# Усадьба-зверинец

Даррел Джеральд

ДЖЕРАЛЬД ДАРРЕЛЛ

Усадьба-зверинец


Для Хоуп и Джимми


в память о овердрафтах, транквилизаторах и постоянных кредиторах


ПРЕДИСЛОВИЕ

автор: Филиппа Форрестер


Когда я был маленьким, я посетил зоопарк Джерси, основанный Джеральдом Даррелом, и бродил по нему с круглыми глазами, уже тогда полностью осознавая философию, которая вдохновила его. Приматы могли свободно перепрыгивать с дерева на дерево на своих собственных островах, в то время как редкая черепаха за редкой выставлялись на всеобщее обозрение так же завораживающе, как колобус! Страсть к животным, их жизни, интересам и сохранению была очевидна, и я ушел, сжимая в руках копию "Моя семья и другие животные", снабженную специальным штампом, чтобы показать, где я ее купил.


Для меня это угощение было больше, чем поход в зоопарк; это было паломничество к моему величайшему герою. Джеральд Даррелл олицетворял все, чем я хотел быть: защитник природы, ясно мыслящий и преданный делу, достаточно смелый, чтобы следовать за мечтой; писатель, способный увезти меня в чужие страны, а затем бросить в приступе хихиканья; прежде всего, человек с большой страстью.


Только когда я вырос и прочитал о нем больше, я понял, что эти замечательные качества приходят со своими проблемами, поскольку вещи во взрослом мире не так ясны, как они видны глазами-блюдцами молодежи. Мое уважение росло.


После поездки в мое детство я написал в Даррелловский фонд охраны дикой природы, чтобы предложить, если Джеральд поставит автографы на некоторых своих работах, они могли бы продать их в магазине по более высокой цене. Я получил замечательное письмо в ответ, но теперь, когда я вырос, я знаю, что заработать больше денег на охрану природы не так-то просто.


Джеральд Даррелл изменил облик охраны природы на этой планете, и мое уважение к герою моего детства, хотя его больше нет с нами, продолжает расти вместе со мной.


ОБЪЯСНЕНИЕ


Дорогой сэр,


Мы хотели бы обратить ваше внимание на тот факт, что ваш счет у нас в настоящее время переполнен…


Большинство детей в нежном возрасте шести лет или около того, как правило, полны самых непрактичных планов стать полицейскими, пожарными или машинистами, когда вырастут, но когда я был в этом возрасте, меня не беспокоили такие приземленные амбиции; я точно знал, что собираюсь делать: у меня будет свой собственный зоопарк. В то время это не казалось мне (и до сих пор не кажется таковым) очень неразумным или возмутительным стремлением. Мои друзья и родственники, которые долгое время думали, что я ‘ненормальный’, из-за того, что я не проявлял интереса ко всему, что не имело меха, перьев, чешуя, или хитон — воспринял это как еще одно проявление моего слабоумия. Они чувствовали, что если будут игнорировать мои часто повторяемые замечания о том, что у меня есть собственный зоопарк, я в конце концов перерасту это. Однако с годами, к ужасу моих друзей и родственников, моя решимость росла все больше и больше, и в конце концов, после нескольких экспедиций по возвращению животных для других зоопарков, я почувствовал, что пришло время обзавестись своими собственными.


Из моей последней поездки в Западную Африку я привез значительную коллекцию животных, которые разместились в саду моей сестры в пригороде Борнмута. Они были там, заверил я ее, только временно, потому что я был полностью убежден, что любой разумный совет, имея на пороге готовый зоопарк, сделает все, что в его силах, чтобы помочь одному из них, предоставив место для его содержания. После восемнадцати месяцев борьбы я не был так уверен в решительном отношении местных советов, а моя сестра была убеждена, что ее спина сад мог бы продолжаться вечно, выглядя как сцена из одной из самых ярких картин о Тарзане. Наконец, измученный менталитетом местных властей, страдающих от запоров, и напуганный, по-видимому, бесконечными правилами и предписаниями, от которых вынужден страдать каждый свободный человек в Великобритании, я решил изучить возможность открытия своего зоопарка на Нормандских островах. Меня представили некоему майору Фрейзеру, который, как меня заверили, был человеком широких взглядов и доброй души и показал бы мне остров Джерси и указал подходящие места.


