержала действия Америки, - писала она в своих мемуарах, - была немыслимой".64 Ее единственным спасением была попытка убедить американцев в том, что ответные меры будут контрпродуктивными. После поспешных консультаций она отправила ответ с задержкой, попросив более подробно рассказать о намеченных целях, предупредив о риске жертв среди гражданского населения и изложив опасность того, что Соединенные Штаты будут сочтены нарушающими международное право, если только эти действия не могут быть правдоподобно оправданы статьей 51 Устава ООН как ‘самооборона’.


На следующий день она провела еще несколько специальных встреч с соответствующими министрами, включая генерального прокурора Майкла Хейверса. Все были недовольны, но их сомнения только укрепили решимость миссис Тэтчер, как вспоминал Чарльз Пауэлл:


Министерство иностранных дел было искренне против этого, полагая, что это приведет к тому, что все наши посольства на Ближнем Востоке будут сожжены, а все наши интересы там разрушены. Но она знала, что это правильный поступок, и она просто сказала: "Для этого и существуют союзники… Если кто-то хочет помощи, он ее получает’. Ей это просто казалось таким простым.65


После этого события, когда в телевизионных новостях показали фотографии погибших и раненых на улицах Триполи, оппозиционные партии в очередной раз осудили ее рабское подчинение американским пожеланиям, заявив, что британское соучастие во взрыве подвергнет британских путешественников возмездию. Опросы общественного мнения показали, что 70 процентов выступают против действий Америки – "даже хуже, чем я опасалась", - написала миссис Тэтчер в своих мемуарах.66 Но на публике она вела себя вызывающе. "Для меня было непостижимо, - заявила она в Палате общин, - что мы должны отказывать самолетам и персоналу Соединенных Штатов в возможности защищать свой народ".67


Одним из противников, поддержавших ее, был лидер СДП Дэвид Оуэн. По его мнению, миссис Тэтчер не только проявила мужество и лояльность, но и продемонстрировала ‘одну из отличительных черт великого лидера – способность закрывать глаза на… юридические тонкости’. В данном случае, по его мнению, "бомбардировка действительно сдержала Ливию ... хотя по любым правовым стандартам это было возмездием, а не самообороной и, следовательно, выходило за рамки Устава ООН".68 В своих мемуарах леди Тэтчер также защищала бомбардировку как оправданную результатами. ‘Это оказалось более решительным ударом по спонсируемому Ливией терроризму, чем я когда-либо мог себе представить… Хваленая контратака ливии не ... состоялась… В последующие годы наблюдался заметный спад спонсируемого Ливией терроризма".69 Однако здесь есть проблема.Защита Тэтчер – Оуэн опровергается приговором шотландского суда в Нидерландах, который признал ливийского агента виновным во взрыве американского авиалайнера над Локерби в 1989 году, в результате которого погибли 289 человек, что является самым серьезным террористическим актом за все десятилетие. Странно, что миссис Тэтчер не упоминает Локерби в своих мемуарах. Возможно, это потому, что это подрывает ее оправдание действий Америки в 1986 году. Альтернативно, это могло быть потому, что она знала, что приписывание вины Ливии, а не Сирии или ООП, было ложным.[j]10


Но в то время ее главной причиной поддержки американского рейда было желание показать себя – в отличие от слабых европейцев – надежным союзником; и в этом она добилась триумфального успеха. Сомнения, вызванные в Вашингтоне ее реакцией на Гренаду, утонули в потоке похвал и благодарности. “Тот факт, что так мало людей остались на стороне Америки во время ее испытаний, - писала она, - укрепил ”особые отношения"".71 Она отомстила за это позже тем летом, когда Конгресс – после многих лет ирландско-американской обструкции – одобрил новый договор об экстрадиции, закрыв лазейку, которая позволяла террористам ИРА уклоняться от экстрадиции, утверждая, что их убийства были ‘политическими’. Сенат ратифицировал новый договор только после давления со стороны Рейгана, недвусмысленно связавшего его с поддержкой Великобританией действий США в апреле. Вот одно явное преимущество особых отношений.


Разрядка холодной войны


Но это были побочные шоу. Главной целью Атлантического альянса была борьба с Советским Союзом; и именно здесь за восемь лет партнерства Рейгана – Тэтчер произошло самое драматичное движение. Внезапное разрушение Берлинской стены в 1989 году, за которым последовал распад самого Советского Союза пару лет спустя, были совершенно непредсказуемыми и, даже когда разворачивались события, неожиданными.И все же и Рейган, и миссис Тэтчер работали именно над этим результатом; и, оглядываясь назад, можно видеть, что их двуединая стратегия в середине 1980-х годов была ошеломляюще успешной в достижении этого.


Хотя миссис Тэтчер всегда безудержно осуждала Советский Союз как тираническую силу, олицетворяющую зло в мире, она также верила – просто потому, что он был таким репрессивным, – что в конечном итоге он должен был рухнуть из-за отсутствия народной поддержки и экономического краха. Она хотела выиграть холодную войну, помогая ей в этом: побудить русский народ и подвластное ему население в Восточной Европе собственными усилиями сбросить оковы и обрести свободу для себя. Она была очень взволнована движением Солидарности в Польше и разочарована, когда оно, казалось, сошло на нет под первоначальным воздействием военного положения генерала Ярузельского. Под своей ненавистью к коммунизму она даже сохранила следы восхищения школьницы военного времени героическими жертвами русского народа в борьбе с Гитлером. Она никогда не упускала из виду простых людей за железным занавесом.


В это время холодная война, казалось, была в самом разгаре. НАТО находилось в процессе размещения крылатых ракет в Европе в ответ на советское развертывание SS-20. Рейган, которого в Европе широко изображали как безотказного ковбоя, приступил к дорогостоящей программе модернизации ядерного арсенала Америки, а в марте 1983 года произнес свою знаменитую речь в Орландо, штат Флорида, назвав Советский Союз "империей зла".… средоточие зла в современном мире’.72 Русские провели пропагандистский день, разоблачая его разжигающую войну провокацию; но всего шесть месяцев спустя они предоставили наглядные доказательства того, что он имел в виду, сбив южнокорейский авиалайнер, который случайно залетел в советское воздушное пространство, в результате чего погибло 269 человек.


И все же именно в этот самый момент миссис Тэтчер начала заигрывать с Советским Союзом. Леонид Брежнев умер в ноябре 1982 года, и она стремилась как можно скорее установить контакт с новым генеральным секретарем, более молодым, но все еще с каменным лицом Юрием Андроповым. Она начала серьезно искать вакансии после июня 1983 года.


8 сентября она провела однодневный семинар в Чекерсе с академическими экспертами по Советскому Союзу, чтобы изучить возможности. Неотложным соображением было признание того, что расходы на оборону не могут расти бесконечно.73 Великобритания (5,2%) уже потратила на оборону значительно большую долю ВВП, чем Франция (4,2%) или Западная Германия (3,4%).74 Рейган мог считать, что США всегда могут перерасходовать средства Советов, но у миссис Тэтчер не было таких ресурсов. Ей нужен был свежий подход. Таким образом, в Вашингтоне три недели спустя и в своей речи на партийной конференции через две недели после этого она удивила своих слушателей, озвучив новую ноту мирного сосуществования, основанного на реализме: ‘Мы должны иметь дело с Советским Союзом", - заявила она. "Мы живем на одной планете, и мы должны продолжать делить ее".75


Ее следующим шагом было совершить свою первую поездку в качестве премьер-министра за железный занавес. В феврале 1984 года она посетила Венгрию, выбранную как часть Советской империи, которая была немного более свободной, чем остальные, и имела долгую беседу с лидером-ветераном Дж áнос К áд áр, который приветствовал ее новую заботу о сотрудничестве Восток–Запад и рассказал ей о личностях, на которых следует обратить внимание в Кремле. Как обычно, она поделилась своими впечатлениями с Белым домом."Я становлюсь убежденной, - писала она Рейгану, - что у нас больше шансов добиться прогресса в подробных переговорах о контроле над вооружениями, если мы сможем установить более широкую основу взаимопонимания между Востоком и Западом… Это будет медленный и постепенный процесс, в ходе которого мы никогда не должны ослаблять бдительность. Тем не менее, я считаю, что усилия должны быть приложены".76


Через несколько дней после того, как она вернулась из Венгрии, Андропов умер. Миссис Тэтчер немедленно решила присутствовать на его похоронах. Там она встретила не только его преемника, пожилого и больного Константина Черненко, но и Михаила Горбачева, который явно был грядущим человеком. "Я заметила его, – утверждает она в своих мемуарах, - потому что искала кого-то похожего на него".77 На самом деле канадцы уже заметили его - Трюдо рассказал ей о Горбачеве в сентябре прошлого года; и ближе к дому Питер Уокер также встретился с ним и обратил на него внимание перед ее поездкой в Москву.78 Несмотря на это, она правильно сделала, что перехватила инициативу, пригласив Горбачева – в то время самого молодого члена советского политбюро – посетить Великобританию. ‘Наш рекорд по выбору победителей был не из лучших", - размышлял Перси Крэдок. Но в случае с Горбачевым "мы вытянули правильную карту".79


Горбачев приехал в Великобританию в декабре следующего года. Он еще не был советским лидером, и миссис Тэтчер сопровождали несколько ее коллег; но за обедом в "Чекерс" два чемпиона быстро отказались от своих планов и просто спорили, причем так свободно, что их переводчики с трудом поспевали за ними. Горбачев был "необычным русским", сказала миссис Тэтчер Рейгану в Кэмп-Дэвиде на следующей неделе, "в том смысле, что он был гораздо менее скован, более обаятелен, открыт для дискуссий и разгоревшихся дебатов и не придерживался заранее подготовленных конспектов".80


"Он мне понравился", – написала она в своих воспоминаниях.81 Даже Денис, не менее приятно удивленный женой Горбачева Раисой, понимал, что происходит "что–то совершенно особенное".82 Дело в том, что миссис Тэтчер нравилось иметь оппонента, который был готов с ней поспорить. ‘Он был уверен в себе, и хотя он пересыпал свои замечания уважительными ссылками на мистера Черненко… казалось, его нисколько не смущало вхождение в спорные сферы высокой политики".83 Горбачев, очевидно, наслаждался их перепалкой так же, как и она, хотя – на ее родной земле – он большую часть времени был вынужден обороняться. Несмотря на их фундаментальные различия, Горбачев и миссис Тэтчер были схожи по темпераменту: каждый считал другого внутренним радикалом, борющимся с силами инерции в своих странах. Поэтому, как известно, выступая на следующий день на Би-би-си, миссис Тэтчер заявила, что это человек, с которым она могла бы "вести дела".84


Они снова ненадолго встретились на похоронах Черненко в марте 1985 года, вскоре после чего Горбачев, наконец, занял высший пост. Но она по-прежнему была настороже и не собиралась ослаблять бдительность. Реальность, предупредила она тем летом в Вашингтоне, заключалась в том, что "новые метлы в Советском Союзе будут использованы не для того, чтобы смести коммунизм, а только для того, чтобы сделать его более эффективным – если это возможно сделать’.85 Два месяца спустя, словно для того, чтобы продемонстрировать Москве, что холодная война не закончилась, Британия выслала двадцать пять советских дипломатов, разоблаченных как шпионы перебежчиком Олегом Гордиевским. Когда Горбачев ответил тем же, миссис Тэтчер выслала еще шестерых россиян. Тем не менее, все это время Джеффри Хоу следовал ее дипломатической инициативе, незаметно совершая поездки по всем столицам стран Варшавского договора в 1984-5 годах.


С ее безупречным послужным списком противостояния Советам совет миссис Тэтчер о том, что Горбачев был советским лидером другого типа, несомненно, произвел впечатление на американцев. Джеймс Бейкер – глава администрации Рейгана, впоследствии министр финансов – свидетельствовал, что она оказала "глубокое влияние" на отношение США к России.86 Однако это почти наверняка преувеличивает ее роль.Правда в том, что американцы уже пересматривали свой собственный подход, по крайней мере, с того момента, как Шульц стал государственным секретарем, а Рейган лично не меньше ее стремился наладить контакт с советскими лидерами. С того момента, как он стал президентом, он отправил серию рукописных писем своим коллегам в Москве, пытаясь вызвать человеческий отклик. От Брежнева и Андропова он получал только отписки, но не сдавался.87 Когда миссис Тэтчер описала свои переговоры с Горбачевым, он был "просто поражен" тем, насколько точно она придерживалась той же линии, которой придерживался он при встрече с министром иностранных дел Громыко в сентябре прошлого года.88 Что можно сказать, так это то, что ее трезвая публичная похвала Горбачеву помогла Белому дому убедить американское общественное мнение в том, что президент не собирался смягчаться, когда тоже начал вести дела с советским лидером. С другой стороны, она помогла убедить Горбачева в искренности Рейгана и побудила его провести женевский саммит в ноябре 1985 года, несмотря на его подозрения в отношении американской программы ‘Звездные войны’. Однако, как только Рейган и Горбачев начали встречаться напрямую, ее посредническая роль неизбежно сократилась.


Приверженность Рейгана ‘Звездным войнам’ – Стратегической оборонной инициативе (SDI) – была деликатной проблемой для миссис Тэтчер, с которой она справилась с большой деликатностью и мастерством. Идея представляла собой футуристическую схему на пределе возможностей американской космической технологии по созданию защитного экрана от приближающихся баллистических ракет, что, как надеялись, в конечном итоге сделает стратегическое ядерное оружие ненужным. Рейган объявил об этом проекте – без предварительного предупреждения Великобритании или остальной части НАТО – в марте 1983 года. Союзники были немедленно встревожены. Прежде всего, они мы скептически относились к технологии и сомневались, что SDI когда-либо будет работать со 100-процентной уверенностью, необходимой для замены существующего сдерживающего фактора. Во-вторых, они опасались, что такая американская инициатива нарушит Договор по ПРО 1972 года и сведет на нет шансы на дальнейшие соглашения по контролю над вооружениями, вызвав новую гонку вооружений в космосе. В-третьих, они опасались, что СОИ выведет США из НАТО: если американцы когда-нибудь почувствуют себя в безопасности за своим собственным щитом, они уберут свою ядерную защиту из Европы; в то время как, если русские успешно последуют их примеру, британские и французские средства сдерживания окажутся устаревшими.


Миссис Тэтчер разделяла эти опасения; но она не хотела публично критиковать американскую инициативу, потому что знала, что Рейган был глубоко привержен ей. В отличие от большинства своих советников, которые рассматривали СОИ всего лишь как еще одну высокотехнологичную игрушку в военном арсенале, Рейган искренне верил в мечту об отмене ядерного оружия. Кроме того, она была в восторге от науки, полагая, что, в отличие от ‘непринужденных специалистов широкого профиля из Министерства иностранных дел’, она, получившая степень по химии сорокалетней давности, ‘твердо разбирается в используемых научных концепциях’. Она стремилась поддержать исследовательскую программу, поскольку "науку не остановить".89 Но развертывание было другим вопросом. Больше, чем кто-либо другой, она беспокоилась о дестабилизации Североатлантического союза, даче русским повода выйти из переговоров по контролю над вооружениями и возможном уходе Америки в изоляционизм. Она вложила слишком много политического капитала – и денег – в покупку Trident, чтобы желать видеть, как его утилизируют. Прежде всего, она считала опасной фантазией идею о том, что ядерное оружие когда-либо может быть упразднено.


В 1984 году ее беспокойство росло, и она решила взять на себя ведущую роль в позитивном представлении озабоченностей Европы американцам. 8 ноября она написала, чтобы спросить, может ли она навестить Рейгана в его ‘Западном Белом доме’ в Калифорнии по пути домой после подписания Гонконгского соглашения в Пекине незадолго до Рождества. Когда Рейган ответил, что его там не будет до Рождества, она вместо этого пригласила себя в Вашингтон. Это был самый суровый график, который она когда-либо навязывала себе (и своим сотрудникам). Она уехала в Китай в понедельник вечером после своих воскресных выступлений с Горбачевым в шашки. В среду она подписала соглашение в Пекине, в четверг отправилась в Гонконг, чтобы успокоить тамошнее население, а затем полетела через Тихий океан и США в Вашингтон, откуда ее доставили вертолетом на встречу с президентом в Кэмп-Дэвид в субботу утром, а вечером она вернулась в Лондон. Для этого пришлось облететь весь мир – пятьдесят пять часов налета - за пять с половиной дней. Не считая часов, проведенных в воздухе, это, несомненно, делает ее единственным лидером, который провел содержательные переговоры на трех континентах с лидерами России, Америки и Китая в течение одной недели.40


И все же она не подавала никаких признаков смены часовых поясов. Во-первых, как уже описано, она передала Рейгану свое благоприятное впечатление о Горбачеве; но она также передала его вызывающий ответ СОИ. ‘Передай своему другу президенту Рейгану, - сказал ей Горбачев, - чтобы он не создавал космическое оружие’. Если бы он это сделал, "русские либо разработали бы свои собственные, либо, что более вероятно, разработали бы новые наступательные системы, превосходящие SDI’. Рейган заверил ее, что ‘Звездные войны - не его термин и явно не то, что он имел в виду’. Если исследование окажется успешным, он действительно пообещал поделиться технологией. ‘Наша цель - сократить и в конечном итоге ликвидировать ядерное оружие’. Миссис Тэтчер повторила, что поддерживает американскую исследовательскую программу; но когда к президенту присоединились Шульц и его советник по национальной безопасности Бад Макфарлейн, она поделилась своими опасениями по поводу СОИ.


Она серьезно отнеслась к угрозам Горбачева нанести ответный удар. ‘Мы не хотим, чтобы наша цель повышения безопасности привела к увеличению советского ядерного оружия’. Но ее настоящим страхом было то, что СОИ подорвет ядерное сдерживание, которое, как она страстно верила, поддерживало мир в течение сорока лет. Более того, в ответ на оптимизм Рейгана по поводу того, что СОИ окажется осуществимой, она признала, что ‘лично у нее были некоторые сомнения’. Макфарлейн пытался убедить ее, но она оставалась настроенной скептически. Наконец, она спросила, "может ли кто-нибудь приехать в Лондон, чтобы провести для нее технический брифинг США высшего уровня’. Рейган ‘согласно кивнула и сказала, что пришло время сделать перерыв на обед’.


До, во время и после обеда миссис Тэтчер болтала о British Airways и антимонопольном деле Лейкера, за которым последовало обсуждение экономики США и Ближнего Востока. Все это дало Чарльзу Пауэллу время подготовить заявление, которое она сейчас распространила, включающее четыре заверения, которые она хотела бы иметь возможность дать прессе в конце встречи. ‘Мы согласились по четырем пунктам", - говорилось в заявлении:


(1) Целью США и Запада было не достижение превосходства, а поддержание баланса с учетом советских разработок;


(2) Развертывание, связанное с СОИ, ввиду договорных обязательств должно стать предметом переговоров;


(3) Общая цель состоит в том, чтобы усилить, а не подорвать сдерживание;


(4) Переговоры между Востоком и Западом должны быть направлены на достижение безопасности при снижении уровня наступательных систем с обеих сторон.90,91


Это был блестящий дипломатический ход. Сотрудники Рейгана были недовольны тем, что их таким образом вышвырнули; но президент с радостью принял ее четыре пункта, сказав: "он надеется, что они пресекут сообщения о разногласиях между нами".92 Таким образом, в обмен на публичное выражение своей решительной поддержки исследованию она заручилась – и незамедлительно выступила с публичным заявлением – заверениями в том, что американцы не будут развертывать СОИ в одностороннем порядке и не откажутся от сдерживания. Конечно, она знала, что Шульц и другие в американской администрации разделяют ее сомнения и приветствовали ее поддержку: она не смогла бы сделать это в одиночку. Но она точно знала, чего хотела, и умело разыгрывала свои карты, чтобы добиться этого. Когда Рейган отправил длинную телеграмму лидерам союзников, излагающую американскую позицию на переговорах по возобновлению переговоров по контролю над вооружениями в Женеве несколько недель спустя, она конкретно включала четыре пункта миссис Тэтчер, хотя он также подтвердил свою личную мечту о том, чтобы в конечном итоге полностью ликвидировать ядерное оружие.93


Через две недели в Лондоне директор SDI провел с ней "всеобъемлющий брифинг".94 Но она еще не была готова расслабиться. ‘Маргарет Тэтчер… год или больше была в ярости из-за СОИ’, - вспоминал Макфарлейн. "Она не позволила нам дослушать до конца". В феврале она снова прилетела в Вашингтон, надеясь на очередное "концентрированное обсуждение основных проблем".95 Удостоенная редкой чести выступить перед обеими палатами Конгресса, она сочинила изящную цитату из выступления Черчилля перед той же аудиторией в 1952 году, на заре создания ядерного оружия. ‘Будьте прежде всего осторожны, ’ предупреждал старый воин, - не выпускайте из рук атомное оружие, пока не будете уверены, и более чем уверены, что в ваших руках есть другие средства сохранения мира’. Косвенно отвергая видение Рейгана о мире без ядерного оружия, она подчеркнула, что целью было "не просто предотвратить ядерную войну, но также предотвратить обычную войну’ – и ядерное оружие по-прежнему было самым надежным способом добиться этого.96


На своей встрече с Рейганом она вызвала новое беспокойство, о чем напомнила ему, вернувшись домой:


Что касается Стратегической оборонной инициативы, я надеюсь, что смогла объяснить вам свою озабоченность необходимостью не ослаблять наши усилия по консолидации поддержки в Великобритании развертывания cruise и модернизации Trident, создавая впечатление, что будущее без ядерного оружия близко. Мы должны продолжать приводить доводы в пользу сдерживания, основанного на ядерном оружии, в течение нескольких последующих лет.97


‘Бад, ты знаешь, она действительно упускает суть", - сказал Рейган Макфарлейну. "И она наносит нам большой ущерб своими язвительными замечаниями по этому поводу".98 На самом деле миссис Тэтчер была очень осторожна, чтобы не язвить публично, но оставила свою критику только для президента.


В июле она вернулась в Вашингтон, где убедила Белый дом организовать семинар по контролю над вооружениями, на котором присутствовали Рейган, Шульц, Уайнбергер и все американское высшее руководство. За обедом она напрямую обратилась к президенту с вопросом о последствиях его энтузиазма по поводу полного избавления от ядерного оружия. ‘Если вы будете следовать этой логике до ее подразумеваемого вывода, ’ сказала она ему, ‘ вы обнаружите драматический дисбаланс в общепринятых нормах, не так ли? И не придется ли нам восстанавливать этот баланс со значительными затратами?В ответ, вспоминал Макфарлейн, Рейган “посмотрел ей прямо в глаза и сказал: ”Да, это именно то, что я себе представлял"".99


По правде говоря, больше никто в администрации не верил в наивное видение Рейгана безъядерного будущего. Хотя Рейган никогда бы этого не признал, истинный смысл СОИ заключался в том, что это была крупная козырная карта, которая поднимала технологические ставки выше, чем могла выдержать испытывающая трудности советская экономика. Горбачев понимал это, и именно поэтому он пытался настроить против этого западное общественное мнение. Миссис Тэтчер поначалу этого не сделала: она была больше обеспокоена тем, что русские ответят на американский вызов, оставив Европу незащищенной. Но она успокоила свое беспокойство, сосредоточившись на прибыльных крохах она выразила надежду, что британские фирмы смогут воспользоваться результатами исследовательской программы. "Вы знаете, возможно, в этом все–таки что-то есть", - ответила она, когда Макфарлейн замахнулся перспективой контрактов на 300 миллионов долларов в год.100 На самом деле Британия не получила ничего похожего на коммерческие выгоды, на которые она надеялась от SDI, - не более 24 миллионов фунтов стерлингов к 1987 году, а не 1 миллиард, который Министерство обороны оптимистично прогнозировало в 1985 году. Но к тому времени, когда она приступила к написанию своих мемуаров, она поняла, что ее страхи были неуместны. СОИ, хотя и не была успешно испытана, не говоря уже о развертывании, достигла своей невысказанной цели, убедив русских в том, что они больше не могут конкурировать в гонке ядерных вооружений, что привело их за стол переговоров для согласования глубоких сокращений ядерных вооружений еще до падения Берлинской стены. Стена. И она отдала должное Рейгану за то, что он в свойственной ему бесхитростной манере "инстинктивно ухватил ключ ко всему вопросу". Инициировав СОИ, он ‘разоблачил блеф Советов’. Они проиграли игру, и я не сомневаюсь, что они знали об этом".101


Но это откровение было впереди. В октябре 1986 года она пришла в ужас, когда Рейган встретился с Горбачевым в Рейкьявике и без обиняков предложил не только сократить стратегические ядерные вооружения наполовину за пять лет, но и полностью ликвидировать их за десять лет. Момент был упущен: Горбачев переиграл, пытаясь заставить Рейгана отказаться и от его любимого СОИ. Этого Рейган не сделал бы, поскольку его мечта об уничтожении ядерного оружия зависела от успеха СОИ. Но для миссис Тэтчер наступил неприятный момент, когда она услышала, как далеко Рейган был готов зайти.


Ее встревожило не только то, что она считала разговоры об отмене ядерного оружия утопической фантазией. Более того, беспечно предлагая ликвидировать целый класс вооружений в рамках двусторонней сделки с русскими, Рейган полностью игнорировал британский "Трезубец" и французское независимое средство устрашения. Косвенно Trident тоже пришлось бы утилизировать: Британия никак не могла продолжать покупать оружие, от которого отказались сами американцы. Но малейшее предложение о списании Trident сыграло бы прямо на руку британское движение за мир, на борьбу с которым она потратила столько энергии в течение последних пяти лет. В 1983 году поддержание британского сдерживающего фактора было ее козырной картой против одностороннего сброда Майкла Фута. Теперь, когда надвигаются следующие выборы и лейбористы бросают серьезный вызов, ее лучший друг в Белом доме небрежно пригрозил все разорвать. Британская пресса, освещавшая события в Рейкьявике, в основном обвиняла Рейгана в блокировании исторической сделки, отказавшись отказаться от ‘Звездных войн’. Миссис Тэтчер гораздо больше беспокоилась о том, от чего он был готов отказаться.


Поэтому она, не теряя времени, как можно скорее вернулась в Вашингтон и пригласила себя в Кэмп-Дэвид с очередным летным визитом 15 ноября. Американцы стремились помочь ей, понимая, что она "находится на предвыборной стадии", в то время как односторонний подход лейбористов "нанесет серьезный удар по НАТО".102 "Главным фокусом миссис Тэтчер будет восприятие ее работы британской общественностью", - отметил помощник.‘Мы заинтересованы в том, чтобы результаты встречи поддержали верного друга и союзника США’. Тем не менее, сотрудники Белого дома были полны решимости не допустить, чтобы миссис Тэтчер снова столкнулась с проблемой, как, по их мнению, это произошло в 1984 году, когда она прибыла с документом, уже припрятанным в рукаве. "Мы обнаружили, – отметил Пойндекстер, - даже с такими друзьями, как миссис Тэтчер, что совместные заявления, которые обычно являются компромиссом, не отвечают нашим политическим интересам".103 На этот раз они позаботились о том, чтобы заранее подготовить свой собственный текст.


Целями США, объяснил Шульц Рейгану, были, во-первых, ‘укрепление сплоченности Североатлантического союза ... путем согласования вашего обязательства ликвидировать наступательные баллистические ракеты в течение десяти лет с обязательством госпожи Тэтчер разместить британские "Трайденты" в те же сроки’; во-вторых, "найти взаимоприемлемую формулу [пять или шесть слов здесь зачеркнуты], которая позволила бы радикально сократить ядерные… нецелесообразны, пока в Европе существует дисбаланс в области обычных вооружений и химии"; и в-третьих, заручиться поддержкой Британии политики США.104[k]11 Ясно, что реальной целью американцев было последнее. Так же, как она сделала на SDI двумя годами ранее, миссис Тэтчер получила желаемые заверения в том, что ядерное сдерживание остается центральным элементом политики НАТО и Trident будет продвигаться вперед. Британская пресса преподнесла это как очередной триумф дипломатии Тэтчер. Реальность была несколько иной.


Американцы были счастливы позволить ей заявить о триумфе. Но правда в том, что на этот раз бумага, которой она размахивала, была написана в Белом доме. Заверения, которые она получила, были частью "согласованного заявления для прессы", в котором недвусмысленно одобрялись цели Рейгана в Рейкьявике и большинство его конкретных предложений: 50-процентное сокращение стратегических вооружений в течение пяти лет, глубокие сокращения ядерных сил средней мощности – что миссис Тэтчер совсем не нравилось – и запрет на химическое оружие, плюс продолжение исследований в области СОИ. Тактично было опущено только стремление к полному отказу от стратегических вооружений в течение десяти лет.


Миссис Тэтчер все еще была глубоко обеспокоена тем, куда движется американская политика. По ее мнению, даже разговоры об отмене ядерного оружия в будущем опасно подрывали оборонительную позицию Запада. Только баланс террора – ‘взаимно гарантированное уничтожение’ – поддерживал мир в Европе в течение сорока лет. Было бы не только глупо отказываться от ядерного оружия: еще более глупо было бы воображать, что от него можно отказаться. "Вы не можете вести себя так, как будто ядерное оружие не было изобретено", - сказала она американской журналистке Барбаре Уолтерс в январе 1987 года. "Знание о том, как делать эти вещи, существует.’Новые страны постоянно приобретали эти знания. "Если вы не можете быть уверены, что ни у кого их нет, тогда вам нужно иметь собственное оружие, чтобы сдерживать других людей".105 Ее непримиримый энтузиазм вызвал обвинения, как дома, так и в Америке, в том, что она была ядерной фанатичкой. Напротив, она настаивала, что была просто реалисткой. "Вы не можете отказаться от ядерного оружия, - сказала она Daily Express в апреле, - так же, как вы не можете отказаться от динамита".106 Она была права; но, похоже, она приводила этот аргумент с тревожащим удовольствием.


Марш-бросокРейгана в Рейкьявике ненадолго поколебал ее уверенность в американском союзе. Но ее колебания длились недолго. Получив уверенность, которую она искала, по крайней мере на данный момент, она удвоила свою приверженность НАТО. Она все еще была встревожена скоростью, с которой американцы настаивали на сокращении РСМД, а затем и вооружений ближнего радиуса действия. Она беспокоилась, что русские умело втягивают американцев в соглашения, которые подрывают сдерживающий потенциал Запада; в то время как готовность Рейгана заключить частную сделку с Горбачевым все еще вызывала у нее кошмары. Но она черпала утешение в том факте, что, как она сказала в интервью CBS в июле 1987 года, ‘они не пришли к соглашению… Этого не произошло’. Она была полна решимости сделать так, чтобы этого никогда не произошло; но в своих мемуарах она признает, что непоколебимая важность ядерного сдерживания была "единственным вопросом, по которому, как я знала, я не могла принимать здравомыслие администрации Рейгана как должное".107


В то же время, как это ни парадоксально, другие ее особые отношения с Михаилом Горбачевым процветали, что было подчеркнуто триумфальным визитом в Москву в марте 1987 года. Это был бесстыдный спектакль предвыборного театра, рассчитанный на то, чтобы хорошо разыграться на экранах телевизоров у себя дома, демонстрируя премьер-министра как мирового лидера, столь же желанного гостя в Кремле, как и она была в Белом доме.


Сначала у нее были еще семь часов официальных переговоров с Горбачевым, плюс несколько общественных встреч. Как и прежде, их разговор широко варьировался от относительных достоинств коммунизма и капитализма до региональных конфликтов, контроля над вооружениями и будущего ядерного оружия. И снова Горбачев выкладывался по полной, отвергая критику миссис Тэтчер советской подрывной деятельности в Африке и Центральной Америке и отвечая на ее лекции о правах человека указанием на неравенство британского общества. Но когда она повторила свое возражение о том, что ликвидация стратегических вооружений оставит у русских превосходство в обычных вооружениях в Европе, он признал противоположный страх Москвы быть неспособным сравниться с американскими военными расходами. "Он явно был чрезвычайно чувствителен и беспокоился о том, что его унизит Запад".108


Однако не менее важным, чем ее переговоры с Горбачевым, был тот факт, что ей также разрешили встретиться в частном порядке с рядом видных диссидентов, в первую очередь с физиком-ядерщиком Андреем Сахаровым и его женой Еленой, которые теперь поддерживали горбачевскую перестройку, а также с рядом еврейских отказников, которые были примером ее ограниченности. Ей разрешили посетить русскую православную службу в Загорске, в сорока пяти милях от Москвы, где она поговорила с некоторыми верующими и зажгла свечу, символизирующую свободу совести. Прежде всего, ей был предоставлен беспрецедентный доступ к советской публике. Ей предоставили пятьдесят минут неотредактированного прайм-тайма на главном телевизионном канале, и она блестяще воспользовалась своим шансом. Вместо того, чтобы говорить прямо в камеру, она настояла на интервью, чтобы было видно, как она спорит со своими тремя интервьюерами точно так же, как она спорила с Горбачевым. Когда они послушно отстаивали линию партии и спрашивали, как она может поддерживать ядерное оружие, она неоднократно прерывала их, противоречила им и пыталась убедить их, опираясь на собственный опыт российского вторжения и войны. ‘Советский Союз понес миллионные потери во Второй мировой войне", - напомнила она им:


У Советского Союза было много обычного оружия. Это не помешало Гитлеру напасть на нее. Обычного оружия никогда не было достаточно, чтобы остановить войны. С тех пор, как у нас появилось ядерное оружие, это настолько ужасно, что никто не осмеливается рисковать, вступая в войну.


В то же время она прямо заявила им, что у Советского Союза было гораздо больше ядерного оружия, чем у любой другой страны; что именно Советский Союз внедрил оружие средней дальности, развернув SS-20, вынудив Запад сопоставить их с "Першингом" и "Крузом"; и Советский Союз, который возглавил Соединенные Штаты в разработке противоракетной лазерной защиты в 1970-х годах. У трех марионеток не было ответа на это нападение. Воздействие ее спонтанности было сенсационным. "Ее стиль, ее внешность, ее откровенность в вопросах безопасности делали ее похожей на существо с другой планеты, – писал московский корреспондент Guardian Мартин Уокер, - и они нашли ее потрясающей".109


Наконец, она предприняла беспрецедентную прогулку по московскому жилому комплексу, встречаясь и разговаривая с обычными россиянами, которые стекались, чтобы познакомиться с ней и прикоснуться к ней. "Журналисты, которым она совсем не нравилась, вернулись из Москвы, заявив, что никогда не видели ничего подобного".110 Этот опыт подтвердил ее веру в то, что народы Советской империи в конце концов сбросят свое иго. Ее визит 1987 года, за который Горбачев также заслуживает похвалы, почти наверняка стал фактором, ускорившим крах советской системы всего три года спустя.


Несомненно, леди Тэтчер сыграла свою роль в внезапном окончании холодной войны в 1989-91 годах. Выйдя на пенсию, она считала свое выступление в поддержку Горбачева одним из своих величайших достижений. Но насколько большим влиянием она действительно обладала, остается под вопросом. События в Советском Союзе развивались своим ходом, который даже Горбачев был не в состоянии контролировать. Она, безусловно, помогла убедить Горбачева в том, что Советский Союз никогда не сможет выиграть гонку вооружений, что Рейган не откажется от "Звездных войн", но, тем не менее, серьезно стремилась к сбалансированным сокращениям вооружений . Ее отношения с Рейганом и в меньшей степени с Горбачевым позволили ей превзойти – или, по крайней мере, казаться, что она превзошла реальный вес Британии в мире. В течение бурного периода в конце 1980-х годов казалось, что она почти воссоздала военный триумвират Рузвельта, Сталина и Черчилля. Но ее роль не следует преувеличивать. Как и в 1945 году, только в большей степени, Британия всегда была младшим партнером. Именно американцы принимали решения; и кратковременная иллюзия равенства быстро развеялась, когда Рейгана сменил Джордж Буш.


Между тем, ее любовный роман с Америкой отдалил Британию от Европы.


17

Железная Леди II: Европа и мир


Хороший европеец


D ВО время первого президентского срока миссис Тэтчер ее отношения с европейскими партнерами были отравлены бесконечными спорами по поводу вклада Великобритании в бюджет Сообщества. Позже, на ее третий срок, будет доминировать ее все более ожесточенное противодействие более тесной экономической интеграции. Однако, несмотря на ее сильную склонность к Соединенным Штатам, средний период ее правления (1983-7) был перерывом в улучшении отношений с Европой. Как оказалось, это было лишь временное затишье между двумя штормами; но как только в июне 1984 года в Фонтенбло был окончательно решен бюджетный вопрос, Британия на какое-то время фактически взяла на себя ведущую роль в делах Сообщества, а миссис Тэтчер стала ведущим сторонником скорейшего завершения создания единого европейского рынка.


Однако даже в свой самый позитивный период она не задумывалась над долгосрочным будущим Европы или местом Британии в нем. Она просто отвергла как фантазию идею о том, что когда–либо могут существовать "Соединенные Штаты Европы точно так же, как существуют Соединенные Штаты Америки";1 и предположила, что ее собственное представление о том, каким должно быть ЕС - зоной свободной торговли и форумом для свободного сотрудничества между суверенными государствами – естественно, возобладает.2 В результате, из-за отсутствия образного сопереживания другим взглядам и отсутствия ее обычной тщательной домашней работы, она не смогла серьезно отнестись к тому факту, что у большинства других европейских правительств была совершенно иная концепция того, как должна развиваться Европа. Они гораздо больше думали о том, как достичь своей цели, чем она когда-либо думала о том, как она могла бы предотвратить это.


Ее отношения с партнерами по сообществу значительно улучшились в 1981 году, когда надменного Жискара д'Эстена сменил на посту президента Франции ветеран социализма Франсуа Миттеран. Хотя на первый взгляд Миттерана и миссис Тэтчер можно было бы принять за мел и сыр, на самом деле они неожиданно хорошо поладили. Во-первых, он был очень сексуальным мужчиной, который уверенно относился к ней как к женщине – и она ответила, как часто делала, на сексуальный вызов. В ее отношениях с Миттераном гораздо более явно, чем с Рейганом, прослеживалась эротическая подоплека, которая расположила ее к нему. Именно он прославился тем, что – к недоумению ее британских критиков – описал ее как обладательницу "глаз Калигулы и рта Мэрилин Монро".3 Первых было бесспорно, но только француз мог оценить второе.


Во–вторых, она быстро обнаружила, что Миттеран, хотя и номинально социалист, был патриотичным социалистом - "в отличие от наших", как она однажды едко сказала Гарольду Эвансу.4 На десять лет старше Жискара (который был немного моложе миссис Тэтчер), Миттеран сражался в рядах Сопротивления и до сих пор был благодарен Британии за поддержку в войне. Когда он посетил Лондон в сентябре 1981 года, Министерству иностранных дел ловко удалось найти пилота, который доставил его в Англию в 1940 году. Он был так же твердо привержен сохранению независимости Франции форс де фраппе, какой она была по отношению к британскому средству ядерного сдерживания, и поэтому поделилась своей тревогой по поводу двусторонних переговоров СОИ и Рейгана в Рейкьявике.


В-третьих, довольно рано в их отношениях Миттеран завоевал ее вечную благодарность своей быстрой и недвусмысленной поддержкой британского дела на Фолклендах. Миссис Тэтчер никогда не забывала об этой своевременной помощи. До конца десятилетия между миссис Тэтчер и Миттераном сохранялось глубокое взаимное уважение, которое выходило за рамки их политических разногласий.


Напротив, она никогда не питала теплых чувств к Гельмуту Колю, который сменил Гельмута Шмидта на посту канцлера Западной Германии в 1982 году. Она была так же рада увидеть спину Шмидта, как и Жискара; но она считала Коля скучным, неуклюжим и провинциальным и упорно недооценивала его. Огромный мужчина с доминирующей физической осанкой и огромным аппетитом, он идеально воплотил в себе ее негодование по поводу послевоенного процветания Германии, которое никогда не скрывалось за поверхностью. Сначала она покровительствовала Колю (как Шмидт и Жискар покровительствовали ей). Но чем дольше он жил, по мере того как рос в политическом статусе и все больше соперничал с ней как с доминирующей фигурой в Европе, тем больше росла ее неприязнь. Коль изо всех сил пытался добиться ее расположения, но она не поддавалась на уговоры.


Она рассматривала каждый европейский саммит как очередное сражение в затяжной войне по защите британских интересов от жадных и коварных иностранцев. Более того, она презирала весь дух компромисса, заключения сделок и надувательства, который был тем, как работало Сообщество. По мнению Бернарда Ингхэма, "Она была попросту слишком прямой, чересчур принципиальной и в целом слишком серьезной для них".5 Но, пренебрегая общепринятыми правилами, она снизила собственную эффективность и нанесла ущерб британским интересам.


После пяти лет споров она, наконец, добилась бюджетного урегулирования, которое ее удовлетворило в июне 1984 года. До тех пор она продолжала блокировать весь остальной прогресс в ЕС – по выплатам НДС и реформе Общей сельскохозяйственной политики – пока не добилась своего. Трехлетний контракт, заключенный Питером Кэррингтоном в 1981 году, подходил к концу. В конце концов она согласилась на меньшее, чем хотела, – скидку в 66 процентов, а не на "значительно более 70 процентов", которая была ее целью.6 Она также согласилась на повышение с 1 процента до 1.4 процента от НДС, возвращаемого каждой страной, которые должны быть выплачены Сообществу. Критическим фактом было то, что Миттеран хотел урегулирования во время президентства Франции. Миссис Тэтчер знала, что это ее лучший шанс, и мудро им воспользовалась. Другие страны просто почувствовали облегчение от того, что "Чертов британский вопрос" наконец был решен.


Когда бюджетный спор, наконец, был урегулирован, определенно казалось, что Британия теперь готова играть более конструктивную роль. Остальная часть Сообщества также была готова открыть новую главу, ознаменованную назначением нового энергичного президента Комиссии – Жака Делора, бывшего министра финансов при Миттеране. Оглядываясь назад, миссис Тэтчер назвала Делора типичным французским социалистом. Но она в значительной степени способствовала его назначению, поскольку наложила вето на первого французского кандидата, Клода Чейссона. Делор произвел впечатление на британцев как жесткий и практичный человек: он был ответствен за отказ от большей части политики левого крыла, на основе которой был избран Миттеран, и вместо этого проводил то, что Хоу называл "нашей политикой".7 Делор действительно был жестким и практичным, но он также был европейским провидцем, как она вскоре обнаружила.


Вступив в должность в январе 1985 года, Делор быстро определила завершение создания единого рынка как следующий крупный шаг в эволюции Сообщества. Сначала он посмотрел на другие области – общую оборонную политику, прогресс в направлении единой валюты, реформу общественных институтов, – но ни по одному из них он не смог достичь достаточного согласия. Поэтому он остановился на том, что он назвал "четырьмя свободами" – свободным перемещением товаров, услуг, капитала и людей. Миссис Тэтчер была счастлива согласиться с этим. Это, казалось, соответствовало ее представлению о Сообществе как о зоне свободной торговли – настоящем общем рынке – и возможности для продвижения экономических идей Тэтчер о дерегулировании и свободном предпринимательстве в европейском масштабе. Увлеченная своим видением перехода Общества к Тэтчеризму, она не понимала, что Делор – и Миттеран, и Коль, и почти все небольшие страны – рассматривали единый рынок как часть более широкого процесса европейской интеграции.


Однако поначалу все шло гладко. Она назначила Артура Кокфилда одним из двух британских членов новой комиссии. Он, не теряя времени, опубликовал подробную программу под названием Завершение формирования внутреннего рынка, в которой перечислялись 292 конкретные меры по дерегулированию, которые должны быть приняты к 1992 году. Миссис Тэтчер была в восторге. По ее мнению, Британия наконец-то возглавила Сообщество, к чему стремились проевропейцы с тех пор, как Макмиллан впервые подал заявку на членство, и распространила на управляемый Континент преимущества британского свободного предпринимательства. Но все было не так просто, как кажется. Миссис Тэтчер не понимала, что создание единого рынка обязательно предполагает не только дерегулирование, но и гармонизацию нормативных актов во всем Сообществе, что затрагивало вопросы, до сих пор являвшиеся прерогативой национальных правительств. По ее мнению, Кокфилд в своем миссионерском рвении к проекту, на который она его назначила, предал ее, слишком далеко зайдя в запретную зону интеграции. Как практически каждый британский политик, который когда-либо был назначен в Брюссель, он ‘пошел своим путем" и принял квазифедералистскую точку зрения. Хотя остальная часть Общества считала его выдающимся успехом, миссис Тэтчер отказалась переизбрать Кокфилда на второй срок.


Тем временем, однако, чтобы добиться прогресса на едином рынке, она поняла, что ей придется смириться с другими изменениями, о которых она впоследствии пожалела. Так называемый Закон о единой Европе – крупная инициатива Делора по продвижению процесса европейской интеграции – расширил применение взвешенного голосования большинством голосов в новых областях и расширил полномочия как Комиссии, так и парламента. Миссис Тэтчер боялась, что завершение создания единого рынка будет задержано другими странами, которые воспользуются своим национальным правом вето, и буквально запугивала своих партнеров, чтобы они согласились с большинством голосов в этой области.


Она делала все, что могла, чтобы заблокировать то, что считала наиболее утопичными предложениями, и продвигала соглашение о практических мерах, необходимых для создания единого рынка, полагая, что более широкие последствия нового договора были не более чем туманными устремлениями, которые ни к чему не приведут. В частности, она считала, что уточнила "безотзывное" обязательство по экономическому и валютному союзу (ЕВС), первоначально подписанное Хитом, Брандтом и Помпиду в 1972 году, заменив его ссылкой на экономическое и валютное "сотрудничество"; а также что она сохранила право национального вето в таких чувствительных областях, как пограничный контроль, таможенная политика и политика в области наркотиков, да и вообще в любом вопросе, который любая страна-член считала жизненно важным, в рамках так называемого Люксембургского компромисса.


В результате этих заверений Закон о единой Европе был принят парламентом практически без ропота несогласия. Лейбористская партия находилась в процессе пересмотра своего прежнего отношения ко всему европейскому, в то время как евроскептики–консерваторы, как их позже стали называть, – полагая, что миссис Тэтчер разделяет их антипатию к любому намеку на федерализм, верили в ее бдительность и принимали ее заверения, что им не о чем беспокоиться. На самом деле, во что бы ни верили она и Министерство иностранных дел, Акт о единой Европе в интерпретации Брюсселя действительно очень значительно расширил полномочия как Комиссии, так и Страсбургского парламента и логически привел к Маастрихтскому договору 1992 года и, в конечном счете, к введению единой валюты.


Факт в том, что миссис Тэтчер ‘раздала’ больше суверенитета в 1985 году, чем Хит в 1973 году или Мейджор в 1992 году. Впоследствии она заявила, что была обманута другими лидерами, которые нарушили данные ей заверения. ‘Я доверяла им’, - с горечью вспоминала она в 1996 году. ‘Я верила в них. Я верила, что это было проявлением доброй воли между сотрудничающими нациями. Так что мы обожглись. Однажды обжегши пальцы, ты не пойдешь и не сожжешь их снова".8 Но мысль о том, что миссис Тэтчер, из всех людей, не прочитала Акт внимательно, прежде чем подписать его, невероятна для любого, кто ее знал. Дэвид Уильямсон, генеральный секретарь Сообщества с 1987 года, вспоминал, как она, в частности, сказала ему: "Я прочитал каждое слово Единого европейского акта".9 Так почему же она его подписала? Бернард Ингхэм думала, что знает, что делает: ‘Я думаю, в то время она знала, что идет на риск… Она шла на просчитанный риск, имея в виду очень ясные перспективы".10 Другими словами, она верила, что синица в руках стоит стаи теней в кустах. Делор подтверждает эту интерпретацию, напоминая, что она колебалась и попросила еще несколько минут, чтобы подумать, прежде чем подписать.11


Как обычно, она обвиняет других, но винить нужно только себя. Ослепленная силой собственной убежденности, она не понимала равной силы воли других лидеров поддерживать динамику экономической, политической и социальной интеграции. Она верила, что сохранила существенную независимость Британии, упорно отказываясь присоединиться к ERM, и верила в свою способность продолжать это делать. Получив то, что она хотела, – единый рынок, – она решила, что может отослать обратно остальное меню.


И все же миссис Хатчер, по иронии судьбы, санкционировала один мощно символический акт европейской интеграции – старую мечту о физической связи Британии с континентом путем строительства туннеля под Ла-Маншем. Это был проект, который она активно поддерживала как член правительства Теда Хита в начале 1970-х годов.Когда новое лейбористское правительство отказалось от него в 1974 году, она осудила их недальновидную экономию, заявив - несколько не в характере - что страна не может жить только на хлебе и сыре, но также нуждается в некоторых "дальновидных идеях".12 Сейчас, будучи премьер-министром, ей по-прежнему нравилась идея ‘грандиозного проекта’, но она настаивала на том, что он должен быть полностью профинансирован и построен частным предприятием. Изначально казалось, что этого условия будет достаточно, чтобы провалить проект.


На ее первой встрече с Миттераном в 1981 году они оба произнесли теплые слова о принципиальном желании построить туннель; но это не стало серьезной возможностью, пока экономика не улучшилась. Затем ряд ее любимых бизнесменов начали проявлять интерес. Национальный Вестминстерский банк взял на себя инициативу убедить DTI в том, что туннель может быть профинансирован без государственной гарантии. На этой основе энтузиазм миссис Тэтчер осторожно возрос. Идеологически она стремилась дать частному сектору шанс показать, на что он способен, в то время как она могла видеть политические дивиденды от большого проекта, который создал бы много рабочих мест.


Посетив Париж на двусторонний саммит в декабре 1984 года, она и Миттеран должным образом договорились придать ‘новую актуальность’ изучению вариантов. Изначально они оба отдавали предпочтение дороге, а не железнодорожному сообщению: он хотел мост, она - сквозной туннель. Однако на практике стало ясно, что железнодорожное сообщение дешевле и практичнее. В течение следующего года за контракт боролись несколько претендентов, но в конце концов именно Channel Tunnel Group, возглавляемая бывшим послом в США (а до этого во Франции) Николасом Хендерсоном, добилась расположения премьер-министра и выиграла приз.


Решение было объявлено двумя лидерами в Лилле на севере Франции в январе 1986 года. Миссис Тэтчер произнесла юмористическую речь, вспомнив предыдущие попытки построить туннель, восходящие к временам Наполеона, и заявила, что Черчилль поддержал мост через Ла-Манш при условии, что последний пролет будет подъемным, который можно будет поднять в случае нападения французов. Времена изменились, предположила она.13 В качестве редкого жеста по отношению к англо-французскому братству ее убедили произнести заключительную часть своей речи на французском языке, который она выучила фонетически с характерным профессионализмом. Это была высшая точка энтузиазма миссис Тэтчер в отношении Европы.


Туннель под Ла-Маншем, открытый в 1994 году, действительно сегодня является одним из немногих конкретных наследий правления миссис Тэтчер. Для путешественников на Континент это признанный успех. Но как демонстрация того, на что способно частное предприятие, это был неоднозначный успех. Проект действительно финансировался (с британской стороны) частным капиталом, как и полагала миссис Тэтчер; но только в убыток акционерам, которых убедили вложить в него средства. Это не принесло денег. Тогда частное предприятие не пожелало финансировать проектируемое высокоскоростное железнодорожное сообщение из Лондона в Фолкстон, необходимую часть услуги, которая на годы отставала от графика и, в конце концов, должна была быть оплачена налогоплательщиком. Урок, как и многое из опыта приватизации, заключается в том, что крупные инфраструктурные проекты такого рода не могут быть построены без государственных средств.


Прагматизм в Гонконге


За пределами основных театров военных действий Европы и холодной войны Британия все еще сталкивалась с неприятным наследием постимперских проблем в других отдаленных уголках мира. Во время своего первого президентского срока миссис Тэтчер столкнулась с двумя подобными последствиями империи, в Африке и Южной Атлантике, с которыми она успешно справилась, хотя и противоположными способами. Теперь, на свой второй срок, она столкнулась с более трудноразрешимой проблемой, чем любая из них: приближающийся срок действия столетней аренды Гонконга Великобританией, который должен был вернуться Китаю в 1997 году. На карту были поставлены огромные коммерческие интересы Британии , а также политическая ответственность за этот аномальный анклав дальневосточного капитализма, которому грозило исчезновение через десятилетие, если не удастся убедить китайских коммунистов разрешить его выживание после передачи власти.


И снова все инстинкты миссис Тэтчер пробудились. Во-первых, Гонконг, как и Фолклендские острова, был британской колонией, которой угрожало поглощение соседним государством. Хотя, несомненно, большая часть территории по закону должна была быть возвращена Китаю, сам остров Гонконг был британской суверенной территорией, которую теоретически можно было сохранить или, по крайней мере, использовать в качестве прилавка для переговоров. Во-вторых, Гонконг был убежищем свободы, процветания и экономической предприимчивости, хотя и слабой демократии, осажденной коммунизмом. В-третьих, ей не нравились китайцы. Она приняла Китай как факт жизни и древнюю цивилизацию, отличающуюся в культурном отношении и заслуживающую уважения на своих собственных условиях. Но у нее была "внутренняя неприязнь" к китайской системе, и она глубоко верила, что должна быть возможность спасти Гонконг от ее поглощения. Сразу после Фолклендских островов проблема Гонконга вызвала у нее "большие умственные трудности".14


Однако факты в двух ситуациях были совершенно разными. С одной стороны, юридические притязания Китая на 90 процентов территории были неопровержимы – а миссис Тэтчер глубоко верила в святость закона, – в то время как никто не предполагал, что остров Гонконг сам по себе является экономически жизнеспособным. С другой стороны, Китай обладал подавляющим военным превосходством, и в любом случае остров было невозможно оборонять: китайцы могли просто перекрыть подачу воды. Неповиновение не было вариантом.


Таким образом, у Британии не было выбора, кроме как вести переговоры – со слабой позиции – и попытаться добиться наилучшего возможного результата дипломатическим путем. Как бы неприятно это ни было, миссис Тэтчер признала реальность; но с самого начала она все еще надеялась, что сможет выторговать суверенитет острова Гонконг в обмен на продолжение британского управления всей колонией под номинальным китайским правлением: другими словами, это была форма идеи ‘обратной аренды’, первоначально предложенной для Фолклендских островов.


Но когда она встретила Дэн Сяопина в Пекине в сентябре 1984 года, она нашла его непреклонным. Полагая, что в интересах Китая сохранить процветание Гонконга, она предложила возможность уступить суверенитет в обмен на сохранение британской администрации. Но Дэн знал, что у него на руках все карты, и разоблачил ее блеф. Как и сама миссис Тэтчер в отношении Фолклендских островов, он считал суверенитет не подлежащим обсуждению. Он предупредил, что если Британия создаст трудности, Китай просто вновь оккупирует Гонконг до 1997 года.


В марте 1983 года ее убедили отправить письмо премьер-министру Китая Чжао Цзыяну с указанием более позитивного подхода. В частности, она пообещала, что не просто рассмотрит, но и "порекомендует’ уступить суверенитет в обмен на определенные гарантии относительно будущего Гонконга. Это расчистило Джеффри Хоу путь к началу переговоров с Пекином на основе характерно парадоксальной формулы Дэна "одна страна, две системы", которая давала возможность сохранить основы капиталистического образа жизни Гонконга под китайским правлением. Что это могло означать на практике, было невозможно предугадать. Жители Гонконга подозревали, что их продают по дешевке; но у Хоу по-прежнему не было карт для игры. В принципе китайцы не признавали различия между суверенитетом и администрацией, поэтому ему не с чем было торговаться. Но он упорствовал, проявляя тихое мастерство, и в конце концов добился соглашения в сентябре 1984 года, гарантирующего Гонконгу ‘особый статус’ в составе Китая на пятьдесят лет после 1997 года, плюс соглашение о паспортах, авиаперелетах и владении землей. Миссис Тэтчер убедили принять это как наилучшую сделку, которой можно было достичь. В конце года она снова вылетела в Китай, чтобы лично подписать соглашение и успокоить народ Гонконга. Это было реалистичное урегулирование и лучшее, что она могла сделать.


Южная Африка и Содружество


Хотя значение Содружества значительно уменьшилось по сравнению с Атлантическим альянсом и Европейским сообществом, оно по-прежнему оставалось другим набором отношений, которые миссис Тэтчер приходилось поддерживать, и проводимым раз в два года форумом международной дипломатии, который доставлял ей немало хлопот. В начале своего первого срока она заслужила значительную похвалу благодаря неожиданно прагматичному способу решения родезийской проблемы и своей готовности признать новое Зимбабве. Но этот успех только усилил оскорбление совести многорасовой организации, представленной сохранением правления белого меньшинства в Южной Африке. Вскоре миссис Тэтчер растратила большую часть авторитета, который она завоевала в Родезии, своим решительным отказом поддержать экономические санкции против режима в Претории. В результате вскоре внутри Содружества ей пришлось столкнуться с еще большими трудностями, чем в Европе, и большая часть остального мира изображала ее другом и защитником апартеида, в то время как сама она считала себя его самым практичным противником.


Нет более яркого примера отказа миссис Тэтчер подчиниться модному консенсусу, чем ее упорное сопротивление санкциям против Южной Африки. Она стала средоточием всего разочарования и ненависти движения против апартеида не только в Британии, но и во всем мире. Как и в случае с ее извращенной поддержкой ядерного оружия, прогрессивное общественное мнение не могло понять, как кто-то может быть против такого явно благого дела. В очередной раз ее нечувствительность к чужим страстным убеждениям, ее уверенность в своей правоте и видимость наслаждения своей изоляцией казались умышленно провокационными.И снова есть веские основания утверждать, что конечный результат доказал ее правоту, а ее критики ошибались.


Миссис Тэтчер понимала Южную Африку, как и любую другую региональную проблему, просто как еще одно поле битвы в глобальной борьбе между западной свободой и советским коммунизмом. Она рассматривала белую Южную Африку, несмотря на апартеид, как часть Запада – христианского, капиталистического, подчиняющегося верховенству закона и в принципе демократического – которому угрожает поддерживаемое советским союзом освободительное движение чернокожих, целью которого было дестабилизировать экономику, разрушить эти либеральные традиции и перевести Южную Африку в советский лагерь. Она выступала против главной партии чернокожих, Африканского национального конгресса (АНК), возглавляемого Оливером Тамбо и в значительной степени изгнанное руководство за пределами Южной Африки, в то время как Нельсон Мандела и другие лидеры отбывали бессрочные тюремные сроки – во-первых, как социалисты, инструменты коммунистов, если не сами коммунисты на самом деле; и во-вторых, как террористы, преданные победе через ‘вооруженную борьбу’. Не принимая во внимание тот факт, что до тех пор, пока им было отказано в голосовании, у АНК не было легального выхода для политической борьбы, она была непреклонна в том, что предварительным условием любого урегулирования в Южной Африке должно быть прекращение насилия.


На нее, безусловно, повлиял масштаб британских деловых интересов в Южной Африке. Великобритания была крупнейшим внешним инвестором в Южной Африке, которая была четвертым по величине торговым партнером Великобритании. Британская промышленность – и особенно оборонная промышленность – сильно зависела от южноафриканских полезных ископаемых. Санкции, постоянно напоминала она левым, нанесли бы ущерб не только британским прибылям, но и британским рабочим местам. Более того, около 800 000 белых южноафриканцев получили бы право приехать в Великобританию, если бы они были вынуждены бежать из Южной Африки, точно так же, как Португалия была вынуждена принять приток бывших колонистов из Анголы и Мозамбика. У других стран, которые воспользовались санкциями, на карту не были поставлены такие же прямые экономические интересы.


В целом, по ее мнению, в движении против апартеида было много лицемерия и легкого морального возмущения. Ее целью, как она объяснила в интервью Sowetan в 1989 году, было покончить с апартеидом, не разрушая при этом экономику Южной Африки:


Мы не хотим, чтобы будущее правительство Южной Африки, которое действительно представляет большинство южноафриканцев, унаследовало пустошь… В слишком многих странах Африки за ‘освобождением’ последовала экономическая катастрофа, которая принесла мало практической пользы простым людям. В Южной Африке этого можно и нужно избежать.


Способом избежать такого исхода было не меньше торговли, а больше. ‘Что нужно стране, так это открыться внешнему миру. Последнее, что ей нужно, - это еще больше замыкаться в себе".15 Политика демонизации Южной Африки, как если бы она была исключительно порочной, по ее мнению, была не только несправедливой, но и положительно контрпродуктивной.‘Если санкции действительно сработают, ’ заявила она во время визита в Норвегию в 1986 году, - они приведут к голоду, безработице и еще большим страданиям среди огромного числа чернокожего населения…Я нахожу морально отвратительным сидеть здесь или где-либо еще и говорить, что мы решаем, что это должно быть осуществлено".16 Некоторые из наиболее видных южноафриканских противников апартеида согласились с ней, что только укрепило подозрения миссис Тэтчер в том, что АНК потребовал санкций именно потому, что его целью было разрушить капиталистическую экономику Южной Африки.


Убежденная в правильности своего анализа, миссис Тэтчер решила заблокировать введение дальнейших санкций Содружества и ЕС помимо уже действующих, таких как запрет на спортивные контакты, одновременно работая за кулисами, пытаясь повлиять на правительство Претории изнутри. Выдает себя за искреннего друга президента Боты – "вероятно,", как она утверждала в своих мемуарах, "единственный полезный контакт, который у него был с западными правительствами"17 лет – она пригласила его в "Чекерс" в июне 1984 года, спровоцировав неизбежные демонстрации, и заставила его (по словам Бернарда Ингхэма) ‘очень откровенно поговорить’. Она убеждала его освободить Манделу, прекратить преследование чернокожих диссидентов, прекратить бомбить лагеря АНК в соседних штатах и предоставить Намибии независимость. Она поддерживала давление в постоянной переписке в течение следующих пяти лет. Но все это было конфиденциально: она публично отказалась присоединиться к призывам к освобождению Манделы, поэтому она не заслужила уважения в движении против апартеида. Бота был благодарен ей за дружбу, но проигнорировал откровенность. В Южной Африке не было никакого значительного движения, пока он оставался у власти.


Отношение миссис Тэтчер к Южной Африке было гораздо более принципиальным и благородным, чем признавали ее критики. В то же время она была менее конструктивна, чем могла бы быть, потому что сильно недооценила внутреннюю оппозицию апартеиду. Во-первых, настаивая на отнесении АНК к коммунистическим террористам, она совершенно не смогла оценить, что Мандела и остальные члены руководства АНК были так же глубоко укоренены в западных демократических ценностях, либеральном гуманизме, Библии и Шекспире, как и она сама. Мандела был воспитан как методист на тех же гимнах, молитвах и стихах, что и она, – хотя после вынужденного досуга на острове Роббен он приобрел довольно глубокие знания английской литературы и истории.


Затем она усугубила свое нежелание признавать АНК поиском более ‘умеренной’ и прозападной альтернативы, которую она могла бы продвигать вместо этого. Она возлагала экстравагантные надежды на партию Инката, возглавляемую вождем племени зулу Мангосуту Бутелези. Чем больше внимание мира сосредоточивалось на Манделе, тем упрямее она защищала Бутелези как "представителя крупнейшей группы чернокожих южноафриканцев"18 и "главу крупнейшей нации на юге Африки".19 Она похвалила его как друга свободного предпринимательства и "решительного противника насильственных восстаний", не подозревая, что Претория тайно вооружает "Инкату" для борьбы с АНК.20, принимая чью–либо сторону таким образом, миссис Тэтчер играла с огнем.


В 1985 году она впервые вступила в прямую оппозицию мировому сознанию. Тем летом, когда жестокие восстания в поселках по всей Южной Африке привели страну на грань гражданской войны, президент Бота объявил чрезвычайное положение. Встревоженные американские и швейцарские банки отозвали свои долги и отказались выдавать дальнейшие кредиты, что привело к сокрушительному падению рэнда. Под давлением американского общественного мнения Рейган почувствовал себя вынужденным ужесточить санкции США, прежде чем Конгресс примет более жесткий пакет; а Франция и другие европейские страны начали настаивать на согласованных действиях ЕС. В сентябре миссис Тэтчер успешно наложила вето на предложенные ЕС санкции; поэтому, когда главы правительств Содружества собрались в октябре в Нассау на Багамах, уже было ясно, что ее собираются изолировать.


Единственным способом, которым ей удалось отсрочить дальнейшие санкции, было предложение направить группу ‘видных деятелей’ (EPG) в Южную Африку для оценки ситуации на местах. Президент Бота впустил EPG в страну весной 1986 года и позволил им встретиться с лидерами АНК, включая Манделу. Они были впечатлены Манделой и были близки к переговорам о формуле его освобождения, когда Бота сорвал их усилия, взорвав базы АНК в Замбии, Зимбабве и Ботсване. Они немедленно отказались от своей миссии и вскоре после этого представили мрачный отчет, в котором заключалось, что со стороны правительства Южной Африки "не было подлинного намерения ликвидировать апартеид’ и выступали за усиление санкций.


В частном порядке миссис Тэтчер предупредила Боту, что, возвращаясь к политике ‘тотального подавления’, он мешает ей отстаивать позицию против санкций. За кулисами она убеждала его сделать все то, чего от него хотели противники апартеида по всему миру: освободить Манделу, распустить АНК и начать переговоры, пока не стало слишком поздно. Будучи столь яростной противницей санкций, она нуждалась в том, чтобы он продемонстрировал некоторую готовность добровольно принять реформы; но этого он делать отказывался.


Публично миссис Тэтчер упивалась своей изоляцией. У нее был один важный союзник в Белом доме. ‘Как и вы, ’ написал ей президент Рейган, - я по-прежнему выступаю против карательных санкций, которые только поляризуют ситуацию там и нанесут наибольший вред чернокожим’. Но Рейган тоже оказался под давлением, вынуждающим его уступить:


Вы отметили, что, возможно, будете вынуждены принять некоторые скромные меры в контексте Европы и Содружества, чтобы продемонстрировать свое несогласие с апартеидом, и, откровенно говоря, мы можем столкнуться с такой же ситуацией, если Конгресс, как ожидается, примет какой-нибудь законопроект о санкциях позже этим летом или осенью.21


Сенат должным образом проголосовал 84 голосами против 16 за одобрение всеобъемлющего пакета экономических санкций. ЕК также выступила с дальнейшим пакетом, согласованным в июне. Теперь у миссис Тэтчер не было выбора, кроме как согласиться. Однако на специальной конференции Содружества, состоявшейся в августе в Лондоне, она по-прежнему вела себя вызывающе. Впервые в истории Содружества Лондонская конференция преодолела британское инакомыслие и согласилась принять меры.


В 1987 году миссис Тэтчер сделала свой самый позитивный шаг, назначив нового посла в Южной Африке. Робин Ренвик принимала ведущую роль в разработке урегулирования в Зимбабве, а впоследствии написала книгу, демонстрирующую, что экономические санкции никогда не срабатывали. В июле 1987 года миссис Тэтчер отправила его обратно в южную Африку для продолжения того, что он назвал ‘нетрадиционной дипломатией’ в Претории. Публично от него все еще требовали повторять ее преувеличенную веру в Бутхелези. Но в то же время он был косвенно уполномочен наводить мосты к АНК. В течение следующих трех лет, писал он позже, он получал от нее "никаких инструкций, кроме полной поддержки" за ту важную роль, которую он сыграл в содействии переговорам об освобождении Манделы и, в конечном счете, мирном переходе к правлению большинства.22


Критическое открытие произошло в 1989 году, когда президент Бота перенес инсульт и был вынужден – неохотно – уйти в отставку. Его преемник Ф. В. де Клерк, на первый взгляд, не был большим улучшением. Но Ренвик уже определил его как подлинного реформатора, который усвоил урок Родезии и хотел поговорить с ответственными чернокожими лидерами, пока не стало слишком поздно; миссис Тэтчер ухватилась за него как за южноафриканского Горбачева и надеялась, что теперь в Претории произойдет какое-то движение.


Когда в феврале 1990 года де Клерк объявила о немедленном освобождении всех оставшихся политических заключенных, включая Манделу, и снятии запрета со всех политических организаций, включая не только АНК, но и Коммунистическую партию Южной Африки, она расценила это как оправдание своей одинокой борьбы. Выступая в Палате общин на следующий день после освобождения Манделы, она настаивала: "Я не думаю, что санкции чего-то достигли".23 Она немедленно отменила те меры, которые Британия могла отменить в одностороннем порядке, и призвала лидеров Европы и Содружества последовать ее примеру. Соответственно, она была разочарована тем, что в своей первой речи Мандела перед камерами мировой прессы повторил все ‘старые ритуальные фразы’ о социализме и национализации. Она надеялась, что теперь он дистанцируется от АНК; она должна была понимать, что это последнее, что он, скорее всего, сделает.24


Они, наконец, встретились в июле, когда Мандела посетил Лондон и посетил премьер-министра в номере десять. Он тактично признал, что миссис Тэтчер по-своему выступала против апартеида, и поблагодарил ее за усилия по его освобождению. Он также поблагодарил ее за роль в Зимбабве и в улучшении отношений между Востоком и Западом, но вновь призвал ее продолжать оказывать давление на де Клерка с целью урегулирования путем переговоров. Она, в свою очередь, призвала его отказаться от вооруженной борьбы, поговорить с Бутелези и отказаться от приверженности АНК национализации. Когда репортер спросил Манделу, как он может разговаривать с человеком, который когда-то назвал его террористом, он ответил, что работал с южноафриканцами, которые совершали гораздо худшие вещи, чем это. Со своей стороны, миссис Тэтчер нашла Манделу достойным и впечатляюще невозмутимым, но все еще "застрявшим в своего рода социалистическом временном переломе"; она все еще опасалась, что из него может получиться "недоделанный марксист", как из Мугабе.25


Южная Африка показала миссис Тэтчер в ее лучшем и худшем проявлении. Она была принципиальной и мужественной, но в то же время упрямой и самодовольной. У нее были веские аргументы против санкций, но она не смогла заручиться поддержкой своей точки зрения, предпочитая читать лекции и тем самым отталкивать потенциальных союзников, а не пытаться их убедить. Скорее, она, казалось, гордилась своей изоляцией, как будто факт изоляции делал ее правильной. Ее единственным могущественным союзником за пределами Южной Африки был президент Рейган: но, хотя он лично разделял ее точку зрения времен холодной войны, Южная Африка не была проблемой, по которой он хотел расстроить черную Америку или затеять ссору с Конгрессом, поэтому она получила там меньше помощи, чем могла бы надеяться.


Была ли она права? Результат может свидетельствовать об этом. Но большинство из тех, кто поддерживал санкции, по-прежнему считают, что они были существенной частью давления, которое в конечном итоге вынудило белую Южную Африку измениться. Несомненно, она сыграла свою роль в том, чтобы убедить де Клерка продвинуться так далеко и так быстро, как он это сделал. Вечером перед своей исторической речью в феврале 1990 года он передал сообщение через Ренвика, в котором просил передать миссис Тэтчер, что она не будет разочарована. Но ее роль не следует преувеличивать: в игре были более серьезные силы. Как и в случае с Горбачевым в России, ей повезло, что в нужный момент появился лидер, на которого она, казалось, могла повлиять.


Ближний Восток


К 1980-м годам у Британии не осталось прямых обязанностей на Ближнем Востоке, но это все еще была часть мира, к которой миссис Тэтчер проявляла пристальный интерес. Она рассматривала Израиль, как и Южную Африку, по сути, как часть Запада: единственную настоящую демократию в регионе с процветающей и предприимчивой экономикой, окруженную враждебными соседями и находящуюся под угрозой палестинского терроризма. Ее инстинктом было причислить ООП вместе с ИРА и АНК к террористическим организациям, с которыми следует обращаться как с международными париями, пока они не откажутся от применения насилия. В то же время, однако она знала, что государство Израиль само было основано на терроризме. Она не могла забыть, что нынешний премьер-министр Израиля Менахем Бегин был лидером банды "Иргун", которая в 1946 году взорвала отель "Кинг Дэвид" в Иерусалиме, убив девяносто одного британского солдата, и поклялась никогда не пожимать ему руку – хотя в конце концов она это сделала. Она также признала, что Израиль силой захватил палестинскую территорию в 1967 году и с тех пор оккупирует ее вопреки решению ООН. Она сочувствовала судьбе перемещенных палестинцев – она посетила лагерь беженцев в Сирии, когда была лидером оппозиции в 1976 году, – и верила, как друг Израиля, что израильтяне смогут обеспечить мир только тогда, когда они будут готовы отказаться от части оккупированной территории, чтобы получить его. Ее надеждой – как и в Южной Африке – было побудить ‘умеренных’ палестинцев выступить вперед, с которыми израильтяне могли бы вести переговоры.


Всякий раз, когда она посещала регион или принимала ближневосточных лидеров в Лондоне, она обязательно докладывала президенту Рейгану о своих беседах и впечатлениях. Например, после посещения стран Персидского залива в сентябре 1981 года она отправила Рейгану то, что его сотрудники назвали ‘довольно мрачной оценкой взглядов, которые она усвоила во время своих недавних бесед с различными высокопоставленными арабскими политическими деятелями’. Ричард Аллен сказал президенту, что тот должен прочитать письмо полностью, но кратко изложил для него его основные положения:


• Настроение разочарования и отчуждения сейчас доминирует в умеренных арабских взглядах на США. (Арабы не решаются выразить истинную силу своих чувств непосредственно нам.)


• Преобладает мнение, что мы односторонне привержены Израилю и игнорируем палестинцев.26


Это сообщение, отметил помощник, ‘требует ответа’. Но последовали еще два письма, прежде чем Белый дом удосужился подготовить ответ, в котором президент поблагодарил ее за ‘откровенные идеи, которыми вы поделились со мной’.


Я понимаю взгляды арабских лидеров на мирный процесс, упомянутый в вашем письме. Нашей целью остается всеобъемлющий мир на Ближнем Востоке, и я полностью согласен с тем, что он не может быть достигнут без решения палестинской проблемы.27


В следующем месяце Рейган заверил ее, что уход Израиля должен стать "фундаментальной основой урегулирования на Западном берегу и в Газе";28 и это было предпосылкой предложений, которые он изложил в сентябре 1982 года. Но миссис Тэтчер никогда не чувствовала, что американцы оказывают достаточное давление на Израиль. В следующем году она снова зачитывала Вашингтону информацию о встречах с королем Хусейном в Лондоне… Она приводит убедительные доводы в пользу того, что президент должен договориться с арабами, чтобы еще раз продемонстрировать, что мы привержены предложениям от 1 сентября".29 Она критически относилась к кровавому вторжению Израиля в Южный Ливан в июне 1982 года, но в равной степени скептически относилась к ценности многонациональных – преимущественно американских – миротворческих сил ООН, направленных в Бейрут, и ограничила участие Великобритании символическим вкладом всего в сотню военнослужащих. Убийство 300 американских и французских военнослужащих террористом-смертником в октябре 1983 года только подтвердило ее мнение о том, что они были постоянной мишенью: она призвала Рейгана не мстить, а вывести многонациональные силы.30 На следующий год он так и сделал. В своих мемуарах она описала американскую интервенцию в Ливане как урок безрассудства военных действий без четко достижимой цели.31


К февралю 1984 года, после массового убийства беженцев на юге Ливана, терпение миссис Тэтчер по отношению к Израилю было на исходе. "Всякий раз, когда возникала проблема, - сказала она Каспару Уайнбергеру, - казалось, что Израиль аннексировал то, что хотел. Она призвала к переоценке израильской политики".32 Позднее в том же году появилась возможность, когда бескомпромиссное правительство Ликуда Ицхака Шамира было заменено коалицией лейбористов и Ликуда, которую по очереди возглавляли Шимон Перес и Шамир. В Кэмп-Дэвиде перед Рождеством она сказала американцам, что ‘она лично знала нового израильского премьер-министра очень хорошо и благосклонно. Премьер-министр Перес хотел быть конструктивным, и если мы хотим чего-то добиться на Ближнем Востоке, мы должны попытаться сделать это, пока он премьер-министр".33


В сентябре 1985 года она посетила Египет и Иорданию, чтобы призвать президента Мубарака и короля Хусейна продолжать движение к миру. ‘Я чувствовала, что президент Мубарак и я понимаем друг друга", - написала она. Она призналась, что "отчасти сочувствует" его мнению о том, что "американцы были недостаточно позитивны", и считает, что король Хусейн тоже шел на "реальный риск", пытаясь продвинуть мирную инициативу, но американцы его подвели.34 Перед отъездом из Иордании они с Денисом решили посетить еще один лагерь беженцев. Следующей весной она нанесла свой первый визит в качестве премьер-министра в Израиль, где Перес снова произвел на нее впечатление, но встревожил Шамир – другой бывший террорист, – который отверг любой вопрос о передаче еврейских поселений на Западном берегу в обмен на мир.


В 1986 году Шамир занял пост премьер-министра. Посетив Вашингтон в следующем году, миссис Тэтчер снова выразила свое разочарование израильской непримиримостью и упрекнула американцев за молчаливое согласие с ней.


Она выразила сожаление по поводу того, что после Кэмп-Дэвидских соглашений не было выдвинуто ни одной крупной западной инициативы; отметила, что речь президента Рейгана 1982 года была превосходной, но была отвергнута Бегином; охарактеризовала Переса и Хусейна как двух позитивных фигур, которые делают все возможное для продвижения мирного процесса и заслуживают нашей поддержки; и ... задала риторический вопрос, не пора ли двигаться вперед, содействуя проведению международной конференции.


Шульц ответил, что нет смысла продвигать новую инициативу без поддержки Ликуда: американский подход заключается в том, чтобы "попытаться найти способ привлечь Шамира и Ликуд к сотрудничеству’.


Миссис Тэтчер спросила госсекретаря, думает ли он, что Шамир когда-либо намерен вести переговоры по поводу Западного берега или Иерусалима, или же Шамир действительно считает, что весь библейский Израиль принадлежит современному Израилю. В последнем случае Шамир просто требует выкуп за весь мир, и переговоров никогда не будет…


Миссис Тэтчер охарактеризовала эту позицию Шамира как лицемерную, поскольку она отрицает основные права арабов и подрывает авторитет Израиля как единственной ближневосточной демократии.35


Миссис Тэтчер ничего не добилась на Ближнем Востоке, но она заслуживает похвалы за то, что пыталась. Несмотря на ее инстинктивное восхищение Израилем и существенную зависимость от ее собственного большого еврейского голоса в Финчли, она видела, что серьезного давления на Израиль с целью переговоров не будет, пока сменяющие друг друга администрации США боятся оскорбить мощное американское еврейское лобби. Она так и сказала американцам со своей обычной откровенностью, но это была одна из областей, в которой они ее не послушали. Израильтяне вместо того, чтобы уйти с оккупированных территорий, продолжали создавать новые еврейские поселения на Западном берегу и в Газе. Президент Клинтон приложил больше усилий, чем кто-либо из его предшественников, для достижения реального компромисса. Но спустя девятнадцать лет после падения миссис Тэтчер надежда на арабо-израильское урегулирование была такой же далекой, как и прежде. В своих мемуарах она размышляла о парадоксе современных евреев, отказывающих другим в правах, в которых они так долго и трагически отказывали себе:


Я только хотела бы, чтобы израильский акцент на правах человека российских отказников сочетался с надлежащей оценкой бедственного положения безземельных палестинцев и лиц без гражданства.36


Помощь и оружие


Миссис Тэтчер смотрела на весь мир сквозь призму холодной войны как на поле битвы за конфликт с Советским Союзом, борьбу за геополитическое преимущество, которую нужно вести всеми средствами – политическими, культурными, экономическими и военными. Какими бы ни были особые местные обстоятельства в разных странах, она видела роль Великобритании в каждом уголке земного шара в том, чтобы помогать американцам бороться с теми, кого они причисляют к коммунистам, и поддерживать те режимы, какими бы недемократическими и репрессивными они ни были, одобренные Вашингтоном как друзья Запада. Помимо громкой роли глобального проповедника преимуществ свободного предпринимательства, создающих богатство, у нее было два практических средства оказания влияния в развивающемся мире: предоставление помощи и продажа военной техники. Она скептически относилась к первому, и бюджет британской помощи резко сократился за годы ее пребывания у власти. Но она была большим энтузиастом второго, и доля Британии в мировой торговле оружием впечатляюще выросла.


Ее отношение к помощи отражало в глобальном масштабе ее подозрение к государству всеобщего благосостояния у себя дома. Вопреки международному либеральному консенсусу, который вдохновил "Комиссию Север-Юг" под председательством Вилли Брандта в конце 1970-х, она считала, что подачки от богатых стран бедным странам просто поддерживают коррумпированные режимы и увековечивают зависимость, вместо того чтобы поощрять свободную торговлю и предпринимательство, которые позволили бы слаборазвитым странам развивать собственную процветающую экономику. Далекая от попыток достичь цели, согласованной всеми промышленно развитыми странами (за исключением США и Швейцарии), о том, что они должны увеличить свои бюджеты помощи до 0,7процента ВНП, она позволила британским показателям снизиться с 0,52 процента в 1979 году до 0,31 процента в 1989 году. Более того, большая часть помощи, которую действительно оказывала Британия, была связана с британской торговлей.


Против чего она наиболее решительно выступала, так это против скоординированных международных действий. В октябре 1981 года глобальный саммит в Кансоне, Мексика, под совместным председательством президента Мексики и Пьера Трюдо, породил именно те надежды, которые она была полна решимости разрушить. Миссис Тэтчер присутствовала – и убедила Рейгана присутствовать – только потому, что считала важным, чтобы они были там для обсуждения аргументов в пользу свободного рынка; в частности, она стремилась заблокировать предложения о передаче Международного валютного фонда и Всемирного банка под прямой контроль ООН. Она и Рейган намеренно стремились к тому, чтобы конференция не налагала никаких новых обязательств, и в соответствии с этим стандартом она была счастлива объявить ее "очень успешной".37


Особенно эффективным способом убить двух зайцев одним выстрелом было увязать помощь с продажей оружия. Таким образом, она могла стимулировать важную британскую промышленность, одновременно поддерживая региональных союзников и помогая противостоять советскому влиянию. Торговля оружием была идеальным сочетанием двух ее главных забот. Особенно после Фолклендских островов миссис Тэтчер проявила пристальный интерес к продукции оборонной промышленности. Работа продавщицей у британских производителей оружия также дала ей полезную вступление к королям и президентам Третьего мира: у нее было что продать, чего они хотели, и ей нравилось иметь дело лично, от лидера к лидеру, торгуя самими символами и жилами национальной власти. Обычно министр обороны был инициатором переговоров об этих продажах; но роль миссис Тэтчер, как вспоминал Майкл Хезелтайн, была ‘небезызвестной’. Широко освещалась ее роль в налаживании продаж в Саудовской Аравии, странах Персидского залива и Малайзии, и он всегда находил ее очень поддерживающей. "Я знал, что мне нужно было только попросить свой офис связаться с Нет. 10 пригнать тяжелые орудия, если они могут каким-либо образом помочь добиться продаж британского оборудования.’


В 1985 году Хезелтайн, при поддержке миссис Тэтчер, назначил Питера Левина, управляющего директора своей собственной компании по торговле оружием, на беспрецедентно высокую зарплату главой отдела оборонных закупок Министерства обороны. Будучи браконьером, ставшим егерем, Левин зарабатывал свою зарплату в течение следующих шести лет, снижая цены, которые правительство платило за военную технику. Одним из способов сократить издержки производителей было помочь им продавать свою продукцию по всему миру. Отчасти в результате его усилий Британия в 1980-х годах поднялась с уровня пятое - второму по величине поставщику военной техники после Соединенных Штатов. Но миссис Тэтчер сама организовала многие из крупнейших и наиболее спорных сделок, включая крупные контракты с королем Иордании Хусейном, индонезийским генералом Сухарто и чилийским генералом Аугусто Пиночетом. Она смягчила эти сделки льготными кредитами и энергичным использованием системы экспортных кредитов. Результатом стала менее выгодная сделка для налогоплательщика, чем казалось на первый взгляд. Многие из вооружений, предположительно закупленных Иорданией, Ираком и– вероятно, другими странами, вообще не были оплачены. Еще до начала войны в Персидском заливе Николас Ридли признал, что Ирак задолжал &# 163; 1 миллиард, а истинная цифра, возможно, была ближе & # 163; к 2,3 миллиардам.38 На практике миссис Тэтчер субсидировала британские компании из государственных средств, чего она отказывалась делать в других областях промышленности.


Ее величайшей удачей стал огромный контракт "Аль-Ямама" с Саудовской Аравией, заключенный в двух частях в 1985 и 1987 годах, который, как говорят, был крупнейшей сделкой по продаже вооружений в истории, стоимостью около 40 миллиардов долларов для British Aerospace и других британских компаний и частично оплаченный нефтью. Миссис Тэтчер встречалась с принцем Бандаром, племянником короля Фахда и сыном министра обороны Саудовской Аравии, по меньшей мере дважды в 1985 году: один раз в Эр-Рияде в апреле, второй раз в Зальцбурге в августе, когда она должна была находиться в отпуске.В связи с объявлением о первой части сделки – на сорок восемь истребителей-бомбардировщиков "Торнадо", двадцать четыре самолета противовоздушной обороны "Торнадо", тридцать учебно-тренировочных самолетов "Хок" и тридцать самолетов базовой подготовки - Хезелтайн заявил прессе, что вклад миссис Тэтчер "невозможно переоценить".39 Она получила вторую часть во время остановки на Бермудских островах по пути в Австралию в 1988 году. Однако, учитывая ее обычную готовность похвастаться своими достижениями, любопытно, что об этом не было упомянуто в ее мемуарах.


Очевидной причиной стало смущение из–за сообщений, которые вскоре появились об огромных комиссионных, исчисляющихся миллионами фунтов, выплаченных посредникам, среди которых был ее собственный сын. Деловые интересы Марка уже привлекали внимание в 1984 году, когда были подняты вопросы о крупном контракте на строительство университета в Омане, который миссис Тэтчер лично заключила во время своего визита – при участии Марка – в 1981 году. Основной заинтересованной компанией была Cementation Ltd, в которой Марк тогда выступал в качестве ‘консультанта’. Без соответствующей квалификации или опыт, его единственной возможной ценностью были его контакты и, в частности, его имя. "Мы действительно заплатили ему, - признала компания, - и мы использовали его, потому что он сын премьер-министра".40 В Палате общин и на телевидении миссис Тэтчер с возмущением отрицала любое нарушение приличий: она "сражалась за Британию", а не за какую-либо отдельную компанию, и деятельность Марка была его личным делом.41 фактически, поскольку Cementation была единственной британской компанией, претендующей на университетский контракт, эта защита была неискренней. Миссис Тэтчер, должно быть, знала, что ее сын получит выгоду, если "Цементация" выиграет контракт, хотя это не обязательно означает, что поэтому ей не следовало их лоббировать. Утверждение о том, что Марк обогащался благодаря патриотическому умению своей матери продавать, однако, никуда не делось. Гораздо большие суммы были задействованы пять лет спустя в контракте "Аль-Ямама", из которого Марк, как утверждалось, прикарманил 12-20 миллионов за свою роль ‘посредника’.Нет сомнений ни в том, что примерно в это время он необъяснимо разбогател, ни в том, что он и его партнер были активны в торговле оружием и на Ближнем Востоке.42 Однако доказательства являются лишь косвенными, поскольку расследование сделки "Аль-Ямама", проведенное Национальным контрольным управлением, так и не было опубликовано.


Вторая критика энтузиазма миссис Тэтчер в отношении продажи оружия заключается в том, что это исказило распределение бюджета помощи – обвинение, выдвинутое на первый план сагой о проекте плотины Пергау в Малайзии. Миссис Тэтчер посетила Малайзию в апреле 1985 года. По этому случаю она ‘довольно хорошо поладила’ с премьер-министром доктором Махатиром. Три года спустя она вернулась и провела переговоры – без обращения в Министерство иностранных дел – о сделке, по которой Великобритания финансировала строительство экономически нежизнеспособной и наносящей ущерб окружающей среде гидроэлектростанции в Северной Малайзия в обмен на соглашение о покупке британского оборонного оборудования на сумму £ 1,3 млрд. Впоследствии группа давления, выступающая за Третий мир, подала на правительство в суд, утверждая, что это было неправомерное использование ‘помощи’ в коммерческих целях, и в 1994 году выиграла их дело, когда Высокий суд признал сделку незаконной. Дуглас Херд, тогдашний министр иностранных дел в правительстве Джона Мейджора, был вынужден возместить выделенные на помощь 65 миллионов долларов из резервов Казначейства.


Дело в Пергау пролило мрачный свет на бесцеремонное поведение миссис Тэтчер в отношении aid. В декабре 1994 года Херд была вынуждена сообщить, что еще три проекта помощи – в Турции, Индонезии и Ботсване – были признаны нарушающими критерии Закона о развитии и сотрудничестве за рубежом 1980 года. Денег, потраченных впустую на проект Пергау, было больше, чем Британия выделила за тот же период Сомали, Эфиопии и Танзании вместе взятым, в то время как один только богатый Оман получил больше британской "помощи", чем Эфиопия. Более того, выяснилось, что почти половина средств, израсходованных в рамках Программы помощи и торговли (ATP) на проекты в странах третьего мира, пошла на финансирование контрактов, выигранных горсткой привилегированных компаний, все из которых были крупными спонсорами Консервативной партии.43 Короче говоря, британская помощь была передана друзьям и сторонникам премьер-министра дома и за рубежом.


Третье обвинение против стремления миссис Тэтчер к продаже оружия заключается в том, что большая его часть осуществлялась тайно, в нарушение объявленной правительством политики. Наиболее вопиющим примером были поставки военной техники Ираку Саддама Хусейна на протяжении восьми лет ирано-иракской войны, когда предполагалось, что Британия ограничивает поставки оружия обеим сторонам. Это обернулось серьезным затруднением в 1990 году, когда Саддам вторгся в Кувейт, а Великобритания и ее союзники оказались в состоянии войны со страной, которую они усердно вооружали всего несколькими неделями ранее. Но это профессиональный риск торговли оружием: почти то же самое произошло с Аргентиной в 1982 году.Настоящим скандалом стала секретность – двуличие, – с которой проводилась политика в течение предыдущих десяти лет.


Официально Запад сохранял нейтралитет в кровопролитной войне на истощение, которая началась в 1980 году, когда Ирак направил свои войска против Ирана: вплоть до 1985 года Великобритания продолжала беспристрастно обучать пилотов и поставлять низкоуровневую технику обеим сторонам. Однако на практике и Великобритания, и Соединенные Штаты тайно поддерживали Ирак. Саддам был отвратительным тираном, но он был тираном знакомого сорта, с которым они могли ужиться: фанатичный иранский аятолла Хомейни, с другой стороны, казался гораздо более опасным. С учетом травмы, полученной в результате кризиса с заложниками в Тегеране, все еще свежо в американском сознании, что Иран по рангу превзошел даже Ливию Каддафи в качестве ‘врага общества номер один’ Вашингтона. Как сказала миссис Тэтчер Каспару Уайнбергеру в 1984 году, "Западу не нужен был еще один успех мусульманских фундаменталистов".44 Более того, война предоставила заманчивую возможность. Пока шах находился на павлиньем троне, Британия была крупным поставщиком оружия в Иран. Но исламская революция Хомейни закрыла этот рынок. Британские производители теперь стремились попасть в Ирак вместо этого. Их американские коллеги были ущемлены Конгрессом, который не только ввел эмбарго на торговлю с обеими сторонами, но фактически обеспечил его соблюдение, поэтому администрация Рейгана была рада видеть, что Британия тайно снабжает Багдад. Обмануть Палату общин было легче, чем Конгресс.


Официально Британия последовала примеру Америки, запретив экспорт ‘смертоносного’ оборудования любой стороне. Но на заседании Комитета Кабинета министров по иностранным делам и обороне (OD) 29 января 1981 года под председательством миссис Тэтчер было решено определить важнейшее слово "как можно более гибко".45 До конца года дочерняя компания Министерства обороны по торговле оружием International Military Services (IMS) выиграла контракт на строительство интегрированного оружейного комплекса в Басре на юге Ирака; и это было только начало. В течение следующих четырех лет "в Ирак было экспортировано примерно в десять раз больше оборонного оборудования, чем в Иран".46


Однако какое–то время в 1983-4 годах, когда победа Ирана казалась вероятной, Министерство иностранных дел обеспокоилось тем, что этот "поворот" в сторону Ирака может оказаться неосмотрительным, и начало добиваться более сбалансированного нейтралитета. В ноябре 1984 года Ричард Люс предложил более подробные ‘руководящие принципы’ по ограничению поставок оружия любой стороне. К тому времени, когда Хоу представил их парламенту в октябре 1985 года, они действовали уже почти год.


За исключением того, что они вообще никогда по-настоящему не действовали. Давая показания на процессе "Матрицы Черчилля" в 1990 году, Алан Кларк с типичной откровенностью назвал их ‘утомительными и навязчивыми’, простой ‘косметикой Уайтхолла’. 47 Их оформили так, чтобы они были намеренно двусмысленными. Только готовое оружие классифицировалось как ‘смертоносное’. Все остальные виды военной техники, от авиационных запчастей до лазерных дальномеров и, прежде всего, токарных станков для изготовления артиллерийских снарядов, проходили без затруднений. Они были изготовлены несколькими фирмами, все из которых поддерживали тесные отношения с Министерством обороны, не прилагая особых усилий, чтобы скрыть ни их назначение, ни пункт назначения. Одна из наиболее активно задействованных компаний, Matrix Churchill в Ковентри, на самом деле была приобретена в 1987 году дочерним предприятием иракского правительства, предположительно, чтобы обойти тот факт, что Великобритания только что подписала пакт, запрещающий экспорт технологий баллистических ракет в страны Третьего мира. Матрица Черчилля в то время разрабатывала ракету "Кондор-2" дальностью 1000 километров, способную нести ядерные боеголовки, в которой, как было известно, был заинтересован Багдад.48 Когда в парламенте задавались вопросы, младшие министры отмахивались от них.