Мы с моей женой Джеки прилетели в Джерси, где нас встретил Хью Фрейзер. Он отвез нас в дом своей семьи, вероятно, один из самых красивых особняков на острове. Здесь был огромный огороженный сад, дремлющий в слабом солнечном свете; огромная гранитная стена, густо засаженная водопадами горных растений; арки пятнадцатого века, аккуратные лужайки и цветочные клумбы, переливающиеся всеми цветами радуги. Все стены, здания и пристройки были сделаны из прекрасного джерсийского гранита, который имеет все оттенки осенних листьев, и они сияли в солнечных лучах и соблазнили меня сделать то, что, вероятно, было самым глупым замечанием века. Повернувшись к Джеки, я сказал: “Какое чудесное место для зоопарка”.


Если бы Хью Фрейзер, как мой хозяин, тут же упал в обморок на месте, я вряд ли смог бы винить его; в этой прекрасной обстановке мысль о том, чтобы внедрить представление обычного человека о зоопарке (массы серого цемента и стальные решетки), была почти государственной изменой. К моему удивлению, Хью не упал в обморок, а просто вопросительно поднял бровь и спросил, действительно ли я имею в виду то, что сказал. Слегка смутившись, я ответил, что имел в виду именно это, но поспешно добавил, что понимаю, что это невозможно. Хью сказал, что не думает, что это так уж невозможно, как все это. Далее он объяснил, что дом и территория слишком велики, чтобы он мог содержать их как частное лицо, и поэтому он хотел переехать в Англию поменьше. Не хотел бы я рассмотреть возможность аренды этого имущества с целью создания моего зоопарка? Я не мог представить себе более привлекательной обстановки для своей цели, и к тому времени, как обед закончился, сделка была заключена, и я стал новым ‘лордом’ поместья Ле Огр в приходе Тринити.


Тревогу и уныние, проявленные всеми, кто знал меня, когда я объявил об этом, можно себе представить. Единственной, кто, казалось, почувствовал облегчение от этой новости, была моя сестра, которая указала, что, хотя она и считает все это безрассудной затеей, по крайней мере, это избавит ее сад за домом от примерно двухсот разнообразных обитателей джунглей, которые в то время сильно осложняли ее отношения с соседями.


Чтобы еще больше все усложнить, я не хотел простой, незамысловатый зоопарк с обычным содержанием животных; идея моего зоопарка заключалась в том, чтобы помочь в сохранении жизни животных. По всему миру различные виды животных уничтожаются или сокращаются до остатков их прежней численности в результате распространения цивилизации. Многие из крупных видов представляют коммерческую или туристическую ценность и, как таковые, привлекают наибольшее внимание. Тем не менее, по всему миру разбросано множество очаровательных мелких млекопитающих, птиц и рептилий, и их сохранению уделяется мало внимания, поскольку они не съедобны и не пригодны для носки, а также не представляют особого интереса для туриста, которому нужны львы и носороги. Большая часть из них - островные фауны, и поэтому их среда обитания невелика. Малейшее вмешательство в это приведет к тому, что они исчезнут навсегда; случайное появление крыс, скажем, или свиней может уничтожить один из этих островных видов в течение года. Стоит только вспомнить печальную судьбу дронта, чтобы осознать это.


Очевидный ответ на эту проблему - позаботиться о том, чтобы это животное было надлежащим образом защищено в диком состоянии, чтобы оно не вымерло, но часто это легче сказать, чем сделать. Однако, хотя мы настаиваем на этой защите, есть еще одна мера предосторожности, которую можно предпринять, а именно создать племенные запасы этих существ в контролируемых условиях в парках или зоопарках, чтобы, если случится худшее и вид вымрет в диком состоянии, вы, по крайней мере, не потеряли его навсегда. Кроме того, у вас есть племенное поголовье, из которого вы можете отобрать излишки животных и когда-нибудь в будущем верните их в их первоначальные дома. Мне всегда казалось, что это должно быть основной функцией любого зоопарка, но только недавно большинство зоопарков осознали этот факт и попытались что-либо с этим сделать. Я хотел, чтобы это было моей основной функцией. Однако, как и все альтруистические идеи, это должно было стоить денег. Таким образом, было очевидно, что зоопарк с самого начала должен был работать на чисто коммерческих началах, пока не станет самоокупаемым. Тогда можно было бы приступить к настоящей работе: наращиванию племенных запасов редких существ.


Итак, это история наших испытаний и невзгод при принятии первого шага к цели, которая, на мой взгляд, имеет огромное значение.


1

УСАДЬБА-ЗВЕРИНЕЦ


Дорогой мистер Даррелл,


Мне восемнадцать лет, я силен духом и конечностями, прочитав ваши книги, могу ли я получить работу в вашем зоопарке…


Одно дело посещать зоопарк в качестве обычного посетителя, но совсем другое - владеть зоопарком и жить в его центре; иногда это может быть смешанным благословением. Это, конечно, позволяет вам выбежать в любое время дня и ночи, чтобы понаблюдать за своими подопечными, но это также означает, что вы дежурите двадцать четыре часа в сутки, и вы обнаруживаете, что уютный маленький званый ужин распадается из-за того, что какое-то животное сломало ногу, или из-за того, что в доме для рептилий вышли из строя обогреватели, или по любой из дюжины причин. Зима, конечно, - это период затишья, и иногда дни напролет проходят без единого посетителя на территории, и вы начинаете чувствовать, что зоопарк действительно ваш собственный. Приятность этого ощущения более чем слегка омрачается тревогой, с которой вы наблюдаете за ростом своих счетов и сравниваете их с нехваткой наличных. Но в сезон дни так заполнены, а посетителей так много, что вы, кажется, почти не замечаете течения времени и забываете о своем овердрафте.


Обычный день в зоопарке начинается незадолго до рассвета; небо будет почти незаметно окрашено в желтый цвет, когда вас разбудит пение птиц. Поначалу, все еще в полусне, вы задаетесь вопросом, находитесь ли вы на Джерси или снова в тропиках, потому что слышите, как малиновка воспевает солнце, и сопровождающие ее насыщенные, фруктовые, слегка хрипловатые крики турако. Затем радостно заливается черный дрозд, и, когда замирает последняя часть его песни, белоголовая сойка разражается возбужденным, жидким щебетом. По мере того, как небо светлеет, этот запутанный и космополитичный оркестр набирает обороты, пение дрозда соперничает с громким, властные крики серимас и кудахтанье ведьм из стаи сороки контрастируют с гоготом гусей и нежными, жалобными нотами бриллиантовых голубей. Даже если вы переживете этот музыкальный натиск и сможете снова погрузиться в дремоту, вас внезапно и грубо разбудит нечто, напоминающее странный, глубокий вибрирующий шум, который издает телеграфный столб при сильном ветре. Это действует на вас с тем же разрушительным эффектом, что и будильник, поскольку это предупреждение о появлении Трампи, и если вы были настолько глупы, что оставили свое окно широко открытым, вам придется воспользоваться немедленные защитные действия. Трампи - серокрылый трубач, известный своим более близким друзьям-орнитологам как Psophia crepitans. Его функция в зоопарке тройственная — совмещенный гид, поселенец и деревенский дурачок. Откровенно говоря, он выглядит как плохо приготовленный цыпленок, одетый в темное оперение, столь же депрессивное, как викторианский траур: темные перья покрывают большую часть его тела и что-то похожее на шелковый галстук на шее. Весь ансамбль оживляется парой пепельно-серых крыльев. У него темные, влажные глаза и высокий, выпуклый лоб, свидетельствующий об умственных способностях, которыми он не обладает.