2 декабря 1986 года, когда возник вопрос об изменении руководящих принципов, Чарльз Пауэлл написал в Министерство иностранных дел, что миссис Тэтчер сочла их "очень полезными" при ответе на вопросы в Палате общин и не имеет желания их менять.49 Два дня спустя она привела прекрасный пример того, что он имел в виду, когда сказала Палате представителей, что ‘Британская политика в отношении продажи оружия Ирану и Ираку является одной из самых строгих в Европе и неукоснительно соблюдается с существенными издержками для британской промышленности. Эта политика проводилась скрупулезно и последовательно".50 Предположительно, эта формула соответствовала ее прочтению руководящих принципов. Но реальность сильно отличалась от впечатления, произведенного парламентом.


Возможно ли, что она не знала, что происходит на самом деле? Нет сомнений, что некоторые лица во всех соответствующих департаментах знали. Но знала ли миссис Тэтчер? Помимо того факта, что ни один премьер-министр не гордился тем, что знал, что происходит в каждом уголке Уайтхолла, участие разведывательной службы является самым ярким свидетельством того, что она была полностью информирована. После того, как разразился скандал, расследование Скотта, организованное Джоном Мейджором, сосредоточилось – насколько это касалось миссис Тэтчер – на том, знала ли она, что руководящие принципы 1985 года были тайно смягчены в 1988 году, когда закончилась ирано-иракская война. Но это была очень незначительная проблема. Более важным является неопровержимое доказательство того, что она знала – она должна была знать, – что руководящие принципы ничего не стоили с 1985 года.


Во-первых, она получила ежеквартальный отчет, в котором перечислялись продажи оружия, страна за страной, по всему миру, и она дала недвусмысленное одобрение значительному (и необъявленному) уровню экспорта в Ирак. Конечно, тайное ремесло могло быть исключено из этого списка. Но она также получала отчеты разведки, и мы знаем, что она их жадно читала. Более конкретно, Скотт цитирует сводку разведданных от 29 марта 1988 года – до изменения руководящих принципов – в которой кратко излагается участие британской станкостроительной промышленности в производстве иракского оружия и выделяется матрица Черчилля как ‘сильно вовлеченная’. Это было подписано миссис Тэтчер.51


Затем был факт, что большое количество британского оборудования попало в Ирак косвенно через другие страны, в частности Иорданию. В своих показаниях по делу Скотта миссис Тэтчер заявила, что была глубоко потрясена обнаружением этой "вопиющей лазейки" (как назвал это Скотт).52 Она придавала большое значение отношениям Великобритании с Иорданией и гордилась тремя крупными сделками на поставку оружия, которые она заключила с королем Хусейном с 1979 года – подозрительно крупными для такой крошечной страны. Другие министры последовали ее примеру, заявив, что понятия не имеют, что большая часть этого оборудования предназначалась для Ирака. Но, как обычно, было одно исключение. Алан Кларк сказал Скотту, что в Министерстве обороны ходили слухи о том, что ‘более половины материалов, закупленных Ираком, на самом деле было отправлено в Иорданию’. В 1983 году всплыл случай, когда таможня Ее Величества Великобритании перехватила партию из 200 автоматов, направлявшихся в Ирак через Иорданию: трем мужчинам были предъявлены обвинения и они были оштрафованы, но позже их приговор был отменен.53 Но миссис Тэтчер не нуждалась в таможне, чтобы понять, что это происходит. В октябре 1985 года Объединенный разведывательный комитет распространил конфиденциальный документ, озаглавленный "Использование иорданских объектов для переброски военных материалов в Ирак"; и расследованию Скотта были предоставлены подробности еще двадцати пяти разведывательных отчетов по тому же вопросу в период с 1986 по 1991 год.54Возможно ли, что премьер-министр не читал ни одного из них? Она, безусловно, сделала это к июлю 1990 года, когда заказала в Канцелярии Кабинета министров документ, известный как "Iraqnote", в котором прослеживается история оборонного экспорта в Ирак, в котором говорилось: "Ирак систематически использует Иорданию в качестве прикрытия для своей закупочной деятельности, почти наверняка при попустительстве высокопоставленных фигур в иорданской администрации".55 Ее утверждение о том, что в следующем месяце это стало для нее большим шоком, явно не соответствует действительности.


Скандал с торговлей оружием в Ирак начал распутываться только в последние месяцы премьерства миссис Тэтчер, и расследование Скотта было сосредоточено в основном на том, когда она узнала, что произошло после 1988 года. Но тайное вооружение Ирака началось гораздо раньше, в 1981 году, и было хорошо налажено во время ее второго президентского срока, когда британские производители получали всяческое поощрение и помощь в энергичном экспорте военной техники в Ирак, как прямо, так и (через Иорданию) косвенно, что цинично противоречило провозглашаемой правительством политике строгих ограничений. Существует достаточно доказательств того, что миссис Тэтчер знала об этой политике и поощряла ее: было бы очень замечательно, если бы она этого не сделала. Так почему же она это сделала? Обычно она не была циничной и гордилась своими высокими этическими стандартами. Ответ двоякий.


Во-первых, она искренне верила, что каждая страна имеет право приобретать средства для самозащиты, что свободная торговля вооружениями способствует миру, а не войне, и что другие будут продавать их, если Британия этого не сделает. Во-вторых, однако, ее манихейское мировоззрение расположило ее к опасной доктрине о том, что "враг моего врага - мой друг’. Если Иран был врагом Запада, то в интересах Великобритании было помочь вооружить Ирак. Про себя она понимала, что это правильно, даже несмотря на то, что защищать эту политику перед парламентом может быть трудно. Поэтому она закрыла свой разум от неприличия обманывать Парламент, и, вероятно, также обманывала саму себя. Но не может быть сомнений в том, что она одновременно желала достижения цели и пренебрегала средствами. Эта политика основывалась на том же твердом мировоззрении, которое она применяла во всех областях своей внешней политики, от Фолклендской войны до ядерного разоружения, от бомбардировок Ливии до прекращения апартеида. Но во всех этих театрах она смело отстаивала то, во что верила. В случае с Ираком реализация ее политики потребовала, чтобы парламент систематически вводили в заблуждение в течение восьми или девяти лет. Это было серьезным пятном на ее послужном списке.


18

Враги внутри


Потребность во врагах


Одной ИЗ определяющих черт Маргарет Тэтчер как политика была потребность во врагах. Чтобы подпитывать агрессию, которая двигала ее карьерой, ей приходилось постоянно находить новых противников, которых последовательно демонизировали, противостояли и побеждали. Это необычно: обычный инстинкт политиков во всем мире - стремиться к соглашению, нейтрализовать оппозицию и найти консенсус. Вкус к конфронтации особенно чужд британской партии тори, традиционным предпочтением которой всегда было подчеркивать национальное единство вокруг общих ценностей. Миссис Тэтчер, напротив, активно презирала консенсус: ей всегда нужно было бороться и побеждать. Она рассматривала мир как поле битвы противоположных сил – добра и зла, свободы и тирании, ‘нас" против "них". Непреодолимая глобальная борьба между капитализмом и коммунизмом нашла отражение на внутреннем британском уровне в противостоянии консерваторов и лейбористов, и в более общем плане в фундаментальном различии между, с одной стороны, ‘нашим народом’ – честными, трудолюбивыми, законопослушными, в основном налогоплательщиками, потребителями и домовладельцами среднего класса или стремящимися к нему – и, с другой стороны, разношерстной армией прогульщиков, попрошаек, социалистов, профсоюзные деятели, ‘мокрые’, либералы, путешествующие интеллектуалы и борцы за мир. Все эти антисоциальные элементы должны были быть схвачены и побеждены, чтобы сделать мир безопасным для тэтчеризма.


Второй срок был временем разобраться со своими внутренними оппонентами. Большую часть своего первого срока она была на вторых ролях. Но как только Фолклендские острова помогли ей пережить кризис первых трех лет ее правления, миссис Тэтчер вернулась к власти с явным намерением перейти в наступление. Она разгромила лейбористскую партию на выборах. Но социализм был многоголовой гидрой, которая все еще удерживала важные цитадели власти за пределами Вестминстера и которая должна быть уничтожена, прежде чем тэтчерианское видение Британии сможет быть полностью реализовано. Двое, прежде всего, угрожали ее авторитету. Во-первых, лейбористы левого толка советы по-прежнему контролировали местное самоуправление в большинстве крупных городов страны: наиболее заметно, что прямо за рекой от Вестминстера лидер Совета Большого Лондона Кен Ливингстон бросал дерзкий провокационный вызов, который она не могла вынести. В манифесте 1983 года она уже решила разобраться с Ливингстоном простым способом - упразднить GLC (а вместе с ним и другие столичные советы). Для этого, однако, потребуется законодательство. Тем временем она столкнулась с еще более опасным вызовом со стороны старого врага тори, Национального союза шахтеров, теперь возглавляемая воинствующим классовым бойцом и потенциальным революционером Артуром Скарджиллом, открыто стремящимся уничтожить ее правительство, как он ранее уничтожил правительство Хита. Благоразумно отступив в 1981 году, миссис Тэтчер теперь тоже была готова к этому вызову. Но сначала она обозначила новое жесткое отношение к профсоюзному движению, затеяв драку с небольшой, но значительной группой белых воротничков, занятых на правительственном сверхсекретном пункте спутникового прослушивания - штаб-квартире правительственной связи, расположенной в Челтенхеме.


Проблема профсоюзных активистов в GCHQ привлекла ее внимание во время забастовки государственных служащих в 1981 году. Тот факт, что забастовка сборщиков налогов обошлась правительству в 350 миллионов недополученных доходов, просто раздражал ее; но мысль о том, что сотрудники разведки могут поставить под угрозу национальную безопасность забастовками, привела ее в ярость, подтвердив ее подозрения в том, что профсоюзное движение в корне антипатриотично. Взломщики кодов, по ее мнению, должны состоять в профсоюзах не больше, чем военнослужащие. Она хотела запретить профсоюзы в GCHQ прямо сейчас, но в то время ее отговаривали от этого. Однако американцы были встревожены сбоями в работе разведки, и миссис Тэтчер придавала первостепенное значение отношениям британской разведки с США. Особенно после Фолклендского и Гренадского кризисов она хотела заверить их, что подобное не повторится. Итак, в январе 1984 года, без предварительных консультаций с заинтересованными профсоюзами, она убедила Хоу объявить немедленный запрет для сотрудников GCHQ, принадлежащих к профсоюзам.


Случай был разумным – МИ-5 и МИ-6 не были объединены в профсоюзы, и то, что GCHQ отличался от других, было своего рода исторической аномалией. Но резкий способ, которым правительство предложило покончить с аномалией, казался своевольным и неразумным. Право на членство в профсоюзе, сказала она Палате общин, было "привилегией", которая не распространялась на сотрудников службы безопасности.1 Для профсоюзов это было равносильно обвинению их членов в государственной измене. Левые утверждали, что правительство отменяет основное гражданское право, и одержали временную победу, когда Высокий суд признал запрет незаконным на том основании, что отсутствие консультаций ‘противоречит естественной справедливости’. Позже это решение было отменено в Апелляционном суде, но дело горстки сотрудников GCHQ, которые предпочли быть уволенными, а не отказаться от своего членства, оставалось предметом живой жалобы до конца правления Тэтчер.


Скарджилл и шахтеры


Перепалка вокруг GCHQ была не более чем поднятием занавеса перед настоящей битвой, которая омрачила весь 1984 год: противостоянием правительства с NUM не на жизнь, а на смерть. Миссис Тэтчер всегда знала, что рано или поздно ей придется столкнуться с забастовкой шахтеров. В феврале 1981 года она смирилась с временным унижением, отложив противостояние, в котором она еще не была готова победить. Однако с тех пор правительство потихоньку принимало свои решения. специальный комитет, РАЗНОЕ 57, заседал "в условиях крайней секретности большую часть 1981 года", чтобы разработать способы гарантировать, что правительство сможет переждать длительную забастовку, когда бы она ни началась. В течение следующих двух лет лимиты наличности Центрального совета по производству электроэнергии (CEGB) были смягчены, чтобы позволить незаметно наращивать большие запасы угля на электростанциях, которых не хватало в 1981 году. В то же время электростанции, где это было возможно, были переоборудованы для сжигания нефти вместо угля, и были наняты автопарки для перевозки угля, если железнодорожники выступят в поддержку шахтеров.2 Это, как отметил Хьюго Янг, был очень редкий пример стратегического предвидения со стороны миссис Тэтчер.3


Затем, в феврале 1983 года, Найджел Лоусон дал понять, что правительство готово, назначив Иэна Макгрегора из British Steel председателем Национального совета по углю. Только что после перестройки сталелитейной промышленности, приведшей к потере почти половины рабочей силы, Макгрегора явно послали сделать то же самое с углем: в его послужном списке в Соединенных Штатах значилось подавление двухлетней забастовки Объединенных шахтеров. Наконец, в ходе своих кадровых перестановок после выборов миссис Тэтчер убедила Питера Уокера возглавить Министерство энергетики с явным ожиданием, что он столкнется с вызовом со стороны Скарджилла.


Экономические аргументы в пользу сокращения угольной промышленности были неоспоримы. Спад продолжался при правительствах обеих партий с 1960-х годов. Умеренный президент NUM с 1971 по 1982 год Джо Гормли в целом согласился с этим. Но промышленность по-прежнему перепроизводила уголь, который нельзя было продать. Когда Макгрегор пришел к власти, NCB шел к убыткам в размере 250 миллионов фунтов стерлингов в 1983-4 годах. Если политика правительства в отношении национализированных отраслей должна была что-то значить, это должно было быть остановлено. Но для достижения экономической жизнеспособности НЦБ пришлось бы закрыть убыточные ямы в традиционных районы добычи полезных ископаемых в Йоркшире, Шотландии и Южном Уэльсе и концентрация производства в прибыльных современных карьерах. Однако угольные шахты не могут быть закрыты так же легко, как заводы; от них зависят целые сообщества с гордым и глубоко укоренившимся образом жизни. Новые лидеры NUM, Артур Скарджилл и его мрачный вице-президент Мик Макгахи, были не только воинствующими левыми, стремившимися свергнуть очередное правительство тори: они также были выходцами из Йоркшира и Шотландии соответственно. Они придерживались мнения, что профсоюз вообще не мог допустить закрытия ни одного карьера, кроме как по соображениям безопасности или геологического истощения: они не принимали концепцию нерентабельного карьера. Такова была экономика сумасшедшего дома.


Но Скарджилл вовсе не приводил экономических аргументов. За настойчивостью луддитов в том, что рабочие места шахтерам должны быть гарантированы пожизненно, стояла его цель бросить политический вызов правительству. Он открыто хвастался тем, что возглавил социалистическую – точнее, синдикалистскую – революцию по свержению капитализма, утверждая, что после сокрушительного поражения миссис Тэтчер в 1983 году внепарламентские действия были "единственным путем, открытым для рабочего класса и рабочего движения".4 Впервые он получил известность, возглавив массовое пикетирование коксохимического завода "Солтли Гейт", которое было воспринято – справедливо или ошибочно – как вынудившее правительство Хита уступить шахтерам в 1972 году, и с того момента, как он был избран преемником Гормли в декабре 1981 года, он жаждал повторить этот революционный момент. Трижды в 1982-3 годах он призывал членов NUM на общенациональных выборах голосовать за забастовки: трижды, большинством голосов, увеличившимся с 55 до 61 процента, они голосовали против него. После успешных забастовок 1970–х слишком много шахтеров - те, чьим рабочим местам ничего не угрожало, могли слишком многое потерять, объявив забастовку: у них была хорошая зарплата, машины, ипотечные кредиты и все более приближенный к среднему классу образ жизни. Они больше не были угнетенным пролетариатом из воображения Скарджилла. Более того, Угольный совет при поддержке Уокера предлагал щедрые условия увольнения тем, кто действительно потерял работу после закрытия шахт. К 1984 году Скарджиллу стало ясно, что он никогда не получит свою забастовку, если будет полагаться на то, что члены клуба проголосуют за одного – конечно, не 55-процентным большинством, требуемым конституцией NUM . Поэтому, когда 6 марта 1984 года NCB объявил, что в течение следующих двенадцати месяцев закроются еще двадцать нерентабельных карьеров, что приведет к потере 20 000 рабочих мест, он решил организовать общенациональную забастовку без утомительных неудобств национального голосования.


Он придумал это, поощряя серию региональных забастовок, начавшихся в наиболее пострадавших и наиболее воинственных районах, Йоркшире и Шотландии, что оказало бы моральное давление на остальных, чтобы они присоединились. Как прямо сказал Макгахи: ‘Мы не будем конституционализированы в результате забастовки… Район за районом будут принимать решения, и возникнет эффект домино".5 пикетов были направлены в менее воинственные районы, чтобы помочь им принять правильное решение. Но только Йоркшир, Шотландия и небольшое угольное месторождение Кент, где не было бюллетеней, твердо поддержали забастовку. Большинство других районов, участвовавших в голосовании, проголосовали против забастовки: на важнейшем угольном месторождении "умеренный" в Ноттингемшире было зафиксировано большинство голосов почти четыре к одному "против", и большинство карьеров в округе продолжали работать. В Южном Уэльсе только десять из двадцати восьми шахт поддержали забастовку, но местные лидеры все равно вызвали всех своих участников. Таким образом, стратегия Скарджилла расколола профсоюз, сильной стороной которого в прошлом всегда было его единство. Фактически, были признаки того, что, если бы он провел голосование в первые недели забастовки, он мог бы его выиграть – особенно после того, как он протолкнул изменение правил, требующее лишь простого большинства.6 Но, отказавшись провести голосование, он не только противопоставил район району, но и шахтера шахтеру в каждом районе, карьере и деревне. К середине апреля, когда стратегия была одобрена – большинством всего 69-54 голосов – специальной конференцией делегатов, сорок три из 174 карьеров все еще работали. Чтобы усилить и расширить забастовку, Скарджилл в гораздо большем масштабе возродил свое старое оружие 1972 года – массовое пикетирование рабочих карьеров, а также портов и складов для предотвращения транспортировки угля. Летучие пикеты были организованы как квази-военная операция, когда людей доставляли автобусами со всей страны на ключевые объекты: им платили за забастовку, только если они были готовы пикетировать. Но на этот раз полиция была одинаково организована – правительство подготовилось и на этом фронте – и встретило их в равном количестве. Вскоре телевизионные новости каждый вечер начинались с того, что выглядело как ожесточенные сражения между средневековыми армиями, одна сторона которых была вооружена дубинками и щитами для подавления беспорядков, другая - кирпичами, шипами, дротиками, шарикоподшипниками и всевозможным самодельным оружием.


Общественность была потрясена; но, несмотря на широкое сочувствие шахтерам, столкнувшимся с потерей средств к существованию, общественная поддержка забастовки была на удивление незначительной из-за методов Скарджилла. Ведя спор с таким вопиющим презрением к демократии – бросая вызов правилам своего собственного профсоюза и открыто бросая вызов избранному правительству – напыщенно разглагольствуя, как мелочный демагог, отказываясь осудить насилие во время пикетов (в котором он полностью винил полицию) и отказываясь признать возможность закрытия каких-либо ям вообще, Скарджилл оттолкнул не только общественность в целом, но и тех, кто должен был быть его союзниками, Лейбористскую партию и другие профсоюзы. Нил Киннок, менее года возглавлявший партию, был жестоко разоблачен: эмоционально настроенный поддержать шахтеров, но понимающий, что это было бы политическим самоубийством, не способный ни осудить забастовку, ни полностью поддержать ее. Он раскритиковал провал голосования, осудил насилие – но также и реакцию полиции – и сделал все возможное, чтобы выразить поддержку шахтерам, не одобряя более экстремистских целей Скарджилла. Но чем более неловко он извивался, тем более презрительно миссис Тэтчер могла выставить его к позорному столбу как подлого апологета врагов демократии.


Аналогичным образом остальные члены профсоюзного движения оказывали шахтерам словесную, но незначительную практическую поддержку. Профсоюзы металлургов прежде всего отчаянно пытались сохранить то, что осталось от их промышленности, и бросили вызов пикетам NUM, призванным остановить доставку угля на сталелитейные заводы. Но электрики, энергетики и даже железнодорожники также остались глухи к яростному требованию Скарджилла о "тотальной мобилизации профсоюзов и рабочего движения".7 Страстно взывая к солидарности рабочего класса, Скарджилл призывал других рисковать своей работой, когда тысячи его собственных членов все еще работали. Пренебрегая собственным сводом правил NUM, Скарджилл растратила симпатии общественности, которые были самым ценным активом шахтеров.


Таким образом, все карты были на руках у правительства. И все же годичная забастовка по-прежнему представляла собой серьезный кризис для миссис Тэтчер. Чем дольше это тянулось, тем больше подчеркивало раскол страны, который она, казалось, воплощала. Ее поражение было жизненно важно для ее политического выживания, но она не могла позволить себе выглядеть слишком вовлеченной и, прежде всего, не должна казаться мстительной. Не было секретом, что она ненавидела угольную промышленность – архетипичную национализированную отрасль, в которой доминировали профсоюзы и которая приносила убытки, которая, как она написала в своих мемуарах, "стала символом всего, что было не так с Британией’.8 Это тоже было грязно; будущее, по ее мнению, за чистой, современной ядерной энергией. И все же она была обязана продолжать говорить теплые слова об угле и о том, какое светлое будущее у него могло бы быть, если бы добыча была сосредоточена на прибыльных карьерах, чтобы опровергнуть неоднократные утверждения Скарджилла о том, что правительство намерено его уничтожить.


В то же время ей пришлось притвориться, что она рассматривает забастовку как обычный производственный спор, и оставить ведение переговоров с NUM Угольному совету. В Палате общин Киннок постоянно обвинял ее в том, что она отказывается от ответственности правительства за объединение двух сторон. Но вмешательство правительства с целью навязать решение, настаивала она, было бы равносильно капитуляции. "Правительство предоставит Национальному совету по угольной промышленности решать этот вопрос так, как оно сочтет нужным".9


Единственной ролью правительства было защищать свободу тех шахтеров – и других людей, – которые хотели работать. Задачей полиции было защищать свободу труда, а задачей правительства - поддерживать полицию. Самое серьезное противостояние произошло на коксохимическом складе Orgreave близ Шеффилда, недалеко от штаб-квартиры Scargill, где 29 мая собрались 5000 пикетчиков, чтобы попытаться остановить перевозку угля. Они были отброшены еще большим количеством конной полиции в тяжелой броне, но битва возобновлялась ежедневно в течение трех недель, с инцидентами ужасающего насилия с обеих сторон: только в первый день 104 полицейских и двадцать восемь пикетчиков были ранены, а к концу несколько сотен, включая самого Скарджилла, были арестованы. Здесь речь шла уже не о будущем угольной промышленности, а о поддержании закона и порядка, и в этом вопросе миссис Тэтчер не могла оставаться нейтральной. "То, что мы имеем, ’ заявила она 30 мая, ‘ это попытка заменить верховенство закона властью толпы, и она не должна увенчаться успехом… Верховенство закона должно восторжествовать над властью толпы".10 Через три недели это произошло. Битва при Оргриве стала решающим поражением штурмовых войск Скарджилла.


Полицейская операция тоже контролировалась централизованно. Как только началась забастовка, министр внутренних дел Леон Бриттан создал Национальный центр отчетности в Нью-Скотленд-Ярде для координации разведывательных данных между сорока тремя независимыми полицейскими силами Англии и Уэльса и обеспечения того, чтобы начальники констеблей имели в своем распоряжении достаточную рабочую силу и оборудование везде, где это было необходимо. Министерство внутренних дел многому научилось во время беспорядков 1981 года: в результате этого опыта полиция была гораздо лучше оснащена и обучена для борьбы с массовым насилием, чем когда-либо прежде. Координация между местными силами была утверждается, что это был зловещий шаг в направлении создания национальной полиции под контролем правительства и, в конечном счете, полицейского государства. Но Бриттан, которую решительно поддерживала миссис Тэтчер, настаивала на том, что полиция всегда обладала полномочиями предотвращать нарушения общественного порядка, где бы они их ни ожидали, и была совершенно права, поступая так.11 В свое время одобрена Высоким судом. Несомненно, были тревожные последствия в уровне полицейской деятельности, необходимой для сдерживания забастовки. Но, по крайней мере, она была сдержана полицией. Когда Макгрегор сказал миссис Тэтчер, что в Америке ввели бы Национальную гвардию с танками и бронемашинами, она была совершенно шокирована. ‘О боже мой, ’ воскликнула она, ‘ мы не можем этого сделать. В этой стране это было бы политическим самоубийством".12 Большая часть общественности признала, что централизованная полицейская деятельность необходима для предотвращения централизованного запугивания. Если им это не нравилось, они винили Скарджилла больше, чем правительство.


Таким образом, тактика Скарджилла по отношению к хулиганам сыграла на руку правительству. Ни один премьер-министр не мог бы не осудить их, и миссис Тэтчер не сдержала своего осуждения его продуманного наступления на свободу, демократию и верховенство закона. Но раз или два она зашла слишком далеко с откровенно военными разговорами о ‘победе’ или ‘капитуляции’. Сообщалось, что в заключительной речи перед депутатами-консерваторами 19 июля она назвала бастующих шахтеров "внутренним врагом".13


Как и большинство подобных фраз, эта не была оригинальной: Daily Express уже использовала ее совместно по отношению к Скарджиллу и Ливингстоуну в заголовке на первой полосе в прошлом году.14 Но это вызвало яростную реакцию. Миссис Тэтчер была вынуждена объяснить, что она имела в виду только воинствующее меньшинство, а не шахтеров в целом. Но она никогда не отказывалась от этого выражения. В октябре она повторила и объяснила это в интервью Sunday Mirror : “”Враг внутри" - это те люди, которые прибегают к насилию и запугиванию, чтобы заставить людей делать то, в чем они не могут убедить их".15


Три недели спустя Sunday Times сообщила, что NUM направила представителя в Триполи для получения денег – успешно – от президента Ливии полковника Каддафи, который также не скрывал финансирования ИРА. Произошедшее всего через несколько недель после того, как ливийские агенты застрелили молодую женщину-полицейского из дипломатического убежища их лондонского посольства, это была самая впечатляющая ошибка Скарджилла, осужденная Кинноком и TUC так же решительно, как и миссис Тэтчер. Но это позволило ей еще больше расширить свою атаку. В третьей речи, произнесенной в Carlton Club в ноябре, она приравняла бастующих шахтеров – и крайне левых в целом – к ливийским и палестинским террористам.


Такими речами миссис Тэтчер намеренно повышала ставки. Определив забастовку угольщиков как часть глобальной борьбы с коммунизмом и терроризмом, она связала свой авторитет с результатами состязания, которое правительство не могло позволить себе проиграть и по которому, как она неоднократно заявляла, компромиссов быть не может. Вопреки ее публичным опровержениям, она проявляла самый пристальный интерес к каждому аспекту спора. Она не только возглавляла большой министерский комитет "РАЗНОЕ 101", состоящий почти из половины кабинета министров, который собирался раз в неделю на протяжении всей забастовки, но, что более важно, она встречалась с Питером Уокером и Леоном Бриттаном почти каждый день, чтобы следить за развитием событий, и ее постоянно приходилось удерживать от того, чтобы позвонить начальникам полиции и поделиться своими взглядами на подробные аспекты работы полиции.16


В сентябре Высокий суд постановил, что профсоюз действительно нарушил собственную конституцию, объявив забастовку без голосования. Скарджилл был оштрафован на 1000 фунтов стерлингов (которые были выплачены анонимным донором), а профсоюз - на 200 000 фунтов стерлингов. Когда он отказался платить, было приказано наложить арест на его активы. Оказалось, что они уже были переведены за границу, вне досягаемости суда. Но решение суда еще больше отпугнуло другие профсоюзы от любой мысли рисковать своими собственными средствами.


Однако, безусловно, самая серьезная тревога во всем споре возникла из-за возможности того, что профсоюз шахтерских депутатов NACODS, представляющий людей, ответственных за техническое обслуживание и безопасность шахт, может присоединиться к забастовке, которая немедленно закрыла бы все шахты и нанесла бы непоправимый ущерб. Вплоть до лета достаточное количество помощников шерифа продолжало работать, чтобы содержать ямы в хорошем состоянии: местные менеджеры закрывали глаза на тех, кто оставался в стороне. Но в августе NCB внезапно объявил, что прекратит платить тем, кто отказался пересекать пикеты NUM. NACODS незамедлительно проголосовали большинством в 82процента за проведение забастовки с конца октября – главным образом из-за их собственного недовольства, но также в поддержку кампании шахтеров против закрытия шахт. Миссис Тэтчер была в ярости от неуклюжести Макгрегора. "Мы рисковали потерять все из-за глупой ошибки", - вспоминала она по телевидению в 1993 году.17 Макгрегору в недвусмысленных выражениях сказали, что заместителей нужно подкупить; и после тревожных переговоров под эгидой арбитражной службы ACAS так и было.


Для правительства ключ к победе лежал в руках 50 000 шахтеров Ноттингемшира и других ‘умеренных’ угледобывающих компаний, которые продолжали работать, несмотря на словесное и физическое давление, чтобы заставить присоединиться к забастовке. Для миссис Тэтчер они были героями демократии. ‘Струпьями” их называют бывшие коллеги по работе", - сказала она на партийной конференции Тори. ‘Струпьями? Они львы".18 Нет сомнений в том, что требовалось мужество, чтобы бросить вызов хулиганам. Однако ее похвала не принесла им пользы в их собственных сообществах, где из-за восхвалений премьер-министра они выглядели марионетками ненавистного правительства тори – в какой-то степени они таковыми и были.


В конце концов, забастовщики начали отступать. К концу октября осознание того, что они не получат существенной поддержки от других профсоюзов, и очевидный факт, что у CEGB было достаточно угля, чтобы переждать зиму, привели всех, кроме самых воинственных, к выводу, что дело безнадежно. NCB подкупила их отсроченными бонусами, которые рекламировались в газетных объявлениях как "лучший пакет, когда–либо предлагаемый любой группе работников"19, и в середине двух недель ноября около 11 000 человек клюнули на приманку. К концу года 70 000 из 180 000 шахтеров работали (Скарджилл, конечно, оспорил цифру), и Макгрегор объявил, что, как только их число достигнет 51 процента, забастовка прекратится. И все же это продолжалось еще два месяца, отчасти потому, что новая инициатива TUC породила надежды на компромисс, спасающий лицо. Миссис Тэтчер снова была встревожена. Она не хотела ничего, кроме безоговорочной победы, но боялась, что Макгрегор слабеет. Теперь она вмешалась, чтобы настоять на том, чтобы NCB потребовал не просто заверения, а письменную гарантию того, что он один может решать, когда ямы должны быть закрыты, и выступила по телевидению 25 января 1985 года, чтобы совершенно ясно заявить о своем участии.


Она, наконец, одержала победу 3 марта – почти ровно через год после начала забастовки. В настоящее время число мужчин, возвращающихся на работу, составляет 9000 человек в неделю, поэтому конференция делегатов проголосовала за сохранение того, что осталось от власти профсоюза, приказав упорядоченно вернуться к работе в следующий понедельник, хотя вообще ничего не было достигнуто. Не было достигнуто соглашения по поводу закрытия шахт; не было повышения заработной платы до тех пор, пока не будет снят запрет на сверхурочную работу; и не было обещания амнистии для осужденных за пикеты. Скарджилл все еще хотел продолжать борьбу, одновременно заявляя о знаменитой победе. Но большинство его членов и почти вся остальная страна могли видеть, что в битве двух упрямых воль воля миссис Тэтчер оказалась сильнее.


И все же это не была народная победа. Миссис Тэтчер выразила "огромное облегчение" и постаралась не кукарекать.20 Большая часть общественности согласилась с тем, что позиция NUM была несостоятельной. Но публичного празднования не было. Несмотря на тактику Скарджилла, присутствовало настоящее сочувствие к шахтерам и особенно к их женам, которых считали многострадальными героинями обреченной борьбы их общин. Миссис Тэтчер не снискала политической славы за то, что победила их. Напротив, считалось, что она была таким же негибким и разделяющим класс борцом, как и сам Скарджилл. Вместо того, чтобы получить поддержку в опросах, как ожидали министры, правительство вскоре оказалось на третьем месте, уступая как лейбористам, так и Альянсу.


Экономические издержки спора были высоки. В своем бюджете на 1985 год Найджел Лоусон подсчитал прямые затраты правительства на государственные расходы в £ 2,75 млрд. Однако самую высокую цену заплатила сама угольная промышленность. Скарджилл всегда утверждал, что целью правительства было уничтожить отрасль. В течение следующих десяти лет темпы закрытия шахт ускорились, так что к 1994 году в эксплуатации осталось всего девятнадцать шахт, на которых работало всего 25 000 шахтеров. Светлое будущее, неоднократно обещанное Макгрегором и правительством на протяжении 1984 года, так и не осуществилось, главным образом потому, что приватизация электроснабжения положила конец защищенному рынку угля по завышенным ценам. Таким образом, Скарджилл мог утверждать, что был оправдан. Но, по правде говоря, до своего решения начать политическую конфронтацию правительство Тэтчер было не более безжалостным, чем его предшественники-лейбористы, в попытках как можно более щедро распорядиться неизбежным спадом.


Тем не менее, забастовка оставила неизгладимое наследие гнева, горечи и социального раскола. В то время, когда безработица все еще неизбежно росла, это драматизировало человеческие страдания в тех частях страны, которые чувствовали себя выброшенными на свалку, в то время как Лондон и юг Англии процветали. Брошенная политическим вызовом тому, что она назвала "восстанием мистера Скарджилла", миссис Тэтчер, казалось, не заботилась об этом, но сосредоточила все свое внимание на победе над "врагом внутри", который, в свою очередь, стал предметом восхищения всех других обездоленных и отчужденных групп, ненавидевших ее правительство. В конечном счете поражение NUM ознаменовало ее решающую победу не только над шахтерами, но и над профсоюзами и левыми в целом. В конечном счете, это была необходимая победа; но она была ошибочной и ожесточенно оспаривалась, что высветило негативную сторону Тэтчеризма так же ярко, как и положительную.


Ливингстон и местное правительство


Коллегой Скарджилла в местных органах власти был Кен Ливингстон – тридцатишестилетний лидер Совета Большого Лондона вызывающе левого толка. Ливингстон была номинальной фигурой для ряда лидеров местных советов по всей стране, решивших бросить вызов правительству тори. Но затянувшееся противостояние правительства с Ливингстоном было в некотором отношении зеркальным отражением его противостояния со Скарджиллом. ‘Красный Кен’ тоже в конце концов потерпел поражение. Но в то время как вопиющее презрение Скарджилла к демократии рассеяло симпатии общественности к делу шахтеров, Ливингстон с помощью умелых связей с общественностью ухитрился придать коррумпированному и экстравагантному муниципальному социализму видимость гораздо большей популярности, чем это было на самом деле, и успешно выставил миссис Тэтчер врагом демократии за ее отмену. GLC и шесть других городских советов за пределами Лондона были окончательно ликвидированы в 1986 году, устранив еще один очаг оппозиции централизованной гегемонии правительства. Но отмена местного самоуправления по всему Лондону была еще одной грязной операцией, которая оставила кислый привкус во рту и тревожную демократическую пустоту, которая не заполнялась в течение пятнадцати лет. Когда правительство Лондона в конечном итоге было восстановлено Тони Блэром, избиратели быстро показали, что они думают, дважды избрав Ливингстона мэром. Тот факт, что леди Тэтчер едва упомянула об отмене GLC в своих мемуарах, наводит на мысль, что, оглядываясь назад, она сама не очень этим гордилась.


Роспуск городских советов, однако, был лишь частью более масштабной атаки на местное самоуправление, которая велась на протяжении всех трех администраций миссис Тэтчер, начиная с попыток Майкла Хезелтайна контролировать местные расходы в ее первый срок и заканчивая фиаско с подушным налогом в ее третий. Второй срок полномочий начался с того, что новый министр окружающей среды внесла законопроект, устанавливающий установленный законом потолок сумм, которые местные власти могут взимать с тарифов. Это, хотя и было направлено против якобы расточительных советов лейбористов, серьезно нарушало то, что до сих пор было священным консервативным принципом - автономию местного самоуправления, и было яростно отвергнуто фалангой высокопоставленных партийных деятелей как в Палате общин, так и в палате лордов. Что бы ни касалось каждой из этих мер, решимость, с которой миссис Тэтчер их проводила, свидетельствует о чрезвычайной степени враждебности к местному правительству.


Маргарет Тэтчер выросла в органах местного самоуправления. Она всегда утверждала, что ‘всем обязана’ своему отцу; а вся жизнь Альфреда Робертса была местной политикой. Однако, что бы ни происходило во времена ее отца, к 1970-м годам она считала, что местное самоуправление стало неэффективным, экстравагантным и непредставительным. По мере того, как сменяющие друг друга правительства возлагали на них все больше функций и ответственности, она думала, что местные власти стали слишком большими и по сути социалистическими, предоставляя всевозможные услуги, о которых ранее и не мечтали, и обескровливая налогоплательщиков – не обычно за них платят те же люди, что и за получателей. Будучи премьер-министром, она все чаще рассматривала местные власти (любого цвета кожи) как препятствия, блокирующие реализацию политики Тэтчер по приватизации, дерегулированию и выбору потребителя. Следовательно, суть политики ее правительства по всему спектру предоставляемых услуг заключалась в том, чтобы снять ответственность с местных властей и передать ее вместо этого другим агентствам, частным предприятиям или центральному правительству. Было подсчитано, что более пятидесяти отдельных актов парламента в период с 1979 по 1989 год прямо ограничили полномочия местных органов власти; и этот процесс продолжился после 1990 года.21


Таким образом, путем накопления в течение десяти лет разовой политики миссис Тэтчер подорвала жизнеспособность и саму цель местного самоуправления. Правительство утверждало, что оно возвращает власть частным лицам и потребителям, разрушая власть империй мэрии, состоящих из корыстных местных политиков и политизированных чиновников совета, особенно в сфере жилищного строительства и образования. Несомненно, имели место злоупотребления, особенно в Лондоне, и, несомненно, верно, что советы профсоюзов в неблагополучных центральных городах поощряли антибизнесовский дух и культуру зависимости от пособий, которые фактически увековечивали бедность. Тем не менее, практический эффект ее политики заключался в том, что она использовала злоупотребления местных властей в качестве предлога для их дальнейшего ослабления, все больше концентрируя власть в Уайтхолле. Это противоречило исторической традиции тори поддерживать местных против центральной власти. С подъемом социализма в двадцатом веке страх перед всемогущим государством стал еще более сильным догматом консервативной веры. Советы тори в 1960-х и 1970-х годах считали себя бастионами свободы против ползучего вмешательства Уайтхолла. Но правительство тори 1980-х годов, столкнувшись с оппозицией со стороны некоторых видных социалистических властей в городах, изменило эту традицию. За ее либертарианской риторикой скрывался инстинкт миссис Тэтчер навязывать свои взгляды, которые были авторитарными, интервенционистскими и по сути централизующими.


Уменьшив автономию местного самоуправления, она нанесла ущерб многим ценностям, за которые всегда выступали консерваторы, включая ее саму: местной гордости, местной ответственности, распределенной власти и традиции активного местного самоуправления. Казалось, миссис Тэтчер часто исходила из предположения, что другого лейбористского правительства никогда не будет. Но не только тори из шира были встревожены тем, что их правительство уничтожает что-то ценное: Радикалы-тори, которые были самыми решительными сторонниками экономической политики свободного рынка, с еще большим подозрением относились к тому, что государство замыкается в себе еще большая власть. Если миссис Тэтчер думала, что служит демократии, ослабляя местное самоуправление, ей следовало напомнить о предупреждении Фридриха Хайека в книге "Дорога к рабству" : "Нигде демократия не работала хорошо без значительного местного самоуправления, обеспечивающего школу политической подготовки как для широких слоев населения, так и для их будущих лидеров".22 Помимо принципа, это был фактор, имевший прямое практическое значение для Консервативной партии, чья местная организация в значительной степени базировалась на местных органах власти.Поскольку к концу 1980-х годов местным советам оставалось так мало значительных полномочий, все меньше способных и настроенных на общественную деятельность людей выдвигались на их места, в то время как активность на низовых уровнях партии уменьшилась. Таким образом, когда триумф ее побед на всеобщих выборах миновал, она оставила своим преемникам значительно ослабленную – и стареющую – базу власти.


Шпионы, кроты и ‘виммин’


За открытыми политическими вызовами Скарджилла и Ливингстона миссис Тэтчер верила, что ее правительство – и страна – также столкнулись с постоянной угрозой со стороны разношерстной коалиции диссидентов левого толка, подрывников и попутчиков, все более или менее сознательно служащих интересам Советского Союза, которым необходимо противостоять всеми средствами, необходимыми в деле Свободы. Полагая, что она ведет борьбу не на жизнь, а на смерть с силами зла как дома, так и за рубежом, она очень серьезно относилась ко всему, что могло рассматриваться как угроза национальной обороне или вооруженные силы. Из недавних предшественников миссис Тэтчер Гарольд Уилсон был единственным, чья одержимость безопасностью больше всего соответствовала ее собственной; но большую часть времени он беспокоился о том, что службы безопасности шпионят за ним. Миссис Тэтчер, напротив, не сомневалась, что они с ней сражаются с одним и тем же глобальным врагом, и с энтузиазмом приветствовала любую помощь, которую могли ей оказать МИ-5 и МИ-6. Она с пристальным вниманием читала все отчеты разведки, а после Фолклендских островов стала первым премьер-министром, посетившим заседания Объединенного комитета по разведке, который сейчас находится в Кабинете министров.


На самом деле нельзя сказать, что женский ‘лагерь мира’ в Гринхэм-Коммон представлял серьезную угрозу национальной безопасности. Выборы 1983 года нанесли сокрушительное поражение ядерной односторонности, что, совершенно очевидно, привело к массовому проигрышу голосов лейбористской партии. Тем не менее CND продолжала маршировать и энергично проводить кампанию против ядерного оружия, в то время как несколько сотен героически настроенных женщин продолжали свое упорное дежурство за пределами американской базы в Оксфордшире, куда в конце года прибыли первые крылатые ракеты, время от времени предпринимая попытки проникнуть за периметр, прежде чем они были исключены. Их протест был ветхим, эксцентричным, идеалистичным и очень британским, но по сути бесполезным. В Палате общин миссис Тэтчер обеспокоена тем, что "подобные протесты, как правило, создают у Советского Союза впечатление, что у этой страны нет ни возможностей, ни решимости защитить себя или поддерживать расходы на оборону на достаточном уровне для сдерживания".23 Борясь за свободу с большой буквы F, она не очень стремилась видеть, как эта свобода реализуется. Но на самом деле ничто так не подчеркивало ее имидж железной леди, как контраст между ней самой, с ее безупречными волосами и эффектными костюмами, и феминистками в шерстяных шляпах и мистическими поклонницами деревьев из лагеря мира. Она наслаждалась контрастом, уверенная, что в этом вопросе по крайней мере Средняя Англия в подавляющем большинстве отождествляла себя с ней.


Тем не менее, женщины из лагеря мира и другие сторонницы CND подвергались постоянному наблюдению и преследованиям со стороны полиции и MI5. Мало того, что сам лагерь часто подвергался налетам и разгрому, но телефоны активистов прослушивались, их почту вскрывали, и несколько человек пострадали от таинственных взломов в своих домах – не говоря уже о нераскрытом убийстве пожилой розоводки с твердыми односторонними убеждениями по имени Хильда Мюррелл. Мишенью были не только ядерные диссиденты. МИ-5 проникла в штаб-квартиру NUM во время забастовки шахтеров и совершила беспрецедентный использование подслушивающих устройств для отслеживания развертывания пикетов. В 1985 году выяснилось, что МИ-5 также попросили проверить высокопоставленных лиц Би-би-си; в январе 1987 года полиция фактически провела рейд в офисах Би-би-си в Глазго и конфисковала материалы, относящиеся к серии программ, которые не понравились правительству. Централизация полицейской службы во время забастовки шахтеров; постоянные утверждения о том, что КСК и силы безопасности проводили политику "стреляй на поражение" в Северной Ирландии; лишение профсоюзных прав работников GCHQ; и новая готовность использовать Закон о государственной тайне для преследования государственных служащих, допустивших утечку позорных документов, – все это создавало тревожное ощущение авторитарного правительства, использующего беспрецедентно жесткие методы для подавления того, что оно считало опасным инакомыслием.


Правительство также выглядело излишне авторитарным из-за своих попыток заблокировать публикацию мемуаров отставного офицера МИ-5 Питера Райта. Нет сомнений в том, что книга "Ловец шпионов" была серьезным нарушением конфиденциальности, ожидаемой от сотрудников секретной службы; правительство имело полное право запретить ее, как и многие менее сенсационные книги до этого. Проблема заключалась в том, что Райт сейчас жил в Австралии и опубликовал свою книгу там, а также в Ирландии и Америке, откуда ее содержание быстро стало доступно в Великобритании; выдержки даже появились в британской прессе.Попытка остановить его публикацию сейчас была классическим случаем закрытия двери конюшни после того, как лошадь убежала. Тем не менее миссис Тэтчер была полна решимости преследовать Шпионку – "независимо от результата" – чтобы утвердить принцип, согласно которому бывшие шпионы не могли безнаказанно писать о своем опыте.24 напрасно. И Верховный суд Нового Южного Уэльса, и, в конечном счете, Палата лордов постановили, что было слишком поздно держать в секрете то, что все, кому было интересно, уже прочитали. Упорство правительства долгое время после того, как дело было проиграно, просто делало его упрямым и мстительным.


Вера в город


Миссис Тэтчер видела врагов не только в тени. Она верила, что сами столпы истеблишмента были против нее. Она считала, что весь профессиональный класс – либеральная интеллигенция высшего среднего класса и выдающееся поколение государственных служащих, которые доминировали в Уайтхолле с 1945 года, – был пропитан своего рода бледно-розовым социализмом, который был едва ли менее разъедающим, чем откровенный троцкизм. Конечно, она делала исключения для отдельных людей: но ее инстинктивным предубеждением было то, что вся традиционная правящая элита состояла преимущественно из квислингов и умиротворителей.


У этого либерального истеблишмента было несколько центров, только один из которых – Государственная служба – находился под ее непосредственным контролем. За десять лет пребывания на этом посту она предприняла систематические усилия, сочетая покровительство и личный пример, чтобы сформировать Уайтхолл-виллидж в соответствии со своим взглядом на мир, и в значительной степени преуспела. Однако четыре других центра влияния оставались более или менее независимыми и в подавляющем большинстве сопротивлялись евангелию Тэтчер: церкви (особенно Англиканская церковь); университеты; вещательные компании (особенно Би-би-си); и художественное сообщество. Вместе эти накладывающиеся друг на друга элиты составляли то, что раньше называлось политической нацией; в наши дни социологи классифицируют их как ‘формирующих общественное мнение’, в то время как таблоиды называют их ‘болтливыми классами’. Все чувствовали себя под ударом со стороны консервативного правительства, которое не сочувствовало всем их ценностям и предположениям. С другой стороны, если смотреть с Даунинг-стрит, все они были лицами одного и того же гидроподобного врага, победить которого, по мнению миссис Тэтчер, она была призвана на этот пост.


Более публично, чем любой другой недавний премьер-министр до Тони Блэра, миссис Тэтчер была практикующей христианкой. Алек Хоум, Гарольд Уилсон и Тед Хит - все в своих разных стилях заявляли, что они верующие; но миссис Тэтчер рекламировала религиозную основу своей политики больше, чем кто-либо из них. Она не только посещала приходскую церковь близ Чекерса по воскресеньям, когда бывала там, но и никогда не стеснялась отстаивать то, что, по ее мнению, должно занимать центральное место христианства в национальной жизни. Невозможно узнать точную природу ее личной веры, но она с детства была погружена в язык и практику христианства и безоговорочно верила в него как в силу добра.


Однако она обвинила Церковь – все церкви – в их отказе от морального лидерства перед лицом вседозволенности и в общей потере моральных ценностей в обществе. В то время как Англиканская церковь когда-то была известна как "консервативная партия в молитве", а методизм ее отца отождествлялся с уверенностью в себе, индивидуальной ответственностью и бережливостью, она считала, что церкви стали политически влажным, если не сказать левым крылом, зараженным своего рода промокшим коллективизмом, который рассчитывал на то, что государство, а не индивидуум, решит все социальные проблемы. Никто не олицетворял такого рода заламывание рук церковному руководству лучше, чем архиепископ Кентерберийский Роберт Ранси, которого она назначила - отдав предпочтение еще более либеральному Хью Монтефиоре – вскоре после того, как она стала премьер–министром, и который, следовательно, занимал этот пост почти все ее премьерство. С самого начала Ранси не стеснялся критиковать тяжелые социальные последствия экономической политики своего правительства; и он особенно возмутил ее своей проповедью на благодарственной службе по окончании Фолклендской войны, когда он беспристрастно молился за тех, кто погиб с обеих сторон.


Она была сдержана от публичного ответа, отчасти потому, что Ранси был хорошим другом Питера Кэррингтона и Вилли Уайтлоу, но также и потому, что – что невероятно в свете его доннишских манер – у него был выдающийся военный послужной список, он был награжден Военным крестом в качестве командира танка, и поэтому от него нелегко было отмахнуться как от пацифистского слабака.


Однако ее задело утверждение о том, что ее социальная политика свидетельствует об отсутствии сострадания, и обеспокоило широко распространенное мнение о том, что христиане больше не могут быть консерваторами. Она считала абсолютно обратное. Ее политика и ее религия были основаны одинаково на примате индивидуального выбора и индивидуальной ответственности. "Суть христианского послания, - сказала она Лоренсу ван дер Посту в телевизионном интервью 1983 года со своим любимым мистиком, - заключается в том, что у каждого человека есть право выбора".25 Она верила не в коллективную мораль или коллективное сострадание через налогообложение, а в индивидуальную благотворительность, которая зависела от степени индивидуального богатства. ‘Никто бы не вспомнил Доброго самаритянина, если бы у него были только благие намерения", - сказала она Брайану Уолдену в другом интервью. Важным моментом было то, что "у него тоже были деньги".26


Обычно, если ее не провоцировали, она старалась не привносить религию в свои политические речи.27 Она признавала, что многие искренние христиане не были тори, и знала, что это вызвало бы возмущение, если бы она предположила, что они должны быть ими. Но в то же время она стремилась продемонстрировать, что добрые христиане могут быть – и, по ее мнению, должны быть – консерваторами; поэтому она не боялась проповедовать свою собственную политическую теологию всякий раз, когда ей предоставлялась такая возможность в подходящей обстановке. В марте 1981 года она вновь посетила городскую еврейскую церковь Святого Лаврентия, где однажды проповедовала, когда была лидером оппозиции, чтобы изложить свою любимую притчу о талантах: "Создание богатства, - сказала она своей аудитории банкиров и биржевых маклеров во время обеденного перерыва, - должно рассматриваться как христианский долг, если мы хотим выполнять свою роль распорядителей ресурсов и талантов, предоставленных нам Создателем".28 А в 1988 году она возмутила Генеральную Ассамблею Церкви Шотландии своим евангелием неограниченного индивидуализма.


Хотя инициатива премьер-министра по назначению епископов была значительно ограничена новой системой, введенной в 1976 году, согласно которой ей предоставлялось на выбор только два имени, миссис Тэтчер очень серьезно отнеслась к своей ограниченной ответственности и взяла за правило назначать более консервативный из предложенных ей вариантов.‘Мне дают только два варианта, - однажды пожаловалась она, - оба слева". В другой раз, когда Вудро Уайатт спросил ее, почему она назначила такого-то, она ответила: "Вы бы видели другого".29 На самом деле, она могла бы запросить больше имен и по крайней мере однажды сделала это. В самом конце своего срока у нее был шанс заменить Ранси в "Кентербери". Не имея явного лидера, она сделала смелый выбор, выбрав полного аутсайдера, евангелиста Джорджа Кэри, не принадлежащего к Истеблишменту, получившего образование в государственной школе, - консерватора в области морали и богословия, который, тем не менее, поддерживал рукоположение женщин, - предпочтя его любому из кандидатов от истеблишмента. "Выбирая его", Религиозный корреспондентThe Times Клиффорд Лонгли прокомментировал: ‘Известно нетерпение миссис Тэтчер к теологическим и моральным пустословиям… сыграет решающую роль".30


Она нашла гораздо более эффективного защитника своих религиозных взглядов в лице главного раввина Эммануила Якобовица, чья энергичная проповедь ясных ценностей Ветхого Завета напомнила ей об отце. Она часто выражала свое восхищение тем, как евреи в ее округе заботятся о своей общине, не полагаясь на государство. ‘За тридцать три года, что я представляла это, - написала она в своих мемуарах, - у меня никогда не было еврея, который пришел бы в бедности и отчаянии на одну из операций в моем избирательном округе… Я часто желала, чтобы… Христиане… обратила бы более пристальное внимание на Еврейский акцент на самопомощи и принятии личной ответственности".31 количество министров еврейского происхождения в ее кабинетах - Кит Джозеф, Найджел Лоусон, Леон Бриттан, Дэвид Янг, Малкольм Рифкинд и позже Майкл Говард – а также среди ее частных советников привлекли некоторое внимание и даже наводили на мысль о фаворитизме; но это было в значительной степени случайно. Ей, конечно, нравились умные, бесклассовые аутсайдеры, какими были многие из этих людей; но описание также охватывало множество других, не евреев. Нет никаких предположений о том, что она проявляла чрезмерную благосклонность к евреям, только то, что она была, как писал Найджел Лоусон, необычайно свободна от ‘малейшего следа антисемитизма’.32 Она была очень далека от того, чтобы некритично поддерживать государство Израиль. Но она сочла политически полезным использовать Якобовица в качестве образца, с помощью которого можно косвенно критиковать Ранси. Она посвятила его в рыцари – довольно неуместно – в 1981 году; и хотела отправить его в Палату лордов, чтобы уравновесить там англиканских епископов, но со странным уважением к протоколу не была уверена, что сможет, пока, наконец, не сделала решительный шаг – под всеобщие аплодисменты – в 1988 году.


‘Академический яд’


Премьер-министр могла ворчать по поводу епископов, но она мало что могла с ними поделать: и, возможно, они в любом случае не имели большого значения. Ситуация с университетами была иной. Если высшие учебные заведения страны препятствовали реализации видения правительства, в силах правительства было поставить их на колени. И это было именно то, что она намеревалась сделать.


Отношения миссис Тэтчер с академическим сообществом были парадоксальными. Хотя сама она не была интеллектуалкой, она использовала интеллектуалов для консультирования более систематично и эффективно, чем любой предыдущий премьер-министр. Она использовала намеренно домашний язык экономики домохозяйки, чтобы возглавить самое идеологизированное правительство века. И Тэтчеризм восторжествовал: она выиграла идеологический спор и решительно изменила политическую повестку дня в своем направлении на целое поколение. Идеи, которые были высмеяны, когда она и Кит Джозеф впервые начали их отстаивать в 1975 году, были приняты лейбористским правительством как само собой разумеющееся двадцать пять лет спустя. И все же интеллектуалы так и не простили ее. Конечно, у нее были свои сторонники в академических кругах. Но академики-тэтчерианцы всегда составляли меньшинство – если к концу десятилетия оно и было весьма заметным и громким. Подавляющее большинство университетских преподавателей ненавидели ее, и она в равной степени презирала их.


Ее опыт работы министром образования в начале 1970-х, посещение университетов в разгар студенческого радикализма и осуждение левыми демонстрантами, бездумно называвшими всех министров-консерваторов "фашистами", подтвердили как ее смутное представление о качестве преподаваемого образования, так и ее презрение к модным профессорам и трусливым вице-канцлерам, которые позволяли существовать такого рода нетерпимости. Вспоминая свои собственные студенческие годы тяжелой работы и простой жизни, она считала современных студентов и большинство их преподавателей праздными паразитами, которые жили за счет налогоплательщиков, злоупотребляя тем, кто их кормил. Но она меньше винила студентов, чем их преподавателей. ‘Революционные доктрины, такие как коммунизм, - сказала она Брайану Уолдену в 1988 году, - обычно исходили от интеллектуалов и академиков… Некоторые академики и интеллектуалы… выпускают то, что я называю ядом. Из некоторых молодых людей, которые были до смерти взволнованы поступлением в университет, выбили все, что было достойно внимания".33


Она возмущалась претензиями университетов на интеллектуальную автономию, ожидая, что их будет финансировать государство, и жаловалась на их антикапиталистическую культуру. Только два учреждения были освобождены от этого общего осуждения. Открытый университет, который она спасла от удушения при рождении в 1970 году, неплохо расходовал государственные деньги, выпуская выпускников дешевле, чем обычные университеты-интернаты; ее беспокоил левый уклон в некоторых материалах его корреспонденции, но, по крайней мере, его студенты были высоко мотивированными взрослыми людьми, которые не тратили свое время на выпивку, секс и политику кампуса. Более того, независимый университетский колледж Букингема, основанный в 1974 году, был частным университетом по американской модели, который вообще не получал финансирования от правительства.


Кит Джозеф пытался обратить университеты к красоте свободного рынка своей смелой кампанией по кампусам между 1975 и 1979 годами, во время которой его регулярно оскорбляли, плевали в него и кричали свысока. Придя к власти, миссис Тэтчер применила более прямые методы, сначала просто урезав их бюджеты, позже взяв их под прямой политический контроль, вынудив их, с одной стороны, искать альтернативные источники дохода, а с другой - обучать больше студентов с меньшими затратами персонала и ресурсов.


Любопытно, что некоторые из самых серьезных сокращений пришлись на науку. Отчасти проблема заключалась в том, что растущий акцент на прибыльных разработках отвлекал деньги от чистых исследований. Результатом стало то, что за пять лет 1981/6 доля национального ВВП, направленная на исследования и разработки, вместе взятые, упала с 0,72 процента, что уже плохо сравнивается с другими европейскими странами, до 0,62 процента.34 Теперь миссис Тэтчер поняла, что, если она собирается стать своим собственным министром науки, она должна быть на виду, чтобы что-то сделать. Поэтому она создала правительственный комитет во главе с собой, чтобы попытаться перенаправить ресурсы на чистую науку. Но ущерб был нанесен. Давление на университеты в целом и науку в частности уже вынудило многих лучших ученых страны переехать в Соединенные Штаты.


Это больше, чем что-либо другое, спровоцировало Оксфорд на беспрецедентное пренебрежение, отказав премьер-министру в присвоении почетной степени. Все ее недавние предшественницы, получившие образование в Оксфорде, от Эттли до Хита, удостоились этой чести в течение года после вступления в должность. Но университет упустил момент в 1979 году, потому что он уже был втянут в спор о присвоении почетной степени президенту Пакистана Бхутто. В 1983 году это снова вызвало переполох, и к тому времени, когда в 1985 году предложение было выдвинуто в третий раз, оппозиция стала внушительной. Сторонники премии утверждали, что университет выглядел бы мелочным в глазах мира, если бы отказал в обычной чести премьер-министру, который – нравится она или ненавидит ее – был не только первой женщиной, но и уже одним из самых продолжительных сотрудников на этом посту. Однако оппоненты – и в первую очередь ученые – утверждали, что было бы чудовищно присуждать такую честь главе правительства, которое нанесло "глубокий и систематический ущерб всей системе государственного образования в Британии, начиная с обеспечения самого маленького ребенка и заканчивая самой продвинутой исследовательской программой’. Большинством более чем два к одному – 738 против 319 – преподаватели проголосовали за лишение степени. Неизбежным результатом было уничтожение любой сохраняющейся привязанности к ее альма - матер . "Я училась в Оксфордском университете, - наполовину пошутила она на партийной конференции 1989 года, - но я никогда не позволяла этому сдерживать меня".35 Десять лет спустя, когда она закончила свои мемуары, она демонстративно передала свои работы в Кембридж.


‘Троцкисты’ на Би-би-си


Все премьер-министры становятся параноиками из-за Би-би-си. По мере того, как проблемы нарастают, а их популярность падает, они неизменно обвиняют СМИ в том, что они настроены против них, несправедливо критикуют правительство, в то время как с оппозицией обходятся мягко. Маргарет Тэтчер не была исключением. Правительствам свойственно возмущаться критикой, особенно со стороны государственной телекомпании. Но миссис Тэтчер принципиально не любила Би-би-си задолго до того, как стала премьер-министром, просто потому, что она принадлежала государству и финансировалась государством. Она рассматривала это как национализированную отрасль, субсидируемую, антикоммерческую и самодовольную: как и университеты, по ее мнению, это отравляло общенациональные дебаты неуклюжим либерализмом и моральной вседозволенностью за счет налогоплательщиков.


Она всегда была особенно обеспокоена сообщениями о терроризме. Ее первая публичная критика Би-би-си в качестве премьер-министра была спровоцирована спорным выпуском программы Panorama в ноябре 1979 года, в котором были показаны люди ИРА в масках, охраняющие контрольно-пропускные пункты в Северной Ирландии: утверждалось, что создатели программы подстроили этот инцидент, чтобы заснять его. Она была еще более возмущена репортажами – особенно Би-би-си – о Фолклендской войне. Она считала, что в этом кризисе Корпорация настроена не просто антиправительственно и антиконсервативно, как обычно, но и антибритански, о чем свидетельствуют программы, в которых очень подробно рассматриваются альтернативные возможные места высадки на островах, и, прежде всего, педантичное упорство вещателей в том, чтобы объективно ссылаться на "британские силы", а не на "наши силы", как она ожидала.


Правда заключалась в том, что она на самом деле не понимала идею свободы журналистики. На семинаре в Чекерсе с некоторыми из ее любимых ученых в январе 1981 года она беспокоилась о проникновении подрывных элементов в СМИ. Профессор-историк Майкл Говард пытался заверить ее, что люди, против которых она возражала, не были коммунистами, а просто склонными к здоровой оппозиции скептиками, придерживающимися священной британской традиции инакомыслия; но ее это не убедило.36 Она верила не только в то, что во время войны вещательные компании должны участвовать в военных усилиях страны, но и в то, что в контексте терроризма и холодной войны Би-би-си обязана быть на ‘нашей’ стороне. Вместо этого она считала, что газета оказывала "скрытую поддержку" односторонности и была "двойственной" в освещении деятельности ИРА.37


У миссис Тэтчер было два способа дисциплинировать Би-би-си: во-первых, используя полномочия правительства по назначению председателя и управляющих, которые, в свою очередь, назначали генерального директора; и во-вторых, держа ее в жестких финансовых уздечках. За пять лет она смогла назначить трех председателей и девять новых управляющих, которые придали правлению "более враждебный и самоуверенный состав".38 Она также не делала секрета из своей неприязни к лицензионному сбору – "обязательному сбору с тех, у кого есть телевизоры", независимо от того, смотрят они BBC или нет, – но в марте 1985 года она была вынуждена продлить его еще на пять лет, привязанный к первым двум годам, но увеличивающийся в соответствии с инфляцией после этого, при этом четко заявив в Палате общин, что "мы не исключаем возможности изменений" – в частности, не исключая рекламу – в будущем.39 В том же месяце Леон Бриттан учредил ведомственный комитет, который, как ожидалось, порекомендует финансировать Би-би-си за счет рекламы.В случае, если Комитет Пикок выступит за сохранение статус-кво, главным образом потому, что исследования показали, что рекламы было недостаточно для распространения.40 Миссис Тэтчер была "сильно разочарована"41 и была вынуждена отступить; но она все еще надеялась возобновить рассмотрение дела через пять лет.


Друзья с Флит-стрит


Постоянно тлеющий конфликт между миссис Тэтчер и Би-би-си, безусловно, контрастировал – и, возможно, уравновешивал – в целом надежную поддержку, которой она пользовалась со стороны большинства печатных СМИ. Конечно, были исключения. Среди газет Guardian была домашним журналом прогрессивного истеблишмента, который читали все те учителя, преподаватели, социальные работники и чиновники местных органов власти, голосующие за лейбористов и Альянс, которые больше всего ее ненавидели: по ее мнению, это печатный эквивалент Би-би-си, но без обязательства Би-би-си хотя бы казаться беспристрастной. Среди таблоидов Daily Mirror твердо придерживалась лейбористской партии в противостоянии со своим смертельным конкурентом Sun. Но большая часть населения Флит-стрит [l]12, начиная с относительно высоколобых Times и Telegraph, заканчивая важнейшими среднерыночными Mail и Express – все со своими сестрами по воскресеньям – и заканчивая стремительно набирающей обороты тэтчеристской Sun и еще более популистской Daily Star, твердо, если не всегда некритично, стояли в лагере тори. Если судить по общему тиражу, пресса поддержала правительство на выборах 1987 года с перевесом примерно три к одному.42


Миссис Тэтчер, естественно, была очень довольна такой ситуацией. Она не была обеспокоена враждебностью Guardian, а скорее приветствовала ее противодействие как подтверждение того, что у нее все в порядке. Она ожидала, что ее враги выступят против нее, точно так же, как она ожидала, что ее союзники поддержат ее. Но она считала само собой разумеющимся, что любой, кто не за нее, был против нее.Когда в 1986 году была основана новая газета, Independent,, она быстро классифицировала ее как врага. ‘Это совсем не независимо", - сказала она Уайатту в 1989 году. "Это посвящено попытке уничтожить меня".43 Следствием этого было то, что она очень заботилась о том, чтобы сохранить лояльность своих сторонников.


В отличие от многих премьер-министров, она на самом деле не очень много читала газеты. Каждое утро она первым делом получала ежедневный дайджест от Бернарда Ингхэма, который придавал ей пикантности и рассказывал то, что, по его мнению, ей следовало знать. Она была хорошо осведомлена о важности прессы – особенно Sun и Daily Mail – в поддержании широкой поддержки ее личности и политики. Ей нравилось, когда ее внимание привлекали полезные или поддерживающие статьи. Но она не часто давала интервью любимым редакторам. Если она и встречалась с редакторами, то не для того, чтобы узнать, что у них на уме, а чтобы рассказать им, что у нее на уме.


С другой стороны, она была бесстыдна, награждая поддерживающих редакторов рыцарскими званиями, а их владельцев - титулами пэра. Великим исключением из этого изобилия чернильной знати был Руперт Мердок, которому нельзя было предложить звание пэра, потому что он стал американским гражданином и, вероятно, все равно не согласился бы. Но миссис Тэтчер сделала все, что могла, чтобы показать свою признательность за его поддержку. В ноябре 1979 года она отметила десятую годовщину приобретения News International Sun с ярким поздравительным посланием, ясно дающим понять, что она видит в газете верного союзника или даже партнера. В свою очередь, она делала все, что могла, для продвижения постоянно расширяющихся интересов Мердока в средствах массовой информации.


Сначала она помогла ему приобрести Times и Sunday Times, когда лорд Томсон отказался от них в 1981 году. Остальная часть Флит-стрит была встревожена, а истеблишмент пришел в ужас, увидев, что бывшая "популярная газета", известная во всем мире как "Лондонская таймс", продана дерзкому австралийцу, которому уже принадлежали Sun , New York Post и целая конюшня, полная других изданий в Австралии и США. Хотя Мердок дал заверения в редакционной независимости и были установлены тщательно продуманные меры предосторожности, чтобы попытаться гарантировать, что он их соблюдает, на практике они быстро оказались бесполезными.


Во-вторых, правительство очень помогло Мердоку в борьбе с профсоюзами печатников, когда в 1985 году он перенес всю свою деятельность в Уоппинг. Как и забастовка шахтеров, это была еще одна символическая борьба между профсоюзами старого образца, защищающими рабочие места – и в случае с типографиями гротескным перенапряжением и систематическим шантажом особенно уязвимой отрасли – и правом руководства управлять. Как и на угольных месторождениях, разгневанные пикетчики пытались помешать новым сотрудникам Мердока приступить к работе, превратив улицы вокруг "Крепости Уоппинг" в ночное поле битвы. Правительство имело полное право рассматривать это как проблему закона и порядка, которую необходимо было решить; но в то же время это была напряженная политическая конфронтация и еще одно жизненно важное испытание тэтчеризма на местах. По словам Эндрю Нила – редактора Sunday Times с 1983 по 1994 год – перед началом спора Мердок получил личное заверение миссис Тэтчер в том, что ‘будет достаточно полиции, чтобы позволить нам заниматься нашими законными делами. Она заверила его, что все будет ... и она сдержала свое слово".44 Как и в случае с NUM, она хотела победы, а не компромисса.


Любопытно, что бурная поддержка Мердока миссис Тэтчер сочетается с ее неприязнью к порнографии. Если бы она когда-нибудь перелистывала страницы Sun , она была бы в ужасе; но "Дейли дайджест" Ингхэма избавила ее от этого смущения. Конечно, она знала о девушках с третьей страницы топлесс; но она откровенно закрывала глаза на ежедневный рацион грязного секса в обмен на его надежную поддержку, рационализируя это как цену свободы.


В 1990 году она в очередной раз продемонстрировала Мердоку возмутительный фаворитизм, позволив ему захватить спутниковое телевидение в зачаточном состоянии, выкупив конкурентов, без обращения в Комиссию по монополиям. Ее стремление удержать газеты Мердока в стороне и ее готовность нарушать правила, чтобы купить их постоянную поддержку, были самым грязным лицом тэтчеризма. Мердок занимал особое место в кругу избранных премьер–министра – не придворный, а могущественный независимый союзник и друг семьи, скорее как Рональд Рейган, - который имел прямой доступ к ней всякий раз, когда он этого добивался. Он был единственным владельцем газеты, приглашенным на обед на Даунинг-стрит по случаю ее десятой годовщины в 1989 году, и его несколько раз приглашали провести Рождество с семьей в Чекерс. И все же она ни разу не упомянула его в своих мемуарах.


Искусство на рыночной площади


Миссис Тэтчер испытывала должное уважение образованного человека к искусству, но она мало что чувствовала к нему. Как и христианство, великие книги, картины и музыка прошлого стали культурным наследием, которое нужно восхвалять и исследовать в поисках подтверждения настоящего. С самого прилежного детства она сохранила поверхностное знакомство с основными произведениями английской классики; она все еще могла цитировать по памяти большие отрывки стихов, которые выучила в школе; и, будучи девочкой, играла на пианино и пела в оксфордском хоре имени Баха в университете, у нее были более чем средние познания в музыке. В довольно узких рамках того, что ей нравилось, она ни в коем случае не была обывательницей. Будучи премьер-министром, она время от времени ходила в оперу. Она коллекционировала фарфор и (по совету экспертов) Китайские свитки. И если у нее не было много времени или вкуса к чтению художественной литературы – за исключением редких триллеров Фредди Форсайта или Джона ле Карра, или Солженицына, прочитанного в качестве домашнего задания о Советском Союзе, – она прочла поразительное количество серьезной научной литературы (философия, теология, наука и история), не имеющей прямого отношения к делам правительства.


Однако ее вкус в искусстве был характерно простым и неизменно функциональным. У нее не было терпения к сложности или двусмысленности, не было времени на воображение. Она считала, что искусство должно быть красивым, позитивным и совершенствующим, а не тревожащим или подрывным. Ей нравились книги, в которых рассказывалось о том, что ей нужно было знать. У нее была цепкая память, и ей нравилось цитировать то, что она читала давным-давно. Но она не могла говорить об искусстве. Картины, которые ей действительно нравились, были портретами национальных героев – Нельсона, Веллингтона, Черчилля – и великих британских ученых – Ньютона, Фарадея, – которыми она заполнила стены Десятого номера; и она всегда водила посетителей на экскурсию по картинам, указывая на политическую мораль каждой из них. Ее представление об искусстве было по сути дидактическим.


Чего она не одобряла, так это взгляда на искусство как на еще одну национализированную отрасль, игровую площадку для избалованных детей – возможно, одаренных, но потакающих своим желаниям, – которые ожидали, что налогоплательщики будут поддерживать их ради ублажения элиты, которую следует заставить платить за свои собственные удовольствия. В результате государственная политика в отношении искусства сводилась к ограничению государственных расходов, обеспечению отдачи от выделяемых средств и требованию, чтобы художественные организации стали более самоокупаемыми – другими словами, более коммерческими. Ее образцом для меценатства в области искусств была Соединенные Штаты: компании и галереи, по ее мнению, должны обращаться за финансированием не к государству, а к частному предпринимательству. Фактически, уровень государственных субсидий – и без того довольно стабильный с 1973 года – не был сокращен в абсолютном выражении. Бюджет Художественного совета фактически увеличился с 63 миллионов в 1979-80 годах до 176 миллионов в 1990-91 годах, что на бумаге с лихвой опережало инфляцию. Однако на местах этого не ощущалось, где расходы росли быстрее общей инфляции и большинство учреждений чувствовали, что их доходы постоянно сокращаются. Без сомнения, это сделало художественные организации компактнее, эффективнее и больше стремилось заполучить ‘бездельников на места’. Но необходимость привлечения спонсорства также диктовала, что художественные критерии все больше подчинялись коммерческим соображениям, что привело к большим, безопасным выставкам, постановкам среднего уровня с небольшим актерским составом и прибыльными телезвездами, а также частым возрождениям самых популярных исполнителей оперного репертуара.


Однако ближе к концу десятилетия миссис Тэтчер начала думать, что стране следует сделать что-то запоминающееся в ознаменование тысячелетия. ‘Нам действительно повезет, если мы доживем до этого дня", - сказала она аудитории редакторов журналов в июле 1988 года. ‘Мы должны отпраздновать это чем-то особенным’.


Я очень хорошо понимаю, что если мы собираемся сделать что-то великое… на это уйдет около десяти лет, но… Я думаю, мы должны не только построить что-то особенное или сделать что-то особенное – мы должны быть в состоянии сделать что-то, что повлияет на каждый город и каждую деревню.


"Я думаю, - заключила она, - что в 1990-х годах нам придется создать группу, которая действительно возьмет это в свои руки".45 Какой бы проект ни был в конечном итоге выбран, она явно ожидала, что решение останется за ней. Мы можем быть уверены, что она заказала бы что-то более долговечное, чем безвкусный купол Новой лейбористской партии.


19

Ирландское измерение


ИРА: настоящий враг


М РС Тэтчер столкнулась с одним реальным врагом внутри: ирландским республиканским терроризмом. Когда она вступила в должность в 1979 году, ‘неприятностям’ в Северной Ирландии было уже десять лет. С тех пор, как Гарольд Вильсон ввел армию – первоначально для защиты католического меньшинства от протестантской реакции на их требования гражданских прав, – Британия была втянута в кровавую операцию по обеспечению безопасности в Северной Ирландии, пытаясь сохранить мир между общинами, в то время как Временная ИРА все чаще становилась мишенью для оккупационных сил. С тех пор сменявшие друг друга госсекретари имели стремилась разработать новые инициативы для разрешения конфликта, в то время как ‘провокаторы’ продолжали жестокую партизанскую кампанию как против военных, так и против юнионистских целей. С пика в 1971-3 годах, когда за три года погибло 200 британских солдат и около 600 гражданских лиц, число погибших сократилось примерно до дюжины солдат, примерно столько же полицейских и сорок-пятьдесят гражданских лиц, убиваемых каждый год; но также регулярно происходили взрывы и убийства на материковой части Великобритании, в основном в Лондоне, хотя самым страшным инцидентом был взрыв паба в Бирмингеме в 1976 году, в результате которого погиб двадцать один человек и еще сто получили ранения.


В течение следующего десятилетия террор продолжался, и несколько раз он очень близко касался самой миссис Тэтчер. В начале избирательной кампании, которая привела ее к власти, ее наставник Эйри Нив был взорван в своей машине на территории Вестминстерского дворца, по-видимому, ИНЛА, фракцией, отколовшейся от ИРА. В самом конце ее пребывания на этом посту другой из ее ближайших доверенных лиц, Иэн Гоу – еще один убежденный профсоюзный деятель – был убит в своем доме в Сассексе. Ровно на полпути между этими двумя ужасами самый дерзкий переворот ИРА, взрыв Гранд-отеля в Брайтоне в октябре 1984 года, был близок к гибели самого премьер-министра и действительно убил или серьезно ранил нескольких ее коллег-министров или их жен. На чисто человеческом уровне у Маргарет Тэтчер было больше причин, чем у большинства, ненавидеть ИРА.


Ее инстинктивная политическая реакция была решительно профсоюзной. Северная Ирландия была британской; большинство ее жителей заявляли о своей верности британской короне и флагу: поэтому они имели право на такую же безоговорочную поддержку, как жители Фолклендских островов, Гибралтара или Гонконга. Более того, она всегда выступала против любого дела – где бы то ни было в мире, не говоря уже о ее собственной стране, – которое стремилось продвигаться с помощью насилия. Насколько она вообще думала об этом, она рассматривала ситуацию в Северной Ирландии в первую очередь как вопрос безопасности.


Она регулярно повторяла обещание, что Северная Ирландия является британской и будет оставаться британской до тех пор, пока этого желает большинство ее населения. Каждую осень ее речь на партийной конференции включала эмоционально сформулированную дань уважения мужеству и выносливости жителей Ольстера. Однако, по правде говоря, она не испытывала глубокого беспокойства за провинцию или ее жителей. Министры и официальные лица, которые работали с ней в Северной Ирландии, согласны с тем, что она рассматривала ее как отдельное место, обычаи и обиды которого она даже не начинала понимать.1


Чем больше она видела политиков-юнионистов на протяжении многих лет, тем меньше они ей нравились. Все чаще она рассматривала Ольстер как источник истощения британских ресурсов и отвлечение ее испытывающего трудности оборонного бюджета. Что действительно тронуло ее, так это постоянное число погибших молодых британцев – ‘наших мальчиков’ – в провинции. С тридцати восьми в 1979 году эта цифра сократилась в течение следующего десятилетия в среднем до девяти в год. Но не было ни одного года, за который не были бы убиты по крайней мере два солдата. Она взяла за правило писать личные письма семье каждого из них. Она также сделала несколько необъявленных посещает войска, чтобы продемонстрировать им свою поддержку. Она решительно поддерживала политику ‘ольстеризации’, согласно которой армия была отведена, насколько это было возможно, на роль резерва и заменена на улицах Королевской полицией Ольстера (RUC). На самом деле она, как и любой националист, стремилась вывести войска из Северной Ирландии, если бы только это было возможно. Однако непреложным фактом, как она признала в лекции, посвященной памяти Эйри Нива в 1980 году, было то, что "Ни одна демократическая страна не может добровольно отказаться от своих обязанностей на части своих территорий против воли большинства тамошнего населения".2 Как и любой другой премьер-министр со времен Гладстона, миссис Тэтчер столкнулась с неразрешимой проблемой. Но чем дольше она жила с этим, тем больше она тоже, в конце концов, продвигалась к тому, чтобы приложить усилия к его разрешению.


Ее первый государственный секретарь Хамфри Аткинс был прирожденным примирителем, чей подход заключался в попытке объединить два сообщества. Он немедленно начал разговоры о переговорах, которые, не имея за собой никакого политического подтекста, быстро провалились.


Тем временем республиканцы приветствовали новое правительство всплеском насилия. В августе 1979 года ИРА убила восемнадцать солдат в Уорренпойнте в графстве Даун и взорвала лорда Маунтбэттена – двоюродного брата королевы и крестного отца принца Чарльза - с двумя другими членами его семьи, отдыхавшими в Республике. Миссис Тэтчер отреагировала с типичным вызовом, немедленно вылетев навестить войска в Кроссмаглене, недалеко от границы в Южной Арме: игнорируя официальные рекомендации, она настояла на том, чтобы ее сфотографировали в боевой куртке и берете полка обороны Ольстера. Она также совершила отважную сорокапятиминутную прогулку по центру Белфаста. Эта наглядная демонстрация ее поддержки оказала мощное влияние на Северную Ирландию. Она отправилась туда снова в канун Рождества, когда военнослужащий парашютно-десантного полка поцеловал ее под омелой. С тех пор она совершала подобный визит для поднятия боевого духа почти каждый год.


Она не нашла взаимопонимания с ирландским лидером Джеком Линчем, когда он пришел на Даунинг-стрит в сентябре. Но в конце 1979 года Линч уступила место яркому Чарльзу Хоуи, лидеру совершенно другого стиля, с которым она поначалу удивительно хорошо ладила. Несмотря на свою репутацию неисправимого националиста– Хоуи пришел к власти, полный решимости найти решение проблемы, которую он провокационно назвал ‘провалом’ Северной Ирландии. Он появился на Даунинг-стрит в мае 1980 года с потрясающим обаянием наступательного характера и заявил, что положил начало эре "нового и более тесного сотрудничества’ между Дублином и Лондоном, основанного на расширении сотрудничества в области безопасности по обе стороны границы и очевидной готовности ирландской стороны рассмотреть практически все – за исключением вступления в Содружество – чтобы убедить север связать свою судьбу с объединенной Ирландией. Он даже намекнул на прекращение заветного нейтралитета Ирландии путем вступления в НАТО.3 миссис Тэтчер испытывала искушение, но оставалась осторожной.


В декабре 1980 года они снова встретились в Дублине, в тени первой республиканской голодовки. Миссис Тэтчер взяла с собой беспрецедентно мощную команду, включая лорда Кэррингтона и Джеффри Хоу, а также Аткинса. И снова Хоуи применил все свое обаяние, чтобы создать ощущение импульса, и ему удалось проскользнуть мимо ее бдительности оптимистичного коммюникеé, в котором признавалось, что Великобритания, Северная Ирландия и Республика "неразрывно связаны", и содержался призыв к совместным исследованиям ‘возможных новых институциональных структур’ с уделением ‘особого внимания совокупности взаимоотношений внутри этих островов’. Хотя позже он опроверг эти слова, ходили слухи, что два лидера достигли "исторического прорыва".4 Миссис Тэтчер была явно смущена. По возвращении в Лондон она дала два телевизионных интервью, повторив, что Северная Ирландия является неотъемлемой частью Великобритании, и твердо заявив, что ‘конфедерация невозможна’. Впоследствии она обвинила Министерство иностранных дел в том, что оно наложило на нее швы; но ее дискомфорт был вызван тем фактом, что она позволила себе увлечься болтовней Хоуи.


На самом деле смелость Хоуи возмутила его собственных сторонников жесткой линии в Fianna Fail не меньше, чем юнионистов. Он быстро вернулся к национализму старого образца, и его отношения с миссис Тэтчер так и не восстановились. Но тревогу юнионистов было не так-то легко унять. Опросы общественного мнения в Британии показали всплеск общественной поддержки полного избавления от Северной Ирландии. Энергичные отрицания миссис Тэтчер того, что Ольстеру есть чего опасаться со стороны "новых институциональных структур", обсуждавшихся в Дублине, не убедили их в том, что Кэррингтон и Министерство иностранных дел не ведут с ней переговоров, как это было успешно сделано в отношении Родезии.


В то же время напряженность и насилие в провинции достигли критической точки из-за того, что заключенные-республиканцы в тюрьме Мейз объявили голодовку, добиваясь своего требования о ‘политическом’ статусе. Первая голодовка началась в октябре 1980 года, когда семеро мужчин устроили ‘голодовку до смерти’. Позже к ним присоединились еще тридцать, но в декабре эта акция была отменена. Настоящая пропагандистская битва развернулась в начале марта 1981 года, когда Бобби Сэндс начал второе голодание, за которым с переменными интервалами в течение весны и лета последовало еще несколько.


Отношение миссис Тэтчер к голодовкам было бескомпромиссным. Точно так же, как она не подчинилась терроризму, она поклялась, что никогда не поддастся моральному шантажу со стороны осужденных убийц. Она категорически отвергла предположение о том, что преступления, за которые заключенные ИРА были заключены в тюрьму, были ‘политическими’. "Не может быть политического оправдания убийству или любому другому преступлению", - заявила она Палате общин 20 ноября 1980 года.5


Условия в блоках "Н" на самом деле были намного лучше, чем в тюрьмах на материке, с одиночными камерами, в которых регулярно убирались, когда заключенные устраивали беспорядок, и отличными условиями для физических упражнений и учебы. Правительство выполнило все рекомендации Европейской комиссии по правам человека, и миссис Тэтчер имела право заявить, что Лабиринт в настоящее время является ‘одним из самых либеральных и гуманных режимов в мире’.6 Новые требования, выдвинутые Сэндсом и его коллегами во время второй голодовки, дали бы заключенным почти полный внутренний контроль над тюрьмой – на что не могло пойти ни одно правительство. Все это получило широкое признание. Тем не менее, участники голодовки завоевали огромную симпатию общественности в националистическом сообществе, как на севере, так и на юге, и перспектива череды молодых людей, моривших себя голодом, беспокоила либеральную совесть и в Британии.


Забастовка получила неожиданный импульс сразу после того, как началась со смертью Фрэнка Макгуайра, независимого члена парламента-республиканца от Фермана и Южного Тайрона. Шинн Фейн немедленно выдвинула Сэндса кандидатом, выступающим против Эйч-Блока. 9 апреля 1981 года он был избран большинством в 1400 голосов, опередив бывшего лидера юнионистов Гарри Уэста, результат, который громко прозвучал в Соединенных Штатах и по всему миру. Четыре недели спустя Сэндс умерла: "убита" – так обвинили республиканцев – в британском "лагере смерти".7 Напрасно миссис Тэтчер настаивала на том, что Сэндс умер по собственной воле и сам был – "давайте не будем стесняться в выражениях" – осужденным убийцей.8 "Истинными мучениками", по ее словам, были жертвы, а не исполнители терроризма.9 21 мая погибли еще двое забастовщиков. Отважно посетив Северную Ирландию неделю спустя, миссис Тэтчер была полна решимости взять на себя ответственность по месту ее нахождения.


‘Это трагедия, ’ заявила она в речи в замке Стормонт, ‘ что молодых людей следует убеждать, принуждать или приказывать морить себя голодом ради бесполезного дела. Ни я, ни кто-либо из моих коллег не хотим, чтобы в Северной Ирландии от насилия погиб хоть один человек – полицейский, солдат, гражданское лицо или заключенный, объявивший голодовку… PIRA [временная ИРА] придерживается иной точки зрения. Казалось бы, мертвые участники голодовки, которые покончили с собой, приносят PIRA больше пользы, чем живые члены. Таков их расчетливый цинизм. Это правительство не готово узаконить свое дело ни словом, ни делом".10


Она была храброй и она была права. Заявление ИРА о том, что с ними обращаются как с политическими заключенными или военнопленными, было полностью ложным. Если бы они ограничили свои атаки военными целями, они могли бы заявить, что являются ‘армией’, ведущей грязную, но оправданную партизанскую войну против оккупирующей державы, но, хладнокровно нападая на случайных гражданских лиц, что они регулярно делали, вопреки принятым нормам ведения войны, сформулированным в Женевской конвенции, они утратили всякое право на то, чтобы с ними обращались как с солдатами. По сей день Шинн Фейн обвиняет британское правительство в "криминализации ирландской борьбы".11 Но это они сами сделали это, поддерживая методы, которые были чисто преступными. Ни одно правительство не могло бы признать законность терроризма.


Тем не менее, от ее безжалостности захватывало дух. За то лето – это было то самое лето, когда Брикстон и Токстет были охвачены беспорядками, а ее личная популярность достигла самого низкого уровня – еще семь мучеников один за другим отправились на медленную смерть в Лабиринте, в то время как снаружи в результате сопутствующего насилия были убиты еще семьдесят три мирных жителя, мужчины из КРУ и солдаты, прежде чем ИРА, наконец, уступила давлению Церкви и семей некоторых оставшихся забастовщиков и объявила перерыв в начале октября. В некотором смысле миссис Тэтчер победила. Она твердо стояла перед лицом всех обвинений в бессердечии и негибкости, которые могли быть брошены в ее адрес, и именно ИРА в конце концов закрыла глаза. Возможно, это был первый раз, когда мир понял, из чего она сделана. Ее решительность, безусловно, произвела впечатление на американцев. Когда шесть месяцев спустя генерал Галтьери попытался сказать посланнику Александра Хейга, что “эта женщина не посмела бы” попытаться вернуть Фолклендские острова, генерал Вернон Уолтерс сказал ему: "Господин президент, "эта женщина" позволила нескольким участникам голодовки ее этнического происхождения заморить себя голодом, не моргнув глазом. На вашем месте я бы на это не рассчитывала".12


Но в другом смысле боевики одержали огромную пропагандистскую победу. Мало того, что Джим Прайор, недавно назначенный государственным секретарем в сентябре, сразу же уступил многим требованиям забастовщиков, как только они закончили свою акцию, но и неоспоримое мужество забастовщиков, глубина и самоотверженность их преданности своему делу, какими бы жестокими они ни были, когда находились на свободе, произвели глубокое впечатление как в Ирландии, так и во всем мире. В Ирландии лицо Бобби Сэндса, изображенное на плакатах, сделало его таким же сильным сержантом-вербовщиком для ИРА, как лорд Китченер для британской армии семьдесят лет назад; в то время как из Америки в ее казну потек свежий поток долларов, что дало ей средства на покупку более сложного вооружения и достаточное количество Семтекса для снабжения бомбардировщиков в течение следующих десяти лет. Для большей части мира, мало знающего о деталях ситуации, гибель участников голодовки жестоко усугубила впечатление, что Британия действительно была колониальной державой, оккупировавшей Северную Ирландию против воли ее угнетенного населения. Манипуляции ИРА с голодовками были такими же циничными, как и говорила миссис Тэтчер ; но они были в высшей степени успешными. Это даже оказало влияние на саму миссис Тэтчер.


В краткосрочной перспективе последняя схема Прайора по восстановлению исполнительной власти, разделяющей власть, оказалась мертворожденной. Тем временем продолжающиеся перестрелки и взрывы в Северной Ирландии были драматически дополнены несколькими более впечатляющими зверствами в Лондоне. В октябре 1981 года бомба с гвоздями в казармах Челси убила двух прохожих и ужасно ранила еще сорок человек, в основном солдат.В том же месяце эксперт по обезвреживанию бомб погиб, обезвреживая устройство на Оксфорд-стрит. В июле 1982 года от бомб в Гайд–парке и Риджентс–парке погибли восемь музыкантов военного оркестра - самая мягкая из военных целей - вместе с несколькими их лошадьми; а в декабре 1983 года бомба у магазина Harrods убила пятерых рождественских покупателей и ранила еще девяносто одного. Каждый раз миссис Тэтчер бросала все свои дела, чтобы поспешить на место происшествия и навестить выживших в больнице, торжественно подтверждая свое обещание победить террористов.


Но на самом деле она не пыталась противостоять ИРА в лоб. Военная разведка сказала ей, что это невозможно. Были утверждения, что армия проводила неофициальную политику ‘стреляй на поражение’ в Северной Ирландии, устраняя, а не пытаясь арестовать подозреваемых террористов; и продолжались националистические протесты против жестоких допросов и использования пластиковых пуль против демонстрантов. Но количество развернутых войск на самом деле немного сократилось за десятилетие, с 13 000 в 1979 году до 11 500 в 1990 году. Скорее, столкнувшись с перспективой бесконечной бойни, миссис Тэтчер начала серьезно рассматривать возможность продвижения политического решения.


Англо-ирландское соглашение


Несколько факторов подтолкнули ее в этом направлении. Первым было возвращение Гаррета Фитцджеральда на пост премьер-министра в декабре 1982 года, вскоре за которым последовало ее собственное переизбрание в июне 1983 года. Фицджеральд признал, что Ирландия может быть объединена только по согласию. В 1981 году он говорил о "крестовом походе республиканцев" за реформирование тех аспектов ирландской конституции, которые вызывали неприязнь протестантов, и, в частности, об отмене статей 2 и 3, предъявлявших территориальные претензии к шести графствам.13 Но вместо широких жестов он стремился действовать постепенно, восстанавливая доверие северных националистов и уменьшая поддержку Шинн Фейн и ИРА. Хотя она находила его временами утомительно многословным и академичным, миссис Тэтчер "доверяла Гаррету Фитцджеральду, ему нравилось и, возможно, даже восхищалась им", по словам одного из ее младших министров в офисе по Северной Ирландии. "Она думала, что он натурал и что он не пытался заигрывать с ней по-быстрому".14 Джеффри Хоу говорил о "необычайной химии" между двумя лидерами, которую он сравнивает с ее отношениями с Михаилом Горбачевым.15


Во-вторых, несмотря на свои юнионистские симпатии, миссис Тэтчер действительно частично оценила дело националистов. Когда ее убедили, что ИРА и их апологеты Шинн Фейн были не ирландскими диверсантами, а преимущественно гражданами Великобритании, движением коренных северян, слабо поддерживаемым в Республике, и что законная националистическая партия SDLP получила множество безупречно демократических голосов – 18 процентов в 1983 году по сравнению с 13 процентами за Шинн Фейн, – она пришла к убеждению, что законопослушная католическая община должна каким-то образом примириться с британским государством. Она никогда не могла смириться с идеей двойной преданности – ее возмущало аномальное право ирландцев голосовать на британских выборах, и она считала, что к ним логично относиться как к иностранцам, – но она пришла к пониманию того, что наследие истории дало Республике заинтересованность в справедливом правительстве севера.16 Другими словами, она признала, что в Северной Ирландии существует не просто проблема безопасности, которую можно решить с помощью усиления полицейской службы, но реальная политическая проблема, которая требует политического решения.


В-третьих, на нее оказало влияние – как и в случае с Родезией, Гонконгом и другими аналогичными проблемами – Министерство иностранных дел. Англо-ирландское соглашение, которое в конечном итоге появилось в 1985 году, было плодом кропотливой подготовительной работы Министерства иностранных дел и Ирландии при минимальном участии Офиса Северной Ирландии и за спинами юнионистов.


Что важнее всего, на нее оказало значительное влияние американское давление. Ирландское лобби в Вашингтоне, возглавляемое спикером Палаты представителей Типом О'Нилом и сенаторами Эдвардом Кеннеди и Дэниелом Мойниханом, было очень могущественным – вторым после еврейского лобби – и очень пристрастным, постоянно выступавшим с яростными обвинениями в британском колониальном угнетении и предполагаемом нарушении прав человека в Северной Ирландии. Рональд Рейган, с его собственным ирландским происхождением, был восприимчив к этой линии; в то время как миссис Тэтчер, сталкивавшаяся с враждебно настроенными демонстрантами каждый раз, когда она посещала Америку, с тревогой осознавала, что Северная Ирландия обостряет свои особые отношения с США. Во время голодовок 1981 года президент отказался вмешиваться во внутренние дела Великобритании, хотя Белый дом деликатно предупредил Лондон, что существует опасность "проигрыша кампании в средствах массовой информации здесь, в Соединенных Штатах".17 Но после своего сентиментального визита на землю своих отцов летом 1984 года – в то время, когда вашингтонская торговля лошадьми дополнительно требовала от него купить согласие О'Нила на американскую помощь никарагуанским контрас – Рейган все больше стремился побудить своего любимого союзника быть более конструктивным.