Трампи, по какой-то причине, известной только ему самому, твердо убежден, что его первой обязанностью каждого дня должно быть влетать в чью-то спальню и знакомить с тем, что происходило в зоопарке ночью. Его мотивы не совсем альтруистичны, поскольку он надеется, что ему почешут голову. Если вы слишком крепко спите или слишком ленивы, чтобы выпрыгнуть из постели при его приветственном крике, он прыгает с подоконника на туалетный столик, экстравагантно украшает его, энергично виляет хвостом в знак одобрения своих действий, а затем запрыгивает на кровать и приступает к ходите взад и вперед, бренча, как обезумевшая виолончель, пока он не убедится, что полностью завладел вашим вниманием. Прежде чем он сможет нарисовать еще какие-нибудь интересные рисунки на мебели или ковре, вы вынуждены выползти из кровати, подкрасться и поймать его (задача, сопряженная с трудностями, поскольку он такой проворный, а вы такой сомнамбулический), вытолкнуть его на подоконник и закрыть окно, чтобы он не смог снова влезть внутрь. Трампи теперь, когда вас разбудили, вы сонно размышляете, стоит ли возвращаться в постель или вам следует встать. Затем из-под окна доносится серия из пяти или шести пронзительных криков о помощи, по-видимому, издаваемых очень плохим сопрано в процессе того, как ей перерезают горло. Глядя во внутренний двор, на бархатно-зеленые лужайки у лавандовой изгороди, вы можете увидеть группу павов, усердно копающихся в росистой траве, в то время как вокруг них делает пируэты их муж, его блестящий хвост поднят, как фантастический дрожащий фонтан в солнечном свете. Вскоре он опустит хвост, запрокинет голову и оглушит утро своими разрушающими нервы криками. В восемь часов прибывает персонал, и вы слышите, как они приветствуют друг друга криками под звон ведер и шелест щеток, которые почти заглушают пение птиц. Вы надеваете свою одежду и выходите в прохладное, свежее утро, чтобы посмотреть, все ли в порядке с зоопарком.


В длинном двухэтажном гранитном здании, которое когда-то было большим прессом для производства сидра, а теперь переоборудовано для обезьян и других млекопитающих, царят суета и активность. Горилл только что выпустили из клетки, пока ее чистили, и они скачут по полу с восторгом детей, только что закончивших школу, пытаясь сорвать объявления, выдернуть электрические обогреватели из розеток или разбить лампы дневного света. Стефан с метлой в руке стоит на страже обезьян, наблюдая суровым взглядом, чтобы они не причинили больше вреда, чем это абсолютно необходимо. В клетке с гориллами Майк, круглолицый и вечно улыбающийся, и Джереми с носом герцога Веллингтонского и волосами цвета ячменного сахара заняты тем, что подметают беспорядок, который образовался во время вчерашнего пребывания горилл в доме, и рассыпают свежие белые опилки в сугробы на полу. Они заверяют вас, что все в порядке; ни у кого за ночь не развилось никаких злокачественных симптомов.


Все животные, взволнованные началом нового дня, суетятся вокруг своих клеток и кричат вам “Доброе утро”. Этам, черная целебесская обезьяна, похожая на сатанинского бесенка, цепляется за проволоку, оскаливая зубы в знак приветствия и издавая пронзительные, хихикающие звуки. Покрытые шерстью лемуры-мангусты с оранжевыми глазами перепрыгивали с ветки на ветку, виляя своими длинными толстыми хвостами, как собаки, и перекликаясь друг с другом серией громких и удивительно свиноподобных хрюканий. Чуть дальше, сидя на задних лапах, его цепкий хвост обвился вокруг ветки, и осматривая свое жилище с видом человека, только что получившего городскую свободу, Бинти, бинтуронг, наводит на мысль о плохо сделанном коврике для камина, к одному концу которого прикреплена странно восточная голова с длинными пучками ушей и круглыми, выпуклыми и несколько пустыми глазами. Клетка по соседству кажется пустой, но если вы проведете пальцем по проволоке, из соломенной коробки выскочит стайка миниатюрных мартышек, щебечущих и заливающихся трелями, как канарейки. Самый большой из них - Усач, император тамарин, чьи пышные белоснежные усы полковника Блимп величественно трепещут, когда он приветствует вас, широко открывая рот и быстро двигая языком вверх-вниз.