Таким образом, по всем этим причинам с момента своего переизбрания в июне 1983 года миссис Тэтчер стала более благосклонно относиться к идее признания ‘ирландского измерения’ в решении проблемы Ольстера. Катализатором послужил Форум новой Ирландии, созданный в мае 1983 года новым лидером СДЛП Джоном Хьюмом при поддержке Гаррета Фитцджеральда для объединения всех конституционных националистических партий по обе стороны границы в поисках мирного пути продвижения вперед, чтобы подорвать позиции Шинн Фейн и ИРА. Миссис Тэтчер не сразу воспользовалась открывшейся возможностью. В то же время она и Фитцджеральд – встретившись на полях европейского саммита в Штутгарте в июне 1983 года – договорились возродить Англо-ирландский совет, под эгидой которого официальные лица обеих стран смогли встретиться без помпы шестнадцать раз в период с ноября 1983 по март 1985 года. Затем, в сентябре 1984 года, когда Прайор покинул правительство (более или менее по собственному желанию), она дала сигнал начать все сначала, назначив Дугласа Херда в офис Северной Ирландии, сказав ему, что хочет видеть там "кого-то умного и жесткого".18


Четыре недели спустя процесс был сорван, когда ИРА взорвала мощную бомбу в Гранд-отеле в Брайтоне, где премьер-министр и большая часть консервативной иерархии остановились во время партийной конференции. Ей очень повезло, что она осталась невредимой. Бомба разнесла всю центральную часть отеля и сильно повредила ее ванную комнату. Когда это прозвучало, незадолго до трех часов ночи, она как раз вносила последние штрихи в свое выступление на следующий день с Ронни Милларом и Джоном Гаммером. Когда они уходили, вошел Робин Батлер с последним письмом, которое она должна была подписать перед тем, как лечь спать. Если бы не это, она была бы в ванной в критический момент и, хотя она, возможно, и не погибла, она, несомненно, получила бы серьезные травмы от летящего стекла. Однако ее гостиная и спальня, где спал Денис, не пострадали. Ее первой мыслью было, что снаружи взорвалась заминированная машина; следующей ее мыслью было убедиться, что с Денисом все в порядке. "Это тронуло меня, - вспоминал Батлер, - потому что это был один из тех моментов, когда не могло быть никакой игры".19 Пока Денис быстро натягивал брюки поверх пижамы, она пересекла коридор в комнату, где секретари печатали речь. Только теперь масштаб произошедшего стал ясен.


Удивительно, но свет оставался включенным. Миллар, которого взрывом отбросило к стене, когда он выходил из ее комнаты, описал сцену. ‘Не было никаких криков о помощи, вообще никаких звуков, только пыль, облака пыли, сопровождаемые случайным хрустом падающей каменной кладки откуда-то сверху. В остальном тишина. Это было жутко’. Задержавшись только для того, чтобы собрать разрозненные страницы драгоценной речи, которые выпали из его портфеля, он заковылял обратно тем же путем, каким пришел, и обнаружил миссис Тэтчер в комнате секретарей, сидящей на стуле с прямой спинкой очень неподвижно. Девушки стояли на стульях выглядывает из бокового окна, кипит от возбуждения… Наконец она пробормотала: “Я думаю, это было покушение на убийство, не так ли?”’20 Джеффри и Элспет Хоу, Гаммеры, Дэвид Вулфсон и другие, которые спали в том же коридоре, собрались в разных состояниях раздевания, размышляя о возможности второго устройства. Они все еще не знали, пострадал ли кто-нибудь. Прошло четверть часа, прежде чем прибыли пожарные, чтобы сопроводить их в безопасное место вниз по главной лестнице и через кухни, чтобы отвезти в полицейский участок Брайтона. Там к ним постепенно присоединились другие члены кабинета министров. Миссис Тэтчер все еще была в вечернем платье, которое она надевала на бал агентов консерваторов несколькими часами ранее. После краткой консультации с Вилли Уайтлоу, Леоном Бриттаном и Джоном Гаммером она настояла на том, чтобы заключительный день конференции прошел по плану. Она отказалась возвращаться на Даунинг-стрит, но – поскольку ее охранники стремились выпроводить ее – переоделась в синий костюм и дала спокойно-решительное интервью на камеру корреспонденту Би-би-си Джону Коулу. ‘Даже при самом ужасном личном напряжении, ’ отметил он, ‘ Маргарет Тэтчер… была непревзойденным политическим профессионалом".21 Затем ее отвезли в полицейский колледж Льюиса, где она урвала пару часов сна.


Она проснулась, чтобы увидеть по телевизору кадры, на которых Нормана Теббита в агонии вытаскивают из-под обломков, и услышать новости о том, что пять человек были убиты, а Маргарет Теббит тяжело ранена. Она была шокирована, но все же решила, что конференция должна состояться. Ровно в 9.30 утра миссис Тэтчер вошла в конференц-центр под эмоциональные аплодисменты, чтобы произнести свою речь, лишенную обычного для вечеринки подсчета очков, но предваренную дерзким осуждением террористов. Бомба, по ее словам, была не только ‘бесчеловечной и не допускающей дискриминации попыткой убить невинных, ничего не подозревающих мужчин и женщин’. Это была также ‘попытка нанести ущерб демократически избранному правительству Ее Величества’:


Таков масштаб возмущения, которое мы все разделили, и тот факт, что мы собрались здесь сейчас, потрясенные, но сдержанные и решительные, является признаком не только того, что это нападение провалилось, но и того, что все попытки уничтожить демократию с помощью терроризма потерпят неудачу.22


Хладнокровие миссис Тэтчер сразу после нападения и в последующие часы вызвало всеобщее восхищение. Ее неповиновение стало еще одним черчиллевским моментом в ее премьерстве, который, казалось, заключал в себе как ее собственный стальной характер, так и стоический отказ британской общественности подчиниться терроризму. ‘Мы пережили трагедию, которая, как никто из нас не мог подумать, может произойти в нашей стране’, - сказала она своим избирателям в Финчли в следующие выходные. "И мы взяли себя в руки и разобрались в себе, как это делают все хорошие британцы, и я подумала: давайте держаться вместе, потому что мы британцы".23 Ее рейтинг популярности временно восстановился до уровня, близкого к Фолклендскому. На публике она казалась невозмутимой из-за нападения. Но психологический ущерб, возможно, был больше, чем она показывала. Кэрол немедленно вылетела обратно из Кореи и нашла свою мать в Чекерсе воскресным утром ‘спокойной, но ... все еще потрясенной’. С тех пор она всегда чувствовала, что судьба Маргарет Теббит – пожизненно прикованной к инвалидному креслу – была предназначена ей.24 Хотя в Брайтоне не погас свет, с тех пор она всегда носила фонарик в сумочке. Убийство Индиры Ганди через две недели после Брайтона подчеркнуло, насколько она была уязвима. Денис купил ей часы и написал редкую записку: "Дорога каждая минута".25


Брайтон также имел политический эффект. "Хотя в результате погибло всего несколько несчастных людей, - предположил Алистер Макэлпайн несколько лет спустя, - это оказало глубокое влияние на партию тори".26 Ежегодная конференция, до сих пор удивительно открытая, с тех пор была окружена усиленной охраной. Многие чувствовали, что не только Норман Теббит, но и миссис Тэтчер уже никогда не была прежней. Казалось, она отчасти утратила свою уверенность в себе и политический тон.


В краткосрочной перспективе энтузиазм миссис Тэтчер по поводу переговоров с Дублином, по понятным причинам, поубавился. В следующем месяце Гаррет Фицджеральд приехал в Чекерс, чтобы попытаться добиться прогресса в направлениях, изученных Форумом Новой Ирландии, отчет которого был опубликован в мае. В нем излагались три возможных решения: объединенная Ирландия, федеральная или конфедеративная Ирландия или какая-либо форма совместного суверенитета. Фицджеральд понимал, что о первых двух не может быть и речи; но он надеялся заручиться поддержкой миссис Тэтчер в отношении какой-либо версии третьего варианта. Если она согласится предоставить Дублину роль в правительстве Северной Ирландия – он был рад назвать это ‘совместной властью", а не "совместным суверенитетом", если бы это помогло – он думал, что сможет выиграть референдум на юге, чтобы отменить статьи 2 и 3 конституции Ирландии, которые предъявляли права на весь остров. Миссис Тэтчер, однако, сомневалась, что он сможет добиться этого, разве что в обмен на неприемлемую степень вмешательства юга в дела севера. Она не была готова платить высокую цену за то, чтобы избавиться от положений, которых, по ее мнению, вообще не должно было быть в конституции Ирландии. Она всего лишь хотела привлечь ирландцев к более тесному сотрудничеству в области безопасности по ту сторону границы, в идеале посредством создания зоны безопасности на ирландской стороне, где британским войскам было бы разрешено действовать. В качестве альтернативы она была готова рассмотреть вопрос о перекройке границы и репатриации националистов в Республику.27 Фицджеральд был разочарован, но все еще не готов к разрушительной пресс-конференции после саммита, на которой миссис Тэтчер сразу же отвергла все три варианта Форума. Она начала позитивно, но в самом конце, когда ее спросили о предложениях Форума, она сорвалась с поводка:


Я совершенно ясно дала понять… что единая Ирландия была одним из решений, которое исключено. Вторым решением была конфедерация двух штатов. Это исключено. Третьим решением была совместная власть. Это исключено .28


Дело было не столько в том, что она сказала, сколько в уничтожающем тоне, которым она это произнесла. Ее бескомпромиссное тройное повторение ‘вон ... вон... вон’ было воспринято Фицджеральд как беспричинная пощечина и, казалось, разбило дверь всем надеждам, которые были вызваны их отношениями. Ирландская пресса на следующий день кипела от ярости, и отношения между Лондоном и Дублином, казалось, вернулись на круги своя. Но на самом деле эта дипломатическая катастрофа оказалась той низшей точкой, из которой вышло Соглашение 1985 года. Миссис Тэтчер сама поняла, что зашла слишком далеко, и признала, что она бы лет, чтобы создать почву для устранения ущерба. Прежде всего, ее провокационный язык убедил Рейгана, что пришло время вмешаться. Белый дом не только подвергся обычной бомбардировке дикими сообщениями от ирландских групп давления, таких как Древний орден хибернианцев;29 но и, что более конструктивно, О'Нил, Кеннеди, Мойнихан и сорок два других сенатора и конгрессмена написали ему, что "безапелляционное отклонение миссис Тэтчер разумных альтернатив, выдвинутых Форумом" перечеркнуло самую обнадеживающую возможность для мира со времен Саннингдейлского соглашения 1973 года.30 Они убеждали Рейгана надавить на нее, чтобы она передумала, когда она приехала в Кэмп-Дэвид в декабре; и он сделал именно так, как они просили.


Запись подтверждает, что Северная Ирландия обсуждалась за обедом. Миссис Тэтчер заверила президента, что, ‘несмотря на сообщения об обратном, она и Гаррет Фицджеральд были в хороших отношениях, и мы работаем над достижением прогресса в этом сложном вопросе’. Он ответил, что "важно добиваться прогресса, и отметил, что в Конгрессе существует большой интерес к этому вопросу", особо упомянув просьбу О'Нила, чтобы он обратился к ней с просьбой быть "разумным и открытым".31 Самому спикеру Рейган написал, что он "приложил особые усилия, чтобы довести ваше письмо до ее личного сведения...Я также лично подчеркнула необходимость прогресса в разрешении сложной ситуации в Северной Ирландии и желательность гибкости со стороны всех вовлеченных сторон".32


Обращение с этой стороны было не из тех, которые миссис Тэтчер могла проигнорировать. В ходе последовавших переговоров ее главной заботой по-прежнему была безопасность; но она поняла, что для достижения этой цели она должна уступить так называемым ‘мерам укрепления доверия’ на местах – главным образом для решения практических проблем, связанных с полицией, тюрьмами и судебной системой, – чтобы примирить католическое население севера с британским государством. Она по-прежнему отвергала своего рода всеобъемлющее конституционное урегулирование, которого изначально хотел Фитцджеральд. И все же теперь она была готова принять какое-то ‘ирландского измерения’ в обмен на гарантии того, что Дублин признает право Ольстера оставаться британским до тех пор, пока этого желает большинство, без формальных поправок к конституции Ирландии. Все еще требовались месяцы мучительных переговоров между официальными лицами и решающая встреча миссис Тэтчер и Фицджеральда в кулуарах саммита ЕС в Милане в мае, чтобы преодолеть ее сомнения; она все еще беспокоилась, что они зашли слишком далеко, слишком быстро. Но в конце концов она стиснула зубы и согласилась предоставить Дублину не просто консультации по североирландским вопросам, но и гарантированный институциональный вклад в форме комиссии под совместным председательством государственного секретаря по Северной Ирландии и ирландского министра с постоянным секретариатом, размещенным за пределами Белфаста. Это было основой англо-ирландского соглашения, окончательно подписанного двумя лидерами в замке Хиллсборо 15 ноября 1985 года.


То, насколько напряженно велись переговоры в узком кругу инсайдеров, свидетельствовало о том, что миссис Тэтчер оказалась неподготовленной к ярости реакции юнионистов.В то время как Дублин постоянно держал Джона Хьюма в курсе событий, лидеры юнионистов – Джеймс Молино из официальной юнионистской партии и Иэн Пейсли из еще более бескомпромиссных демократических юнионистов – были намеренно исключены. Они были исключены, очевидно, потому что все знали, что соглашения не будет, если их включить. Но тогда никого не должно было удивлять, что они возражали. На самом деле они неизбежно уловили намеки на то, что носилось по ветру, и очень четко изложили свою позицию лично премьер-министру.


Она не могла сказать, что ее не предупреждали. Но она закрыла свой разум от реакции юнионистов в интересах, чтобы было видно, что она прилагает усилия. Она была потрясена жестокостью, вызванной отказом юнионистов от Соглашения, и шквалом обвинений, которые они обрушили на нее, что было "хуже, чем кто-либо мне предсказывал".33 Но если эта реакция была предсказуемой, то больше всего ее расстроила отставка ее бывшего вице-президента Иэна Гоу с его младшей должности в Казначействе, на которую она его только что назначила. Гоу был ее профсоюзной совестью, а также самым преданным сторонником: если он не мог заставить себя принять Соглашение, она боялась, что, возможно, зашла слишком далеко.


Это правда, что существовало фундаментальное неравенство в том, как Соглашение было заключено за спиной одного из двух сообществ, которые должны были заставить его работать. Всегда сверхчувствительные к любому намеку на распродажу, юнионисты были обязаны попытаться сорвать ее, как они сорвали другие многообещающие инициативы в прошлом. Но на этот раз их блеф был раскрыт. Заявив, что Соглашение не может быть реализовано вопреки демократической воле большинства сообщества, все пятнадцать депутатов-юнионистов сложили свои полномочия и вновь выставили свои кандидатуры на дополнительных выборах, состоявшихся одновременно 26 января. Они высказали свою точку зрения, слегка подпорченную потерей одного места SDLP. Но в Палате общин они получили поддержку всего тридцати депутатов-консерваторов: правительство получило подавляющее общепартийное большинство 473 против 47. Тот факт, что Фицджеральд столкнулся с гораздо более тесным голосованием в Дейле, где Хоуи – вслед за Шинн Фейн – обвинил своего соперника в отказе от цели ирландского единства, помог убедить британское общественное мнение в том, что Ольстер, как обычно, рыдает по-волчьи. Опросы как в Британии, так и в Республике показали сильную общественную поддержку: большинство людей чувствовали, что соглашение, денонсированное твердолобыми с обеих сторон, вероятно, было правильным.


Со временем миссис Тэтчер стала сожалеть об англо-ирландском соглашении. Она была горько разочарована тем, что оно не обеспечило того трансграничного сотрудничества в борьбе с терроризмом, на которое она надеялась. В 1987 году Хоуи вернулся к власти в Республике, и хотя он не разорвал Соглашение, он оставался жестоким и бесполезным. Соглашение не только не уменьшило уровень насилия, но и спровоцировало военизированные формирования с обеих сторон на активизацию. В течение следующих двух лет ИРА активизировала нападения на британских военнослужащих в самой Северной Ирландии (где двадцать один солдат был убит в 1988 году и двенадцать в 1989 году), на материке (десять музыкантов были убиты в результате нападения на музыкальную школу Королевской морской пехоты в сентябре 1989 года) и на континенте. В марте 1988 года SAS предотвратила запланированное нападение на музыкантов в Гибралтаре, застрелив троих подозреваемых, прежде чем они смогли заложить бомбу. У миссис Тэтчер не было времени на критику, которая обвиняла службы безопасности в проведении незаконной политики ‘стреляй на поражение’. Она не признала, что силы безопасности сами когда-либо переходили границы дозволенного, но еще раз пообещала, что "это правительство никогда не сдастся ИРА. Никогда .’ 34


К 1993 году леди Тэтчер пришла к выводу, что вся философия, лежащая в основе Соглашения 1985 года, была ошибкой. Она не предложила, каким мог бы быть альтернативный подход: подразумевалось ужесточение мер безопасности, даже ‘военное’ решение. Но она не пыталась этого сделать на своем посту, и ее преемники не соблазнились этим. Та же логика, которая двигала ею, вопреки ее инстинктам, двигала и ими; и Соглашение 1985 года постепенно принесло плоды. Теперь это можно рассматривать как начало процесса, который в конечном итоге привел к Соглашению Страстной пятницы 1998 года и правительству о разделении власти 2007 года. Во-первых, это послужило предупреждением юнионистам о том, что их блеф может быть разоблачен: неоднократные гарантии Лондона о том, что Северная Ирландия останется частью Соединенного Королевства до тех пор, пока этого хочет большинство ее населения, не давали им права вето на то, как Британия решит осуществлять свой суверенитет. Во-вторых, это помогло примирить националистов с британским правлением, укрепило позиции SDLP и, что наиболее важно, начало убеждать Шинн Фейн и саму IRA в том, что путем переговоров можно достичь большего, чем путем бесконечного насилия. В то же время механизм сотрудничества, созданный в 1985 году, предоставил механизмы для разрешения проблем между двумя правительствами; и Соглашение убедило Соединенные Штаты – что, возможно, и было главной мотивацией миссис Тэтчер – в том, что Великобритания искренне пытается решить проблему, что привело к лучшему пониманию американцами позиции юнионистов и способствовало увеличению международных, особенно американских, инвестиций в Северную Ирландию.35 все эти благоприятные события вытекали из Соглашения 1985 года. Было понятно, поскольку убийства солдат не прекращались, что миссис Хатчер должна была чувствовать разочарование; понятно также, что, когда Иэн Гоу был убит на подъездной дорожке собственного дома в 1990 году, она должна была чувствовать вину за то, что, возможно, она все-таки предала Ольстер. Но она была неправа, пренебрегая Соглашением. Она была смелой и дальновидной, заключив его, и это должно стоять среди ее дипломатических достижений наряду с урегулированием в Зимбабве и Гонконге . Если в Северной Ирландии наконец наступит прочный мир, она сыграет свою роль в этом процессе.


20

Выборная диктатура


‘Та, кому нужно повиноваться’


Идея о том, что премьер-министр просто первый среди равных, долгое время была фикцией. Власть премьер-министра по отношению к его коллегам по кабинету неуклонно возрастает по ряду причин, связанных с ростом государства, усложнением правительственной машины и растущими требованиями средств массовой информации. И Гарольда Уилсона, и Теда Хита в свое время критиковали за то, что они были чрезмерно ‘президентскими’. Однако, несомненно, концентрация власти в лице премьер-министра стала еще более заметной при миссис Тэтчер, отчасти в результате ее долголетия на этом посту, отчасти из-за ее личности.


Во время своего первого срока она была в некоторой степени скована собственной относительной неопытностью, присутствием в кабинете министров нескольких коллег-тяжеловесов, глубоко скептически относившихся к ее подходу, и тяжелой экономической ситуацией. Несмотря на это, разместив своих немногих надежных союзников в ключевых департаментах, она в целом добивалась своего большую часть времени и сумела убрать или нейтрализовать большинство своих критиков. К середине своего второго срока она добилась формирования кабинета, который был гораздо ближе к ее собственному выбору. Хотя старая дихотомия "мокрый / сухой" была устранена, там за столом все еще оставались три группы, которые можно было различить. Несмотря на потерю Паркинсон, у нее теперь было твердое ядро истинно верующих: Лоусон, Хоу и (до 1986 года) Кит Джозеф, усиленные Норманом Теббитом, Леоном Бриттаном, Николасом Ридли, Дэвидом Янгом и (с 1986 года) Джоном Муром. В середине был балласт постоянных лоялистов, которые взяли пример с Вилли Уайтлоу: Том Кинг, Норман Фаулер, Николас Эдвардс, Джордж Янгер, Майкл Джоплинг и (с 1986) Пол Чэннон, к которому можно добавить высокопоставленную, иногда сварливую, но в целом поддерживающую фигуру лорда Хейлшема. Затем, в кабинете министров между 1984 и 1986 годами, появилось новое поколение амбициозных бывших язычников, которые были счастливы после испытательного срока сменить пальто: Дуглас Херд, Джон Макгрегор, Кеннет Бейкер, Кеннет Кларк и Малкольм Рифкинд.


Самые ярые союзники и сторонники миссис Тэтчер беспокоились, что она накапливает неприятности на будущее, продвигая слишком многих из этих приятных друзей из левой части партии, а не истинно верующих из правой. Но она, казалось, едва ли больше беспокоилась о балансе левых и правых, потому что к 1983 году она считала, что экономический спор выигран. Она с тревогой осознавала, что наиболее способные кандидаты, как правило, принадлежали к левым; но она назначала их как отдельных лиц, призванных служить ей, а не как представителей крыльев партии.


Кроме того, было три неклассифицируемых человека, которые не принадлежали ни к какой группе: Питер Уокер, последний оставшийся в живых из "олд уэтс"; Джон Биффен, один из первоначальных "истинно верующих" миссис Тэтчер, который теперь все больше утрачивает симпатию к ее подходу; и Майкл Хезелтайн, амбициозный одиночка, которого уже определили как наиболее вероятного претендента, если когда-либо власть премьер-министра ослабнет.


Это был персонал: но у Кабинета министров как органа было гораздо меньше чувства корпоративной идентичности. Совет заседал только раз в неделю, в четверг, по сравнению с двумя разами в неделю при предыдущих администрациях, и редко проводил что-либо похожее на общее обсуждение. Более того, миссис Тэтчер создала меньше комитетов Кабинета, чем ее предшественники. Иногда она устраивала специальный комитет из трех или четырех министров, часто возглавляемый ею самой, для рассмотрения возникшего вопроса; чаще всего она просто поручала соответствующему министру подготовить документ для себя одной; затем она допрашивала его лично с двумя или тремя своими советниками из Кабинета министров или Политического отдела, действуя таким образом как "судья и присяжные в своем собственном деле" без ссылки на Кабинет.1 Это может быть почти определением президентского правления. Ни одна из этих практик не возникла при миссис Тэтчер: но она пошла в них дальше, чем кто-либо из ее предшественников. Кабинет министров был сведен к возможности сообщать о решениях, а не к механизму их принятия.


Общение с премьер-министром один на один тоже было испытанием. Она по-прежнему всегда была устрашающе хорошо проинформирована из множества различных источников – официальной сводки департамента, другой из Отдела политики и часто третий в ее сумочке, происхождение которого незадачливый министр так до конца и не узнал, который она с триумфом предъявляла, чтобы уличить его; она всегда могла найти слабое место, даже когда он думал, что у него все под контролем. В лучшие свои годы она не только читала все подряд, но и обладала, по словам Чарльза Пауэлла, ‘феноменальной памятью деталей’. Она не просто впитывала информацию, но активно переваривала прочитанное.2


Она взяла за правило доставлять министрам неприятности. ‘Я думаю, что иногда премьер-министру следует быть устрашающим", - однажды заявила она. "Нет особого смысла быть слабой тряпкой в кресле, не так ли?"3 Большую часть времени такой подход был весьма эффективным, пока она имела дело с сильным характером, который мог твердо с ней обращаться, отстаивать свою точку зрения и при необходимости склонить ее к разумной политике. С этой точки зрения, ее деструктивный стиль был просто способом проверки политики – и министра, который должен был бы ее защищать, – на предмет всех возможных направлений атаки, прежде чем она согласилась с ними. Но чем дольше она оставалась на этой работе, тем больше она склонялась к тому, что у нее заранее сформировалось свое мнение, и тем менее подготовленной она была выслушивать другие аргументы.После 1983 года она становилась все более иррациональной, и с ней было все труднее иметь дело.Министры, как вспоминал один из них, с нетерпением ожидали оживленной дискуссии, но оказывались объектом односторонней тирады: они боялись упоминать ту или иную тему, опасаясь увлечь ее каким-нибудь хобби.4 Теперь ее брифинг не всегда был таким хорошо сфокусированным.


Миссис Тэтчер гордилась тем, что любила хороший спор; но она спорила ради победы – или, как она прямо сказала Найджелу Лоусону во время их спора об обменном курсе в 1988 году: "Я должна одержать верх".5 Она так и не научилась изящно уступать даже в малом очке. Был еще один показательный эпизод, когда Джон Мейджор впервые привлек ее внимание на ужине у хлыстов под номером десять в июле 1985 года, в то время как правительство занимало третье место в опросах общественного мнения. Мейджор воспользовался шансом откровенно рассказать ей о проблемах backbench: она разозлилась и напала на него в несправедливо личных выражениях. История такова, что она была впечатлена тем, как он противостоял ей, и вскоре после этого повысила его в должности. Денис фактически поздравил его и сказал ему: ‘Ей это понравилось.Но Мейджору это совсем не понравилось : он подумал, что она вела себя непростительно, когда он всего лишь выполнял свою работу, частью которой было говорить ей неприятные истины.6 Рассматриваемый положительно, это был пример конструктивной работы миссис Тэтчер, проверяющей подчиненных жесткими спорами, без пощады, но и без обид. С другой стороны, это был пример явной невоспитанности, которая чуть не спровоцировала отставку Мейджор: запугивающий тип управления людьми, который не был продуктивным, но постоянно отталкивал ее лучших сторонников.


Если премьер-министру нужно быть хорошим мясником, миссис Тэтчер с честью выдержала это испытание. Помимо тех, от кого она избавилась по идеологическим соображениям, были уволены несколько министров, которые, по ее мнению, не справились с поставленными задачами. Смена министров была необычайно высокой. За все одиннадцать лет с 1979 по 1990 год ушло в отставку не менее тридцати шести членов кабинета министров. Восемь подали в отставку в результате провала политики, личных или политических затруднений или разногласий с премьер-министром. Тринадцать человек ушли на пенсию более или менее добровольно либо по состоянию здоровья, чтобы "проводить больше времени с семьей", либо заняться бизнесом. Но пятнадцать были отстранены от работы поневоле. Хотя миссис Тэтчер всегда утверждала, что ненавидит увольнять людей, количество жертв было рассчитано на то, чтобы держать выживших в напряжении. К тому времени, когда Хоу подала в отставку в октябре 1990 года, сама премьер-министр была единственной оставшейся в живых из своего первого кабинета.


Упадок парламента


Миссис Тэтчер никогда не была великим парламентарием. Хотя она почитала институт парламента, ей никогда не нравилось это место и она не чувствовала его атмосферу или традиции. Ее пол был здесь фактором, отчасти потому, что, будучи молодой участницей, она никогда не могла быть одной из парней – у нее была молодая семья, к которой нужно было возвращаться, и она все равно никогда бы не стала сидеть без дела в барах, – но также потому, что ей было трудно добиться того, чтобы ее услышали, не крича, особенно когда она стала лидером и мишенью для насмешек лейбористов. Но даже после того, как она установила свою власть в Доме, она никогда не ухаживала за ним и не льстила ему: ее манера всегда была дерзкой и самоутверждающейся, и когда ее прерывали или она испытывала трудности, она просто кричала громче.


Она знала, что не была хорошим оратором, нервничала перед выступлением и, следовательно, слишком хорошо подготовилась. Ее выступления, как правило, были перегружены статистикой и оживали только тогда, когда ее прерывали и ей было на что ответить. В результате она выступала в дебатах как можно реже – гораздо реже, чем ее предшественницы. Чаще она делала заявления (например, после каждого европейского саммита), а затем отвечала на вопросы, в чем она была хороша. Устраиваемый дважды в неделю цирк с вопросами премьер-министра полностью устраивал ее. Она не испытывала никакого уважения к Нилу Кинноку и получала огромное удовольствие, разоблачая его неадекватность перед своими орущими сторонниками. Но это мало что добавляло достоинству или полезности парламента.


Злоупотребление вопросами премьер-министра началось при Гарольде Вильсоне, но при миссис Тэтчер это стало более систематическим. Бернард Уэзерилл, сменивший Джорджа Томаса на посту спикера в 1983 году, пытался положить конец этим злоупотреблениям, но миссис Тэтчер и слышать об этом не хотела. Она рассматривала время вопросов не как возможность отчитаться перед Палатой представителей, а как свой шанс донести свое послание до нации – по радио, которое начало транслировать слушания в 1978 году. Уэзерилл хотел восстановить прежнюю практику, когда задавались вопросы детали были переданы министру соответствующего департамента, в результате чего премьер-министру пришлось отвечать за общую стратегию.7 Но миссис Тэтчер любила открытые вопросы именно потому, что они позволяли ей продемонстрировать свое знание деталей: тот факт, что ее могли спросить о чем угодно, давал ей повод следить за каждым отделом. Она рассматривала вопросы премьер-министра как "настоящую проверку вашего авторитета в Палате представителей" и готовилась к ним с маниакальной тщательностью: она гордилась тем, что "ни одному главе правительства нигде в мире не приходится сталкиваться с такого рода регулярным давлением, и многие идут на многое, чтобы избежать этого".8 Эта мелкая гладиаторская потасовка, по ее мнению, и была тем, ради чего существовал парламент.


После 1983 года, получив огромное большинство голосов, миссис Тэтчер большую часть времени не было необходимости беспокоиться о Палате общин. Она, конечно же, не беспокоилась об оппозиции. Она не видела необходимости заключать какие-либо сделки с лейбористской партией и с подозрением относилась к лидерам Палаты представителей, таким как Пим и Биффен, которые были слишком любезны с ними. Всякий раз, когда возникали какие-либо трудности, ее библией был Эрскин Мэй, книга парламентских правил.9 Она была более чувствительна к собственным задним сиденьям. Во время своего первого срока, когда ее положение в кабинете было шатким, и она все еще помнила, кто сделал ее лидером, она старалась поддерживать открытые каналы коммуникации. По нескольким спорным вопросам во время второго срока она отступила перед лицом беспокойства партии. Но неизбежно, как и все премьер-министры, она все больше отдалялась от своих закулисных сторонников.


Чтобы компенсировать отсутствие серьезной оппозиции в Палате общин, Палата лордов становилась все более напористой, вплоть до того, что правительство регулярно терпело поражения в Верхней палате – более 200 в период с 1979 по 1987 год.Хотя у тори всегда было значительное номинальное большинство в Палате лордов, существовала значительная часть членов коллегии судей – в дополнение к пэрам от лейбористов и Альянса, – которые не принимали партийный кнут, а рассматривали вопросы по существу. В основном эти поражения были устранены, когда законодательство вернулось в Палату общин, но по некоторым важным вопросам воля лордов возобладала. Миссис Тэтчер не понравилась эта демонстрация независимости пэрами, особенно с учетом того, что она назначила стольких из них. Она рассматривала возможность уменьшения их полномочий, но пришла к выводу, что это не стоит затраченных усилий.10


Палата лордов, несмотря на свой непростительный состав, была полезным противовесом бесконтрольной гегемонии правительства в Палате общин; но она не могла исправить растущую неуместность парламента в политическом процессе. ‘Выборная диктатура’, о которой предупреждал лорд Хейлшем в 1975 году, когда он возражал против лейбористского правительства, избранного 39 процентами поданных голосов (и только 29 процентами электората), правящего так, как будто оно имеет мандат большинства, стала гораздо более насущной реальностью в середине 1980-х, когда миссис Тэтчер использовала свой огромный парламентское большинство, чтобы протолкнуть свою революцию на основе поддержки не более 43% (или 31% всего электората). Численность ее большинства, бессилие лейбористов и ее собственный функциональный взгляд на парламент как на законодательную колбасную фабрику означали, что оппозиция ее политике находила выражение в других местах: в местных органах власти, в прессе, иногда на улицах, но прежде всего на телевидении и радио. Опять же, этот перенос политических дебатов из Вестминстера в эфир происходил в течение некоторого времени, но он заметно ускорился в годы правления Тэтчер, о чем свидетельствует резкое снижение количества серьезных сообщений прессы о парламенте: если дебаты вообще освещались, то в форме сатирических зарисовок. Журналисты сказали бы, что дебаты больше не заслуживают освещения, и, возможно, они были бы правы; процесс шел сам по себе. Но все, что большая часть общественности когда-либо слышала о парламенте, - это грубый перебор вопросов премьер-министра.


Очевидным ответом на узурпацию парламента телевидением была трансляция парламента по телевидению. Но миссис Тэтчер решительно возражала против того, чтобы в зал пускали камеры, отчасти потому, что она считала, что они нанесут ущерб репутации Палаты представителей, показав во всей красе буйство, которое уже оскорбляло радиослушателей, и изменят его характер, поощряя любителей рекламы выступать перед галереей; но отчасти также потому, что она считала, что это не принесет ей лично никакой пользы. Гордон Рис и Бернард Ингхэм оба пытались убедить ее, что она только выиграла бы от того, что ее видели побеждающей Киннока у диспетчерской два раза в неделю; но она боялась, что будет выглядеть такой же резкой (а также что ее увидят в очках, чтобы прочитать ее брифинг), и боялась, что Би-би-си отредактирует переписку в ее невыгодную сторону. Когда вопрос был вынесен на голосование в конце 1985 года – в разгар ее вендетты с Би-би-си – она не высказывалась публично против этого, но депутаты-тори подождали, чтобы посмотреть, за что она проголосует, прежде чем последовать за ней в вестибюль ‘Против’. Предложение было отклонено двенадцатью голосами. Два года спустя, в феврале 1988 года, ее открыто выступала и лоббировала против камер: большинство тори по-прежнему придерживались ее линии, но на этот раз шестимесячный эксперимент был одобрен большинством из пятидесяти четырех.11 Наконец-то начали показывать по телевидению в ноябре 1989 года. Большинство наблюдателей подумали, что эффект, как и ожидал Рис, должен был подчеркнуть доминирование премьер-министра. Но камеры запечатлели первый момент настоящей парламентской драмы, когда им удалось транслировать разгромную речь Джеффри Хоу об отставке в ноябре 1990 года. После этого пути назад не было – хотя по-прежнему очень мало что показывают по наземным каналам, кроме времени вопросов.


Сила покровительства


Большую часть своей жизни правительство Тэтчер не было популярным. В период между всеобщими выборами она обычно лидировала в опросах общественного мнения – часто на третьем месте – и даже две ее уверенные победы на выборах были одержаны, набрав менее половины поданных голосов. И все же, за исключением короткого периода весной 1986 года, после вестлендского кризиса и бомбардировок Ливии, мало кто из комментаторов ожидал чего-либо иного, кроме третьей победы тори в 1987 году и, вероятно, четвертой после этого. Лейбористы под руководством Нила Киннока медленно отходили от экстремизма начала 1980-х, становясь более организованной и заслуживающей доверия оппозиция; однако доминирование миссис Тэтчер было таким, что потребовался необычайный скачок веры, чтобы представить, что кто-то другой сформирует следующее правительство. Слева царил отчаянный фатализм, а справа - соответствующее самодовольство по поводу того, что политический маятник остановлен и тори будут у власти вечно. Ограничения, традиционно налагаемые ожиданием периодической смены власти между основными партиями, в результате оказывали все меньшее воздействие.В результате, с середины 1980-х годов от правительства начал исходить безошибочный запах коррупции, возникший из чрезмерной самоуверенности, ущемления конституционных прав и растущего высокомерия.


Во-первых, миссис Тэтчер без зазрения совести использовала покровительство премьер-министра в откровенно пристрастной манере, чтобы вознаградить своих сторонников. Она возродила орден почета за политические заслуги, от которого отказался Гарольд Вильсон, и раздавала их в изобилии: звания пэра отставленным министрам и в среднем четыре или пять рыцарских званий в год членам парламента, долгое время работавшим в парламенте. Она была еще более наглой, оказывая почтение владельцам и редакторам лояльных газет и другим дружелюбным журналистам. А затем последовал постоянный поток почестей бизнесменам и промышленникам в знак признания пожертвований в фонды партии Тори - хорошо документированное соотношение, не имеющее аналогов со времен Ллойд Джорджа.


Одним из самых провокационных заявлений миссис Хатчер при вступлении в должность было заявление о ее намерении возродить наследственные звания, действие которых было приостановлено с тех пор, как Макмиллан ввел пожизненные звания пэров в 1960 году. Однако, отстаивая принцип, она ничего не предпринимала по этому поводу в течение четырех лет, а затем поставила под сомнение суть дела, присудив их только тем – Вилли Уайтлоу и Джорджу Томасу, – у которых не было наследника. Она также хотела передать наследственный титул – единственный, который он принял бы, – Еноху Пауэллу (у которого тоже были только дочери), но Уайтлоу ее отговорил. В следующем году Макмиллан, в возрасте девяноста лет, с опозданием приняла графский титул, традиционно принадлежавший бывшим премьер-министрам. Но так продолжалось возрождение вплоть до 1992 года, когда Джона Мейджора убедили, якобы по личной просьбе миссис Тэтчер, присвоить Денису титул баронета. Хотя сама она получила звание пожизненного пэра только в 1992 году, это странное воскрешение гарантировало, что после смерти Дениса в июне 2003 года Марк унаследовал его титул.


Вторая область, в которой миссис Тэтчер была откровенно пристрастной, заключалась в назначении на должности в государственные органы. От председательства в национализированных отраслях промышленности до десятков малоизвестных куангоу, советов директоров и консультативных органов, из которых состоит британская общественная жизнь, она проявляла пристальный интерес к тому, чтобы поставить на место мужчин (а иногда и женщин), которые были, по выражению, неизгладимо ассоциирующемуся с ее премьерством, ‘одним из нас’ – то есть, если не фактически проплаченными консерваторами, то, по крайней мере, симпатизирующими ее целям. Она также не испытывала угрызений совести по поводу избавления от людей, которых считала бесполезными, таких как управляющий Банком Англии, после разногласий по поводу денежно-кредитной политики в 1980-81 годах. Его заменил бывший лидер консерваторов в Совете графства Кент и председатель Национального Вестминстерского банка, вообще не имевший опыта работы в центральном банке, но убежденный монетарист.


Возможно, управляющий банком должен был поддерживать центральную политику правительства. Но интерес миссис Тэтчер к государственным назначениям простирался далеко за пределы экономических вопросов в область культуры и искусства. Потенциальные епископы и управляющие Би-би-си были занесены в черный список по откровенно политическим мотивам, и даже кандидатуры на пост попечителей национальных галерей тщательно изучались и иногда отклонялись по намеку с Даунинг-стрит. По всем направлениям миссис Тэтчер систематически использовала силу покровительства, чтобы утвердить свою гегемонию во всех сферах национальной жизни.


Смена правительства в 1997 году мало что изменила. Тони Блэр унаследовал новые условности покровительствующего государства миссис Тэтчер и просто использовал их более безжалостно, чем даже она осмеливалась, в интересах новых лейбористов. Таким образом, высокомерие Тэтчер в 1980-х годах встретило заслуженного врага в конце 1990-х. Но цивилизованная традиция двухпартийности – до сих пор одна из невоспетых приличий британской жизни – была разрушена навсегда.


Соперничающие королевы


Один из вопросов, который продолжал волновать общественность по поводу феномена женщины-премьер-министра, заключался в том, как она ладила с королевой. Ответ заключается в том, что их отношения были безупречно корректными, но ни одна из сторон не теряла любви. Поскольку две женщины очень похожего возраста – миссис Тэтчер была на шесть месяцев старше – занимали параллельные позиции на вершине социальной пирамиды, одна была главой правительства, другая главой государства, они не могли не быть в некотором смысле соперницами. Отношение миссис Тэтчер к королеве было двойственным. С одной стороны, она испытывала почти мистическое почтение для института монархии: она всегда следила за тем, чтобы рождественский ужин заканчивался вовремя, чтобы все могли торжественно сесть за стол и посмотреть трансляцию выступления королевы. Но в то же время она пыталась модернизировать страну и смести многие ценности и обычаи, которые увековечивала монархия. У нее и Елизаветы было очень мало общего лично, хотя Денис и принц Филипп хорошо ладили. Говорили, что королева боялась еженедельных аудиенций у своего премьер-министра, потому что миссис Тэтчер была такой чопорной и официальной. Дело было не в том, что миссис Тэтчер, как предполагали некоторые, была слишком величественной, скорее, она демонстрировала преувеличенное почтение. "Никто не присел бы в реверансе ниже", - признался один из придворных;12 а королева удивилась: "Почему она всегда сидит на краешке своего кресла?"13


Однако, если королева боялась приезда миссис Тэтчер во дворец, миссис Тэтчер терпеть не могла необходимость раз в год ездить в Балморал. Она не интересовалась лошадьми, собаками или сельскими видами спорта и считала "чистилищем" прогулки на свежем воздухе в течение всей жизни и пикники в любую погоду, которыми Королевская семья наслаждалась на каникулах.14 Хотя она часто говорила интервьюерам, что больше всего на свете любит загородные прогулки, у нее никогда не было подходящей обуви, и ей приходилось надевать одолженные Hush Puppies или зеленые резиновые сапоги.15 Ей не терпелось уехать, и в последнее утро она, как обычно, встала в шесть, написав благодарственное письмо, стремясь уехать, как только Денис будет готов. Королева почти наверняка была так же рада ее уходу.


Если говорить более серьезно, то, хотя миссис Тэтчер считала посещение встречи с королевой пустой тратой времени – в отличие от всех других встреч в ее время, она зачитывала повестку дня только в машине по дороге во дворец, – у королевы были реальные основания обижаться на миссис Тэтчер. Во-первых, она опасалась, что политика правительства намеренно усугубляет социальные разногласия: она беспокоилась о высоком уровне безработицы и была встревожена беспорядками 1981 года и жестокостью забастовки шахтеров. Во-вторых, она была расстроена плохо скрываемой неприязнью миссис Тэтчер к ее любимому Содружеству: ее беспокоил весь спор о санкциях в Южной Африке, который регулярно противопоставлял Британию всем остальным членам, с неловкими призывами к изгнанию Британии. На конференции глав правительств Содружества, проходившей раз в два года, начиная с Лусаки в 1979 году, королева усердно работала над тем, чтобы стать центром единства, в то время как миссис Тэтчер часто казалась склонной расколоть организацию на части.


Королева также беспокоилась о сокращении оборонных расходов, влияющих на выживание любимых полков, с которыми у нее или других членов ее семьи были связи: в то время как миссис Тэтчер заботилась исключительно о военном потенциале, Ее Величество больше интересовали значки и талисманы на кепках. Ее беспокоила враждебность миссис Тэтчер к Англиканской церкви, временным главой которой она была, и влияние постоянного сокращения расходов на другие добровольные организации, покровительницей которых она была. Иногда миссис Тэтчер была вынуждена подчиняться ей. Но она отказалась разрешить королеве посетить Европейский парламент или – после ее собственного триумфального визита – Советский Союз. Однако больше, чем любая из этих мелких ссор, королеву не мог не раздражать все более царственный стиль миссис Тэтчер.


Впечатление, что миссис Тэтчер проявляет монархические притязания, впервые подтвердилось, когда она отдавала честь на параде победы вооруженных сил, проходившем по Лондонскому сити в конце Фолклендской войны.Затем, в январе следующего года, ее визит на острова, несомненно, был королевским шагом вперед, чтобы принять благодарность и обожание населения. Конор Круз О'Брайен написал в Observer, что она развивает параллельную монархию, становясь "выборным исполнительным монархом нового стиля, в отличие от рецессивного церемониального".16


С этого момента тенденция только усилилась. Ее зарубежные туры все больше и больше напоминали королевские, со всеми атрибутами толпы и прогулок, маленькими девочками, преподносящими букеты, почетным караулом и салютами из девятнадцати пушек. По мере того, как королева становилась старше и менее гламурной – королевский гламур все больше концентрировался на юной принцессе Уэльской, – миссис Тэтчер становилась все более могущественной и окутанной мифами, само воплощение Британии. Для толп, которые пришли посмотреть на нее, она теперь гораздо больше, чем королева, олицетворяла Британию.


Она также оказалась быстрее, чем Дворец, посетив место катастрофы. Всякий раз, когда происходил несчастный случай или террористический акт, миссис Тэтчер всегда бросала все, чтобы уехать сразу – насколько позволял ей ее график: например, когда ИРА взорвала "Хэрродс" на Рождество 1983 года, они с Денисом посещали рождественскую службу в Фестивал-холле, но сразу же ушли в перерыве. В отличие от этого, на Даунинг-стрит сообщили, что "на королевскую семью вообще нельзя было положиться в поездке", и уж точно не в течение нескольких дней.17


Миссис Тэтчер была смущена сообщениями о разногласиях с Дворцом и сделала все возможное, чтобы преуменьшить их. Несмотря на то, что она решительно поддерживала монархию, как лояльными словами, так и государственными деньгами, косвенный эффект Тэтчеризма в 1980-х годах не был благоприятным для королевской семьи. С одной стороны, управление королевскими финансами – как и финансами других национальных учреждений – оказалось под пристальным вниманием, поскольку прежнее почтение пошло на убыль: дворцы, яхты, поезда и слуги, которые когда-то считались само собой разумеющимися, теперь должны были быть оправданы соотношением цены и качества. С другой стороны, средства массовой информации, возглавляемые все более раскованной прессой Мердока, отбросили всякую сдержанность, вмешиваясь в частную жизнь и браки младших членов семьи. 1990-е годы были трудным десятилетием для Дома Виндзоров.


Будучи премьер-министром, миссис Тэтчер умело использовала ряд женских ролей – домохозяйки, матери, медсестры, директрисы – для передачи своего послания; но чем дольше она продолжала, тем больше она вживалась в роль королевы, которую могла играть гораздо лучше, чем неряшливую обитательницу Букингемского дворца. Фолклендские острова почти за одну ночь превратили Железную леди в Боадицею, королеву-воительницу, сражавшуюся с римлянами. Она все больше отождествляла себя с Елизаветой I – Глорианой, – которая руководила первым великим периодом торговой экспансии и национального утверждения Англии, окруженная своим двором льстецов и пиратов, все они стремятся выполнять ее приказы и зависят от ее благосклонности. Она поощряла сравнение своей восприимчивостью к таким привлекательным профанам, как Сесил Паркинсон, льстецам, как Вудро Уайатт, любимым бизнесменам, как лорд Кинг; и даже произнесла леденящую душу фразу, когда один из ее министров вызвал ее недовольство: "Должны ли мы отказаться от нашей любви?"18 В своих мемуарах она повторила за Елизаветой, написав, что "Я не верила, что мне нужно открывать окна в души мужчин".19 И это было, конечно, не случайно, что на ее должность премьер-министра в ноябре 1990 года она явилась на банкет у лорд-мэра в городе носить демонстративно-королевски, с высоким воротом платье Елизаветинской, глядя, как Джуди Денч в "Влюбленный Шекспир" .


Прежде всего, она все чаще использовала королевское множественное число. По правде говоря, широко распространенные насмешки, которые она навлекла на себя из-за этой привычки, немного несправедливы. В ранние годы ее критиковали за противоположную привычку говорить о правительстве в первом лице единственного числа. ‘Безработица - самая сложная проблема, с которой я сталкиваюсь", - сказала она Сью Лоули в 1981 году. ‘Я действительно испытываю глубокую озабоченность, когда у меня есть люди, которые хотят работу и не могут ее получить. Но я знаю, что не могу вызвать их из воздуха".20 Она даже собственнически говорила о "моих угольных шахтах"21 и "моих жилых комплексах".22 Этот язык неизбежно провоцировал обвинения в личном правлении. Тем не менее, когда позже ее раскритиковали за использование множественного числа, она возразила, что сделала это, потому что “не была личностью ”Я"":


Я не человек типа ‘Я сделала это в моем правительстве’, ‘Я сделала то’, ‘Я сделала другого’. Я никогда не была личностью "я", поэтому я говорю о "мы" – правительстве… Не я что-то делаю, а мы, Правительство.23


Иногда, когда она хотела подчеркнуть коллективную ответственность, это было правдой. Однако в других случаях она дистанцировалась от правительства и использовала имя от первого лица единственного числа, чтобы создать впечатление, что его недостатки не имеют к ней никакого отношения. На самом деле она дико колебалась между единственным и множественным числом, иногда в одном и том же предложении, как и в своем заверении Сью Лоули в том, что ее волнует проблема безработицы: "Я не была бы человеком, если бы мы этого не делали".24 Года каждая ее бодрствующая мысль была настолько поглощена делами управления, что она действительно не делала различий между собой как личностью и собой как лидером правительства, или, более конкретно, руководителем бродячего цирка, который сопровождал ее.


Однако все чаще она стала использовать множественное число, когда совершенно недвусмысленно имела в виду только себя. "В Британии нам повезло, - сказала она интервьюеру по пути в Москву в 1987 году, - что мы являемся, так сказать, высшим лицом у власти".25 "Когда я впервые вошла в эту дверь, - заявила она в январе 1988 года, - "Я и подумать не могла, что мы станем премьер-министрами с самым долгим сроком полномочий в этом столетии".26 И, что самое известное, на следующий год, снова на ступеньках Даунинг-стрит: "Мы стали бабушкой".27


Культ Мэгги


К середине десятилетия миссис Тэтчер стала институтом, казалось бы, постоянной частью национального ландшафта, вокруг которой вырос культ личности, не похожий ни на что, виденное в Британии прежде. Для начала она дала свое имя ‘изму’, чего не делал ни один предыдущий премьер-министр: относительно четкому, хотя иногда и противоречивому своду идей, взглядов и ценностей, которым ее личность придавала необычную согласованность. Она оказала влияние на национальное воображение, которое выходило далеко за рамки политики. Как старые, так и молодые не могли представить себе жизни без нее. Когда пожилые пациенты были психиатры попросили назвать имя премьер-министра, и было сказано, что впервые за сорок лет они всегда называли его правильно. Тем временем сообщалось, что маленькие мальчики с тоской спрашивали своих отцов: ‘Папа, может ли мужчина быть премьер-министром?’ Для своих поклонников она была ‘Мэгги’, для своих противников просто ‘Тэтчер’ – но и те, и другие считали ее ответственной за все, хорошее или плохое, что произошло в период, который поток книг неизбежно назвал десятилетием Тэтчер: половина населения верила, что она в одиночку спасала страну, другая половина - что она в одиночку разрушала ее.


Любите ее или ненавидьте, она была неотвратима, как сила природы. Распространились альтернативные прозвища, придуманные Джулианом Кричли, Денисом Хили и другими: ‘Великая слониха’, ‘Курица Аттила’, ‘Екатерина Великая из Финчли’, ‘Маггитолла’ (по аналогии с диктатором исламской революции в Иране Аятоллой Хомейни) или просто ‘Эта женщина’. Но все они были слишком надуманными, и ни один не заменил простое ‘Мэгги’, которое само по себе содержало все различные образы, которые она приняла. Женщине-политику доступен более широкий спектр резонансных образцов для подражания, чем мужчине, и миссис Тэтчер сыграла их все, от домохозяйки и матери (даже в фильме "Солдаты на Фолклендах" - пин-ап), от различных женских авторитетных фигур до домашней боевой секиры.Когда ее враги попытались обратить эти образы против нее, они только усилили ее ауру власти. Домашний боевой топор, издевающийся над слабаками, вписался в любимую британскую комическую традицию, увековеченную в мюзик-холле и приморских открытках; в то время как образ жестокой королевы – Райдер Хаггард пугающий Она (‘Та, кому следует повиноваться’) или Кали (‘мрачная индийская богиня разрушения’) – просто наделили ее полумифической способностью внушать страх, недоступной мужчине-премьер-министру. Мужчин-тиранов просто ненавидят, но властная женщина вызывает восхищение у обоих полов.


Средства массовой информации были в равной степени очарованы женской стороной ее личности: они всегда были начеку, ожидая слез или других признаков слабости, которые могли бы раскрыть ‘женщину внутри’. Она, как известно, дважды плакала на телевидении, один раз, когда Марк потерялся в пустыне в 1981 году, и еще раз в 1985 году, когда рассказывала Мириам Стоппард о показаниях ее отца перед советом Грэнтема. И все же, к отчаянию феминисток, первая женщина-премьер-министр Великобритании ничего не сделала для феминизации мужского мира политики. Она никогда не была сторонницей равных возможностей или политкорректности."Что женское движение за свободу когда-либо сделало для меня?" - однажды спросила она.28 Добродетелью, которой она восхищалась больше всего на свете и которую приписывала себе, была сила. ‘Если тебе нужен кто-то слабый, - однажды сказала она Джимми Янгу, - я тебе не нужна. Есть из чего выбрать".29


Но в то же время она была очень женственной и черпала большую часть своей силы, используя свою женственность. "Мне нравится, когда вокруг меня суетятся многие парни", - однажды заметила она.30 То ли по расчету, то ли инстинктивно, она умела ставить мужчин в неловкое положение, которые не знали, как спорить с женщиной так же прямо, как они это сделали бы с другим мужчиной. Они никогда не знали, собирается ли она быть их матерью, флиртовать с ними или ударить их по голове – метафорически – своей сумочкой. Ее сумочка (этот самый женственный аксессуар, который носит практически каждая женщина, начиная с королевы и ниже) стала важной составляющей ее образа. У других премьер-министров были свои отличительные признаки, такие как сигара Черчилля или трубка Вильсона, но сумочка миссис Тэтчер стала гораздо большим, чем это. Это был физический символ ее власти, подобный королевской булаве или скипетру, который возвещал о ее присутствии. Это было также чудесное вместилище, как чемодан Мэри Поппинс, из которого она, казалось, могла по своему желанию привести убийственную цитату или статистику, чтобы выиграть спор. И, прежде всего, это стало активным глаголом, так что, когда она обрушивалась на какого-нибудь провинившегося министра, о ней говорили, что она "набрасывается" на него. Ничто так мощно не воплощало доминирование женщины над кабинетом министров, состоящим из мужчин.


Ей нравилось очернять мужчин, одновременно утверждая превосходство женщин. И все же она считала, что очень немногие представительницы ее пола достойны продвижения по службе либо в правительстве, либо на более широкой государственной службе. Джанет Янг, единственная женщина, которая недолго заседала в ее кабинете, была резко осуждена в своих мемуарах как не подходящая для этой работы.31 Леди Янг, в свою очередь, отметила, что миссис Тэтчер просто не любила женщин.32 Она утверждала, что обладает особыми женскими достоинствами, но ей нравилось быть единственной.Становясь старше, она все чаще не призывала других женщин следовать примеру своей собственной карьеры, но говорила им, что их особая роль - быть домохозяйками и матерями, воспитывать семью. Она поддерживала право женщин быть юристами, докторами, инженерами, учеными или политиками, заявила она на конференции консервативных женщин в 1988 году. Как она могла не? Но, продолжала она, ‘многие женщины хотят посвятить себя главным образом воспитанию семьи и ведению домашнего хозяйства. И у нас тоже должен быть такой выбор".33


Она понимала, что одежда имеет огромное значение для женщины-политика, является преимуществом, если выбирать ее с осторожностью, и обузой, если носить плохо. ‘Она была убеждена, ’ писал Найджел Лоусон, ‘ что ее авторитет… была бы унижена, если бы она не была безупречно одета во все времена. Вероятно, она была права.’34 Примерно с 1985 года, однако, по мере того, как ее власть росла, ее стиль одежды становился более властным. Жене Чарльза Пауэлла Карле приписывали то, что она научилась так называемой "властной одежде", следуя стилям, установленным матриархами из американских телесериалов "Династия" и Даллас : более строгий, простой крой, более темные цвета и широкие плечи. Она открыла для себя Aquascutum незадолго до своего визита в Москву в 1987 году: впоследствии она брала оттуда большую часть своей одежды, хотя, как говорили, она по-прежнему пользовалась услугами "маленькой леди" в Баттерси, которая шила для нее одежду с 1970-х годов.35


К настоящему времени она была необычайно доминирующей на телевидении. Академическое изучение ее техники показало, что она запугивала даже самых опытных интервьюеров, меняясь ролями и нападая на них, отказываясь, чтобы ее прерывали, обвиняя их в том, что они перебивают ее. Она заставила их защищаться, используя их христианские имена. ‘Она склонна персонифицировать проблемы и воспринимать вопросы как обвинения’, - прокомментировал Дональд Маккормик. Например, однажды он осмелился предположить, что она непреклонна. ‘Непреклонна?’ - возразила она. "Я непреклонна в защите демократии, в защите свободы, в защите закона и порядка, и такими должны быть вы, такими должны быть Би-би-си и такими должны быть все остальные".36


И все же она ненавидела телевидение. Она интенсивно репетировала для важных интервью, и когда она добиралась до студии, с ней приходилось обращаться очень осторожно. ‘Ей нужно успокоиться, как лошади, очень энергичной", - сказал Гордон Рис Вудро Уайатту. ‘Она нервничает, если люди окружают и теснят ее. Она должна сохранять спокойствие".37 Как она однажды сказала Ронни Миллар: "Я не исполнительница, дорогая".38 Как и все остальное в ее жизни, она научилась доминировать только с помощью силы воли и тяжелой работы.


Прежде всего, ей по-прежнему требовалось очень мало сна. Четыре часа в сутки, возможно, было преувеличением, но она, безусловно, могла продержаться несколько дней на этом небольшом количестве и никогда не спала больше пяти или шести. По выходным она иногда немного подтягивалась в шашки, но в течение недели редко ложилась спать раньше двух часов и снова вставала в шесть. Она доминировала в правительстве благодаря одной лишь физической выносливости.


Ее здоровье в целом было крепким, хотя она страдала от простуд и ряда незначительных недомоганий, которые никогда не оставляли ее надолго без сил. Она никогда не прибавляла в весе, хотя и не занималась физическими упражнениями; но она принимала несколько витаминных таблеток и, по общему мнению, проходила какую-то форму заместительной гормональной терапии, чтобы сохранить молодость. В бытность премьер-министром она перенесла три незначительные операции: одну по поводу варикозного расширения вен в 1982 году, вторую по поводу отслоения сетчатки в 1983 году и третью по исправлению контрактуры Дюпюитрена (также известной как "хватка кучера") на пальцах правой руки в 1986 году. Во время выборов в июне 1987 года у нее был болезненный абсцесс зуба, и в целом зубы доставляли ей все больше проблем. Она также – неизбежно в свои шестьдесят – нуждалась в очках для чтения, но не любила, чтобы ее видели в них на публике, поэтому ее краткие ответы на вопросы премьер-министра и сценарии выступлений должны были быть напечатаны крупным шрифтом. Она никогда бы не призналась ни в одном намеке на слабость. Поэтому она была особенно раздражена, когда чуть не упала в обморок от жары во время дипломатического приема в Букингемском дворце в ноябре 1987 года, что дало повод для предположений, что она наконец-то расклеилась, и поток статей, предлагающих псевдомедицинские советы о том, что ей следует сбавить обороты.39 Она была чувствительна к любому намеку на то, что начинает выдавать свой возраст, и попыталась помешать партийной конференции 1989 года исполнить серенаду в ее шестьдесят четвертый день рождения, спев "С днем рождения тебя".


У нее не было настоящих друзей, потому что в своей жизни она никогда не оставляла времени на дружбу. В некотором смысле Денис был ее лучшим другом. На Даунинг-стрит они были гораздо ближе, чем в начале их брака. У него, конечно, были друзья, но у них было мало друзей как у пары, потому что они никогда не действовали как пара. Они никогда не развлекались в частном порядке на Даунинг-стрит, но очень редко ходили куда-нибудь поужинать в тишине с другими парами, которым доверяли, где она могла ненадолго и по-настоящему расслабиться.


Джанет Янг однажды пожелала миссис Тэтчер счастливого Рождества и была потрясена, когда та ответила, что у Чекерс полный дом коллег и советников. Конечно, у нее тоже была семья (Марк и Кэрол, если они были рядом, и, по крайней мере, однажды, ее сестра Мюриэл и ее муж), но их всегда было больше, чем политических друзей. Рождественский день был жестко структурирован вокруг утренней службы в церкви, традиционного обеда, который закончился точно к трансляции выступления королевы в 15.00, затем короткой прогулки, за которой позже последовала простуда ужин "шведский стол", к которому часто присоединялись другие политические гости, жившие поблизости. В День подарков будет еще один обед для любимых друзей и союзников – таких людей, как Руперт Мердок, американский посол, лорд Кинг и Мармадьюк Хасси. В этих случаях миссис Тэтчер была идеальной хозяйкой, не бросавшейся открыто в политику, но неустанно стремившейся к тому, чтобы у каждого было все, что он хотел. В то же время, хотя атмосфера была тщательно расслабленной, эти обеды, как и все остальное в ее жизни, безошибочно были политическими собраниями – символическим собранием ключевых сторонников на рубеже лет.


Печальная правда заключается в том, что миссис Тэтчер, скрывавшаяся за чрезвычайно успешным фасадом, позволившим ей доминировать над своим поколением, была целеустремленной, неуверенной в себе и довольно одинокой женщиной, которая жила ради своей работы и была бы потеряна, когда ее удивительная карьера закончится, как однажды и должно было случиться. В первые дни ее феноменальная энергия, целеустремленность, неспособность расслабиться, признать какую-либо слабость или довериться кому-либо в том, что он сделает что-то лучше, чем она могла бы сделать сама, были ее сильными сторонами и одной из причин ее успеха. Но чем дольше она продолжала, тем больше эти сильные стороны превращались в слабости – потерю перспектива, растущее убеждение в собственной правоте, склонность верить в собственный миф, неспособность делегировать полномочия или вообще доверять своим коллегам, так что вместо того, чтобы руководить командой и готовиться к возможной передаче полномочий преемнику, правительство все больше сосредотачивалось на себе. В конце должны были быть слезы, и они были.


21

Спотыкание и восстановление


Вертолеты, утечки и ложь


Эпизодом, который пролил самый яркий свет на поведение правительства миссис Тэтчер, стал кризис вокруг будущего Westland helicopters, разразившийся в начале 1986 года. Больше, чем любой другой инцидент за все время ее премьерства, Уэстленд выставила на всеобщее обозрение реальность своих отношений с коллегами и гораздо большее доверие, которое она оказывала неизбранным чиновникам в своем личном кабинете. Сама по себе проблема была относительно тривиальной; но поднятые вопросы затрагивали суть конституционного правления. В результате дело Уэстленда оказалось ближе, чем что–либо другое – до объединения Европы и введения подушного налога в 1990 году - к тому, чтобы привести ее правление к безвременному концу.


Это произошло из-за отказа одного амбициозного и независимо мыслящего министра терпеть издевательства. Майкл Хезелтайн всегда был кукушонком в гнезде миссис Тэтчер. Не будучи ни монетаристом, ни мокрецом, он был энергичным и непримиримым корпоратистом, очень похожим на Теда Хита: его политическим героем был Дэвид Ллойд Джордж. Миссис Тэтчер была вынуждена признать его эффективным министром как в Министерстве окружающей среды, так и позже в Министерстве обороны, где он убежденно и талантливо выступил против одностороннего ядерного разоружения. Но она не доверяла ни его инстинктам интервента, ни его амбициям, ни его пониманию деталей. Точно так же ее возмущало, что он воспользовался возможностью сфотографироваться - посмотреть через Берлинскую стену или надеть бронежилет, чтобы посетить Гринхэм–Коммон, – которую она считала своей собственностью. В Министерстве обороны он занимался вопросами, к которым она проявляла особенно пристальный интерес. Было неизбежно, что два самых больших эго в Кабинете столкнутся на этой территории.


Среди прочего, они расходились во мнениях по поводу ядерной политики и, в частности, британского ответа на стратегическую оборонную инициативу президента Рейгана. В своих мемуарах леди Тэтчер не принесла извинений за то, что держала этот вопрос под "жестким личным контролем", поскольку, по ее мнению, "ни Министерство иностранных дел, ни Министерство обороны не относились к СОИ достаточно серьезно".1 Хотя у нее были свои сомнения по поводу этой программы, она была непреклонна в том, что Британия должна поддержать ее. Хезелтайн был гораздо менее восторжен и возмущен тем, что она приняла такого рода важное оборонное решение в одностороннем порядке, не ссылаясь на него как на ответственного министра.


Эти трения легли в основу дела Уэстленда. Леди Тэтчер впоследствии обвинила во всем кризисе чрезмерные амбиции одного человека и эгоистичный отказ принять дисциплину коллективной ответственности.2 Конечно, Хезелтайн готовился к падению. Несомненно, он упустил из виду относительно незначительный вопрос о будущем небольшого производителя вертолетов. Он поднял вопрос о том, следует ли Westland объединиться с американской фирмой Sikorsky или несколько теневым консорциумом европейских производителей оружия (включая British Aerospace и GEC), превратив его в важный принципиальный вопрос, отражающий американскую или европейскую ориентацию во внешней политике, и, как следствие, пробу сил между ним и премьер-министром. Когда она поддержала американский вариант со стороны правительства – что также было предпочтением совета директоров Westland, – он откровенно пренебрег ее авторитетом, продолжая энергично лоббировать европейскую альтернативу. Сначала он убедил европейских национальных директоров по вооружениям заявить, что в будущем они будут покупать вертолеты только европейского производства.Затем он опубликовал корреспонденцию в прессе, продолжая продвигать европейское дело после того, как Леон Бриттан, новый министр торговли и промышленности, объявил о поддержке правительством решения Уэстленда в пользу Сикорского.


Это было возмутительное поведение министра Кабинета министров, бросающего вызов решению своего собственного правительства. Оправданием Хезелтайна было то, что ему было отказано в возможности продвигать европейский вариант внутри правительства, поэтому он был вынужден вести борьбу снаружи. В частности, он обвинил премьер–министра – после его отставки - в том, что он в одностороннем порядке отменил заседание Комитета Кабинета министров по экономическим вопросам, назначенное на 13 декабря 1985 года, потому что на предыдущем заседании четырьмя днями ранее он заручился слишком большой поддержкой. Напротив, настаивала миссис Тэтчер, не было необходимости во втором заседании, поскольку мнение большинства было совершенно ясным на первом: правительство приняло свое решение, и только Хезелтайн отказался его принять.


Большинство свидетельств свидетельствуют о том, что к этому времени она была права. Поначалу Хезелтайн заручился значительной поддержкой. Однако, всегда будучи котом, который гулял сам по себе, Хезелтайн сыграл свою партию крайне плохо. Когда дело дошло до очной ставки с премьер-министром, относительные достоинства конкурирующих производителей вертолетов были забыты: его потенциальные союзники вернулись к премьер-министру. Тем не менее, у него были основания для недовольства. Миссис Тэтчер ни в коем случае не была такой нейтральной, как притворялась. Она не только явно одобряла американский вариант, но и была так же полна решимости победить Хезелтайна, как и он - победить ее. Такие коллеги, как Вилли Уайтлоу, принципиально верили, что высокопоставленный министр, твердо убежденный в своей сфере ответственности, имеет право обратиться со своим делом в кабинет министров.3 Но Уэстленд никогда не входила в Кабинет министров. Единственный раз, когда Хезелтайн попытался включить этот вопрос в повестку дня, 12 декабря, его безапелляционно исключили из строя.


Проблема заключалась в том, что миссис Тэтчер не была готова ни пойти навстречу Хезелтайну, предоставив ему шанс изложить свое дело в полном составе, ни напрямую противостоять ему и заставить его отступить. К середине декабря стало ясно, что он не принял решение правительства. Оглядываясь назад, она должна была уволить его или потребовать отставки. Но он был слишком силен: она не посмела. Он не ушел бы тихо, как презираемые мочалки: на задних скамьях он стал бы гораздо более опасным объединяющим фактором для ее критиков, чем Пим. Вместо этого она решила попытаться подорвать его авторитет с помощью знакомого метода манипулирования прессой и инспирировала утечку информации, развернутую за последние шесть лет против нескольких менее грозных коллег. На этот раз она – или кто-то от ее имени – неосторожно выдвинула обвинение, которое взорвалось в ее собственном лице, и была ближе, чем что-либо между вторжением на Фолклендские острова и подушным налогом, к тому, чтобы ее свергнуть.


Ошибка заключалась в утечке письма сотрудника правоохранительных органов. Существует строгое соглашение, ревниво охраняемое самими сотрудниками правоохранительных органов, согласно которому юридическая консультация является конфиденциальной. И все же миссис Тэтчер, которая когда–то была адвокатом и в целом придерживалась правильной процедуры – как бы она ни искажала ее дух, - и Бриттан, КК, который, безусловно, должен был знать деликатность своих братьев-юристов, решили использовать письмо, заказанное генеральным солиситором сэром Патриком Мэйхью, без его разрешения, чтобы дискредитировать Хезелтайна. У них было достаточно поводов для провокации. на Рождество и в Новом году Хезелтайн продолжил свои усилия по сохранению европейского варианта в игре. 3 января 1986 года он выступил перед The Times обменялся письмами с коммерческими банкирами, действующими от имени европейского консорциума, в которых он предупредил, что Westland рискует потерять будущие европейские заказы, если примет американскую помощь, что явно противоречит заверениям, которые миссис Тэтчер дала сэру Джону Какни несколькими днями ранее. Миссис Тэтчер, по понятным причинам, решила, что от этого следует отказаться. Однако вместо того, чтобы сделать это напрямую, она убедила Мэйхью написать Хезелтайну, спросив, на чем основано его предупреждение, а затем договорилась о том, чтобы пагубное упрощение его письма было обнародовано.


Миссис Тэтчер впоследствии призналась, что именно она была инициатором письма Мэйхью. "Поэтому я через свой офис попросила его подумать о том, чтобы написать министру обороны и обратить его внимание на это мнение".4 На самом деле, она сочла усилия Мэйхью довольно слабыми. Он всего лишь предположил, в предварительном порядке, что на основании приведенных им доказательств Хезелтайн, возможно, преувеличивает свои аргументы.5 Он попросил разъяснений, которые Хезелтайн незамедлительно предоставил (и Мэйхью согласился).6 Но письмо Мэйхью действительно содержало слова ‘существенные неточности’; и именно эти два слова, вырванные из контекста, просочились в Ассоциацию прессы в грубой форме, которая отразилась в заголовках на следующий день. "ТЫ ЛГУНЬЯ", - кричала Sun ; в то время как The Times перефразировала то же сообщение более сдержанно, как "Хезелтайну сказал начальник полиции: придерживайтесь фактов".7 Миссис Тэтчер впоследствии утверждала, что, хотя она и сожалела о том, как это было сделано, "было жизненно важно иметь точную информацию в открытом доступе".8 "Долгом было сообщить общественности о том, что в письме Хезелтайна, как считалось, были существенные неточности".9 Но в письме Мэйхью не было никакой противоположной информации. Единственной возможной целью утечки было дискредитировать Хезелтайна и, возможно, спровоцировать его на отставку. Разница между этой и более ранними операциями по дискредитации провалившихся или несогласных министров заключалась в том, что Мэйхью – и его старший помощник, генеральный прокурор сэр Майкл Хейверс – были возмущены использованием его письма и потребовали провести расследование, чтобы найти виновного.


Утечка письма сама по себе не спровоцировала Хезелтайна подать в отставку. Конечно, когда он драматически покинул кабинет два дня спустя, появились предположения, что его поступок был преднамеренным, тем более что в течение нескольких часов он смог опубликовать заявление из 2500 слов, в котором подробно изложил свои жалобы на стиль правления миссис Тэтчер. Но в Вестминстере не было секретом, что он был близок к отставке в течение нескольких месяцев; поэтому неудивительно, что он уже должен был изложить свои претензии, чтобы их можно было отшлифовать, когда наступит подходящий момент. Его ближайшими соратниками в Кабинете министров были убежден, что в тот день он не собирался уходить в отставку. Более интересный вопрос заключается в том, намеренно ли миссис Тэтчер принуждала его к этому. Она, безусловно, очень твердо установила закон в кабинете министров, настаивая на том, что публичные пререкания между министрами должны прекратиться и что все будущие заявления о Вестленде должны быть согласованы в Кабинете министров. Но Хезелтайн принял это без возражений, пока Николас Ридли не вмешался и не разъяснил, что это требование должно распространяться и на повторение прошлых заявлений. Казалось, что это было сделано с незаслуженной целью унизить Хезелтайна. Его ответом было собрать свои бумаги и покинуть комнату. Никто не был уверен, подал ли он в отставку или просто пошел в ванную. Но леди Тэтчер с нескрываемым удовлетворением писала в своих мемуарах, что в то время как некоторые члены кабинета были "ошеломлены" его маршем dé, ‘Я не была. Майкл принял свое решение, и на этом все закончилось. Я уже знала, кого хотела бы видеть его преемником".10 Есть подозрение, что Ридли был настроен подтолкнуть Хезелтайна к краю пропасти.


Очевидно, миссис Тэтчер не огорчилась, увидев самоликвидацию своего самого опасного коллеги. Она прервала заседание кабинета министров на кофе, коротко посовещалась с Уайтлоу и Уэйкхэмом, затем перезвонила Джорджу Янгеру и предложила ему пост Министра обороны. Янгер настаивал, что его никто не предупреждал; но Министерство обороны было той работой, которую он всегда хотел, и он согласился на месте. Никогда еще уходящий в отставку министр не был заменен так быстро.11


Несколько часов спустя Хезелтайн опубликовал свое заявление, в котором изложил свою точку зрения и заявил о "полном развале правительства Кабинета".12 Хезелтайн был не первым и не последним из министров миссис Тэтчер, который пришел к выводу, что так управлять правительством нельзя. Но спор из-за вертолетов и уход Хезелтайна были только началом дела Уэстленда. Гораздо серьезнее было раскрытие, казалось бы, тривиального дела об утечке письма Мэйхью, которое ставило под сомнение не силу премьер-министра, а ее честность.


Сэр Майкл Хейверс серьезно отнесся к утечке рекомендаций генерального солиситора коллеге. В то утро, когда письмо Мэйхью разлетелось по всем газетам, он сразу же обратился к Десятому номеру, пригрозив обратиться в полицию, если немедленно не будет проведено расследование, чтобы найти источник. У миссис Тэтчер не было иного выбора, кроме как согласиться. Трудность заключалась в том, что ее попросили расследовать процесс, который она сама запустила и в котором, по меньшей мере, был задействован ее личный офис. Если она еще не знала, как письмо попало в Ассоциацию прессы, ей нужно было только попросить своих сотрудников сообщить об этом через пять минут. Итак, приглашение Роберта Армстронга провести десятидневное расследование с самого начала было шарадой. Это могло быть только прикрытием, и так оно и было.


После всех расследований и показаний большинства главных героев остается лишь небольшая область разногласий по поводу того, что произошло. Признается, что миссис Тэтчер попросила Мэйхью написать письмо в выходные. Он не торопился, но сделал это в понедельник утром, отправив копии в Министерство финансов, Министерство иностранных дел и DTI. Миссис Тэтчер ясно дала понять DTI, что считает "срочным, чтобы это стало достоянием общественности до 16:00", когда Westland должна была провести пресс-конференцию, чтобы объявить о своем решении.13 Глава информационного отдела Бриттан в DTI Колетт Боу – высокопоставленная сотрудница государственной службы, временно исполняющая обязанности офицера по информации, – прекрасно понимала, что ее просят сделать что-то необычное. Она попыталась проконсультироваться со своим постоянным секретарем, но, к несчастью, его не было в офисе и он не выходил на связь. Поэтому она связалась со своим начальником в Правительственной информационной службе Бернардом Ингхэмом, надеясь, что он разберется с этим вопросом через пресс-службу номер десять. Так или иначе, он отказался. Он написал в своих мемуарах: "Я сказал Колетт Боу, что должен держать премьер-министра выше подобных вещей".14 Но мисс Боу ясно понимала, что, распространяя письмо, она действовала от имени своего министра с ведома Десятого, если не по прямому указанию.[m]13


Ввиду последовавших разногласий важно отметить, что миссис Тэтчер, докладывая Палате общин о результатах расследования Армстронга, прямо признала причастность Десятого к утечке информации. "Было принято решение, что DTI должно раскрыть факт [что Мэйхью счел письмо Хезелтайна неточным] и что, ввиду срочности вопроса, раскрытие должно быть сделано путем телефонного звонка в Ассоциацию прессы .Это признание недвусмысленно подразумевает ее должность, под которой обычно подразумеваются Ингхэм и Чарльз Пауэлл. Она настаивала, что с ней самой не консультировались, но только потому, что в этом не было необходимости. Однако она повторила, что "если бы со мной посоветовались, я бы сказала, что необходимо найти другой метод обнародования соответствующих фактов".15


На допросе она несколько раз повторила, что хотела бы, чтобы раскрытие информации было сделано ‘более правильным методом’, хотя правильного способа обнародования рекомендаций сотрудника правоохранительных органов не существует. Но в ответ на дружеский вопрос Крэнли Онслоу она проговорилась, что дала свое одобрение."Было жизненно важно иметь точную информацию в открытом доступе… Я дала свое согласие именно для того, чтобы сделать эту точную информацию достоянием общественности .’16 Только сторонник лейбористской партии-индивидуалист Тэм Дейлиелл, похоже, уловил это.Когда он процитировал это ей в ответ на главных дебатах Вестленда четыре дня спустя, она объяснила, что имела в виду свое согласие на расследование, а не на утечку информации. Но контекст ясно показывает, что это было не так. Позже, перед специальной комиссией, которая расследовала это дело, Роберт Армстронг назвал ее слова "оговоркой".17 Но обмолвки нередко выдают правду. Удивительно, что настойчивый Дейлиелл пропустил мимо ушей это критическое признание.


Вместо этого ей разрешили продолжать утверждать, что она не знала об утечке или, по крайней мере, о способе ее возникновения, до "нескольких часов спустя".18 Затем она разыграла шараду, заставив Армстронга расследовать действия ее собственного офиса. В течение десяти дней, пока Армстронг делал вид, что продолжает свое фиктивное расследование, миссис Тэтчер делала вид, что по-прежнему ничего не знает. Затем, когда он представил свой отчет, заключив, что DTI слил письмо по указанию Бриттан, она изобразила пантомиму шокированного изумления. "Леон, почему ты не сказал мне?"19 Майкл Хейверс, которого обещали сделать козлом отпущения, был впечатлен. "Если только премьер-министр не самая замечательная актриса, которую я когда-либо видел в своей жизни, она была так же шокирована, как и все остальные, тем, что на самом деле это было сделано по указанию Леона Бриттана".20


Именно правдивость премьер-министра была поставлена на карту в Палате общин 23 и 27 января. Точнее, это была ее способность не быть уличенной в очевидной лжи, поскольку большинство депутатов парламента от всех партий сочли невозможным поверить в то, что она не проверила, ни заранее, ни очень скоро после, как ее ближайшие помощники выполнили ее инструкции.


Ее заявление было тщательно составлено, чтобы защитить все стороны: Бриттан и его чиновники, премьер-министр и ее чиновники, все ‘действовали добросовестно’.Генеральный прокурор, по согласованию с генеральным прокурором, соответственно, решил, что никто не должен подвергаться судебному преследованию. Что наиболее важно, миссис Тэтчер признала, что DTI не только "пользуется полномочиями своего госсекретаря, но и прикрывается моим офисом для продолжения работы".21 Это слово "прикрытие" было включено по настоянию Бриттана; однако этого было недостаточно, чтобы спасти его.На следующий день он был вынужден подать в отставку – не потому, что взял на себя ответственность за утечку, а потому, что "больше не пользовался полным доверием своих коллег".22


Неприятная правда заключалась в том, что Бриттан никогда не был популярен. Он был слишком умным, надменным, мягким – и евреем. Он плохо проявил себя в Палате представителей, особенно вопиюще, когда Хезелтайн обманом заставил его отрицать, что он получил письмо от исполнительного директора British Aerospace. Ему пришлось вернуться в Дом несколько часов спустя, чтобы признать, что он действительно получил его. В вопросе письма Мэйхью он был, в худшем случае, наивен. Он не был добровольным козлом отпущения. Но знаменитые "люди в серых костюмах" из партии Тори твердо сказали ему, что заднескамеечники хотят заполучить его голову. Как и лорд Кэррингтон после вторжения на Фолклендские острова, кем-то пришлось пожертвовать, чтобы спасти премьер-министра. Ценой Бриттана стал обстоятельный обмен письмами, в которых она официально заявила, что пыталась убедить его остаться – тем самым косвенно признавая, что он не сделал ничего плохого, – и почти пообещала вернуть его в Кабинет министров очень скоро.


Жертва Бриттан не сняла ее с крючка. Лейбористы подали ходатайство об отсрочке на понедельник, 27 января. Вопросы по-прежнему оставались без ответа, прежде всего о роли Бернарда Ингхэма и Чарльза Пауэлла. Если миссис Тэтчер лично не санкционировала утечку информации, то это должен был сделать один из них или оба, и в этом случае они злоупотребили своим положением государственных служащих. Аналогичным образом секретарь кабинета министров Роберт Армстронг, по-видимому, согласился на фиктивное расследование, направленное не на то, чтобы выяснить правду, а на то, чтобы скрыть ее. Тривиальный История с просочившимся письмом, похоже, обнажила культуру манипулирования и обмана в самом сердце правительства, с которой премьер-министру еще предстояло разобраться. Ее речь, как и ее заявление четырьмя днями ранее, должна была быть тщательно подготовлена, чтобы охватить все аспекты. С Бриттаном нужно было согласовать форму слов, чтобы обеспечить его молчание, а Хезелтайн все еще мог ее торпедировать. Она и ее сотрудники, включая Армстронга, провели все выходные – за исключением субботнего вечера, когда она должна была посетить свой ежегодный танцевальный ужин в Финчли, – работая над этим, что было необычно для Кабинета министров, стол которого был завален папками. В понедельник утром группе высокопоставленных министров было разрешено проверить проект. Никогда больше до ноября 1990 года зависимость миссис Тэтчер от коллег не проявлялась так болезненно.


Одновременно был вызван Ронни Миллар, чтобы окончательно доработать текст. Он нашел миссис Тэтчер исключительно напряженной и нерешительной. Именно тогда она заметила, что, возможно, не станет премьер-министром к шести часам вечера.23 Ингхэм утверждает, что это была шутка;24 и она сама позже заявила по телевидению, что это была "просто одна из тех вещей, которые вы говорите".25 Но она, несомненно, верила в это в то время; и это могло бы сбыться, если бы Нил Киннок воспользовался своей возможностью.


Но Киннок все испортил. У него было два возможных направления атаки. Он мог бы занять высокое положение в конституции и попытаться мобилизовать беспокойство, испытываемое обеими сторонами Палаты представителей в связи с размыванием условностей хорошего правления и политизацией государственной службы. Или он мог бы провести судебно-медицинскую экспертизу пробелов, уклонений и признаний в ее предыдущих показаниях. Вместо этого он перешел прямо к туманному риторическому осуждению "нечестности, двуличия, попустительства и маневрирования" правительства, что мгновенно создало атмосферу пристрастия и объединило тори в защиту премьер-министра. Через минуту он был проколот, когда Выступающий потребовал от него убрать слово "нечестность".26 ‘На несколько секунд, ’ писал Алан Кларк, ‘ Киннок загнал ее в угол, и в ее голубых глазах можно было увидеть страх. Но потом у него случился приступ ветра, он дал ей время прийти в себя".27


Результатом буйства Киннок стало то, что ей удалось выйти сухой из воды, почти ничего не добавив к своей предыдущей истории, за исключением признания того, что именно она была инициатором письма Мэйхью, что оно было распространено без его разрешения и что именно Хейверс потребовала расследования. Не принимая во внимание эти детали, она придерживалась своей линии, что утечка произошла из-за "подлинной разницы в понимании между официальными лицами того, что именно требовалось и что было дано’. Она в какой-то мере извинилась, но повторила, что ничего не знала о раскрытии информации "до нескольких часов после того, как это произошло’. Она вообще ничего не сказала о Пауэлле или Ингхэме. Обретя уверенность, она возобновила атаку на Киннока за то, что он "играет в политику, используя рабочие места людей", и закончила вызывающим обещанием продолжать с "новыми силами распространять свободу и собственность ... и сохранять нашу страну сильной и безопасной".28 Кларк подумал, что это "блестящее выступление, бесстыдное и смелое. Мы вышли из затруднительного положения".29


Миссис Тэтчер удалось спрятаться за спинами своих чиновников, которые постоянно настаивали на том, что с ней не советовались, и в то же время отрицали, что они превысили свои полномочия. Она заблокировала работу комитета по расследованию, отказавшись разрешить Пауэллу и Ингхэму давать показания; вместо этого Роберт Армстронг выступил от имени Государственной службы в целом и виртуозно обелил все дело. Но к тому времени это уже не имело значения. Кризис миновал в тот момент, когда Нил Киннок 27 января не смог поставить миссис Тэтчер на место. Никто не осознал это яснее, чем человек, который все это затеял, Майкл Хезелтайн, который назвал речь Киннока худшим парламентским выступлением за десятилетие. "Конституционный долг оппозиции - использовать трудности правительства, - размышлял он с оттенком разочарования, - но они не могут достойно справиться даже с этим". Понимая, что больше ничего нельзя добиться от преследования премьер-министра, он вместо этого поздравил ее с "трудным и очень смелым" заявлением и заявил, что удовлетворен словами, которые она использовала. "То, что сказал сегодня премьер-министр, ставит политическую точку в этом вопросе’. В тот вечер он будет поддерживать правительство в вестибюле.30


В этот момент взвешенного политического расчета Хезелтайн определил свой курс на следующие пять лет. Уход из правительства в январе 1986 года нисколько не повредил его карьере. Он не получил бы дальнейшего повышения от миссис Тэтчер - конечно, не в департаменте, которого он больше всего желал, DTI. Уйдя, вместо того чтобы ждать увольнения, он смог занять особую позицию несогласного, но лояльного альтернативного премьер-министра, выступая перед ассоциациями избирателей Тори в качестве претендента на пост, если и когда она оступится. Когда в ноябре 1990 года настал подходящий момент, он орудовал ножом, но не смог претендовать на корону. Но, держась подальше от обломков ее последних лет, он получил еще семь лет правления Джона Мейджора – пять из них в DTI, – став более чем обычно влиятельным заместителем премьер-министра.


Напротив, карьера Леона Бриттана во внутренней политике была закончена. Обещания, данные миссис Тэтчер, чтобы купить его молчание, не были выполнены. Вместо этого она отправила его в Брюссель в качестве комиссара ЕС, не обратив внимания – в своем стремлении избавиться от него – на его репутацию убежденного проевропейца. Освобожденный от своего долга молчания, Бриттан, не теряя времени, прямо заявил по телевидению (в апреле 1989 года) то, что он отказался озвучить в 1986 году, а именно, что Пауэлл и Ингхэм прямо санкционировали утечку информации о Вестленде.31


Сама миссис Тэтчер больше всех проиграла в западноевропейской путанице, поскольку потеряла то, что до сих пор было ее самым бесценным достоянием, - свою репутацию честной личности. Сокрытие Вестленд не касалось ничего более серьезного, чем утечка письма: тем не менее, у нее создалось неотвратимое впечатление, что она ввела в заблуждение Палату общин, чтобы избежать собственного позора и защитить свое окружение, позволив незадачливому коллеге понести ответственность за мошенничество, которое она инициировала. Для той, кто гордилась своей честностью и проповедовала моралистическую политику, основанную на четком понимании добра и зла, это был болезненный и унизительный шок, самая низкая точка в ее карьере. Она выздоровела, но так и не смогла полностью восстановить высокие моральные устои. С тех пор она была просто еще одним скользким политиком, который лжет, когда его загоняют в угол.


‘Эта чертова женщина’


Первые месяцы 1986 года были самым низким периодом премьерства миссис Тэтчер. Она была непопулярна в 1980-81 годах, но тогда ее поддерживала собственная горячая вера в то, что то, что она делает, правильно, и поддержка небольшой группы единомышленников. Было что-то эпическое, черчиллевское, в ее пренебрежении к шансам. В 1986 году, напротив, разоблачения и увертки Уэстленда нанесли ей моральный ущерб, ее репутация честной женщины разлетелась в клочья. Потеряв двух министров и едва уцелев самой, ее авторитет заметно ослаб: она не могла позволить себе больше отставок, поэтому была временно вынуждена проявлять к своим коллегам больше почтения, чем это вошло у нее в привычку со времен Фолклендской войны. Как раз в тот момент, когда внимание Вестминстера начало переключаться на следующие выборы, появились предположения, что она становится обузой, а не преимуществом для шансов правительства на переизбрание, и участились разговоры о том, что после семи лет она выдыхается, пробыла на своем посту достаточно долго и ей придется уйти в отставку в следующем парламенте. Комментаторы начали предполагать, что преемником будут Майкл Хезелтайн и Норман Теббит.


Это вовсе не входило в намерения миссис Тэтчер. Она с тревогой осознавала, что ее второй срок, несмотря на восстановление экономики и успех приватизации, не был безоговорочным триумфом, каким он должен был быть. Слишком много энергии правительства было направлено на разгром шахтеров и другие отвлекающие факторы в ущерб более позитивным целям. Оглядываясь назад, она объясняет потерю импульса отсутствием детальной подготовки перед выборами 1983 года, в чем она несправедливо обвинила Джеффри Хоу. Но не в ее характере было думать о том, чтобы сдаваться. Напротив, она была полна решимости продемонстрировать, что ее энергия и радикализм не уменьшились. С экономикой, по-видимому, разобрались, безработица, наконец, снизилась, а Лоусон провозгласил экономическое чудо, она стремилась обратиться к тому, что всегда было ее настоящей целью, - к реморализации британского общества. (‘Экономика - это метод. Цель - изменить душу")32 В течение своих первых двух сроков она сократила инфляцию, нарушив табу на полную занятость, и начала радикальную перебалансировку смешанной экономики, но она едва коснулась третьего столпа послевоенного урегулирования - государства всеобщего благосостояния. Запоздало, как полагали многие из ее сторонников, теперь она решила вернуть себе политическую инициативу, борясь на следующих выборах за эту социальную повестку дня с помощью "набора политических мер… которую мои советники, несмотря на мои возражения, хотели назвать социальным тэтчеризмом".33 На практике она была гораздо менее уверена в том, какими именно должны быть эти реформы, чем подразумевал ее миссионерский язык; но она была абсолютно полна решимости вернуть ощущение движения вперед.


Проблема заключалась в том, что если она и не была измотана, то имелось множество свидетельств того, что публика начинала от нее уставать. Консерваторы неизменно занимали третье место в опросах общественного мнения, уступая как лейбористам, так и Альянсу, а в апреле ее личный рейтинг популярности упал до самой низкой отметки – 28 процентов – со времен городских беспорядков 1981 года. 13 апреля Теббит и его глава администрации Майкл Доббс (прикомандированный из Saatchi & Saatchi) нанесли неудобный визит в Чекерс, чтобы представить премьер-министру результаты опроса, проведенного Саатчи, которые показали не только , что правительство, как считалось, ‘сбилось с пути’ и ‘выдохлось’, но и то, что она сама перестала быть преимуществом на пороге. Ей приписывали победу над генералом Галтьери, победу над инфляцией и приручение профсоюзов, но теперь, казалось, у нее закончились достойные враги:


Из-за отсутствия новых сражений боевые качества премьер-министра воспринимались как пороки: ее решительность воспринималась как упрямство, целеустремленность - как негибкость, а сильная воля - как неспособность слушать.34


Теббиту и Доббсу пришлось сказать ей, что все вместе эти качества стали известны как ‘фактор TBW’, что означает "Эта чертова женщина’. Рекомендованная Саатчи стратегия на следующих выборах предполагала, что премьер-министр займет менее заметное место. Конечно, она была категорически не согласна. У нее не было намерения быть отодвинутой на задний план. Она уже подозревала, что Теббит преследует свои собственные цели, и ее подозрения могли подтвердиться только тогда, когда несколько недель спустя он выступил публично с необычайно вялым одобрением ее руководства.


Поэтому, отклонив опрос Саатчи, она заказала альтернативное исследование американской фирме Young and Rubicam, которая уже пыталась вытеснить Саатчи и должным образом получила более приемлемые результаты. Их открытие наводило на мысль, что проблема заключалась не в самой миссис Тэтчер, а в том, что слишком много призывов тори было направлено на амбициозных и успешных (‘преуспевающих’ на рекламном жаргоне) и недостаточно на обычных людей (‘мейнстримеров’). В этом чтении ее целеустремленность все еще была преимуществом, пока она не появилась доктринерка, но привержена достижению реальных улучшений в жизни людей.35 Это было гораздо больше того, что она хотела услышать. Она всегда верила, что у нее особые отношения с многострадальным, трудолюбивым, законопослушным средним классом, которого она считала прежде всего "своим" народом, и особенно хотела сделать для них больше теперь, когда она наладила экономику и разобралась с профсоюзами. Это должно было стать ее миссией на третий срок. С этого момента она получала два параллельных набора советов по проведению опросов: официальную линию от Саатчи через Теббит и Центральный офис и неофициальные материалы от Янга и Рубикама за спиной Теббит, которыми она делилась только с небольшой группой доверенных министров – Уайтлоу, Уэйкхэмом, Лоусоном и Хердом – и со своим личным кабинетом. Это пагубное дублирование продолжалось вплоть до 1986 года и до выборов в следующем году.