Попугаи и сородичи на верхнем этаже приветствуют вас какофонией звуков: резкими криками, скрипами, напоминающими несмазанные петли, и криками, которые варьируются от “Я очень хорошая птица” серого попугая Суку до более личного “Hijo de puta”, которое выкрикивает Бланко, амазонка из Тукумана. Дальше генетты с красивыми пятнами темного шоколада на золотистой шкурке, словно ртуть, перемещаются по ветвям в своей клетке. Они такие длинные, гибкие и чувственные, что больше похожи на змей, чем на млекопитающих. По соседству Куини, древесный оцелот, скромно сложив лапы, смотрит на ты с огромными янтарными глазами, нежно подергивающая кончиком своего хвоста. Множество быстроногих, ясноглазых, с любопытными мордочками мангустов деловито бегают по своим клеткам, возбуждая аппетит. Волосатый броненосец лежит навзничь на спине, подергивая лапами и носом, а его розовый и морщинистый живот вздымается, когда ему снятся сладкие сны об огромных тарелках с едой. Глядя на него, вы размышляете о том, что ему самое время снова сесть на диету, иначе ему будет трудно ходить, и заключаете с самим собой пари о том, сколько посетителей в тот день пришло бы сообщить вам, что броненосец лежал на спине и, по-видимому, умирал; рекорд на сегодняшний день составил пятнадцать посетителей за один день.


Снаружи звяканье ведра и взрыв свиста возвещают о приближении Шепа, кудрявого, с самой обезоруживающей улыбкой. Его настоящее имя Джон Маллет, но друзья называли его Шептон Маллет — по названию городка близ Бата, который, в свою очередь, выродился в Шеп. Вы идете с ним по широкой главной аллее, мимо длинной гранитной стены высотой двенадцать футов, увитой цветущими горными растениями, и спускаетесь к заливному лугу, где лебеди и утки радостно подплывают, чтобы поприветствовать его, когда он высыпает корм из ведерка у самой воды. Убедившись у Шепа, что ни одна из его подопечных птиц не заболела, не умерла и не отложила яиц ночью, вы продолжаете свой тур.


Птичий дом полон песен и движения. Птицы всех форм и расцветок ссорятся, едят, порхают и поют, так что все это напоминает рынок или ярмарочную площадь, расцвеченную яркими красками. Вот тукан бросает на вас понимающий взгляд и щелкает своим огромным клювом со звуком, похожим на погремушку; вот чернолицая влюбленная птичка, выглядящая так, как будто она только что вернулась с шоу менестрелей, вразвалку подходит к миске с водой и начинает мыться с таким усердием, что все остальные обитатели клетки наслаждаются его водой для купания; пара крошечных, хрупких бриллиантовых голубок танцуют что-то вроде менуэта вместе, кружась, кланяясь и меняясь местами, перекликаясь своими мягкими голосами. , звенящие голоса, какие-то ласковые обращения.


Вы медленно проходите по дому к большой клетке в конце, где сейчас живут турако. Самца Пити я вручную вырастил, когда жил в Западной Африке. Он смотрит на вас с одного из самых высоких насестов, а затем, если вы позовете его, он грациозно слетит вниз, приземлится на ближайший к вам насест и начнет жадно клевать ваши пальцы. Затем он запрокидывает голову, его горло раздувается, и он издает свой громкий, хриплый крик: “Кару… Кару… Кару ... ку...ку...ку… “Турако действительно одни из самых красивых птиц. Хвост и крылья Пити темно-синего металлического цвета, в то время как его грудка, голова и шея насыщенно-зеленого цвета, оперение такое тонкое и блестящее, что похоже на граненое стекло. Когда он летит, вы можете видеть нижнюю сторону его крыльев, которые вспыхивают великолепным пурпурно-красным. Этот красный цвет вызван содержащимся в перьях веществом, называемым турацином, и его можно смыть с перьев. Если вы положите перо из крыла турако в стакан с простой водой, вскоре вы обнаружите, что вода приобрела розовый оттенок, как будто в ней было растворено несколько кристаллов перманганата калия. Послушно послушав, как Пити и его жена поют дуэтом, вы теперь выходите из птичника.