Она пыталась противостоять образу властности, представляя более коллективный стиль руководства. Она приняла совет Джона Уэйкхэма о том, что ей следует создать (и, что наиболее важно, сделать вид, что она создает) Стратегическую группу, чтобы взять под контроль политику и презентации в преддверии выборов. Внешне это был своего рода внутренний кабинет, в чем она никогда ранее не признавалась со времен ‘завтраков по четвергам’, на которых присутствовало внутреннее ядро монетаристских министров экономики в 1979 году. Ее членами, которых сразу же окрестили "Командой А" из современной телевизионной программы, были Вилли Уайтлоу, обладатели трех высших государственных постов (Хоу, Лоусон и Херд), Теббит в качестве председателя партии и Уэйкхэм в качестве главного кнута. На самом деле команда "А" была больше для вида, чем по существу: она имела меньше отношения к разделению власти, чем к сковыванию Теббита, способу сохранить планирование выборов в ее собственных руках. Большая часть подготовки к реформам третьего срока была проделана под ее руководством в отделе политики на Даунинг-стрит, а не в департаментах.


Было одно очень важное исключение. Политическая инициатива, которая оказалась самой спорной после 1987 года, была согласована еще в 1985 году и исходила не от Отдела политики, а от Министерства окружающей среды. После того, как это прозвучало ей в лицо, налог на избирательные участки регулярно упоминался как воплощение властного стиля миссис Тэтчер, результат ее личной одержимости отменой ставок, протолкнутой через ручной кабинет исключительно по ее настоянию. Фактически, ни одна реформа времен Тэтчер не обсуждалась более подробно во всех соответствующих комитетах. Как обычно, премьер-министра одним из последних убедили в том, что это осуществимо. Однажды убежденная, она была непоколебима в своем отказе отказаться от этого, и в своих мемуарах она все еще защищала это как принципиальную правоту. Но именно сменявшие друг друга госсекретари по окружающей среде и Шотландии (и их младшие помощники) в самом начале руководили всеми делами.


Конечно, желание миссис Тэтчер выполнить свое обязательство 1974 года по отмене внутренних тарифов не уменьшилось. Ей всегда принципиально не нравились ставки налога на собственность, которые препятствовали проведению улучшений; и она стремилась найти способ остановить лейбористские советы, предъявляющие высокие требования к домовладельцам-тори, чтобы потратить деньги на своих избирателей, которые в основном были освобождены от уплаты. Но после безуспешных поисков Майклом Хезелтайном приемлемой альтернативы в 1979-83 годах ее внимание было переключено на другие способы борьбы с местной экстравагантностью. Именно Патрик Дженкин неразумно возродил этот вопрос, организовав в конце 1984 года еще одно ведомственное расследование, поручив своим подчиненным Кеннету Бейкеру и Уильяму Уолдегрейву найти святой грааль. Уолдегрейв, в свою очередь, проконсультировался со своим старым боссом в аналитическом центре Теда Хита, Виктором Ротшильдом. Миссис Тэтчер позже приписывала Ротшильду "большую часть радикального мышления", которое породило общественное обвинение;36 но к этому приложили руку и многие другие яркие искры на периферии мозгов партии тори, включая Институт Адама Смита.


Событием, которое преодолело ее первоначальный скептицизм, стал яростный протест против переоценки шотландских тарифов в феврале 1985 года, что угрожало резким повышением их стоимости, особенно в районах проживания среднего класса. Вилли Уайтлоу вернулась "сильно потрясенная" гневом, с которым столкнулась во время визита в богатый пригород Глазго Бирсден в марте.37 Уайтлоу и Джордж Янгер убедили премьер-министра в том, что необходимо срочно что-то предпринять: их тревога точно совпала с тем, что группа экспертов Уолдегрейва предложила альтернативу, которая, по их мнению, сработает.Поэтому 31 марта она созвала конференцию в Чекерсе, на которой Бейкер, Уолдегрейв и Ротшильд представили глянцевую презентацию своего предложения, дополненную цветными слайдами и флип-чартами. Уолдегрейв закончил свое выступление словами, предположительно предложенными Патриком Дженкином: "Итак, премьер-министр, вы выполнили свое обещание отменить тарифы".38 Ее убедили.


Пять недель спустя она нанесла свой ежегодный визит на конференцию шотландской партии и смогла сообщить представителям, что правительство прислушалось к их гневу. ‘Мы достигли той стадии, когда никакие исправления существующей системы не смогут преодолеть присущую ей несправедливость", - объявила она. Теперь правительство рассматривало фундаментальную реформу финансов местных органов власти. "Бремя должно лечь не сильно на немногих, но справедливо на многих".39 Идея о том, что все, кто пользовался муниципальными услугами, должны платить поровну за их стоимость, была, на бумаге, неплохой.Это было неправильно в принципе и развращало на практике, что только треть домохозяйств платила по полной ставке, однако каждый мог проголосовать за расходы, в которые он не вносил свой вклад. "Мой отец всегда говорил, что каждый должен что–то платить, - сказала она Вудроу Уайатту, - даже если это всего шесть пенсов".40 Не предполагалось, что плата будет превышать 50-100 фунтов стерлингов с человека.


Найджел Лоусон пропустил семинар по чекерсу, но позже представил документ, предупреждающий комитет Кабинета министров, который счел, что предложенный фиксированный тариф окажется "совершенно невыполнимым и политически катастрофичным".41 Он правильно предсказал, что собрать их будет трудно, в то время как советы труда просто увеличат свои расходы и обвинят правительство в введении нового налога. Вместо этого он предложил полосатый налог на стоимость капитала (очень похожий на тот, которым Хезелтайн в конечном итоге заменил избирательный налог в 1991 году). Однако, высказав свое несогласие, Лоусон впоследствии залег на дно: он не использовал свои полномочия канцлера и не пытался объединиться с Хезелтайном и Уокером (оба бывшие секретари по охране окружающей среды) для координации противодействия обвинению. В своих мемуарах Лоусон стремился дистанцироваться от последовавшей катастрофы. Но никакой новый налог не может быть введен вопреки противодействию Министерства финансов. Так точно выявив недостатки в подушном налоге, Лоусон несет существенную ответственность за то, что не смог его остановить.


Именно Кеннет Бейкер (сменивший Дженкина прошлой осенью) опубликовал в январе 1986 года "Зеленую книгу" о оплате услуг местных органов власти, в которой подробно излагалось то, что официально называлось общественным сбором. Его выступление в Палате общин было встречено депутатами-тори неоднозначно. Четыре месяца спустя Бейкер уехал в образование, оставив Николаса Ридли с ребенком на руках. Тем не менее, на шотландской конференции того года миссис Тэтчер купалась в аплодисментах представителей за ее обещание немедленно принять законодательство в Шотландии, опередив Англию и Уэльс.42 Вопреки последующим заявлениям, правительство не цинично использовало Шотландию в качестве испытательного полигона для непопулярной политики, но сначала ввело ее там, потому что существующее недовольство было наиболее острым там. На следующий год, открывая, как обычно, свою предвыборную кампанию в Перте, миссис Тэтчер похвасталась, что шотландское законодательство прошло заключительную стадию на прошлой неделе. ‘Они сказали, что мы не сможем этого сделать. Они сказали, что мы не будем этого делать. Мы сделали это".43 Она не сомневалась, что перемены будут популярны, по крайней мере, в ее собственной партии.


В то же время другим министрам было рекомендовано разработать целый ряд новых стратегий в области жилья, здравоохранения и образования. Конференция консервативной партии 1986 года была блестящим мероприятием по связям с общественностью, организованным Saatchi & Saatchi под лозунгом ‘Следующие шаги вперед’ и призванным донести мысль о том, что правительство - это не женский оркестр, а молодая и энергичная команда, полная энергии и новых практических идей по улучшению общественных услуг. Каждый день вереница служителей выходила на платформу, чтобы разложить свои товары. Во вторник Норман Ламонт предложил дальнейшая приватизация, включая водоснабжение, Управление британских аэропортов и возвращение Rolls-Royce в частный сектор. В среду Норман Фаулер обнародовал амбициозную программу строительства больниц, в то время как Дуглас Херд объявил о более длительных приговорах и новых полномочиях по конфискации активов преступников. В четверг Найджел Лоусон рассказал о перспективе нулевой инфляции и снижения подоходного налога до двадцати пяти пенсов. Освещение было всем, на что могли надеяться Теббит и Центральный офис, достигнув кульминации, когда миссис Тэтчер вернула себе центр внимания в пятницу утром.


Рейтинги правительства, согласно опросам общественного мнения, немедленно повысились, так что к декабрю тори впервые почти за два года вернулись к явному лидерству: 41% против 32% у лейбористов и 22% у Альянса либералов и СДП, который потерпел серьезное поражение в вопросах обороны. В то время как в начале лета росла вера в вероятность победы лейбористов, к концу года ставки в подавляющем большинстве вернулись в сторону тори. На протяжении весны это лидерство сохранялось и даже удлинялось.Хотя до 1988 года у нее не было необходимости снова ездить в страну, миссис Тэтчер испытывала гораздо меньше колебаний, чем в 1983 году, по поводу использования этого преимущества, пока все шло хорошо. Дважды выиграв ранее в мае и июне, она убедилась, что начало лета было для нее удачным временем, и она стремилась как можно скорее покончить с этим испытанием, чтобы вернуться к работе.


Затем, 17 марта, Найджел Лоусон представил идеальный предвыборный бюджет, в котором он смог снизить стандартную ставку подоходного налога еще на два пенса, одновременно изыскав деньги для увеличения расходов на здравоохранение и другие услуги, даже не повысив пошлины на бензин, напитки или сигареты. Две недели спустя возрождение тори увенчалось триумфальным визитом миссис Тэтчер в Москву. Она была возмущена, когда репортеры осмелились предположить, что ее визит был спланирован с прицелом на предстоящие выборы. ‘Расширьте свой кругозор", - презрительно сказала она им.‘Я здесь ради Британии".44 Эффект был удвоен контрастом с катастрофической поездкой Киннока в Вашингтон несколькими днями ранее, когда он и Денис Хили были приняты президентом Рейганом с едва скрываемым пренебрежением. Им было предоставлено всего четверть часа президентского времени, и Белый дом выступил с бескомпромиссным заявлением о том, что политика лейбористов в области неядерной обороны нанесет ущерб НАТО. Поскольку тори добились скромных успехов на местных выборах 7 мая, предзнаменования едва ли могли быть лучше, и неудивительно, что, проспав это, миссис Тэтчер объявила на следующий день, что выборы состоятся 11 июня.


Хет-трик: июнь 1987


И все же июнь 1987 года ни в коем случае не был таким неудачным, каким был июнь 1983 года. Несмотря на результаты опросов, в лагере тори чувствовалась нервозность по поводу того, что, возможно, правительство находится у власти слишком долго, что стиль руководства миссис Тэтчер стал помехой и что старейший лозунг демократической политики – ‘Время перемен’ – может оказать мощное воздействие. В отличие от беспорядков 1983 года, лейбористы провели очень гладкую и профессиональную кампанию, в то время как всегда существовала возможность запоздалого всплеска со стороны Альянса. На самом деле, результат почти в точности отражал результаты опросов в начале, и победа почти наверняка была в кармане с самого начала. Но это была, как с некоторым преуменьшением написала леди Тэтчер в своих мемуарах, ‘не… удачная кампания".45


Это было испорчено острым соперничеством между Норманом Теббитом, председателем партии, и Дэвидом Янгом, которого она неофициально назначила, чтобы переубедить его. Эта напряженность обострилась 4 июня – ‘Шаткий четверг’, – когда фальсифицированный опрос почти убедил некоторых представителей обоих лагерей в том, что партия действительно может проиграть. Сама миссис Тэтчер допустила ряд промахов – в частности, предположив, что она надеется идти ‘дальше и дальше’, – и все время была раздражительной, страдала от болящего зуба и скучала по успокаивающему присутствию Сесила Паркинсона, который так гладко организовал ее предыдущее переизбрание в 1983 году.


Таким образом, на самом пике своего успеха на выборах, одержав беспрецедентную третью победу на выборах, миссис Тэтчер не осмелилась добиваться и, конечно же, не получила никакого мандата для ‘Социального тэтчеризма’. Она снова легко победила, в основном потому, что избиратели не доверяли лейбористам в вопросах экономики или обороны, в то время как Альянс оставался достаточно популярным, чтобы расколоть оппозицию, но слишком разобщенным, чтобы совершить прорыв, о котором они мечтали. "Мистер Киннок высказался в его пользу", The Times прокомментировала: ‘Восемь лет самого поношаемого премьер-министра современности; три миллиона безработных и страна, очевидно, разъяренная состоянием своего здравоохранения. И все же он не смог победить".46 Заставив правительство занять оборонительную позицию в вопросах здравоохранения, занятости и состояния центральных городов, лейбористы, по общему мнению, "выиграли" кампанию. И все же Кинноку удалось вернуть лишь около половины из трех миллионов голосов, которые Фут потерял в 1983 году, и почти все эти позиции были отвоеваны Альянсом. Это дало миссис Тэтчер 376 мест (потеря двадцати трех), лейбористам - 229 (всего на двадцать больше), а Альянсу - всего двадцать два, при этом шотландские и валлийские националисты получили по три у каждого, сократив общее большинство в правительстве с раздутых 144, которые оно получило в 1983 году, до все еще более чем комфортных 102. В грубых парламентских терминах это был еще один обвал.[n]14


В час победы казалось, что миссис Тэтчер могла бы быть пожизненным премьер-министром, если бы захотела. Выступая перед толпой на Даунинг-стрит в пятницу утром, она была откровенно восхищена своим достижением. ‘Я думаю, что сейчас самое главное, что мы сделали это трижды… С франшизой universal третий раз потрясающий, не так ли?"47 Снова настаивая на том, как долго она намерена продолжать, она не скрывала своего намерения завершить третий срок, отвергла идею о том, чтобы подготовить преемника ("Боже мой, нет’) и не возражала, когда Робин Дэй предположила, что она все еще может быть премьер-министром в 2000 году, когда ей будет всего семьдесят пять. ‘Никогда не знаешь, ’ ответила она, ‘ может быть, я здесь, может быть, я играю на арфе. Давайте просто посмотрим, как пойдут дела".48 Она не сомневалась, что получила огромный личный мандат.


Денис был более реалистичным. Наблюдая вместе с Кэрол из окна верхнего этажа, как Маргарет приветствует ликующую толпу внизу, он “повернулся, чтобы налить себе еще и сказал: ”Через год она будет настолько непопулярна, что вы не поверите".49 На самом деле, это заняло немного больше времени. Но все равно это было предвидение.


22

Нет такого понятия, как общество


‘Общество – это никто’


В июне 1987 года тэтчеризм вступил в новую фазу. Разобравшись, как она считала, с экономикой, миссис Тэтчер теперь хотела взяться за британское общество и, в частности, за культуру зависимости, которая выросла за сорок лет общественного благосостояния. Но эти амбиции быстро выявили противоречия ее философии. За исключением ограничения профсоюзов, для чего потребовалось законодательство, и приватизации (которая включала в себя лишь отмену того, что было сделано в прошлом), большая часть того, чего она достигла до сих пор, была достигнута бездействием – не вмешиваясь, как это делали предыдущие правительства, для урегулирования забастовок или сохранения рабочих мест. До сих пор она, Хоу и Лоусон со своими советниками следовали четкой программе, которая работала более или менее так, как задумывалось. Принцип невмешательства, свободного рынка, несомненно, оказал стимулирующее воздействие на те части экономики, которые пережили его суровые условия. Теперь она предложила заняться чем-то гораздо более сложным и аморфным, где не было таких же четких доктринальных ориентиров. Согласно "чистому молоку" экономики свободного рынка, государство не должно заниматься предоставлением образование, жилье или медицинское обслуживание вообще. Но на практике отмена государственного обеспечения не была вариантом: слишком много избирателей действительно зависели от этого. Она могла бы немного урезать границы; но, по сути, она могла бы только попытаться улучшить предоставление и качество услуг. И она могла сделать это, только вмешавшись напрямую, чтобы реформировать способ их предоставления. Следовательно, отчасти из-за этой неумолимой логики, отчасти из-за ее собственного неугомонного темперамента, она впала в активистское, централизованное безумие, противоречащее провозглашаемой философии свертывания государства. Это должно было вызвать всевозможные неприятности в следующие три года.


Обычно миссис Тэтчер отрицала какой-либо конфликт, настаивая на том, что все ее реформы были просто направлены на то, чтобы вернуть власть школам, родителям, арендаторам и пациентам. Но статья, которую она написала для Sunday Express через неделю после выборов, демонстрирует редкое осознание этого противоречия. (Без сомнения, в основном это было написано для нее; но ничто никогда не публиковалось от имени миссис Тэтчер без того, чтобы она не исправила каждое слово.) Осознавая критику в адрес того, что ее правительство с 1979 года служило только интересам состоятельных людей, она поставила четыре цели перед "Правительством, которое стремится служить всему народу все время’. Первые три были довольно традиционными: обеспечить свободу и безопасность, сохранить ценность валюты и (более расплывчато) обеспечить ‘справедливость’ для всех. Но четвертая признала противоречие между философией минимального правительства и ее инстинктом указывать людям, что делать:


В-четвертых, полностью признавая человеческую слабость, и вместе со всеми другими великими институтами она должна стремиться устанавливать стандарты, по которым люди ведут свою жизнь. Общество, которое знает, чего от него ожидают, имеет надежную основу для прогресса.


Сразу же она ввела всевозможные оговорки:


Мы не стремимся управлять жизнями людей за них, ни командовать ими, ни доводить их до апатии… Правительство для всего народа должно обладать смирением, чтобы признать свои ограничения, и силой, чтобы противостоять искушению вмешиваться в жизнь граждан.1


Тем не менее, амбиции были заявлены в первом предложении: правительство ‘должно стремиться устанавливать стандарты, по которым люди живут своей жизнью’. Это, безошибочно, голос няни.


Той осенью, во время интервью для журнала Woman's Own, миссис Тэтчер произнесла заявление, которое, казалось, определяло ее философию более точно, чем все остальное, что она когда-либо говорила. Утверждая, что люди не должны обращаться к "обществу" за решением своих проблем, она утверждала:


Не существует такой вещи, как общество. Есть отдельные мужчины и женщины, и есть семьи. И никакое правительство не может ничего сделать, кроме как через людей, а люди должны заботиться о себе. Наш долг - заботиться о себе, а затем и о наших ближних.2


Как это обычно бывает с известными высказываниями, она уже несколько раз высказывала то же самое, например, в телевизионном интервью 1985 года. Она повторила это в 1988 году: "Не вините общество – это никто", продолжая объяснять, что улицы не были бы грязными, если бы только люди не разбрасывали мусор.3 Таким образом, ее слова не были неправильной цитатой или вырваны из контекста. Но на этот раз они вызвали огромное возмущение.


В своих мемуарах леди Тэтчер заявила, что ее намеренно неправильно поняли. Все, что она имела в виду, это то, что общество - это не абстракция, а живая структура, состоящая из отдельных людей, семей, соседей и добровольных ассоциаций… Общество для меня - это не оправдание, а обязанность".4 В чисто буквальном смысле очевидно, что общество состоит из индивидуумов, объединенных в семьи и другие ассоциации. Но то, что она состоит из маленьких взводов, не означает, что общество, как совокупность этих компонентов, не существует. Напротив, общество обладает коллективным существованием по крайней мере на двух уровнях. Во-первых, это эмоциональное ощущение национальной общности, концепция, традиционно важная для консерваторов всех мастей, будь то патерналисты единой нации или фанатичные империалисты. Миссис Тэтчер больше, чем большинство, придерживалась полумистического взгляда на Британию как на семью, объединенную общими ценностями, идеалом, к которому она часто обращалась, когда это было ей удобно. Но, что более конкретно, современное общество также существует по закону в виде сети юридических и финансовых механизмов, созданных для выполнения коллективных обязанностей, выходящих за рамки возможностей ближайших соседей. Утверждение о том, что общество в этом смысле взяло на себя слишком много обязанностей, которые следует уменьшить, было совершенно законной позицией консерваторов. Для главы правительства, которому поручено выполнять эти обязанности, не имело смысла утверждать, что этого не существует.


Ее заявление о том, что "такого понятия, как общество, не существует", оскорбило главным образом потому, что, казалось, узаконивало эгоизм и сводило общественное обеспечение бедных к щедрости богатых. Это отрицало то чувство социальной солидарности, которое консерваторы, как и социалисты, по-разному всегда пытались привить, заменяя его атомизированным обществом, связанным только договорными обязательствами. Но это также имело последствия для других общественных удобств, помимо социальных услуг: транспорта, объектов искусства и досуга, канализации и тюрем. Доктрина, согласно которой граждане им должно быть позволено сохранять как можно больше собственных денег, чтобы тратить их на личное потребление, в то время как важнейшие общественные объекты, такие как автомобильные и железные дороги, музеи и библиотеки, плавательные бассейны и игровые площадки, финансировались везде, где это было возможно, частным предприятием – или частной благотворительностью, - а не государством, как в большинстве других европейских стран, исходя из той же веры, что множественность индивидуальных решений Адама Смита каким-то образом сотворит свое волшебство и рынок предоставит. Но к концу десятилетия – а тем более к концу столетия – стало очевидно, что это не так. Необходимы были коллективные инвестиции в общественные объекты, которые могло обеспечить только государство. В конце концов, существовала такая вещь, как общество.


Следствием отрицания премьер-министром общества в тот самый момент, когда она обещала на партийной конференции посвятить свой третий срок "социальным вопросам", стало то, что она оказалась вовлеченной в череду непоследовательных реформ, в некоторых отношениях более амбициозных, чем первоначально предполагалось, и в целом непродуманных. Дело было не только в том, что реформа Национальной службы здравоохранения навязалась в повестку дня в дополнение к планам, уже объявленным в манифесте по образованию, жилью и подушному налогу. Правительство вскоре оказалось втянутым в череду других законодательство, касающееся вещания, футбольных болельщиков, огнестрельного оружия, профессии юриста, государственной тайны, пабов, гомосексуализма, алиментов на детей и военных преступников. Обещание миссис Тэтчер ‘противостоять искушению вмешиваться в жизнь граждан’ вскоре было забыто. Стремление реформировать каждый уголок британского общества было подхвачено новым поколением амбициозных молодых министров – многие из них изначально были язычниками, а теперь стремятся наверстать упущенное, встав на сторону Тэтчер, полагая, что им все сойдет с рук, и в кабинете не останется таких предостерегающих старейшин, как Уайтлоу и Хейлшем , которые могли бы их удержать. Тем временем экономическое чудо, которое должно было сделать все возможным, проваливалось.


Таким образом, третий срок миссис Тэтчер был сагой хвастливых разговоров и громко провозглашенного радикализма, но также и большим количеством неправильно направленной энергии из-за фундаментального противоречия в основе целей правительства и разрушительного отсутствия доверия и симпатии между все более иррациональным премьер-министром и ее ближайшими коллегами, что в конечном итоге привело к ее жестокому смещению.


Новый кабинет


Старое разделение кабинета на ‘мокрых’ и ‘высыхающих’ уже давно было отменено. Из первоначальных "мокрых" в настоящее время сохранились только "Уайтлоу" и "Уокер". С 1981 года, с приходом Лоусона, Теббита, Паркинсона и Ридли на руководящие посты, миссис Тэтчер начала формировать кабинет министров, гораздо более похожий на ее собственный, чем тот, который она была вынуждена сформировать в 1979 году. Однако к 1987 году, с уходом Теббита, Бриттан и Биффен, чаша весов снова склонилась против нее. Критическую массу нового кабинета составили подающие надежды прагматики из левоцентристской части партии – Херд, Бейкер, Кларк, Макгрегор, Фаулер, Кинг, Рифкинд и Мейджор – которые пришли в политику при Хите.Они усвоили уроки, преподанные Китом Джозефом и миссис Тэтчер, но они ни в коем случае не были прирожденными приверженцами Тэтчер. Конечно, кабинет министров как орган очень мало значил при определении политики. Большинство ее участниц продолжат поддерживать ее до тех пор, пока она будет на высоте. Но изменение состава группы должно было стать еще одним предупреждением о том, что она не будет автоматически поддерживать ее, когда дела пойдут плохо.


Кроме того, всего через семь месяцев она потеряла Вилли Уайтлоу, который заболел на рождественской службе в декабре и ушел в отставку в январе 1988 года. Многие рассматривают это как критический поворотный момент. Это было во время ночной сессии по написанию речей со своими мастерами слова в Блэкпуле, когда миссис Тэтчер, как известно, заметила, что ‘У каждого премьер-министра должен быть Вилли’. Когда она поняла, что сказала, она поклялась им всем хранить тайну; но история неизбежно вышла наружу.5 БессознательноеДвусмысленность вызвала много непристойностей, но ее точка зрения была абсолютно верной: каждому премьер-министру действительно нужен Вилли, хотя немногим посчастливилось его иметь. Уайтлоу был не только неукоснительно лоялен сам, но и обладал полномочиями навязывать лояльность другим. В течение восьми с половиной лет его успокаивающее присутствие было чрезвычайно важно для выживания и успеха правительств миссис Тэтчер. Его уход оставил правительство без основного якоря во все более бурных морях следующих трех лет.


‘Что нас остановит?’


Правительство гораздо более целенаправленно приступило к своему третьему сроку, чем ко второму. После своего обычного очень короткого отпуска в Корнуолле, прерванного 19 августа ужасным инцидентом в тихом уилтширском городке Хангерфорд, когда один вооруженный человек взбесился и убил шестнадцать человек, она использовала последнюю часть перерыва, чтобы продемонстрировать, что ей не безразличны забытые районы Британии, которые она, казалось, умышленно игнорировала на выборах. Она посетила несколько захудалых центральных городов - Глазго, Кливленд и Вулвергемптон, – осматривая тщательно отобранные сцены городского упадка, чтобы донести свое послание о том, что предпринимательство, а не государственные субсидии, создаст рабочие места для возрождения. Фотосессия в Кливленде привела к появлению знаменитой фотографии премьер-министра с сумочкой, решительно шагающей на пустырь, который когда-то был сталелитейным заводом. Когда журналист спросил, откуда возьмутся деньги на возрождение таких районов, она потребовала, чтобы он сказал ей .6 Она видела решение не столько в деньгах, сколько в ожидаемом воздействии трех уже анонсированных законопроектов – о новых формах аренды жилья Ридли, реформах образования Бейкера и общественных сборах, призванных ослабить хватку советов по труду, в которых она видела причину, а не отражение городских лишений. "Там, где вы обнаруживаете бедность во внутренних городах, - заявила она еще в 1979 году, - там вы обнаруживаете, что социалистическое правительство действует уже много лет".7


Что касается физического восстановления, то ее образцом была реконструкция лондонских доклендов, которую она высоко оценила во время выборов как ‘классический пример торизма в действии". Принимайте запустение, улучшайте его, добивайтесь прогресса, делайте это, вкладывая немного денег налогоплательщиков в заправку насоса, и тогда появится промышленность".8 На самом деле в этом не было ничего специфически торийского – предложение о создании корпорации развития Доклендс впервые было выдвинуто депутатом от лейбористской партии Бобом Меллишем в 1960–х годах, - но оно хорошо соответствовало желанию миссис Тэтчер обойти препятствующие советы. Идея состояла в том, чтобы создать орган, который мог бы превзойти местные власти, пробиться через джунгли местных правил планирования, скупать и перестраивать заброшенные земли и предлагать стимулы для привлечения бизнеса в этот район. Лондонская корпорация развития Доклендс была в конечном итоге основана в 1981 году Майклом Хезелтайном с аналогичным органом для Мерсисайда (планировалось до беспорядков тем летом).", их успех побудил Ридли объявить о создании еще четырех корпораций городского развития в 1986 году. Теперь миссис Тэтчер решила открыть еще четыре и более чем удвоить сумму вложенных в них денег. В декабре Кен Кларк, а не Ридли, был назначен ответственным за программу развития внутренних районов города, первоначально с бюджетом в £ 2 миллиарда. К тому времени, когда миссис Тэтчер сама председательствовала на межведомственной пресс-конференции в марте 1988 года, посвященной презентации Белой книги "Действия для городов эта цифра была увеличена до &# 163; 3 миллиардов.


Программа с множеством подчиненных схем – предпринимательские зоны, Бизнес в сообществе, городские инициативные группы, безвозмездные земельные гранты – достигла значительного успеха в течение следующего десятилетия, по крайней мере, в физическом переустройстве заброшенных районов. Однако большая часть выгод, особенно в Лондоне, досталась ‘яппи’ и другим приезжим из среднего класса, а не первоначальным жителям, которые не могли позволить себе новое жилье и оказались либо перемещенными лицами, либо обслуживающими новое население.


Партийная конференция 1987 года в Блэкпуле была беззастенчивым митингом победы, не испорченным, как аналогичный случай 1983 года, разоблачениями Сесила Паркинсона. ‘Это три победы подряд", - сказала миссис Тэтчер своим обожающим верующим. ‘Совсем как лорд Ливерпуль. А он был премьер-министром пятнадцать лет. Это довольно обнадеживает’. Отвергая призывы к периоду "консолидации", она настаивала на том, что третья победа была всего лишь "промежуточным пунктом в гораздо более долгом путешествии", и искушала судьбу, требуя: "Что нас остановит?" 9


Неделю спустя настроение резко испортилось из-за обвала нью-йоркской фондовой биржи. Когда рынки вновь открылись в понедельник утром, Лондон должным образом последовал за Нью-Йорком и Токио в тупик: за один день стоимость акций сократилась на 23%. ‘Черный понедельник’ нанес сокрушительный удар по взглядам миссис Тэтчер на восстановленное ‘величие’ Британии. Хотя в принципе она верила в глобальный рынок, ее потрясло напоминание об уязвимости британской экономики перед крахом на Уолл-стрит и беспомощности ее правительства действовать независимо.


Самым неприятным последствием в краткосрочной перспективе стал провал приватизации British Petroleum, акции которой поступили в продажу в самый неподходящий момент. После череды успехов, достигнутых весной и летом с British Airways, Управлением британских аэропортов и Rolls-Royce, правительство внезапно оказалось с миллионами акций на руках в результате того, что The Times назвала "крупнейшим провалом в истории".10 Лоусон отказался ‘тянуть’ продажу, но Казначейство было вынуждено само обеспечить выпуск всего по семьдесят пенсов за акцию – вместо 120 пенсов, – что вызвало ликующие насмешки лейбористов по поводу ренационализации. На самом деле в проигрыше оказались не правительство и не общественность, а банкиры. Этот эпизод оказался лишь эпизодом в череде успешных приватизаций. Вторая партия акций BP следующим летом принесла налогоплательщику самый большой доход за все время.


Гораздо более серьезными в долгосрочной перспективе были меры, предпринятые Лоусон, чтобы попытаться смягчить влияние биржевого краха на британскую экономику. На фоне широко распространенных – но, как оказалось, ошибочных – опасений рецессии, возглавляемой Америкой, он снизил процентные ставки на половину процента 20 октября, затем еще на полпроцента 4 ноября, чтобы повысить спрос. И он, и миссис Тэтчер утверждают, что их не тронула всеобщая паника по поводу совершенно нормальной "коррекции" переоцененных акций.11 Тем не менее, когда экономика фактически уже начала перегреваться, снижение процентных ставок вообще оказалось неподходящим лекарством в неподходящее время.


Социальный тэтчеризм: образование, жилье и здравоохранение


В ноябре были обнародованы все ключевые пункты правительственной программы, начиная с законопроекта Бейкера об образовании, известного как Законопроект о Великой реформе образования, или сокращенно ‘Песчанка’. На самом деле это было пять законопроектов в одном, каждый из которых – создание Национальной учебной программы, предоставление школам права выходить из-под контроля местных властей, создание городских технологических колледжей, реформирование университетов и (как запоздалая мысль) упразднение Управления образования Внутреннего Лондона – мог бы сам по себе стать существенной мерой. Но опасности принятия важного законодательства без надлежащих предварительных консультаций были продемонстрированы на примере того, как Бейкер и его коллеги, испытывающие противоречивое давление со стороны различных подразделений учебного заведения, с одной стороны, и премьер-министра - с другой, были вынуждены импровизировать по ходу разработки политики. К тому времени, когда законопроект, наконец, завершил свое прохождение через парламент в июле 1988 года, он увеличился со 137 пунктов до 238 и занял 370 часов парламентского времени – послевоенный рекорд.


По сравнению с "монстром Бейкера" счет Ридли за жилье был скромным и вызвал относительно мало споров. И здесь муниципальные арендаторы получили право отказаться от контроля местных властей. Предполагалось, что фонды жилищного строительства (HATs) улучшат обветшалые поместья, передав их в частную собственность. В то же время новые формы аренды ("гарантированная" и "краткосрочная" аренда) были разработаны для того, чтобы вывести на рынок больше частной арендуемой собственности. На самом деле, мало что из этого получилось. Несмотря на большие суммы государственных денег, предложенные в качестве поощрения, арендаторы оказались не желающими менять знакомого им домовладельца из государственного сектора на неопределенность частного сектора: в результате до ноября 1990 года вообще не было установлено ни одной шляпы, а к 1996 году - только четыре, в то время как сумма частной аренды увеличилась лишь незначительно.


Реальной историей жилищного строительства в конце 1980-х годов стал шокирующий рост числа людей, вообще не имеющих жилья, которым приходилось спать на улицах, под эстакадами и в дверях магазинов в Лондоне и других крупных городах. Это внезапное явление явной бездомности было вызвано сочетанием причин, по крайней мере, три из которых являются прямым результатом государственной политики: сокращение государственного жилищного фонда из-за отказа от замены миллиона бывших муниципальных домов, проданных их арендаторам; повышение арендной платы как в муниципальном, так и в частном арендуемом жилье; и отмена льгот у нескольких категории претендентов, особенно молодые и одинокие безработные. Кроме того, растущий уровень распада семей создавал больший спрос на дома, в то время как все больше молодых людей по целому ряду причин, хороших и плохих, покидали дом. Ситуация еще более усугубилась к концу десятилетия из-за количества домов, изъятых из собственности, когда их гордые покупатели, которых поощряли покупать свои дома в период расцвета продаж муниципальных домов несколькими годами ранее, оказались не в состоянии выплачивать ипотечные кредиты, когда процентные ставки резко возросли после 1988 года. Все эти факторы в совокупности сделали бездомность тревожно заметной – и для правительства политически затруднительной – проблемой к 1990 году.


Миссис Тэтчер была чрезвычайно несимпатична к бездомным. В Палате общин она регулярно перечисляла все меры, принимаемые правительством для предоставления альтернатив: общежития, ночлеги и завтраки и тому подобное. Но она раскрыла свои истинные чувства в своих мемуарах. “К сожалению, в приличных кругах существовала устойчивая тенденция считать всех ”без крыши“ жертвами общества среднего класса, - писала она, - а не общество среднего класса жертвой ”без крыши"".12 Со своей уютной пригородной точки зрения она рассматривала молодых бездомных на улицах как социальных неудачников, которые должны вернуться в свои семьи, игнорируя тот факт, что многие из них не обзавелись семьями, были выброшены на улицу, подвергались насилию со стороны своих родных или просто (в одобренной тэтчеритовской манере) покинули дома в районах с высоким уровнем безработицы и переехали в Лондон или другие крупные города в поисках работы. Она свалила их всех в одну кучу как страдающих от "проблем с поведением".


Бедность не была просто вопросом дохода. В издании Social Trends 1987 года, опубликованном Центральным статистическим управлением, сообщалось не только о растущем разрыве между богатыми и бедными, но и конкретно о растущем разрыве в состоянии здоровья: бедные демонстрируют гораздо большую подверженность болезням и меньшую продолжительность жизни, в то время как ряд болезней, связанных с бедностью, таких как рахит и даже чахотка, которые ранее были искоренены, возвращаются.13 Главный государственный врач сэр Дональд Ачесон обвинил во всем плохое питание и плохие жилищные условия.14 Еще в 1980 году в докладе о неравенствах в области здравоохранения, подготовленном по заказу лейбористского правительства профессором сэром Дугласом Блэком, звучало то же предупреждение: DHSS по указанию миссис Тэтчер похоронила его. Семь лет спустя, после неоднократных сокращений пособий, положение стало намного хуже.


Тем временем, во многом против воли миссис Тэтчер, правительство было втянуто в масштабную реформу Национальной службы здравоохранения. Уже во время выборов было ясно, что состояние Национальной службы здравоохранения находится в центре общественного беспокойства. Как бы настойчиво премьер-министр ни настаивала на том, что NHS не просто "в безопасности" в ее руках, но и финансируется с беспрецедентной щедростью, общественность видела только недофинансирование, ухудшение качества услуг и нарастающий кризис. Той осенью ситуация ухудшилась еще больше, с кажущимися ежедневными историями о нехватке персонала, длинных списках ожидания, закрытии коек, перенесенные операции и смерти – все это объясняется преднамеренной политикой ‘сокращений Тори’. Поначалу миссис Тэтчер продолжала приводить свою статистику, утверждая, что реальные расходы на NHS выросли на 30 процентов с 1979 года. Но, как прокомментировал Ежегодный реестр, "эта тактика все чаще стала казаться скучной и повторяющейся".15 ее цифры также вводили в заблуждение: расходы на здравоохранение действительно увеличились с 1979 по 1983 год – достигнув 6.7% ВНП в том году – но за последние четыре года он снизился, в то время как Британская медицинская ассоциация (BMA) подсчитала, что NHS необходимо увеличивать на 2% в год, чтобы не отставать от требований стареющего населения и новых медицинских разработок. Международные сравнения показали, что расходы Великобритании на здравоохранение в расчете на душу населения в настоящее время являются самыми низкими в Северной Европе. В декабре объединенные королевские колледжи опубликовали отчет, озаглавленный Кризис в Национальной службе здравоохранения ; Британский медицинский журнал заявила, что служба находится "в смертельном упадке"; в то время как в Палате общин Нил Киннок сказал миссис Тэтчер, что она "выставляет себя дурой", продолжая отрицать то, что ей говорили все оттенки экспертного мнения.16 В конце концов, она должна была отреагировать.


В краткосрочной перспективе ничего не оставалось, как вливать больше денег. Но увеличение количества денег само по себе не могло быть исчерпывающим решением – и это, конечно, было не то, что миссис Тэтчер или ее канцлер были готовы рассматривать. Опросы общественного мнения показали готовность населения платить более высокие налоги для финансирования здравоохранения, и некоторые – хотя далеко не все – депутаты-тори призывали Лоусона увеличить расходы на NHS до дальнейшего снижения налогов в его следующем бюджете. Но это противоречило всему, во что верила миссис Тэтчер. В глубине души она прекрасно понимала, чем бы ей хотелось заниматься: она хотела бы вообще отказаться от финансируемого налогами здравоохранения. Но на практике она знала, что о приватизации в сколь-нибудь значительных масштабах не может быть и речи. Общественное мнение требовало, чтобы Национальная служба здравоохранения оставалась по существу основанной на налогообложении и бесплатной для пациентов на месте оказания услуг. Учитывая это и ограниченность налоговой базы, единственной альтернативой было рассмотреть способы улучшения предоставления сервиса.


Политика, которую Кен Кларк наконец обнародовал в январе 1989 года, имела две основные особенности. С одной стороны, больницам была предоставлена возможность стать самоуправляемыми ‘трастами NHS’ в рамках службы здравоохранения, финансируемыми налогоплательщиками, но контролирующими свои собственные бюджеты, независимыми от региональных органов здравоохранения. С другой стороны, врачам было предложено стать "держателями средств общей практики", управляя своими собственными бюджетами для покупки наиболее подходящих услуг для своих пациентов: вместо того, чтобы автоматически отправлять их в местную больницу, они должны иметь возможность ходить по магазинам, чтобы найти лучшего – или с наибольшей выгодой – поставщика. Таким образом, деньги будут следовать за пациентом, и самые эффективные больницы (те, которые действительно знают, сколько стоят операции, для начала) получат наибольшее финансирование.


Большинство больниц действительно решили стать трастами – пятьдесят семь начали функционировать в апреле 1991 года, и почти все последовали их примеру к 1994 году. Распространение GP fundholding, напротив, было медленным, неравномерным и непопулярным. Наиболее идеалистически настроенные врачи возражали против того, чтобы их просили вести свою практику как бизнес, в то время как широко распространялись утверждения, что предпочтение отдавалось пациентам спонсоров, а не не-спонсорам, создавая двухуровневую систему, при которой больше ресурсов направлялось более богатым врачам, чем более бедным. На самом деле, система постепенно установилась и работала довольно хорошо, когда она была отменена лейбористами после 1997 года и заменена не столь уж сильно отличающейся системой групп первичной медицинской помощи.


Реформы Национальной службы здравоохранения, по иронии судьбы, были одним из самых успешных достижений миссис Тэтчер, обеспечившим, по словам Саймона Дженкинса, "реальные изменения в управлении Национальной службой здравоохранения без подрыва ее принципов".17 Лечение по-прежнему предоставлялось бесплатно всем пациентам в пункте обслуживания и в подавляющем большинстве финансировалось за счет общих налогов. К середине 1990-х годов NHS лечила больше пациентов, более эффективно, чем в 1980-х, и старая поскрипывающая служба смогла продержаться еще десять лет.


Окончательный вердикт социальному тэтчеризму неоднозначен. Николас Тимминс, ‘биограф’ государства всеобщего благосостояния, приходит к выводу, что, несмотря на свои инстинкты, миссис Тэтчер на самом деле укрепила государство всеобщего благосостояния – по крайней мере, Национальную службу здравоохранения, образование и те части социальных услуг, которыми пользуется средний класс, сделав их более эффективными, чтобы обеспечить счастье своих ключевых избирателей. Она, возможно, хотела бы, чтобы "ее" избиратели не рассчитывали на государство в вопросах здравоохранения и образования – и налоговых льгот по ипотечным кредитам, – но факт оставался фактом: опросы общественного мнения неизменно показываличто общественность остается столь же твердо приверженной основным принципам государства всеобщего благосостояния, как и прежде.18, что в результате услуги были урезаны по краям, взимая плату за такие вещи, как проверка зубов и зрения, которые ранее были бесплатными, и значительно увеличивая стоимость рецептов, но основные принципы остались нетронутыми.Основными исключениями были те услуги, на которые в основном полагались бедняки: жилье в государственном секторе и базовая государственная пенсия, стоимости которой было позволено уменьшиться, а также другие формы поддержки доходов. Бедность заметно возросла, поскольку значительная часть ‘низшего класса’ была отрезана от растущего благосостояния большинства. Но в целом масштабы социального обеспечения не уменьшились за годы правления Тэтчер: в конце на это по-прежнему уходило около 25% ВВП, как и в начале. ‘Государство всеобщего благосостояния оставалось на удивление неизменным тринадцать лет после прихода к власти Маргарет Тэтчер… Разительной переменой… стал рост экономического неравенства".19


Избирательный налог


Тем временем налог на избирательные участки, введенный в качестве ‘флагмана’ правительственной программы на третий срок, сталкивался со все более трудным прохождением через парламент и перерастал в крупную политическую катастрофу. Еще в 1985 году миссис Тэтчер не сразу убедилась в том, что это осуществимо. Однако, однажды поддавшись на это, она противостояла нарастающему хору оппозиции и решила поставить на карту свое положение и электоральные перспективы партии тори, чтобы добиться успеха. Она превратила поддержку it в проверку на верность самой себе, что в конечном итоге привело к фатальным результатам. В частности, она настояла – почти в одиночку – на том, чтобы назвать это ‘общественным обвинением’. Уже через несколько недель после выборов в партии зашевелились первые слухи о восстании. Сэр Джордж Янг стал ведущим диссидентом по соображениям справедливости, указав, что его личная ответственность снизится с 2000 до примерно 300 фунтов стерлингов в год, в то время как другие, гораздо более бедные, будут платить больше. В Палате общин миссис Тэтчер согласилась с тем, что некоторые люди выиграют при новой системе, но настаивала на том, что проигравшими окажутся те, кому не повезло или кто достаточно глуп, чтобы жить в районах с высокими расходами . Избиратели в этих органах власти должны были голосовать за сокращение расходов. Более того, по ее утверждению, принцип, согласно которому каждый местный житель должен платить одинаковый общественный сбор, независимо от дохода, не регрессивен, поскольку этот сбор по-прежнему покрывает лишь 25% расходов местных властей (в Шотландии меньше): остальное покрывается центральным правительством за счет общего налогообложения, поэтому налогоплательщики более высокого уровня все равно платят больше.20


Однако на данном этапе она по-прежнему планировала поэтапное предъявление обвинений в течение нескольких лет. Но затем во второй раз в этом вопросе правительство дало сбить себя с толку непредставительным энтузиазмом сторонников партии. Ридли и миссис Тэтчер были впечатлены выступлениями ораторов на конференции в Блэкпуле в октябре 1987 года, призывавших без промедления отменить ненавистные тарифы. "Нам придется взглянуть на это еще раз, Ник", - прошептала она ему на платформе.21 Несколько недель спустя Ридли объявила, что ‘двойное вождение’ будет отменено, и в апреле 1990 года сразу же была введена общественная плата. В своих мемуарах леди Тэтчер призналась, что это "возможно, было ошибкой".22


На самом деле, избирательный налог на самом деле не был фиксированной ставкой: он позволял проверять средства в нижней части шкалы. Правительству никогда не ставили в заслугу тот факт, что около семи миллионов малоимущих людей – позже их число возросло до девяти миллионов, или каждый четвертый из общего числа плательщиков сборов, – имели право на скидки в размере до 80 процентов от их обязательств; в то время как те, кто получал пособие по безработице, учитывали при расчете пособия даже оставшиеся 20 процентов. Таким образом, самые бедные не сильно пострадали, хотя домохозяйства с низкой зарплатой, безусловно, пострадали. Но эти существенные скидки поставили под угрозу первоначальную простоту идеи, одновременно увеличив нагрузку на тех, кто нес ответственность за полный разгром, которых по-прежнему насчитывалось двадцать пять миллионов по сравнению с всего лишь девятнадцатью миллионами, которые платили по ставкам. "За что вы голосуете, за то и платите", - сказала миссис Тэтчер своим беспокойным сторонникам на следующий год.23 "Общественный сбор - это способ попросить людей заплатить за то, за что они голосуют, и когда они это сделают, они будут голосовать против лейбористских властей".24 Проблема заключалась в том, как им тем временем оплачивать счет.


Законопроект, наконец, получил королевское одобрение в июле 1988 года. Тогда ожидалось, что средняя плата составит около & # 163; 200 с человека. Год спустя эта оценка возросла до £278;, к январю 1990 года она составляла £ 340, причем многие советы ожидали еще более высоких уровней. В своих мемуарах леди Тэтчер обвинила ‘порочность, некомпетентность и зачастую откровенную злобу многих местных советов’ в том, что они воспользовались шансом увеличить расходы и позволили правительству взять вину на себя. Но это было именно то, что Лоусон и Хезелтайн предсказывали, что они сделают. Лоусон утверждает, что сначала им следовало ограничить расходы; и, оглядываясь назад, она согласилась.25


Вместо этого оппозиция продолжала нарастать по всему политическому спектру. В апреле 1989 года обвинение вступило в силу в Шотландии, на год раньше, чем в Англии и Уэльсе, на фоне повсеместного отказа платить, организованного Шотландской национальной партией и поддержанного некоторыми левыми депутатами-лейбористами. Руководство лейбористской партии, выступая против налога, было осторожным, чтобы избежать того, чтобы быть замеченным в незаконности неуплаты. Но к сентябрю от 15 до 20 процентов зарегистрированных не заплатили; в то время как значительное число просто не зарегистрировались. Это шотландское сопротивление вызвало тревогу среди депутатов-тори в Англии, вызвав серию все более отчаянных попыток смягчить последствия, предложив временные послабления в течение первых нескольких лет – фактически возврат к двойному управлению.


В июле 1989 года, осознав, что Ридли был помехой в области связей с общественностью в этой области, миссис Тэтчер заменила его гораздо более дружелюбным к избирателям Крисом Паттеном, который предупредил ее, что флагман угрожает потопить весь флот, но, тем не менее, взял на себя работу по спасению политики, в которую он не верил. Сначала она была ‘совершенно непреклонна в том, что не собирается заставлять Казначейство выделять все эти деньги’, чтобы облегчить переход.26 Но в октябре Паттен действительно выжал из Лоусона значительное дополнительное финансирование, чтобы предотвратить последнее восстание.Теоретически, как теперь утверждал Паттен, никому не должно быть хуже, чем на &# 163; 3 раза в неделю. Но этот расчет был основан на среднем счете в &# 163; 278, который уже устарел. Когда члены лейбористской партии указали, что даже собственный совет Барнета миссис Тэтчер готовится установить плату, значительно превышающую руководящие указания правительства, ей пришлось возразить, что плата в соседних районах лейбористов была еще выше.27


В феврале 1990 года советники Тори в Оксфордшире и Йоркшире вышли из партии, чтобы не нести ответственность за введение налога. В марте произошли беспорядки в Манчестере, Бристоле, Бирмингеме, Хакни, Ламбете, Суиндоне и даже в истинно голубом Мейденхеде.Популярность правительства, которая хорошо держалась в течение двух лет, отправилась в свободное падение. Кульминацией стала массовая демонстрация на Трафальгарской площади, которая переросла в худший бунт, который видели в столице за последние десятилетия. Были сожжены автомобили, разграблены магазины и около 450 человек получили ранения – в основном полицейские.


Миссис Тэтчер была в ужасе от такого ‘злодейства’. Однако, сосредоточившись на воинствующем меньшинстве, она упустила главное: хотя крайне левые, как обычно, использовали мирную демонстрацию в своих псевдореволюционных целях, беспорядки из-за подушного налога по всей стране были преимущественно бунтом среднего класса. ‘Я была глубоко обеспокоена", - написала она. "Что меня задело, так это то, что те самые люди, которые всегда обращались ко мне за защитой от эксплуатации со стороны социалистического государства, были теми, кто страдал больше всех".28 Алан Кларк указал на существенный недостаток в своем дневнике за 25 марта:


Как обычно, бремя ляжет на бережливых, благоразумных, ответственных, на тех, у кого "постоянный адрес", кто терпеливо поддерживает общество и безумства болтливого класса.29


Другими словами, обвинение не коснулось тех, кого должно было поразить, и наказало тех, кого призвано было защитить: по словам Криса Паттена, оно было "нацелено, как ракета Exocet", на средний класс в маргинальных округах.30 Неудивительно, что депутаты-тори начали опасаться за свои места.


Плата за коммунальные услуги была окончательно введена в Англии и Уэльсе 1 апреля 1990 года в среднем в размере 363 евро на душу населения. Вскоре некоторые советы сообщили о 50-процентном уровне невыплат. Миссис Тэтчер создала правительственный комитет под своим председательством для рассмотрения дальнейших мер по смягчению последствий, но она по-прежнему отказывалась рассматривать какое-либо серьезное отступление от основного принципа. Единственной альтернативой было продолжать раздавать деньги из казны, чтобы попытаться уменьшить влияние на второй год, который, вероятно, был годом выборов. В июле Паттен получил от Джона Мейджора – нового канцлера, после отставки Лоусона в октябре прошлого года – еще 3,2 миллиарда долларов на предоставление временной помощи еще четырем миллионам человек (всего одиннадцать миллионов). Это была гротескная инверсия экономики времен Тэтчер. К настоящему времени обвинение обернулось фиаско, из которого, казалось, единственным выходом было избавиться от самого премьер-министра.


Ничто так не ускорило падение миссис Тэтчер, как налог на избирательные участки. Казалось, что это олицетворяет наименее привлекательные аспекты ее политической личности – жестокосердие в сочетании с упрямым авторитаризмом – и в то же время продемонстрировало фатальную потерю политического здравого смысла. Последнее было самым удивительным. Несмотря на культивируемый ею имидж смелого радикализма и несгибаемой решимости, на самом деле она показала себя на своем посту, а до этого в оппозиции, очень проницательным и осторожным политиком, который всегда заботился о том, чтобы не слишком опережать общественное мнение. Налог на избирательные участки был единственным вопросом, в котором ее обычно чувствительные политические усики действительно подвели ее. Это был самый впечатляющий провал за время премьерства миссис Тэтчер, и он стоил ей работы.


Перманентная революция


Как будто у третьего правительства Тэтчер и без того было недостаточно забот с реформой образования, здравоохранения и местного налогообложения, оно также проявляло гиперактивность практически на всех других фронтах внутренней политики. Однако, как это бывает с правительствами, когда что-то начинает идти не так, практически все эти беспокойные вмешательства наталкивались на трудности того или иного рода.


Приватизация стала неожиданным триумфом второго срока. Но попытка сохранить динамику после 1987 года привела правительство на более проблемную территорию. British Steel, проданная обратно частному сектору в декабре 1988 года, была последней относительно простой операцией. По крайней мере, у миссис Тэтчер хватило политического здравого смысла не спешить с приватизацией железных дорог: она оставила эту отравленную чашу своему преемнику. Но она была привержена приватизации водоснабжения и электричества, и то, и другое вызвало вопросы, которые не касались телефонов или газа.


Вода была особенно эмоциональным вопросом – скорее, таким же, каким она считала молоко, когда была министром образования. У общественности было сильное инстинктивное чувство, что вода, в отличие от газа и электричества, является драгоценным природным ресурсом, данной Богом необходимостью для жизни, как сам воздух, которой не следует владеть или даже распределять с целью получения прибыли, а должна находиться в доверительном управлении правительства для всех. По большей части это было иррационально: водоснабжение было таким же обслуживанием клиентов, как и любое другое, и требовало новых инвестиций для замены устаревших трубопроводов, очистных сооружений и тому подобного: имело смысл обратиться за этим к частному сектору. Мало кто осознавал, что четверть отрасли уже находится в частной собственности; или что, как не уставала указывать миссис Тэтчер, водоснабжение во многих других странах находится в частном ведении: ‘Даже социалистическая Франция знает, что приватизированная вода выгоднее национализированной".31 Тем не менее, сохранялось глубоко укоренившееся убеждение, что частным компаниям нельзя доверять общественное здравоохранение. Высказывались также опасения по поводу сохранения доступа к рекам и водохранилищам для отдыха: миллионы рыболовов опасались, что их лишат доступа к частной собственности.


Решением было не просто продать девять существующих водных управлений, но отделить коммерческий бизнес по поставке воды от экологической ответственности за мониторинг чистоты и загрязнения. Общественное мнение оставалось решительно враждебным, и в марте 1989 года миссис Тэтчер признала, что "вопрос приватизации водоснабжения ... рассматривался недостаточно хорошо или аккуратно".32 Одним из первых действий Криса Паттена, занявшего пост министра окружающей среды в июле, было списание долгов отрасли на сумму £4.4 миллиарда и пообещать еще 1,1 миллиарда государственных денег, которые называются ‘зеленым приданым’, чтобы побудить инвесторов рисковать своими деньгами. Благодаря этому стимулу продажа прошла успешно в декабре 1989 года, а вторая партия поступила в июле следующего. В течение следующих десяти лет, когда резко возросшие сборы не смогли предотвратить запрет на использование шлангов летом и наводнения зимой, водохозяйственные компании регулярно подвергались критике за то, что ставили прибыль выше инвестиций. Но факт был в том, что после приватизации в водную отрасль было вложено гораздо больше инвестиций, чем до этого; в то время как опасения по поводу общественного здравоохранения в значительной степени рассеялись.


Электричество создавало другие проблемы. Министром, ответственным за это дело, был реабилитированный Сесил Паркинсон, который стремился продемонстрировать, что его репутация сторонника Тэтчер не пострадала. Но сама миссис Тэтчер разрывалась между желанием Найджела Лоусона, с одной стороны, разрушить отрасль (как Питеру Уокеру не удалось сделать с газом) и равной решимостью лорда Маршалла, председателя Центрального совета по производству электроэнергии и одного из ее любимых бизнесменов, сохранить ее в целости. Паркинсон разработала компромисс с участием всего двух новых компаний, PowerGen и National Power, более крупная из которых (последняя) сохранит контроль над ядерной энергетикой. Проблема заключалась в том, что, когда впервые был проведен надлежащий коммерческий анализ, стоимость ядерной энергетики оказалась непомерно высокой: частный сектор не взялся бы за нее без бессрочных гарантий, которые правительство не могло предоставить. Сначала Паркинсону пришлось исключить из пакета расходы на вывод из эксплуатации девяти старейших электростанций; затем Джон Уэйкхэм, сменивший его в июле 1989 года, был вынужден исключить полностью исключить ядерную энергетику из схемы и отложить запланированный ввод в эксплуатацию двенадцати новых распределительных щитов с весны на осень 1990 года. Это было огромным затруднением, особенно с учетом личной приверженности миссис Тэтчер ядерной энергетике. Продажа двух новых генерирующих компаний, двенадцати региональных распределительных компаний и Национальной энергосистемы в конечном итоге состоялась в 1991 году. Атомная промышленность была окончательно приватизирована в 1996 году.


Если приватизация была одной из тэтчерианских политик, которая сталкивалась с более жесткими условиями, чем дольше она продолжалась, то в отношении профсоюзного законодательства было верно обратное. Норман Фаулер в 1998 году, а затем шестой и последний секретарь по трудоустройству миссис Тэтчер Майкл Ховард в 1990 году связали некоторые концы с концами. Закон Фаулера усилил требование о проведении забастовочных бюллетеней, укрепил права отдельных членов против их профсоюза и запретил нецелевое использование профсоюзных средств; Закон Говарда наконец объявил вне закона закрытый магазин и положил конец юридическому иммунитету профсоюзов от гражданского ущерба. Тот факт, что эти законопроекты были приняты почти без шума протеста, был показателем того, насколько основательно профсоюзы были запуганы с 1979 года.


Другой важной областью национальной жизни, в которой миссис Тэтчер была полна решимости разобраться, было вещание. Потерпев неудачу в своей попытке коммерциализировать BBC, она все еще хотела разрушить уютную дуополию BBC / ITV. Будучи министром внутренних дел, Дуглас Херд слабо позволил запугать себя, вынудив выставить на аукцион существующие франшизы ITV по самой высокой цене – с результатами, о которых пожалела даже миссис Тэтчер. Тем временем она делала все, что могла, чтобы помочь Руперту Мердоку доминировать в новом виде спутникового телевидения. Точно так же, как Джон Биффен позволил Мердоку купить The Times и Sunday Times без ссылки на Комиссию по монополиям еще в 1981 году, так что теперь преемник Херд, Дэвид Уоддингтон, нарушил собственные правила правительства, регулирующие спутниковое вещание, чтобы позволить Sky TV проглотить своего единственного конкурента, BSB. В то время как другим владельцам газет разрешалось владеть не более чем 20 процентами наземных телевизионных каналов, "Ньюс Интернэшнл" Мердока было разрешено владеть почти 50 процентами BSkyB с помощью механизма – который, по признанию Уоддингтона, был технически незаконным – классификации его как "иностранного".33 Миссис Тэтчер ‘нравится сама идея Sky’, записал Уайатт, ‘потому что это уменьшает влияние Би-би-си". Это делает область выбора более открытой, и людям левого толка сложнее организовывать постоянные кампании против нее "по капле".34 Также во имя "выбора" были смягчены существующие ограничения, позволяющие телевизионным компаниям покупать эксклюзивные права на крупные спортивные события - подачки, с помощью которых Мердок пытался привлечь аудиторию к своим спутниковым каналам.


Другие неудачные реформы между 1987 и 1990 годами – все из которых носили отпечаток личной инициативы премьер–министра - включали ошибочную схему, требующую от футбольных болельщиков носить удостоверения личности; попытку перетряхнуть профессию юриста, от которой в основном отказались перед лицом профессионального сопротивления; непродуманное агентство по поддержке детей, призванное заставить отсутствующих отцов выполнять свои обязательства; и непрактичную попытку преследовать престарелых военных преступников. Все это, вдобавок к фиаско с подушным налогом, способствовало созданию растущего впечатления о правительстве, которое сбилось с своего пути. До сих пор миссис Тэтчер считалась суровой, но компетентной. Теперь, после десяти лет пребывания у власти, она внезапно оказалась пугающе некомпетентной – особенно после того, как экономические достижения, от которых зависел ее авторитет, внезапно пошли наперекосяк.


Снова инфляция


Если у правительства Тэтчер и была какая-то первостепенная цель в мае 1979 года, то это была победа над инфляцией. Премьер-министр и ее экономические советники верили, что победите инфляцию с помощью разумной денежно-кредитной политики, и все остальное последует. К июню 1983 года они могли похвастаться тем, что инфляция была побеждена – пусть и не совсем так, как они прогнозировали, – и в течение следующих четырех лет последовал устойчивый экономический рост и повышение уровня жизни большинства должным образом. Безработица, наконец, снижалась, государственные расходы были под контролем, платежный баланс был профицитным, процентные ставки были на самом низком уровне за многие годы. К июню 1987 года Лоусона приветствовали как ‘чудесного’ канцлера, нашедшего святой грааль, который ускользал от всех его послевоенных предшественников. Но контроль над инфляцией всегда оставался, как он однажды опрометчиво выразился, "судьей и присяжными".35 Не удовлетворившись снижением этого показателя до 3 процентов к 1987 году, он объявил, что его следующей целью было свести его к нулю.36


Однако в течение года чудо пошло наперекосяк. Высокомерие встретило своего поэтического врага. Сочетание чрезмерной самоуверенности, плохого прогнозирования и последующих политических ошибок привело к кредитному буму, который поглотил огромные объемы импорта, что привело к безудержному торговому дефициту и росту инфляции. К концу 1989 года этот показатель был далек от того нуля, на который рассчитывал Лоусон, и достиг 10 процентов, практически вернувшись к тому уровню, на котором он был в 1979 году. Другими словами, после десяти лет правления миссис Тэтчер инфляция была фактически выше, чем когда-либо при Гарольде Макмиллане – предполагаемом отце инфляции – в то время как безработица, хотя и снизилась, все еще составляла около двух миллионов и, вероятно, снова возрастет по мере угрозы новой рецессии. Вот тут-то и вмешались консерваторы. Больше, чем избирательный налог или разделения по всей Европе, этот главный провал в управлении экономикой поставил под сомнение успех всего проекта Тэтчер с 1979 года. Когда огромный бонус в виде североморской нефти начал иссякать, все старые проблемы, казалось, вернулись. Поскольку безработица снизилась с пика 1986 года, профсоюзы начали восстанавливать свою уверенность. Зарплата росла быстрее, чем производительность, которая, хотя значительно улучшилась – все еще отставая от большинства сопоставимых экономик. Производство так и не оправилось от предыдущей рецессии; инвестиции были низкими, а национальная инфраструктура заметно разрушалась. Более того, что особенно беспокоит миссис Тэтчер, сочетание возобновившейся инфляции и высоких процентных ставок особенно сильно ударило по новому среднему классу самозанятых представителей малого бизнеса, предпринимателей и новых домовладельцев, чьи устремления она специально намеревалась развивать и защищать. ‘Хорошее ведение хозяйства’ внезапно показалось кислой шуткой.


Несколько факторов способствовали этому унизительному развороту.Всегда более осторожная, чем ее экспансивный канцлер, миссис Тэтчер уже осенью 1986 года была обеспокоена тем, что бум выходит из-под контроля: Лоусон был уверен, что сможет при необходимости обуздать его после выборов. Но ‘Большой взрыв’ и дерегулирование города убрали из его арсенала многие рычаги управления, которые предыдущие канцлеры могли использовать для охлаждения перегретой экономики. Более того, осенью 1987 года прогнозы Казначейства недооценили то, насколько быстро уже росла экономика. Лоусон повысил процентные ставки на один пункт, до 10 процентов, в августе. Но когда в октябре рухнул фондовый рынок, его заботой, которую разделяли почти все городские эксперты, было предотвратить спад, подобный тому, который последовал за крахом Уолл-стрит в 1929 году и привел к мировой рецессии. Чтобы предотвратить эту угрозу, он снова снизил процентные ставки, в три этапа в период с октября по декабрь, до 8,5 процента. В свою защиту Лоусон указывает, что все эксперты и оппозиционные партии призывали его делать больше. Однако снижение процентных ставок оказалось неподходящим лекарством в неподходящее время. Экономика уже росла быстрее, чем предполагало Казначейство, и сокращения дали ей дополнительный стимул, в котором не было необходимости. Миссис Тэтчер была в Америке во время краха, когда Федеральная резервная система взяла противоположный курс и ужесточила кредитование. Тем не менее она одобрила стратегию Лоусона, как она написала в своих мемуарах, "обеспечить двойную уверенность".37


Затем первый бюджет Лоусона для нового парламента подлил масла в огонь. Несмотря на предупреждения о том, что момент может оказаться неподходящим, он был полон решимости увенчать свою репутацию великого канцлера-реформатора еще одним впечатляющим пакетом мер по снижению налогов. При высоких доходах он смог сбалансировать бухгалтерские книги с профицитом в 1988-1999 годах и запланировать нулевые государственные заимствования в 1989-1990 годах, оставив себе 4,2 миллиарда долларов на раздачу. Он не только смог снизить стандартную ставку подоходного налога еще на два пенса до двадцати пяти пенсов за фунт, одновременно объявив о своем намерении в конечном итоге снизить ее до двадцати пенсов; но одновременно он снизил верхнюю ставку, которую Хоу снизил до 60 процентов еще в 1979 году, до 40 процентов, одной из самых низких ставок в мире. Были отменены все промежуточные налоговые диапазоны. В то же время налог на прирост капитала был реформирован и упрощен, а замужние женщины, наконец, были облагаемы отдельно от своих мужей – уравнение, против которого миссис Тэтчер решительно выступала.


Это был апогей Лоусон. Оппозиционные партии – и некоторые тори – осудили бюджет за то, что он явно благоприятствует богатым, в тот самый момент, когда реформы социального обеспечения лишали бедных многих льгот. "Снижение налогов в изобилии, но не в том случае, если вы бедны" - таков был заголовок Daily Mirror. Руководители, зарабатывающие 70 000 фунтов стерлингов в год, получали дополнительно 150 фунтов стерлингов в неделю, в то время как семьям, получающим столько в неделю, пришлось сократить свой доход.38 У миссис Тэтчер в глубине души были свои сомнения: она бы удовлетворилась максимальной ставкой в 50 процентов, и она считала объявление целевого показателя в 20 процентов ненужным заложником фортуны.39 Но большинство депутатов-консерваторов были в восторге, и она не могла не присоединиться к общему энтузиазму. ‘Бюджет Найджела, ’ сказала она Центральному совету консерваторов четыре дня спустя, - был "скромным", который написал "некролог доктрине высокого налогообложения".… Это была эпитафия социализму".40


Но 1988 год был классическим примером максимы о том, что вердикт о бюджетах на следующее утро обычно неверен. Снижение налогов Лоусоном, независимо от того, было ли оно справедливым или нет, было фатально несвоевременным.На следующий день за ними последовало еще одно снижение процентных ставок. Но в течение следующих нескольких месяцев, когда потребители бросились тратить свои доходы, дефицит резко возрос, а инфляция возросла, канцлер был вынужден пойти на неловкую перемену: он был вынужден снова неоднократно повышать процентные ставки, но безрезультатно, так что к сентябрю базовая ставка вернулась к 12 процентам, а год спустя достигла 15 процентов, тем самым отобрав у домовладельцев все льготы, выданные в марте.


Но не это было причиной ссоры миссис Тэтчер с Лоусоном. Его настоящей ошибкой, которую она не могла ему простить, был не бюджет, а его денежно-кредитная политика. По ее мнению, загнивание началось, когда Лоусон потерял веру в Среднесрочную финансовую стратегию, которую он сам разработал, перестал ориентироваться на £М3 или любой другой показатель денежной массы из-за сложности его измерения и начал уделять больше внимания обменному курсу фунта стерлингов как более надежному индикатору, пока в 1986 году он не начал ориентироваться на конкретный курс – между 2,80 и 3.00 немецких марок – не как примерный ориентир, а как фиксированная цель. В своих мемуарах она объяснила, что это была фундаментальная ошибка экономического принципа. ‘Это… совершенно невозможно контролировать как обменный курс, так и денежно-кредитную политику…Вы можете ориентироваться либо на денежную массу, либо на обменный курс, но не на то и другое вместе".41


Ценность валюты для монетариста ничем не отличается от ценности любого другого товара: ей должно быть позволено найти свой уровень на свободном рынке. Все попытки привязать ее к нему тщетны. Ориентируясь на определенную стоимость, Лоусон необъяснимым образом забыла все тяжело усвоенные уроки последнего десятилетия и вернулась к старым недобрым временам Гарольда Уилсона, пытавшегося отстоять фиксированный паритет фунта стерлингов в 1964 году – 7. Используя денежно-кредитную политику для установления желаемого обменного курса, он был вынужден сначала сократить процентные ставки, когда он должен был их повысить, подпитывая инфляцию, а затем, когда фунт начал падать, чтобы повысить их, когда экономика (и домовладельцы) взывали к их снижению. Согласно этому анализу, политика Лоусона, о которой миссис Тэтчер утверждала, что ничего не знала на ее начальных этапах, была просто неправильной.


Но на самом деле все было не так просто. Ее собственное отношение в то время было не таким ясным, как она позже притворялась. Напротив, она была, по выражению Лоусона, ‘шизоидом’ по отношению к Стерлингу. Хотя теоретически она была хорошим монетаристом, который был рад видеть, что стоимость валюты определяется рынком, на практике она рассматривала национальную валюту – ‘наш фунт’ – как символ национальной гордости и национальной силы. Ей нравилось видеть, как она растет, как выражение доверия мира к Британии, и ненавидела видеть, как она падает.


На самом деле, между низким обменным курсом, с одной стороны, и низкими процентными ставками, с другой, она была двойственной. Она могла видеть преимущества низкого курса фунта между 1983 и 1987 годами, который помог Британии оправиться от рецессии 1980-81 годов. Ей нравились более низкие процентные ставки, которые стала возможной эта непроизвольная девальвация, и она не хотела привязывать фунт стерлингов к механизму обменного курса европейской валютной системы из-за страха необходимости повышать процентные ставки для защиты фиксированного паритета. Изначально она не была против ERM из принципа – она критиковала правительство Каллагана за то, что оно не присоединилось к ней в 1978 году, но все чаще становилась таковой из-за противоречивой смеси патриотизма и экономики свободного рынка. Она одновременно боялась необходимости отстаивать нереалистичный паритет и возмущалась потерей национальной независимости из-за привязки, официально или неофициально, к немецкой марке. Там, где шовинизм и экономика влекли ее разными путями, в целом преобладал первый; но и шовинизм, и экономика привели ее к недоверию к стремлению Лоусона управлять рынками на основе международного соглашения. "Что-то всегда идет не так, - пожаловалась она, - когда Найджел уезжает за границу".42


Но она была – по ее собственному признанию – изолирована. Большая часть Кабинета министров с радостью согласилась бы с решением канцлера и министра иностранных дел, поддержанным подавляющим большинством на Флит-стрит и в Сити, в пользу скорейшего вступления в ERM. Она наложила личное вето в 1985 году и сохраняла его до 1990 года; но она не могла помешать Лоусону добиваться того же результата неофициальными средствами. Часть ее проблемы заключалась в том, что управление валютой было ревностно охраняемым достоянием казначейства и банка; но это никогда не беспокоило предыдущих премьер-министров с более сговорчивыми канцлерами. Ее настоящая трудность заключалась в том, что Лоусон был интеллектуально и политически слишком силен для нее. После пяти лет работы на этой должности – и еще двух в качестве финансового секретаря до этого – он, по ее признанию, "полностью овладел своим делом" и был абсолютно уверен в своих способностях.43 Миссис Тэтчер не часто оказывалась в невыгодном положении, но ей не хватало технических знаний, чтобы успешно спорить с Лоусоном, даже когда все ее инстинкты подсказывали ей, что он неправ. Она не могла запугивать его, как делала это с большинством других своих министров. Более того, его репутация придавала ему необычную независимость. Широко распространено мнение, что у него больше нет политических амбиций, а он только ждет своего момента, чтобы уйти в отставку ради прибыльной работы в Сити. Пока партия и пресса верили, что он не может сделать ничего плохого, она не могла позволить себе потерять его, не говоря уже о том, чтобы уволить. У нее не было выбора, кроме как публично согласиться с его политикой, делая все возможное, чтобы подорвать ее изнутри – примерно так, как она сделала с Хезелтайном, и в конечном итоге с тем же результатом.


Таким образом, еще год правительство было сковано этим разрушительным расколом в его сердце. Николас Ридли – теперь почти последний некритичный союзник миссис Тэтчер в кабинете министров – описывает "глубокую и взаимную враждебность", которая теперь существовала между премьер-министром и канцлером, и их "значительный актерский подвиг" в том, что они скрывали это от остальных своих коллег.44 Публично она продолжала поддерживать его в щедрых выражениях – "Я полностью, с радостью, недвусмысленно, великодушно поддерживаю канцлера", – заявила она в июне 1989 года, - хотя экстравагантность ее высказываний только подтвердила, что леди действительно слишком много протестовала.45


С точки зрения непосредственной политики, фактически, в 1989 году они были уже не так далеки друг от друга, как годом ранее. С горечью обвиняя ошибочную политику Лоусона в отношении обменного курса в том, что он позволил инфляции снова набирать обороты, она не сомневалась, что, поскольку она набрала обороты, возвращение ее под контроль должно быть первостепенным приоритетом правительства. Поскольку она продолжала исключать вступление в ERM до тех пор, пока инфляция была высокой, у нее не было альтернативы единственному другому антиинфляционному инструменту Лоусона - использованию процентных ставок. Есть намеки на то, что она, возможно, предпочла бы вместо этого повысить налоги, повторив формулу бюджета Хоу на 1981 год, который она все чаще вспоминала как свой звездный час. Но Лоусон не собирался менять то, что он считал главным достижением своего канцлерства. Его зависимость от процентных ставок была широко осуждена, особенно запомнившимся Тедом Хитом, который сравнил его с ‘игроком в гольф с одним клубом’. Критики со стороны Хита, однако, обычно было достаточно, чтобы убедить миссис Тэтчер в том, что она на правильном пути. Она ясно дала понять, что инфляцию, спровоцированную по недоразумению, нужно снова сдерживать, какой бы боли это ни причинило. ‘Я не хочу, чтобы Найджел уходил", - сказала она Уайатту. "Сначала он должен закончить то, что начал".46


Оглядываясь назад, она поняла, что ей следовало либо отпустить его, либо уволить. Очевидно, что это было невыносимое положение, когда две доминирующие личности в правительстве находились в состоянии фундаментального разногласия, ни один из них не доверял другому, каждый был полон решимости одержать верх. Сторонники миссис Тэтчер утверждают, что она, как премьер-министр, обладала высшей властью: Лоусон был высокомерен и самонадеян, противопоставив свою волю ее воле, и она имела бы полное право уволить его. Лоусон, напротив, настаивал на том, что, управляя обменным курсом при подготовке к вступлению в ERM, он следовал объявленной политике правительства: именно миссис Тэтчер тайно подрывала ее. Если бы она хотела изменить политику, ей следовало бы сделать это открыто, по соглашению с Кабинетом министров или, по крайней мере, – как в 1980-81 годах – с внутренней группой министров экономики. Вместо этого она продолжала на словах говорить о вступлении в ERM, ‘когда придет время’, и подмигивала его политике, о которой, как он настаивает, она была прекрасно осведомлена.


Как и в споре с Хезелтайном по поводу Вестленда, проблема в конечном итоге заключалась не в правильности или неправильности политики, а в том, как премьер-министр управляла своим правительством. В своем главном споре с Лоусоном миссис Тэтчер, вполне возможно, была права: ее инстинкты иногда оказывались сильнее его интеллектуальной наглости. Он, несомненно, позволил экономике выйти из-под контроля в 1987-8 годах. Однако, столкнувшись с сильным министром, над которым она не могла доминировать, она снова попыталась подорвать его авторитет, вместо того чтобы противостоять ему. В 1986 году Хезелтайн отбросил следы и вышел. Лоусон оставался на своем посту, вероятно, дольше, чем следовало; но в конце концов она сделала его положение несостоятельным, открыто предпочтя советы своего личного советника. К этому времени она делала почти то же самое во внешней политике, слушая Чарльза Пауэлла, а не Джеффри Хоу и Министерство иностранных дел. По сути, проблема заключалась в том, что она не доверяла своим коллегам. Хезелтайн, Теббит, Лоусон, Хоу – она рассматривала их всех по очереди как вызов своему авторитету; и она не могла терпеть соперников. Именно эта неспособность руководить командой в конечном итоге привела ее к падению. Лоусон, несомненно, совершала ошибки и переигрывала. Но ответственность за разрешение спора внутри правительства лежала на ней: вместо этого она позволила ему тлеть. Это был неподходящий способ управлять правительством, и это в конечном итоге уничтожило ее.


23

Брюссельская диета


Декларация Брюгге


Агрессивный стиль политики М АРГАРЕТ Тэтчер был основан на выявлении врагов. Ее успех измерялся набитыми трофеями и развешанными на стенах: Тед Хит в 1975 году; ‘мочалки’ и генерал Галтьери в ее первый срок; Артур Скарджилл и Кен Ливингстон во второй. На третий срок у нее появился новый антагонист, достойный ее характера: президент Европейской комиссии Жак Делор.


Во многих отношениях Делор идеально подходил для этой роли: он был одновременно иностранцем и социалистом, так что, сражаясь с ним, она объединила в одном крестовом походе два своих великих дела - британский патриотизм и поражение социализма – сочетание с максимальной популистской привлекательностью для своих сторонников. Но Делор оказался более сложным соперником, чем Скарджилл или Галтьери, отчасти потому, что она сыграла важную роль в его назначении в первую очередь, предпочтя его французскому сопернику Клоду Шайссону в 1985 году; еще больше потому, что она приняла ведущая роль в продвижении первого транша его реформы сообщества, Закона о единой Европе, в 1986 году; но прежде всего потому, что, предавая анафеме Делор, она привлекла к ответственности влиятельную часть своей собственной партии и более широкий политический истеблишмент, который был привержен роли Великобритании в Европе. До сих пор гранды Тори, хотя и скептически относились к ее политике и опасались ее морального рвения, были готовы позволить ей сражаться за них: у них не было убедительной альтернативы ее экономической политике, но они были приятно поражены, когда она оказалась успешной, не спровоцировав революции. Однако теперь, когда она напрямую бросила вызов главному принципу их веры, они подтолкнули себя к более активному сопротивлению, которое в конечном итоге привело ее к поражению.


В своих мемуарах леди Тэтчер утверждала, что европейское сообщество коренным образом изменилось в конце 1980-х годов и что Делор был ‘президентом Европейской комиссии нового типа’ с более грандиозными амбициями, чем у его предшественников, решивших теперь, когда единый рынок был согласован, хотя и еще не полностью функционировал, добиваться достижения следующих целей, закрепленных в учредительных договорах: экономического и валютного союза (ЕВС) и гармонизации социальной политики и трудового законодательства. Римский договор поставил туманную цель "все более тесного союза", встраивания в европейские институты вера в то, что всегда должно быть движение – иногда быстрое, иногда застопорившееся, то в одной области, то в другой, но всегда в направлении более тесной интеграции. Миссис Тэтчер пыталась изобразить Жака Делора как властолюбивого бюрократа, решившего расширить свою империю. "Французская социалистка, - мрачно размышляла она, - чрезвычайно грозное животное".1 Конечно, Делор стремился сохранить набранный темп: он не собирался позволять единому рынку успокоиться, прежде чем искать новые области для продвижения. Но он ничего не смог бы сделать без активной поддержки лидеров крупнейших стран Сообщества. Миссис Тэтчер обвинила неизбранного бюрократа Делора в превышении своих полномочий; но Делор всего лишь следовал курсу, установленному Франсуа Миттераном и Гельмутом Колем и поддержанному всеми другими избранными лидерами.


Она взяла за правило относиться к Делор как к простому чиновнику. Однако к 1988 году она поверила, что Делор "сорвался с поводка как тионер" и стал полноправным политическим представителем федерализма". По ее мнению, это могло бы быть приемлемо для иностранцев с их более поверхностными демократическими традициями и вполне обоснованным недоверием к своим внутренним политикам. ‘Если бы я была итальянкой, я бы тоже предпочла правление из Брюсселя. Но настроение в Британии было другим".2


Она должна была поверить, что Делор вел себя неподобающим образом, чтобы утверждать, что он вовлекает Сообщество в новые области интеграции, на которые Британия не подписывалась, когда присоединялась к Общему рынку. Но цель экономического и валютного союза была поставлена в 1972 году, и это было недвусмысленно подтверждено в Едином европейском акте, который она подписала в 1986 году. Миссис Тэтчер настаивала на том, что это не обязательно влечет за собой введение единой валюты или единого центрального банка, институтов, которые повлекли бы за собой неприемлемое объединение национального суверенитета. Ее трудность заключалась в том, что это было именно то, что, по мнению всех остальных участниц, это означало. Ее потребность демонизировать Делор частично проистекала из того, что она знала о том, что та не сразу осознала то, что теперь воспринимала как смертельную угрозу интересам Великобритании: напротив, она фактически приветствовала и продвигала Акт, из которого вытекал мандат на продвижение экономического союза. Теперь она настаивала на том, что ее обманули. Она не могла видеть, потому что не хотела видеть, что движение к экономическому и валютному союзу было, как написал в своих мемуарах Джон Мейджор, "логическим продолжением перемен, которые она начала".3


Сопротивляясь тому, что, по ее мнению, представляло собой смертельную угрозу исторической идентичности Британии, символом которой является святость Стерлинга, миссис Тэтчер нашла великую причину своих последних лет на посту президента и ухода на пенсию. Перед нами был внешний враг, гораздо более угрожающий, чем далекий южноамериканский диктатор, поражение которого потребовало от Железной леди еще раз облачиться в броню неповиновения Черчилля. Выступая против коварного призрака правления бельгийских бюрократов и немецких банкиров, настаивая при этом на том, что истинные интересы Британии связаны с Соединенными Штатами – ‘новой Европой по ту сторону Атлантики"4 – она верила, что действительно подражает своему герою, не только дерзкому британскому бульдогу 1940 года, но и наполовину американскому летописцу ‘англоязычных народов’. Но ее отождествление с "Уинстоном" было самообманом: Черчилль не был простым мультяшным патриотом, каким она его представляла. Он не только сделал ряд громких (хотя и расплывчатых) заявлений в поддержку европейского единства в период с 1945 по 1951 год, но и в частных письмах, еще до окончания войны, часто выражал эмоциональную идентичность с Европой, которая была совершенно чужда чрезмерному почтению миссис Тэтчер к Соединенным Штатам.


Европа была ее самым большим слепым пятном. Она знала и неохотно принимала, что Британия необратимо стала членом Сообщества: но в глубине души она хотела, чтобы это было не так. Она не испытывала никакого уважения к европейским политикам любого толка. Она колебалась между осуждением федералистских амбиций как смертельной угрозы суверенитету Великобритании и отмахиванием от них как от фантазии, которой никогда не суждено сбыться. В результате она никогда всерьез не задумывалась о том, какой должна быть роль Великобритании в развивающемся сообществе. По другим темам, от России до глобального потепления, она задавала хотела получить информацию о себе, прислушалась к советам и разработала последовательную дипломатическую стратегию, которой затем придерживалась. Однако по вопросу о Европе – центральной проблеме британской внешней политики – не было, как писал ее политический советник Перси Крэдок, "никаких крупных стратегических дискуссий; никаких семинаров".5 Она знала, что думает, и она знала, что остальные члены Сообщества тоже должны были бы думать, если бы они знали, что для них хорошо. Следовательно, она всегда была на два шага позади событий, неспособная руководить или даже полноценно участвовать, а только гневно реагировать на то, что предлагали другие.


Конечно, у нее было дело. Она имела право указать – как она делала неоднократно, – что Британия ‘намного опередила’ другие страны в реализации положений, необходимых для того, чтобы единый рынок – не говоря уже о единой валюте – функционировал должным образом: отмена валютного контроля (который Британия прекратила в 1979 году), свободное движение капитала и демонтаж множества протекционистских барьеров. Она постоянно жаловалась, что французы по-прежнему блокируют импорт автомобилей Nissan, произведенных в Великобритании, или вводят несправедливые пошлины на шотландский виски;6 и она считала, что они должны соблюдать то, о чем уже договорились, прежде чем переходить к более масштабным планам. Она верила в маленькие практические шаги, поэтапный подход, а не в грандиозные схемы. Она думала, что это британский путь, и, следовательно, по определению лучший путь. Но грубая манера, в которой она им это сказала, только разозлила ее партнеров и оттолкнула потенциальных союзников. Достоинства ее аргументации в пользу Европы независимых наций были подавлены самодовольством ее выступления.


Более того, она рассматривала разногласия по поводу Европы как угрозу своей власти дома. Имея только двух надежных союзников в кабинете министров – Ридли и Паркинсон – и в окружении канцлера и министра иностранных дел, которые оба по разным причинам хотели как можно скорее присоединиться к ERM, она стала одержима идеей, что Лоусон и Хоу были ‘в сговоре’ против нее и их нужно удержать от объединения против нее, если ее воля восторжествует. На самом деле Хоу и Лоусон почти не общались друг с другом. Их отношение к ERM было совершенно разным. Того, чтобы после перехода в Министерство иностранных дел у Хоу была перешла на полный пакет EMU, включая единую валюту, и хотела присоединиться к ERM как можно скорее, чтобы сохранить репутацию Великобритании как ведущего члена Сообщества. Лоусон, напротив, была столь же решительно настроена против единой валюты, как и сама миссис Тэтчер. Он хотел присоединиться к ERM в первую очередь из соображений денежной дисциплины; но он также думал, что пребывание в ERM даст Британии больше рычагов для предотвращения единая валюта, чем она могла бы использовать вне его. Это различие в целях должно было позволить миссис Тэтчер противопоставлять их друг другу, сохраняя при этом свой собственный авторитет: вместо этого она занималась каждым из них по отдельности, одновременно демонстрируя недоверие ни к одному из них, что в конечном итоге, как раз перед Мадридским саммитом в июне 1989 года, подтолкнуло их к объединению усилий.


В Ганновере в июне 1988 года миссис Тэтчер намеревалась заблокировать создание Европейского центрального банка; но, как это часто бывает, ее перехитрили. Канцлер Коль убедил ее согласиться на создание комитета, состоящего в основном из руководителей центральных банков, включая ее собственного назначенца, управляющего Банком Англии, для изучения вопроса; затем они назначили Делора председателем комитета. И все же она убедила себя, что создание центрального банка не входит в круг ведения комитета. Лоусон был поражен ее наивностью. "Премьер-министр, - утверждает он, - сказал ей, - нет никакого способа, что комитет с таким кругом ведения, возможно, может делать что угодно, кроме рекомендации о создании Европейского центрального банка".7 Чарльз Пауэлл подтверждает, что комитет, однажды созданный, "неожиданно набрал обороты" и в течение девяти месяцев разработал трехэтапный график создания ЕВС, который должен был стать следующим яблоком раздора между миссис Тэтчер и остальным сообществом.8 если бы она всерьез занималась этим вопросом, ей следовало бороться с ним изнутри. Напротив, либо она все еще думала, что этого никогда не произойдет, либо верила, что сможет наложить вето на это позже.


Другим примером ее глухоты к тому, что она не хотела слышать, был ее выбор Леона Бриттана вместо Артура Кокфилда на посту старшего комиссара Великобритании в Брюсселе. Она отказалась переназначить Кокфилда, потому что считала, что он "сошел с ума", и убедила себя, что Бриттан, поскольку он был суров в отношении экономической политики в Министерстве финансов и жесток в вопросах охраны порядка на посту министра внутренних дел, естественно, будет полезен и в Европе. Она должна была знать, что он был твердо проевропейским и давно поддерживал вступление в ERM. Но она так стремилась вытеснить его из внутренней политики на подходящую престижную работу, отказаться от своего обещания вернуть его в Кабинет министров, что проглядела его послужной список – а затем почувствовала себя преданной, когда он тоже "стал туземцем".9


Поворотным моментом в публичном отношении миссис Тэтчер к Обществу стала ее речь в Европейском колледже в Брюгге в сентябре 1988 года. По иронии судьбы, она была приглашена выступить там Министерством иностранных дел, которое надеялось, что это предоставит подходящий повод для ‘позитивной’ речи о Европе. Однако к тому времени, когда она приехала, чтобы вручить его, еще два события побудили ее использовать это как возможность дать пощечину Жаку Делору. Во-первых, в июльской речи в Европейском парламенте Делор намеренно замахнулся, предположив, что в течение шести лет должно быть создано "зародышевое европейское правительство" и что через десять лет "80 процентов законов, влияющих на экономику и социальную политику, будут приняты на европейском, а не на национальном уровне".10


Затем Делор усугубил свое преступление, выдвинув свои федералистские претензии на британскую политическую арену. И снова именно Министерство иностранных дел сочло полезным, чтобы он выступил перед TUC в Борнмуте. Делор произнес, по его мнению, довольно стандартную речь, изложив видение согласованных законов о продолжительности рабочего дня, условиях труда и коллективных переговорах, которые в следующем году стали Европейской социальной хартией. Но ему удалось почти за одну ночь обратить традиционно антиевропейски настроенных британских профсоюзных активистов к осознанию того, что Европа может предложить способ вернуть часть позиций, которые они потеряли за десять лет правления Тэтчеризма – что, конечно, было именно тем, против чего возражала миссис Тэтчер. Если Министерство иностранных дел надеялось смягчить враждебность лейбористов к обществу, то им это удалось, как выразился Лоусон, "сверх их самых смелых мечтаний".11 Но в течение двадцати лет враждебность лейбористов была главным фактором, поддерживавшим позитивное отношение миссис Тэтчер к Европе: в тот момент, когда лейбористы начали разворачиваться, она сразу почувствовала себя свободной сделать то же самое.


На самом деле речь миссис Тэтчер в Брюгге, произнесенная в конечном итоге, содержала много позитивного, включая утверждение о том, что ‘Наша судьба - в Европе, как части Сообщества’. Но у Британии, настаивала она, был свой взгляд на это будущее. ‘Европа - это не создание Римского договора…Европейское сообщество - одно из проявлений этой европейской идентичности, но оно не единственное. Далее она изложила пять ‘руководящих принципов’, из которых наиболее важным был первый: лучший способ построить успешное сообщество - не через более тесную интеграцию, а через ‘добровольное и активное сотрудничество между независимыми суверенными государствами’. Конечно, она признала, что Европе следует ‘попытаться говорить единым голосом’ и ‘более тесно работать над тем, что мы можем сделать лучше вместе, чем в одиночку’. Но затем последовали два убийственных предложения:


Но для тесного сотрудничества не требуется централизации власти в Брюсселе или принятия решений назначенной бюрократией… Нам не удалось успешно раздвинуть государственные границы в Британии только для того, чтобы увидеть, как они вновь вводятся на европейском уровне, когда европейская сверхдержава осуществляет новое доминирование из Брюсселя.


Это был ключевой отрывок. Далее она установила еще четыре руководящих принципа: решения должны быть практичными, а не утопическими; что Европа должна быть привержена предпринимательству и открытым рынкам; что она не должна быть протекционистской; и что она должна сохранять свою приверженность НАТО.12 Но большая часть споров, вызванных этой речью, была сосредоточена на ее первом пункте.


Это было не столько содержание, сколько напряженный язык, который взъерошил перья. Сегодня это кажется обычным делом, но в 1988 году никто раньше не говорил о европейском "сверхдержаве". Разговоры о "европейском конгломерате" с бюрократами, осуществляющими "доминирование из Брюсселя", были, по словам Майкла Батлера, до 1986 года постоянного представителя Великобритании в Брюсселе, "действительно очень опасными".13 Дихотомия миссис Тэтчер между зоной свободной торговли (хорошо) и сверхдержавой (плохо), по мнению Батлера, была ложной, поскольку Сообщество уже развилось далеко за пределы одного, и никто не хотел другого. Подписав Акт о единой Европе, миссис Тэтчер сама уже согласилась со всем, что сейчас обсуждалось.14


На самом деле дело было не в том, что она сказала в Брюгге, а в том, как Бернард Ингхэм ‘раскрутил’ речь, что обеспечило ей популярность в партии тори на долгие годы. ‘На самом деле, ’ признал Лоусон, ‘ в нем было сказано много вещей, которые нужно было сказать, в совершенно разумной манере… Но газетные сообщения, которые отражали лоск, который Бернард Ингхэм дал на брифинге для прессы… была совсем другой по тону и более верной своим собственным чувствам: крайне шовинистичной и... враждебной по отношению к Обществу".15


Сама миссис Тэтчер была в восторге от эффекта речи и повторила ее главную мысль на еще менее дипломатичном языке на партийной конференции тори несколько недель спустя. Она была убеждена, что задела популярную струну, сказала она The Times , потому что федерализм был "противен нашему народу".16 Чтобы поддержать ее на должном уровне, ряд видных евроскептиков сформировали группу давления для проведения кампании против передачи каких-либо дальнейших полномочий Сообществу. Брюггская группа состояла в основном из ведущих ученых-тэтчеристов – людей, которые обеспечивали большую часть интеллектуального возбуждения раннего тэтчеризма, но теперь просто распространяли все более резкий национализм.


Проблема с речью в Брюгге заключалась в том, что она не представляла собой политику. Скорее, это был, как описал одностороннее ядерное разоружение в 1957 году Най Беван, "эмоциональный спазм".17 Ее влияние на развитие Общества было минимальным; в то время как ее влияние на Консервативную партию в течение следующего десятилетия было почти полностью катастрофическим. В краткосрочной перспективе это привело к расколу партии, высвободив в низах волну подавляемой враждебности к Сообществу, которая накапливалась годами и теперь беспрепятственно вырвалась наружу с нескрываемого одобрения лидера, в то же время приводя в бешенство большую часть кабинета министров и партийную иерархию, чья пожизненная приверженность роли Британии в Европе, которой придерживались Макмиллан и Хит, не уменьшилась.Резкое изменение премьер-министром установившегося отношения партии к Европе неумолимо привело к отставке Джеффри Хоу из правительства чуть более двух лет спустя и к прекращению поддержки парламентской партией, что привело к ее собственному падению в ноябре 1990 года.


‘Засада’ перед Мадридом


Делор обнародовал свою программу в апреле 1989 года, состоящую из двух частей: одна - трехэтапный график создания экономического и валютного союза, другая - так называемая ‘Социальная хартия’. Миссис Тэтчер немедленно отклонила оба документа с ходу. Первый, сказала она Палате общин, ‘нацелен на федеративную Европу, общую валюту и общую экономическую политику, которая выведет экономическую политику, включая налогово-бюджетную политику, из-под контроля Палаты представителей, а это совершенно неприемлемо’.18 Вторая была "больше похожа на социалистическую хартию ненужных мер контроля и регламентации, которые бы ... делает промышленность неконкурентоспособной и ... увеличивает безработицу и означает, что мы не сможем конкурировать с остальным миром за торговлю, в которой мы так остро нуждаемся".19 Открытое несогласие с обеими инициативами легло в основу ее платформы на выборах в Европейский парламент 15 июня.


С момента введения прямых выборов в 1979 году тори всегда довольно легко побеждали на этих пятилетних опросах. В конце концов, они были проевропейской партией. Однако июнь 1989 года застал консерваторов не только в бедственном положении из-за растущей инфляции и подушного налога, но и в смятении в Европе. Миссис Тэтчер одобрила манифест и кампанию, расходящиеся со взглядами большинства ее кандидатов, которые почти по определению были еврофилами. Тон был задан катастрофически негативным плакатом, размещенным на рекламных щитах по всей стране, на котором была изображена груда овощей со слоганом: "Останься дома 15 июня, и ты будешь жить на брюссельской диете".20 В предвыборных выступлениях и телевизионных интервью она изображала сражающуюся Мэгги с иностранным врагом.


Результатом стало первое поражение тори на национальных выборах под руководством миссис Тэтчер. По результатам значительно возросшего опроса, с 32 до 37 процентов, партия набрала всего 33 процента голосов – самый низкий показатель за всю историю – и уступила лейбористам тринадцать мест, полностью изменив результат 1984 года, так что теперь у лейбористов сорок два места против тридцати пяти у тори. Конечно, результатом стал не столько энтузиазм по поводу федеративной Европы, сколько растущая непопулярность правительства по другим причинам, более близким к дому. Тем не менее результат стал резким предупреждением для депутатов-тори о том, что лейбористская партия Нила Киннока наконец-то снова стала выборной, в то время как премьер-министр превращается в обузу, от которой им, возможно, придется избавиться перед следующими выборами, если они хотят сохранить свои места.


На следующей неделе накаляющееся напряжение между миссис Тэтчер и ее старшими коллегами достигло апогея в преддверии заседания Европейского совета в Мадриде, когда она настойчиво пыталась исключить своего канцлера и министра иностранных дел из любых консультаций по поводу решений, которые могут быть приняты на саммите. На публике она продолжала настаивать на том, что между ними не было разногласий по поводу ERM. Возможно, это было чистой правдой, поскольку ни Хоу, ни Лоусон не считали целесообразным присоединиться немедленно; но они оба были убеждены, что это укрепило бы позиции Британии на предстоящих переговорах по ЕВС, если бы она сошла с дистанции в Мадриде и дала обязательство присоединиться в установленные сроки. Она была более чем когда-либо полна решимости не делать ничего подобного. Она подготовилась к саммиту, созвав конференцию своих частных советников, на которой вообще не присутствовали избранные коллеги.


В среду, 14 июня, Хоу и Лоусон отправили ей протокол совместного заседания, в котором изложили свой совет о том, что она должна дать "не имеющее юридической силы" обязательство присоединиться к ERM в Мадриде к концу 1992 года, и попросили ее о встрече.21 Она была в ярости – в своих мемуарах она описывает их просьбу как попытку устроить ей "засаду", – но неохотно согласилась встретиться с ними в следующий вторник, 20 июня, когда она резко отвергла их доводы и отказалась связать себе руки. Несколько часов спустя она отправила Хоу документ, в котором добавила дополнительные условия, прежде чем Британия сможет рассмотреть возможность присоединения, включая окончательное завершение создания единого рынка, что может занять годы. В ответ они попросили о другой встрече. Она была злее, чем когда-либо, пыталась поговорить с ними обоими по отдельности по телефону, но в конце концов согласилась встретиться с ними в Chequers рано утром в воскресенье, как раз перед ее отъездом в Мадрид. Между ними троими нет особых разногласий по поводу того, что произошло на этой "неприятной маленькой встрече", как она это назвала. По ее мнению, они пытались ‘шантажировать’ ее, угрожая уйти в отставку, если она не согласится заявить о своем ‘твердом намерении’ вступить в ERM не позднее указанной даты. ‘Они сказали, что если я сделаю это, то остановлю весь процесс Delores от перехода ко 2-му и 3-му этапам. И если бы я не согласилась с их условиями и их формулировкой, они оба ушли бы в отставку".22 "Атмосфера была невероятно напряженной", - подтверждает Лоусон:


Маргарет была непреклонна. Джеффри сказал, что если у нее совсем не будет времени выслушать его советы… у него не будет другого выхода, кроме как подать в отставку. Затем я вмешалась, коротко, чтобы сказать: ‘Вы знаете, премьер-министр, что если Джеффри уйдет, я тоже должна уйти’. Воцарилось ледяное молчание, и встреча внезапно закончилась, так ничего и не решив.23


‘Я знала, что Джеффри подбил Найджела на это", - написала леди Тэтчер. "Они четко продумали, что именно они собирались сказать".24 Лоусон не отрицает этого, но настаивает, что это был "единственный случай за восемь лет работы в качестве коллег по кабинету министров, когда мы объединились для продвижения определенного курса действий".25 Все, что они делали, в первую очередь, просили – как канцлера и министра иностранных дел – проконсультироваться с ними.И все же она была крайне возмущена тем, что она называла "таким способом ведения дел – совместными протоколами, давлением и интригами".26 Трудно поспорить с вердиктом Перси Крэдока о том, что ‘министерский запрос о консультациях может быть истолкован как заговор… продемонстрировала тревожный разрыв связей и доверия внутри правительства".27


Премьер-министр и министр иностранных дел вместе вылетели в Мадрид, но миссис Тэтчер не поговорила со своим коллегой в самолете, а когда они добрались до британского посольства, она на весь вечер закрылась с Пауэллом и Ингхэмом, в то время как Хоу наслаждался непринужденным ужином внизу с послом и его сотрудниками. Когда она выступала в Совете на следующее утро, "ее министр иностранных дел все еще не имел ни малейшего представления о том, что она намеревалась сказать".28


На самом деле она была непривычно примирительной и конструктивной. Широко распространялось мнение, что после своего поражения на европейских выборах она приехала в Мадрид с ‘меньшим влиянием’ и в результате вела себя менее резко, хотя она, конечно, отрицала это.29 Впоследствии она настаивала, что бросила вызов "шантажу" Хоу и Лоусона, по-прежнему отказываясь назначить дату вступления в ERM. Но на самом деле она проделала большую часть пути навстречу им, перейдя от расплывчатой формулы о том, что Британия присоединится, "когда придет время", к гораздо более конкретному набору условий – не окончательному завершению единого рынка, как она угрожала 20 июня, а просто дальнейшему продвижению к завершению, плюс снижение инфляции в Великобритании до среднеевропейского уровня, прогресс других стран в направлении отмены валютного контроля и дальнейшей либерализации финансовых услуг. Эти новые тесты были гораздо более гибкими и открытыми для интерпретации, чем ее позиция до сих пор, что было продемонстрировано чуть более года спустя, когда Джон Мейджор смог убедить ее, что достигнут достаточный прогресс, чтобы заявить, что условия были выполнены.


Что касается более широких вопросов в Мадриде, ЕВС и Социальной хартии, миссис Тэтчер поздравила себя с тем, что она проявила твердость. Она утверждала, что помешала президенту Миттерану установить график второго и третьего этапов доклада Делора до завершения первого этапа.


Верный Уайетт думал, что она справилась "блестяще".30 Но на самом деле она вообще ничего не добилась, как показал следующий год. Невозможно доказать, получила ли бы она, как полагали Лоусон и Хоу, больше рычагов влияния на будущих встречах, согласившись установить четкий график вступления в ERM. Факт в том, что Британия теперь была изолирована, как бы она себя ни вела. Она не сильно задержала прогресс на пути к ЕВС, будучи немного более конструктивной; но и не добилась бы большего, оставаясь непримиримой. Было слишком поздно.


Ее ярость была направлена на Хоу и Лоусона, которые загнали ее в угол и продемонстрировали, что у них есть сила, чтобы сломить ее. В то время она притворилась, что разгадала их блеф. На самом деле в отставках не было необходимости, поскольку угроза достигла большей части того, чего они хотели. Годы спустя она призналась: "Они одолели меня".31 Она знала, что не смогла бы пережить отставку одного из них или обоих. Но она поклялась: "Я никогда, никогда не позволю этому случиться снова".32 Четыре недели спустя она использовала всю власть премьер–министра, чтобы разрушить ось Хоу - Лоусон. Она решила наказать Хоу – и предупредить Лоусона – удалив его из Министерства иностранных дел. Но это была грязная операция.


Ей в любом случае предстояли перестановки – обычно она проводила их перед летними каникулами, – но эта была исключительно масштабной. Только восемь из двадцати одного члена Кабинета министров остались на своих постах. Двоих она убрала, а еще двое ушли добровольно. Остальные девять были заменены. В Кабинет впервые вошли Питер Брук, Крис Паттен, Джон Гаммер и Норман Ламонт. Из них только последнюю можно было назвать приверженкой Тэтчер. Общий эффект изменений, как отметила леди Тэтчер в своих мемуарах, заключался в том, что баланс сил в кабинете ‘немного сдвинулся влево’. Но "все это не имело значения, - уверяла она себя, - до тех пор, пока можно было избегать кризисов, угрожавших моему авторитету".33


Но все это мелкое жонглирование было омрачено отстранением Джеффри Хоу от должности, которую он занимал последние шесть лет. Хоу не был предупрежден о том, что грядет. Это был жестокий способ обращения с одним из ее самых преданных коллег, ее теневым канцлером в оппозиции и автором бюджета 1981 года, который по-своему спокойно перенес пыл ранних экономических реформ. Долг, которым она была обязана упорному Хоу за свое выживание и успех, был неисчислим; однако миссис Тэтчер стала презирать его, но одновременно и бояться, полагая, что он позиционирует себя как способный заменить ее.


Решив уволить Хоу из Министерства иностранных дел, она предложила ему на выбор стать главой Палаты представителей или министром внутренних дел. Он принял первое, но предпочел утешительный титул заместителя премьер-министра, чтобы тешить свою гордость. Оглядываясь назад, она подумала, что ей следовало вообще уволить его, а не оставлять его в синяках, но все еще в положении, с которого он мог смертельно ранить ее в следующем году. Хоу тоже быстро понял, что ему было бы лучше уйти в отрыв. Став заместителем премьер-министра, он надеялся унаследовать должность в правительстве, которую Вилли Уайтлоу занимал до своей болезни. Если бы миссис Тэтчер к этому времени не утратила всякое представление об управлении кабинетом министров, она пригласила бы его на эту важнейшую вакансию: из Хоу вышел бы очень хороший Вилли, если бы она была готова ему доверять. Но "поскольку Джеффри торговался за эту работу, - усмехнулась она, - это так и не обеспечило ему того статуса, на который он надеялся".34 Бернард Ингхэм заявил прессе, что в любом случае такой должности, как заместитель премьер-министра, не существует.


И на этом все не закончилось. Если она была полна решимости убрать Хоу, Дуглас Херд был, безусловно, наиболее квалифицированной заменой. Однако после Питера Кэррингтона, Фрэнсиса Пима и Хоу миссис Тэтчер не хотела еще одной проевропейской шишки в Министерстве иностранных дел; и на тот момент она все еще была достаточно сильна, чтобы назначить того, кого пожелает. Она хотела министра иностранных дел без ‘формы’, который безропотно выполнял бы ее приказы. Поэтому она назначила Джона Мейджора.


Она уже определила Мейджора в качестве возможного долгосрочного преемника. Будучи главным секретарем казначейства с 1987 года, он произвел на нее впечатление своим негромким мастерством в деталях и спокойным суждением. Всегда в поисках компетентных правых, она убедила себя, что он больше приверженец Тэтчер, чем был на самом деле. "Он еще один из нас", - заверила она скептически настроенного Николаса Ридли.35 На самом деле, несмотря на сухость в экономических вопросах, Мейджор ни в коем случае не был сторонником Тэтчер в социальной политике; он также без энтузиазма отнесся к подушному налогу. Однако, даже если бы она была права, то назначение его в Министерство иностранных дел в возрасте сорока пяти лет, без соответствующего опыта или способностей, было плохо для него, а также плохо для нее: он не мог не выглядеть как ее пудель.


В целом перестановки 1989 года были политической неразберихой, которая вызвала неприязнь практически у всех ее коллег, привела в замешательство ее партию и привела в восторг только оппозицию. Такие преданные сторонники, как Иэн Гоу, предвидели грядущие проблемы;36 в то время как даже Уайатт беспокоился, что "она нажила себе злейшего врага в лице Джеффри Хоу".37 Со своей стороны, миссис Тэтчер быстро осознала, что, оставив Хоу на своем посту, она получила худший из всех миров. Тем временем остальные члены Кабинета министров считали, что если она может так обращаться с Хоу, никто из них не будет в безопасности.


С этого момента миссис Тэтчер получала истинное удовольствие, выставляя напоказ свою враждебность ко всему европейскому. Когда тем летом Франция принимала саммит G7 в Париже, приуроченный к двухсотлетию Французской революции, она воспользовалась случаем, чтобы прочитать покровительственную лекцию о превосходстве британской традиции соблюдения прав человека, восходящей к Великой Хартии вольностей.Затем в декабре в Страсбурге она в одностороннем порядке наложила вето на принятие Социальной хартии. Она была рада принять общие правила в некоторых областях, таких как охрана труда, безопасность и свобода передвижения, но она отвергала гармонизацию рабочего времени, обязательные схемы участия работников и тому подобное. Однако, что более важно, она не смогла заблокировать следующий этап продвижения к ЕВС. Потребовалось лишь, чтобы большинство стран-участниц созвали Межправительственную конференцию (МКГР) для установления определенного графика. Но она по-прежнему настаивала на том, что для принятия какого-либо решения на конференции потребуется единогласие, и пока она была там, об этом не могло быть и речи.


‘Я не думаю, что мы отстаем", - заявила она на своей пресс-конференции после саммита. "Я думаю, что другие неуклонно идут в ногу с нами".38 В качестве альтернативы она убедила себя, что на самом деле быть изолированной - это хорошо, что, находясь в изоляции, она на самом деле ведет Европу. "Иногда нужно быть изолированной, чтобы быть ведущей".39 Но это был самообман. У нее было законное альтернативное видение Европы. Но, права она или нет, она была худшим из возможных защитников своего видения. Ее постоянно конфронтационный стиль стал– по мнению ее многострадальных коллег, которым приходилось пытаться взять себя в руки после ее бурных выступлений, "контрпродуктивным’. 40 ‘Это немного изнашивается", - вспоминал Дуглас Херд. "Я думаю, что довольно многие ее коллеги начали относиться к этому как к театру".41


Правда в том, что европейская политика миссис Тэтчер вообще не была политикой. Она отражала, но и значительно усиливала инстинктивную подозрительность британцев к континенту. В нем указывались реальные трудности – суверенитета, демократической подотчетности, экономического расхождения – на пути ‘все более тесного объединения’ Сообщества. Были аргументы в пользу того, чтобы продвигаться шаг за шагом, точно так же, как были – и все еще есть – аргументы в пользу предпочтения сообщества независимых наций сверхдержаве. Но, постоянно говоря "нет", Британия лишь утратила влияние на процесс, от которого она в конце концов не смогла остаться в стороне, тем самым повторив мрачную игру в догонялки, в которую она играла на каждом этапе развития Европы с 1950 года. Европа была самой большой проблемой, стоявшей перед премьерством миссис Тэтчер. Это был также самый большой провал ее премьерства. И это был провал, напрямую связанный с ее собственной конфронтационной, ксенофобской и ограниченной личностью.


24

Завтра мир


Экспорт тэтчеризма


В середине 1980-х годов тэтчеризм стал международным явлением. Отчасти просто потому, что она была женщиной, а это означало, что на всех фотографиях международных мероприятий она выделялась в синем, красном или зеленом на фоне окружавших ее мужчин в серых костюмах (и всегда была по-рыцарски размещена посередине); отчасти из-за резкой ясности ее личности, ее неустанных путешествий и ее евангельского стремления провозглашать свои убеждения, куда бы она ни пошла; отчасти в результате маловероятной победы Британии в Фолклендской войне; отчасти в знак признания ее тесных отношений с Рональд Рейган и ее посредническая роль между американцами и Михаилом Горбачевым – по всем этим причинам Маргарет Тэтчер примерно к 1985 году стала одним из самых известных лидеров на планете, суперзвездой на мировой арене, объектом любопытства и восхищения, куда бы она ни поехала, и гораздо более популярной во всем мире, чем когда-либо была у себя дома.


Прежде всего, она была самым красноречивым и харизматичным поборником волны экономической либерализации, которая захлестнула мир, повернув вспять доминирующий коллективизм последних полувека. Разумеется, не она была ее инициатором. Антисоциалистическая и антикорпоративистская контрреволюция была глобальным явлением, которое можно было наблюдать буквально от Китая до Перу. Она возникла, если вообще где-либо была, в Чикаго, где и Фридрих Хайек, и Милтон Фридман в разное время были профессорами. Поворот интеллектуальной волны отразился до Миссис Тэтчер даже стала лидером Тори, поскольку им обоим была присуждена Нобелевская премия по экономике – Хайеку в 1974 году, Фридману в 1976 году. Именно в Чили их еретические идеи впервые были решительно претворены в жизнь, когда генерал Аугусто Пиночет, свергнув (с американской помощью) демократически избранное марксистское правительство Сальвадора Альенде в 1973 году, привлек так называемых ‘чикагских мальчиков’ для проведения экстремального эксперимента по реформированию свободного рынка, проводимого методами полицейского государства. Политика была отвратительной, но экономика служила образцом для остальной Южной Америки и за ее пределами.


В первые дни своего руководства миссис Тэтчер знала, что она оседлала или надеялась оседлать глобальную волну. "Во всем западном мире происходит поворот, - заявила она в марте 1979 года, как раз перед всеобщими выборами, которые привели ее к власти, - и скоро то же самое произойдет и здесь".1 Мысль о том, что она была первопроходцем, пришла к ней лишь несколько лет спустя. ‘В 1981 году, - вспоминала она, - ко мне пришел министр финансов. “Мы все очень заинтересованы в том, что вы делаете, - сказал он, - потому что, если вы добьетесь успеха, за вами последуют другие”. Это никогда не приходило мне в голову".2 Однако к 1986 году она начала торжествовать, заявляя, что Британия возглавила мир.


Бесспорно, британский пример – особенно приватизация – сыграл свою роль. Но столь же очевидно, что контрреволюция имела свой собственный импульс как на Востоке, так и на Западе, поскольку одна социал-демократическая страна за другой сталкивалась с проблемами того же рода, с которыми столкнулась Британия в 1970-х годах, и реагировала более или менее аналогичным образом. В течение следующего десятилетия та же необходимость возникла по всей Европе.За пятнадцать лет, начиная с 1985 года, были распроданы государственные активы на сумму более 100 миллиардов долларов, включая такие ведущие национальные компании, как Renault, Volkswagen, Lufthansa, Elf и итальянская нефтяная компания ENI, что в совокупности составило "величайшую распродажу в мировой истории".3


Прежде всего, зараза свободного рынка распространилась на цитадели самого коммунизма - в Китай еще в 1981 году (где эксперимент по экономической либерализации оставался под строгим политическим контролем), а затем на Советский Союз в форме программы перестройки, которая была разработана Михаилом Горбачевым, внутренние противоречия которой быстро ускорили крах всей коммунистической системы., , Миссис Тэтчер имела право отпраздновать триумф идей, которым она не только следовала, но и обращала в свою веру с миссионерским рвением. Но сам факт того, что это явление было практически универсальным – так что, как отметила сама миссис Тэтчер, не только консервативные, но даже номинально социалистические правительства были в равной степени вынуждены соответствовать глобальному Духу времени – является доказательством того, что оно имело свой собственный непреодолимый импульс, независимо от ее вклада, каким бы значительным он ни был.


Крах коммунизма и ‘проблема’ Германии


Тем не менее внезапный и совершенно неожиданный крах коммунизма осенью 1989 года стал триумфальным подтверждением всего, за что миссис Тэтчер выступала и к чему стремилась с 1975 года. Называете ли вы это тэтчеризмом или как-то иначе, падение Берлинской стены, освобождение Советской империи и распад в течение двух лет самого Советского Союза представляли собой окончательную победу ее философии и ее – и Рональда Рейгана – военной стратегии. Главным контекстом всей ее политики на протяжении сорока лет была холодная война; и теперь внезапно Запад победил в ней.


В своих мемуарах она отдала главную должное Рейгану, ‘чья политика военного и экономического соперничества с Советским Союзом вынудила советских лидеров… отказаться от своих амбиций гегемонии и приступить к процессу реформ, который в конце концов привел к краху всю коммунистическую систему’. Но поскольку фактический крах произошел после правления Рейгана, она чувствовала себя обязанной отдать должное его преемнику Джорджу Бушу, который ‘провел опасную и неустойчивую трансформацию с большим дипломатическим мастерством’; и даже, сквозь стиснутые зубы, некоторым из другие европейские союзники, "которые сопротивлялись как советскому давлению, так и советским уговорам поддерживать сильную оборону запада – в частности, Гельмут Шмидт, Гельмут Коль, Франсуа Миттеран и... но скромность запрещает".4 Однако это была ложная скромность. Будучи самым верным союзником президента, она не сомневалась, кто после самого Рейгана заслуживает наибольшей похвалы за успех их совместной стратегии. Выйдя на пенсию, она не сомневалась, что это было ее величайшим достижением.


Тем не менее, крах коммунизма не принес ей безраздельной радости. Напротив, последний год ее пребывания у власти был одним из самых трудных на международном фронте. Ибо непосредственным следствием открытия Берлинской стены стал непреодолимый импульс к воссоединению двух частей Германии, перспектива, которая усилила ее страх и отвращение к бывшему врагу. В то же время ей приходилось примиряться с новой администрацией в Вашингтоне, которой она доверяла гораздо меньше, чем Рональду Рейгану. Таким образом, в момент своей идеологической победы она оказалась более изолированной на мировой арене, чем когда-либо прежде.


Она почувствовала облегчение, когда вице-президент Джордж Буш победил демократа Майкла Дукакиса в ноябре 1988 года, чтобы обеспечить преемственность республиканского правления. Но у нее никогда не было бы таких же отношений с Бушем, какие были с Рейганом. Теперь она была старшим партнером, но Буш, что неудивительно, не желал, чтобы его опекали. Под руководством новой команды советников – Джеймса Бейкера на посту госсекретаря, Дика Чейни на посту министра обороны, Брента Скоукрофта на посту советника по национальной безопасности – он решил создавать свои собственные альянсы. В частности, еще до падения Берлинской стены Буш назвал Гельмута Коля европейским лидером, с которым ему следует наладить особые отношения. С миссис Тэтчер ему было необходимо показать, что он самостоятельный человек.


Отношения Буша с его европейскими союзниками полностью задокументированы в книге "Преображенный мир", его удивительно откровенных совместных мемуарах, написанных с Брентом Скоукрофтом, в которых перепечатано множество документов, стенограмм телефонных разговоров и дневниковых записей об интенсивной дипломатии, сопровождавшей окончание холодной войны, – гораздо больше, чем до сих пор получило разрешение службы безопасности Библиотеки Буша в Техасе.[о]15 Из этого вырисовывается яркая картина напряженности между ведущими игроками и степени изоляции миссис Тэтчер, когда Буш и Коль, при гораздо меньших возражениях, чем она надеялась, со стороны Миттерана и Горбачева, поспешили завершить воссоединение двух Германий гораздо быстрее, чем она считала разумным или желательным.


Однако еще до бурных событий ноября, с самого начала президентства Буша, она опасалась, что Вашингтон проявляет мягкость в отношении ядерного разоружения. Горбачев пытался расколоть НАТО, предлагая сокращения, чтобы помешать альянсу модернизировать свои ядерные силы малой дальности (СЯС). Коль, находясь под внутренним давлением социал-демократов и Зеленых, хотел отложить модернизацию и немедленно сократить количество ракет. Скоукрофт, напротив, писал: "Тэтчер была непреклонна к любым изменениям, которые могли ослабить обороноспособность НАТО".5 Она хотела, чтобы американцы позволили ей разобраться с Колем, чего они не хотели делать – отчасти потому, что ‘Маргарет… была еще более непреклонной, чем мы, и гораздо более эмоционально относилась к опасностям компромисса", но также и потому, что Буш не желал играть вторую скрипку после нее.


Она была очень раздражена, когда министр иностранных дел Коля Ханс-Дитрих Геншер попытался ‘подтолкнуть’ альянс к сокращению ОЯТ, объявив о них в бундестаге до того, как они были согласованы. Она изложила Бушу свои взгляды в телефонном разговоре, который он назвал ‘винтажной Тэтчер’: ‘Мы должны быть тверды с Германией… Не может быть и речи, повторила она, ни о каких переговорах по ОЯТ".6


Но американцы изменили свою позицию на переговорах по ОЯТ. Миссис Тэтчер, вспоминал Скоукрофт, была "недовольна ... особенно тем, что мы не проконсультировались с ней заранее".:


Правда заключалась в том, что мы знали, какой будет реакция Тэтчер… Мы считали, что должны были сделать этот жест немцам ... и, если бы мы проконсультировались с британцами, было бы очень неловко идти навстречу их решительным возражениям.7


До саммита НАТО в Брюсселе в мае 1989 года она все еще была ‘недовольна и встревожена’ американским предложением о немедленном сокращении обычных вооруженных сил, связанном с переговорами по СЯС; но, в конце концов, она знала пределы своего влияния. Она сказала посланникам, которые приехали проинструктировать ее в Лондоне: "Если президент этого хочет, конечно, мы это сделаем".8 И все же, даже когда они ужинали в Брюсселе, она держала Буша за пуговицу. ‘Мы не должны уступать в этом", - сказала она ему. ‘Ты ведь не собираешься сдаваться, не так ли?’ В конце концов Джеймс Бейкер и министры иностранных дел – все еще Хоу для Британии – нашли форму слов, которую она могла принять. ‘Наша стратегия использования нашего предложения по обычным вооружениям для поощрения сделки по проблеме ядерных сил сработала", - писал Буш.На следующее утро, к его облегчению, ‘Маргарет излучала энтузиазм. Я подозреваю, что она не хотела отделения от Соединенных Штатов".9 Но пока американцы поздравляли себя с "оглушительным успехом", пресса не сомневалась, что миссис Тэтчер потерпела унизительное поражение.10


На следующий день Буш отправился в Германию и произнес речь в Майнце, в которой он назвал Западную Германию и Соединенные Штаты ‘партнерами в руководстве’. Миссис Тэтчер восприняла это как пренебрежение к ее особым отношениям с Вашингтоном. ‘По правде говоря, ей не стоило беспокоиться", - написал Скоукрофт. "Выражение не имело исключительного намерения и предназначалось только для процветания и поощрения".11 Тем не менее, оно было широко истолковано как отражающее реальный и важный сдвиг в трансатлантических отношениях. Буш попытался загладить вину, назвав Британию ‘якорем Америки с наветренной стороны’. ‘Это было сделано с добрыми намерениями, но не совсем обнадеживающе", - прокомментировал Перси Крэдок.‘Стоять на якоре с наветренной стороны - это уединенное место, совсем не то, которое мы себе представляли".12


Однако, по крайней мере, одни особые отношения сохранялись между Скоукрофтом и Чарльзом Пауэллом, которого Скоукрофт считал ‘своей противоположностью в британском правительстве’. Были установлены защищенные линии связи, чтобы советник по национальной безопасности мог напрямую общаться со своими коллегами в Лондоне, Париже и Бонне. ‘Все, что кому-то из нас нужно было сделать, это нажать кнопку и поднять трубку, чтобы зазвонил телефон на столе другого… Вскоре мы научились в удобной, бесцеремонной манере исследовать пределы гибкости, которой, по нашему мнению, могли бы обладать наши руководители по различным вопросам.Скоукрофт считал, что к этому времени Пауэлл был "единственным, кто серьезно повлиял на взгляды Тэтчер на внешнюю политику".13


Миссис Тэтчер, естественно, наблюдала за падением костяшек домино по всей Восточной Европе с безудержным восторгом, поскольку сначала Польша и Венгрия двигались к демократии, не провоцируя советское вмешательство; затем венгры позволили беженцам из Восточной Германии перебраться в Австрию; и, наконец, власти Восточной Германии сами открыли Берлинскую стену 9 ноября, и население вышло, подобно заключенным в "Фиделио", чтобы разрушить ее кирками, ломами и голыми руками и ликующе танцевать на руинах. До конца года Болгария, Чехословакия и Румыния последовали примеру так называемой ‘бархатной революции’, приведшей к власти в Праге драматурга-диссидента Вавила Гавела, в то время как президент Чауşэску и его чудовищная жена были казнены без суда и следствия в Бухаресте на Рождество. На том рассвете быть живой было блаженством. Но миссис Тэтчер, помня об эксцессах Французской революции 200 лет назад, уже опасалась, что ситуация выйдет из-под контроля. Еще в 1982 году она предсказала, что однажды Стена падет:


Наступает день, когда гнев и разочарование людей настолько велики, что сила не может их сдержать. Тогда здание дает трещины: строительный раствор крошится… Однажды по ту сторону стены забрезжит рассвет свободы.


Но она призналась, что не ожидала этого так скоро.Когда это случилось, она сказала журналистам на Даунинг-стрит, что смотрела телевизионные кадры с таким же энтузиазмом, как и все остальные, и праздновала ‘великий день свободы’. Но даже в тот момент она не замедлила ответить на вопросы о воссоединении Германии. ‘Я думаю, вы действуете слишком быстро, намного быстрее", - предупредила она. "Вы должны воспринимать эти вещи шаг за шагом и обращаться с ними очень мудро".14 Но она быстро обнаружила, что импульс событий был слишком силен для нее.


У нее были три допустимые причины для сопротивления перспективе объединенной Германии. Во-первых, она боялась, что ее чисто экономическая мощь нарушит баланс Европейского сообщества. Во-вторых, она боялась, что нейтральная или демилитаризованная Германия оставит зияющую брешь в обороне НАТО против все еще ядерного Советского Союза.В-третьих, она опасалась, что потеря Восточной Германии (и распад Варшавского договора в целом) может уничтожить Горбачева и, таким образом, поставить под угрозу самую большую награду из всех - демократию в СССР. Все это были рациональные аргументы в пользу осторожности. Но в сознании миссис Тэтчер они подкреплялись другой, недопустимой причиной – ее яростной и неутолимой ненавистью к врагу военного времени.


Нелегко объяснить, почему Маргарет Тэтчер было намного труднее, чем другим представителям ее поколения, забыть войну. Конечно, это доминировало в ее юности с четырнадцати до двадцати лет – последние четыре года в школе, первые два в университете, – но она была не одинока в этом. Грэнтэм пострадал от довольно сильных немецких бомбардировок – вероятно, сильнее, чем где-либо за пределами Лондона, за исключением Ковентри и Плимута; кроме того, с 1941 года в Линкольншире было полно американских авиабаз и американских летчиков, что обострило ее понимание роли американцев в спасении Европы от нее самой. Она слышала свидетельство из первых рук о природе нацистского режима от молодой еврейской беженки, у которой ее родителям ненадолго пришлось остановиться перед войной; позже в ее избирательном округе Финчли была большая еврейская община. Но все это меркнет по сравнению с опытом ее современников-мужчин, которые действительно воевали во Франции, Бельгии, Северной Африке и Италии, не говоря уже о тех, кто освобождал концентрационные лагеря, почти все из которых – безусловно, будущие политики среди них – похоже, вернулись с решимостью восстановить континент, готовые забыть войну и двигаться дальше. Она не перенесла личной потери семьи или близких друзей, чтобы объяснить ее непреходящую горечь. И все же сорок лет спустя она все еще была охвачена "атавистическим страхом перед Германией и подозрительностью к немецкому народу как к народу".15


Как только в ноябре 1989 года рухнула Стена, она знала, что Коль, не теряя времени, будет настаивать на воссоединении двух Германий; но она верила, что четыре союзника военного времени, если они будут настроены решительно, все еще смогут предотвратить это или, по крайней мере, отсрочить на десять-пятнадцать лет. Объединение было делом не только немцев, настаивала она, но затронуло НАТО, ЕС, русских и весь баланс сил в Европе. Она даже пыталась утверждать, что Хельсинкское соглашение исключает любое изменение границ. В Париже она надеялась сформировать англо-французскую ось для сдерживания Германии, но сочла Миттерана бесполезным. Неделю спустя она вылетела в Кэмп-Дэвид, чтобы поделиться своими опасениями непосредственно с президентом. ‘Ее особенно беспокоило то, что разговоры о воссоединении или изменении границ только напугают Советы", - записал Буш:


‘Главная цель - установить демократию во всей Восточной Европе’, - сказала она мне. "Мы выиграли битву идей после трудных времен, поскольку сохранили силу НАТО".… Она добавила, что такие перемены могут произойти только в обстановке стабильности.16


"Атмосфера, - признала миссис Тэтчер, - не улучшилась в результате наших дискуссий".17 На самом деле Брент Скоукрофт испытывал "некоторое затаенное сочувствие к позиции Тэтчер", полагая, что она "обратила внимание на некоторые очень важные приоритеты".18 Но с того момента, как Коль позвонил ему, чтобы описать "атмосферу фестиваля, [похожую] на огромную ярмарку", когда рухнула Стена, президент был твердо на стороне Коля.19 ‘Мы не боимся призраков прошлого’, - заверил он канцлера. "Маргарет делает".20 Со своей стороны, Коль был раздражен обструкцией миссис Тэтчер. "Я думаю, что со стороны Мэгги было большой ошибкой думать, что сейчас время для осторожности", - пожаловался он.21 Ее идеи были "просто до-Черчиллевскими". Она думает, что послевоенная эпоха не подошла к концу. Она думает, что история не справедлива. Германия так богата, а Великобритания борется. Они выиграли войну, но потеряли империю и свою экономику. Она поступает неправильно. Она должна попытаться вовлечь немцев в ЕС.’


Коль по–прежнему заявлял, что рассматривает воссоединение как длительный процесс, растянутый на несколько лет, при этом Западная Германия тем временем останется в НАТО, а ГДР - в Варшавском договоре - как того хотела миссис Тэтчер.22 Буш подозревал, что Коль действительно надеялся на объединение гораздо раньше, чем это, но не хотел наносить ущерб этому, делая вид, что слишком торопится. Тем не менее, он был рад дать Коле зеленый свет. Не думаю, что я когда-либо предупреждала его о том, что нужно действовать слишком быстро ". По его спокойному мнению, "самоопределение было ключевым фактором, и никто не мог возражать против этого".23


Брент Скоукрофт по-прежнему разделял беспокойство миссис Тэтчер по поводу реакции Горбачева. ‘Все еще была возможность, что Советы придут к выводу, что объединенная Германия невыносима, и выступят против нее, применив силу, если потребуется. Или они успешно навязали бы ему условия, которые сделали бы его неприемлемым для нас".24 Разница заключалась в том, что в то время как американцы, решившие, что новая Германия должна стать членом НАТО, работали над преодолением советской оппозиции, миссис Тэтчер пыталась использовать возражения Горбачева в качестве тормоза. Из их частных бесед она поняла, что Миттеран также разделяет ее тревогу, и надеялась, что он присоединится к ней, чтобы замедлить процесс; но что бы он ни говорил наедине, Миттеран был реалистом. У него не было намерения выступать против заветного проекта своего друга Гельмута Коля, но он по-прежнему ставил сохранение франко-германской оси выше ее идеи о франко-британской оси. "Он принял неправильное решение ради Франции", - утверждала она в своих мемуарах.25


Дипломатическим методом, в конечном счете согласованным, был процесс "Два плюс четыре", в соответствии с которым две Германии согласовывали внутренние детали объединения в международном контексте, одобренном Соединенными Штатами, Советским Союзом, Великобританией и Францией. Это соответствовало желанию миссис Тэтчер привлечь русских, несмотря на опасения американцев, что это даст им шанс воспрепятствовать. Но Буш сделал ставку на то, что Горбачева можно склонить на свою сторону, и он был прав.


Еще одной заботой миссис Тэтчер было то, что преждевременная эйфория по поводу окончания холодной войны приведет к сокращению расходов на оборону. Когда она встретилась с Бушем в Кэмп-Дэвиде – как раз перед тем, как он должен был встретиться с Горбачевым на Мальте для участия в последнем раунде переговоров по ограничению вооружений, – она была непреклонна в том, что он ничего не должен выдавать. ‘У нас был хороший визит, ’ писал Буш, ‘ но она не хотела видеть никаких сокращений оборонных расходов вообще какого бы то ни было рода’. Однако она снова осознала пределы своего влияния. ‘В конце концов… Маргарет прислала мне милую телеграмму, в которой в очень утешительных словах заверила в своей полной поддержке".26


На саммите НАТО в Брюсселе в декабре она была очень недовольна американскими предложениями о сокращении обычных вооруженных сил в Европе, опасаясь, что русские просто отведут свои силы обратно за Урал, откуда они могли бы легко снова двинуться на запад в любой момент. Несмотря на неоднократные заверения Коля, что о нейтрализации не может быть и речи, на него оказывалось сильное внутреннее давление с требованием сократить количество войск союзников и ракет НАТО на территории Германии; она боялась, что Горбачев может воспользоваться этой слабостью, чтобы сделать нейтрализацию своим условием для принятия объединения.Однако в конце Скаукрофт отметил: "стало очевидно, что, хотя она и недовольна, она согласится с тем, что мы хотели сделать".27


К февралю 1990 года она смирилась с тем, что проигрывает битву, но все еще стремилась сохранить лицо Горбачева. ‘Я боюсь, что Горбачев почувствует себя изолированным, если весь процесс воссоединения пойдет по пути Запада", - сказала она Бушу по телефону. ‘Он проиграл Варшавский договор демократическим правительствам’. Затем рассказ Буша продолжался:


Опасения Маргарет по поводу объединенной Германии, однако, оправдались. Она мрачно понимала, что Германия станет "Японией Европы, но хуже Японии". Япония - офшорная держава с огромным профицитом торгового баланса. Германия находится в центре континента стран, большинство из которых она атаковала и оккупировала. Германия обладает колоссальным богатством и положительным сальдо торгового баланса. Поэтому мы должны включить в политическую сферу более крупную страну, Советский Союз [или] вас’.


‘Этого было недостаточно, чтобы закрепить Германию в ЕС", - считала она. "Это может стать новой империей Германии: будущие империи будут экономическими империями".28 В этом случае Скоукрофт обнаружила, что ее аргументы становятся более изощренными, а тон "значительно улучшился", но по-прежнему считала свои опасения "тревожными".29 Он был "встревожен" тем, что ее стремление не расстраивать Горбачева привело ее к поддержке "демилитаризованной Восточной Германии" вне НАТО вместо объединенной Германии в НАТО, как того хотели американцы.Встречаясь с Бушем на Бермудах в апреле, она все еще утверждала, что ‘мы должны позволить советским войскам остаться на переходный период – это помогло бы Горбачеву с его вооруженными силами’. "Я не согласен, - ответил Буш, - я хочу, чтобы Советы отправились домой".30


На самом деле она уже смирилась с неизбежным в конце марта, когда Коль приехал в Британию. Осыпая канцлера неискренними похвалами, миссис Тэтчер официально дала свое благословение новой Германии, пока она находится в НАТО и сохраняет на своей земле ‘значительные’ британские, французские и американские силы, включая ядерное оружие малой дальности.


Ее принятие облегчили результаты первых свободных выборов, проведенных в старой ГДР. Одним из ее аргументов в пользу отсрочки было то, что Восток так долго жил под авторитарным правлением – сначала при нацистах, затем при коммунизме, – что нельзя было ожидать быстрой адаптации к демократии. На самом деле избиратели поставили ее в тупик, отдав большинство голосов за ХДС Коля, явно одобряя как его политику быстрого объединения, так и в целом экономическую политику свободного рынка (бывшие коммунисты набрали всего 16%) и развеяв ее опасения по поводу нейтралитета. Посетив Москву в июне, миссис Тэтчер сыграла свою роль в том, чтобы заручиться согласием Горбачева на то, что воссоединенная Германия может вступить в НАТО – в обмен на крайне необходимые западные кредиты для поддержки советской экономики. В июле Горбачев выдержал последний вызов со стороны своих собственных сторонников жесткой линии; и Коль вылетел в Москву, чтобы лично получить советское благословение. Новая Германия появилась на свет 3 октября 1990 года, менее чем через одиннадцать месяцев после открытия Стены.


Даже когда Германия вступила в НАТО, она все еще беспокоилась, что поверхностные разговоры о ‘дивидендах мира’ от окончания холодной войны приведут к недальновидному ослаблению ядерной защиты Запада. Вашингтон настаивал на скорейшем саммите НАТО, который в конечном итоге состоялся в Лондоне в июле, чтобы выдвинуть предложение о сокращении как ядерных, так и обычных вооруженных сил в Европе. К своему ужасу, миссис Тэтчер снова оказалась "не в ладах с американцами". Как рассказывает Буш, она по-прежнему возражала против ослабления ядерного сдерживания путем размывания доктрины гибкого реагирования:


Она утверждала, что мы отказываемся от основ надежной военной стратегии ради ‘привлекательных предложений’… Она восприняла решение объявить ядерное оружие ‘оружием последней инстанции’ как подрыв наших сил малой дальности и как подталкивание нас к позиции ‘неприменения ядерного оружия первыми’, что делает наши обычные силы уязвимыми… Она потребовала совершенно новый проект.31


Однако миссис Тэтчер снова пришлось проглотить свои возражения и принять ‘компромиссный текст, близкий к первоначальному проекту’. Гибкий ответ был изменен, и Североатлантический союз объявил, что он ‘отходит’ от передовой обороны. По ее настоянию слова ‘оружие последней инстанции’ были дополнены утверждением, что ‘не существует обстоятельств, при которых ядерное возмездие в ответ на военные действия можно было бы сбрасывать со счетов’. Миссис Тэтчер все еще была недовольна "этим громоздким компромиссом".32 Но у нее не было права вето в НАТО, как у нее было в Европе, поэтому ей пришлось его принять. ‘Это был знаковый сдвиг", - писал Буш. ‘Он предоставил Советам убедительные доказательства подлинного желания Запада изменить НАТО. Наше предложение было на столе".33


Заключительный акт холодной войны был также, что вполне уместно, заключительным актом премьерства миссис Тэтчер. В ноябре 1990 года, когда в Лондоне проводилось голосование, вынудившее ее уйти в отставку, она была в Париже на заседании Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), на котором она обязала Великобританию существенно сократить размещение обычных вооруженных сил в Германии. На самом деле это было в основном торжественное мероприятие, с поздравительными речами, посвященными победе свободы над тиранией и решимости над сосуществованием. Но это был триумф всего, за что миссис Тэтчер боролась всю свою политическую жизнь.


Окружающая среда и глобальное потепление


В конце 1980–х годов в политической повестке дня появился новый важный вопрос - и Маргарет Тэтчер, со всеми ее другими внутренними и международными проблемами, заслуживает большой похвалы за то, что поставила его на повестку дня. С 1970-х годов "окружающая среда’ была модным термином для обозначения множества относительно мелких проблем, связанных с планированием и землепользованием. Однако примерно в 1988 году экологические проблемы внезапно приобрели новое измерение с открытием глобального потепления, вызванного, вероятно, накоплением в атмосфере земли так называемых "парниковых газов": двуокиси углерода, метана и хлорфторуглеродов. Из узкоспециализированных вопросов строительства дорог и утилизации отходов, которые обычно не входили в компетенцию премьер-министра, окружающая среда практически в одночасье приобрела статус международной проблемы, выходящей за рамки даже холодной войны.


В первые годы своего премьерства миссис Тэтчер не слишком серьезно относилась к проблемам окружающей среды. Будучи воинственным политиком-консерватором, она рассматривала активистов экологических кампаний, в частности Greenpeace, просто как еще одно отделение CND, смесь искренних, но наивных сентименталистов. Она настаивала на том, что социализм, изначально неэффективный и безответственный, является главным загрязнителем, в то время как свободное предпринимательство более эффективно и способно лучше расходовать ресурсы на охрану окружающей среды.Действительно, в 1988 году она предположила, что очистка от загрязнений была "почти функцией процветания, потому что именно восточноевропейский квартал с их химическими заводами сливал отходы в Рейн".34


Она также считала, что уголь и другие виды ископаемого топлива, любимые левыми, изначально грязны, в то время как ядерная энергия чиста и безопасна. Те, кто выступал против ядерной энергетики по экологическим соображениям, были просто неправы, как и те, кто воображал, что они способствуют миру, выступая против ядерного оружия. Она считала своим долгом покончить с такого рода эмоциональной бессмыслицей, чтобы иметь дело с фактами. Гордясь своим авторитетом ученого в мире специалистов широкого профиля, получивших художественное образование, она верила, что понимает научные аргументы. Она верила, что научные проблемы будут решены путем дальнейшего развития науки, а не путем регулирования.


Одним из проектов, который она всегда поддерживала, даже до того, как Фолклендские острова вызвали у нее особый интерес к региону, была Британская антарктическая служба (BAS). Поэтому ей доставило огромное патриотическое удовлетворение то, что именно ученые BAS в 1985 году обнаружили большую дыру в озоновом слое земли, почти такую же большую, как территория Соединенных Штатов, и растущую. Уже некоторое время предпринимаются международные усилия по ограничению выбросов галогенных газов, главным образом хлорфторуглеродов (ХФУ), используемых в холодильниках и аэрозольных баллончиках: спонсируемая ООН конференция в Монреале в 1987 году поставила цель сократить вдвое использование ХФУ за десять лет. Но тот факт, что дыра в озоновом слое была британским открытием, несомненно, помог убедить миссис Тэтчер приложить все усилия для ее устранения. На нее также оказал большое влияние посол Великобритании в Организации Объединенных Наций с 1987 по 1990 год сэр Криспин Тикелл, карьерный дипломат, который оказался серьезным метеорологом-любителем. Именно Тикелл привлек внимание миссис Тэтчер к срочности проблемы и убедил ее сделать ее темой большой речи, которую он затем помог ей написать.


Десять лет спустя ее выступление в Королевском обществе в сентябре 1988 года запомнилось как "истинное прозрение, ослепляющее открытие убежденного политика, которое в одночасье превратило окружающую среду из меньшинства в главную проблему Британии".35 В то время это произвело гораздо меньшее впечатление. По большей части это было стандартное подтверждение приверженности правительства науке; только под конец она обратилась к трем недавно наблюдавшимся явлениям - парниковым газам, дыре в озоновом слое и кислотным дождям. Она подчеркнула необходимость дополнительных исследований, а также немедленных шагов по сокращению выбросов, и подчеркнула, сколько денег правительство уже тратит на очистку британских рек.36


В марте 1989 года миссис Тэтчер председательствовала на трехдневной конференции в Лондоне по сохранению озонового слоя, в которой приняли участие представители 123 стран, которая укрепила Монреальский протокол, установив новую цель - полностью прекратить выбросы ХФУ к концу столетия: она выступала как в начале, так и в конце. В Уайтхолле и Европейском совете она энергично добивалась прогресса в ужесточении правил по борьбе с загрязнением окружающей среды, поддерживая Министерство финансов в борьбе с Казначейством и другими ведомствами, которые выдвигали такого рода возражения по поводу затрат, которые она сама выдвигала несколькими годами ранее.37 В августе она сообщила президенту Бушу о "своем намерении пересмотреть британское экологическое законодательство", явно пытаясь побудить его сделать то же самое;38 а в ноябре она выступила с важной речью на Генеральной Ассамблее ООН, в которой объявила о создании нового центра по исследованию климата в Великобритании и призвала к "масштабным международным усилиям по сотрудничеству" для спасения глобальной окружающей среды.39


Все это было до того, как в июне 1990 года был опубликован окончательный доклад Межправительственной группы экспертов по изменению климата. Это – единодушное заключение 300 международных ученых – предупреждает, что, если не будут приняты меры по ограничению выбросов парниковых газов, к 2030 году средняя глобальная температура повысится на что-нибудь от 1,4 до 2,8 процента, что приведет к повышению уровня моря с катастрофическими последствиями для низменных районов, таких как Бангладеш, Голландия и Восточная Англия. (Миссис Тэтчер особенно любила указывать, что в одной из стран Содружества, на Мальдивских островах, население в 177 000 человек полностью исчезло бы.)40 это было первое авторитетное международное подтверждение того, что глобальное потепление действительно происходит, хотя доказательства уже были видны в виде сильной засухи, приведшей к голоду в Судане, Эфиопии и большей части Центральной Африки. Но миссис Тэтчер, воодушевленная Криспином Тикеллом, уже предвосхитила его рекомендации. Открывая обещанный новый исследовательский центр – Центр прогнозирования и исследования климата Хэдли – близ Брэкнелла в Беркшире в мае 1990 года, она обязалась стабилизировать выбросы углекислого газа в Великобритании к 2005 году, что фактически означало сокращение выбросов на 30 процентов в течение пятнадцати лет, по сравнению с показателем 1990 года. "Это, - многозначительно сказала она Джорджу Бушу, - сложная цель".41


Но американцы тянули время. На лондонской конференции в прошлом году они объединились с Советским Союзом и Японией, чтобы отклонить более раннюю целевую дату ликвидации ХФУ. Теперь Буш заявил на конференции в Вашингтоне, что необходимы дополнительные исследования, прежде чем будут оправданы действия по борьбе с углекислым газом. Миссис Тэтчер настаивала на том, чтобы он отнесся к этому вопросу серьезно.


Ее слова остались без внимания.На второй Всемирной конференции по климату в Женеве в ноябре 137 стран согласились с тем, что глобальное потепление является реальностью, и обязались принять меры. Но в то время как ЕС, Япония и Австралия выступали за замораживание выбросов CO2 на уровне 1990 года к 2000 году, американцы, на этот раз при поддержке СССР и Саудовской Аравии, выступили против установления твердых целевых показателей. В своей речи на конференции – одном из ее последних выступлений на мировой арене перед своим падением – миссис Тэтчер тактично не выступила с прямой критикой нежелания Америки или России. Но на этот раз ей пришлось признать, что Европа указывает путь. "Я надеюсь, что пример Европы поможет в достижении мирового соглашения".42


По мнению Тикелл, саммит Земли 1992 года в Рио-де-Жанейро, на котором 170 стран, включая американцев, наконец согласились сократить выбросы 2 CO к 2000 году, никогда бы не состоялся без ее усилий. Пять лет спустя Киотское соглашение 1997 года установило новую цель по сокращению выбросов до уровня 1990 года к 2010 году – только для США, которые теперь возглавляет решительно настроенный на изоляционизм и ориентированный на нефть сын Буша, отказываются его ратифицировать.


Но к тому времени леди Тэтчер изменила свое мнение. В рамках своего все более рабского подчинения американскому руководству в конце 1990-х годов она пришла к выводу в своей последней книге "Управление государством", что "президент Буш был совершенно прав, отвергнув Киотский протокол’. Теперь она считала, что непродуманная паника по поводу изменения климата была подхвачена левыми, чтобы предоставить ‘чудесное оправдание всемирному сверхнационал-социализму’. Экологическое движение было всего лишь последним проявлением модного антикапитализма, содержащего ‘уродливую жилку антиамериканизма’.43 Этот разворот, совершенный по откровенно политическим причинам, знаменует печальный отход от ее отважного новаторства в конце 1980-х, когда она по-своему была хорошим другом земли.


Оружие и пропасть


Тем временем, в последние месяцы ее пребывания на посту, начал разгораться скандал о тайном вооружении Ирака. Когда ирано-иракская война, наконец, зашла в тупик в июле 1988 года, Алан Кларк (тогда еще работавший в DTI) и последний министр оборонных закупок Министерства обороны, лорд Трефгарн, немедленно начали лоббировать в Министерстве иностранных дел отмену руководящих принципов 1985 года, ограничивающих продажу оружия обоим комбатантам. Джеффри Хоу отнесся с пониманием и в августе отчитал миссис Тэтчер, изложив коммерческие выгоды ‘поэтапного подхода к пограничным случаям’. Чарльз Пауэлл ответила, что она "в целом довольна стратегией", но за ней потребуется тщательный контроль: "Премьер-министр пожелает, чтобы с ним поддерживали очень тесную связь на каждом этапе и консультировались по всем соответствующим решениям".44 Один из вопросов, на который должен был ответить последующий запрос лорда-судьи Скотта, заключался в том, была ли выполнена эта инструкция. Изучив переписку между Кларком, Трефгарном и новым министром иностранных дел Уильямом Уолдегрейвом, Скотт пришел к выводу, что после декабря 1988 года соответствующая переписка не передавалась премьер-министру; следовательно, она не знала о тонкой семантической правке, которая позволила трем министрам отныне интерпретировать руководящие принципы более широко.45 Однако, по правде говоря, знала она о новой формулировке или нет, она не могла не заметить, что экспорт в Ирак быстро увеличился, как только закончилась война. В октябре она специально одобрила новые экспортные кредиты на сумму £340 миллионов.46


В следующем месяце Саддам Хусейн обратил свое насилие против собственного населения и начал убивать иракских курдов и травить их газом.Тем не менее, поток британских станков на его военные заводы не ослабевал. Единственное, что повлияло на британскую политику, - это то, что те, кто был в курсе, стали еще больше стараться держать это в секрете: министры, включая миссис Тэтчер, продолжали прикрываться руководящими принципами Хоу от 1985 года, настаивая перед парламентом, что ничего не изменилось. На местах британские усилия по сбыту едва ли могли быть более вопиющими. В апреле 1989 года не менее семнадцати крупных британских компаний посетили Багдадская оружейная ярмарка. Наконец-то на Даунинг-стрит зазвенели тревожные звоночки. В мае миссис Тэтчер была настолько встревожена получаемыми ею разведданными, что создала при Кабинете министров рабочую группу по закупкам в Ираке (WGIP). Но что именно ее встревожило? По словам Скотта, основанным на показаниях, которые она дала в ходе его расследования в декабре 1993 года, она "была обеспокоена масштабами иракской сети закупок материалов и оборудования для целей распространения, а также обычных товаров и оборудования, связанных с обороной, из Великобритании".47 Другими словами, она забеспокоилась только тогда, когда подумала, что иракцы получают ядерные материалы, а не просто обычное оборудование, которое она с радостью поставляла годами.[p]16


В Министерстве обороны по крайней мере один офицер был встревожен ‘масштабами, в которых иракцы наращивают возможности по производству вооружений’. В июне подполковник Дж. Ричард Глейзбрук распространил документ, в котором привлек внимание к "тому, каким образом UK Ltd, зачастую невольно, помогает Ираку создать крупную местную оружейную промышленность".49 Ему удалось заблокировать экспорт инфракрасной системы наблюдения, но все равно наращивание продолжалось: ему не удалось остановить партию запасных частей для вертолетов и системы связи Marconi, которая повысила бы эффективность иракских сил в полевых условиях. В июле его госсекретарь Джордж Янгер внес в правительственный комитет по передозировке предложение о выдаче экспортных лицензий на продажу BAe ‘ноу-хау”, оборудования и компонентов, необходимых Ираку для сборки 63 самолетов Hawk, стоимостью 3 миллиарда фунтов стерлингов’. По словам Скотта, это было первое признание высокопоставленных министров, включая миссис Тэтчер, в том, что интерпретация руководящих принципов 1985 года была изменена.50 В своих показаниях Кларк, Трефгарн и Уолдегрейв утверждали, что приказ подпадал под пересмотренные руководящие принципы, поскольку Hawk, хотя и мог быть адаптирован для применения химического оружия, не был строго рассчитан на смертоносное действие. Как всегда проницательная, миссис Тэтчер написала на полях "Сомнительно", но ей не удалось подобрать ключевое слово "пересмотрено".51


В записке заместителя секретаря кабинета Леонарда Эпплярда излагались гуманитарные аргументы против этой последней продажи и предупреждалось о враждебной прессе, если она будет одобрена. Миссис Тэтчер подчеркнула несколько мест, указывая, что она разделяет эти опасения. Чарльз Пауэлл изначально одобрял продажу, поскольку ‘горшок с золотом соблазнительно велик’; и Перси Крэдок согласился. Но, прочитав записку Эпплярда, Пауэлл изменил свое мнение. "Ираком управляет презренное и жестокое правительство, которое прославилось применением ХО [химического оружия], и значительная продажа им оружия для обороны была бы расценена как крайне циничная и оппортунистическая’. Миссис Тэтчер сказала the Scott Inquiry, что она согласна – по моральным соображениям:


‘Несмотря на то, что это крупный заказ, - сказала она, - вы не можете позволить [этому] повлиять на ваше суждение вопреки вашему глубокому инстинкту и знанию того, что было бы неправильно продавать самолеты такого типа, которые могут быть использованы для наземных атак, режиму, который фактически применил химическое оружие против курдов’.52


В этом случае комитет отказал в выдаче экспортной лицензии. И все же даже сейчас – несмотря на ее прекрасные слова – премьер-министр была не более склонна, чем ее младшие коллеги, прекратить поставлять Ираку возможность создавать современное оружие. Вплоть до конца июля она стремилась скорее ослабить, чем ужесточить ограничения. Совещание под председательством Дугласа Херда 26 июля подтвердило эмбарго на ‘смертоносные’ материалы, но рекомендовало ослабить контроль за экспортом токарных станков для производства оружия – и Пауэлл отметил, что ‘премьер-министр счел выступление министра иностранных дел убедительным’.53 В случае, если новая политика так и не была реализована: она была разрушена вторжением Саддама в Кувейт несколько дней спустя и поспешно похоронена. Но, одобрив это, миссис Тэтчер ретроспективно одобрила более раннее изменение практики, на котором было сосредоточено все расследование Скотта. Факт в том, что вплоть до последнего момента она стремилась вооружить нового врага Британии.


‘Нет времени шататься’


Миссис Тэтчер только что прибыла в Соединенные Штаты в четверг, 2 августа 1990 года, для участия в конференции, посвященной сороковой годовщине Института Аспена в Колорадо, когда пришло известие о том, что Саддам Хусейн вторгся в Кувейт. Она сразу же пришла к четкому мнению, что иракские действия – как и аргентинские в 1982 году – должны быть отменены, при необходимости с применением силы. Как бы она ни любила телефонную дипломатию, она, не теряя времени, сделала серию звонков: главам европейских правительств, начиная с Франсуа Миттерана, чью оперативную поддержку в вопросе о Фолклендах она никогда не забывала; лидерам Содружества; дружественным арабским лидерам; и нынешним членам Совета Безопасности. Большинство обещало поддержку той или иной формы коллективных действий. Исключением, к ее разочарованию, был король Иордании Хусейн, который, как она позже сказала президенту Бушу, ‘не помог. Он сказал мне, что кувейтцы сами напросились".54


Буш, конечно, сам делал многие из тех же звонков, так что к тому времени, когда он присоединился к миссис Тэтчер в Аспене на следующее утро, они уже собрали ядро международной коалиции против Ирака. Они проговорили два часа, обсуждая экономические санкции, но не военные варианты на данном этапе, затем вышли на улицу, чтобы пообщаться с прессой. ‘Премьер-министр Тэтчер и я смотрим на это на одной волне", - сказал им Буш. Но миссис Тэтчер звучала гораздо более убедительно из них двоих. В то время как Буш надеялся на мирное урегулирование и призывал иракцев вывести войска в соответствии с Резолюцией 660 ООН (за ночь Совет Безопасности принял 14– 0), именно она, как он позже признал, ‘указала пальцем на самый важный момент, настаивая на том, что агрессия Ирака была проверкой готовности международного сообщества выполнить Резолюцию зубами": "То, что произошло, - добавила она, - является полным нарушением международного права". У вас не может быть ситуации, когда одна страна вторгается и захватывает другую страну, которая является членом Организации Объединенных Наций".55


Но, конечно, это было не совсем так альтруистично, как это.Хотя ни один из лидеров этого не признавал, их реальной заботой было то, что– аннексировав кувейтские нефтяные месторождения, Саддам может, если его не предотвратить, перейти к захвату еще более важных запасов Саудовской Аравии. ‘Они на этом не остановятся", - сказала миссис Тэтчер Бушу. ‘Потеря саудовской нефти - это удар, который мы не смогли вынести. Мы не можем уступить диктаторам".56


До сих пор спорят о том, помогло ли присутствие миссис Тэтчер в Аспене в критический момент определить реакцию Буша на вторжение в Ирак. Американцы настаивают на том, что президенту не нужно было проявлять твердость; и Бернард Ингхэм (который был там) согласен. ‘У Джорджа Буша был характер до того, как он приехал в Аспен, и он не унаследовал его от миссис Тэтчер… Ее знакомый отличительный вклад [был] ясным и просто выраженным анализом ситуации".57 Сомнение возникло из-за того факта, что в своем первом публичном ответе президент заявил, что он "не рассматривает" военные действия. Этот выбор слов, по признанию Скоукрофта, был "не удачным", но он настаивает, что он не был направлен на то, чтобы исключить применение силы, а просто оставить открытыми все варианты.58 Тем не менее в Британии утвердилось мнение, что Буш был немного слабаком, которого побудил к решительным действиям только убедительный пример миссис Тэтчер – впечатление, которое она была счастлива сохранить. На самом деле, только несколько недель спустя она сказала Бушу, что ‘не время колебаться’. Между ними, безусловно, существовала разница в акцентах: Буш был больше, чем миссис Тэтчер, озабочен созданием как можно более широкой коалиции западных и мусульманских стран и не предпринимал никаких военных действий без особого разрешения Организации Объединенных Наций, в то время как она хотела сослаться на статью 51 Устава для оправдания действий в целях самообороны без лишних слов. Но в личной решимости Буша нет сомнений.


По пути домой она заехала в Вашингтон, чтобы снова встретиться с президентом. Пока она была с ним, позвонил министр обороны Дик Чейни и сообщил новость о том, что король Фахд согласился разрешить размещение американских войск на территории Саудовской Аравии: это было ключевое решение, которое позволило начать военную операцию по изгнанию Ирака из Кувейта. В тот же день Совет Безопасности проголосовал 13 голосами против 0 за введение санкций в отношении Ирака. Миссис Тэтчер немедленно заявила, что это дает все полномочия, необходимые для введения блокады, чтобы обеспечить их соблюдение. Но Буш уклонился от слова "блокада", которое в международном праве представляло собой акт войны. Он предпочитал более дипломатичный ‘карантин’, который президент Кеннеди использовал для запрета советским кораблям посещать Кубу в 1962 году.


Кризис в Персидском заливе пришелся на благоприятный момент для миссис Тэтчер, как на международном, так и на внутреннем уровнях. Что касается ее отношений с Бушем, она была рада возможности еще раз продемонстрировать, что Британия по-прежнему остается лучшим другом Америки в условиях кризиса, насмехаясь при этом над слабостью европейцев. Независимо от того, повлияло ли ее присутствие в Аспене на реакцию Буша или нет, их совпадение взглядов мгновенно воссоздало англо-американские особые отношения, которыми она наслаждалась с Рейганом.


Крупный международный кризис также казался как раз подходящим моментом для восстановления ее позиций дома. Возможность военных действий для отражения очередного агрессивного диктатора могла лишь оживить воспоминания о Фолклендах. Как и в 1982 году, миссис Тэтчер наслаждалась шансом показать, что она не боится войны. Вудроу Уайатт нашел ее 10 августа "очень оптимистичной по поводу возможности сокрушения Ирака".59 Восемь дней спустя произошел инцидент, который ввел новую фразу в лексикон политика. Вопрос заключался в том, что делать с двумя иракскими нефтяными танкерами, которые пытались прорвать блокаду союзников. ‘У нас были длительные дискуссии с британцами по этому поводу, - вспоминал Скоукрофт, - и, конечно, Маргарет Тэтчер сказала: "Идите за кораблями’. Но это могло расстроить Советы, которые все еще сохраняли некоторое влияние на Ирак, поэтому Джеймс Бейкер убедил Буша повременить три дня. ‘Маргарет согласилась на эту отсрочку весьма неохотно", - написал Буш:


Я позвонила ей около трех часов ночи по ее времени, хотя и не очень–то этого ждала… Мы знали, как сильно она хотела остановить эти корабли. Она настаивала на том, что, если мы пропустим один из них, это создаст прецедент. Я сказал ей, что решил отложить и почему. Именно здесь, а не раньше, как многие предполагали, она сказала: "Что ж, хорошо, Джордж, но сейчас не время колебаться".60


"Джорджу всегда это нравилось, - писала Барбара Буш, - и шатким он не ходил".61 Впоследствии, вспоминает Скоукрофт, "мы использовали эту фразу почти ежедневно".62


Тем временем миссис Тэтчер посвятила свои дипломатические усилия тому, чтобы отчитать всех, кого она считала недостаточно решительным, – в частности короля Хусейна, который в начале сентября пришел на Даунинг-стрит в поисках поддержки сделки по спасению лица Саддама. ‘Он попал в огненную бурю", - вспоминал Чарльз Пауэлл. ‘Я не был невежлив", - настаивала она позже. "Я была тверда – действительно, очень тверда".63 Прежде всего она презирала тех – в первую очередь Теда Хита, – кто замутил воду, прилетев в Багдад, чтобы попытаться договориться об освобождении ряда британских заложников, которых Саддам держал как пешек в жестокой игре в дипломатический покер. В Палате общин она резко отвергла внештатные усилия Хита: она была обязана приветствовать возвращение тридцати трех человек, которых ему удалось вывезти, но указала, что в стране все еще находятся еще 1400 британских граждан.64 Она решительно отказалась вести переговоры с таким варварством.


На самом деле ее воинственность в ситуации, когда на карту не была поставлена британская территория, вероятно, принесла ей меньше пользы, чем она ожидала. Опросы общественного мнения не зафиксировали существенного восстановления ее популярности в течение следующих трех месяцев, и тот факт, что британские войска были введены, не спас ее, когда ее лидерство было на кону. Тем не менее, она наслаждалась тем, что снова столкнулась с "настоящим" кризисом. Но на этот раз, помня о неприятностях, которые у нее были с Министерством иностранных дел в 1982 году, она была полна решимости твердо держать контроль в своих руках. Она снова сформировала небольшой военный кабинет, но это был не должным образом сформированный комитет кабинета, а просто специальная министерская группа.


Ее первым военным обязательством уже 7 августа было отправить две эскадрильи "Торнадо" и одну "Ягуаров" в Саудовскую Аравию, Бахрейн и Оман, а также эсминец и три тральщика, чтобы присоединиться к эсминцу и двум фрегатам, уже находящимся в Персидском заливе. Первоначально она надеялась ограничить наземный вклад Британии пехотным или парашютно-десантным батальоном. Но американцы настаивали на танках, поэтому в сентябре начальник Генерального штаба убедил ее направить из Германии 7-ю бронетанковую бригаду ("Крысы пустыни"), а также два бронетанковых полка и пехотный полк под командованием сэра Питера де ла Билли èре, но в конечном итоге под командованием американского генерала Нормана Шварцкопфа. (Французы, напротив, сохранили оперативную независимость.)65 Армейское командование надеялось, что война в Персидском заливе даст им такую же отсрочку, какую Фолклендские острова обеспечили королевскому флоту.


Миссис Тэтчер лично настояла на том, чтобы Питер де ла Билли èре произвел на нее впечатление как командир SAS, отвечавший за осаду иранского посольства еще в 1980 году. Он был тем, кого она называла ‘боевым генералом’, который даже сносно говорил по-арабски. Он был на грани отставки, но она дала понять, что, если его не назначат, она сделает его своим советником на Даунинг-стрит.66 Министерство обороны уступило и отправило его в залив, где он полностью оправдал ее веру в него.


Как будто почувствовав, что ее собственного времени может быть мало, она сгорела от нетерпения действовать быстро, не дожидаясь, пока санкции помогут, не прибегая к войне и не добиваясь дополнительных полномочий от ООН. Когда 6 сентября был созван парламент, голоса несогласных во всех партиях призвали к осторожности и отсрочке. Напротив, она утверждала, что исключение начала военных действий только сыграло на руку Саддаму. "Я сказала им, что у нас уже есть полномочия и нам не нужно возвращаться в ООН", - доложила она Бушу. Она беспокоилась, что пытаться, но не добиться резолюции ООН из-за российского или китайского вето, было бы хуже, чем вообще не пытаться, и не видела необходимости рисковать. Буш и Бейкер, однако, посчитали необходимым принять еще одну резолюцию ООН; и благодаря терпеливой дипломатии они в конечном итоге добились успеха. Резолюция 678, разрешающая применение силы, если Ирак не выведет войска из Кувейта к 15 января 1991 года, была принята 29 ноября двенадцатью голосами против двух (Йемен и Куба проголосовали против, Китай воздержался). Но к тому времени у Британии был новый премьер-министр.


Колин Пауэлл, тогдашний председатель американского комитета начальников штабов, хотел продлить действие санкций. Генерал Шварцкопф считал, что у него еще недостаточно войск. Но Буш разделял опасения миссис Тэтчер, что многомесячное пребывание в пустыне создаст слишком большую нагрузку на коалицию. В Париже 19 ноября она утверждала, что использование Саддамом заложников само по себе было достаточной причиной для применения силы, и пообещала "еще одну бригаду и несколько тральщиков".67 Она все еще беспокоилась, что предоставление военным всего, чего они хотели, означало бы дальнейшую отсрочку. Но на своем самом последнем заседании кабинета три дня спустя, после того, как она со слезами на глазах объявила о своей отставке, она сдержала свое слово и добилась выделения еще одной бронетанковой бригады и артиллерийской бригады, все из состава Британской Рейнской армии, в результате чего общая численность британского контингента составила 45 000 человек.


Ее отстранение от должности как раз в тот момент, когда эти приготовления набирали обороты, заставило ее почувствовать себя обманутой в очередной войне. "Одно из моих немногих постоянных сожалений, - утверждала она в своих мемуарах, - заключается в том, что меня не было там, чтобы довести проблему до конца".68 Ее падение, по словам Питера де ла Билли & #232;ре, "вызвало ужас" среди войск в Персидском заливе и встревожило союзников, особенно саудовцев, которые не могли понять, как демократия может заменить лидера без выборов.69 На самом деле "Буря в пустыне" была настолько американской операцией, что ее отсутствие мало что изменило.


Однако со временем леди Тэтчер убедила себя, что она не согласилась бы с решением Америки прекратить преследование бегущих сил Саддама и оставить диктатора по-прежнему у власти.Однако правда в том, как писал в 1992 году фельдмаршал сэр Майкл Карвер, что "решение объявить перерыв было редким примером добровольного прекращения боевых действий в нужный момент".70 Достигнув ограниченной цели - вывести Ирак из Кувейта, коалиция не имела полномочий продолжать свержение Саддама, в то время как американцы очень мудро поступили, не желая втягиваться в долгосрочную оккупацию Ирака. "Когда она была у власти, - вспоминал Перси Крэдок, - серьезных разговоров такого рода по уважительным причинам не было".71 На пенсии леди Тэтчер забыла, что при исполнении служебных обязанностей она строго соблюдала международное право. С самого начала кризиса она всегда старалась ограничить цель коалиции отменой оккупации Кувейта: она неоднократно отрицала какие-либо намерения свергнуть Саддама, что, по ее словам 19 ноября, было "делом народа Ирака".72 Хотя она твердо верила в правильное применение военной силы, она также была страстной законницей.


25

Снова и снова


Еще десять лет?


O 3 мая 1989 года Маргарет Тэтчер записала на свой счет десять лет пребывания на посту премьер-министра. Шестнадцатью месяцами ранее, 3 января 1988 года, она уже стала самым долгоживущим премьер-министром двадцатого века. Тем не менее она не хотела привлекать слишком много внимания к годовщине, отчасти из суеверия, отчасти из страха, что люди скажут, что десяти лет достаточно.


Несколько ее старших коллег, даже когда они аплодировали ее достижениям, считали, что ей следовало выбрать этот момент, чтобы объявить о скором уходе в отставку, когда она все еще могла уйти с триумфом. Питер Кэррингтон на самом деле пригласил ее в свой дом в Оксфордшире, чтобы убедить ее уйти на пенсию "гораздо раньше, чем я предполагал".1 По словам Кэрол, Денис еще в июне 1987 года принял решение, что ей не следует участвовать в очередных выборах лидера.Он сказал ей об этом примерно в декабре 1988 года и ненадолго подумал, что убедил ее. Но на данном этапе Вилли Уайтлоу сказал ей, что это расколет партию. Денис знал, что на самом деле она не хотела сдаваться и изящно приняла поражение.2 Но с этого момента он не скрывал своего страстного желания назвать этот день. Он не форсировал события: это было ее решение, но он достаточно насмотрелся на политику, чтобы подозревать, что в конце концов ей будет больно, если она задержится слишком надолго.


Всю свою жизнь так усердно работая, миссис Тэтчер боялась выхода на пенсию. Она любила свою работу и не чувствовала, что теряет способность выполнять ее. Она верила, что ей еще многое предстоит сделать. Более того, она не могла думать об уходе, пока не будет уверена, что сможет передать полномочия достойному преемнику, который защитит ее наследие и продолжит ее работу с тем же рвением, которое она привнесла в нее; и, как и большинство доминирующих лидеров, она не видела никого, кто соответствовал бы всем требованиям. Она была полна решимости отвергнуть любого кандидата своего собственного политического поколения – то есть Хоу, Хезелтайна, Лоусона или Теббита, – но не верила, что кто-то из следующего поколения еще готов. Ее настоящая проблема заключалась в том, что ни один из ведущих претендентов из следующих двух политических поколений не был истинным сторонником Тэтчер.


Если бы она хотела подготовить преемника Тэтчер в краткосрочной перспективе, очевидным кандидатом был Норман Теббит. Но едкий стиль Теббита олицетворял неприемлемое лицо тэтчеризма. "Я не смогла бы добиться его избрания лидером партии Тори, даже если бы захотела, и страна не избрала бы его, если бы он был", – однажды сказала она Руперту Мердоку.3 В любом случае – если не считать вопроса о его травмах в результате взрыва в Брайтоне – Теббит уже впал в немилость перед выборами 1987 года. Единственным презентабельным правым вингером, которого она пыталась привлечь, был Джон Мур, ненадолго превознесенный СМИ как ее избранный наследник; но он упустил свой большой шанс в Министерстве здравоохранения и исчез из поля зрения в 1989 году.Все это объясняет, почему она довольно рано отождествила себя с Джоном Мейджором.


Избранная в 1979 году с небольшим идеологическим багажом, Мейджор явно не была ни мокрой, ни сухой, но зарекомендовала себя сначала как хлыщ, затем как способный, трудолюбивый, скромный младший министр социального обеспечения, пока не была назначена главным секретарем казначейства в 1987 году. Тихо амбициозный, он позволил премьер-министру думать, что он больше приверженец Тэтчер, чем был на самом деле: на самом деле, познав бедность в детстве и безработицу в молодости, он испытывал сильную симпатию к неудачникам в обществе. В мае 1989 года Мейджор была единственным действующим министром, приглашенным на ее юбилейный обед в Чекерс. Вудроу Уайатт не встречался с ним раньше, но был впечатлен. "Я рада, что он вам нравится, - позже сказала миссис Тэтчер Уайатту, - потому что я думаю, что он великолепен".4


Учитывая, что она не собиралась уходить в отставку в обозримом будущем, было трудно взять нужную ноту на публике. Как она уже узнала в 1987 году, разговоры о том, чтобы продолжать "все дальше и дальше", были контрпродуктивными. Она не должна звучать так, как будто намеревалась остаться навсегда. Однако, будучи полна решимости не давать средствам массовой информации возможности обращаться с ней как с "хромой уткой", она иногда неосторожно говорила о том, что пойдет на четвертый или даже пятый срок.5


Если партийной конференции понравилась идея "еще десяти лет", то большинство ее коллег по парламенту отнеслись к ней с гораздо меньшим энтузиазмом. В политике любой лидер с многолетним стажем представляет собой препятствие для перспектив других. По прошествии десяти лет очень большая доля депутатов-тори, не входящих в правительство, либо упустили свой шанс, либо знали, что он никогда не представится; в то время как те, кто находился у власти, с тревогой осознавали, что единственный способ освежить правительство, которым она могла заняться, поскольку сама уходить в отставку не собиралась, - это продолжать перетасовывать лица вокруг нее. Так или иначе, ее база поддержки в Вестминстере опасно истощалась.


Несмотря на то, что миссис Тэтчер настаивала на своей решимости и готовности продолжать в том же духе, росло ощущение, что ее время неумолимо истекает. Она прошла через ужасные дополнительные выборы и ужасные опросы общественного мнения раньше, в 1981 и снова в 1986 годах, и одержала уверенную победу менее чем через два года. Она не видела причин, по которым она не могла бы сделать это снова. Но на этот раз изменились две вещи. Во-первых, в то время как в те предыдущие периоды непопулярности ее личный рейтинг одобрения всегда опережал правительственный, теперь ее собственный показатель упал соразмерно. К весне 1990 года он опустился на более низкий уровень – примерно на 25 процентов, – чем она когда-либо достигала ранее. В то же время лейбористы начали выглядеть, как выразился Джон Биффен, "явно выборными".6 К концу 1989 года лейбористы приближались к 50 процентам голосов в опросах, и в феврале 1990 года (впервые с краткого момента в 1986 году) считалось, что партия, скорее всего, победит на следующих выборах.7


Ее беспокоили результаты опросов, но она наполовину верила, что все будет хорошо, как всегда было раньше, как только экономика снова окажется под контролем. Больше всего ее задели личные опросы. ‘Они говорят, что я высокомерна", - пожаловалась она Уайатту. "Я наименее высокомерный человек на свете".8 Проблема заключалась в том, как проницательно выразился неназванный консультант по СМИ в 1990 году, что она стала жертвой собственного успеха:


В 1979, 1983, 1987 годах им нужна была миссис Тэтчер, чтобы убивать драконов… Сейчас, в 1990 году, многие из драконов считаются убитыми, то есть профсоюзы, коммунизм, социализм, безработица… Считается, что новые драконы созданы самим правительством… Результатом этого является то, что люди больше не знают, для чего им нужна миссис Тэтчер.9


‘Позиция канцлера была непререкаемой’


Когда миссис Тэтчер решила после мадридского саммита, что она должна разрушить то, что она считала осью Лоусона –Хоу, она сделала неправильный выбор, понизив Джеффри Хоу в должности. Ее настоящая проблема была с Найджелом Лоусоном.Есть веские основания полагать, что ей следовало уволить Лоусона годом ранее, когда стало ясно, что они проводят непримиримую финансовую политику. Проблема заключалась в том, что она восхищалась Лоусоном и слегка побаивалась его, несмотря на потерю доверия к нему, в то время как Хоу она все больше презирала; поэтому Хоу был легким козлом отпущения, в то время как она продолжала заявлять о своей "полной, недвусмысленной и щедрой поддержке" Лоусона.10 Но фундаментальное различие между канцлером и премьер-министром осталось, и в течение еще трех месяцев оно достигло апогея.


Катализатором стало возвращение Алана Уолтерса на пост личного экономического советника миссис Тэтчер. Лоусон предупредил ее, когда она впервые заговорила об этом, что это плохая идея. Его трудность заключалась не только в том, что Уолтерс подкрепил ее отказ присоединиться к ERM. Он жил с этим различием во мнениях с 1986 года и мог бы продолжать жить с этим. Его более серьезной проблемой было то, что Уолтерс не скрывал своего мнения о том, что решимость канцлера удерживать стоимость фунта стерлингов выше трех немецких марок была ошибочной и неустойчивой.Таким образом, то, что Лоусон называет "обратным отсчетом до отставки’, было вызвано в начале октября решением Бундесбанка повысить процентные ставки в Германии, вынудив Великобританию последовать его примеру с еще одним повышением в самый неподходящий политический момент, как раз перед конференцией партии тори. Несмотря на предупреждение Уолтерса о том, что высокие процентные ставки уже угрожают ввергнуть Британию в рецессию, миссис Тэтчер неохотно согласилась повысить ставку до 15%, вызвав новые вопли протеста. Но на следующий день, несмотря на повышение процентной ставки, фунт стерлингов упал ниже3.


Daily Mail, представляющая интересы находящихся в тяжелом положении плательщиков по ипотечным кредитам Средней Англии, поместила на первой полосе статью с осуждением "Этого канцлера-банкрота", а Флит-стрит запестрела слухами о его скорой отставке.11 Тем не менее, два дня спустя Лоусону все же удалось сорвать овацию в Блэкпуле за боевую речь в защиту высоких процентных ставок в краткосрочной перспективе как единственного способа победить инфляцию; а на следующий день миссис Тэтчер поддержала его, лишь слегка изменив акценты. Затем она улетела на десять дней на конференцию Содружества в Куала-Лумпур.


В ее отсутствие Financial Times размешала кашу, напечатав выдержки из статьи Уолтерса, поздравляющего себя с тем, что "пока миссис Тэтчер согласилась" с его советом держаться подальше от "полуфабрикатов".12 На самом деле она была написана для американского журнала годом ранее, за несколько месяцев до возвращения Уолтерса в Англию. Миссис Тэтчер утверждала, что это делает его не вызывающим возражений. Поскольку книгу все еще должны были опубликовать в Америке, и поскольку сам Уолтерс передал ее Financial Times, Лоусон имела право думать по-другому. Значение имел не столько сам факт его разногласий с премьер-министром. "Это было ее постоянное публичное разоблачение этого различия, наиболее очевидным внешним и зримым символом которого Уолтерс был".13 Он чувствовал, что его положение становится несостоятельным.


Два главных героя позже опубликовали свои собственные отчеты о серии встреч – всего четырех, – которые состоялись до того, как было объявлено о его решении. Четверг, 26 октября, был исключительно напряженным днем для миссис Тэтчер. Она вернулась из Малайзии только в четыре часа утра в среду, после восемнадцатичасового перелета, и, очевидно, была ‘абсолютно измотана’. В сложившихся обстоятельствах Лоусон почувствовал, что было бы несправедливо обращаться к ней на их обычной двусторонней встрече в тот же день, но предупредил ее, что им нужно поговорить о проблеме Уолтерса. "Она ответила, что не видит проблем’, но согласилась встретиться с ним первым делом в четверг утром, в отсутствие секретарей.


Она спокойно слушала, пока Лоусон говорил ей, что либо Уолтерсу, либо ему придется уйти: он не хотел уходить в отставку, но если она не согласится, что Уолтерс должен уйти до конца года, у него не будет выбора. Она умоляла его передумать и договорилась встретиться с ним снова в два часа. Позже тем же утром он пришел в Кабинет министров как обычно, ничем не выдав, что у него на уме. Но в два часа он вернулся, принеся с собой заявление об отставке.


После вопросов премьер-министра миссис Тэтчер вызвала Джона Мейджора к себе в Палату общин и сказала ему: ‘У меня проблема’. Когда Лоусон встретился с ней в последний раз около пяти часов, он говорит, что она спросила его совета относительно его преемника; она говорит, что сказала ему, что уже выбрала Мейджора. В любом случае, они расстались в обстановке, которую Лоусон назвал "атмосферой подавленных эмоций".14 Когда она снова позвала Мейджора, он застал ее на грани слез и почувствовал необходимость подержать ее за руку на мгновение.15


Миссис Тэтчер, не теряя времени, провела быстрые, ограниченные и необычайно хорошо воспринятые кадровые перестановки, объявленные в тот же вечер, которые исправили некоторые ошибки июля. Мейджор явно гораздо лучше подходил для Казначейства, чем для Министерства иностранных дел, и это была та работа, о которой он всегда мечтал.16 И все же поначалу ему не хотелось снова переезжать, когда он только начинал привыкать к Министерству иностранных дел. ‘Я сказал ему, что всем нам иногда приходится соглашаться на второе место. Это относилось ко мне в той же степени, что и к нему".17 В равной степени Дуглас Херд по-прежнему оставался очевидным кандидатом в Министерство иностранных дел, как и в июле. Когда она позвонила около шести, чтобы сделать предложение, она явно была ‘все еще в шоке’ от отставки Лоусона – сам Херд был ‘ошеломлен’ – и не скрывала своих сомнений. "Ты ведь не позволишь этим европейцам взять над тобой верх, правда, Дуглас?"18 Единственным шагом, которым она была действительно довольна, был выбор Дэвида Уоддингтона перейти в Министерство внутренних дел. Впервые за четыре попытки ей удалось отправить в атаку правого вингера.19


Она смогла придать позитивный лоск всей перестановке, подчеркнув, что все три главных назначения – Мейджор, Херд и Уоддингтон – осуществили мечту всей своей жизни. "Нам очень грустно расставаться с Найджелом, но у нас есть отличный канцлер казначейства, отличный министр иностранных дел, отличный министр внутренних дел, для каждого из которых это было их честолюбием".20 Пресса по большей части согласилась.Однако ироничными последствиями отставки Лоусон стало то, что Уолтерс тоже подал в отставку. Он был в Америке, когда появились новости, но сразу понял, что его положение будет невыносимым, и, несмотря на попытки миссис Тэтчер отговорить его, настоял на том, чтобы тоже уйти в отставку. Таким образом, пожертвовав Лоусоном, чтобы попытаться удержать Уолтерса, миссис Тэтчер в итоге потеряла их обоих. Лоусон иронично заметила, что "как бы болезненно это ни было для меня лично, я оказала неоценимую услугу своему преемнику и правительству в целом".21


Несмотря на быстрые перестановки, которые, возможно, улучшили положение правительства, отставка Лоусона, последовавшая вскоре после понижения в должности Хоу, нанесла ущерб миссис Тэтчер, вновь привлекая внимание к ее неспособности удержать своих ближайших коллег. Ущерб усугубился, когда 29 октября миссис Тэтчер появилась в воскресной утренней программе интервью Брайана Уолдена. Вместо того, чтобы сказать правду – что между ней и ее канцлером возникла разница во взглядах, которая, к сожалению, не позволила ему продолжать, – она восторженно повторила свое заявление о том, что "полностью поддерживала и поддерживала’ его. "Для меня позиция канцлера была неприступной", - настаивала она; но она запнулась, когда Уолден задал убийственный вопрос:


Вы отрицаете, что Найджел остался бы, если бы вы уволили профессора Алана Уолтерса?


Я не знаю. Я не знаю.


Тебе даже в голову не приходило спросить его об этом?


Я... это не так… Я не знаю.22


Вторая часть этого процесса из двух частей, показанная по телевидению в следующее воскресенье, дала Лоусону возможность категорически возразить ей. Он сказал Уолдену, что в их трех беседах в четверг он совершенно ясно объяснил премьер–министру, почему он уходит в отставку - "совершенно ясно и категорично", потому что она отказалась расстаться с Уолтерсом.23


Ни у кого из смотревших эти две программы не могло возникнуть сомнений в том, какой из свидетелей говорил правду. Не в первый раз, но более публично, чем в Уэстленде тремя годами ранее, репутации миссис Тэтчер за прямоту высказываний был нанесен серьезный удар. Больше не было вопроса о том, кто из них был прав относительно экономики ERM и обменного курса. Большинство экономистов теперь сказали бы, что Лоусон ошибалась. Но если она действительно не понимала, почему Лоусон подал в отставку, она была слишком бесчувственной, чтобы долго оставаться на своем посту. Если она поняла, но все равно решила оставить Уолтерса, это только подтвердило, что она ценила своих советников больше, чем избранных коллег. В любом случае, она все больше жила в своем собственном мире.


Начало новой парламентской сессии дало критикам премьер-министра в ее собственной партии шанс проверить уровень своей поддержки. Правила, по которым миссис Тэтчер успешно бросила вызов Теду Хиту в 1975 году, позволяли проводить конкурс лидерских качеств каждый год. Алек Дуглас-Хоум никогда не предполагал, что это положение будет использовано против действующего премьер-министра; но в ноябре 1989 года впервые появился маловероятный защитник в лице сэра Энтони Мейера, шестидесятидевятилетнего баронета, политической страстью которого была объединенная Европа. Мейер не был серьезным соперником; тем не менее, он заручился значительной поддержкой. За него проголосовали только тридцать три члена парламента от тори, но еще двадцать семь воздержались. Перевес в 314-33 был убедительным одобрением, но это был также предупредительный выстрел. Реальное значение заключалось не в цифрах, а в том факте, что конкурс вообще состоялся. Если миссис Тэтчер не предпримет видимых усилий для решения растущих проблем своих сторонников, она, вероятно, столкнется с более серьезными проблемами в следующем году.


Ось главных препятствий


Уход Лоусон открыл новый этап в правительстве Тэтчер. Хотя средства массовой информации обычно изображали премьер-министра как диктатора, на самом деле с ноября 1989 года он был сильно ослаблен. Вместо Хоу и Лоусона, двух столпов ее среднего периода, у миссис Тэтчер теперь была новая пара старших коллег, которые, объединившись, как это делали их предшественники до Мадрида, взяли бы ее под руку. Ни Джон Мейджор, ни Дуглас Херд не были ‘одними из нас’; но она абсолютно не могла позволить себе потерять еще одного канцлера или уволить еще одного министра иностранных дел. Хотя они были менее высокопоставленными и менее напористыми личностями, чем Лоусон и Хоу, Мейджор и Херд, таким образом, при желании могли диктовать премьер-министру свои условия. И они сделали это самым мягким из возможных способов.


В отличие от своих предшественниц, Мейджор и Херд регулярно встречались за завтраком, чтобы скоординировать свой подход.24 "Мы оба считали, что премьер-министра нужно уговаривать, а не запугивать", - вспоминал Мейджор;25 и его Постоянный секретарь наблюдали, как умело он это делал. Мейджор изо всех сил старался быть чутким к тому, что хотел сделать премьер-министр, и тот факт, что он был чутким, означал, что они довольно хорошо ладили. Это также означало, что он добился своего по большинству вопросов".26 Со своей стороны Херд последовал тактике Хоу, который не пытался спорить с миссис Тэтчер, а просто подождал, пока она закончит, прежде чем терпеливо продолжить то, что он говорил.27


Она все еще сомневалась в способности Херд противостоять коварным европейцам. "Проблема в том, что Дуглас джентльмен, а они нет", - однажды возразила она.28 Но Мейджор, по ее мнению, был "идеальным".29 Несколько раз в течение следующих нескольких месяцев она говорила Уайатту, что Мейджор был выбран ее преемником. "Да, это тот, кого я имею в виду".30 "Это всегда было моим намерением, как вы знаете".31 В результате она баловала его, как любимого сына, забывая о том факте, что он тоже, не теряя времени, заявил о своем желании вступить в ERM – эта тема даже не упоминалась при ее назначении, – в то время как он, в свою очередь, подавил свои сомнения по поводу подушного налога.


Между тем, у него было сложное экономическое наследство.Экономика замедлялась. Безработица, которая неуклонно снижалась с 1986 года, зимой снова выросла; в то время как инфляция продолжала расти, с 7,7 процента в ноябре до 9,4 процента в апреле и 10,9 процента в октябре 1990 года – "цифра, - писала леди Тэтчер, - я никогда не верила, что она будет достигнута снова, пока я была премьер-министром".32 При процентных ставках на уровне 15% и бунте против подушного налога в самом разгаре рейтинг правительства в опросах общественного мнения упал всего до 28%, а рейтинг личного одобрения миссис Тэтчер - до 23%, что на два пункта ниже ее предыдущего минимума в 1981 году.


Судя по этим цифрам, правительство столкнулось с полным поражением в результате местных выборов в Англии в мае. На самом деле результаты тори оказались не такими плохими, как ожидалось; но с учетом того, что лейбористы набрали 40% голосов против 32% у тори, либеральных демократов ’ 18% и Зеленых ’ 8%, результаты тори по-прежнему были одними из худших за всю историю, и они потеряли контроль еще над двенадцатью советами.


В середине июля миссис Тэтчер пережила еще один удар, когда Николас Ридли был вынужден уйти в отставку после нескольких неосторожных комментариев о немцах, которые, как многие предполагали, перекликались с ее взглядами. Ридли был едва ли не ее последним безоговорочным сторонником в Кабинете министров; потеря его сделала ее более чем когда-либо пленницей Мейджора, Херда и Хоу.


Затем, 30 июля, ИРА убила Иэна Гоу. Хотя он не был частью ее личного кабинета с 1983 года, он и его жена Джейн все еще были среди ее ближайших друзей, одной из немногих пар, с которыми они с Денисом иногда обедали в неформальной обстановке. ‘Маргарет совершенно разбита", - написал Уайатт. "Она говорила с большим количеством эмоций, чем я слышал за долгое время и на протяжении значительного времени… Она скучала по нему и продолжает скучать".33 Она немедленно отправилась в Сассекс, чтобы утешить его вдову, и прочитала урок на его похоронах 10 августа, все еще очень расстроенная.34 Но она заставила себя продолжать свою обычную программу, сказав своим сотрудникам не отменять никаких встреч, но давать ей много работы, чтобы она была занята.35 Работа всегда была для нее лучшей терапией, и в этот раз у нее не было времени горевать. 1 августа она улетела в Колорадо, а несколькими часами позже Саддам Хусейн вторгся в Кувейт.


Все это время Мейджор, с Херд на заднем плане, работал над тем, чтобы убедить премьер-министра присоединиться к ERM. После Мадрида она публично пообещала присоединиться, как только будут выполнены условия, которые она там выдвинула: свободное движение капитала между всеми основными странами системы; завершение (или почти завершение) работы внутреннего рынка; и снижение инфляции в Великобритании до уровня, близкого к среднеевропейскому. Поскольку 1 июля во Франции и Италии должно было начаться свободное движение капитала, а единый рынок был уже практически завершен, критическим условием была инфляция, которая все еще росла.


Мейджор начал пытаться уговорить ее в конце марта. ‘Я с самого начала чувствовал, что ее можно убедить поступить, если решение сделать это не унизит ее", - написал он. Следующий этап ЕВС должен был обсуждаться на межправительственной конференции в Риме в декабре 1990 года. ‘Наше исключение из ЕВС сделало нас сторонними наблюдателями в этих дебатах. Премьер-министру не понравился этот аргумент, не в последнюю очередь потому, что это была правда. И все же это ее задело", – хотя Мейджор все еще чувствовал, что она уклоняется от этой темы.36


Но в конце концов она уступила. 14 июня она уступила принципу, но все еще настаивала на отсрочке до осени. 4 июля она начала рассматривать возможные даты. К 4 сентября она была готова согласиться при одном условии: она хотела одновременного снижения процентных ставок. ‘Нет снижения - нет входа’, - сказала она Мейджору. "У нас не было выбора, кроме как положиться на нее’. В последний момент у нее случился новый приступ сомнений, и ее пришлось переубеждать.37 Но, наконец, она дала добро 4 октября. ‘Сделай это", - теперь согласилась она. "Сделай это завтра".38


Она сама сделала заявление на тротуаре у дома номер десять, рядом с ней был Майор, но он ничего не сказал: было важно, чтобы это было воспринято как ее решение. Соответственно, она подчеркнула снижение процентной ставки - до 14 процентов – в той же степени, что и вступление в ERM, заявив, что "тот факт, что наша политика работает и считается, что работает, [так] сделал оба этих решения возможными". Она признала, что инфляция еще не снизилась, но утверждала, что, поскольку инфляция в других странах росла быстрее, ‘мы приближаемся к среднеевропейскому уровню’, поэтому мадридские условия ‘теперь выполнены’. Она подтвердила, что ввод ERM ‘подкрепит нашу антиинфляционную позицию…Мы сделали это, потому что политика правильная".39


Немедленной реакцией была эйфория, и цены на акции взлетели. В своих мемуарах Мейджор с понятным удовольствием вспоминал энтузиазм некоторых наиболее критичных статей, оглядываясь назад, когда Британия была вынуждена выйти из механизма менее чем через два года. "Как с политической, так и с экономической точки зрения, - писала Financial Times, - вступление в должность рассчитано по времени".40 Но другие комментаторы даже в то время не были так уверены.


Настоящий спор, который бушевал с тех пор, заключается в том, присоединился ли фунт стерлингов по неправильному курсу: 2,95 немецких марок с 6-процентной маржей. Но Мейджор настаивает: "Любое предположение о том, что мы могли бы войти по значительно более низкой ставке, совершенно нереалистично".41 Фактически, миссис Тэтчер решила, что вообще не следует вести никаких переговоров с британскими партнерами. Решившись, она настояла на присоединении при существующем паритете, отчасти потому, что ей всегда нравился сильный фунт, а отчасти потому, что она не хотела, чтобы вступление сопровождалось девальвацией. Мейджор был вынужден поставить своих коллег-министров финансов перед свершившимся фактом . Этот провал консультаций не был причиной слишком высокого паритета, но он лишил большую часть доброй воли, которую в противном случае должен был бы создать приход Стерлинга.42


Впоследствии леди Тэтчер сделала добродетелью тот факт, что она вообще никогда не хотела вступать. Ее подтолкнуло к этому совокупное давление Лоусона и Хоу перед Мадридом, затем Мейджора и Херд, до такой степени, что она больше не могла сопротивляться. Когда Стерлинг снова была вынуждена покинуть механизм в сентябре 1992 года, она почувствовала, что ее оправдали. Мейджор отрицает, что он втянул ее в это неохотно. Она согласилась, "потому что была политическим реалистом и знала, что ... альтернативы не было".43 Но по сути это было правдой. Факт состоял в том, что к октябрю 1990 года она больше не контролировала экономическую или европейскую политику.


Ирония саги о ERM заключается в том, что после многих лет сопротивления миссис Тэтчер наконец согласилась присоединиться к ней с неприемлемой скоростью в самый неподходящий момент. Если таким образом она оказалась права с одной точки зрения, то она была в равной степени неправа и с другой. Она была не только формально ответственна, как премьер-министр, за окончательное решение о вступлении; она также, наложив свое личное вето еще в 1985 году, была непосредственно ответственна за то, что Британия не присоединилась пятью годами ранее, на более стабильных условиях, со скоростью, с которой фунт Стерлингов смогла бы выдержать и в то время, когда членство помогло бы сдержать инфляцию. Попытка Лоусона использовать немецкую марку в качестве замены членства, безусловно, способствовала – хотя и не полностью вызвала – возобновлению инфляции после 1987 года. Но, возможно, все было бы по-другому, если бы она послушала Лоусона в 1985 году.


Окончательное решение присоединиться к ERM привело к эйфории на партийной конференции в Борнмуте. ‘Полным ходом идут выборы на четвертый срок’, – уверенно объявила она, и ее войска отреагировали восторженно, как иронично вспоминала Ронни Миллар:


На помосте, окруженная аплодирующим и явно обожающим ее Кабинетом министров, звезда выражает признательность восторженной публике, подняв обе руки вверх, как это было каждый год с 1975 года.… ‘ЕЩЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ!’ - ревут верные пять тысяч, топая ногами в такт словам… ‘ЕЩЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ!! ЕЩЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ!!’ - кричат они фортиссимо. Пол дрожит. Стропила дрожат. Как будто они чувствуют, что могут повлиять на будущее одной силой своего высказывания и его постоянным повторением. Даже по стандартам Лидера это приветствие, завершающее все приветствия. Как оказалось...44


Чуть больше месяца спустя она подала в отставку.


26

Дефенестрация Даунинг-стрит


Овца, которая превратилась


Падение M RS Тэтчер было драмой, которая развернулась с шокирующей внезапностью. Для политических журналистов те три недели в ноябре 1990 года были единственной в жизни историей слухов и интриг, расчетов и ударов в спину, которые происходили в барах и чайных, клубах и частных домах Вестминстер Виллидж. Для широкой публики – разгневанной, ликующей или просто сбитой с толку скоростью развития событий – это была шекспировская мыльная опера, разыгрываемая каждую ночь в их гостиных. Хотя все элементы кульминационного разрыва складывались воедино в течение длительного периода, с постоянным разговоры об очередном испытании лидерства, спекуляции о намерениях Майкла Хезелтайна и вопросы о том, как долго она сможет продержаться, мало кто в Вестминстере или в средствах массовой информации действительно верил, что ее можно свергнуть так быстро или внезапно, как это произошло. Общепринятая точка зрения политологов гласила, что премьер-министр в добром здравии и обладающий гарантированным большинством голосов был неуязвим в период между выборами. Ей можно было дать предупредительный выстрел, но ее нельзя было победить. Когда внезапно она ушла, депутаты-тори были поражены тем, что они натворили. В одном недавнем учебнике это называется "самым безжалостный акт политической неблагодарности в истории современной Британии".1 Николас Ридли писал о "средневековой дикости",2 другие - о вероломстве, измене, покушении, дефенестрации и даже ритуальном жертвоприношении. Мэтью Пэррис написал в антропологических терминах о "племени" тори, вынужденном убивать и поедать фигуру своей матери.3 серьезным расколом в партии за следующее десятилетие из-за последствий совершенного ею акта цареубийства, и в новом столетии травма не проявляет особых признаков заживления". Однако, как и большинство великих событий, драма ноября 1990 года была чередой случайностей, в основе которых только в ретроспективе лежала неизбежность. Джон Биффен придумал лучшую метафору для того, что произошло. ‘Вы знаете эти карты в парижском метро, которые загораются, когда вы нажимаете кнопку, чтобы перейти из пункта А в пункт Б?’ - сказал он Алану Уоткинсу. ‘Ну, это было так. Кто-то нажал кнопку, и все соединения загорелись".4


Из всех ее коллег Джеффри Хоу был, пожалуй, наименее вероятным политическим убийцей.И все же была поэтическая справедливость в том факте, что именно он нажал на кнопку. Некоторые из самых близких к премьер-министру людей опасались, что презрительное отношение к Хоу может в конце концов отразиться на ней. Хотя номинально он был заместителем премьер-министра, он был настолько отстранен от политики в отношении Европы, что узнал о том, что Британия наконец присоединяется к ERM, только когда королева спросила его, что он думает об этой новости. Миссис Тэтчер считала, что Хоу по-прежнему полон амбиций и замышляет заменить ее. "Ты знаешь, какой он и на что он сейчас способен", - жаловалась она Уайатту в феврале.5 Но в то же время она на самом деле не верила, что он когда-нибудь нападет на нее: она думала, у него не хватит мужества. Когда Хоу наконец раскололась, писал Джордж Уолден, это было "все равно что видеть, как избитая жена наконец-то набрасывается на жестокого мужа".6


Что заставило его расколоться, так это ее несдержанная реакция на заседание Европейского совета, состоявшееся в Риме в последние выходные октября 1990 года. По правде говоря, даже Хоу признала, что у нее были некоторые основания для расстройства. Следующий этап ЕВС должен был обсуждаться на межправительственной конференции, назначенной – несмотря на ее возражения – на декабрь. Но затем итальянцы созвали дополнительный Совет в октябре и использовали его, чтобы попытаться предотвратить более широкие обсуждения в МКГР, немедленно установив график второго и третьего этапов плана Делора. Вопреки предыдущим заверениям, Коль и Миттеран согласились с этим, и миссис Тэтчер неожиданно оказалась в Риме лицом к лицу с остальными одиннадцатью, готовыми взять на себя обязательство начать второй этап в 1994 году и завершить введение единой валюты в 2000 году. Херд была так же шокирована, как и миссис Тэтчер, итальянской засадой; в очередной раз Британия была выдвинута в качестве единственного препятствующего голоса. Она возразила, что абсурдно устанавливать расписание до того, как будет согласовано, в какой форме должны проходить этапы 2 и 3. Но ее возражения были выслушаны "в каменном молчании".7


Вернувшись в Британию, она отчиталась перед Палатой общин во вторник, 30 октября. Отвечая на вопросы премьер-министра, Киннок воспользовалась более позитивным тоном, которым Хоу разговаривала с Брайаном Уолденом, и попыталась убедить ее поддержать своего заместителя: этого она демонстративно отказалась сделать, просто заявив, что Хоу "слишком большой человек, чтобы нуждаться в таком маленьком человеке, как right hon". Джентльмен, который заступится за него’. На самом деле Хоу сказал, что альтернативное предложение Великобритании о введении общей валюты – так называемого ‘твердого экю’ – со временем может перерасти в единую валюту. Это было не более чем то, что также сказал Мейджор, и фактически являлось политикой правительства. В своем письменном заявлении миссис Тэтчер должным образом подчеркнула эту фразу – по мнению Хоу, впервые, когда она это сделала:


Твердый экю был бы параллельной валютой, а не единой валютой. Если бы со временем народы и правительства решили широко использовать его, он мог бы эволюционировать в сторону единой валюты. Но наша национальная валюта осталась бы, если бы решение об ее отмене не было свободно принято будущими поколениями парламента и народа. Единая валюта не является политикой этого правительства.


Пока что такая умеренная. Но затем Киннок разозлил ее обычным обвинением в том, что ее выступление в Риме нанесло ущерб интересам Британии, и она уехала.


Президент Комиссии М. Делор сказал на днях на пресс-конференции, что он хотел бы, чтобы Европейский парламент был демократическим органом Сообщества, он хотел бы, чтобы Комиссия была исполнительной властью, а Совет министров - Сенатом. Нет. Нет. Нет.8


И снова ее тон – вызывающий, непримиримый и прославляющийся своей непримиримостью – больше, чем ее реальные слова, привел в ужас ее коллег. "Уже было ясно, - писал Дэвид Оуэн, - что она была на эмоциональном подъеме и адреналин бил через край, когда она принимала каждое предложение федералистов".9 В частности, отвечая на вопрос евроскептика из лейбористской партии, она отошла от своей тщательно сформулированной поддержки жесткого экю:


Жесткий ecu ... можно было бы использовать, если бы люди захотели это сделать. На мой взгляд, он не получил бы широкого распространения в сообществе… Я почти уверена, что большинство людей в этой стране предпочли бы продолжать пользоваться фунтами стерлингов.10


‘Я чуть не упала со скамейки запасных", - написала Мейджор. ‘Одним этим предложением она разрушила месяцы работы и подготовки. Европа подозревала, что твердый экю - это просто тактика по предотвращению введения единой валюты, и теперь премьер-министр в нескольких словах убедил их в обратном.’ Он не сомневался в вероятном эффекте ее ‘незаписанной вспышки гнева’. "Я слышал, как наши коллеги приветствовали нас, но знал, что впереди нас ждут неприятности".11 Со скамьи СДП под трапом Оуэн не спускал глаз с Джеффри Хоу. ‘Он выглядел несчастным, я действительно подумала, что он дохлая овца. Как же я оказалась неправа".12


Если Хоу нуждался в дальнейших подсказках, то пресса следующего дня – во главе с Sun с радостным заголовком "Твое дело, Делор" – подтолкнула его к крайности.13 Он уже составил проект заявления об отставке, прежде чем в четверг утром явиться в Кабинет министров. Со свойственной теперь бесчувственностью миссис Тэтчер отчитала его перед его коллегами по поводу того факта, что два или три законопроекта, которые должны быть включены в речь королевы, не совсем готовы. Некоторые из них позже посчитали, что это была последняя провокация.14 Но Хоу отрицает это. "Эта последняя истерика не стала последней каплей, она стала первым подтверждением того, что я приняла правильное решение".15


Его заявление об отставке, состоящее более чем из 1000 слов, повторило его обеспокоенность тем, что Британия должна оставаться на ‘внутреннем пути’ в Европе. Он настаивал на том, что он "не евроидеалист или федералист’. Он не больше, чем она, хотел введения единой валюты, но ‘возможно более одной формы ЕВС. Важно не исключать абсолютно ни одно конкретное решение.’ "Честно говоря, - заключил он, - сейчас я не могу разделить ваше мнение о правильном подходе к этому вопросу".16


Миссис Тэтчер расценила это как типичную слабость и попыталась отмахнуться от жалоб Хоу, как она это сделала с Лоусоном, объяснив это всего лишь различиями в стиле, а не политикой. "Я не верю, что это и близко не так здорово, как вы предполагаете", - ответила она.17 Они расстались со взаимным облегчением и официальным рукопожатием – впервые, как подумал Хоу, они пожали друг другу руки за пятнадцать лет, – предоставив премьер-министру проводить ее четвертую перестановку за год.


В течение почти двух недель миссис Тэтчер, казалось, преодолевала этот последний кризис, чему способствовали оптимистичные брифинги Бернарда Ингхэма. "Она это переживет", - уверенно заявила The Times.18 Парламент не заседал – ее отчет о саммите в Риме был самым неудачным завершением предыдущей сессии, – поэтому у Хоу не было ранней возможности сделать заявление об отставке. Майкл Хезелтайн поздравил его с "смелым решением", но сказал, что это существенно не повлияло на его собственное положение.Однако, просто чтобы напомнить, что он все еще находится за кулисами, Хезелтайн переработал статью, предназначенную для Sunday Times, и опубликовал ее в виде открытого письма своим избирателям в Хенли, прежде чем отправиться с визитом на Ближний Восток. Это была ошибка, которая позволила Ингхэму обвинить его в трусости.


Но зачем Ингхэму было провоцировать Хезелтайна? Ответ, по-видимому, заключается в том, что миссис Тэтчер хотела вывести его на чистую воду. Те же правила, которые позволили Мейер бросить ей вызов годом ранее, все еще действовали, и дня не проходило без того, чтобы другой член парламента от Тори не призвал к соревнованию, чтобы "снять нарыв".19 Учитывая это, она решила побыстрее покончить со всем этим. Во вторник, 6 ноября, она договорилась о переносе даты любого конкурса на две недели, с датой окончания номинации в четверг, 15 ноября, и первым туром голосования в следующий вторник. Что было экстраординарным, так это не спешка, а тот факт, что она должна была уехать из страны 20 ноября для участия в конференции СБСЕ в Париже. Она знала это, но думала, что либо это не имеет значения, поскольку она не собиралась проводить агитацию лично, либо что это пошло бы ей на пользу, напомнив членам парламента от тори о ее статусе международной государственной женщины. Мысль о том, что она не ожидала серьезного соревнования, когда меняла дату, не выдерживает критики. Напротив, она ожидала, что Хезелтайн устоит, но подумала, что лучший способ победить его - это победить быстро. ‘Это будет двухнедельная агония’, - сказала она Ронни Миллару. ‘Ну ладно. Неважно".20 Это был роковой просчет.


Нормальная политическая жизнь возобновилась 7 ноября, с открытием новой сессии парламента. Несмотря на согласованные усилия депутатов-лейбористов выбить ее из колеи, миссис Тэтчер открыла дебаты по поводу речи королевы в характерно воинственном стиле, изложив новые законопроекты, начиная от более длительных сроков наказания преступников и заканчивая учреждением Агентства по выплате алиментов на детей и заканчивая финансируемыми из частных источников дорогами и приватизированными портами. Она, как обычно, вытерла пол с Кинноком и преуменьшила разногласия с Хоу, сравняв свой собственный скептицизм в отношении жесткого экю с возможностью того, что он, тем не менее, может превратиться в единую валюту с помощью умной формулы: "У нас нет бюрократического графика: у нас рыночный подход, основанный на том, что решают делать люди и правительства". Когда Джон Рид спросил, почему в таком случае Хоу подал в отставку, она ответила – с опасным эхом отставки Лоусона – что на это может ответить только Хоу.21 Хоу дал понять, что сделает заявление в следующий вторник. Тем временем Мейджор в своем осеннем экономическом заявлении был вынужден признать, что экономика теперь официально находится в рецессии; и на следующий день консерваторы потерпели поражение еще на двух дополнительных выборах.


Хоу сделал свое заявление во вторник днем, вскоре после вопросов премьер-министра, перед переполненным залом, который, тем не менее, не ожидал, что станет свидетелем одного из парламентских событий века. Его воздействие было значительно усилено тем, что это было одно из первых крупных мероприятий, транслировавшихся по телевидению. Хоу никогда не повышал голос выше обычного вежливого монотонного тона. Но почти с первых слов он охватил Дом с доселе неожиданной страстью. Он начал легко, отвергнув идею о том, что ушел в отставку исключительно из-за различий в стиле. Он напомнил о привилегии занимать пост канцлера в течение четырех лет, воздав должное существенному вкладу миссис Тэтчер в их экономические достижения, но также предположил, что "возможно, они извлекли некоторую небольшую выгоду из присутствия канцлера, который сам был не совсем мокрым’.


Затем в центре его речи были их реальные разногласия по поводу Европы. Во-первых, он вспомнил, что они с Лоусон хотели присоединиться к ERM по крайней мере с 1985 года, и впервые рассказал – когда Лоусон, сидевший рядом с ним, кивнул в знак согласия, – что они оба угрожали уйти в отставку, если она не возьмет на себя определенное обязательство присоединиться во время Мадрида. Он мягко поправил все более публичное возложение миссис Тэтчер всей вины за возобновление инфляции на Лоусона, настаивая на том, что этого можно было бы избежать, если бы Британия присоединилась к ERM намного раньше. Затем он высмеял ее ‘кошмарный образ’ Европы, “кишащей злонамеренными людьми, замышляющими, по ее словам, ”уничтожить демократию“ и ”растворить нашу национальную идентичность"", предпочтя процитировать предостережение Макмиллана 1962 года против ухода в ‘гетто сентиментальности по поводу нашего прошлого’ и видение Черчилля о "большем суверенитете", который, как он заявил в 1950 году, мог защитить разнообразные национальные традиции Европы. Он снова предостерег от того, чтобы остаться в стороне от создания новых институтов. Конечно, Британия могла отказаться от единой валюты, но она не могла помешать другим идти вперед.


Хоу пришел к выводу, что лично он пытался урегулировать разногласия внутри правительства, но теперь понял, что ‘задача стала бесполезной: пытаться расширить значение слов за пределы того, что заслуживало доверия, и пытаться притвориться, что существует общая политика, когда каждый шаг вперед рисковал быть подорванным каким-нибудь случайным комментарием или импульсивным ответом’. Конфликт между ‘инстинктом верности’ премьер-министру, который "все еще был очень реален’, и ‘верностью тому, что я считаю истинными интересами нации’, стал невыносимым. "Вот почему я подала в отставку.В самом последнем предложении прозвучал убийственный удар. "Пришло время другим подумать о своем собственном ответе на трагический конфликт привязанностей, с которым я сама боролась, возможно, слишком долго".22


Лоусон назвала это ‘самой разрушительной речью, которую я или, я подозреваю, кто-либо еще в Палате представителей в тот день слышал, произнесенной в Палате общин… Это было тем более убедительно, что это произносил Джеффри, самый умеренный, многострадальный и терпеливый из мужчин".23 ‘Именно размеренность, с которой Хоу произнес речь, сделала ее такой смертоносной", - написал Пэдди Эшдаун в своем дневнике. "В результате она выглядит неизлечимо поврежденной".24


Хоу отрицал, что его последнее предложение было заранее подготовленным приглашением Хеселтайну положить конец его колебаниям.25 Но трудно понять, что еще это могло означать. Хезелтайн тоже отрицал сговор; однако его лейтенант Майкл Мейтс еще до того, как Хоу заговорил, уже опрашивал возможных союзников о том, будет ли ему полезно упомянуть Хезелтайна по имени.26 В такой напряженной ситуации намека было более чем достаточно.На самом деле решение Хезелтайна было уже принято; но речь Хоу придала ему более благоприятный настрой, чем на прошлой неделе. Через час после того, как Хоу сел, Сесил Паркинсон предпринял последнюю попытку отговорить его. ‘Сесил, с ней покончено", - сказал ему Хезелтайн. "После речи Джеффри она закончила".27 На следующий день он выдвинул свою кандидатуру.


Момент Тарзана


Он привел три причины – хитроумную смесь реальных политических разногласий с апелляцией к инстинкту самосохранения сторонников Тори в задних рядах. Во-первых, он согласился с Хоу в том, что миссис Тэтчер придерживалась ‘взглядов на Европу, прикрываясь которыми она не смогла сохранить единый кабинет. Это наносит ущерб надлежащему преследованию британских личных интересов в Европе’. Во-вторых, и, возможно, это самое важное, опросы показали, что он был альтернативным лидером, который лучше всего мог восстановить поддержку тори и победить на следующих выборах. В-третьих, он пообещал немедленно пересмотреть налог на избирательные участки. На данном этапе он не обещал отменить это: попытка просто взглянуть на это еще раз была задумана для привлечения как тех, кто все еще верит в принцип, так и тех, кто считает, что единственным возможным результатом пересмотра будет полный отказ от него.28, но был осторожен, чтобы не отвергать послужной список миссис Тэтчер полностью. Напротив, он справедливо утверждал, что последние десять лет был ‘на переднем крае тэтчеризма’. Его отставка из кабинета в 1986 году в то время казалась бурей в стакане воды, но его критика ее руководства кабинетом впоследствии была подтверждена Лоусоном и Хоу. Наконец, он был харизматичным политиком несомненного премьер-министерского калибра, который скрупулезно воздерживался от открытой нелояльности в течение последних четырех лет, усердно обхаживая избирателей и встревоженных депутатов. Таким образом, он был во всех отношениях серьезным кандидатом, и ей было трудно принижать его.


Как и большинство политических комментаторов, миссис Тэтчер на самом деле не считала возможным, чтобы премьер-министр, обладающий значительным большинством голосов, был отстранен от должности в период между выборами ее собственной партией. Хотя она всегда знала, что у нее есть враги, которые были бы рады видеть ее у себя за спиной, она считала само собой разумеющимся, что ее старшие коллеги и назначенцы в партийной организации сплотятся, чтобы принять вызов, как это было в 1989 году. В случае, если те, кому она поручила вести ее кампанию, очень плохо справились с работой.


Оглядываясь назад, она осознала, что ее настойчивое желание поехать в Париж, из-за которого она покинула страну на последние два дня кампании и в день голосования, было ошибкой. СБСЕ на самом деле не было важным событием. Предстояло подписать один символический договор, сокращающий численность обычных вооруженных сил; но это было скорее международное празднование окончания холодной войны. Президент Буш, президент Горбачев, канцлер Коль и президент Миттеран - все собирались быть там, поэтому миссис Тэтчер естественно, тоже хотела быть там, чтобы получить свою долю заслуг. По правде говоря, это самым подходящим образом определило ее премьерство: но это не входило в ее намерения. Отправившись в Париж, она дала понять, что ее больше интересует напыщенное выступление на мировой арене, чем беспокойство своих войск в Вестминстере. Она считала, что для нее важнее, чтобы ее видели выполняющей свою работу, чем собирающей голоса; по той же причине она провела пятницу перед выборами в Северной Ирландии. Но это было не то послание, которое партия хотела услышать. "Аплодисменты за границей, - предупредил ее Кеннет Бейкер, - но голоса за границей".29 Хезелтайн, напротив, как отметил Алан Кларк, каждый день работал в лобби членов Клуба и в чайных комнатах.


По сути, сам факт того, что сторонники премьер-министра, с ее присутствием или без него, не смогли организовать достойную кампанию, показал, что она потеряла поддержку центрального ядра парламентской партии. Необходимого уровня энтузиазма просто не было. Те депутаты, которые не были ни страстно за нее, ни страстно против, прислушивались к своим избирателям. Когда Джордж Уолден консультировался со своей местной партией в Букингеме, поднятие рук означало лояльность. Но наедине три четверти тех, кто сказал, что поддерживает ее, сказали ему, что ей пора уходить, и он подозревает, что это было типично.30 По иронии судьбы, миссис Тэтчер сама сформулировала решающий аргумент. Отвечая прошлой осенью Кинноку и Эшдауну на вопросы премьер-министра, она заявила, что "наилучшие долгосрочные интересы страны состоят в том, чтобы навсегда оставить там оппозиционеров".31 Именно для обеспечения этого значительное меньшинство депутатов-тори считало, что миссис Тэтчер следует заменить. Более того, они были правы: с новым премьер–министром лейбористы остались в оппозиции - если не навсегда, то по крайней мере еще на семь лет.


Поскольку даже газеты Тори все больше сомневались в том, сможет ли она – или должна – выжить, в воздухе безошибочно ощущался запах поражения еще до голосования. Дуглас Херд добавил к этому, не сумев категорически отрицать, что он мог бы постоять за себя. "Против нее - нет", - сказал он интервьюеру, тем самым выдав, что признает, по крайней мере, возможность второго голосования.32 Уилли Уайтлоу выступила с заявлением о поддержке, но сказала Уайатту, что все это "абсолютно ужасно". Он верил, что миссис Тэтчер должна победить, но боялся, что она выиграет с недостаточным перевесом. Если дело дойдет до второго голосования, ему, возможно, придется посоветовать ей сложить полномочия. ‘Что бы ни случилось, мы не можем смирить ее. Но тогда она достаточно мудра, чтобы знать это".33 Джон Мейджор, вытаскивая инфицированный зуб мудрости из змеиной ямы в Вестминстере, думал, что она, вероятно, выкарабкается; но Джеффри Арчер, который пришел в понедельник, чтобы рассказать ему сплетни, сказал ему, что ее шансы "невелики".Телефон Мейджора продолжал звонить, коллеги просили его быть готовым к отставке, если она не выиграет достаточно хорошо.34


В Париже в понедельник утром миссис Тэтчер позавтракала с Джорджем Бушем в американском посольстве, после чего состоялась совместная пресс-конференция, посвященная главным образом Персидскому заливу. Она присутствовала на первом пленарном заседании конференции и вышла, чтобы дать еще одну пресс-конференцию в британском посольстве, приветствуя подписание того, что она назвала ‘крупнейшим международным соглашением о разоружении со времен окончания последней мировой войны’, и отметая вопросы о руководстве. 35 После обеда с другими лидерами в Елисейском дворце, на котором ее старый противник Гельмут Коль оказал особую поддержку, она выступила на конференции с собственной речью, признавшись, что поначалу скептически относилась к хельсинкскому процессу, но признала, что с приходом Горбачева в Кремль он в конце концов сработал, и выразила надежду, что СБСЕ станет форумом для дальнейшего прогресса в установлении прав человека в старой Советской империи.36 Во вторник, пока депутаты-консерваторы голосовали в Палате общин, она провела переговоры с Горбачевым, Миттераном и президентом Турции и пообедала со своим любимым европейским лидером, премьер-министром Нидерландов Руудом Любберсом. Конференция закончилась в течение дня около 16.30, и она вернулась в британское посольство, чтобы дождаться результата.


Вернувшись в Лондон, на встрече, довольно странно составленной из ее предвыборной команды плюс партийных чиновников, были разработаны альтернативные формы слов, чтобы она могла использовать любые цифры. Очевидно, что если бы она выиграла красиво или проиграла абсолютно, проблем не было бы: дискуссия была сосредоточена на том, что она должна сказать, если бы – что казалось все более вероятным – она лидировала, но без необходимого перевеса для победы в первом туре голосования. Согласно правилам, она должна была набрать не только простое большинство голосов (187), но и перевес в 15 процентов от всех имеющих право голоса – то есть пятьдесят шесть голосов. В случае ее поражения Норман Теббит хотел, чтобы она дала четкое обязательство продолжать борьбу. Бейкер подумал, что ей следует сказать, что она должна проконсультироваться со своими коллегами. Именно Джон Уэйкхэм предложил компромиссную формулу, согласно которой она должна заявить о своем ‘намерении’ провести повторное голосование. Миссис Тэтчер приняла этот совет, так что, когда стали известны результаты, у нее был готов ответ.


Ожидая в комнате Питера Моррисона в посольстве – Моррисон (ее нынешний PPS) прилетела, чтобы быть с ней за результатом – она сидела за туалетным столиком спиной к компании, демонстрируя "чрезмерное спокойствие".37 Чарльз Пауэлл сел на кровать. Также присутствовали Моррисон, Бернард Ингхэм, Синтия Кроуфорд (ее костюмер), заместитель Главного кнута и посол Великобритании в Париже.Около 18.20 вечера из Лондона позвонил Тим Рентон (the Chief Whip). Моррисон ответил, записал цифры и передал их миссис Тэтчер. ‘Боюсь, не так хорошо, как мы надеялись’. (У Пауэлла, как правило, была своя реплика, и он узнал новости на полминуты раньше: за спиной миссис Тэтчер он показал большой палец вниз.) У нее было всего 204 голоса против 152 у Хезелтайн при шестнадцати недействительных или испорченных бюллетенях: на четыре голоса меньше необходимого перевеса. Она восприняла новость спокойно и, уточнив у Херда, что он и Мейджор по-прежнему будут поддерживать ее, немедленно спустилась вниз и вышла во двор, чтобы дать заранее определенный ответ ожидающей прессе. Резко прервав репортаж Джона Сержанта для шестичасовых новостей Би-би-си, она схватила его микрофон и объявила в прямом эфире перед камерами:


Я, естественно, очень рад, что я получил более половины фракции и разочарован, что это не совсем достаточно для победы в первом туре, поэтому я подтверждаю, что я намерен пускать меня зовут идти вперед для второго тура голосования.38


Несмотря на ее рефлекторное неповиновение, и Пауэлл, и Ингхэм считают, что те, кто ее окружал, и, вероятно, сама миссис Тэтчер, в глубине души знали, что с ней покончено.39 То же самое, конечно, сделал Денис. Первое, что она сделала, вернувшись в посольство, - позвонила ему. ‘Денис был потрясающим", - вспоминала Кэрол. “Поздравляю, сладенькая, ты победила; это просто правила”, - сказал он, и слезы потекли по его лицу. Он плакал из-за нее, не из-за себя’. Но когда он положил трубку, он повернулся к другу, который был с ним, и сказал: ‘С нас хватит. Мы уходим".40


‘Предательство с улыбкой на лице’


Миссис Тэтчер вернулась в Лондон на следующее утро, не выспавшись, но все еще полная решимости продолжать борьбу. В конце концов, она уверенно победила своего соперника, ей не хватило всего четырех голосов до полной победы. Вудроу Уайатт поиграла с идеей, что она могла бы попросить королеву назначить ей всеобщие выборы.41 Она сама все еще верила, что сможет победить во втором туре голосования, "если кампания пойдет полным ходом и каждый потенциальный сторонник будет настаивать на том, чтобы бороться за мое дело".42 Теперь она знала, что до сих пор этого не было. Но большинство наблюдателей разделяли точку зрения, прямо выраженную в мемуарах Майкла Хезелтайна. ‘Для любого, кто хоть немного разбирается в политике Вестминстера, ее позиция была явно несостоятельной. О способности миссис Тэтчер к самообману многое говорит тот факт, что поначалу она упрямо отказывалась признавать этот факт".43


Политический редактор Би-би-си Джон Коул почувствовал это настроение, как только попал в Палату общин в среду утром. ‘Депутаты-консерваторы начали останавливать меня в коридорах и в холле для членов парламента, чтобы сказать, что если она будет настаивать на своем объявленном намерении участвовать во втором туре голосования, они отдадут свои голоса Майклу Хезелтайну’. Лагерь Хезелтайн теперь был уверен в победе, если она останется в конкурсе.44 Но по той же причине по всему Лондону уже шли срочные обсуждения, чтобы предотвратить такое развитие событий. Молодые члены кабинета министров не хотели видеть миссис Тэтчер смещенной, чтобы поставить на ее место Хезелтайн. Когда бы она ни уходила, они хотели, чтобы ее заменил кто-нибудь из них. Если действительно казалось, что она не сможет победить Хезелтайн, то следовало убедить ее отказаться от участия в пользу другого кандидата, который мог. Предположительно решающая встреча состоялась во вторник вечером в доме Тристана Гарел-Джонса. Среди присутствующих были четыре министра кабинета от левой части партии – Крис Паттен, Уильям Уолдегрейв, Малкольм Рифкинд и Тони Ньютон, а также Норман Ламонт от правой и два или три министра из-за пределов кабинета, включая Алана Кларка.


На самом деле это был не такой уж большой заговор. ‘По-настоящему отвратительным, ’ писал Кларк, ‘ было срочное и единодушное оставление Леди. За исключением небольшого вступительного слова Уильяма, она больше никогда не упоминалась".45 Но с учетом того, что от тридцати до сорока ее сторонников при первом голосовании, как говорили, дезертировали, вывод о том, что ей пришел конец, был довольно очевиден. На данном этапе группа единодушно поддержала Херд. Важность встречи заключалась не в том, что она что-то решила, а просто в том, что она показала, как думают несколько молодых министров. Кен Кларк, Джон Уэйкхэм и Джон Гаммер пришли к такому же выводу, не присутствуя при этом; и другие вели бесчисленное количество подобных бесед по телефону.


Перед возвращением миссис Тэтчер в Лондон состоялись еще три официальные консультации. Во всех рассказывалась одна и та же история об ослаблении поддержки. Вопрос заключался в том, кто расскажет миссис Тэтчер. Денис был первым, кто попытался, когда она вернулась на Даунинг-стрит в обеденный перерыв. ‘Не продолжай, любимая", - умолял он ее. Но она чувствовала – "всем своим существом" – что она обязана перед своими сторонниками не сдаваться, пока еще есть шанс.46-летний Уэйкхэм предупредил, что ей придется столкнуться с аргументом о том, что она должна добровольно уйти в отставку, чтобы избежать унижения, но заявил, что это не его личное мнение. Все остальные эмиссары уклонились от этого. Это были знаменитые ‘мужчины в костюмах’, которые должны были сказать ей, когда пришло время уходить. Но за рабочим обедом в десятом номере "седобородые", как назвал их Херд, "не смогли донести послание".47 "Послание встречи, даже от тех, кто призывал меня продолжать борьбу, было неявно деморализующим", - написала леди Тэтчер, оглядываясь назад.48 Но на данный момент у нее сложилось впечатление, что она все еще должна бороться.


Ей все еще нужно было сделать заявление в Палате общин по поводу парижского саммита. Покидая Даунинг-стрит, она крикнула журналистам: ‘Я продолжаю сражаться. Я борюсь, чтобы победить", умудряясь, как она позже написала, звучать более уверенно, чем она чувствовала себя сейчас.49 В Палате представителей она выступила с еще одним характерно смелым выступлением, приветствовав "окончание холодной войны в Европе и торжество свободы, демократии и верховенства закона", энергично опровергнув насмешки оппозиции и поблагодарив единственного лоялиста тори, который надеялся, что она "продолжит сражаться за Британию со всей энергией, которая есть в ее распоряжении". Только однажды, что нехарактерно для нее, она забыла вторую половину вопроса, и ей пришлось напомнить, в чем дело.50 Затем Теббит повел ее по чайной комнате в запоздалой попытке заручиться ее поддержкой.‘Я никогда раньше не сталкивалась с такой атмосферой’, - написала она в своих мемуарах. ‘Неоднократно я слышала: “Майкл уже два или три раза просил меня проголосовать. Это первый раз, когда мы вас видим”.’51


Около пяти часов она встретилась с королевой и заверила ее, что по-прежнему намерена участвовать во втором туре голосования. Что окончательно убедило ее в безнадежности ее дела, так это серия индивидуальных бесед с членами кабинета министров между шестью и восемью вечера того же дня. Эта процедура была широко расценена как очередная ошибка. Вызов на личную встречу с ней означал, что все они собрались в коридоре министерства, чтобы обсудить то, что они собирались сказать, прежде чем войти. Это объясняет, почему, когда они увидели ее, так много из них сказали то же самое. Миссис Тэтчер сидела напряженно и прямо на краю одного дивана рядом с камином, министры - на противоположном диване. ‘Почти все до единого, - с горечью писала она, - они использовали ту же формулу. Это означало, что они сами, конечно, поддержали бы меня, но, к сожалению, не верили, что я смогу победить… Я почувствовала, что почти могу присоединиться к хору".52


Было несколько вариаций. Кларк, Паттен и Рифкинд были единственными тремя, кто откровенно сказал ей, что не поддержат ее, если она снова встанет. Кларк – ‘в брутальном стиле, который он культивировал’ – предупредил ее, что Хезелтайн станет премьер-министром, если она не уступит место Херд или Мейджору. Она была "явно ошеломлена" такой оценкой.53 Только Бейкер и Сесил Паркинсон сказали ей, что она все еще может победить. Остальные с разной степенью смущения (некоторые со слезами на глазах) посоветовали ей сдаться.


Единственное интервью, которое она описывает как легкое облегчение, было дано с Аланом Кларком, который также – хотя и не является членом Кабинета министров – каким-то образом сумел попасть к ней. Он тоже сказал ей, что она проиграет, но призвал ее славно сражаться до конца. Ранее он написал в своем дневнике, что ‘первоочередной задачей является найти способ, тактично и умело, отговорить ее от того, чтобы вставать во второй раз’. Предположительно, это был его способ сделать это. После паузы, пока она обдумывала этот вагнеровский сценарий, она сказала: ‘Было бы так ужасно, если бы Майкл победил. Он перечеркнул бы все, за что я боролась.’54 Так что, возможно, Кларк, убедив ее, что он все еще на ее стороне, произвел больший эффект, чем слабонервные, которых она обвинила в предательстве.


К концу этой унылой процессии миссис Тэтчер смирилась с тем, что игра окончена. ‘Я потеряла поддержку кабинета министров. Я даже не смогла собрать заслуживающую доверия предвыборную команду. Это был конец."55 ‘Она была бледной, подавленной и качала головой, говоря: “Я не сдаюсь, я не сдаюсь”, ’ вспоминал Бейкер. "Но тон был смиренным, а не вызывающим".56 лет она была расстроена не столько своим слабым голосованием в бюллетене для голосования, которое можно было бы списать на нервы избирателей, ни откровенным противодействием тех, кто никогда ее не поддерживал, но тем, что она считала предательством тех, от кого, по ее мнению, имела право ожидать лояльности. "Что меня огорчило, - писала она, - так это дезертирство тех, кого я всегда считала друзьями и союзниками, и ласковые слова, с помощью которых они превратили свое предательство в откровенный совет и заботу о моей судьбе".57 Позже она заявила по телевидению, что это было предательство. "Предательство с улыбкой на лице".58


Лучший ответ на это обвинение исходит от Кеннета Кларка. ‘Не было никакого предательства", - сказал он одному из своих биографов.Кабинет министров дал ей ‘вполне разумный совет’, что, не сумев победить с достаточным отрывом в первом туре голосования, она не выиграет во втором и теперь должна снять свою кандидатуру. ‘Кабинет министров тут ни при чем. Поражение она потерпела от парламентской партии".59 Факт заключался в том, что не только ее давние враги, но и многие из ее самых ярых сторонников решили, что ей пора уйти, чтобы защитить свое наследие. Согласно этому анализу, не только партия, но и сам Тэтчеризм нуждался в новом лидере, если хотел выжить. Это было жестоко, но Маргарет Тэтчер никогда не позволяла личным чувствам встать на пути того, что она считала правильным. Хотя она и говорила о лояльности, сама она никогда не проявляла особого милосердия к коллегам, которые угрожали ей или разочаровывали ее. Что касается премьер-министров, она была хорошим мясником: в этом была часть ее силы. Но она не могла жаловаться, когда ее убивали в свою очередь. В первую очередь она добилась лидерства, смело бросив вызов Теду Хиту, когда все остальные его коллеги были сдержаны лояльностью. Она жила мечом и всегда была склонна погибнуть от меча. На самом деле она не хотела бы ничего другого. Как она сказала, она не была лодырем. Что, возможно, больше всего раздражало ее, оглядываясь назад на совет Кабинета министров, так это то, что он вынудил ее добровольно уйти, когда по своему темпераменту она предпочла бы потерпеть поражение, как предположил Кларк. Но ее первоочередной задачей было защитить свое наследие, и она неохотно убедилась, что единственным способом сделать это было самосожжение.


В 11.15 вечера она позвонила Тиму Беллу и сказала ему: ‘Я решила уйти. Ты можешь приехать и повидаться со мной?’ Он уехал, забрав по дороге Гордона Риса, и по дороге "безнадежно рыдал" в машине.60 Двое ее "смеющихся мальчиков", как она называла их в более счастливые времена, просидели с ней до двух часов, помогая писать заявление об отставке, в то время как Эндрю Тернбулл, ее личный секретарь, звонил управляющему банком и другим, чтобы заранее предупредить их о ее решении.


Как она всегда делала перед принятием важного решения, она немного поспала, прежде чем взять на себя обязательства. В 7.30 она попросила Тернбулла организовать еще одну аудиенцию у королевы. Затем в 9.00 она возглавила свой последний кабинет. Это был крайне неловкий случай. Она начала с того, что зачитала свое подготовленное заявление, которое было образцом достойного эвфемизма:


Проведя широкие консультации с коллегами, я пришла к выводу, что единству партии и перспективам победы на всеобщих выборах будет лучше, если я уйду в отставку, чтобы позволить коллегам по кабинету принять участие в голосовании за лидерство. Я хотела бы поблагодарить всех в Кабинете министров и за его пределами, кто оказал мне такую самоотверженную поддержку.61


Дважды она чуть не сломалась, но отвергла предложение Паркинсон о том, чтобы лорд-канцлер прочитал это за нее. После смущенных слов благодарности от нескольких министров она расширила свое заявление, подчеркнув важность того, чтобы кабинет министров сейчас объединился, чтобы победить Хезелтайн и защитить ее наследие. Настаивая на том, что она может вести дела, но не сочувствовать, она вернула себе самообладание, чтобы провести оставшуюся часть встречи в своей обычной оживленной манере. После короткого перерыва на кофе она сообщила о своих последних переговорах с Бушем и Горбачевым в Париже, и было решено направить еще одну бронетанковую бригаду в Персидский залив.


Объявление о выходе миссис Тэтчер из конкурса было сделано в 9.25 утра (во время перерыва кабинета министров на кофе), хотя, конечно, она оставалась премьер-министром до тех пор, пока партия не избрала ее преемника. Новость, хотя и не была неожиданной в Вестминстере, вызвала необычайные сцены ликования и недоверия среди публики: она пробыла там так долго, что ее уход было трудно осмыслить.


Последние обряды


Даже потерпев поражение, миссис Тэтчер все еще имела в запасе последнее бравурное выступление. Другой лидер, возможно, предпочел бы, чтобы кто-то другой ответил на предложение лейбористов о недоверии. Напротив, она увидела в этом последнюю возможность подтвердить свой рекорд. Даже когда ее положение пошатнулось накануне вечером, она не прекратила работу над своей речью на следующий день: никогда еще ее самоотверженность не была более впечатляющей, а способность к концентрации - более экстраординарной. Она встала до рассвета, чтобы продолжить его создание. "Каждое предложение, - писала она в своих мемуарах, - было моим свидетельством на суде истории".62


После вопросов премьер–министра, в ходе которых с ней обошлись довольно мягко, и типично недоброжелательной речи Киннока, когда слова сочувствия могли бы обезоружить ее, она начала свою речь с напоминания Палате представителей о мрачной депеше Николаса Хендерсона 1979 года, в которой описывался экономический крах Великобритании и потеря влияния в мире с 1945 года. ‘Консервативное правительство изменило все это", - хвасталась она. "Британия снова занимает высокое положение в советах Европы и всего мира, и наша политика принесла беспрецедентное процветание нашим гражданам дома.’Как только начались выступления, она действительно вошла в игру; и к тому времени, когда ей предстояло защищать свой рекорд в Европе, она была готова уничтожить Киннока в последний раз. Он не знал, выступает ли он за единую валюту или нет, насмехалась она, потому что "он даже не знает, что это значит’. Когда лидер лейбористских левых Денис Скиннер предложил ей стать управляющим Европейского банка, она с восторгом ухватилась за эту идею. "Какая хорошая идея! Я об этом не подумала… Итак, на чем мы остановились? Мне это нравится".


С этого момента Дом был у нее как на ладони. Евроскептик-тори крикнул: ‘Отмените это. Вы можете вытирать пол этими людьми’. Далее она изложила свое видение ‘свободной и открытой Британии в свободной и открытой Европе ... в соответствии с глубочайшими инстинктами британского народа’, поставила себе в заслугу победу в холодной войне и закончила словами о Персидском заливе, сравнив его с Фолклендскими островами. Ее последние слова были апофеозом Железной леди:


Есть кое-что еще, что чувствуешь. Это ощущение судьбы этой страны: многовековая история и опыт, которые гарантируют, что, когда нужно защищать принципы, когда нужно отстаивать добро и когда нужно побеждать зло, Британия возьмет в руки оружие. Именно потому, что мы на этой стороне никогда не отступали перед трудными решениями, этот Дом и эта страна могут быть уверены в этом правительстве сегодня.63


Это было потрясающее выступление, парламентский повод сравняться – или, скорее, речь Трампа – Хоу, которая ускорила весь обвал всего девятью днями ранее, никогда не забудется никому, кто присутствовал в Палате представителей или смотрел по телевизору. Скамьи тори бурно приветствовали, задаваясь вопросом, не совершили ли они ужасную ошибку.


В конце дебатов Бейкер выпил с ней в ее комнате. "Она все еще была жизнерадостной и выглядела так, словно только что сошла с катера после большого тура".64 Она все еще злилась из-за того, что с ней сделала ее собственная вечеринка. "Они сделали то, чего Лейбористской партии не удалось сделать на трех выборах", - сказала она Кэрол. Но в тот момент она все еще была на высоте. "Кэрол, я думаю, мое место в истории обеспечено".65


Номинации для второго тура голосования уже закрыты.Чтобы добиться максимального числа голосов против Хезелтайна и избежать видимости перестановок в кабинете министров, было решено, что и Херд, и Мейджор должны баллотироваться, тем самым предоставив депутатам-консерваторам то, чего многие требовали: более широкий выбор. Херд, пожилой и гораздо более опытный мужчина, был надежной парой рук. Мейджор был на тринадцать лет моложе и представлял собой неизвестную величину. Он поднялся с поразительной скоростью и, казалось, был полностью обязан своей карьерой покровительству миссис Тэтчер. Но тот факт, что он был ее протеже ég & #233;, делал это естественным для тех, кто чувствовал себя виноватым на то, что он бросил ее, чтобы загладить вину, поддержав его, хотя любой, кто знал его хоть немного хорошо, знал, что он не был приверженцем Тэтчер. ‘Многие будут голосовать за него, думая, что он на правом фланге", - правильно предсказала Вилли Уайтлоу. "Они будут разочарованы и скоро узнают, что это не так".66 Миссис Тэтчер уже сама сомневалась и первоначально заявила, что не поддержит ни одного кандидата; но об этом быстро забыли, и за выходные она провела больше агитации для Major – в основном по телефону – чем когда-либо делала для себя. Она сказала им – и попыталась поверить в это сама, – что лучший способ сохранить ее наследие - поддержать Мейджора. Хотя она признавала, что Херд был лоялен, она никогда по-настоящему не доверяла ему; в некотором смысле, больше, чем Хезелтайн, он представлял все в партии, что она стремилась отвергнуть, как она объяснила Уайатту:


Джон Мейджор - это тот, кто пробил себе путь наверх с самых низов и гораздо больше соответствует квалифицированному, амбициозному и достойному рабочему классу, чем Дуглас Херд.67


Короткая кампания была исключительно джентльменской, и, как только импульс перешел в сторону Major, результат не вызывал сомнений. Хезелтайн всегда знал, что его шанс исчезнет в тот момент, когда миссис Тэтчер уйдет, и это подтвердилось. В результате голосования 27 ноября большинство из них получили 185 голосов против 131 у Хезелтайна и 56 у Херд. Хотя, строго говоря, Мейджору все еще не хватало двух голосов до абсолютного большинства, и Хезелтайн, и Херд немедленно сняли свои кандидатуры, оставив Мейджора явным победителем – с, как иронично заметила миссис Тэтчер, на девятнадцать голосов меньше, чем она получила семью днями ранее. Тем не менее, это был результат, за который она боролась, поэтому, как только Херд и Хезелтайн сделали свои заявления, она ворвалась через смежную дверь в номер Одиннадцать, чтобы поздравить своего преемника.‘Это все, о чем я так долго мечтала", - выпалила она. "Будущее обеспечено".68 Она хотела выйти на улицу с Мейджором, пока он общался с прессой, но ее убедили, что она должна позволить ему пережить свой звездный час одному. Ее сфотографировали грустно выглядывающей из окна верхнего этажа, пока Мейджор делал свое заявление и отвечал на вопросы. Это был момент, когда реальность потери должности, должно быть, поразила ее.


Она провела предыдущие несколько дней, собирая вещи и устраивая прощальные вечеринки для своих сотрудников и сторонников. Именно на этот случай они с Денисом купили дом в Далвиче в 1986 году, так что, по крайней мере, ей было куда пойти; и домохозяйка в ней была хороша в том, чтобы собрать вещи и прибраться. Пока она была занята, у нее не было времени горевать.


Маргарет и Денис в последний раз на выходные поехали в Чекерс, в воскресенье утром посетили церковь и были убиты горем, покидая загородный дом, которым они с пользой пользовались последние одиннадцать лет. В понедельник она нанесла короткий визит, чтобы поблагодарить работников Центрального офиса. По ее словам, она была "очень, очень взволнована" тем, что президент Буш позвонил после объявления о ее отставке. Они обсуждали проблему залива, и именно в этом контексте – в отношении Буша, а не Мейджора – она заявила: ‘Он не дрогнет, и я не дрогну. Просто я не буду дергать за рычаги там. Но я буду очень хорошим водителем на заднем сиденье".69


Во вторник, когда депутаты-консерваторы все еще голосовали за ее преемника, она в последний раз появилась, отвечая на вопросы премьер-министра. И снова это был повод скорее для воздания должное, чем для взаимных обвинений. Она сказала члену Тори, что это был 7498-й вопрос, на который она ответила за 698 сеансов в диспетчерской. К тому времени, когда она ответила на свой последний вопрос несколько минут спустя, итоговый счет составлял 7 501,70


Наконец, в среду утром она покинула сцену, с трудом сдерживая слезы, когда делала свое последнее заявление:


Дамы и джентльмены.Мы покидаем Даунинг-стрит в последний раз после одиннадцати с половиной замечательных лет, и мы очень счастливы, что покидаем Соединенное Королевство в очень, очень лучшем состоянии, чем когда мы приехали одиннадцать с половиной лет назад.


Это была ‘огромная привилегия’, это были "удивительно счастливые годы", и она была ‘безмерно благодарна’ всем своим сотрудникам и людям, которые присылали ей цветы и письма:


Теперь пришло время открыть новую главу, и я желаю Джону Мейджору всей удачи в мире. Ему будут великолепно служить, и у него есть задатки великого премьер-министра, которым, я уверен, он станет в очень короткое время.


Большое вам спасибо. До свидания.71


Когда машина прибыла в Далвич, журналист спросил ее, что она будет делать теперь. ‘Работать. Это все, что мы когда-либо знали".72 Ее проблема заключалась бы в том, чтобы найти достаточно дел.


27

Жизнь после смерти


Безработный трудоголик


Б РИТИШСКАЯ демократия особенно жестока к своим побежденным лидерам. Знакомое зрелище эвакуационных фургонов на Даунинг-стрит на следующее утро после всеобщих выборов является недостойным. Миссис Тэтчер воочию стала свидетелем внезапного и непредвиденного отстранения Теда Хита от должности в феврале 1974 года. Во многом это был пример его затруднительного положения, когда у него не было другого дома, куда можно было бы укрыться, так что он был вынужден несколько месяцев ютиться в маленькой квартирке, предоставленной ему членом парламента от тори, что побудило ее купить неподходящий дом в Далвиче в качестве своего рода страхового полиса от подобной судьбы. Ее увольнение было на самом деле менее внезапным, чем у большинства: у нее была почти неделя между ее решением уйти в отставку и моментом отъезда – шесть дней, чтобы собрать вещи и попрощаться. Однако ее поражение было и более жестоким, поскольку оно было нанесено не электоратом, а ее собственными депутатами парламента. В июне 1983 и июне 1987 годов она была собрана и психологически подготовлена: в ноябре 1990 года это было не так.


Миссис Тэтчер была заядлым трудоголиком, все еще полным энергии, без каких-либо интересов вне политики. Потеря должности почти в одночасье лишила ее главного смысла жизни. Она всегда боялась перспективы выхода на пенсию. "Я думаю, что мое определение Ада - это иметь много времени и не иметь ни малейшего представления о том, что с этим делать", - сказала она журналу She в 1987 году.1 "Счастье не в том, чтобы ничего не делать", - повторила она для Woman's Own . "Счастье взрослого человека состоит в том, чтобы провести очень насыщенный день, быть абсолютно измотанным в конце его, но знать, что у тебя был очень насыщенный день".2 Когда она говорила о том, что у нее будет полный рабочий день, она имела в виду работу на целый день; а под работой она подразумевала политику. Она не могла уйти из политики, как не могла перестать дышать.


"Для меня всегда найдется работа, и я просто должна буду ее найти", - сказала она в 1989 году.3 Но она совершенно не подходила ни для одной из крупных международных должностей – в НАТО, Всемирном банке, даже в Организации Объединенных Наций, – с которыми иногда связывали ее имя: она никогда не была создана для того, чтобы быть дипломатом. Джон Мейджор больше всего на свете хотел бы, чтобы она была полностью занята, предпочтительно за пределами страны: но, как он писал в своих мемуарах, "не было достойной работы, которую можно было бы ей предложить".4


Все только усугублялось тем, что Мейджор был ее протеже ég é, которого она быстро продвинула по службе через головы его современников и в конце концов утвердила своим преемником. В то время как коллеги и комментаторы видели важность того, чтобы Мейджор быстро проявил себя самостоятельным человеком, свободным от завязок на фартуке няни, миссис Тэтчер продолжала относиться к нему как к своему несвободному заместителю, в обязанности которого входило продолжать работу, которую, к сожалению, ей не дали закончить самой. Точно так же, как она хотела присоединиться к нему на тротуаре у дома номер Десять на его первой пресс-конференции, так и ее пришлось отговаривать от сидения сразу за ним на вопросы его первого премьер-министра.5 Она считала, что все еще имеет право на информацию и консультации, и тот факт, что первым серьезным испытанием мейджора стала война в Персидском заливе, причиной которой была она война укрепила это ожидание: Чарльз Пауэлл, который оставался с Мейджором до окончания войны в марте 1991 года, продолжал давать ей еженедельные брифинги, гораздо более полные, чем те, которые по обычаю предоставляются лидерам оппозиции. И все же она чувствовала себя отрезанной от информационного потока, который был источником ее жизненной силы в течение одиннадцати лет, и в результате она расстраивалась и становилась все более критичной.


По мере того, как она все более публично высказывала свою критику, ее обвиняли в том, что она вела себя по отношению к Мейджору так же плохо, как Хит по отношению к ней. Тем не менее, Хит широко воспринималась как озлобленная неудачница, продолжающая дуться в одиночестве, в то время как у нее все еще было огромное количество последователей в партии, стране и даже во всем мире, что делало ее критику гораздо более разрушительной и налагало на нее большую ответственность за то, чтобы использовать свое влияние незаметно и рассудительно. Этого она явно не смогла – или отказалась – сделать. Результатом стало то, что за оставшиеся семь лет пребывания у власти тори она заняла должность мэйджора по сравнению с его собственными заднескамеечникамиà- почти невозможно. Способствуя усугублению разногласий в партии, она внесла существенный вклад в ее тяжелое поражение в 1992 году, после которого она продолжала подрывать усилия сначала Уильяма Хейга, а затем – пока ее здоровье не начало подводить – Иэна Дункана Смита по воссоединению партии вокруг новой программы. Раны, нанесенные партии Тори ее травмирующим свержением, никогда не заживут, пока ее все еще неупокоенный призрак не будет изгнан.


Водитель на заднем сиденье


Вудроу Уайатт позвонил миссис Тэтчер в Далвич на следующий день после того, как они с Денисом прибыли туда, и обнаружил, что она "спускается на землю с шишкой".6 У нее не было никого, кто печатал бы за нее письма или поблагодарил за тысячи писем с соболезнованиями и букетов цветов, которые она получала от представителей общественности. Она даже не знала, как пользоваться телефоном или стиральной машиной. Единственным обнадеживающим элементом преемственности была полицейская охрана, которая по-прежнему постоянно охраняла ее; поэтому, обнаружив, что не может набрать номер, она обратилась за помощью к офицерам специального отдела, созданного в гараже. У нее все еще была комната в Палате общин и Джон Уиттингдейл в качестве ее политического секретаря, но ее первой практической потребностью был надлежащий офис. Алистер Макэлпайн пришел ей на помощь, предоставив в аренду дом на Грейт Колледж-стрит, и вскоре она набрала штат из восьми человек. Это соглашение действовало в течение первых нескольких месяцев, пока недавно созданный Фонд Тэтчер не приобрел соответствующую штаб-квартиру на Чешем-плейс.


Между тем, она быстро поняла, что Далвич - неподходящее место для ее проживания. Единственной привлекательностью дома – для Дениса – было то, что из него открывался вид на Далвич и гольф-клуб Sydenham. Но это было безнадежно непрактично для экс-премьер-министра, которая намеревалась оставаться полностью вовлеченной в общественную жизнь, и чей график требовал, чтобы она могла быстро добираться домой, чтобы переодеваться между встречами. Ей нужно было оставаться как символически, так и буквально в гуще событий. Таким образом, всего через три недели после поездки из Далвича ей и Денису предоставили роскошную двухуровневую квартиру на первом этаже и цокольном этаже на Итон-сквер в Белгравии, принадлежащую вдове Генри Форда, на то время, пока они искали что-то более постоянное. В конце концов они купили в аренду на десять лет - позже продленную до пожизненного срока – пятиэтажный дом с пятью спальнями неподалеку на Честер-сквер, недалеко от Виктории, который был готов к их заселению летом 1991 года.


Были некоторые утешения, которые смягчили ее чувство отверженности в первые несколько недель. Она получила теплый – возможно, вызванный чувством вины – прием в Палате общин, когда присутствовала на первом выступлении Мейджора на "Вопросах премьер-министра"; и везде, где она появлялась, ее встречали с сочувствием, отдавая должное ее историческому положению и восхищаясь ее достойным поведением в трудных ситуациях. 9 декабря было объявлено, что королева наградила ее орденом "За заслуги" – высшей наградой из даров государя, вручаемых всего двадцати четырем лицам: миссис Тэтчер заполнила вакансию, оставшуюся после смерти Лоуренса Оливье. Что еще более противоречиво, Денис получил титул баронета. Несколькими днями ранее они с Денисом нанесли широко разрекламированный визит Рону и Нэнси Рейган, которые были проездом в Лондоне, и пили с ними чай в Claridge's, вновь переживая былую славу.


Она по-прежнему была жизнерадостной, решительной смотреть вперед и не упускать случая чем-то себя занять. ‘Я должна заниматься позитивной работой и совершать позитивные поступки", - сказала она Уайатту. "Я намерена продолжать оказывать влияние".7 Она знала, что должна отойти от повседневной внутренней политики, но в самые первые дни поставила перед собой три задачи. Во-первых, она намеревалась много путешествовать и читать лекции, особенно в Америке, отчасти для того, чтобы продолжать распространять свое евангелие, но также и для того, чтобы заработать деньги. Вскоре она подписала контракт с Вашингтонским бюро ораторов на заявленный гонорар в размере 50 000 долларов за лекцию – второй после Рейгана – и получила аналогичные гонорары в Японии и на всем Дальнем Востоке. Однако она установила четкое правило, что не будет брать плату за выступления в Великобритании или за выступления в России, Китае, Гонконге или Южной Африке – фактически, везде, где она выступала политически, а не просто эксплуатируя ее имя. Она была полна решимости не поступаться своей независимостью там, где, по ее мнению, она все еще могла иметь влияние.


В течение двух лет она занимала 134-е место в списке богатейших людей страны по версии Sunday Times, ее личное состояние оценивается в £9,5 миллионов долларов. £8 Однако большая часть этого дохода была получена от ее второй задачи – написания мемуаров. Они явно имели огромный коммерческий потенциал. В июне миссис Тэтчер заключила контракт с американским агентом Марвином Джозефсоном, который быстро принял предложение в размере 3,5 миллионов долларов от HarperCollins – части империи Руперта Мердока – на издание двух томов в 1993 и 1995 годах.


Это была существенная сделка. Но график был напряженным, ей требовалось написать первый том, охватывающий все ее премьерство, не более чем за восемнадцать месяцев. Было объявлено, что она напишет каждое слово сама; но никто всерьез в это не верил. Она никогда не называла себя писательницей. Ее метод составления речей всегда заключался в редактировании, критике и тщательной переписывании чужих черновиков; то же самое было и с ее мемуарами. Как и в своей прощальной речи в Палате общин в день своей отставки, но в гораздо большем масштабе, миссис Тэтчер отнеслась к проекту чрезвычайно серьезно, рассматривая каждое слово как свое оправдание перед судом истории. Она не собиралась смягчать удары – и сама этого не делала. Но руководство написанием книги дало ей возможность заняться чем-то серьезным и всепоглощающим, и завершить ее в срок было огромным достижением.


Ее третьим проектом было создание какого-то учреждения для сохранения ее наследия и распространения ее идей по всему миру, но это противоречило британскому закону о благотворительности. В июле 1991 года Комиссия по благотворительности отказалась предоставить Фонду Тэтчер статус благотворительного, поскольку он не был политически нейтральным: это серьезно повлияло на его способность собирать средства, поскольку компании не могли претендовать на налоговые льготы. К 1993 году было собрано не более £5 миллионов. Тем не менее Фонд был учрежден со штаб-квартирой на Чешем-плейс (недалеко от Гайд-парк-Корнер), которая предоставила миссис Тэтчер достаточно внушительный офис, где она могла принимать иностранных гостей: некоторые отметили, что его изящная лестница и люстры, сувениры с Фолклендских островов и большой глобус удивительно напоминают Даунинг-стрит, хотя и намного величественнее.


Филиалы были также открыты в Вашингтоне и Варшаве с целью распространения идей свободного рынка и западной деловой практики в новых демократиях Центральной и Восточной Европы. Однако объявленные конкретные инициативы были незначительными. Вместо этого Фонд превратился в образовательный фонд. В 1998 году он выделил &# 163;2 миллиона долларов на финансирование новой кафедры предпринимательских исследований в Кембридже. В прошлом году леди Тэтчер передала свои документы колледжу Черчилля вместе со средствами для их каталогизации и строительства нового крыла Архивного центра для их размещения. Фонд также оплатил распространение среди библиотек по всему миру компакт-диска с ее полными публичными заявлениями, подготовленного (за свой счет) издательством Oxford University Press, и финансирует веб-сайт Маргарет Тэтчер. Все это помогло сделать отчет о ее жизни доступным для историков; но это не было тем средством борьбы за глобальный тэтчеризм, которое изначально предполагалось.


В краткосрочной перспективе главное, что она могла сделать, - это много путешествовать, что избавило ее от неприятностей Мейджора и позволило ей наслаждаться восхищением своих поклонников по всему миру. Как мировая суперзвезда она была гораздо более узнаваемой, чем ее неизвестная преемница, и везде ее встречали с восторгом. В течение 1991 года она совершила пять визитов в Соединенные Штаты – в феврале, чтобы присутствовать на праздновании восьмидесятилетия Рональда Рейгана в Калифорнии и осмотреть все еще недостроенную библиотеку Рейгана в Сими-Вэлли, к северу от Лос-Анджелеса; в марте, чтобы получить Медаль Конгресса за Свобода от президента Буша на пышной церемонии в Белом доме, за которой последовали ее первые платные лекции в таких оплотах республиканцев, как Даллас, Техас, и округ Ориндж, Калифорния; в июне она выступит с двумя важными речами о мировых делах в Нью-Йорке и Чикаго; в сентябре и снова в ноябре для дальнейших лекционных туров. Америка больше, чем когда-либо, была ее духовным домом, и во время войны в Персидском заливе и после нее она все еще пользовалась некоторым авторитетом в Вашингтоне, даже если чаще всего ей приходилось довольствоваться встречей с вице–президентом Дэном Куэйлом – обычно за завтраком, - а не с президентом. Но она также отправилась в мае в Южную Африку с тем, что по сути было государственным визитом, который ей так и не удалось совершить в качестве премьер-министра, где ее приветствовал президент де Клерк, но бойкотировал АНК; а затем в Россию, где она встретилась с Горбачевым и Борисом Ельциным и подверглась нападкам толпы на улицах Москвы и Ленинграда. В сентябре она вызвала необычайный энтузиазм в Японии, а в Китае прошла по красной дорожке (затмив визит Мейджора несколькими днями позже). В октябре толпы людей в Польше приветствовали ее как героиню; а в ноябре ее приветствовали как освободительницу Кувейта, откуда она вернулась, "излучая жизненную силу".9


Куда бы она ни путешествовала, она не испытывала никаких ограничений по поводу погружения в местную политику. В Южной Африке она призвала Манделу и вождя Бутелези поговорить, и даже было высказано предположение, что она могла бы выступить в качестве посредника, чтобы свести их вместе.10 В России она решительно поддержала своего друга Горбачева, находящегося в тяжелом положении, призывая студентов Московского университета сохранять веру в перестройку ; в то же время, однако, она твердо поддерживала право прибалтийских республик на независимость (чего тогда не придерживалось британское правительство).11 Три месяца спустя, когда Горбачев был ненадолго свергнут в результате бескомпромиссного коммунистического переворота, а западные столицы медлили, чтобы увидеть результат, прежде чем взять на себя обязательства, миссис Тэтчер взяла на себя инициативу, призвав советский народ выйти на улицы в знак протеста. Она открыто поддержала неповиновение Бориса Ельцина, укрывшись в здании российского парламента, и даже сумела провести с ним двадцатипятиминутный телефонный разговор, чтобы выразить свою поддержку. 12 Аналогичным образом, прибыв в Варшаву, где посткоммунистическое правительство сильно урезало субсидии и государственные услуги, она "нисколько не стеснялась вмешиваться в польскую избирательную кампанию, восхваляя встревоженного министра финансов и распуская левые партии".13 Теперь весь мир был ее избирателем: или, как она сама выразилась со своим обычным королевским множественным числом: "Теперь мы действуем в глобальном масштабе".14


Но она не могла полностью ограничиться мировой ареной. Проблемы, которые волновали ее больше всего, неизбежно влияли на внутреннюю политику.Любая критика, которую она высказывала в адрес позиции правительства в отношении Ирака, распада Югославии или – прежде всего – Европы, неизбежно была комментарием к отсутствию у ее преемника здравого смысла, опыта или решимости. По крайней мере, у нее не могло быть претензий к ведению войны за освобождение Кувейта. В своем первом выступлении в Палате общин 28 февраля она просто поздравила мейджора с успешным завершением войны, однако приняла его дань уважения ее стойкости в августе прошлого года. Она пока не критиковала неспособность коалиции свергнуть Саддама, хотя и указала на то, что проблема Ирака не решена, и мрачно предупредила, что "мирные победы займут больше времени, чем военные сражения".15 в течение нескольких недель она требовала, чтобы правительство направило войска для защиты курдского населения, бегущего от сил Саддама в северном Ираке. На самом деле Мейджор уже работал над планом создания ‘безопасных убежищ’ для курдов, для чего ему удалось заручиться поддержкой Франции, Германии и, в конечном счете, Америки; так что в этом случае он смог нейтрализовать ее вмешательство. Это не всегда было бы так просто.


Осенью 1991 года миссис Тэтчер рано высказала ясный и смелый взгляд на распад Югославии, что привело к ее серьезным разногласиям с правительством в последующие годы по мере эскалации сложного межэтнического конфликта. В то время как сербы стремились силой сохранить свое господство в бывшей федерации, она смело отстаивала право входящих в ее состав республик – сначала Хорватии и Словении, позже Боснии и Герцеговины – на отделение. Она рассматривала проблему отчасти как проблему национального самоопределения с отголосками своего сопротивления федеральным притязаниям Брюсселя; но также как последний фронт в продолжающейся битве демократии против коммунизма.


Мейджор и Херд, однако, были полны решимости не допустить втягивания Великобритании или НАТО в гражданскую войну на Балканах и провозгласили политику невмешательства с эмбарго на поставки оружия всем сторонам, которой они упрямо придерживались перед лицом растущих свидетельств сербских зверств. В течение следующих нескольких лет воинствующий антикоммунизм миссис Тэтчер был необычно связан с гуманитарным сознанием мира в требовании действий против сербов, тщетно сражаясь с осторожным прагматизмом британского правительства, которое взяло на себя ведущую роль в блокировании прямого вмешательства НАТО, ЕС или ООН.


Но вопрос, по которому миссис Тэтчер наиболее бескомпромиссно выступила против своего преемника, неизбежно касался Европы. Со времени ее выступления в Брюгге ее отношение к Сообществу ужесточалось, но пока она была у власти, ее растущая антипатия сдерживалась необходимостью договориться о наилучшей сделке для Британии, которой она могла достичь. С того момента, как она покинула свой пост, эта сдержанность исчезла. Теперь она могла свободно следовать своему инстинкту, критиковать сделки, которые заключили Мейджор и Херд, и она делала это без стеснения или учитывая давление, которое выпало бы на ее долю, если бы она все еще была в правительстве. Напротив, она не испытывала угрызений совести из-за того, что поставила себя во главе доселе довольно небольшой части партии тори, которая была категорически против любой дальнейшей европейской интеграции, тем самым помогая изменить центр тяжести партии в течение следующих семи лет с широко проевропейской на сильно евроскептическую, даже еврофобскую позицию. Возглавив оппозицию по этому вопросу, она не только сорвала смутные амбиции Мейджора по превращению Великобритании "в сердце Европы", но и подорвала его авторитет в целом, разжигая гражданскую войну в партии, которая не только уничтожила его правительство в краткосрочной перспективе, но и подорвала доверие к тори как правящей партии на долгие годы. Это была ее месть за ноябрь 1990 года.


Пока она оставалась в Палате общин, было ясно, что миссис Тэтчер будет доминировать в Палате представителей, когда бы она ни решила выступить. Поэтому для Мейджора стало огромным облегчением, когда она объявила, что уйдет в отставку на следующих выборах. Она колебалась, оставаться ли ей в Палате общин или идти в лорды. Хотя она и не была великим парламентарием, ей было ясно, что она должна сохранить платформу в той или иной палате представителей. Некоторые из ее сторонников убеждали ее остаться в Палате общин, главным образом для того, чтобы поддерживать правительство на должном уровне, но также и для того, чтобы сохранить возможность возвращения в случае какого-нибудь будущего кризиса. В конце марта она все еще колебалась. В конце концов она решила, что будет свободнее высказывать свое мнение, если даст понять, что исключила возможность возвращения.


Несмотря на все ее разочарования в Мейджоре, она действительно хотела, чтобы тори победили на предстоящих выборах. 12 декабря внешняя сердечность была восстановлена, когда мэйджоры и большая часть Кабинета министров присутствовали на праздновании сороковой годовщины свадьбы Тэтчеров в Claridge's. В первые месяцы 1992 года она сосредоточилась на своих мемуарах, нанеся всего два визита в Соединенные Штаты, где ей удалось не сказать ничего противоречивого.


Мейджор назначил выборы на 9 апреля. В знак признательности за ее сдержанность и, несомненно, в надежде, что она продержится до дня голосования, он послал миссис Тэтчер букет из двадцати четырех розовых роз. На нее это не произвело впечатления. "Букет цветов не восполнит дефицит в 28 миллиардов долларов, Вудроу", - пожаловалась она.16 Но на мгновение она прикусила губу, да так сильно, что Эндрю Тернбулл (ныне майор) сказал Уайатту 17 марта, что ‘ее поведение было абсолютно первоклассным… Мы не могли просить о большем. Она была замечательной".17


Она играла довольно сдержанную роль в предвыборной кампании, появившись всего один раз вместе с Мейджором на митинге в поддержку кандидатов от тори, где она подняла моральный дух, решительно поддержав его лидерство, и совершала прогулки в избранных маргинальных местах. В своих мемуарах Мейджор утверждал, что "союзники моего предшественника" делали все возможное, чтобы подорвать его предвыборную кампанию;18 но сама миссис Тэтчер всю последнюю неделю была в Америке, вернувшись только вечером в день голосования, чтобы успеть посетить серию вечеринок в ночь выборов. Она наблюдала за результатами вместе с Уайаттом в маленькой комнате на верхнем этаже дома Алистера Макэлпайна в настроении мягкого великодушия. Она появилась, чтобы сказать прессе: ‘Это отличный вечер. Это конец социализма".19 На следующий день она приветствовала "знаменитую победу" Мейджора и призвала его теперь двигаться "на всех парах".20


Однако через несколько дней она опубликовала разгромное интервью в американском журнале Newsweek, в котором выразила свои настоящие чувства. Под заголовком "Не отменяйте мою работу" она высмеяла способность своей преемницы занять ее место:


Я не принимаю идею о том, что Мейджор внезапно стал самостоятельным человеком. Он был премьер-министром 17 месяцев и унаследовал все эти великие достижения последних одиннадцати с половиной лет, которые фундаментально изменили Британию.


Майор, настаивала она, имел право прокладывать свой собственный курс только в тех пределах, которые она установила.21 Это было потрясающе высокомерное низложение избранного премьер-министра на следующий день после его ‘знаменитой победы’. Но она не раскаялась. "Я только сказала, что буду молчать во время выборов", - сказала она Уайатту.22 Она была полна решимости не дать себя заставить замолчать.


Ходили некоторые предположения о том, какой титул пэра она выберет. Премьер-министры традиционно имеют право на графский титул, поэтому существовала вероятность, что она может стать графиней. Возродив наследственные титулы для других, было бы логично присвоить их себе. Однако довольно странно, что она чувствовала, что у них с Денисом не хватает средств для поддержания наследственного титула.23 Марк уже предвкушал баронетство Денис, поэтому в конце она заключила: "Я думала, этого достаточно, чтобы быть пожизненным пэром".24 6 июня она была зарегистрирована в газетах как баронесса Тэтчер из Кествена в графстве Линкольншир. Циники отмечали, что ей никогда не нравился Грэнтэм; Кестивен звучал гораздо более изысканно.


Она заняла свое место в Верхней палате 30 июня – "подобно львице, входящей в то, что, как она должна понимать, является чем-то вроде клетки"25 – как раз вовремя, чтобы выступить в дебатах по Маастрихтскому договору 3 июля.‘Предполагается, что ваша первая речь не должна вызывать споров, ’ напомнил ей Уайатт. ‘Но я всего лишь последую прецеденту", - запротестовала она. "Макмиллан в своей первой речи напал на меня".26 Фактически, она произнесла довольно любезную и даже остроумную речь, написанную для нее Чарльзом Пауэллом, в которой выразила несогласие с поддержкой правительством Маастрихта, но выразила уверенность в способности Мейджора использовать предстоящее председательство Великобритании в Совете министров, чтобы повлиять на развитие Сообщества в правильном направлении.


Ее сдержанность длилась недолго. В августе она работала над своими мемуарами в Швейцарии, когда вице-президент Боснии приехал, чтобы умолять ее выступить с новым обращением от имени его страны. Она ответила шквалом статей и телеинтервью по обе стороны Атлантики, призывая к военным действиям, чтобы остановить продолжающееся сербское наступление на Горажде и Сараево, положить конец жестокой политике ‘этнических чисток’ и спасти боснийское государство.То, что происходило в Боснии, заявила она, "напоминало худшие эксцессы нацистов".27 Придя в отчаяние от ‘паралича’ ЕС, она призвала американцев взять инициативу в свои руки. НАТО, написала она в New York Times, была ‘самым практичным инструментом в руках’. Балканы были не ‘вне зоны действия’, а частью Европы.28 Отвечая тем, кто утверждал, что вмешательство Запада только усугубит конфликт, она настаивала на том, что она не призывает к полномасштабному военному вторжению, а лишь к бомбардировкам сербских путей снабжения и отмене эмбарго на поставки оружия, которое помешало боснийцам покупать средства для самообороны.29 Но ее призыв остался без внимания. За несколькими исключениями, большинство депутатов обеих партий, большая часть истеблишмента, высокопоставленные государственные деятели, такие как Тед Хит, и большинство комментаторов поддержали линию Министерства иностранных дел о том, что Британия не заинтересована в том, чтобы ее втягивали в конфликт: многие, честно говоря, придерживались мнения, что лучший исход, на который можно надеяться, - это быстрая победа Сербии. Максимум, что могли бы сделать Мейджор и Херд, - это направить британские войска в состав сил ООН, охраняющих конвои с гуманитарной помощью; но это только усилило аргумент против военного вмешательства, поскольку эти войска стали бы уязвимыми для возмездия, если бы НАТО бомбило сербов. Дуглас Херд по-прежнему считает, что активное вмешательство Запада только усилило бы кровопролитие и усугубило бы плохую ситуацию.30


Тем не менее леди Тэтчер продолжала выдвигать свои требования, с растущим презрением к инертности правительства, в течение следующих трех лет, пока, в конце концов, американцы не вмешались с достаточной силой, чтобы усадить сербов за стол переговоров. В декабре 1992 года она предупредила о ‘холокосте’ в Боснии и настаивала: ‘Мы могли бы остановить это. Мы все еще могли бы это сделать’. Рассматривая конфликт как чисто внутреннее дело, Запад ‘фактически утешил агрессора’. 31 В апреле 1993 года, после первой резни в Сребренице – вторая, еще более страшная, произошла в июле 1995 года – она отвергла доводы Херд о том, что отмена эмбарго на поставки оружия просто создаст ‘равное поле для убийств’, как ‘ужасную и позорную фразу’. Босния ‘уже была полем битвы, подобного которому, я думал, мы никогда больше не увидим в Европе’. Творимые ужасы были ‘недостойны Европы, недостойны Запада и недостойны Соединенных Штатов… Это в сфере влияния Европы. Это должно быть в сфере совести Европы ... Мы немногим больше, чем соучастники резни".32 Говорят, что в частном порядке она сказала Херду: "Дуглас, Дуглас, по сравнению с тобой Невилл Чемберлен выглядел бы поджигателем войны".33


Оглядываясь назад, она, вероятно, была права. Можно уважать нежелание Мейджора, Херд и первоначально Билла Клинтона (который сменил Джорджа Буша на посту президента США в 1993 году) обострять войну, принимая чью-либо сторону. Их инстинктом с самого начала было попытаться добиться прекращения огня и урегулирования путем переговоров через череду посредников: они не могли поверить, что сербы могут быть такими безжалостными и неразумными. Но факт заключался в том, что развертывание американских войск было в конечном итоге единственным, что привело сербов к заключению Дейтонского соглашения в 1995 году. Как это часто бывает, мрачный взгляд леди Тэтчер на человеческую природу и необходимость военной силы для победы над агрессорами был более реалистичным, чем прагматизм тех, кто считал себя ‘реалистами’. Бойню можно было остановить раньше, если бы Европа нашла в себе волю действовать решительно на своем собственном заднем дворе. Ирония судьбы заключалась в том, что именно она, которая так выступала против стремления Европы разработать единую внешнюю политику, призывала к тому, чтобы Европа действовала сообща в Боснии. К сожалению, события оправдали ее скептицизм и подтвердили ее мнение о том, что ни одна проблема в мире никогда не была бы решена без американского руководства.


Правительству было относительно легко отклонить лекции бывшего премьер-министра о Боснии. Она создала им более серьезные трудности ближе к дому осенью 1992 года, когда Маастрихтский договор, наконец, был представлен парламенту. 16 сентября правительство пережило наихудшее из возможных осложнений в ходе этих дебатов – ‘Черную среду’, – когда Нормана Ламонта унизительно вынудили отказаться от членства Великобритании в ERM. После всех споров с Лоусоном и Хоу о присоединении, кульминацией которых стало неохотное согласие миссис Тэтчер в октябре 1990 года фунт стерлингов вылетел из системы всего через два года, что стоило примерно 15 миллиардов золотых резервов страны и нанесло удар по репутации правительства в области финансовой компетентности, от которого оно так и не оправилось. Достижение согласия миссис Тэтчер на запоздалое вступление Великобритании в вто было личным триумфом Мейджора на посту канцлера: теперь преждевременный уход разрушил его премьерство. Леди Тэтчер – в то время находившаяся в Вашингтоне – не могла не прийти в восторг. "Если вы попытаетесь противостоять рынку, рынок поддержит вас".34 Она не могла слишком открыто злорадствовать на публике, но ничто не помешало бы ей раструбить о своей правоте наедине. Ламонт сказала Уайатту, что она “звонила всем своим друзьям и говорила: ”Разве это не чудесно, я же тебе говорила и т.д.""35 Она предостерегла от любой мысли о возвращении в ERM, но призвала правительство извлечь выгоду из своего побега, снизив процентные ставки, чтобы преодолеть рецессию.


Вернувшись в Вестминстер 4 ноября, правительство столкнулось с двумя решающими разногласиями в Палате общин по поводу так называемого голосования ‘за прокладку", созванного Мейджором, чтобы успокоить своих европейских партнеров перед этапом рассмотрения Маастрихтского законопроекта комитетом. Учитывая, что общее большинство тори составляло всего двадцать один голос, а две или три дюжины еврофобов угрожали проголосовать против правительства, выживание Мейджора было поставлено на карту. Кнуты сделали все возможное; но леди Тэтчер вызвала колеблющихся членов парламента к себе в комнату, чтобы твердо сказать им, чего она от них ожидает.В последний момент Мейджор лично убедил ведущих евроскептиков в правительственном лобби пообещать, что правительство окончательно ратифицирует договор только после второго датского референдума. Таким образом, правительство выиграло первый раздел с перевесом в шесть голосов, второй - с перевесом в три. Таким образом, Мейджор выжил, едва удержавшись на ногах. Но он не мог забыть, что в этот кризис его премьерства его предшественница сделала все возможное, чтобы уничтожить его.


Большую часть первой половины 1993 года леди Тэтчер была сосредоточена на своих мемуарах, в то время как Маастрихтский законопроект проходил через Палату общин, потерпев всего два незначительных поражения в комитете. Но когда в июне дело дошло до лордов, она вновь появилась, чтобы возглавить атаку в Верхней палате, отрицая, что договор естественным образом вытекает из Единого европейского акта, который она подписала - "Я никогда бы не подписала этот договор" – и требуя проведения референдума до его ратификации.36 С участием Вилли Уайтлоу, Джеффри Хоу и Джона Уэйкхэма, выступавших от имени правительства, договор был одобрен подавляющим большинством голосов. Но раскол, вызванный его принятием в партии тори, так и не был полностью излечен.


Проклятие мумии


Был только один вопрос, по которому леди Тэтчер неизменно поддерживала правительство. В период с 1992 по 1997 год она, вероятно, посвятила Гонконгу больше времени, чем какому-либо другому вопросу. Маастрихт и Босния попали в заголовки газет, но Гонконг был тем вопросом, за который, по ее мнению, она все еще несла ответственность и могла оказать влияние. Китайское руководство по-прежнему относилось к ней с огромным уважением, и она обращалась с ними – особенно с лишенным обаяния премьер–министром Ли Пэном - с искусной смесью откровенности и такта. Особенно острый дипломатический кризис разразился в марте 1995 года, когда китайская человек создавали трудности по ряду острых вопросов, связанных с передачей власти: среди прочего, они вбили себе в голову, что британцы планируют забрать с собой весь золотой запас Гонконга, когда будут уезжать. Леди Тэтчер вылетела с одобрения Мейджора и преодолела затор, объявив вежливо, но решительно журналистам на церемонии у красной ковровой дорожки в аэропорту, что именно она хотела прояснить. Больше ничего не было слышно о золотых запасах или каких-либо других камнях преткновения.37Публично и в частном порядке она смело заявляла о своей уверенности в том, что экономическое развитие в Китае неизбежно приведет к политической свободе; и она решительно протестовала против обращения Пекина с диссидентами. В 1994 году она объявила, что уже забронировала номера в Гонконге, чтобы лично присутствовать на передаче прав; и действительно, когда этот день настал, 1 июля 1997 года, она была там – с Тони Блэром и принцем Чарльзом – чтобы засвидетельствовать нескончаемую церемонию под проливным дождем. До сих пор, как она признала в 2002 году, китайцы "в целом выполняли свои обязательства".38


Леди Тэтчер много занималась неофициальным лоббированием от имени британских фирм, предлагавших контракты по всему миру. Она вмешалась, например, чтобы помешать Кувейту отказаться от соглашения о покупке бронированных автомобилей у GKN, позвонив наследному принцу и твердо сказав ему, что он должен сдержать свое слово; в другой раз она тайно вылетела из Гонконга в Азербайджан, чтобы помочь BP заключить крупный нефтяной контракт под носом у французского и американского послов.39 Будучи премьер-министром, она всегда верила в ‘борьбу за Британию’ – особенно в торговле оружием – с помощью дипломатии лицом к лицу со своими оппонентами, и после ухода с поста она не прекратила оказывать свое личное влияние везде, где оно все еще могло быть эффективным. Хотя это никогда не могло компенсировать потерю реальной власти, это больше, чем что-либо другое, заставляло ее чувствовать, что она все еще служит своей стране.


Первый том ее мемуаров "Годы на Даунинг-стрит" был опубликован в октябре 1993 года. Хотя настоящие счеты, которые ей пришлось свести, были с теми из ее бывших коллег, которые ополчились на нее, подвели или, в конечном счете, предали, средства массовой информации наверняка сосредоточились на том, что она сказала о своей преемнице. Ходило множество слухов еще до того, как в Daily Mirror просочилась ее пренебрежительная точка зрения о том, что Мейджор, будучи канцлером в 1990 году, ‘проглотил… лозунги европейского лобби’ и ‘интеллектуально… плыла по течению’.40 Это было началом интенсивной рекламной кампании книги, сопровождавшейся четырехсерийным телесериалом BBC.


И книга, и сериал показали, что Железная леди ничуть не утратила своей страстной силы. У книги есть свои продолжатели, но она по-прежнему остается самой полной и читаемой из современных мемуаров премьер-министра: конечно, пристрастной, но в целом четкой и яркой, излагающей аргументы ее стороны. Конечно, это преувеличивает ее роль, преувеличивает степень, в которой она с самого начала знала, куда идет, умаляет моменты ее сомнений и неуверенности и уменьшает вклад большинства ее коллег, помощников и советников. Это шокирующе неблагодарная книга. Тем не менее, она хорошо продавалась. Леди Тэтчер провела две недели, подписывая экземпляры в книжных магазинах по всей Британии, затем в ноябре улетела, чтобы сделать то же самое в Америке и Японии.Издание в мягкой обложке появилось в Великобритании в марте 1995 года и стало еще лучше. Тем временем ее контракт с HarperCollins обязывал ее, не теряя времени, приступить ко второму изданию, посвященному ее ранним годам.


Это, хотя и автобиографически более интересно, имело меньший коммерческий потенциал. Поэтому леди Тэтчер убедили дополнить 450 с лишним страниц, описывающих ее детство и приход к власти, еще 150 страницами, дающими ее взгляд на текущие события за четыре с половиной года, прошедшие с момента ее падения. Если годы на Даунинг-стрит были бесполезны для ее преемника, то "Путь к власти", появившийся в мае 1995 года в сопровождении очередного цирка СМИ, был намного хуже. На этот раз она избежала личной критики, но ясно дала понять, что, по ее мнению, крупное правительство растратило ее наследие и проводило неправильную политику почти во всех областях. На публичных собраниях, посвященных продвижению книги, она была еще более откровенна. Но теперь она просто разглагольствовала. Предрассудки, наконец, взяли верх над политикой, не опосредованной памятью об ответственности. Она внезапно превратилась в самоуверенную и легко провоцируемую старую леди: нажмите кнопку, и она ответит тирадой, пока не выдохнется и ей не придется задавать другой вопрос, который снова выведет ее из себя. К несчастью для Мейджора, она все еще попадала в заголовки газет, и ее слова, когда она отправилась в очередное турне по стране, посвященное подписанию контрактов, ободрили тех в партии, кто добивался смены лидера.


Мейджор принял вызов и получил ответ первым. 22 июня он потряс политический мир, подав в отставку – как лидер тори, а не как премьер–министр - и предложив своим критикам ‘смириться или заткнуться’: либо выдвинуть кандидата, который победит его, либо прекратить язвительные замечания. Очевидным кандидатом, которого долгое время считали фаворитом леди Тэтчер – хотя она никогда публично не поддерживала его, – был Майкл Портильо. Но Портильо решил, после нескольких противоположных сигналов, не выставлять свою кандидатуру, и вместо него вперед вышел гораздо менее харизматичный Джон Редвуд. В его кризисе премьерство можно было ожидать, что Леди Тэтчер, которая была так оскорблена конституционным нарушением действующего премьер-министра, отстраненного от должности в результате партийного бунта, заручится поддержкой своего преемника, каковы бы ни были ее сомнения в отношении него. На самом деле она оставалась нарочито нейтральной. Она рекламировала свою книгу в Америке во время голосования 4 июля, но выступила с кратким заявлением, в котором просто сказала, что Мейджор и Редвуд "оба хорошие консерваторы".41 это было явно не одобрение. Однако она заставила себя поздравить Мейджора, когда он набрал ровно столько голосов, чтобы закрепить свое положение – 218 против 89 у Редвуда, – и сказала Уайатту, что впредь будет поддерживать Мейджора, ‘потому что альтернатива еще хуже’. Тони Блэр, возможно, и был лидером лейбористов нового типа, признала она, но его партия была такой же социалистической, как и прежде, хотя теперь она преследовала свою цель через европейский федерализм, поэтому для тори было жизненно важно снова победить.


Она увидела обнадеживающую модель восстановления Тори в ошеломляющих успехах республиканцев на промежуточных выборах в конгресс в 1994 году в Америке под возрожденным руководством Ньюта Гингрича. ‘После несчастливого периода, когда импульс застопорился, - заявила она в Вашингтоне, - республиканцы ‘теперь решили рассматривать 1980-е как трамплин, а не позор. И политические дивиденды были огромными. Я надеюсь, что британские консерваторы пересмотрят свои взгляды и извлекут уроки из Америки".42 Точно так же она считала президента-демократа Билла Клинтона "всего лишь уклоняющимся от призыва в армию и трусом",43 а также безнадежно запутавшимся. ‘Он отличный коммуникатор", - признала она. "Проблема в том, что ему абсолютно не с чем общаться".44


Она была на более твердой почве, когда оставалась на мировой арене. В марте 1996 года она произнесла одну из своих самых пророческих речей, когда ее пригласили выступить в Фултоне, штат Миссури, где пятьдесят лет назад Черчилль придумал свой великий образ "железного занавеса", опускающегося на Европу. С помощью своего спичрайтера, ныне незаменимой Робин Харрис, она оказалась на высоте положения, опубликовав черчиллевский обзор мира после окончания холодной войны, подчеркнув рост ‘государств-изгоев’ – она первая употребила это выражение? – ‘как в Сирии, Ираке и Ливии Каддафи’ и опасность, исходящая от " распространение оружия массового уничтожения’. Мир, предупредила она, ‘остается очень опасным местом ... которому угрожают более нестабильные и сложные угрозы, чем десять лет назад’. Но она опасалась, что с устранением риска неминуемого ядерного уничтожения ‘мы на Западе впали в тревожное самоуспокоение по поводу сохраняющихся рисков’. Она явно отдавала предпочтение упреждающим военным действиям для устранения угрозы - политике, которая должна была подождать президентства младшего Джорджа Буша, действующего в соответствии с провокацией нападения на Всемирный торговый центр в сентябре 2001 года. В то же время она просто призвала Запад продолжать разработку ‘эффективной противоракетной обороны, которая защитила бы нас и наши вооруженные силы, сократила или даже свела к нулю арсенал государства-изгоя и позволила бы нам нанести ответный удар’. Она призвала к активизации НАТО как путем расширения его членства, включив в него Польшу, Венгрию и Чехию, так и путем разрешения ему действовать ‘вне зоны действия’ для защиты безопасности Запада. Но, как всегда, она видела весь прогресс и безопасность с точки зрения американского лидерства, с Великобританией в качестве первого союзника Америки.‘Это Запад – прежде всего, возможно, англоговорящие народы Запада ... которые, как мы все знаем, дают наилучшую надежду на глобальный мир и процветание. Чтобы поддерживать эти принципы, политические отношения в Атлантике должны постоянно укрепляться и обновляться".45


До всеобщих выборов 1997 года оставалось всего несколько месяцев, и победа лейбористов казалась почти неизбежной, она не хотела, чтобы ее видели раскачивающей лодку. В течение некоторого времени она говорила друзьям, что стране "нечего бояться" Тони Блэра, патриота, который, по ее словам, "не подведет Британию".46[q]17 Но теперь неназванный "союзник" заявил The Times: "Она не будет обвинена или позволит свалить вину на своих друзей за поражение тори на выборах".… Какие бы опасения у нее ни были, правительства Блэра она боится еще больше".47


В очередной раз она была полна решимости не оказаться в стороне, когда предстояли выборы. Не успел Мейджор объявить дату, как она уже была на тротуаре возле Чешем-Плейс, давая импровизированную пресс-конференцию, как она так часто делала на Даунинг-стрит, пытаясь опровергнуть сообщения о том, что она тайно поддерживала Блэр. ‘Фраза “Новые лейбористы” хитро придумана, чтобы скрыть многое от старого социализма", - предупредила она. ‘Не поддавайтесь… Оставайся с нами и с Джоном Мейджором, пока мы не пересечем финишную черту".48 Она дважды появлялась с Мейджором во время предвыборной кампании и совершила несколько самостоятельных вылазок со штурмом амбаров в избранные избирательные округа, не слишком сильно раскачивая лодку.


Восемнадцать лет правления консерваторов закончились 1 мая 1997 года еще большим перевесом лейбористов, чем предсказывали опросы общественного мнения. Лейбористы получили 419 мест, а либерал–демократы – воспользовавшись массовым тактическим голосованием - 46, сократив число тори до 165 (их худший результат с 1906 года) и обеспечив Блэру большинство в 179 голосов, что затмило даже две крупные победы миссис Тэтчер в 1983 и 1987 годах. Леди Тэтчер восприняла это фиаско со смешанными чувствами. С одной стороны, она всю жизнь была сторонником партии и достаточно верила своим зловещим предупреждениям о возрождающемся социализме, чтобы сожалею о состоянии, в котором оказалась ее старая партия. С другой стороны, она не могла скрыть определенного удовлетворения при мысли о кораблекрушении, которое, по ее мнению, навлекли на себя ее преемники, отказавшись от нее в 1990 году. Она не рассматривала альтернативную точку зрения о том, что оставила Мейджору отравленное наследие – экономику, впадающую в рецессию, сокращающиеся государственные услуги и партию, уже глубоко расколотую по всей Европе, – и делала все, что в ее силах, в течение последних семи лет, чтобы подорвать его авторитет и углубить раскол. Многие комментаторы восприняли 1997 год как отложенный приговор электората тэтчеризму.Все, кроме самых убежденных сторонников, считали смену правительства запоздалой и здоровой.


Однако на более глубоком уровне 1997 год можно рассматривать как величайшую победу миссис Тэтчер, которая наложила печать на ее трансформацию британской политики. Став лидером в 1975 году, она намеревалась уничтожить социализм, и двадцать лет спустя ей удалось превзойти самые смелые мечты. Своим неоднократным успехом на выборах, кастрацией профсоюзов, приватизацией большей части государственного сектора и внедрением рыночных сил почти во все сферы национальной жизни она – и ее преемница – не только обратили вспять волну растущего коллективизма, которая проистекала из с 1945 по 1979 год, но переписала всю политическую повестку дня, вынудив лейбористскую партию постепенно и неохотно принять практически всю программу Тэтчер - по крайней мере, средства, если не цели в ее основе, – чтобы сделать себя избранной. Блэр была идеальным политиком эпохи Посттэтчер: амбициозным прагматиком с ослепительно искренней улыбкой, но без каких-либо убеждений, кроме желания избавить лейбористов от их устаревшего идеологического багажа. Переименование партии в ‘Новые лейбористы’ стало окончательным признанием победы миссис Тэтчер. ‘Мы все Теперь Тэтчериты", - признал Питер Мандельсон.49 Она не только изгнала социализм, в любом серьезном значении этого слова, из политических дебатов, но и фактически упразднила старую лейбористскую партию. ‘Новые’ лейбористы были так же преданы, как и тори, созданию богатства и рыночным силам, даже если они надеялись – как и Мейджор, – добиваться их с большей человечностью, чем часто проявляла миссис Тэтчер. В далеких 1970-х годах мечтой большинства ученых мужей было то, что Британия должна стать больше похожей на Америку, с двумя капиталистическими партиями, отличающимися стилем и тоном, но согласующимися в главном, такими как республиканцы и демократы. Подъем Новых лейбористов привел к тому, что это произошло. Но вместо смены партий последствия оказались почти фатальными для партии тори.


Через три недели после выборов, как раз перед посещением своего первого европейского саммита, Блэр возмутил старых приверженцев лейбористской партии, пригласив леди Тэтчер на Даунинг-стрит. "У нее незаурядный ум, - объяснил его представитель, - и он хочет увидеть ее снова".50 Она была счастлива дать ему полезный совет. Блэр, с его огромным перевесом, личной уверенностью в себе и смутными мессианскими наклонностями, был, как писал Уильям Рис-Могг в The Times, ее "естественным преемником" в том смысле, в каком бедный, неуверенный в себе Джон Мейджор никогда не был. Семилетнее пребывание Мейджора на десятом месте быстро превратилось в простую капризную коду времен правления Тэтчер. Тем временем раздробленной партии тори пришлось избирать нового лидера. Леди Тэтчер изначально указала, что не поддержит ни одного кандидата, но когда тридцатишестилетний Уильям Хейг стал новой надеждой белых, она перешла все границы, чтобы лоббировать его кандидатуру. Хейг впервые получил известность как не по годам развитый школьник на партийной конференции 1977 года, выступая с трибуны под добрым материнским взглядом лидера, затем выиграл дополнительные выборы в 1988 году. Он был политическим ребенком миссис Тэтчер, если таковой вообще когда-либо существовал; и теперь она появилась с ним на мучительной фотосессии перед зданием Палаты общин, во время которой она погрозила пальцем и отчитала камеру, как будто это был отсталый ребенок:


Я поддерживаю Уильяма Хейга. Итак, у вас есть имя? Уильям Хейг. За принципиальное правительство, следующее тому же типу правительства, которое я возглавлял, голосуйте за Уильяма Хейга в четверг. Ты получила сообщение?51


Хейг была должным образом избрана, но в течение следующих четырех лет ей не удалось ни подорвать популярность Блэра, ни восстановить веру общественности в тори. Если не считать странного неловкого извержения, леди Тэтчер наконец начала исчезать из поля зрения общественности.


Незадолго до того, как Блэр снова отправился в страну в мае 2001 года, леди Тэтчер, которой сейчас семьдесят пять, приехала на весеннюю конференцию партии в Плимуте и отпустила одну из своих характерных матерчатых шуток. По ее словам, по пути в зал она проходила мимо кинотеатра, в котором показывали фильм под названием Возвращение мумии .Она, казалось, не понимала, что это фильм ужасов – ничего общего с милой материнской фигуркой. Применив это к себе, она невольно вызвала к жизни все заголовки и карикатуры, которые годами изображали ее призраком, вампиром, нежитью или монстром Франкенштейна, все еще преследующим партию Тори.52 Во время предвыборной кампании Лейбористы в очередной раз воспользовались своей непопулярностью, выпустив плакат, на котором лицо Хейг сочеталось с ее волосами, и каждое ее появление в кампании служило лишь напоминанием избирателям, почему они не хотят возвращения тори. Лейбористы вернулись с огромным большинством голосов практически без изменений, и тори снова стали искать нового лидера.


Отвергнув гораздо более квалифицированного Кена Кларка, чьи проевропейские взгляды теперь делали его неприемлемым, партия затем избрала совершенно неопытного Иэна Дункана Смита, единственным достоинством которого было то, что он был ведущим мятежником против Маастрихта в 1993-4 годах и теперь был помазанником леди Тэтчер. Фаворит. Неделя подвела итог единодушию прессы, опубликовав карикатуру на обложке, изображающую ее в объятиях нового лидера под заголовком "Поцелуй смерти?"53 Три месяца спустя документальный фильм BBC под названием Проклятие мумии оживило ее плимутскую шутку, чтобы возложить на нее большую часть вины за тяжелое положение партии.54 Из-за ее отказа спокойно вступить в политическую жизнь у бывшего премьер-министра теперь практически не осталось друзей.


Заставила замолчать


У нее было не только мало друзей, но и семья была слабым утешением в ее старости. ‘Мы стали бабушкой’, - с гордостью объявила она в 1989 году, когда у Марка родился первый ребенок. Четыре года спустя Дайан Тэтчер родила второго ребенка. Но Маргарет редко видела своих внуков – и ненамного больше своих детей. В 1994 году Марк и Диана переехали из Техаса в Южную Африку, но редко приезжали в Великобританию. Кэрол проводила большую часть времени в Швейцарии, периодически встречаясь с лыжным инструктором, но так и не вышла замуж. Ни один из близнецов, которым в 2003 году исполнилось пятьдесят, не был примером идеала дружной семьи, к которому всегда стремилась их мать.


Деловые отношения Марка продолжают вызывать споры. Его американские дела попали под расследование судов Техаса в 1995 году. Его деловой партнер подал на него в суд за предполагаемый сговор, включающий "мошенничество с почтой, мошенничество с проводами, налоговое мошенничество, мошенничество с банкротством, отмывание денег, ростовщичество, мошенничество по общему праву, мошенническую торговую практику, лжесвидетельство, кражу и нападение".55 В конце концов он выплатил внесудебную компенсацию в размере 500 000 долларов, но ему все еще грозило еще одно дело на 4 миллиона долларов, возбужденное против его компании Grantham (которая торговала авиационным топливом) топливной корпорацией Ameristar, а также обвинения в уклонении от уплаты налогов.После семейного саммита сообщалось, что его мать погасила его долги на сумму &# 163;700 00056 долларов: и все же он каким-то образом продолжал жить как миллионер. Позже в том же году он переехал с Дианой и детьми в Кейптаун; но его сомнительная репутация преследовала его, и он продолжал привлекать внимание как полиции, так и налоговых органов Южной Африки.57 В 2005 году ему было предъявлено обвинение в причастности к попытке государственного переворота с целью свержения президента Экваториальной Гвинеи. Он признал себя виновным, и ему повезло, что он отделался условным сроком и штрафом в размере трех миллионов рандов (& #163;265 000), который снова заплатила его мать. Вскоре после этого Диана развелась с ним и вернулась в Америку. Марку запретили въезд в Соединенные Штаты и на несколько других территорий, но он обосновался среди криминального братства экспатриантов на юге Испании.


В 1996 году Кэрол опубликовала трогательную биографию Дениса, в которой нарисовала разрушительную картину отчужденности Маргарет как матери. Она была еще более откровенна в некоторых интервью, сопровождавших публикацию. ‘В детстве я ее боялась", - призналась Кэрол. Марк всегда был любимцем их матери. ‘Я всегда чувствовала, что была второй из двух. "Нелюбимая" - неподходящее слово, но я никогда не чувствовала, что достигла успеха."Хотя, став взрослой, она явно привязалась к своему отцу, она описала брак своих родителей как союз двух амбициозных и ориентированных в первую очередь на работу людей, а не как счастливую семейную ячейку. "Их приоритеты были не друг для друга или для нас".58 "Мне очень вдалбливали, что лучшее, что я могла когда-либо сделать для своей матери, - это не предъявлять к ней никаких требований".59 Таким удивительно бесхитростным образом Кэрол всесторонне разрушила притворство своей матери о том, что семья всегда была самой важной вещью в ее жизни.


В течение семидесяти лет здоровье миссис Тэтчер было необычайно хорошим. Она страдала от простуды, от одного или двух специфических заболеваний, таких как варикозное расширение вен и контрактура Дюпюитрена, которые потребовали небольших операций, и все чаще от проблем с зубами. Но, учитывая требования, которые она предъявляла к своему телосложению на протяжении последних сорока лет, оно держалось на удивление хорошо. Находясь на так называемой пенсии, она по-прежнему рано вставала и весь день была занята, по-прежнему изматывала своих сотрудников своим безжалостным графиком зарубежных поездок.Однако в конце концов у Железной Леди действительно начали проявляться признаки усталости от металла.Во время выступления в Чили в 1994 году она внезапно потеряла сознание и упала вперед на кафедру. Она быстро пришла в себя и рассыпалась в извинениях перед хозяевами за нехарактерный для нее момент слабости; но, вероятно, это был ее первый очень незначительный инсульт.60


Самым заметным признаком слабости в течение следующих нескольких лет была потеря кратковременной памяти. Она начала повторяться и, казалось, не воспринимала то, что ей говорили. Пока у нее был сценарий, она оставалась настоящим профессионалом, который все еще мог сыграть безупречно. Но вне сценария она могла быть помехой, либо слишком предсказуемой – просто повторяя реплики, которые она использовала тысячу раз до этого, иногда всего минутой ранее, – либо пугающе непредсказуемой. Денис или тот, кто присматривал за ней в то время, должен был уметь нажимать на иглу в нужный момент. Именно на Мадейре, куда они с Денисом отправились отмечать годовщину своей золотой свадьбы в конце 2001 года, у нее случился второй небольшой инсульт. Где-то в начале 2002 года у нее родился третий ребенок, в результате чего 22 марта было объявлено, что она больше не будет выступать публично. Но не раньше, чем она взорвала последнюю бомбу, выпустив сериализацию своей последней книги.


Управление государством: стратегии для меняющегося мира не было ни третьим томом мемуаров, хотя в нем были автобиографические элементы, ни – как можно предположить по его названию – руководством по искусству управления. Скорее, это был обзор международной ситуации в начале нового тысячелетия, включающий взгляд леди Тэтчер на то, как все шло наперекосяк с 1990 года и что теперь следует сделать, чтобы все исправить. Каждые несколько страниц ее рецепт был кратко изложен в четырех или пяти пунктах, выделенных жирным шрифтом. Книга была посвящена Рональду Рейгану, ‘которому мир так многим обязан’: ее центральным посылом было презрение к неуклюжему интернационализму ‘нового мирового порядка’ и важность американского глобального лидерства. Казалось, она почти приветствовала террористическую атаку на Всемирный торговый центр 11 сентября 2001 года в подтверждение своих предыдущих предупреждений и положительно ожидала, что американцы нанесут ответный удар решительно и в одностороннем порядке:


Пока что…Меня обнадеживает тот факт, что президент Буш, похоже, пришел к выводу, что это американская операция и что только Америка будет решать, как ее проводить… Это означает уничтожение террористов и их покровителей, и не только в Афганистане, но и в других местах.61[r]18


Помнила ли она, что когда-то была убежденным сторонником международного права, критиковала односторонние действия Америки на Гренаде, предостерегала Рейгана от ответных мер против Ливии и выступала против продолжения войны в Персидском заливе вплоть до Багдада без разрешения ООН? Или что она долгое время утверждала, что ядерное оружие помогает сохранить мир и практически определяет суверенитет страны? Теперь, столкнувшись с перспективой попадания ядерного оружия не в те руки, она написала, что "конечно, не исключила бы упреждающих ударов, чтобы уничтожить потенциал государства-изгоя"63 – в то же время она отвергла "бессмысленные протесты по поводу ядерного потенциала Индии или Пакистана".64 Теперь все зависело от того, у друзей или врагов Америки есть оружие.


Другие главы были посвящены слабой реакции Европы на распад Югославии; ее большим надеждам на Китай, Гонконг, Индию и Азию в целом; довольно более осторожному оптимизму в отношении России; и несколько приглушенному повторению ее убеждения в том, что Израиль в конечном итоге нужно убедить обменять ‘землю в обмен на мир’, чтобы обеспечить справедливое урегулирование на Ближнем Востоке. Однако самым противоречивым был ее последний и решительный выпад против Европейского союза, в котором она наконец обнажила внутреннее убеждение, лежавшее в основе ее отношения к Континенту всю ее жизнь."При моей жизни, - заявила она, - большинство проблем, с которыми сталкивался мир, так или иначе исходили из континентальной Европы, а решения - из-за пределов".65 Конечно, она думала в первую очередь, как всегда, о Второй мировой войне. Но это относилось и к холодной войне: коммунизм был проблемой, Америка - решением.


Она пришла к выводу, что Европейское сообщество ‘принципиально нереформируемо’. Это была ‘империя в процессе становления ... абсолютная бюрократия’, основанная на "надувательстве"; по сути протекционистская, по сути коррумпированная, по сути недемократичная и нацеленная на разрушение национальных государств. "На самом деле это классический утопический проект, памятник тщеславию интеллектуалов, программа, неизбежный удел которой - провал".66 Учитывая это, она призвала к фундаментальному пересмотру условий членства Великобритании и, если это не удастся – а это неизбежно произойдет, – к тому, чтобы Британия была готова выйти из состава Североамериканской зоны свободной торговли и вместо этого присоединиться к ней, повернувшись спиной ко всему тому катастрофическому безумию, в которое Тед Хит втянул страну в 1973 году.


Об этом нашумевшем марше было рассказано в The Times, начиная с 18 марта. На этот раз по всему политическому спектру было ясно, что она окончательно потеряла связь с реальностью. Несколько ее самых верных сторонников, включая ведущих евроскептиков, таких как Майкл Ховард, быстро дистанцировались. Опрос председателей партий в избирательных округах показал, что 71процент отвергают точку зрения леди Тэтчер. "Я люблю ее до смерти, - сказал The Times председатель консерваторов Северо-Восточного Хэмпшира, - но она зашла слишком далеко. Мы не терпим экстремистов, и она попала в круг экстремистов’. ‘Она занимает особое место в истории консервативной партии’, - повторил другой. "То, что она сделала для этой страны, было тем, чем мы должны гордиться. Но времена изменились… Она должна изящно сделать шаг назад и позволить ответственным продолжать в том же духе".67


Уже на следующий день она застала прессу врасплох, сделав именно это. Всю неделю она доминировала в средствах массовой информации со своими взглядами, а в пятницу объявила, что врачи посоветовали ей отменить все запланированные выступления и больше на них не соглашаться. "ЗАСТАВИЛИ ЗАМОЛЧАТЬ" - гласили заголовки от Daily Mail до Sun. Газеты выходного дня были заполнены ретроспективами ее карьеры, разворотами фотографий, запоминающимися высказываниями и виртуальными некрологами, в которых говорилось, что это конец истории. Некоторые комментаторы сомневались, что она действительно сможет сдержаться, поскольку "звук тишины и леди Тэтчер не являются естественными союзниками".68 Никто не указал, что она всего лишь отказалась от публичных выступлений и что она вызвала последний скандал, не произнеся ни слова. Тем не менее, было всеобщее согласие в том, что это был конец эпохи.


В качестве причины были названы ее три инсульта, а не потеря памяти, хотя очевидно, что эти два события были связаны. На самом деле она продолжала появляться на публике. В октябре 2002 года она присутствовала на открытии нового архивного центра, построенного для хранения ее документов в колледже Черчилля в Кембридже, на который Фонд Тэтчер выделил 5 миллионов фунтов стерлингов. И она продолжала делать краткие заявления о текущих событиях, восхваляя, например, "смелое и эффективное" руководство Блэра в войне в Ираке, но в то же время обвиняя Новую лейбористскую партию в "возвращении к старой лейбористской партии с ее безответственной политикой налогообложения и расходов".69 лет Она не могла полностью отказаться от привычки всей жизни. Но, по сути, теперь она наконец вышла на пенсию.


В 2003 году Денис умер, что еще больше усугубило ее замешательство. Более полувека он был ее опорой, и без него она была потеряна. Теперь было общеизвестно, что она, как и Рональд Рейган, страдала болезнью Альцгеймера, и постепенно исчезла из поля зрения общественности, о ней заботились верные телохранители из старых друзей и преданный персонал. В 2008 году Кэрол опубликовала еще одну книгу, в которой она подробно описала – по мнению многих, довольно излишне – степень слабоумия своей матери. Однако даже в ее сумеречном состоянии ее способность вызывать споры оставалась неизменной.Став премьер-министром в июле 2007 года, Гордон Браун последовал примеру Тони Блэра десятью годами ранее, пригласив ловчую леди на чай на Даунинг-стрит. Говорили, что она была рада, когда ее пригласили вернуться в ее старые владения, и с удовольствием позировала для фотографий на пороге; но сторонники лейбористов и Тори были возмущены тем, что Браун пытался использовать ее репутацию в своих политических целях. Парадоксально, но даже когда Браун обнимала ее, Дэвид Кэмерон все еще пытался дистанцировать тори от ее наследия. ("Есть такая вещь, как общество", - настаивал он. "Это просто не то же самое, что государство".)70 Когда ее статуя была установлена в вестибюле Палаты общин в 2002 году, протестующий обезглавил ее железным прутом; затем в 2008 году просочилась информация о планах устроить ей государственные похороны – почести, в последний раз оказанные Черчиллю в 1965 году. Это было так, как будто она больше не была живым человеком, но уже вошла в историю полумифической иконой, на чью мантию одновременно претендовали и отвергали обе стороны.


Дебаты развернутся всерьез, когда она, наконец, присоединится к пантеону ушедших лидеров. Маргарет Тэтчер была не просто первой женщиной и дольше всех занимала пост премьер-министра современности, но и самой почитаемой, самой ненавидимой, самой боготворимой и самой поносимой общественной фигурой второй половины двадцатого века. Для некоторых она была спасительницей своей страны, которая "вернула Великое в Великобританию" после десятилетий упадка;71 бесстрашная воительница, которая обуздала профсоюзы, разгромила вет, отвоевала Фолкленды, свергла государство и создала энергичную предпринимательскую экономику, которая двадцать лет спустя все еще превосходила более регулируемые экономики Континента. Для других она была узким идеологом, чья жесткая политика узаконила жадность, намеренно увеличила неравенство, отдав предпочтение среднему классу за счет исключенных низших слоев населения, привела к голоду государственные службы, разрушила университеты, проституировала общественное вещание и разрушила чувство солидарности и гражданскую гордость нации. Примирить эти взгляды невозможно: тем не менее, оба они верны.


Третья точка зрения утверждает, что она добилась гораздо меньшего, чем утверждают она и ее поклонники: что, несмотря на все ее хвастовство, с одной стороны, и вопли о "сокращениях Тори", с другой, ей на самом деле не удалось существенно сократить государственные расходы, не удалось урезать или приватизировать государство всеобщего благосостояния, не удалось изменить фундаментальные установки большинства британцев, а скорее расширить детальный контроль Уайтхолла над многими сферами национальной жизни, ограничить свободу там, где она утверждала, что ее расширяет, понизить рейтинг парламента и ввести стиль президентского правления, который был еще более развит Тони Блэром. Она также не повысила влияние Британии в мире. Напротив, привязав страну более прочно, чем когда-либо, к Соединенным Штатам и отказавшись конструктивно использовать возможности Великобритании в Европе, она повторила историческую ошибку, которая удерживала Великобританию вне Европейского союза на этапе его формирования, увековечивая ее двойственную полуизоляцию. В долгосрочной перспективе это может оказаться ее самым разрушительным наследием.


Остается вопрос о том, насколько Маргарет Тэтчер, как личность, вдохновляла и проводила политику, носящую ее имя, или до какой степени она просто оседлала глобальную волну антиколлективизма и технологической революции, которые изменили бы британское общество почти таким же образом, кто бы ни был у власти. Что она, несомненно, сделала, так это сформулировала новый материалистический индивидуализм с ясностью и моральным рвением, которые, казалось, побеждали в споре исключительно силой личности, даже когда реальность была менее радикальной, чем риторика. Она не была творческим или последовательным мыслителем. Существовали огромные противоречия между ее верой в свободные рынки и либеральную экономику, с одной стороны, и ее вопиющим пристрастием к собственному классу и ее все более резким английским национализмом - с другой. Но дело было не в этом. Она была блестяще воинственным политиком-оппортунистом, который благодаря сочетанию тяжелой работы, стойкости, веры в себя и сверхъестественного инстинкта более десяти лет заставлял охваченную благоговением страну поступать по-своему. Прежде всего, она была потрясающей исполнительницей, которая вызвала неподдельные страсти с обеих сторон политический раскол, который, к сожалению, отсутствовал в безвкусные, политизированные дни после ее ухода. Возможно, она достигла меньшего, чем заявляла, но она все еще добилась многого, что было необходимо и запоздало. Сегодня вся культура политики в области доходов, субсидий и социальных контрактов – и двузначная инфляция, из-за которой они казались неизбежными, – кажется настолько далекой, что легко забыть, сколько мужества потребовалось в 1979-81 годах, чтобы приступить к ее демонтажу. Смелость была не только у нее, но она была лидером. В конечном счете баланс потребует вынесения решения относительно того, перевесили ли выгоды от этой экономической и культурной революции социальные издержки.


Вплоть до 2008 года широко признавалось, что тэтчеризм не только восстановил британскую экономику, но и – рука об руку с рейганизмом в Соединенных Штатах – задал шаблон развития мировой экономики на обозримое будущее. Капитализм свободного рынка восторжествовал по всему миру, социализм был дискредитированным воспоминанием, и постоянно растущее процветание считалось бесконечно гарантированным благодаря финансовой изобретательности и дерегулированному кредитованию. В то время как несколько мудрых голосов предупреждали, что бум был основан на уловке доверия, лейбористские правительства Блэра и Брауна купили в этот опасный оптимизм, отчасти потому, что они тоже были увлечены им, но отчасти также и потому, что никто не видел, чтобы они противостояли ему. ‘Новые лейбористы’ восстановили власть в 1997 году именно благодаря принятию революции Тэтчер, и их дальнейшее доминирование в течение следующего десятилетия зависело от того, не оставят ли тори политического пространства справа от них. "Кредитный кризис" 2008 года, напрямую вызванный безответственным кредитованием нерегулируемых банков и других финансовых учреждений в Великобритании и Соединенных Штатах, разрушил этот оптимизм и погрузил весь мир в худшую рецессию с 1930–х годов. С одной стороны, этот разрушительный коллапс был, в частности, провалом модели Рейгана / Тэтчер ‘легкого прикосновения’ к регулированию, которая поощряла погоню за краткосрочной прибылью в ущерб долгосрочной безопасности. С другой стороны, меры, принятые по обе стороны Атлантики для спасения ситуации – уходящей республиканской администрацией в Вашингтоне, а также лейбористским правительством Брауна в Великобритании, а также экономиками всех стран Европейского союза и большей части остального мира, – возродили почти в одночасье – с поразительно небольшим колебанием или противодействием – все эти дискредитировавшие себя ‘социалистические’ решения, от которых, как считалось, отказались навсегда: ‘спасение’ банков крупными суммами денег налогоплательщиков (едва не приведя к прямой национализации) и вкачивание новых крупных вливаний заемных средств в экономику в попытке поддержать спрос. Грубое кейнсианство, которое, как предполагалось, Тэтчеризм похоронил навсегда, внезапно возродилось, к великой радости всех тех старых социалистов, которые в глубине души никогда не отказывались от своего стремления к государственному контролю. Теперь это был ничем не сдерживаемый капитализм, который, казалось, взорвался, когда банки и строительные общества обратились к государству за спасением от последствий собственной глупости.


В поисках козлов отпущения некоторые СМИ обвинили лично миссис Тэтчер. Ее защитники указали, что она всегда проповедовала бережливость, считала, что высокое вознаграждение должно быть наградой за тяжелую работу, а не за спекуляции, никогда не владела кредитной картой и не одобряла ‘культуру казино’ в Городе. Можно даже рассматривать кредитный кризис как впечатляющее подтверждение ее неоднократных предупреждений о том, что "вы не можете противостоять рынку’. Тем не менее нельзя отрицать, что ее правительство, устроив ‘Большой взрыв’ 1986 года, развязало, возможно, невольно, все последствия, которые вытекали из дерегулирование финансового сектора, включая стремительный рост цен на жилье и огромный рост задолженности домохозяйств, поскольку банки с недостаточной капитализацией ссужали деньги, которых у них не было, клиентам с чрезмерными ипотечными кредитами, которые не могли их погасить. Она была, нравилось ей это или нет, святой покровительницей культуры ‘loadsamoney’, и когда она рухнула, в высоко персонализированном мире современной политики было неизбежно, что ее обвинят, а ее репутация спасительницы британского капитализма будет сильно запятнана. Конечно, пузырь надувало не только ее правительство. одним из главных приоритетов Гордона Первыми действиями Брауна по захвату казначейства было дальнейшее ослабление рамок финансового регулирования; Питер Мандельсон, как известно, заявил, что Новые лейбористы "крайне спокойно относятся к тому, что люди становятся неприлично богатыми";72 и в течение десяти лет Тони Блэра было сделать все необходимое для сохранения поддержки города. Но все они действовали в атмосфере, созданной восемнадцатилетним правлением тэтчеризма. Показателем того, насколько фундаментально она изменила политический ландшафт, было то, что даже канцлер с такими глубокими ‘старыми лейбористскими’ корнями, как Браун, который в 1980–х годах заработал себе репутацию критика Тэтчеризма, почувствовал себя обязанным на своем посту продолжать свою революцию, доводя ее до крайностей неосторожности, перед которыми остановилась бы ее врожденная осторожность. Ее влияние продолжалось еще долго после 1990 года; это было ее великим достижением. Но когда мир, который она завещала, рухнул, ее репутация неизбежно пострадала вместе с этим.


Без сомнения, мировая экономика восстановится, поскольку антициклические меры, принимаемые всеми крупнейшими национальными экономиками – во главе с новой демократической администрацией Барака Обамы в Вашингтоне – рано или поздно вступят в силу. ‘Социализм’ в том виде, в каком его изгнала миссис Тэтчер, не вернется. Но обязательно произойдет серьезная коррекция, которая продлится много лет. Потребуется время, чтобы разобраться с существенной долей, которую все западные правительства вложили в свои финансовые институты. Сильно обжегшись, идеологи нерегулируемого рынка еще долгое время не будет такой высокомерной – или триумфаторшей. Таким образом, по мере того, как взгляд на карьеру Маргарет Тэтчер удлиняется, становится яснее, чем когда-либо, что история движется циклически. Сегодняшние решения становятся проблемами завтрашнего дня. Маргарет Тэтчер сыграла смелую роль в том, чтобы свернуть Британию – и своим примером большую часть мира – с неудачного пути экономического планирования и удушающего государственного контроля. За почти тридцатилетний период тэтчеризм высвободил огромное количество экономической энергии, создал огромное количество новых богатств и принес множество социальных выгод, а также некоторые продолжительные издержки. То, что в конечном итоге это, в свою очередь, пришлось исправить, в долгосрочной перспективе не умалит ее исторического значения. К лучшему или к худшему, дочь бакалейщика из Грэнтема неизгладимо запечатлела свою личность и свое имя в своей эпохе. Она навсегда останется одной из преобразующих фигур, сформировавших двадцатый век.


Примечания и ссылки


1. Послушная дочь


1 Личная информация.


2 "Грэнтем Джорнэл" , 6 февраля 1981 года.


3 Там же, январь 1917 года.


4 Там же, 8 февраля 1936 года.


5 Там же, 9 октября 1937 года.


6 Патриция Мюррей, Маргарет Тэтчер (У. Х. Аллен, 1980), стр. 13.


7 Там же, стр. 21.


8 Рассел Льюис, Маргарет Тэтчер (Рутледж и Киган Пол, 1975), стр. 10.


9 Маргарет Тэтчер, Путь к власти (HarperCollins, 1995), стр. 28.


10 Там же, стр. 19.


11 Там же, стр. 6.


12 Джордж Гардинер, Маргарет Тэтчер: от детства к лидерству (Уильям Кимбер, 1975), стр. 20.


13 Sunday Telegraph , 14 февраля 1982 года.


14 The Times , 5 мая 1979 года.


15 Мюррей, стр. 50.


16 BBC TV, В центре внимания, 11 августа 1980 года.


17 Николас Уопшотт и Джордж Брок, Тэтчер (Макдональд, 1983), стр. 26.


18 Интервью с Брайаном Уолденом, "Уикенд Уорлд", 28 января 1981 года.


19 Личная информация.


20 Льюис, стр. 11.


21 Тэтчер, стр. 36.


22 Мюррей, стр. 37.


23 Гардинер, стр. 37.


24 Тэтчер, стр. 39.


25 Интервью, миссис Джин Дармон (Нью-Йорк, Южная Каролина).


26 Уопшотт и Брок, стр. 46.


27 "Грэнтем Джорнал", июнь 1945 года.


28 "Слифорд Газетт", 29 июня 1945 года.


29 Тэтчер, стр. 46.


30 Там же, стр. 38.


31 Палата общин, 23 октября 1984 года.


2. Молодые консерваторы


1 Уопшотт и Брок, стр. 51.


2 Архив консервативной партии (CCO 1/8/397).


3 Там же.


4 Э. Дж. Трантер Дж. П. Л. Томасу, 14 января 1949 года (CCO 1/7/397).


5 Там же, 2 марта 1949 года.


6 Тэтчер, стр. 67.


7 Эрит Обсервер, 10 февраля 1950 года.


8 Уопшотт и Брок, стр. 54.


9 Тэтчер, стр. 66.


10 Там же.


11 Кэрол Тэтчер, Под парапетом: Биография Дениса Тэтчера (HarperCollins, 1996), стр. 63.


12 Тэтчер, стр. 67.


13 Пенни Джунор, Маргарет Тэтчер: жена, мать, политик (Sidgwick & Jackson, 1983), стр.33.


14 Кэрол Тэтчер, стр. 64.


15 Интервью Мириам Стоппард, От женщины к женщине , Йоркширское телевидение, 19 ноября 1985 года.


16 Кэрол Тэтчер, стр. 69.


17 Мюррей, стр. 48.


18 Предвыборная пресс-конференция, аэропорт Глазго, 26 апреля 1979 года.


19 Тэтчер, стр. 103.


20 Кэрол Тэтчер, стр. 72.


21 Там же, стр. 89.


22 Там же, стр. 88.


23 Интервью, лорд Дженкин.


24 Интервью с Мириам Стоппард, 19 ноября 1985 года.


25 Архив консервативной партии (CCO 1/12/375).


26 Finchley Press, 18 июля 1958 года.


27 "Ивнинг Стандард", 15 июля 1958 года.


28 Архив консервативной партии (CCO 1/12/375).


29 Finchley Press, 13 февраля 1959 года.


30 Там же, 25 сентября 1959 года.


3. Первые шаги


1 Питер Роулинсон, Цена слишком высока (Вайденфельд и Николсон, 1989), стр. 246 – 7.


2 Генри Брук в Палате общин, 5 февраля 1960 года [Том 616, страница 1436].


3 The Times , 29 января 1960 года.


4 Палата общин, 5 февраля 1960 года [Том 616, столбцы 1350-58].


5 Там же, кол.1358.


6 The Times , 14 апреля 1960 года.


7 Палата общин, 13 мая 1960 года [Том 623, страница 836].


8 Finchley Press, 18 августа 1961 года.


9 Гардинер, стр. 68.


10 Телеинтервью с Лоренсом ван дер Постом, 29 марта 1983 года.


11 Тэтчер, стр. 123.


12 Там же.


13 Интервью, лорд Холдернесс.


14 Льюис, стр. 32.


15 Интервью, лорд Холдернесс.


16 Finchley Press, 9 октября 1964 года.


17 Кэрол Тэтчер, стр. 91 – 4.


4. Оппозиция


1 Тэтчер, стр. 133.


2 Там же, стр.134.


3 Предвыборная речь, Финчли, 1966 (Архив консервативной партии).


4 Джеймс Прайор, Баланс сил (Хэмиш Гамильтон, 1986), стр. 42.


5 Тэтчер, стр. 139.


6 Daily Telegraph, 13 октября 1966 года.


7 солнца, 13 октября 1966 года.


8 Тэтчер, стр. 153 – 4.


9 Тэтчер, стр. 144.


10 Sunday Telegraph , 15 октября 1967 года.


11 The Times , 13 сентября 1968 года.


12 Guardian, 11 октября 1968 года.


13 Тэтчер, стр. 146 – 7.


14 The Times , 13 сентября 1968 года.


15 Маргарет Тэтчер, Что не так с политикой? (CPC, 1968).


16 Палата общин, 29 ноября 1968 [Том 774, столбцы 946-56].


17 Тэтчер, стр. 154 – 6.


18 Finchley Press, 17 октября 1969 года.


19 Тэтчер, стр. 150.


20 Financial Times , 22 октября 1969 года.


21 Observer, 26 октября 1969 года.


22 Finchley Press, 25 марта 1966 года.


23 Сэра Эдварда Бойла олдермену Фреду Хатти, 29 сентября 1969 года (Архив консервативной партии, CCO 505/3/9).


24 Тэтчер, стр. 159.


25 The Times , 7 ноября 1969 года.


26 Палата общин, 12 февраля 1970 [Том 795, страница 1535].


27 Тэтчер, стр. 161.


28 Майкл Кокерелл, Прямой эфир из номера 10: Внутренняя история премьер-министров и телевидения (Faber, 1988), стр. 213.


29 Тэтчер, стр. 162 – 3.


30 Кэрол Тэтчер, стр. 97.


31 Finchley Press, 26 июня 1970 года.


5. Министр образования


1 Тэтчер, стр. 166.


Второе интервью с сэром Тоби Уивером.


3 Зритель, 22 июля 1972 года.


4 Тэтчер, стр. 38.


5 Николас Тимминс, "Пять гигантов: биография государства всеобщего благосостояния" (HarperCollins, 1995), стр. 373 – 4.


6 Питер Хеннесси, Уайтхолл (Secker & Warburg, 1989), стр. 626.


7 Интервью, Джон Хадсон.


8 Конференция консервативной партии, 7 октября 1970 года.


9 Интервью с Шейлой Браун.


10 Палата общин, 5 ноября 1971 [Том 825, столбцы 510-27].


11 The Times , 26 июня 1971 года.


12 Конференция консервативной партии, 14 октября 1971 года.


13 Интервью из конфиденциального источника с Дэвидом Батлером, июнь 1970 года.


14 Палата общин, 14 июня 1971 года [Том 819, главы 42-56].


15 солнца , 9 июля 1971 года.


16 Там же, 25 ноября 1971 года.


17 Daily Mail, 31 января 1972 года.


18 The Times , 18 января 1972 года.


19 Образование: основа для расширения [Cmnd 5774] (HMSO, 1972); Палата общин, 19 февраля 1973 [Том 851, главы 41-57].


20 Тэтчер, стр. 190 – 91.


21 Палата общин, 28 января 1974 года [Том 868, главы 39-49].


22 The Times , 17 мая 1972 года.


23 Finchley Press, 16 февраля 1973 года.


24 Конференция консервативной партии, 12 октября 1972 года.


25 Finchley Press, 1 февраля 1974 года.


26 Там же, 19 октября 1973 года.


27 Джон Рамсден, "Ветры перемен: от Макмиллана до Хита" , 1957-1975 годы (Longman, 1996), стр. 359.


6. Восстание крестьян


1 Филипп Уайтхед, Надпись на стене: Британия в семидесятые (Channel 4/ Майкл Джозеф, 1985), стр. 330.


2 Кит Джозеф, Обращающий вспять тенденцию (Барри Роуз, 1975), стр. 4.


3 Архив консервативной партии (LCC 74/9).


4 Интервью с Шейлой Браун.


5 Тэтчер, стр. 249.


6 Дэвид Батлер и Деннис Кавана, Всеобщие выборы в Великобритании в октябре 1974 года (Macmillan, 1975), стр. 122.


7 вечерних новостей , 11 октября 1974 года.


8 Тэтчер, стр. 266.


9 Уайтхед, стр. 327.


10 Тэтчер, стр. 267.


11 Там же.


12 BBC Radio 4, Есть вопросы? 30 января 1970 года.


13 The Times , 25 ноября 1974 года.


14 Daily Mirror, 3 февраля 1975 года.


15 Daily Express, 3 февраля 1975 года.


16 Daily Mail, 5 февраля 1975 года.


17 Патрик Косгрейв, Маргарет Тэтчер: Тори и ее партия (Хатчинсон, 1978), стр. 72.


18 Daily Telegraph, 6 февраля 1975 года.


19 Daily Mail, 1 февраля 1975 года.


20 Кокерелл, стр. 219.


21 солнца, 12 февраля 1975 года.


22 Рамсден, стр. 456.


7. Лидер оппозиции


1 Рамсден, стр. 456.


2 Интервью Маргарет Тэтчер с Дэвидом Батлером и Деннисом Кавана, 9 августа 1978 года.


3 Тэтчер, стр. 334.


4 The Times , 9 апреля 1975 года.


5 Палата общин, 8 апреля 1975 года [Том 889, столбцы 1021-33].


6 The Times , 7 июня 1975 года.


7 Маргарет Тэтчер лорду Хоуму, 23 июня 1975 года, в Д. Р. Торпе, Алек Дуглас-Хоум (Синклер-Стивенсон, 1996), стр. 450 – 51.


8 Маргарет Тэтчер лорду Хоуму, июль 1975 года, лок. цит. по.


9 Лорд Хоум Маргарет Тэтчер, 13 августа 1975 года, лок. цит. по.


10 Речь в Ассоциации консерваторов Челси, 26 июля 1975 года.


11 Косгрейв, стр. 190.


12 Речь в Национальном пресс-клубе, Вашингтон, округ Колумбия, 19 сентября 1975 года.


13 The Times , 18 сентября 1995 года.


14 Генри Миллер, DailyTelegraph, 25 сентября 1975 года; Фред Эмери, The Times, 26 сентября 1975 года.


15 Тэтчер, стр. 305 – 6.


16 Рональд Миллар, Взгляд из–за кулис (Вайденфельд и Николсон, 1989), стр. 225-7.


17 Там же, стр. 275.


18 Речь на конференции консервативной партии, Блэкпул, 10 октября 1975 года.


19 Косгрейв, стр. 195.


20 Палата общин, 16 октября 1975 года [Том 897, страница 1587].


21 Там же, 6 ноября 1975 [Том 899, столбцы 605 – 6].


22 Речь в ратуше Кенсингтона, 19 января 1976 года; Сборник речей, стр. 39-47.


23 Тэтчер, стр. 362.


24 Джеффри Смит, Рейган и Тэтчер (Бодли Хед, 1990), стр. 1.


25 Там же, стр. 2.


26 Косгрейв, стр. 212.


27 Барбара Касл, сражающаяся до конца (Макмиллан, 1993), стр. 513.


28 Палата общин, 7 марта 1978 [Том 945, столбцы 1221 – 2].


29 Там же, 9 мая 1978 [Том 949, столбцы 971 – 2].


30 Там же, 1 ноября 1978 [Том 957, главы 21-35].


31 Тэтчер, стр. 320.


32 Программа Джимми Янга , BBC Radio 2, 31 января 1978 года.


8. Тайный тэтчеризм


1 Ричард Коккетт, Размышления о немыслимом: аналитические центры и экономическая контрреволюция, 1931-83 (HarperCollins, 1994), стр. 174.


2. Речь в клубе "Джуниор Карлтон", 4 мая 1976 года.


3 Дэвид Батлер и Деннис Кавана, Всеобщие выборы в Великобритании 1979 года (Macmillan, 1980), стр. 65.


4 Косгрейв, стр. 167-8.


5 Интервью Маргарет Тэтчер с Батлером и Кавана, 9 августа 1978 года.


6 Лекция памяти Иэна Маклеода, Кэкстон–Холл, Лондон, 4.77 19 июля (Сборник выступлений, стр. 58-69).


7 Палата общин, 25 июля 1978 [Том 954, страница 1405].


8 Речь на конференции ХДС, Ганновер, 25 мая 1976 года.


9 Найджел Лоусон, Взгляд из номера 11: мемуары консервативного радикала (Bantam, 1992), издание Corgi, стр. 199.


10 Палата общин, 21 марта 1978 [Том 946, столбцы 1326-8].


11 Манифест консерваторов, 1979 .


12 Речь на конференции консервативной партии, 8 октября 1976 года.


13 Там же.


14 Палата общин, 20 января 1976 года [Том 903, столбцы 1129-30].


15 Там же, 24 января 1978 [Том 942, главы 1174 – 5].


16 Там же.


17 Там же, 3 марта 1977 [Том 927, столбцы 606 – 7].


18 января, 4 октября 1976 года.


Политическая передача от 19 партии, 4 мая 1977 года.


20 Джон Коул, как мне показалось (Вайденфельд и Никколсон, 1995), стр. 189.


21 Гранада ТВ, Мир в действии , 27 января 1978 года.


22 Палата общин, 31 января 1978 [Том 943, главы 241 – 5].


23 Там же, 25 июля 1978 [Том 954, страница 1392].


24 Патрик Косгрейв, "Жизнь Еноха Пауэлла" (Бодли Хед, 1989), стр. 444.


25 Енох Пауэлл брал интервью у Brook Associates, Семидесятые .


26 Observer, 25 февраля 1979 года.


27 Коул, стр. 188.


28 The Economist , 31 марта 1979 года.


9. На Даунинг-стрит


1 Батлер и Кавана, стр. 151.


2 Палата общин, 6 декабря 1978 [Том 959, столбцы 1424-5].


3 Там же, 1 декабря 1976 [Том 921, столбцы 920-21].


4 Там же, 10 июля 1978 [Том 953, столбцы 1027-8].


5 солнца , 11 января 1979 года.


6 BBC TV, 14 февраля 1979 года.


7 Джеймс Каллаган, Время и шанс (Collins, 1987), стр. 561; Кеннет О. Морган, Каллаган (Oxford 1997), стр. 682.


8 Тэтчер, стр. 432.


9 Палата общин, 28 марта 1979 года [Том 965, столбцы 461-70].


10 Там же, 28 марта 1979 [Том 965, главы 470-79].


11 Кеннет Бейкер, Бурные годы: моя жизнь в политике (Faber, 1993) стр. 511-12.


12 Сесил Паркинсон, прямо в центре (Вайденфельд и Николсон, 1992), стр. 26 – 7.


13 Коул, стр. 188.


14-летнемупектатору, 28 апреля 1979 года.


15 Sunday Telegraph , 22 апреля 1979; BBC Radio News, 21 апреля 1979.


16 Daily Mail, 19 апреля 1979 года.


17 Личная информация.


18 Батлер и Кавана, стр. 172.


19 Observer, 22 апреля 1979 года.


20 Миллар, стр. 259-60.


21 Мюррей, стр. 198.


22 Daily Mail, 30 апреля 1979 года.


23 Трансляция выборов в консервативную партию, 30 апреля 1979 года.


24 Миллар, стр. 263 – 4.


25 Предвыборная пресс-конференция, 2 мая 1979 года.


26 Daily Express, 30 апреля 1979 года.


27 Daily Mail , Daily Express , Sun , 3 мая 1979 года.


28 Интервью, лорд Макэлпайн.


29 Батлер и Кавана, стр. 197 – 9, 343, 393 – 5.


30 Миллар, стр. 266.


31 Выступление на ступенях Даунинг-стрит, 4 мая 1979 года.


10. Благословенная Маргарет


1 Guardian , 5 мая 1979 года.


2 Там же.


3 Интервью Маргарет Тэтчер в журнале "Тэтчер": Годы на Даунинг-стрит (Би-би-си, 1993).


4 Интервью Би-би-си с Майклом Кокереллом, 27 апреля 1979 года.


5 Маргарет Тэтчер, Годы на Даунинг-стрит, стр. 10.


6 Интервью с сэром Кеннетом Стоу.


7 The Times , 5 мая 1980 года.


8 "Санди таймс" , 3 мая 1981 года.


9 Observer, 25 января 1979 года.


10 Пенни Джунор, Маргарет Тэтчер , стр. 231.


11 Эдвард Хит, Ход моей жизни, стр. 574.


12 Guardian , 7 мая 1979 года.


13 например, The Economist , 12 мая 1979 года.


14 Тэтчер, стр. 28.


15 Миллар, стр. 319.


16 Палата общин, 9 февраля 1970 [Том 795,

## глава 1019].


17 апреля, стр. 66.


18 Интервью с сэром Кеннетом Берриллом.


19 Сэр Джон Хоскинс, интервью для The Thatcher Factor .


20 Интервью с сэром Чарльзом Пауэллом.


21 Найджел Лоусон, Вид из номера 11 , стр. 128.


22 Алан Кларк, Дневники, стр. 215 (14 июня 1988).


23 Интервью, сэр Чарльз Пауэлл; Вудро Уайатт, Признания оптимиста (Collins, 1985), стр. 345 – 6.


24 Лорд Кэррингтон, интервью для журнала "Тэтчер: годы с Даунинг-стрит" (Би-би-си, 1993).


25 Сэр Джон Хоскинс, интервью для The Thatcher Factor .


26 Мюррей, стр. 170.


27 Питер Хеннесси, Кабинет (Блэквелл, 1986), стр. 97-8.


28 Интервью с лордом Дженкином из Родинга.


29 Мюррей, стр. 200.


30 Джордж Уолден, Счастливчик Джордж: мемуары антиполитика (Аллен Лейн, 1999), стр. 191; интервью, доктор Джон Эшворд.


31 Уолден, стр. 191.


32 Лекция Питера Хеннесси в Грэшеме, 20 февраля 1996 года.


33 Паркинсон, стр. 220.


34 интервью, сэр Джон Нотт, сэр Питер Миддлтон.


35 Джон Хоскинс, Как раз вовремя: внутри революции Тэтчер (Aurum, 2000), стр. 164.


36 Интервью с сэром Кеннетом Стоу.


37 Хоскинс, стр. 108.


38 Интервью, лорд Хант из Тануорта.


39 Маргарет Тэтчер дала интервью журналу Aspel and Company , LWT, 19 июля 1984 года.


40 Диана Фарр, пять в 10 лет: супруга премьер-министра с 1957 года (André Deutsch, 1985), стр. 200.


41 Джунор, стр. 264; Миллар, стр. 338.


42 Бернард Ингхэм, Убить посланника (HarperCollins, 1994), стр. 293.


43 Миллар, стр. 327; Джон Джунор, Прислушивающийся к полуночному трамваю , (Чепмен, 1990), стр. 264.


44 Алан Кларк, Дневники (Вайденфельд и Николсон, 1993), стр. 319 (30 июля 1990).


45 Миллар, стр. 317.


46 Сэр Питер Эмери в книге "Иэн Дейл" (ред.), Как я сказал Денису: Книга цитат Маргарет Тэтчер (Robson Books, 1997), стр. 70.


47 Хоскинс, стр. 230.


48 Миллар, стр. 330.


49 Ингхэм, стр. 248.


50-я конференция консервативной партии, 15 октября 1980 года.


51 Хеннесси, Уайтхолл, стр. 598.


52 Там же, стр. 598.


53 интервью, сэр Фрэнк Купер, Дэвид Таннер.


54 Тэтчер, стр. 303.


55 Хеннесси, стр. 585.


11. Сигналы о намерениях


1 Палата общин, 15 мая 1979 года [Том 967, главы 73-87].


2 Там же, 22 мая 1979 [Том 967, столбцы 867-72].


3 Тэтчер, стр. 50.


4 Хоу, стр. 130.


5 Лоусон, стр. 35.


6 Тэтчер, стр. 42 – 3.


7 Хау, стр. 142.


8 Палата общин, 24 июля 1979 года [Том 971, главы 345 – 6].


9 Daily Mirror, 13 июня 1979 года.


10 Мюррей, стр. 225.


11 Палата общин, 13 ноября 1979 [Том 973, страница 1498].


12 Иэн Гилмор, Танцы с догмой , стр. 25n; Питер Уокер, Стойкость, стр. 161.


13 например, Палата общин, 19 июля 1979 года, 26 июля 1979 года, 19 февраля 1980 года.


14 Тэтчер, стр. 26.


15 Палата общин, 19 ноября 1975 года [Том 901, главы 19-28].


16 Кларк, стр. 219; интервью сэра Дугласа Уосса.


17 Мюррей, стр. 219.


18 Хоскинс, стр. 114.


19 Лорд Каррингтон, интервью для The Thatcher Factor , BBC TV, 1993.


20 Там же.


21 Уолден, стр. 207.


22 Лорд Каррингтон, интервью для The Thatcher Factor .


23 Джимми Картер, Хранящий веру (Collins, 1982), стр. 113.


24 Николас Хендерсон, мандарин : Дневник посла (Weidenfeld & Nicolson, 1994), стр. 269 (24 мая 1979).


25 Тэтчер, стр. 68.


26 Речь на лужайке Белого дома, Вашингтон, округ Колумбия, 17 декабря 1979 года.


27 Хендерсон, стр. 316; сэр Фрэнк Купер, интервью для The Thatcher Factor .


28 Речь в Американской ассоциации внешней политики, Нью-Йорк, 18 декабря 1979 года.


29 Тэтчер, стр. 88.


30 Краткое изложение телефонного разговора президента Картера с миссис Тэтчер, 28 декабря 1979 года [Документы Картера: вертикальный файл – Афганистан].


31 Палата общин, 26 июня 1979 года [Том 969,

## глава 289].


32 Гилмор, стр. 289.


33 Алан Скэд и Крис Кук, Послевоенная Британия: политическая история, 1945 - 1992 (Penguin, 1993), стр. 376.


34 Речь на ужине в честь канцлера Шмидта, 10 мая 1979 года.


35 Палата общин, 20 марта 1980 года [Том 981,

## глава 636].


36 например, там же, 13 марта 1979 [Том 964, столбцы 455 – 6].


37 Рой Дженкинс, Европейский дневник, 1977-81 (Collins, 1989), стр. 466.


38 Тэтчер, стр. 64.


39 Уолден, стр. 194.


40 Дженкинс, стр. 479.


41 Людовик Кеннеди, По дороге в клуб (Collins, 1989), стр. 354.


42 года Лорд Каррингтон, интервью для The Thatcher Factor .


43 Лекция памяти Уинстона Черчилля, Люксембург, 18 октября 1979 года.


44 Палата общин, 25 октября 1979, 20 ноября 1979 [Т. 972, кол. 619-20; Т. 974, кол. 208].


45 Дженкинс, Европейский дневник, стр. 529.


46 Рой Дженкинс, Жизнь в центре внимания (Macmillan, 1991), стр. 498.


47 Дженкинс, Европейский дневник, стр. 529.


48 Хендерсон, стр. 338 (9 мая 1980).


49 Дженкинс, Европейский дневник, стр. 530-31.


50 Там же, стр. 450.


51 Палата общин, 11 марта 1980 [Том 980,

## глава 1149].


52 Конференция консервативной партии, 12 октября 1979 года.


53 Палата общин, 12 июня 1979 [Том 968,

## глава 229].


54 Там же, 13 ноября 1979 [Том 973, столбцы 1149 – 50].


55 Дженкинс, Европейский дневник, стр. 511.


56 Интервью Би-би-си, Кампания ’79, 24 апреля 1979 года.


57 лет Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит , BBC TV, 1993.


58 Дженкинс, Европейский дневник, стр. 545-7.


59 Там же, стр. 592 – 3.


60 Клод Чейссон, интервью в программе "Последние европейцы" (Channel 4, 1995).


61 Дженкинс, Европейский дневник, стр. 547.


62 Тэтчер, стр. 86.


63 Гилмор, стр. 292 – 4.


64 Тэтчер, стр. 86.


65 Гилмор, стр. 292-5.


66 Лоусон, стр. 111.


67 Дженкинс, Жизнь в центре внимания, стр. 500.


68 Палата общин, 15 мая 1979 года [Том 967, главы 73-87].


69 Тэтчер, стр. 73.


70 Сэр Энтони Парсонс, интервью 22 марта 1996 года для британского проекта дипломатической устной истории, колледж Черчилля, Кембридж.


71 Гилмор, стр. 281 – 2.


72 Лорд Каррингтон, интервью для The Thatcher Factor .


73 Кэррингтон, стр. 295; Патрик Косгрейв, Тэтчер: Первый срок (Бодли Хед, 1985), стр. 81.


74 Бен Пимлотт, Королева (HarperCollins, 1996), стр. 467-8.


75 Интервью, сэр Робин Ренвик.


76 Лорд Каррингтон, Размышляйте о прошлом (Collins, 1988), стр. 286.


77 Дэвид Андерсон, "Мугабе прав насчет земли", Independent, 4 мая 2000 года.


78 Guardian, 30 августа 1979 года.


79 The Times , 14 ноября 1979 года.


80-я конференция консервативной партии, 12 октября 1979 года.


81 The Times , 14 ноября 1979 года.


12. Направляюсь к скалам


1 The Times , 12 ноября 1980 года.


2 Мартин Холмс, Первое правительство Тэтчер, 1979-1983 годы (Wheatsheaf, 1985), стр. 155.


3 Палата общин, 5 июля 1979 [Том 969, страница 1553].


4 Уильям Киган, Экономический эксперимент миссис Тэтчер, стр. 148.


5 Иэн Гилмор, Танцы с догмой, стр. 24.


6 Палата общин, 26 июня 1979 года [Том 969,

## глава 296].


7 Маргарет Тэтчер, Годы на Даунинг-стрит, стр. 97.


8 Лоусон, стр. 67; Джеффри Хоу, Конфликт лояльности (Macmillan, 1994), стр. 155.


9 Хоу, стр. 163.


10 Там же; Лоусон, стр. 71; интервью сэра Питера Миддлтона.


11 Тэтчер, стр. 97.


12 Палата общин, 27 июля 1981 года [Том 9, страница 828].


13 Хоу, стр. 162.


14 Палата общин, 9 марта 1982 года [Том 19,

## глава 719].


15 Джок Брюс-Гардайн, первая администрация миссис Тэтчер: пророки посрамлены (Макмиллан, 1984), стр. 93.


16 The Times , 20 сентября 1980 года.


17 Джон Рэнелаг, Люди Тэтчер: рассказ инсайдера о политике, власти и личностях (HarperCollins, 1991), стр. 227.


18 Уайтхед, стр. 380.


19 Хоскинс, стр. 267.


20 Денис Хили, Время моей жизни (Майкл Джозеф, 1989), стр. 491 – 2.


21 Питер Кларк, Вопрос лидерства: от Гладстона к Тэтчер (Хэмиш Гамильтон, 1991), стр. 302 – 4.


22 Guardian, 26 марта 1980 года.


23 Тэтчер, стр. 53.


24 Палата общин, 23 октября 1979 года [Том 972,

## глава 192].


25 Там же, 30 октября 1980 [Том 991, страница 692].


26 Палата общин, 12 июня 1979 года [Том 968,

## глава 230].


27 Там же, 5 февраля 1981 [Том 998, главы 415-23].


28 Интервью IRN, 28 ноября 1980 года.


29 Лоусон, стр. 100.


30 Палата общин, 29 июля 1980 [Том 989, столбцы 1301-14].


31-я конференция консервативной партии, 15 октября 1980 года.


32 Джон Хоскинс, интервью для The Thatcher Factor ; Ранелаг, стр. 236.


33 Палата общин, 26 июня 1979 года [Том 969,

## глава 285].


34 Филипп Уайтхед, Надпись на стене , стр. 371.


35 Палата общин, 19 июля 1979 года [Том 970, кол. 1989].


36 Guardian, 23 августа 1979 года.


37 Палата общин, 15 мая 1980 года [Том 984, страница 1748].


38 LWT, Weekend World , 6 января 1980; Палата общин, 22 января 1980 [Том 977,

## глава 197].


39 Кокерелл, стр. 260.


40 Палата общин, 3 июля 1980 года [Том 987, страница 1759].


41 Палата общин, 15 мая 1979 года [Том 967, главы 73-87].


42 Там же, 12 июня 1979 [Том 968, страница 229].


43 Там же, 19 июня 1979 [Том 968, страница 1114].


44 Там же, 4 ноября 1981 [Том 12,

## глава 23].


45 Там же, 28 февраля 1980, 5 февраля 1981 [Том 998, кол. 481]; 18 июня 1981 [Том 6, кол. 1175]; 30 июля 1981 [Том 9, кол. 980]; 4 февраля 1982 [Том 17, кол. 539].


46 Там же, 5 ноября 1981 [Том 12, главы 440-41].


47 Приор, стр. 125.


48 Тэтчер, стр. 114-15.


49 Морисон Хэлкроу, Кит Джозеф: Единый разум (Macmillan, 1989), стр. 149.


50 LWT, "Мир уик-энда", 1 февраля 1982 года. "Мир уик-энда".


51 Палата общин, 12 февраля 1982 [Том 998, страница 979].


52 Там же. 10 февраля 1982 [Том 998, страница 737].


53 Тэтчер, стр. 141.


54 Лоусон, стр. 107; Хоу, стр. 221.


55 Тэтчер, стр. 132.


56 Филип Стивенс, Политика и фунт: тори, экономика и Европа (Macmillan, 1996), стр. 21.


57 The Times , 30 марта 1981 года.


58 Гилмор, стр. 35.


59 The Times , 13 июля 1981 года.


60 Daily Telegraph , 11 марта 1981; The Times , 11 марта 1981.


61 Ранелаг, стр. 235.


62 Центральный совет консерваторов, Кардифф, 28 марта 1981 года.


63 Тэтчер, стр. 574.


64 Хьюго Янг, один из нас: Биография Маргарет Тэтчер (Macmillan, 1989, 1991), стр. 239.


65 Уайтхед, стр. 387.


66 Палата общин, 14 июля 1981 года [Том 8, столбцы 973 – 6].


67 Там же, 16 июля 1981 [Том 8, страница 1383].


68 Хоскинс, стр. 301.


69 Николас Хендерсон, Мандарин, стр. 404 – 6.


70 Хоу, стр. 169.


71 Хоу, стр. 223.


72 The Times , 15 сентября 1981 года.


73 Приор, стр. 173.


74-я конференция консервативной партии, 14 октября 1981 года.


75-я конференция консервативной партии, 16 октября 1981 года.


76 Палата общин, 28 октября 1981 [Том 10, главы 881 – 7].


77 Интервью IRN, 31 декабря 1981 года.


13. Спасение в Южной Атлантике


1 Речь в Финчли, 22 октября 1982 года.


2 Палата общин, 2 апреля 1982 года [Том 21, главы 633-8].


3 Питер Хеннесси, премьер-министр: должность и ее обладатели с 1945 года (Аллен Лейн, 2000), стр. 104.


4 Сара Кертис (ред.), The Journals of Woodrow Wyatt, Том 2 (Macmillan, 1999), стр. 245, со ссылкой на Нормана Теббита (22 февраля 1990).


5 Хеннесси, стр. 414.


6 Питер де ла Биллиер, в поисках неприятностей (HarperCollins, 1994).


7 Речь на конференции консервативной партии, Брайтон, 11 октября 1978; BBC TV Panorama , 26 апреля 1982; Палата общин, 4 мая 1982, 11 мая 1982, 13 мая 1982, 20 мая 1982, 15 июня 1982 и т.д.


8 Макс Хастингс и Саймон Дженкинс, Битва за Фолкленды (Майкл Джозеф, 1983), стр. 271.


9 "Санди таймс" , 7 июня 1987 года.


10 Патрик Косгрейв, статья, опубликованная в The Times , 26 мая 1995 года.


11 интервью ITN, 5 апреля 1982 года.


12 Рональд Миллар, Из "Кулис" , стр. 298.


13 Интервью с Мириам Стоппард, От женщины к женщине , Йоркширское телевидение, 19 ноября 1985 года.


14 Найджел Уэст, Тайная война за Фолкленды (Warner Books, 1997), стр. 230.


15 Гастингс и Дженкинс, стр.167; Джеффри Смит, Рейган и Тэтчер, стр. 86.


16 Каспар Вайнбергер, Борьба за мир: семь критических лет в Пентагоне (Майкл Джозеф, 1990), стр. 149.


17 Тэтчер, стр. 205.


18 Там же, стр. 219.


19 Палата общин, 29 апреля 1982 года [Том 22,

## глава 981].


20 Там же, 6 мая 1982 [Том 23, страница 282].


21 Лорд Льюин, интервью для The Thatcher Factor .


22 Адмирал "Сэнди" Вудворд, Сто дней: мемуары командующего Фолклендской боевой группой (HarperCollins, 1992), стр. 148-63.


23 Палата общин, 4 мая 1982 года [Том 23,

## глава 16].


24 Тэтчер, стр. 215.


25 например, Пол Херст, После Тэтчер , стр. 106.


26 Гастингс и Дженкинс, стр. 196.


27 Интервью, лорд Крикхауэлл; см. также Лоусон, стр. 126-7; и Хеннесси, стр. 420.


28 Интервью с сэром Джоном Ноттом.


29 Палата общин, 13 мая 1982 года [Том 23,

## глава 942].


30 Смит, стр. 93.


31 Палата общин, 20 мая 1982 года [Том 24, главы 477-83].


32 Интервью с сэром Фрэнком Купером.


33 Кэрол Тэтчер, стр. 197.


34 Эндрю Томсон, Маргарет Тэтчер: Женщина внутри (Аллен Лейн, 1989), стр. 174-8.


35 The Times , 22 мая 1982 года.


36 Личная информация.


37 Тэтчер, стр. 230.


38 Хендерсон, стр. 468-70.


39 Палата общин, 14 июня 1982 года [Том 25, страница 700].


40 Там же, 22 июня 1982 [Том 26, главы 430-32].


41 The Times , 5 июля 1982 года.


42 Мэтью Пэррис, Случайный свидетель: жизнь аутсайдера в политике (Viking, 2002), стр. 294.


43 "Беги и готовь", стр. 418.


44 например, Палата общин, 23 ноября 1982, 18 января 1983 [Том 32, col. 705; Том 35, col. 178]


45 Кэрол Тэтчер, стр. 201.


14. Эффект Фолклендских островов


1 Daily Express, 23 июля 1982 года.


2 Новости радио Би-би-си, 22 июля 1982 года.


3 Daily Express, 23 июля 1982 года.


4 The Times , 16 августа 1982 года.


5 Daily Express, 23 июля 1982 года.


6 Палата общин, 3 ноября 1982 года [Том 31,

## глава 18].


7 Там же, 10 марта 1983 [Том 38, col. 949].


8 Там же, 12 мая 1983 [Том 42, страница 917].


9 Речь в Финчли, 22 октября 1982 года.


10 Конференция консервативной партии, 8 октября 1982 года.


11 Тэтчер, стр. 284.


12 Николас Тимминс, Пять гигантов , стр. 372.


13 Палата общин, 15 мая 1979 года [Том 967,

## глава 81].


14 Там же, 24 марта 1983 [Том 39, страница 1013].


15 Там же, 27 июля 1982 [Том 228, страница 1226].


16 Обычно это замечание приписывают Кауфману, но Дэвид Батлер и Деннис Кавана, На всеобщих выборах в Великобритании 1983 года (Macmillan, 1984), стр. 62, приписывают его Шору.


17 The Times , 5 мая 1980 года.


18 Палата общин, 5 июня 1980 года [Том 985, страница 1671].


19 Питер Хеннесси, Кабинет министров, стр. 154-5.


20 Там же, 24 июля 1980 [Том 989, страница 761].


21 Там же, 21 января 1982 [Том 16,

## глава 412].


22 Джеффри Смит, Рейган и Тэтчер , стр. 113.


23 Палата общин, 26 июня 1980 года [Том 987, страница 742].


24 Там же, 15 июля 1980 [Том 988, страница 1229].


25 Там же, 25 ноября 1982 [Том 32, кол. 1010].


26 Там же, 14 декабря 1982 [Том 34,

## глава 121].


27-я конференция консервативной партии, 10 октября 1982 года.


28 Пресс-конференция с канцлером Колем, Лондон, 4 февраля 1983 года.


29 Палата общин, 28 апреля 1983 года [Том 41, страница 994].


30 Кэрол Тэтчер, Дневник, стр. 34-5.


31 Там же, стр. 57.


32 например, речь во Флитвуде, 7 июня 1983 года.


33 Речь в колледже Джорджа Уотсона, Эдинбург, 31 мая 1983 года.


34 Замечания о предвыборной кампании в Норфолке, 25 мая 1983 года; Кэрол Тэтчер, Дневник, стр. 52.


35 Кэрол Тэтчер, Дневник, стр. 104.


36 Там же, стр. 53.


37 Робин Дэй, Великий инквизитор (Вайденфельд и Николсон, 1989), стр. 232.


38 Кокерелл, стр. 282.


39 Батлер и Кавана, стр. 167.


40 Кокерелл, стр. 283.


41 Кэрол Тэтчер, Дневник, стр. 100.


42 Батлер и Кавана, стр. 112 – 13.


43 Томсон, стр. 80.


44 Батлер и Кавана, стр. 160.


45 Там же, стр. 296.


46 Фрэнсис Пим, Политика согласия (Хэмиш Гамильтон, 1984), стр. ix.


47 Тэтчер, стр. 309.


15. Популярный капитализм


1 The Times , 16 июня 1983 года.


2 интервью IRN, 28 июля 1983 года.


3 Sunday Express , 16 октября 1983, цитируется в Sara Keays, Вопрос суждения (Quintessential Press, 1985), стр. 219.


4 Алан Кларк, Дневники , стр. 37-8 (1 сентября 1983).


5 Джон Мейджор, Автобиография (HarperCollins, 1999), стр. 108.


6 Интервью с Джоном Коулом, Би-би-си, 27 мая 1983 года.


7 Палата общин, 31 января 1984 года [Том 53,

## глава138].


8 Тэтчер, стр. 673.


9 Скэд и Кук, стр. 474.


10 Палата общин, 31 июля 1984 года [Том 65,

## глава 248].


11 Кларк, стр. 109 (24 апреля 1985).


12 например, Observer , 1 июля 1990, цитируется в Tyler, стр. 53 ком., хотя Тайлер думает, что она никогда на самом деле этого не говорила.


13 Конференция консервативной партии, Брайтон, 12 октября 1984 года.


14 Уильям Киган, Авантюра мистера Лоусона (Hodder & Stoughton, 1989), стр. 140.


15 Там же, стр. 158.


16 The Times , 15 мая 1985 года.


17 Тэтчер, стр. 418.


18 Уильям Киган, Экономический эксперимент миссис Тэтчер ("Пингвин", 1984), стр. 139.


19 Речь на конференции консервативной партии, 11 октября 1985 года.


20 Леди Тэтчер, интервью для Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит .


21 Лоусон, стр. 499.


22 Найджел Лоусон, интервью для Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит.


23 Лоусон, стр. 500.


24 Интервью в программе Джимми Янга, BBC Radio 2, 26 февраля 1986 года.


25 "Беги и готовь", стр. 476.


26 Киган, стр. 182-3; Кристофер Джонсон, Экономика при миссис Тэтчер, 1979-1990 (Пингвин, 1991), стр. 11-14.


27 Киган, стр. 136-40.


28 Уайатт, том 1, стр. 242 (9 декабря 1986).


29 Эдмунд Делл, Канцлеры: история канцлеров казначейства, 1945 – 1990 (HarperCollins, 1996), стр. 532.


30 Лоусон, стр. 224.


31 Интервью в программе Джимми Янга, BBC Radio 2, 26 февраля 1986 года.


32 Речь в Центральном совете консерваторов, Феликсстоу, 15 марта 1986 года.


33 Тэтчер, стр. 600.


34 Саймон Дженкинс, ни перед кем не отчитывающийся: национализация Британии Тори (Хэмиш Гамильтон, 1995), стр. 179.


35 Лоусон, стр. 211.


36 Джон Редвуд в "Иэн Дейл" (ред.), Воспоминания Мэгги, стр. 102.


37 Лоусон, стр. 222.


38 Джон Редвуд, лок. цит. по.


39 Ежегодный реестр, 1985, стр. 28; Ежегодный реестр, 1984, стр. 21.


40 Джордж Гримстоун, чиновник казначейства, дал интервью в программе The Great Sell-Off , BBC TV, 26 января 1997 года.


41 Ежегодный реестр, 1986, стр. 22.


42 Там же.


43 The Times , 9 ноября 1985 года.


44 Там же, 15 ноября 1985 года.


45 Речь на конференции консервативной партии, 13 октября 1989 года.


46 Тэтчер, стр. 482.


47 Конференция консервативной партии, 13 октября 1989 года.


48 Речь перед консерваторами среднего Бедфордшира, 30 апреля 1982 года.


49 Конференция консервативной партии, 12 октября 1984 года.


16. Железная леди I: особые отношения


1 Речь в Финчли, 22 октября 1982 года.


2 Тэтчер, стр. 487.


3 Речь перед консерваторами среднего Бедфордшира, 30 апреля 1982 года.


4 Дэвид Рейнольдс, Отвергнутая Британия: британская политика и мировая власть в двадцатом веке (Longman, 1991), стр. 256.


5 Рэймонд Зайц, Сюда (Вайденфельд и Николсон, 1998), стр. 278.


6 Чарльз Пауэлл в книге "Дейл", стр. 39-40.


7 Чарльз Пауэлл, брал интервью у Последних европейцев .


8 Сэр Энтони Парсонс, интервью для британского проекта дипломатической устной истории, колледж Черчилля, Кембридж.


9 Сэр Перси Крэдок, В поисках британских интересов: размышления о внешней политике при Маргарет Тэтчер и Джоне Мейджоре (Джон Мюррей, 1997), стр. 14.


10 "Беги и готовь", стр. 504.


11 Там же.


12 Речь на конференции консервативной партии, 16 октября 1981 года.


13 Interview, Raymond Seitz.


14 Миллар, стр. 335.


15 Речь на конференции консервативной партии, 12 октября 1984 года.


16 Смит, стр. 26.


17 Тони Бенн, Наконец–то свободен: дневники 1991 - 2001 (Хатчинсон, 2002), стр. 211 [4 ноября 1993].


18 Крис Огден, Мэгги (Саймон и Шустер, Нью-Йорк, 1990), стр. 236.


19 Выступлений в Белом доме, Вашингтон, округ Колумбия, 26 февраля 1981 года.


20 документов Рейгана, ящик 35, 8100164 – 8102258.


21 Робин Ренвик, Борьба с союзниками: Америка и Британия в мире и войне (Macmillan, 1996), стр. 50.


22 Рональд Рейган Маргарет Тэтчер, 4 августа 1981 года (документы Рейгана, вставка 35, 8100164 – 8102258).


23 Newsweek, 21 июня 1982 года.


24 Рейган миссис Тэтчер, 17 июня 1983 года (Досье главы государства, вставка 34, 152/04/4).


25 Рейган миссис Тэтчер, 30 мая 1984 (CO 167, 237000 – 245999)


26 Докладная записка Джона Пойндекстера от 29 июля 1983 года (CO 167, 160000-169999)


27 сентября 1983 года брифинг в посольстве США (Директорат по европейским и советским делам, СНБ, вставка 90902).


28 Тэтчер, стр. 469.


29 Ричард Перл, интервью для The Thatcher Factor.


30 Джордж Шульц, интервью для Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит.


31 Рейган миссис Тэтчер, 18 июля 1984 года (Ящик 35, 88404781 – 8407224).


32 Пресс-конференция в Вашингтоне, округ Колумбия, 15 ноября 1986 года.


33 Лицом к нации , CBS, 17 июля 1987 года.


34 Ричард Перл, интервью для The Thatcher Factor.


35 Палата общин, 1 июля 1982 года [Том 26, страница 1044].


36 минут встречи миссис Тэтчер и Каспара Уайнбергера, 8 сентября 1982 года (NSC, Box 91330).


37 Рейган миссис Тэтчер, 12 ноября 1982 года (Досье главы государства, вставка 34, 152/04/4).


38 Докладная записка Роберта Макфарлейна / Джорджа Шульца, 22 декабря 1984 года (NSC, ящик 90902).


39 Письмо миссис Тэтчер Рейгану, 29 марта 1983 года (Вставка 35, 8301952 – 8303361).


40 Рейган миссис Тэтчер, 6 апреля 1983 года (лок. цит. по).


41 Информационный документ, июнь 1984 (CO 1167, 270790 – 289999).


42 Washington Post, 17 июня 1983 года.


43 Рейган - миссис Тэтчер, 18 июня 1982 года (NSC, вставка 90902).


44 Рейган миссис Тэтчер, 24 июня 1982 года (досье главы государства, вставка 34, 152/04/4).


45 Докладная записка Уильяма Кларка Рейгану, 22 июня 1982 года (СНБ, ящик 91327).


46 Джордж Шульц, Потрясения и триумф: мои годы на посту государственного секретаря (Scribner's, Нью-Йорк, 1993), стр. 1152.


47 Рейган миссис Хатчер, 7 декабря 1983 года (Почтовый ящик 35, 8307330 – 83308843).


48 Джордж Буш - миссис Тэтчер, 8 декабря 1983 года (CO 167, 207000 – 215999).


49 Докладная записка Джона Пойндекстера Рейгану, 15 ноября 1986 года (CO 167, 440030).


50 Смит, стр. 224.


51 Кэрол Тэтчер, стр. 210.


52 Палата общин, 24 октября 1983 года [Том 47, главы 227-30].


53 Рейган - миссис Тэтчер, 24 октября 1983 года (Исполнительный секретариат, СНБ, ящик 91331).


54 Рейган - миссис Тэтчер, лок. цит. по.


55 Интервью с сэром Джоном Коулзом.


56 Рейган - миссис Тэтчер, 25 октября 1983 года (Исполнительный секретариат, СНБ, ящик 91330).


57 Палата общин, 25 октября 1983 года [Том 47, главы 143 – 6].


58 Палата общин, 27 октября 1983 года [Том 47,

## глава 422].


59 Брайан Крозье, Свободный агент: Невидимая война, 1941-1991 (HarperCollins, 1993), стр. 264.


60 Всемирная служба Би-би-си, 30 октября 1983 года.


61 Ренвик, стр. 244.


62 "Нью-Йорк Таймс" , 11 января 1986 года.


63 Irish Times , 20 мая 2000 года.


64 Тэтчер, стр. 445.


65 Ренвик, стр. 250-51.


66 Тэтчер, стр. 447.


67 Палата общин, 15 апреля 1986 года [Том 95,

## глава 726].


68 Дэвид Оуэн, Время заявить (Майкл Джозеф, 1991), стр. 641 – 2.


69 Тэтчер, стр. 449.


70 Маргарет Тэтчер, Управление государством: стратегии для меняющегося мира (HarperCollins, 2002), стр. 232.


71 Тэтчер, Годы на Даунинг-стрит, стр. 449.


72 Речь Рейгана в Орландо, Флорида, 8 марта 1983 года.


73 Бейкер, стр. 262.


74 Рейнольдс, стр. 277.


75 Речь в Вашингтоне, округ Колумбия, 29 сентября 1983 года.


76 Тэтчер, стр. 457.


77 Там же, стр. 452.


78 Питер Уокер, "Сила воли" (Блумсбери, 1991), стр. 193.


79 Крэдок, стр. 144.


80 Меморандум о беседе в Кэмп-Дэвиде, 22 декабря 1984 года (NSC, вставка 90902).


81 Тэтчер, стр. 461.


82 Кэрол Тэтчер, стр. 222.


83 Тэтчер, стр. 461.


84 Телеинтервью Би-би-си, 17 декабря 1984 года.


85 Речь в Вашингтоне, округ Колумбия, 25 июля 1985 года.


86 Джеймс Бейкер, интервью для Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит.


87 писем, выставленных в библиотеке Рейгана.


88 Меморандум о беседе в Кэмп-Дэвиде, 22 декабря 1984 года (NSC, вставка 90902).


89 Тэтчер, стр. 463, 466.


90 Робин Батлер в "Дейле", стр. 108 – 9.


91 Меморандум о беседе в Кэмп-Дэвиде, 22 декабря 1984 года (NSC, вставка 90902).


92 Там же.


93 Рейган лидерам НАТО, январь 1985 (Вставка 35, 8590010-8590047).


94 Lt. Gen. Джеймс Абрахамсон - миссис Тэтчер, 3 января 1985 года (Вставка 35, 8500392-8500484).


95 Макфарлейн, стр. 284.


96 Речь в Конгрессе США, Вашингтон, округ Колумбия, 20 февраля 1985 года.


97 Миссис Тэтчер Рейгану, 22 февраля 1985 года (Вставка 35, 8590152-8590923).


98 Макфарлейн, стр. 305 – 7.


99 Смит, стр.177.


100 Макфарлейн, стр. 306.


101 Тэтчер, стр. 467, 471.


102 Докладная записка Джона Пойндекстера Рейгану, 15 ноября 1986 года (СНБ, ящик 90902).


103 Там же.


104 Докладная записка Джорджа Шульца Рейгану, ноябрь 1986 г. (цит. ).


105 Интервью для ABC, 21 января 1987 года.


106 Daily Express , 22 апреля 1987 года.


107 Лицом к нации , CBS, I июль 1987.


108 Тэтчер, стр. 482.


109 Кокерелл, стр. 318.


Роднитайлер 110, кампания!Продажа премьер-министра (Grafton Books, 1987).


17. Железная леди II: Европа и мир


1 Речь во Франко-Британском совете, Авиньон, 30 ноября 1984 года.


2 Тэтчер, стр. 536.


3 Янга, стр. 383.


4 Гарольд Эванс, Хорошие времена, плохие времена (Вайденфельд и Николсон, 1983), стр. 284.


5 Ингхэм, стр. 265.


6 Тэтчер, стр. 543.


7 Сэр Джеффри Хоу, интервью в программе "Последние европейцы", 4 канал, 1995.


8 Маргарет Тэтчер, интервью для программы "Отравленная чаша", Би-би-си, 1996.


9 Дэвид Уильямсон, интервью для "Последних европейцев".


10 Бернард Ингхэм, интервью для "Отравленной чаши".


11 Жак Делор, интервью для "Отравленной чаши".


12 Палата общин, 30 апреля 1974 года [Том 872,

## глава 967].


13 Речь в Лилле, 20 января 1986 года.


14 Интервью с сэром Джоном Коулзом.


15 Соуэтан, 2 октября 1989 года.


16 Пресс-конференция в Осло, 12 сентября 1986 года.


17 Тэтчер, стр. 515.


18 BBC, 27 июня 1986 года.


19 Интервью на 10 канале, Сидней, 4 августа 1988 года.


20 Энтони Сэмпсон, Нельсон Мандела (HarperCollins, 1999), стр. 321, 356.


21 Рейган миссис Тэтчер, 23 июня 1986 года (Вставка 35, 8690401-8690687).


22 Робин Ренвик, Нетрадиционная дипломатия в Южной Африке (Macmillan, 1997), стр. 152.


23 Палата общин, 13 февраля 1990 [Том 167,

## глава 140].


24 Сэмпсон, стр. 409.


25 Тэтчер, стр. 533; Сэмпсон, стр. 418.


26 Докладная записка Ричарда Аллена Рейгану (вставка 35, 8106458).


27 ноября 1981 года Рейган обратился к миссис Тэтчер (лат. цит. по).


28 Рейган миссис Тэтчер, 1 декабря 1981 года (лок. цит. по).


29 Письмо миссис Тэтчер Рейгану, 22 марта 1983 года (Вставка 35, 8301952-8300964).


30 миссис Тэтчер Рейгану, 5 ноября 1983 года (Вставка 35, 8391259-8391521).


31 Тэтчер, стр. 334.


32 Запись встречи миссис Тэтчер и Каспара Уайнбергера, 29 февраля 1984 года (Исполнительный секретариат NSC, вставка 90902).


33 Протокол беседы в Кэмп-Дэвиде, 22 января 1984 года (NSC, вставка 90902).


34 Тэтчер, стр. 509.


35 Меморандум о встрече миссис Тэтчер и Джорджа Шульца, 17 января 1987 года.


36 Тэтчер, стр. 510.


37 Пресс-конференция в Канкуне, Мексика, 23 октября 1981 года.


38 Джеральд Джеймс, в интересах общества (Литтл, Браун, 1995), стр. 67.


39 The Times, 27 сентября 1985 года.


40 Observer , 12 января 1986 года.


41 Палата общин, 17 января 1984 года, 24 января 1984 года [Том 52, главы 159, 766]; "Уикенд уорлд" , 15 января 1984 года; Панорама , 9 апреля 1984 года.


42 Пол Халлоран и Марк Холлингсворт, Золото Тэтчер: жизнь и времена Марка Тэтчер (Simon & Schuster, 1995), стр. 178-86.


43 Эндрю Марр, правящий Британией (Майкл Джозеф, 1995).


44 Запись встречи миссис Тэтчер и Каспара Уайнбергера, 29 февраля 1984 года (Исполнительный секретариат NSC, вставка 90902).


45 Не отчет Скотта (Частный детектив, 1994), стр. 13.


46 Там же, стр. 14.


47 Алан Фридман, Паутина: Буш, Саддам, Тэтчер и десятилетие обмана (Faber, 1993), стр. 251.


48 The Times , 9 ноября 1989 года.


49 Отчет Скотта (HMSO, 1994), G12, 30.


50 Палата общин, 4 декабря 1986 года [Том 106,

## глава 1078].


51 ОтчетСкотта , G12, 30., ,


52 Там же, D2, 328-30.


53 Не отчет Скотта, стр. 9.


54 Там же, стр. 24.


55 Там же.


18. Враги внутри


1 Палата общин, 26 января 1984 года [Том 52, col. 1047].


2 Хеннесси, Кабинет, стр. 32 – 3.


3 Янга, стр. 367.


4 Речь на конференции NUM, 4 июля 1983 года.


5 Ежегодный реестр 1984, стр. 8.


6 Майкл Крик, Скарджилл и шахтеры ("Пингвин", 1985), стр. 108.


7 "Таймс", 28 марта 1984 года.


8 Тэтчер, стр. 340.


9 Палата общин, 13 марта 1984 года [Том 56,

## глава 279].


10 Выступление перед фермерами в Банбери, Оксфордшир, 30 мая 1984 года.


11 Палата общин, 15 марта 1984 года; [Том 56, главы 512-13] Панорама , 9 апреля 1984 года .


12 Сэр Иэн Макгрегор на BBC TV, Годы Даунинг-стрит , 1993.


13 "Йоркшир Пост" , 20 июля 1984 года.


14 Венди Вебстер, Мужчина, который не мог бы сравниться с ней: Маркетинг премьер-министра (Women's Press, 1990), стр. 159.


15 Sunday Mirror , 3 октября 1984 года.


16 Интервью с сэром Майклом Партриджем.


17 BBC TV, Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит , 1993.


18 Речь на конференции консервативной партии, 12 октября 1984 года.


19 Daily Express , 31 декабря 1984 года.


20 The Times , 4 марта 1985 года.


21 Саймон Дженкинс, стр. 156; Марр, стр. 104.


22 Пим, стр. 19.


23 Палата общин, 16 декабря 1982 года [Том 34, страница 476].


24 Уайатта, том 1, стр. 229, (24 ноября 1986).


25 Женщина под номером 10 , ITV, 29 марта 1983 года.


26 Всемирных выходных, 6 января 1980 года.


27 Миллар, стр. 284.


28 Выступление в еврейском монастыре Святого Лаврентия, 4 марта 1981 года.


29 Уайатт, стр. 496 (7 февраля 1988).


30 The Times , 26 июля 1990 года.


31 Тэтчер, стр. 509-10.


32 Лоусон, стр. 256.


33 Sunday Times , 8 мая 1988 года.


34 Том Уилки в книге Денниса Кавана и Энтони Селдона (eds), Эффект Тэтчер: десятилетие перемен (Оксфорд, 1989), стр. 316-29.


35 Речь на конференции консервативной партии, 13 октября 1989 года.


36 Джордж Урбан, Дипломатия и разочарование при дворе Маргарет Тэтчер: взгляд изнутри (Tauris, 1996), стр. 23.


37 Тэтчер, стр. 267.


38 Майкл Липман, Последние дни Beeb (Allen & Unwin, 1986), стр. 32.


39 Палата общин, 14 марта 1985 года [Том 75,

## глава 429].


40 Аластер Хетерингтон в книге "Кавана и Селдон", стр. 298.


41 Уайатт, стр. 160 (29 июня 1986).


42 Дэвид Батлер и Гарет Батлер, Британские политические факты, стр. 499.


43 Уайатт, стр. 158 (15 ноября 1989).


44 Эндрю Нил, Полное раскрытие (Macmillan, 1986), стр. 137.


45 Речь в Британском обществе редакторов журналов, 29 июля 1988 года.


19. Ирландское измерение


1 Интервью с Томом Кингом, сэром Фрэнком Купером.


2 Лекция памяти Эйри Нива, 2 марта 1980 года.


3 Брюс Арнольд, Хоуи: его жизнь и неудачные поступки (HarperCollins, 1993), стр. 167-8.


4 Там же, стр. 173 – 4.


5 Палата общин, 20 ноября 1980 [Том 994,

## глава 27].


6 Палата общин, 14 мая 1981 года [Том 4,

## глава 881].


7 Плакат Шинн Фейн, посвященный двадцатой годовщине голодовок, 2001 год.


8 Палата общин, 14 мая 1981 года [Том 4,

## глава 881].


9 Речь на конференции консервативных женщин, Лондон, 20 мая 1981 года.


10 Речь в Стормонте, 28 мая 1981 года.


11 Sinn Fein poster, 2001.


12 Ренвик, Сражаясь с союзниками , стр. 230.


13 Гаррет Фицджеральд, Все в жизни (Макмиллан, 1991), стр. 378.


14 Крис Паттен, интервью для The Thatcher Factor .


15 Семинар свидетелей Института современной британской истории, 26 апреля 1995 года.


16 Лорд Гоури, Крис Паттен, дал интервью для The Thatcher Factor .


17 Деннис К. Блэр Ричарду В. Аллену, меморандум Совета национальной безопасности, 10 июня 1981 года (Библиотека Рейгана).


18 Марк Стюарт, Дуглас Херд: государственный служащий (Мейнстрим, 1998), стр. 135.


19 Кэрол Тэтчер, стр. 219.


20 Миллар, стр. 301.


21 Коул, стр. 278.


22 Речь на конференции консервативной партии, 12 октября 1984 года.


23 Речь в Финчли, 20 октября 1984 года.


24 Тайлер, стр. 245; Джордж Гардинер в книге "Дейл", стр. 46.


25 Уайатт, стр. 415 (5 октября 1987).


26 Алистер Макэлпайн на BBC TV, Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит (1993)


27 Фицджеральд, стр. 517; Стюарт, стр. 140.


28 Пресс-конференция на Даунинг-стрит, 12, 19 ноября 1984 года.


29 документов Рейгана, например, CO 167, 216000-226999.


30 Совет О'Нила, Эдварда Кеннеди и других Рейгану, 20 декабря 1984 года (СНБ, вставка 90902).


31 Запись встречи в Кэмп-Дэвиде, 22 декабря 1984 года (NSC, вставка 90902).


32 Рейган О'Нилу, 9 января 1985 года, в Boston Globe, 30 июня 2002 года.


33 Тэтчер, стр. 403.


34 Речь на конференции консервативной партии, 14 октября 1988 года.


35 Семинар свидетелей Института современной британской истории, 26 апреля 1995 года.


20. Выборная диктатура


1 Хеннесси, Уайтхолл, стр. 314.


2 Чарльз Пауэлл, интервью для Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит.


3 Интервью для Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит.


4 Интервью, лорд Крикхауэлл.


5 Лоусон, стр. 918.


6 Пенни Джунор, Джон Мейджор: от Брикстона до Даунинг–стрит ("Пингвин", 1996), стр. 117-19.


7 Лорд Уэзерилл на семинаре свидетелей МКБХ, 25 февраля 2002 года.


8 Тэтчер, стр. 41.


9 Интервью, лорд Уэйкхэм.


10 Ридли, стр. 33.


11 Кокерелл, стр. 300 – 302, 336 – 7.


12 Сара Брэдфорд, Елизавета: Биография ее Величества королевы (Хайнеманн, 1996), стр. 381.


13 Пимлотт, стр. 460.


14 Лорд Хант в Пимлотте, стр. 461.


15 Брэдфорд, стр. 380.


16 Observer , 5 июня 1983 года.


17 Брэдфорд, стр. 389.


18 Ссылка утеряна.


19 Тэтчер, стр. 755.


20 по всей стране, телеканал Би-би-си, 14 июня 1981 года.


21 "Санди таймс" , 5 августа 1988 года.


22-Я речь в WRVS, 19 января 1981 года.


23 The Times , 22 ноября 1989 года.


24 по всей стране , BBC TV, 14 июня 1981 года.


25 Радиоинтервью Би-би-си, 23 марта 1987 года.


26-я речь на Даунинг-стрит, 3 января 1988 года.


27 Там же, 3 марта 1989 года.


28 Косгрейв, стр. 14.


29 Интервью в программе Джимми Янга, BBC Radio 2, 26 февраля 1986 года.


30 Томсон, стр. 50.


31 Тэтчер, стр. 307.


32 Интервью, леди Янг.


33 Речь на конференции консервативных женщин, 25 мая 1988 года.


34 Лоусон, стр. 127.


35 Тайлер, стр. 191.


36 интервью в программе Newsnight , BBC TV, 30 июля 1985 года.


37 Уайатт, стр. 359 (4 июня 1987).


38 Миллар, стр. 275.


39 The Times , 27 ноября 1987 года.


21. Спотыкание и восстановление


1 Тэтчер, стр. 463.


2 Там же, стр. 433.


3 Лорд Уайтлоу, Джон Биффен, дал интервью для The Thatcher Factor .


4 Палата общин, 27 января 1986 года [Том 90, страница 652].


5 Полный текст письма Мэйхью напечатан в Tam Dalyell, Misrule: Как миссис Тэтчер ввела парламент в заблуждение, начиная с потопления "Бельграно" и заканчивая делом Райта (Хэмиш Гамильтон, 1987), стр. 137-8.


6 Палата общин, 27 января 1986 года [Том 90,

## глава 660].


7 Sun , 7 января 1986; The Times , 7 января 1986.


8 Палата общин, 23 января 1986 года [Том 90,

## глава 455].


9 Там же. [Том 90, col. 449-50].


10 Тэтчер, стр. 432.


11 Интервью, лорд Янгер.


12 The Times , 10 января 1986 года.


13 Палата общин, 23 января 1986 года [Том 90,

## глава 450].


14 Ингхэм, стр. 335.


15 Палата общин, 23 января 1986 года [Том 90,

## глава 450].


16 Там же. [Том 90, страница 455].


17 Янга, стр. 443.


18 Палата общин, 27 января 1986 года [Том 90, страница 657].


19 Питер Дженкинс, Революция миссис Тэтчер: конец социалистической эры (Джонатан Кейп, 1987), стр. 199.


20 лордов Хейверс, интервью для The Thatcher Factor .


21 Палата общин, 23 января 1986 года [Том 90,

## глава 450].


22 The Times , 25 января 1986 года.


23 Миллар, стр. 310.


24 Ингхэм, стр. 337.


25 TV-am , 7 июня 1987 года.


26 Палата общин, 27 января 1986 года [Том 90, главы 646 – 51].


27 Кларк, стр. 135 (27 января 1986).


28 Палата общин, 27 января 1986 года [Том 90, главы 651-8].


29 Кларк, стр.135 (27 января 1986).


30 Палата общин, 27 января 1986 года [Том 90, главы 661 – 2].


31 Леон Бриттан, интервью для The Thatcher Factor .


32 Sunday Times , 3 марта 1981 года.


33 Тэтчер, стр. 147.


34 Кокерелл, стр. 307.


35 Дэвид Батлер и Деннис Кавана, Всеобщие выборы в Великобритании 1987 года, стр. 32 – 4.


36 Тэтчер, стр. 647.


37 Дэвид Батлер, Эндрю Адонис и Тони Трэверс, провал в британском правительстве: Политика избирательного налога (Оксфорд, 1994), стр. 64.


38 Там же; Бейкер, стр. 122.


39 Речь на конференции шотландских консерваторов, Перт, 10 мая 1985 года.


40 Уайатт, стр. 467 (20 декабря 1987).


41 Лоусон, стр. 573 – 4.


42 Речь на конференции шотландских консерваторов, Перт, 10 июня 1986 года.


43 Речь на конференции шотландских консерваторов, Перт, 15 мая 1987 года.


44 Джон Симпсон, Странные места, сомнительные люди (Макмиллан, 1998), стр. 246.


45 Тэтчер, стр. 573.


46 The Times , 13 июня 1987 года.


Выступление 47-го на Даунинг-стрит, 12 июня 1987 года.


48 Интервью для BBC TV, 12 июня 1987 года.


49 Кэрол Тэтчер, стр. 246.


22. Нет такого понятия, как общество


1 Sunday Express , 21 июня 1987 года.


2 Woman's Own , 31 октября 1987 года.


3 Интервью в программе Джимми Янга, BBC Radio 2, 27 июля 1988 года.


4 Тэтчер, стр. 626.


5 Миллар, стр. 319.


6 Кокерелл, стр. 332.


7 Палата общин, 15 мая 1979 года [Том 967, главы 73-87].


8 Замечаний, сделанных во время посещения лондонских доков, 21 мая 1987 года.


9 Речь на конференции консервативной партии, 9 октября 1987 года.


10 Annual Register 1987 , стр. 31.


11 Лоусон, стр. 747; Тэтчер, стр. 700.


12 Тэтчер, стр. 603 – 4.


13 социальных тенденций , 1987 .


14 Ежегодный реестр 1987, стр. 25.


15 Там же, стр. 9.


16 Палата общин, 15 декабря 1987 [Том 124,

## глава 918].


17 Саймон Дженкинс, стр. 77.


18 Эрик Джейкобс и Роберт Вустер, Мы, британцы: Британия под прицелом Морископа (Вайденфельд и Николсон, 1990).


19 Тимминс, стр. 508.


20 телеканала Би-би-си, 24 июля 1987 года.


21 Николас Ридли, "Мой стиль правления’: Годы правления Тэтчер (Хатчинсон, 1991), стр. 125.


22 года Тэтчер, Годы на Даунинг-стрит , стр. 654.


23 Речь в Комитете 1922 года, 20 июля 1989 года.


24 Палата общин, 20 июля 1989 года [Том 157, главы 516-17].


25 Тэтчер, стр. 654.


26 Уайатт, том 2, стр. 158 (17 сентября 1989).


27 Палата общин, 20 марта 1990 [Том 169, страница 1008].


28 Тэтчер, стр. 658.


29 Кларк, стр. 287 (25 марта 1990).


30 Крис Паттен на BBC Radio 4, Диски с необитаемого острова , 3 ноября 1996 года.


31 Палата общин, 28 ноября 1989 года [Том 162, страница 576].


32 Речь на конференции консервативных местных органов власти, 8 марта 1989 года.


33 Уильям Шоукросс, Мердок (Chatto & Windus, 1992), стр. 511.


34 Уайатт, Том 2, стр. 31 (12 февраля 1989).


35 Речь в особняке, 17 октября 1985 года.


36 The Times , 31 марта 1987 года.


37 Тэтчер, стр. 701.


38 Тимминс, стр. 450.


39 Лоусон, стр. 815, 824.


40 Речь в Центральном совете консерваторов, Бакстон, 19 марта 1988 года.


41 Тэтчер, стр. 689 – 90.


42 Киган, Авантюра мистера Лоусона , стр. 188.


43 Тэтчер, стр. 703.


44 Ридли, стр. 211.


45 Пресс-конференция, 14 июня 1989 года.


46 Уайатт, том 2, стр. 99 (4 июня 1989).


23. Брюссельская диета


1 Тэтчер, стр. 558.


2 Там же, стр. 742.


Третья часть, стр. 345.


4 Тэтчер, стр. 744.


5 Крэдок, стр. 124.


6 например, Daily Mail , 17 мая 1988 года.


7 Лоусон, стр. 903.


8 Чарльз Пауэлл, интервью для "Отравленной чаши".


9 Интервью с сэром Леоном Бриттаном.


10 Хьюго Янг, Этот благословенный заговор: Британия и Европа от Черчилля до Блэра (Macmillan, 1998), стр. 548.


11 Лоусон, стр. 907.


12 Речь в Европейском колледже, Брюгге, 20 сентября 1988 года.


13 Сэр Майкл Батлер, интервью для "Отравленной чаши" .


14 Сэр Майкл Батлер, интервью для DOHP, колледж Черчилля, Кембридж.


15 Лоусон, стр. 907.


16 The Times , 25 октября 1988 года.


17 Джон Кэмпбелл, Най Беван и мираж британского социализма (Вайденфельд и Николсон, 1986), стр. 337.


18 Палата общин, 27 апреля 1989 года [Том 151,

## глава 1089].


19 Там же, 18 мая 1989 [Том 153, страница 470].


20 Выступление на конференции консервативных женщин, 24 мая 1989 года.


21 Хау, стр. 578.


22 Тэтчер, стр. 712-13.


23 Лоусон, стр. 933.


24 Тэтчер, стр. 711-12.


25 Лоусон, стр. 932.


26 Тэтчер, стр. 711.


27 Крэдок, стр. 132.


28 Хоу, стр. 582.


29 Интервью для ITN, 27 июня 1989 года.


30 Уайатт, том 2, стр. 117 (26 июня 1989).


31 Уайатт, ссылка отсутствует.


32 Тэтчер, стр. 712.


33 Там же, стр. 758.


34 Там же, стр. 757.


35 Ридли, стр. 40.


36 Ранелаг, стр. 285.


37 Уайатт, том 2, стр. 139 (26 июля 1989).


38 Пресс-конференция, Дублин, 26 июня 1990 года.


39 Интервью для радио Би-би-си, 14 июня 1989 года.


40 Лоусон, стр. 898.


41 Дуглас Херд, интервью для "Отравленной чаши" .


24. Завтра мир


1 Палата общин, 28 марта 1979 года [Том 965,

## глава 470].


2 Дэниел Ерган и Джозеф Станислав, Командные высоты; Битва между правительством и рынком, которая переделывает современный мир (Touchstone, Нью-Йорк, 1998), стр. 124.


3 Там же, стр. 13.


4 Тэтчер, стр. 813.


5 Джордж Буш и Брент Скоукрофт, Преобразившийся мир (Альфред А. Кнопф, Нью-Йорк, 1998), стр. 60.


6 Там же, стр. 68-9.


7 Там же, стр. 72.


8 Буш и Скоукрофт, стр. 80.


9 там же, стр. 82 – 3.


10 Там же, стр. 83; The Times , 30 марта 1990 года.


11 Буш и Скоукрофт, стр. 84.


12 Крэдок, стр. 184.


13 Буш и Скоукрофт, стр. 84.


14 Пресс-конференция на Даунинг-стрит, 10 ноября 1989 года.


15 Урбан, стр. 99.


16 Буш и Скоукрофт, стр. 192.


17 Тэтчер, стр. 794.


18 Буш и Скоукрофт, стр. 193.


19 Стенограмма телефонного разговора, 9 ноября 1989 года (Bush papers, OA/ID CFO 1731).


20 Буш и Скоукрофт, стр. 253.


21 Там же, стр. 195.


22 Стенограмма телефонного разговора, 3 декабря 1989 года (Bush papers, OA/ID CFO 1729).


23 Буш и Скоукрофт, стр. 198 – 9.


24 Там же, стр. 213.


25 Тэтчер, стр. 798.


26 Буш и Скоукрофт, стр. 159.


27 Там же, стр. 214.


28 Там же, стр. 248-9.


29 Там же, стр. 249.


30 Там же, стр. 265.


31 Там же, стр. 294.


32 Тэтчер, стр. 811.


33 Буш и Скоукрофт, стр. 295.


34 Financial Times , 11 декабря 1989 года.


35 Independent, 25 октября 2000 года.


36 Речь в Королевском обществе, 27 сентября 1988 года.


37 Граф Кейтнесс в Дейле, стр. 37.


38 документов Буша, 140654.


39 Речь на Генеральной Ассамблее ООН, Нью-Йорк, 8 ноября 1989 года.


40 Речь в Королевском обществе, 27 сентября 1988 года; интервью в "She", февраль 1989 года.


41 Маргарет Тэтчер Джорджу Бушу, 7 июня 1990 (Документы Буша, файлы Джона Сонуну CA/ID CF 00151).


42 Речь на Всемирной конференции по климату, Женева, 6 ноября 1990 года.


43 Тэтчер, Государственное управление , стр. 449-57.


44 Скотт Отчет , Д3 11 – 15.


45 Там же, D3 102.


46 Там же, D3 11 – 15.


47 Там же, С2 73.


48 Джеймс, стр. 285.


49 Не отчет Скотта, стр. 22.


50 ОтчетСкотта , D3 105 – 6. , , D3 105 - 6.,,


51 Там же, D4 11-23.


52 Там же, Д. 16.


53 Там же, D3 164 – 5.


54 Буш и Скоукрофт, стр. 320.


55 Пресс-конференция в Аспене, штат Колорадо, 2 августа 1990 года.


56 Буш и Скоукрофт, стр. 320.


57 Ингхэм, стр. 262.


58 Буш и Скоукрофт, стр. 315.


59 Уайатт, том 2, стр. 342 (10 августа 1990).


60 Буш и Скоукрофт, стр. 352.


61 Барбара Буш, Мемуары (Scribners's, Нью-Йорк, 1995), стр. 353.


62 Лоуренс Фридман и Эфраим Карш, Конфликт в Персидском заливе, 1990-91 (Faber, 1993), стр. 177.


63 года Би-би-си, 7 января 1996 года.


64 Палата общин, 28 октября 1990 [Том 178,

## глава 498].


65 Сэр Майкл Карвер, Хождение по канату: британская оборонная политика с 1945 года (Хатчинсон, 1992), стр. 163.


66 Тэтчер, Годы на Даунинг-стрит, стр. 826.


67 Буш и Скоукрофт, стр. 407.


68 Тэтчер, стр. 828.


69 De la Billiere, pp. 401 – 2.


70 Карвер, стр. 163.


71 Крэдок, стр. 179.


72 Пресс-конференция в Париже, 19 ноября 1990 года.


25. Снова и снова


1 Леди Тэтчер, интервью для Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит .


2 Кэрол Тэтчер, стр. 253 – 4.


3 Нил, стр. 236.


4 Уайатт, том 2, стр. 82 – 6 (7 мая 1989).


5 Интервью для IRN, 24 ноября 1989 года.


6 Ежегодный реестр 1989, стр. 21.


7 Дворецкий и дворецкий, стр. 256-7.


8 Уайатт, том 2, стр. 169 (9 октября 1989).


9 Ранелаг, стр. 306.


10 Палата общин, 13 июня 1989 года [Том 154,

## глава 702].


11 Daily Mail , 9 октября 1989 года.


12 Financial Times , 18 октября 1989 года.


13 Лоусон, стр. 959.


14 Тэтчер, стр. 715-18; Лоусон, стр. 960-64.


## Глава 15, стр. 134.


16 Там же, стр. 133.


17 Тэтчер, стр. 717.


18 Стюарт, стр. 234.


19 Бейкер, стр. 309.


20 Daily Express, 28 октября 1989 года.


21 Лоусон, стр. 967.


22 Интервью на The Walden Interview , 29 октября 1989; перепечатано в David Cox (ред.), The Walden Interviews (Boxtree, 1900), стр. 30-52.


23 Найджел Лоусон, интервью для The Walden Interview , 5 ноября 1989 года, цит. по изданию, стр. 53-75.


24 Стюарт, стр. 236.


25 Major, стр. 155.


26 Энтони Селдон, майор: политическая жизнь (Вайденфельд и Николсон, 1997), стр. 112.


27 Коул, стр. 349.


28 Частная беседа, Уильям Уолдегрейв, 10 декабря 1997 года.


29 Уайатт, том 2, стр. 189 (3 ноября 1989).


30 Там же, стр. 260 (21 марта 1990).


31 Там же, стр. 288 (6 мая 1990).


32 Тэтчер, стр. 719.


33 Уайатт, том 2, стр. 339-40 (31 июля 1990).


34 Там же, стр. 343.


35 Дэвид Уоддингтон, в книге "Дейл", стр. 217.


36 глав, стр. 156.


37 Селдон, стр. 104.


38 Major, стр. 161.


39 Пресс-конференция на Даунинг-стрит, 5 октября 1990 года.


40 Financial Times , 6 октября 1990 года.


41 Глава, стр. 163.


42 Чарльз Пауэлл в эфире телеканала BBC, 16 сентября 1997 года.


## Глава 43, стр. 339-40.


44 Миллер, стр. 344.


26. Дефенестрация Даунинг-стрит


1 "Беги и готовь", стр. 551.


2 Ридли, стр. 251.


3 The Times , 28 ноября 1990 года.


4 Алан Уоткинс, Переворот консерваторов: падение Маргарет Тэтчер (Дакворт, 1992), стр. 213.


5 Уайатт, том 2, стр. 246 (25 февраля 1990).


6 Уолден, стр. 301 – 2.


7 Тэтчер, стр. 767.


8 Палата общин, 30 октября 1990 [Том 178, главы 869 – 92].


9 Оуэн, Время заявить (Майкл Джозеф, 1991), стр. 777.


10 Палата общин, 30 октября 1990 [Том 178, главы 869 – 92].


11 The Times , 31 октября 1990.


12 Оуэн, стр. 777.


13 Вс, 31 октября 1990 года.


14 Ранела, стр. 285; Паркинсон, стр. 118-19.


15 Хоу, стр. 647.


16 Привет миссис Тэтчер, The Times , 2 ноября 1990 года.


17 миссис Тэтчер - Хоу, The Times , 2 ноября 1990 года.


18 The Times , 2 ноября 1990 года.


19 Там же, 3 ноября 1990 года.


20 Миллар, стр. 348.


21 Палата общин, 7 ноября 1990 [Том 180,

## глава 32].


22 Там же, 13 ноября 1990 [Том 180, столбцы 461-5]; Howe, стр. 697-703.


23 Лоусон, стр. 1000.


24 Пэдди Эшдаун, Дневники Эшдауна, том 1 (Аллен Лейн, 2000), стр. 96.


25 Independent , 22 ноября 2000 года.


26 Уокер, стр. 233.


27 Паркинсон, стр. 25.


28 Майкл Хезелтайн, Жизнь в джунглях (Hodder & Stoughton, 2000), стр. 362 – 3.


29 Бейкер, стр. 363.


30 Уолден, стр. 302.


31 Палата общин, 12 декабря 1989 года [Том 163,

## глава 849].


32 Стюарт, стр. 251.


33 Уайатт, том 2, стр. 388-9 (15 ноября 1990).


34 Major, стр. 184.


35 Пресс-конференция в Париже, 19 ноября 1990 года.


36 Речь на конференции СБСЕ в Париже, 19 ноября 1990 года.


37 Ингхэм, стр. 395.


38 Заявление для журналистов, Париж, 20 ноября 1990 года.


39 Чарльз Пауэлл, интервью телеканалу LWT, 17 сентября 2000 года; Ингхэм, стр. 395.


40 Кэрол Тэтчер, стр. 264.


41 Уайатт, том 2, стр. 395 (20 ноября 1990).


42 Тэтчер, стр. 845.


43 Хезелтайн, стр. 368.


44 Коул, стр. 376.


45 Кларк, стр. 359-61.


46 Тэтчер, стр. 846 – 7.


47 Уоткинс, стр.17.


48 Тэтчер, стр. 849.


49 Там же.


50 Палата общин, 21 ноября 1990 [Том 181, главы 291 – 310].


51 Тэтчер, стр. 850.


52 Там же, стр. 851.


53 Уоткинс, стр. 18.


54 Кларк, стр. 364 – 5 (21 ноября 1990).


55 Тэтчер, стр. 855.


56 Бейкер, стр. 407.


57 Тэтчер, стр. 855.


58 интервью Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит .


59 Малкольм Бэйлен, Кеннет Кларк (Четвертая власть, 1994), стр. 208.


60 Пенни Джунор, Джон Мейджор , стр. 197.


61 Заявление об отставке, 22 ноября 1990 года.


62 Тэтчер, стр. 859.


63 Палата общин, 22 ноября 1990 [Том 181, главы 445-53].


64 Бейкер, стр. 414.


65 Кэрол Тэтчер, стр. 269.


66 Бейкер, стр. 396.


67 Уайатт, том 2, стр. 401 – 2 (23 ноября 1990).


68 Джунор, стр. 205.


69 Выступлений в центральном офисе консерваторов, 26 ноября 1990 года.


70 Палата общин, 27 ноября 1990 [Том 181, столбцы 737-42].


71 Заявление об уходе с Даунинг-стрит, 28 ноября 1990 года.


72 Кэрол Тэтчер, стр. 274.


27. Жизнь после смерти


1 Она, 11 марта 1987 года.


2 Woman's Own , 23 сентября 1987.


3 ТВ-утра , 4 мая 1989 года.


4 Большая книга, стр. 207.


5 Уайатт, том 2, стр. 411 (29 ноября 1990).


6 Там же.


7 Там же, стр. 414 (2 декабря 1990).


8 The Times , 29 сентября 1992 года.


9 Уайатт, том 2, стр. 613 (29 ноября 1991).


10 The Times , 16 мая 1991 года.


11 Там же, 28 мая 1991 года.


12 Там же, 20, 21 августа 1991 года.


13 Там же, 2 октября 1991 года.


14 Там же.


15 Палата общин, 28 февраля 1991 года [Том 186,

## глава 1120].


16 Уайатт, том 2, стр. 675 (15 марта 1992).


17 Там же, стр. 677 (17 марта 1992 года).


## Глава 18, стр. 299.


19 Уайатт, том 2, стр. 690-91 (9 апреля 1992).


20 The Times , 11 апреля 1992 года.


21 Newsweek , 17 апреля 1992; The Times , 21 апреля 1992.


22 Уайатт, том 3, стр. 12 (22 апреля 1992).


23 Уайатт, том 2, стр. 405 (26 ноября 1990).


24 Уайатт, том 3, стр. 22 (6 мая 1992).


25 Там же, стр. 64 (30 июня 1992 года).


26 Там же, стр. 64 (28 июня 1992 года).


27 The Times, 6 августа 1992 года.


28 New York Times , 6 августа 1992 года.


29 The Times , 14 августа 1992 года.


30 Дуглас Херд, В поисках мира (Литтл, Браун, 1997), стр. 126, 141.


31 Independent/The European , 17 декабря 1992 года.


32 The Times , 14 апреля 1993 года.


33 Брендан Симмс, Бесславный час: Британия и разрушение Боснии (Аллен Лейн, 2001), стр. 50.


34 The Times , 21 сентября 1992 года.


35 Уайатт, Том 3, стр. 100 (18 сентября 1992).


36 Палата лордов, 7 июня 1993 [Том 546, главы 560-66].


37 Интервью, Джулиан Сеймур; Тэтчер, Государственное управление, стр. 191 – 2.


38 Тэтчер, стр. 193.


39 Интервью, Джулиан Сеймур.


40 лет Тэтчер, Годы на Даунинг-стрит, стр. 719, 721.


41 Селдон, стр. 579.


42 The Times , 14 июля 1995 года.


43 Уайатт, том 3, стр. 581 (29 ноября 1995).


44 Дейл, стр. x.


45-я речь в Фултоне, штат Миссури, 9 марта 1996 года.


46 Пол Джонсон в газете "Санди Телеграф" , 16 марта 1997 года.


47 The Times , 23 ноября 1996 года.


48 Там же, 18 марта 1997 года.


49 Неделя , 22 июня 2002 года.


50 The Times , 26 мая 1997 года.


51 Independent , 19 июня 1997; Бренда Мэддокс, Мэгги: Первая леди (Hodder & Stoughton, 2003), стр. 225.


52 Independent, 23 мая 2001 года.


53 Неделя , 25 августа 2001 года.


54 BBC 2,3 ноября 2001 года.


55 The Times , 7 февраля 1995 года.


56 Sunday Times , 8 декабря 1996 года.


57 Independent , 12 августа 1998 года.


58 The Times , 1 апреля 1996 года.


59 Independent , 4 апреля 1996 года.


60 Мэддокс, стр. 225.


61 Тэтчер, Управление государством , стр. 37-8.


62 Там же, стр. 228.


63 Там же, стр. 54.


64 Там же, стр. 206.


65 Там же, стр. 320.


66 Там же, стр. 321.


67 The Times, 22 марта 2002 года.


68 Independent в воскресенье , 24 марта 2002 года.


69 Independent , 1 мая 2003 года.


70 солнца, 23 марта 2002 года.


71 The Times , 14 мая 2008 года.


72 Эндрю Роунсли, "Слуги народа" (Penguin 2001), стр. 213.


Источники и библиография


Первоисточники


Маргарет Тэтчер, полное собрание публичных заявлений , 1945 – 1990 гг. на компакт-диске (издательство Оксфордского университета, 1999)


Парламентские дебаты, Палата общин , 1959 – 1992 годы, — , Палата лордов , 1992- 2001 годы


Президентские документы Джорджа Буша (Библиотека Джорджа Буша, Колледж Стейшн, Техас)


Президентские документы Джимми Картера (Библиотека Картера, Атланта, Джорджия)


Президентские документы Рональда Рейгана (Библиотека Рейгана, Сими-Вэлли, Калифорния)


Архив консервативной партии (Бодлианская библиотека, Оксфорд)


Предвыборные манифесты консервативной партии, 1979, 1983, 1987, 1992 (Центральный офис консерваторов)


Отчеты о конференции консервативной партии (Центральный офис консерваторов)


Интервью Дэвида Батлера / Денниса Кавана (колледж Наффилд, Оксфорд)


Интервью, проведенные для британской дипломатической программы устной истории (Архивный центр, колледж Черчилля, Кембридж)


Интервью, проведенные для телесериалов Brook Productions "Семидесятые" и "Фактор Тэтчер" (Лондонская школа экономики)


Ежегодный реестр


Дартфордская хроника


Экономист


Эрит Обсервер


Finchley Press


Грэнтем Гардиан


Грэнтемский журнал


Независимая


Независимый Кентиш


The Times


Журнал KGGS , 1938 – 44


Альманах Палмера (Грэнтем)


Доклад Фрэнкса: Обзор Фолклендских островов (Пимлико, 1992)


Обвинительный акт Маргарет Тэтчер, государственного секретаря по вопросам образования 1970 – 73 годов, в защиту Закона об образовании 1944 года (PSW Publications, Лестер. 1973)


Не отчет Скотта (Частный детектив, 1994)


Правильный подход (Центральный офис консерваторов, 1976)


Правильный подход к экономике (Центральный офис консерваторов, 1977)


Отчет Скотта (HMSO, 1994)


Источники трансляции


Женщина под номером десять (BBC 1983)


Женщина женщине (Йоркшир ТВ, 1985)


Гардероб англичанки (De Wolfe Productions, 1986)


Тэтчер: Годы на Даунинг-стрит (BBC, 1993)


Последние европейцы (Channel 4, 1995)


Отравленная чаша (BBC, 1996)


Последствия (BBC Radio 4, 1996)


Великая распродажа (BBC, 1997)


Финал в Ирландии (BBC, 2001)


Проклятие мумии (BBC, 2001)


Мэгги: первая леди ("Плеск ручья", 2003)


Вторичные источники


Лео Эбс, Маргарет, дочь Беатрис: Психо-биография политика Маргарет Тэтчер (Джонатан Кейп, 1989)


Мартин Адени и Джон Ллойд: Забастовка шахтеров, 1984 – 85 лет: потери без ограничений (Ратледж, 1986)


Джим Аллен: Связь с Грэнтемом (Grantham Book Centre, 1986)


Кингсли Эмис, Мемуары (Хатчинсон, 1991)


Брюс Андерсон, Джон Мейджор: становление премьер-министра (Четвертая власть, 1991)


Оливер Андерсон: Прогнивший район (Айвор Николсон и Уотсон, 1937; переиздано в "Четвертой власти", 1989)


Ноэль Аннан, Наш век: портрет поколения (Вайденфельд и Николсон, 1990)


Брюс Арнольд, Маргарет Тэтчер: исследование власти (Хэмиш Гамильтон, 1984)


—, Хоуи: его жизнь и неудачные поступки (HarperCollins, 1993)


Пол Артур и Кит Джеффри, Северная Ирландия с 1968 (Блэквелл, 1988)


Пэдди Эшдаун, Дневники Эшдауна, том 1, 1988-1997 (Аллен Лейн, 2000)


Жак Аттали, дословно (Файяр, Париж, 1995)


Кеннет Бейкер, "Бурные годы: моя жизнь в политике" (Faber, 1993)


Малкольм Бэлен, Кеннет Кларк ("Четвертая власть", 1994)


Стюарт Болл и Энтони Селдон ред.:Правительство Хита, 1970 – 74 (Лонгман, 1996)


Энтони Барбер, Преодолевая прилив (Майкл Рассел, 1996)


Энтони Барнетт, Железная Британия: почему парламент развязал Фолклендскую войну (Эллисон и Басби, 1982)


Нина Бауден, В мое время (Virago, 1994)


Энди Беккет, Пиночет на Пикадилли: скрытая история Британии и Чили (Faber, 2002)


Роберт Беренс: Консервативная партия от Хита до Тэтчер (Саксонский дом, 1980)


Тони Бенн: Вопреки течению: дневники, 1973 – 76 (Хатчинсон, 1989)


—, Конфликты интересов: дневники, 1977 – 80-е (Хатчинсон, 1990)


—, Конец эпохи: дневники, 1980 – 90-е (Хатчинсон, 1992)


—, Наконец–то свободна: дневники, 1991 - 2001 (Хатчинсон, 2002)


Клэр Берлински: "Альтернативы нет": почему важна Маргарет Тэтчер (Основные книги, 2008)


Пол Бью, Генри Паттерсон и Пол Тиг, Между войной и миром: политическое будущее Северной Ирландии (Лоуренс и Уишарт, 1997)


Патрик Бишоп и Эмон Мэлли, временная ИРА (Хайнеманн, 1987)


Тесса Блэкстоун и Уильям Плоуден, Внутри аналитического центра: консультирование кабинета министров, 1971 – 1983 (Хайнеманн, 1988)


Дэвид Блэр, История Ассоциации консерваторов Оксфордского университета (OUCA, 1995)


Роберт Блейк, консервативная партия от Пила до Тэтчер (Фабер, 1985)


Роберт Блейк и Джон Паттен, ред.: Консервативная возможность (Макмиллан, 1976)


Джон Бойд-Карпентер, Образ жизни (Сиджвик и Джексон, 1980)


Эндрю Бойл, Атмосфера измены: пятеро, шпионивших в пользу России (Хатчинсон, 1979)


Роудс Бойсон, высказывающий мое мнение (Питер Оуэн, 1995)


Сара Брэдфорд, Елизавета: Биография Ее Величества королевы (Хайнеманн, 1996)


Джайлз Брандрет, "Взлом кода: Вестминстерские дневники", май 1990 – май 1997 (Вайденфельд и Николсон, 1999)


Джок Брюс-Гардайн, первая администрация мистера Хатчера: пророки посрамлены (Макмиллан, 1984)


—, Министры и мандарины: в деревне Уайтхолл (Сиджвик и Джексон, 1986)


Лиза Будро: Анализ англо-американского союза во время Второй мировой войны в Грэнтеме (музей Грэнтема, 1993)


Барбара Буш, Мемуары ("Скрибнерс", Нью-Йорк, 1994)


Джордж Буш и Брент Скоукрофт, изменивший мир (Альфред А. Кнопф, Нью-Йорк, 1998)


Дэвид Батлер, Всеобщие выборы в Великобритании 1951 года (Макмиллан, 1952)


Дэвид Батлер и Ричард Роуз,всеобщие выборы в Великобритании 1959 года (Макмиллан, 1960)


Дэвид Батлер и Энтони Кинг,всеобщие выборы в Великобритании 1964 года (Макмиллан, 1965)


—, Всеобщие выборы в Великобритании 1966 года (Макмиллан, 1967)


Дэвид Батлер и Майкл Пинто-Душински, всеобщие выборы в Великобритании 1970 года (Макмиллан, 1971)


Дэвид Батлер и Деннис Кавана, всеобщие выборы в Великобритании в феврале 1974 года (Макмиллан, 1974)


—, Всеобщие выборы в Великобритании в октябре 1974 года (Макмиллан, 1975)


—, Всеобщие выборы в Великобритании 1979 года (Макмиллан, 1980)


—, Всеобщие выборы в Великобритании 1983 года (Макмиллан, 1984)


—, Всеобщие выборы 1987 года в Великобритании (Макмиллан, 1988)


Дэвид Батлер и Уве Китцингер, референдум 1975 года (Макмиллан, 1976)


Дэвид Батлер, Эндрю Адонис и Тони Трэверс, Провал в британском правительстве: Политика избирательного налога (Оксфорд, 1994)


Дэвис Батлер и Гарет Батлер, британские политические факты, 1900-1994 (Макмиллан, 1994)


Майкл Батлер, Европа: больше, чем континент (Хайнеманн, 1986)


Р.А. Батлер, Искусство возможного (Хэмиш Гамильтон, 1971)


Джеймс Каллаган, Время и шанс (Коллинз, 1987)


Беатрикс Кэмпбелл, Железные леди: почему женщины голосуют за Тори (Virago, 1987)


Джон Кэмпбелл, Эдвард Хит (Джонатан Кейп, 1993)


Хамфри Карпентер, Роберт Ранси: архиепископ поневоле (Hodder & Stoughton, 1996)


Лорд Кэррингтон, Подумай о прошлом (Коллинз, 1988)


Джимми Картер, хранящий веру (Коллинз, 1982)


Джон Карвел, Повернись снова, Ливингстон (Книги профиля, 1999)


Майкл Карвер, Хождение по канату: британская оборонная политика с 1945 года (Хатчинсон, 1992)


Барбара Касл, "Дневники Касла", 1964-70 (Вайденфельд и Николсон, 1984)


—, Дневники Касла, 1974-76 (Вайденфельд и Николсон, 1980)


—, Сражаясь до конца (Макмиллан, 1993)


Майкл Чарльтон, Последняя колония в Африке: дипломатия и независимость Родезии (Блэквелл, 1990)


Алан Кларк, Дневники (Вайденфельд и Николсон, 1993)


—, Дневники: в политику (Вайденфельд и Николсон, 2000)


—, Тори: консерваторы и национальное государство, 1922 – 1997 (Вайденфельд и Николсон, 1998)


Питер Кларк, Вопрос лидерства: от Гладстона к Тэтчер (Хэмиш Гамильтон, 1991)


—, Надежда и слава: Британия 1900-1990 (Аллен Лейн, 1996)


Майкл Кокерелл, прямой эфир из номера 10: Внутренняя история премьер-министров и телевидения (Faber, 1988)


Майкл Кокерелл, Питер Хеннесси и Дэвид Уокер, источники, близкие к премьер-министру: внутри скрытого мира новостных манипуляторов ( Macmillan, 1984)


Ричард Коккетт, Размышления о немыслимом: аналитические центры и экономическая контрреволюция, 1931-1983 (HarperCollins, 1994)


Ричард Коккетт, ред.: Мой дорогой Макс: Письма Брендана Брэкена Лорду Бивербруку, 1925 - 1958 (Historians’ Press, 1990)


Джон Коул, годы правления Тэтчер: десятилетие революции в британской политике (BBC, 1987)


—, Как мне показалось (Вайденфельд и Николсон, 1995)


Терри Коулман, Движущие силы (Bantam, 1987)


—, Британия Тэтчер: путешествие по землям обетованным (Бантам, 1987)


Джон Коулз, определяющий внешнюю политику: определенное представление о Британии (Джон Мюррей, 2000)


Патрик Кормак, ред.: Поворот направо: восемь мужчин, которые передумали (Лео Купер, 1978)


Патрик Косгрейв: Маргарет Тэтчер: Тори и ее партия (Хатчинсон, 1978)


—, Тэтчер: Первый срок (Бодли Хед, 1985)


—, Кэррингтон: жизнь и политика (Дент, 1985)


—, Жизнь Еноха Пауэлла (Бодли Хед, 1989)


Филип Коули и Мэтью Бейли: “Крестьянское восстание или религиозная война?: пересмотр состязания консерваторов за лидерство в 1975 году” в Британском журнале политических наук , сентябрь 1999.


Морис Каулинг изд.: Консервативные очерки (Касселл, 1978)


Брайан Кокс, Великое предательство (Чепмен, 1992)


Дэвид Кокс ред., Интервью с Уолденом (Boxtree, 1990)


Перси Крэдок, События в Китае (Джон Мюррей, 1994)


—, В погоне за британскими интересами: размышления о внешней политике при Маргарет Тэтчер и Джоне Мейджоре (Джон Мюррей, 1997)


Майкл Крик, Скарджилл и шахтеры ("Пингвин", 1985)


—, Майкл Хезелтайн (Хэмиш Хэмилтон, 1997)


Джулиан Критчли, "Вестминстер блюз" (Хэмиш Хэмилтон, 1985)


—, Дворец разнообразия: взгляд изнутри на Вестминстер (Джон Мюррей, 1989)


—, Хезелтайн: неавторизованная биография (Андре Дойч, 1987)


—, Некоторые из нас: люди, которые преуспели при Тэтчер (Джон Мюррей, 1992)


Ричард Кроссман, Дневники члена кабинета министров (Хэмиш Гамильтон и Джонатан Кейп, 1975, 1976, 1977)


Брайан Крозье, свободный агент: Невидимая война, 1941-1991 (HarperCollins, 1993)


Эдвина Карри, Линии жизни : политика и здоровье (Сиджвик и Джексон, 1989)


—, Дневники Эдвины Карри, 1987 – 1992 (Литтл, Браун, 2002)


Иэн Дейл, ред., Как я сказал Денису: Книга цитат Маргарет Тэтчер (Robson Books, 1997)


—, Воспоминания Мэгги (Politicos, 2000)


Энн Далли, История доктора (Макмиллан, 1990)


Макдональд Дейли и Александр Джордж, Маргарет Тэтчер ее собственными словами ("Пингвин", 1987)


Тэм Дэлиелл, Плохое управление: как миссис Тэтчер ввела парламент в заблуждение, начиная с потопления "Бельграно" и заканчивая делом Райта (Хэмиш Гамильтон, 1987)


А.Дж. Дэвис, мы, нация: консервативная партия и стремление к власти (Литтл, Браун, 1995)


Руперт Э. Дэвис: методизм ("Пингвин", 1963)


Робин Дэй, Великий инквизитор (Вайденфельд и Николсон, 1989)


Питер де ла Биллиèре, ищущий неприятностей (HarperCollins, 1994)


Майкл Де ла Ной, Система наград: кто что получает и почему (Virgin, 1992)


Эдмунд Делл, Канцлеры: история канцлеров казначейства, 1945 – 1990 (HarperCollins, 1996)


Эндрю Денхэм и Марк Гарнетт, Кит Джозеф (Acumen, 2001)


Дэвид Димблби и Дэвид Рейнольдс, на расстоянии океана (BBC/ Ходдер, 1988)


Джонатан Димблби, принц Уэльский (Литтл, Браун, 1994)


—, Последний губернатор: Крис Паттен и передача Гонконга (Литтл, Браун, 1997)


Майкл Докрилл, министр обороны Великобритании с 1945 года (Блэквелл, 1988)


Бернард Донохью, премьер-министр: проведение политики при Гарольде Вильсоне и Джеймсе Каллагане (Джонатан Кейп, 1987)


Эдвард дю Канн, две жизни: политическая и деловая карьера Эдварда дю Канна (Изображения, Аптон-на-Северне, 1995)


Майкл Эдвардс, "Вернувшись с края пропасти" (Коллинз, 1983)


Гарольд Эванс, Хорошие времена, плохие времена (Вайденфельд и Николсон, 1983)


Марсия Фолкендер, Даунинг-стрит в перспективе (Вайденфельд и Николсон, 1983)


Иван Фэллон,Братья: Взлет Саатчи и Saatchi (Хатчинсон, 1988)


Диана Фарр, пять в 10 лет: супруга премьер-министра с 1957 года (Андре Дойч, 1985)


Найджел Фишер, Иэн Маклеод (Андре Дойч, 1973)


—, Лидеры тори: их борьба за власть (Хэмиш Гамильтон, 1977)


Гаррет Фицджеральд, Все в жизни (Макмиллан, 1991)


Норман Фаулер, министры решают (Чепмен, 1991)


Антония Фрейзер, Королевы воинов: колесница Боадицеи (Вайденфельд и Николсон, 1988)


Лоуренс Фридман и Вирджиния Гамба-Стоунхаус, Сигналы войны: Фолклендский конфликт 1982 года (Фабер, 1990)


Лоуренс Фридман и Эфраим Карш, Конфликт в Персидском заливе, 1990-91 (Faber, 1993)


Алан Фридман, Паутина: Буш, Саддам, Тэтчер и десятилетие обмана (Faber, 1993)


Эндрю Гэмбл, Консервативная нация (Ратледж и Киган Пол, 1974)


—, Свободная экономика и сильное государство: политика тэтчеризма (Макмиллан, 1988)


Джордж Гардинер: Маргарет Тэтчер: от детства к лидерству (Уильям Кимбер, 1975)


—, История бастарда (Aurum, 1999)


Марк Гарнетт, От гнева к апатии: британский опыт с 1975 года (Джонатан Кейп, 2007)


Марк Гарнетт и Иэн Эйткен, Великолепно! Великолепно! Официальная биография Вилли Уайтлоу (Джонатан Кейп, 2002)


Дэвид Герган, Очевидец власти: сущность лидерства: от Никсона до Клинтона (Саймон и Шустер, Нью-Йорк, 2000)


Фрэнк Джайлс: всякие времена (Джон Мюррей, 1986)


Иэн Гилмор: Внутри правых: исследование консерватизма (Хатчинсон, 1977)


—, Британия может работать (Мартин Робертсон, 1983)


—, Танцующая с догмой: Британия при Тэтчеризме (Саймон и Шустер, 1992)


Иэн Гилмор и Марк Гарнетт, что случилось с тори? Консервативная партия с 1945 года (Четвертая власть, 1998)


Филип Гудхарт, 1922 год: история парламентского комитета закулисных сторонников консерваторов (Макмиллан, 1973)


Михаил Горбачев, мемуары (Doubleday, 1996)


Джо Гормли, избитый херувим (Хэмиш Хэмилтон, 1982)


Александр Хейг, Предостережение: реализм, Рейган и внешняя политика (Вайденфельд и Николсон, 1984)


Лорд Хейлшем,Дилемма демократии (Коллинз, 1978)


—,Полет воробья (Коллинз, 1990)


Морисон Хэлкроу, Кит Джозеф: Единый разум (Макмиллан, 1989)


Пол Халлоран и Марк Холлингсворт, Золото Тэтчер: жизнь и времена Марка Тэтчера (Саймон и Шустер, 1995)


Крис Хэм, Политика реформы национальной системы здравоохранения: метафора или реальность? (Фонд Короля, 2000)


Кеннет Харрис, Тэтчер (Вайденфельд и Николсон, 1988) Роберт Харрис, Попался! Средства массовой информации, правительство и Фолклендский кризис (Фабер, 1983)


—, Создание Нила Киннока (Фабер, 1984)


—, Хороший и верный слуга: неавторизованная биография Бернарда Ингхэма (Faber, 1990)


Ральф Харрис и Брендон Сьюилл, Экономическая политика Великобритании, 1970-74: два взгляда (Институт экономики, 1975)


Брайан Харрисон, "Миссис Тэтчер и интеллектуалы" в истории Великобритании двадцатого века , 1994.


Макс Хастингс и Саймон Дженкинс, Битва за Фолкленды (Майкл Джозеф, 1983)


Боб Хоук, Мемуары Хоука, (Хайнеманн, 1994)


Денис Хили, Время моей жизни (Майкл Джозеф, 1989)


Эдвард Хит, Ход моей жизни (Ходдер и Стаутон, 1998)


Саймон Хеффер, Как римлянин: жизнь Еноха Пауэлла (Вайденфельд и Николсон, 1998)


Николас Хендерсон, Каналы и туннели (Вайденфельд и Николсон, 1987) Мандарин: дневник посла (Вайденфельд и Николсон, 1994)


Питер Хеннесси, кабинет (Блэквелл, 1986)


—, Уайтхолл (Secker & Warburg, 1989)


—, Премьер-министр: должность и ее обладатели с 1945 года (Аллен Лейн, 2000)


Питер Хеннесси и Энтони Селдон ред., Правящая деятельность: британские правительства от Эттли до Тэтчер (Блэквелл, 1985)


Майкл Хезелтайн, Где есть воля (Хатчинсон, 1987) Жизнь в джунглях (Ходдер и Стаутон, 2000)


Джуди Хиллман и Питер Кларк, Джиджеффри Хоу: тихий революционер (Вайденфельд и Николсон, 1988)


Пол Херст, после Тэтчер (Коллинз, 1989)


Саймон Хоггарт и Дэвид Ли, Майкл Фут: портрет (Hodder & Stoughton, 1981)


Марк Холлингсворт, непревзойденный пиарщик: Жизнь и быстрые времена Тима Белла (Hodder & Stoughton, 1997)


Мартин Холмс, Политическое давление и экономическая политика: британское правительство, 1970-74 (Баттеруорт, 1982)


—, Первое правительство Тэтчер, 1979-1983 (Пшеничный лист, 1985)


Майкл Ханибоун, "Книга Грэнтема" (Barracuda Books, Букингем, 1980)


Алистер Хорн, Макмиллан, 1957-1986 (Macmillan, 1989)


—, (ред.)., Рассказывающие жизни (Макмиллан, 2000)


Джон Хоскинс, как раз вовремя: внутри революции Тэтчер (Aurum, 2000)


Джеффри Хоу, Конфликт лояльности (Макмиллан, 1994)


Рекс Хант, Мои фолклендские дни (Дэвид и Чарльз, 1992)


Дуглас Херд, В поисках мира (Литтл, Браун, 1997)


Мармадьюк Хасси, Всем правит случай (Макмиллан, 2001)


Бернард Ингхэм, Убей посланника (HarperCollins, 1994)


Эрик Джейкобс и Роберт Вустер, Мы, британцы: Британия под прицелом Морископа (Вайденфельд и Николсон, 1990)


Джеральд Джеймс, в интересах общества (Литтл, Браун, 1995)


Кевин Джеффрис, Лучшие и мрачнейшие часы: решающие события в британской политике от Черчилля до Блэра (Atlantic Books, 2002)


Питер Дженкинс, революция миссис Тэтчер: конец социалистической эры (Джонатан Кейп, 1987)


Рой Дженкинс, Европейский дневник, 1977-1981 (Коллинз, 1989)


—, Жизнь в центре внимания (Макмиллан, 1991)


Саймон Дженкинс, ни перед кем не подотчетный: приватизация Британии консерваторами (Хэмиш Гамильтон, 1995)


—, Тэтчер и сыновья: революция в трех действиях (Аллен Лейн, 2006)


Кристофер Джонсон, Экономика при миссис Тэтчер, 1979 – 1990 ("Пингвин", 1991)


Дж.Д.Ф. Джонс, рассказчик историй: множество жизней Лоренса ван дер Поста (Джон Мюррей, 2001)


Кит Джозеф: Изменение тенденции: критическая переоценка консервативной экономической и социальной политики (Барри Роуз, 1975)


—, Монетаризма недостаточно (Консервативный политический центр, 1976)


—, Оказавшаяся на промежуточном этапе (Консервативный политический центр, 1976)


—, “Побег из кокона этатизма”: интервью Кита Джозефа Энтони Селдону в "Contemporary Record" , том 1, № 1, весна 1987


Джон Джунор, прислушивающийся к полуночному трамваю (Чепмен, 1990)


Пенни Джунор, Маргарет Тэтчер: жена, мать, политик (Сиджвик и Джексон, 1983)


—, Джон Мейджор: от Брикстона до Даунинг-стрит ("Пингвин", 1996)


Деннис Кавана, Тэтчеризм и британская политика: конец консенсуса? (Оксфорд, 1987, 1990)


Деннис Кавана и Энтони Селдон, Эффект Тэтчер : десятилетие перемен (Оксфорд, 1989)


—, Главный эффект (Макмиллан, 1994)


Сара Кис, Вопрос суждения (Quintessential Press, 1985)


Уильям Киган, экономический эксперимент миссис Тэтчер ("Пингвин", 1984, 1985)


—, Авантюра мистера Лоусона (Ходдер и Стаутон, 1989)


Ричард Н. Келли, Конференции консервативной партии: скрытая система (Издательство Манчестерского университета, 1989)


Арнольд Кемп, The Hollow Drum: Шотландия после войны (Мейнстрим, 1993)


Людовик Кеннеди, По дороге в клуб (Коллинз, 1989)


Роберт Килрой-Силк, каторжный труд: политический дневник Роберта Килроя-Силка (Чатто и Виндус, 1986)


Энтони Кинг, премьер-министр Великобритании (Макмиллан, 1985)


Сесил Кинг, Дневник Сесила Кинга, 1970-74 (Джонатан Кейп, 1975)


Малкольм Кнапп, Грэнтэм, Военные годы 1939-45 (Lincolnshire Books, 1995)


—,Грэнтэм (Саттон Паблишинг, Страуд, 1996)


Норман Ламонт, в должности (Литтл, Браун, 1999)


Зиг Лейтон-Генри ред., Политика консервативной партии (Макмиллан, 1980)


Найджел Лоусон, Взгляд из № 11: мемуары консервативного радикала (Bantam, 1992)


Майкл Липман, неприкрытая щека: апофеоз Руперта Мердока (Hodder & Stoughton, 1983)


—, Последние дни Биба (Allen & Unwin, 1986)


Джей Джей Ли, Ирландия,1912-85 (Кембридж, 1989)


Оливер Летвин, Приватизирующий мир (Касселл, 1988)


Ширли Робин Летуин, Антиномия тэтчеризма (Фонтана, 1992)


Джеффри Льюис, лорд Хейлшем (Джонатан Кейп, 1997)


Рассел Льюис, Маргарет Тэтчер (Ратледж и Киган Пол, 1975)


Магнус Линклейтер и Дэвид Ли, Не с честью (Сфера, 1986)


Алистер Макэлпайн, когда-то веселый скиталец (Вайденфельд и Николсон, 1997)


Роберт Макфарлейн, Особое доверие (Каделл и Дэвис, Нью-Йорк, 1994)


Иэн Макгрегор, Враги внутри: история забастовки шахтеров, 1984-85 (Коллинз, 1986)


Энди Максмит, Кеннет Кларк: политическая биография (Verso, 1994)


Бренда Мэддокс, Мэгги: Первая леди (Хоффер и Стаутон, 2003)


Леди Ольга Мейтленд, Маргарет Тэтчер: Первые десять лет (Сиджвик и Джексон, 1989)


Джон Мейджор, Автобиография (HarperCollins, 1999)


Нельсон Мандела, долгий путь к свободе (Литтл, Браун, 1994)


Джин Манн, женщина в парламенте (Odhams, 1962)


Дэвид Маркуанд, Беспринципное общество: новые требования и старая политика (Джонатан Кейп, 1987)


—, Британия с 1918 года: странная карьера британской демократии (Вайденфельд и Николсон, 2008)


Эндрю Марр, правящий Британией (Майкл Джозеф, 1995)


Артур Марвик, британское общество с 1945 года ("Пингвин", 1990)


Реджинальд Модлинг, Мемуары (Сиджвик и Джексон, 1978)


Энтони Мейер, Встань, и тебя посчитают (Хайнеманн, 1990)


Кит Миддлмас, Власть, конкуренция и государство , том 3, Конец послевоенной эпохи: британцы с 1974 года (Macmillan, 1991)


Рональд Миллар, Вид из-за кулис (Вайденфельд и Николсон, 1993)


Аласдер Милн, Д.г.н.: Мемуары британского телеведущего (Hodder & Stoughton, 1988)


Кеннет Миноуг и Майкл Биддисс ред., Тэтчеризм: личность и политика (Макмиллан, 1987)


Деньги Эрнста, Маргарет Тэтчер, первая леди дома (Лесли Фревин, 1975)


Чарльз Мур и Саймон Хеффер, провидец-Тори: Избранная журналистика Т.Э. Атли (Хэмиш Гамильтон, 1989)


Кеннет О. Морган, Народный мир: британская история, 1945-1989 (Оксфорд, 1990)


—, Каллаган: жизнь (Оксфорд, 1997)


Оливер Моррисси, Брайан Смит и Эдвард Хореш, Британская помощь и международная торговля: разработка политики в области помощи, 1979-89 (Оксфорд, 1992)


Патриция Мюррей, Маргарет Тэтчер (У.Х. Аллен, 1980)


Эндрю Нил, Полное раскрытие (Макмиллан, 1986)


Х.Г. Николас, Всеобщие выборы в Великобритании 1950 года (Макмиллан, 1950)


Филип Нортон, Консервативные диссиденты: разногласия внутри Парламентской консервативной партии, 1970-74 (Темпл Смит, 1978)


—, Разногласия в Палате общин, 1974-1979 (Оксфорд, 1980)


Джон Нотт, сегодня здесь, а завтра его не будет (Politico, 2002)


Робин Оукли, Inside Track (Бантам, 2001)


Крис Огден, Мэгги ("Саймон и Шустер", Нью-Йорк, 1990)


Эми К. Олд, История Кестивена и школы для девочек Грэнтэм, 1910-1987 (Частное издание)


Арвел Эллис Оуэн, Англо-ирландское соглашение: Первые три года (Университет Уэльса, Кардифф, 1994)


Дэвид Оуэн, Лицом к будущему (Джонатан Кейп, 1981)


—, Время заявить (Майкл Джозеф, 1991)


Сесил Паркинсон, прямо в центре (Вайденфельд и Николсон, 1992)


Мэтью Пэррис, случайный свидетель: жизнь аутсайдера в политике (Viking, 2002)


Крис Паттен, Восток и Запад (Макмиллан, 1998)


Джереми Паксман, Высокопоставленные друзья: кто управляет Британией? (Майкл Джозеф, 1990)


Эдвард Пирс, (Фабер, 1992), ,


—, Денис Хили: жизнь в наше время (Литтл, Браун, 2002)


Джон Пейтон, без помощи прачечной (Блумсбери, 1997)


Мелани Филлипс, Разделенный дом (Сиджвик и Джексон, 1980)


Бен Пимлотт, Гарольд Уилсон (HarperCollins, 1992)


—, Королева (HarperCollins, 1996)


Чепмен Пинчер, их ремесло - предательство (Сиджвик и Джексон, 1981)


Клайв Понтинг, Уайтхолл: трагедия и фарс (Хэмиш Гамильтон, 1986)


Джеймс Прайор, Баланс сил (Хэмиш Хэмилтон, 1986)


Питер Пью и Карл Флинт, Тэтчер для начинающих (Icon Books, 1997)


Станислао Пульезе, ред., Политическое наследие Маргарет Тэтчер (Politico, 2003)


Фрэнсис Пим, Политика согласия (Хэмиш Гамильтон, 1984)


Джонатан Рабан, Бог, мужчина и миссис Тэтчер (Чатто и Виндус, 1989)


Тимоти Рейсон, тори и государство всеобщего благосостояния: история консервативной социальной политики со времен Второй мировой войны (Macmillan, 1990)


Джон Рамсден, формирование политики консервативной партии: отдел консервативных исследований с 1929 года (Longman, 1980)


—, Ветры перемен: от Макмиллана до Хита, 1957-1975 (Лонгман, 1996)


—, Жажда власти: история консервативной партии с 1830 года (HarperCollins, 1998)


Джон Ранела, люди Тэтчер: рассказ инсайдера о политике, власти и личностях (HarperCollins, 1991)


Питер Роулинсон, цена слишком высока (Вайденфельд и Николсон, 1989)


Рональд Рейган, американская жизнь ("Стрела", 1991)


Джон Рентул, богатые становятся еще богаче: Рост неравенства в Британии в 1890-х годах (Анвин, 1987)


Робин Ренвик, сражающаяся с союзниками: Америка и Великобритания в мире и войне (Макмиллан, 1996)


—, Нетрадиционная дипломатия в Южной Африке (Макмиллан, 1997)


Дэвид Рейнольдс, Отвергнутая Британия: британская политика и мировая власть в двадцатом веке (Лонгман, 1991)


Питер Ридделл, десятилетие Тэтчер (Блэкуэлл, 1989)


Николас Ридли, "Мой стиль правления’: Годы правления Тэтчер (Хатчинсон, 1991)


Кеннет Роуз, неуловимый Ротшильд: Жизнь Виктора, третьего барона (Вайденфельд и Николсон, 2003)


Эндрю Рот, Хит и язычники (Ратледж и Киган Пол, 1972)


Пол Ратледж, Скарджилл: неавторизованная биография (HarperCollins, 1993)


Энтони Сэмпсон, Меняющаяся анатомия Британии (Ходдер и Стаутон, 1982)


—, Основная анатомия Британии: демократия в кризисе (Ходдер и Стаутон, 1992)


—, Нельсон Мандела (HarperCollins, 1999)


Джон Сержант, Мэгги: ее роковое наследие (Макмиллан, 2005)


Рэймонд Зайц, сюда (Вайденфельд и Николсон, 1998)


Энтони Селдон, мейджор: политическая жизнь (Вайденфельд и Николсон, 1997)


Энтони Селдон и Стюарт Болл, Консервативный век: Консервативная партия с 1900 года (Оксфорд, 1994)


Уильям Шоукросс, Мердок (Чатто и Виндус, 1992)


Роберт Шепард, Влиятельные люди: Правящая партия и ее лидеры (Хатчинсон, 1991)


—, Енох Пауэлл (Хатчинсон, 1996)


Норман Шрапнель, Исполнители: политика как театр (Констебль 1978)


—, Семидесятые (Констебль, 1980)


Джордж П. Шульц, Потрясения и триумф: мои годы на посту государственного секретаря ("Скрибнерс", Нью-Йорк, 1993)


Брендан Симмс, Бесславный час: Британия и разрушение Боснии (Аллен Лейн, 2001)


Брайан Саймон, нарушающий правила: "Реформа" образования Бейкера (Лоуренс и Уишарт, 1988)


Джон Симпсон, Странные места, сомнительные люди (Макмиллан, 1998)


Алан Скэд и Крис Кук, Послевоенная Британия: политическая история, 1945 - 1992 ("Пингвин", 1993)


Роберт Скидельски изд., Тэтчеризм (Чатто и Виндус, 1988)


Джеффри Смит, Рейган и Тэтчер (Бодли Хед, 1990)


Рональд А. Смит, первые годы правления Маргарет Тэтчер (Кевин Фрэнсис, 1991)


Джон Сопел, Тони Блэр: модернизатор


Дэвид Стил против Голиафа: история Дэвида Стила (Вайденфельд и Николсон, 1989)


Том Стейси и Роланд Сент-Освальд, сюда идут тори (Том Стейси, 1970)


Филип Стивенс, Политика и фунт: тори, экономика и Европа (Макмиллан, 1996)


Хью Стивенсон, первый год правления миссис Тэтчер (Джилл Норман, 1980)


Норман Сент-Джон Стивас, Два города (Фабер, 1984)


Рой Стронг, Дневники, 1967 – 1987 (Вайденфельд и Николсон, 1997)


Марк Стюарт, Дуглас Херд: государственный служащий (Мейнстрим, 1998)


Роберт Тейлор: Профсоюзный вопрос в британской политике: правительство и профсоюзы с 1945 года (Блэквелл, 1993)


Норман Теббит, стремящийся вверх (Вайденфельд и Николсон, 1988)


—, Незаконченное дело (Вайденфельд и Николсон, 1991)


Кэрол Тэтчер, дневник выборов: с Маргарет Тэтчер в предвыборной кампании (Сиджвик и Джексон, 1983)


—, Под парапетом: биография Дениса Тэтчера (HarperCollins, 1996)


—, Роль в плавании в аквариуме с золотыми рыбками: мемуары (Заголовок, 2008)


Маргарет Тэтчер, что не так с политикой? (Консервативный политический центр, 1968)


—, Пусть наши дети растут высокими: избранные речи, 1975-77 (Центр политических исследований, 1977)


—, В защиту свободы: речи об отношениях Британии с миром, 1976-1986 (Prometheus Books, 1987)


—, Годы Даунинг-стрит (HarperCollins, 1993)


—, Путь к власти (HarperCollins, 1995)


—, Сборник речей , отредактированный Робином Харрисом (Harper Collins, 1997)


—, Управление государством: стратегии для меняющегося мира (HarperCollins, 2002)


Джордж Томас, мистер спикер (Сенчури, 1986)


Эндрю Томсон, Маргарет Тэтчер: Женщина внутри (Аллен Лейн, 1989)


Д.Р. Торп, Алек Дуглас-Домой (Синклер-Стивенсон, 1996)


Кеннет Р. Тиммерман, Лобби смерти ("Четвертая власть", 1992)


Николас Тимминс, "Пять гигантов: биография государства всеобщего благосостояния" (HarperCollins, 1995)


Иэн Третоуэн, разделенный экран (Хэмиш Хэмилтон, 1984)


Кристофер Тугендхат, Осмысление Европы (Viking, 1986)


Родни Тайлер, кампания! Продажа премьер-министра (Grafton Books, 1987)


Джордж Урбан, дипломатия и разочарование при дворе Маргарет Тэтчер: взгляд изнутри (Tauris, 1996)


Сенто Вельяновски, Продажа государства: приватизация в Британии (Вайденфельд и Николсон, 1987)


Энтони Верье, Дорога в Зимбабве (Джонатан Кейп, 1986)


Джордж Уолден, Счастливчик Джордж: мемуары антиполитика (Аллен Лейн, 1999)


Питер Уокер, Сила воли (Блумсбери, 1991)


Алан Уолтерс, Экономический ренессанс Британии: реформы миссис Тэтчер (Оксфорд, 1986)


—, Стерлинг в опасности: экономические последствия фиксированных обменных курсов (Фонтана/ МЭА, 1990)


Деннис Уолтерс, Не всегда со стаей (Констебль, 1989)


Николас Уопшотт и Джордж Брок, Тэтчер (Макдональд, 1983)


Марина Уорнер, Памятники и девы: аллегория женской формы (Вайденфельд и Николсон, 1985)


Алан Уоткинс, Краткие жизни (Хэмиш Гамильтон, 1982)


—, Переворот консерваторов: падение Маргарет Тэтчер (Дакворт, 1991, 1992)


Чарльз Вебстер, Национальная служба здравоохранения: политическая история (Оксфорд, 1998)


Венди Вебстер, мужчина, который не сравнится с ней: Маркетинг премьер-министра (Женская пресса, 1990)


Каспар Вайнбергер, Борьба за мир: семь критических лет в Пентагоне (Майкл Джозеф, 1990)


Найджел Уэст, Тайная война за Фолкленды (Warner Books, 1997)


Мартин Уэстлейк, Киннок: биография (Литтл, Браун, 2001)


Джеффри Уиткрофт, Странная смерть Тори Ингленда (Аллен Лейн, 2005)


Филипп Уайтхед, Надпись на стене: Британия в семидесятые (Майкл Джозеф/ Channel 4, 1985)


Уильям Уайтлоу, Мемуары Уайтлоу (Aurum Press, 1989)


Сэнди Вудворд, Сто дней: мемуары командира Фолклендской боевой группы (HarperCollins, 1992)


Перегрин Уорстхорн, Фокусы памяти (Вайденфельд и Николсон, 1993)


Питер Райт, шпионка: Откровенная автобиография старшего офицера разведки (Viking, 1987)


Вудро Уайатт, Исповедь оптимиста (Коллинз, 1985)


—, Дневники Вудро Уайатта, 3 тома, (Макмиллан, 1998, 1999, 2000)


Дэниел Ерган и Джозеф Станислав, Командные высоты: Битва между правительством и рынком, которая переделывает современный мир (Touchstone, Нью-Йорк, 1998)


Питер Йорк, восьмидесятые Питера Йорка (BBC, 1996)


Хьюго Янг, один из нас: Биография Маргарет Тэтчер (Макмиллан, 1989, 1991)


—, Этот благословенный заговор: Британия и Европа от Черчилля до Блэра (Макмиллан, 1998)


Хьюго Янг и Энн Сломан, Феномен Тэтчер (Би-би-си, 1986) Лорд Янг, Годы предпринимательства: бизнесмен в кабинете (Заголовок, 1990)


Указатель


ПРИМЕЧАНИЕ. Использование титулов в этом указателе непоследовательно. К большинству людей обращаются по имени или титулу, под которыми они впервые упоминаются, но к некоторым - по тому, под которым они наиболее известны.


A


Ачесон, Дин


Ачесон, сэр Дональд


Институт Адама Смита


Афганистан


Африканский национальный конгресс (АНК)


политика оказания помощи


Сделка с Аль-Ямамой


Allen, Richard


Allende, Salvador


Андропов, Юрий


Англо-ирландское соглашение (1985)


Ежегодный реестр


Эпплярд, Леонард


Арчер, Джеффри


торговля оружием


Армстронг, сэр Роберт


Эшдаун, Пэдди


Аткинс, Хамфри


Atlas Conservatives Ltd.


Эттли, Клемент


B


Бейкер, Джеймс


Бейкер, Кеннет; в качестве министра окружающей среды; в качестве министра образования; в качестве председателя консервативной партии


Бандар, принц


Банк Англии


Парикмахер, Энтони


Беккет, сэр Теренс


Начинай, Менахем


Белл, Тим


Беллонде, президент


Белофф, Нора


Бенн, Тони


Берлинская стена


Берри, Энтони


Беван, Аневрин


Бхутто, Зульфикар Али


Биффен, Джон; как главный секретарь; как лидер Палаты представителей


‘Большой взрыв’


Бишоп, Морис


Черный, сэр Дуглас


‘Черный понедельник’


‘Черная среда’.


Блэр, Тони; Премьер-министр.


Блант, Энтони


Боадицея


Бонапарт, Наполеон


Босния и Герцеговина


Босс, Альфред


Бота, П.У.


Боу, Колетт и н


Бойд, лорд


Бойд-Карпентер, Джон


Бойл, Эндрю


Бойл, Эдвард


Брандт, Вилли


Брежнев, Леонид


Взрыв в отеле Брайтона


British Aerospace (BAe)


Управление аэропортов Великобритании (BAA)


British Airways (бакалавр)


Британская антарктическая служба


Британская радиовещательная корпорация (BBC)


Британский газ


Британская Лейландия (Британская Колумбия)


Британская медицинская ассоциация (BMA)


Британский медицинский журнал (BMJ)


Британская национальная нефтяная корпорация (BNOC)


Бритиш Петролеум (BP)


Британские железные дороги (British Rail)


Британские судостроители


Британская стальная корпорация (BSC)


British Telecom (BT)


Бритойл


Бриттан, Леон; в качестве министра внутренних дел; и кризис в Вестленде; в качестве еврокомиссара


Бриттан, Сэмюэль


трансляция


Броган, Колм


Брук, Генри


Брук, Питер


Браун, Гордон


Брюс-Гардайн, спортсмен


Группа из Брюгге


Букингемский университет


Бюджеты: (1979) ; (1980) (1981) ; (1984) (1985) ; (1986) (1987) ; (1988)


Берджесс, Гай


Бернет, Аластер


Буш, Барбара


Буш, Джордж Х.У., в качестве вице-президента; в качестве президента; и война в Персидском заливе


Буш, Джордж У.и н.


Бутелези, вождь Мангосуту


Батлер, Дэвид


Дворецкий, сэр Майкл


Батлер, Р.А.


Батлер, Робин


BX Plastics Ltd.


C


Каллаган, Джеймс; на посту премьер-министра; и выборы 1979 года


Кэмерон, Дэвид


Кампания за ядерное разоружение (CND)


смертная казнь


Кэри, архиепископ Джордж


Карлайл, Марк


Карр, Роберт


Каррингтон, Питер; в качестве министра иностранных дел,


Картер, Джимми


Карвер, сэр Майкл


Касл, Барбара


Ceausescu, Nicolae


Центральное управление по производству электроэнергии (CEGB)


Сотрудники Центрального отдела обзора политики (CPRS)


Центр политических исследований (CPS)


Чемберлен, Невилл


Туннель под Ла-Маншем


Чэннон, Пол


Charles, Eugenia


Чарльз, принц Уэльский


Чатем, граф из


Чейни, Дик


Шашки


Черненко, Константин


Чейссон, Клод


Агентство по поддержке детей (CSA)


Китай


Англиканская церковь


Церковь Шотландии


Колледж Черчилля, Кембридж


Черчилль, Уинстон


государственная служба


Кларк, Алан


Кларк, Кеннет


Кларк, Питер


Клинтон, Билл


Кокерелл, Майкл


Кокфилд, лорд


Колчестер


Коул, Джон


Коулз, Джон


Общая сельскохозяйственная политика (CAP)


Содружество


Коммунальные платежи, см. подушный налог


общеобразовательные школы


Конфедерация британской промышленности (CBI)


Конференция по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ)


Завоевание, Роберт


Консервативная партия: конференции: (1946) (1966) ; (1975) ; (1976) ; (1979) ; (1980) (1981) (1984) (1987) (1990) конкурсы на лидерство: (1963) ; (1965); (1975) (1989) ; (1990); (1997) ; (2001)


Консервативный политический центр (КПК)


Отдел консервативных исследований (CRD)


Купер, сэр Фрэнк


Корфилд, Фредерик


Коста Мендес, Никанор


продажа муниципального дома


Крэдок, сэр Перси


Кроуфорд, Синтия


Критчли, Джулиан


Краудер, сэр Джон


Какни, сэр Джон


Каллен, Мюриэл (сестра МТ)


D


Daily Express


Daily Mail


Daily Mirror


Daily Star


Daily Telegraph


Дартфорд


Дэлиелл, Тэм


Добрый день, Робин


оборонная политика


de Gaulle, Charles


де Клерк, Ф.У.


де ла Биллиèре, Питер


Делл, Эдмунд


Делор, Жак


Денч, Джуди


Дэн Сяопин


передача полномочий


Дьюи, Томас


Диана, принцесса Уэльская


Диккенс, Чарльз


Доббс, Майкл


Доддс, Норман


Дуглас-Хоум, сэр Алек (также Хоум, граф из)


du Cann, Edward


Дукакис, Майкл


Далвич


Дункан Смит, Иэн


E


экономическая политика


Экономист


Иден, сэр Энтони


Эдинбург, герцогиня


Образование


Эдвардс, сэр Майкл


Эдвардс, Николас


Эйзенхауэр, Дуайт Д.


приватизация электроэнергии


Элгар, Эдвард


Елизавета I,


Елизавета II, гора Маунтин и


Эллиот из Харвуда, Леди


Эмери, Фред


Европейское сообщество (ЕЭС/EC); MT поддерживает членство Великобритании; референдум 1975 года; Взнос Великобритании в бюджет; Экономический и валютный союз (ЕВС); Европейская валютная система (EMS) / Механизм обменного курса (ERM); Единый европейский акт (SEA); Европейские выборы (1989)


Эванс, Гарольд


Вечерние новости (Лондон)


Evening Standard (Лондон)


валютный контроль, отмена


F


Фэйган, Майкл


Фахд, король


Вера в город


Фолклендская война


Фарадей, Майкл


Financial Times


Финчли


Finchley Press


Прекраснее, С. Е.


Фицджеральд, доктор Гаррет


Фут, Майкл; как лидер лейбористов и н.


футбольные болельщики


Форд, Джеральд


Форд, Генри


Форсайт, Фредерик


Фаулер, Норман


Франциск Ассизский, Святой


Фрэнкс, господи


Фрейзер, Хью


Фрейзер, Малкольм


Фридман, Милтон


Фрост, Дэвид


Фрай, Кристофер


G


Саммиты G7: Токио 1979: ; Оттава 1981: Версаль 1982: Уильямсбург 1983: Париж 1989:


Каддафи, полковник Муаммар


Гейнсборо, Томас


Гейл, Джордж


Галтьери, генерал Леопольдо


Ганди, Индира


Гарел-Джонс, Тристан


Генерал Бельграно


Всеобщие выборы: (1945) (1950) (1951) ; (1955) ; (1959) (1964) (1966) (1970) ( Февраль 1974) (октябрь 1974)(1979)107 – 112; (1983) ; (1987): (1992) (1997) (2001)


Компания "Дженерал Электрик" (GEC)


Genscher, Hans-Dietrich


Джордж, Эдди


Джорджиана, герцогиня Девонширская


Воссоединение Германии


Гилмор, сэр Иэн


Гингрич, Ньют


Жискар д'Эстен,Валери


Глейзбрук, полковник Ричард


глобальное потепление


Михаил Горбачев; отношения с MT


Горбачев, Раиса


Гордиевский, Олег


Гормли, Джо


Гулд, Диана


Штаб-квартира правительственной связи (GCHQ)


Гоу, Йен; PPS от MT's


Привет, Джейн


Грэнтэм


Грэнтемский журнал


Совет Большого Лондона (GLC)


Партия зеленых


Гринхэм Коммон


Гренада


Громыко, Андрей


Хранитель, The


Война в Персидском заливе (1991)


Гаммер, Джон Селвин


H


Хаггард, Генри Райдер


Хейг, Уильям


Хейг, Александр


Хейлшем, лорд; как лорд-канцлер


Харрис, Ральф


Харрис, Робин


Харрисон, Мартин


Хаттерсли, Рой


Хоуи, Чарльз


Гавел, Вацлав


Хейверс, сэр Майкл


Hayek, Friedrich


Хили, Денис; в качестве канцлера


Хит, Эдвард; Лидер оппозиции (1965 – 70); Премьер-министр; Лидер оппозиции (1974 – 75); оспаривается горой


Хеннесси, Питер


Хендерсон, сэр Николас


Хезелтайн, Майкл; на посту министра окружающей среды; на посту министра обороны; и кризис в Вестленде; вызов лидерству


Гитлер, Адольф


Ходжкин, Дороти


Хогг, Квинтин (см. Хейлшем, лорд)


Дом, граф (см. Дуглас-Дом, сэр Алек)


бездомность


Гонконг


Хорнсби-Смит, Патрисия


Хоскинс, Джон


Хоутон, Дуглас


Палата лордов


жилье


Говард, Майкл


Говард, профессор Сэр Майкл


Хоу, Элспет


Хоу, сэр Джеффри; в качестве теневого канцлера; в качестве министра финансов; в качестве министра иностранных дел; отношения с MT ; и Европой; отставка


Хауэлл, Дэвид


Хуа Го Фэн


Хаббард, Сисси


Хьюм, Джон


голодовки


Охота, сэр Джон


Херд, Дуглас; в качестве министра внутренних дел: в качестве министра иностранных дел; в 1990 году в конкурсе на лидерство


Хасси, Мармадьюк


Хусейн, король


Я


иммиграция


политика в отношении доходов


инфляция


Ингхэм, Бернард и Уэстленд


Управление образования внутреннего Лондона (ILEA)


Институт экономических проблем (МЭА)


Институт по изучению конфликтов (ISC)


процентные ставки


Международный валютный фонд (МВФ)


Ирано-иракская война


Осада посольства Ирана и н.


Ирак.


Ирландская национально-освободительная армия (INLA)


Ирландская республиканская армия (ИРА)


Израиль


J


Jakobovitz, Immanuel


Ярулзельский, генерал Войцех


Джей, Питер


Дженкин, Патрик; в качестве секретаря DHSS; в качестве министра окружающей среды


Дженкинс, Рой; и SDP


Дженкинс, Саймон


Джоплинг, Майкл


Джозеф, сэр Кит; в качестве министра промышленности:


Джозефсон, Марвин


K


Kadar, Janos


Kaufman, Gerald


Каунда, Кеннет


Кавана, Деннис


Киган, Уильям


Кемпсон, Маргарет


Кендалл, Денис


Кеннеди, Эдвард


Кеннеди, Джон Ф.


Кеньятта, Джомо


Школа для девочек Кестивен и Грэнтем (KGGS)


Хомейни, Аятолла


Король, повелитель


Король,Том


Киннок, Нил; как лидер оппозиции


Киркпатрик, Джин


Киссинджер, Генри


Китченер, лорд


Kohl, Helmut


Косыгин, Алексей


Кувейт


Киотское соглашение


L


Лейбористская партия


Лейкер, Фредди


Ламонт, Норман


Лоули, Сью


Лоусон, Найджел; как министр энергетики; как канцлер казначейства; отношения с MT; и ERM; отставка


Лич, сэр Генри


Ливан


le Carré, John


Ли, Дженни


Ли-Пембертон, Робин


ле Маршан, Спенсер


Левин, Питер


Левер, Гарольд


Льюин, сэр Теренс


Либеральная партия


Либеральные демократы


Альянс либералов и СДП


Ливия


Ли Пэн


Ливерпуль, господи


Ливингстон, Кен


Ллойд Джордж, Дэвид


местные выборы


местное правительство


Локерби бомбит и н


Лонгли, Клиффорд


Лабберс, Рууд


Люси, Ричард


Линчевать, Джек


M


Маастрихтский договор


Макэлпайн, Алистер


Маколей, Инид


Маккормик, Дональд


Макфарлейн, Роберт (‘Бад’)


Макгахи, Мик


Макгрегор, Иэн


Макгрегор, Джон


Макгуайр, Фрэнк


Машел, Самора


Маклин, Дональд


Маклеод, Иэн


Макмиллан, Гарольд


Макферсон, Найл


Макуиртер, Норрис


Мейджор, Джон; в качестве канцлера казначейства; в конкурсе на лидерство в 1990 году; в качестве премьер-министра; отношения с MT


Мандела, Нельсон


Мандельсон, Питер


Мэнли, Майкл


Комиссия по трудовым ресурсам (MSC)


Маршалл, сэр Уолтер


Друзья, Майкл


Матрица Черчилля


Мод, Ангус


Модлинг, Реджинальд


Мэйхью, Патрик


Среднесрочная финансовая стратегия (MTFS)


Меллиш, Роберт


Мензис, сэр Роберт


Методизм


Мейер, сэр Энтони


MI5/MI6


Ближний Восток


Миллар, Рональд


Миллер, Джон


забастовки шахтеров (1974); (1984-85)


Миттеран, Франсуа


Молино, Джеймс


монетаризм


Комиссия по монополиям


Монро, Мэрилин


Монтефиоре, Хью


Мур, Джон


Моррисон, Питер


Маунтбеттен, лорд


Мойнихан, Дэниел Патрик


Мубарак, Хосни


Мугабе, Роберт


Мердок, Руперт


Мюррей, Лен


Мюррей, Патрисия


Мюррелл, Хильда


Музорева, епископ Абель


N


Национальная ассоциация шахтеров, заместителей шерифа и стрелков (NACODS)


Национальная ассоциация за свободу (NAFF)


Национальный совет по углю (NCB)


Национальный совет по предпринимательству (NEB)


Национальная грузовая корпорация (NFC)


Национальная служба здравоохранения (NHS)


Национальный союз шахтеров (NUM)


Национальный союз учителей (NUT)


Нив, Эйри


Нил, Эндрю


Нельсон, Горацио


New York Post


Newsweek


Ньютон, Айзек


Ньютон, Тони


Ниханс, профессор Юрг


Нкомо, Джошуа


Нкрума, Кваме


Норман, Монтегю


Североамериканская зона свободной торговли (НАФТА)


Организация Североатлантического договора (НАТО)


Северная Ирландия


Нефть Северного моря


Нотт, Джон; в качестве министра обороны; на Фолклендской войне


ядерная энергия


ядерное оружие и прочее.


O


Обама, Барак


О'Брайен, Конор Круз


Наблюдатель, The


Закон о государственной тайне


Оливье, Лоуренс


О'Нил, ‘Подсказка’


Онслоу, Крэнли


Открытый университет


опросы общественного мнения


Орлов,Юрий


Оуэн, доктор Дэвид


Оксфордский университет


Ассоциация консерваторов Оксфордского университета (OUCA)


P


Пейсли, преподобный Иэн


Организация освобождения Палестины (ООП)


Панорама


Паркинсон, Сесил; как председатель консервативной партии


Пэррис, Мэтью


Парсонс, сэр Энтони


Паттен, Крис


Пикок, профессор Алан


Плотина Пергау


Перес, Шимон


Привилегии, Терри


Перл, Ричард


общество вседозволенности


Пейтон, Джон


Филби, Ким


Пайк, Мервин


Куча, сэр Уильям


Пиночет, генерал Аугусто


Плед Кимру


Пойндекстер, Джон


Польша


избирательный налог


Помпиду, Жорж


Портильо, Майкл


бедность


Пауэлл, Карла


Пауэлл, Чарльз


Пауэлл, Енох


Цена комиссионная


Прайор, Джеймс; в качестве секретаря по трудоустройству; в качестве секретаря по Северной Ирландии


Частный детектив


приватизация


Profumo, John


Пим, Фрэнсис; как министр обороны; как министр иностранных дел


Q


Куэйл, Дэн


R


Рамфал, ‘Сынок’


Рафаэль, Адам


реформа тарифов


Рейнер, сэр Дерек


Рейган, Нэнси


Рейган, Рональд; отношения с Маунтин; и Фолклендские острова; и Гренада; и холодная война


Красная Звезда


Редвуд, Джон


Рис, Гордон


Рис-Могг, Уильям


Рид, Джон


Рентон, Тим


Ренвик, Робин


Рейнольдс, Дэвид


Родезия (см. Зимбабве)


Ричардсон, Гордон


Ридли, Адам


Ридли, Николас; в качестве министра окружающей среды


Рифкинд, Малкольм


Правильный подход,


беспорядки


Робертс, Альфред (отец МТ); влияние на МТ


Робертс, Беатрис (мать МТ)


Роджерс, Уильям


Rolls-Royce


Рук, Джин


Рузвельт, Франклин Д.


Ротшильд, Н.М.


Ротшильд, Виктор


Королевская почта


Королевское общество


Королевская полиция Ольстера (RUC)


Ранси, Роберт


Россия


Райдер, Ричард


S


Саатчи и Саатчи


Саддам Хусейн


Сахаров, Андрей


Сахаров, Элина


Сэндс, Бобби


Саудовская Аравия


Скарджилл, Артур


Schmidt, Helmut


Schwarzkopf, Gen, Norman


Расследование Скотта


Шотландская национальная партия (SNP)


Скоукрофт, Брент


Сержант Джон


Seitz, Raymond


Селдон, Артур


Шамир, Ицхак


Шерман, Альфред


Коротко, Эдвард


Шульц, Джордж


Sinn Fein


Скиннер, Денис


Sky TV


Слифорд Газетт


Смит, Адам


Смит, Джеффри


Смит, Иэн


Сомс, Кристофер


Социал-демократическая и лейбористская партия (СДЛП)


Социал-демократическая партия (СДП)


социальная политика


Социальные тенденции


Солженицын, Александр


Сомервильский колледж, Оксфорд


Южная Африка


Южная Джорджия


Соуэтан


Шпионка


Сталин, Йозеф


Стил, Дэвид


стальной удар (1980)


Стивенсон, Дэниел (дедушка МТ)


Стивенсон, Фиби (бабушка МТ)


Ступеньки


обменный курс фунта стерлингов


Стивас, Норман Сент-Джон


Стоппард, Мириам


Стоу, Кеннет


Стрейчи, Джон


Стратегическая оборонная инициатива (SDI)


Штраус, Норман


наносит удар


Сухарто, генерал


Солнце


Воскресный экспресс


Sunday Mirror


Санди Телеграф


Санди Таймс


Сатч, ‘Лорд’ Дэвид


T


Тамбо, Оливер


налогообложение


Теббит, Маргарет


Теббит, Норман; в качестве секретаря по трудоустройству; в качестве председателя консервативной партии


Тэтчер, Кэрол (дочь М.Т.)


Тэтчер, Денис (муж МТ)... ; влияние на МТ; смерть


Тэтчер, Диана (невестка)


Тэтчер, Маргарет (урожденная Робертс): Ранняя жизнь: родители и детство; влияние отца; школы; химия; влияние Второй мировой войны; Оксфорд; Методизм; ранняя политическая ориентация; интеллектуальное становление; химик–исследователь; кандидат в Дартфорде; знакомится с Денисом Тэтчером; свадьба; ранняя супружеская жизнь; материнство; юридическая карьера; усыновлена Финчли; избрана в парламент в начале карьеры ( 1964 - 75): член парламента от бэкбенда; представляет законопроект о государственных органах; поддерживает вступление в ЕЭС; министр пенсий; сохраняет Финчли; представитель оппозиции; отношения с Хитом; Теневой кабинет; лекция КПК; и "общество вседозволенности"; и образование; Министр образования; "Похититель молока"; и общеобразовательные школы; роль в правительстве Хита; Теневой министр по охране окружающей среды; влияние Кита Джозефа; на выборах в феврале 1974 года; бросает вызов Хиту; побеждает на выборах Тори Лидер оппозиции ( 1975 – 79): Лидер оппозиции; и партия тори; при поддержке Уайтлоу; и референдум ЕЭС; нападает на Советский Союз; посещает США; и Рональд Рейган; экономическая политика; и безработица; и реформа профсоюзов; и иммиграция; "экономика домохозяйки"; имидж; избирательная кампания 1979 года; избранный премьер–министр Премьер-министр ( 1979 - 1990): вступает в должность; назначает кабинет министров; и "мочит" Тори; стиль правления; важность Уайтлоу; отношения с Джеффри Хоу; и государственная служба; частный кабинет; влияние Дениса; продажа муниципальных домов; и реформа профсоюзов; экономическая политика; и Национальная служба здравоохранения; и монетаризм; и внешняя политика; и холодная война; и бюджет ЕЭС; и Зимбабве; и Северная Ирландия; непопулярность; и безработица; и национализированные отрасли; приватизация; и шахтеры; и бунты 1981 года; Перестановки в кабинете министров; и Фолклендские острова; и Фолклендская война; жилье; образование; ядерное оружие; и CND; побеждает на выборах 1983 года; отношения с Найджелом Лоусоном; выступает против ERM; и народного капитализма; и бедности; и создания богатства; отношения с Рейганом; и вторжения США в Гренаду; и бомбардировок Ливии; отношения с Михаилом Горбачевым; и "Звездных войн"; и Европейского сообщества; и Единого европейского рынка; и Жака Делора; и туннеля под Ла-Маншем; и Гонконга; и Южной Африки; и Ближнего Востока; и торговли оружием; и GCHQ; и забастовки шахтеров; отмены GLC; нападения на местные органы власти ; и МИ-5; и Англиканская церковь; и университеты; лишена оксфордского диплома; и Би–би-си; и прессы; политики в области искусств; и голодовок ИРА; и англо-ирландского соглашения; избежала бомбы в Брайтоне; в Палате общин; использования почестей; и королевы; имиджа; здоровья; отсутствия друзей; и вестлендского кризиса; и "Социального тэтчеризма"; и подушного налога; побеждает на выборах 1987 года; "нет такого понятия, как общество"; речи в Брюгге; и падения коммунизма; выступает против воссоединения Германии; и глобального потепления; и войны в Персидском заливе; нежелание уходить на пенсию; и Отставка Лоусона; соглашается присоединиться к ERM; отстраняется от власти; и Хеселтайн бросает вызов; консультируется с кабинетом министров; подает в отставку; поддерживает Мейджора; покидает пост в отставке ( 1990 – ): пишет мемуары; и Югославия; выступает против Маастрихтского договора; на выборах 1992 года; критикует Мейджора; получает звание пэра; и Тони Блэра; слабоумие; выплачивает долги Марка; Государственное управление ; наследие


Тэтчер, Марк (сын МТ); деловая активность


Фонд Тэтчер


Томас, Джордж


Томас, Харви


Торникрофт, Питер


Привет, сэр Криспин


Времена,когда


Тимминс, Николас


Тито, маршал


профсоюзы


Конгресс профсоюзов (TUC)


Трефгарн, лорд


Трюдо, Пьер


Трумэн, Гарри С.


Тернбулл, Эндрю


U


Полк обороны Ольстера (UDR)


Профсоюзные активисты Ольстера


безработица


Союз Советских Социалистических Республик (СССР)


Организация Объединенных Наций (ООН).


Соединенные Штаты Америки (USA)


университеты


V


Налог на добавленную стоимость (НДС)


Вэнс, Сайрус


van der Post, Laurens


Вон, Джанет


Виктория, королева


W


Уоддингтон, Дэвид


Уэйкхэм, Джон


Уолдегрейв, Уильям


Walden, Brian


Walden, George


Уокер, Мартин


Уокер, Питер; в качестве министра энергетики


Уолтерс, Алан


Уолтерс, Барбара


Уолтерс, генерал Вернон


Законопроект о военных преступлениях


Washington Post


Васс, сэр Дуглас


приватизация воды


Уоткинс, Алан


Везерилл, Бернард


Неделя, посвященная


Weinberger, Caspar


Веллингтон, герцог


Уэст, Гарри


Кризис в Вестленде


Уайтлоу, Уильям; в качестве заместителя премьер-министра; в качестве министра внутренних дел.


Уитмор, Клайв


Уиттингдейл, Джон


Уильямс, Ширли


Уильямсон, Дэвид


Уилсон, Гарольд


Вулфсон, Дэвид


Собственный женский


Вуд, Дэвид


Вуд, Ричард


Вудворд, адмирал ‘Сэнди’


Мир в действии


Уорт, командир эскадрильи


Райт, сэр Оливер


Райт, Питер


Уайатт Вудроу


Y


Ельцин, Борис


Янг, Дэвид


Молодой, сэр Джордж


Янг, Хьюго


Молодая, Джанет


Янг, Джимми


Янг и Рубикам


Младший, Джордж


Югославия


‘яппи’


Z


Чжао Цзыян


Зимбабве


Об авторах


Джон Кэмпбелл - один из ведущих политических биографов страны. Среди его книг - "Ллойд Джордж: Козел в пустыне" , Эдвард Хит (за которую он был удостоен премии NCR) и "Если бы любовь была всем… История Фрэнсис Стивенсон и Дэвида Ллойд Джорджа. Его последняя книга - Пистолеты на рассвете: двести лет политического соперничества от Питта и Фокса до Блэра и Брауна . Он живет в Англии.


Дэвид Фримен - преподаватель истории в Калифорнийском государственном университете в Фуллертоне. Он получил степень доктора философии по современной британской истории и работает в штате "Finest Hour", журнала Центра Черчилля, в который он внес статьи о ‘Черчилле и иракском изобретении’, ‘Черчилле и англо-ирландском договоре’ и ‘Черчилле и Де Валера’. Он работает над книгой о Лео Эмери и имперских предпочтениях.


Авторские права


КНИГИ о ПИНГВИНАХ


Опубликовано the Penguin Group


Penguin Group (USA) Inc., 375 Хадсон-стрит, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014, США


Группа "Пингвин" (Канада), Восточная Эглинтон-авеню, 90, люкс 700, Торонто,


Онтарио, Канада M4P 2Y3 (подразделение Pearson Penguin Canada Inc.)


Penguin Books Ltd, 80 Strand, Лондон, WC2R 0RL, Англия


Пингвин Ирландия, 25 Сент-Стивенс-Грин, Дублин 2, Ирландия (подразделение Penguin Books Ltd)


Группа "Пингвин" (Австралия), Кэмберуэлл-роуд, 250, Кэмберуэлл,


Виктория 3124, Австралия (подразделение Pearson Australia Group Pty Ltd)


Penguin Books India Pvt Ltd, Общественный центр 11, парк Панчшил, Нью-Дели – 110 017, Индия


Penguin Group (Новая Зеландия), 67 Apollo Drive, Роуздейл, Окленд 0632,


Новая Зеландия (подразделение Pearson New Zealand Ltd)


Penguin Books (Южная Африка) (Pty) Ltd, Стерди-авеню, 24,


Роузбанк, Йоханнесбург 2196, Южная Африка


Penguin Books Ltd, Зарегистрированный офис:


80 Strand, Лондон, WC2R 0RL, Англия


Впервые опубликовано в Великобритании издательством Vintage,


подразделение Random House Group Ltd. (Великобритания) 2009


Опубликовано в Penguin Books (США) 2011


Авторское право на пересмотренное издание No Джон Кэмпбелл, 2009


Авторское право на сокращение No Дэвид Фримен, 2009


Все права защищены


ISBN : 978-1-101-55866-9


Доступны данные CIP


Сканирование, загрузка и распространение этой книги через Интернет или любым другим способом без разрешения издателя являются незаконными и караются законом. Пожалуйста, приобретайте только авторизованные электронные издания и не участвуйте в электронном пиратстве материалов, защищенных авторским правом, и не поощряйте его. Мы ценим вашу поддержку авторских прав.


11


a Семья Тэтчер переехала из Фарнборо в Ламберхерст, недалеко от Танбридж-Уэллса, в 1965 году.


22


b Миссис Тэтчер сама часто готовила поздние ужины, часто настаивая на том, чтобы приготовить быстрый ужин (лазанью или курицу по-киевски из морозилки) для помощников или членов парламента, помогающих с речью. ‘Не мешайте ей готовить", - говорил им Денис. ‘Это ее форма терапии’.40


33


c Однако это могло сработать и по-другому. Ронни Миллар вспоминает, как однажды она утащила Дениса с вечеринки, сказав ему: ‘Если хочешь, чтобы я приготовила тебе яйцо-пашот, приходи сейчас .’48 До самого конца она настаивала на том, чтобы вернуться на Даунинг-стрит, если у нее будет такая возможность, чтобы приготовить ему завтрак по утрам, хотя у нее самой были только яблоко и витаминная таблетка.


44


d Строка взята из названия стихотворной пьесы Кристофера Фрая 1948 года, Леди не для того, чтобы гореть , которую миссис Тэтчер вполне могла видеть во время своего ухаживания за Денисом.


5 e На самом деле Фут вовсе не был пацифистом. Будучи пылким молодым журналистом, он был одним из авторов Виновные мужчины знаменитое обвинение в неготовности правительства Чемберлена к войне в 1939 году.


66


f 30 апреля 1980 года шестеро вооруженных террористов, требовавших автономии для южного Ирана, захватили посольство Ирана в Кенсингтоне, взяв двадцать заложников, включая полицейского и двух журналистов Би-би-си.Вилли Уайтлоу, как министр внутренних дел, отвечала за шестидневную полицейскую операцию по прекращению осады. Но миссис Тэтчер проявила пристальный интерес, ясно дав понять, что не должно быть никаких существенных переговоров и что террористам не следует позволять безнаказанно выходить сухими из воды. Как только они начали расстреливать заложников, она одобрила решение Уайтлоу послать SAS штурмовать здание – в прямом эфире по телевидению, во время чаепития в праздничный понедельник, – убив пятерых террористов и захватив шестого. После этого она и Денис лично отправились поздравить штурмовую группу в их штаб-квартиру в Риджентс-парке.6


77


g На самом деле она была намного выше. В 2002 году выяснилось, что с момента окончания войны больше ветеранов Фолклендских островов покончили с собой, чем было убито во время нее.


88


h Рэймонд Сейтц, американский посол в Лондоне в середине 1980-х, сопровождал многочисленных сенаторов и конгрессменов, чтобы увидеть ее. ‘Посетительница начинала разговор с чего-нибудь вроде “Спасибо, что приняли меня, госпожа премьер-министр”... на что миссис Тэтчер отвечала минут тридцать, не переводя дыхания’. Она заканчивала ‘одним или двумя замечаниями вежливости о Ронни’, прежде чем посетительница выходила ошеломленная на Даунинг-стрит, повторяя: ‘Что за женщина! Что за женщина!’5


99


i Это был первый раз, когда кто-либо в Британии увидел телесуфлер – ‘машину искренности’ Рейгана, – которая позволяла ему говорить с неестественной беглостью, не заглядывая в свои записи. Миссис Тэтчер быстро переняла его для своих главных выступлений.


1010


j В Управление государством (2002) она действительно утверждала, что Ливия ‘явно стоит" за взрывом в Локерби.70


1111


k Слова, подвергнутые цензуре, предположительно, что-то вроде ‘чтобы соответствовать мнению миссис Тэтчер’. Но тогда зачем подвергать их цензуре? Можно только догадываться, что они менее комплиментарны – что-то вроде ‘Одержимости миссис Тэтчер’.


1212


l ‘Флит-стрит’, конечно, перестала располагаться на Флит-стрит в 1980-х годах, в основном в результате перевода Рупертом Мердоком "Ньюс Интернэшнл" в Уоппинг в 1985 году, за которым последовала практически вся остальная национальная пресса. Но название все еще полезно, и оно все еще было правильным в начале десятилетия.


1313


m Колетт Боу - единственная ведущая участница драмы "Уэстленд", которая еще не опубликовала свой отчет об этих событиях; но она поместила его в банк для окончательного раскрытия.


1414


n Личный результат миссис Тэтчер в Финчли почти не изменился с 1983 года:


1515


o Однако большая часть материалов, касающихся отношений Буша с канцлером Колем, была рассекречена, что подтверждает точность того, что появляется в Мир, преображенный . Опущено лишь несколько пренебрежительных замечаний Коля о миссис Тэтчер.


1616


p Американцы даже не беспокоились о том, чтобы помочь Саддаму приобрести ядерный потенциал. В апреле 1989 года иракские ученые посетили передовой семинар по термоядерному оружию в Портленде, штат Орегон.48


1717


q Если ее определение ‘не подвести Британию’ заключалось в поддержке Америки при любых обстоятельствах, то Блэр оказала ей честь в 2003 году, неуклонно поддержав Великобританию Джорджем У. Вторжение Буша в Ирак вопреки большинству членов его партии, общественному мнению и Организации Объединенных Наций. Сама она на пике своих отношений с Рональдом Рейганом никогда не подчинялась американскому руководству.


1818


r По конкретному вопросу об Ираке она написала: "В регионе не будет мира и безопасности, пока не будет свергнут Саддам’. Она не решалась нападать на него, пока не будет доказано, что он причастен к зверствам 11 сентября. ‘Но если это так, его нужно заставить заплатить за это’.62