Уклоняясь от бурного приветствия шимпанзе, которые доказывают свою заинтересованность в вашем благополучии, с безошибочной точностью швыряя кусочки фруктов — и другие менее желанные вещества — через проволоку своей клетки, вы направляетесь в дом рептилий. Здесь при приятной температуре в восемьдесят градусов дремлют рептилии. Змеи спокойно смотрят на вас глазами без век, лягушки сглатывают так, словно вот-вот разразятся рыданиями, а ящерицы лежат, развалившись на камнях и стволах деревьев, изысканно вялые и уверенные в себе. В клетке, в которой содержатся сцинки Фернана, которых я поймал в Камерунцы, вы можете зарыться руками во влажную, теплую почву на дне и вытащить их из их подземной норы, извивающихся и негодующе кусающихся. Они недавно сбросили свою шкуру, и поэтому выглядят так, как будто их недавно покрыли лаком. Вы любуетесь их красными, желтыми и белыми отметинами на глянцевом черном фоне, а затем позволяете им скользить сквозь ваши пальцы и наблюдаете, как они зарываются в землю, как бульдозеры. Появляется Джон Хартли, высокий и долговязый, неся два подноса с нарезанными фруктами и овощами для гигантских черепах. Предыдущая ночь была хорошей для кормления, говорит он вам. Удавы съели по две морские свинки каждый, в то время как большой сетчатый питон проглотил очень крупного кролика и лежит там раздутый и вялый, чтобы доказать это. Рогатые жабы, более чем когда-либо похожие на причудливые глиняные фигурки, объелись цыплят, а змеи поменьше деловито переваривали белых крыс или мышей, в зависимости от их размера.


За домом находится еще несколько обезьян из коллекции, которых только что выпустили в их уличные клетки: Фриски, мандрил, массивный и разноцветный, как разноцветный закат, перебирает огромную кучу фруктов и овощей, хрюкая и булькая про себя; чуть дальше Тарквин, мангабей с вишневой короной, с его серой шерстью, тюбетейкой цвета красного дерева и белыми веками, осторожно перебирает шерсть своей жены, в то время как она лежит на полу клетки, как мертвая . Периодически он находит восхитительный кусочек соли в ее шерсти и засовывает его в рот. Вспоминается маленький мальчик, который зачарованно наблюдал за этой операцией, а затем крикнул: “Привет, мам, иди и посмотри, как эта обезьяна ест другую”.


В своем загоне тапиры Клавдиус и Клодетт, дородные, с римскими носами и добродушные, играют с Вилли, черно-белым котом, который охраняет близлежащие вольеры от крыс. Вилли ложится на спину и нежно похлопывает тапиров по сопящим резиновым носам, пока они принюхиваются к нему. В конце концов, устав от игры, он встает и начинает уходить, после чего один из тапиров протягивает руку вперед, нежно захватывает хвост Вилли зубами и тянет его назад, чтобы он продолжил игру. В окруженном стеной саду львы, толстые, как сливочное масло, со злыми глазами, нежатся на солнышке, а рядом с ними гепарды лениво ползают среди лютиков, сливаясь с цветами так идеально, что становятся почти невидимыми.


В десять часов открываются ворота, и прибывают первые кареты с людьми. Когда они наводняют территорию, все должны быть начеку, не для того, как вы можете подумать, чтобы животные не причинили вреда людям, а для того, чтобы люди не причинили вреда животным. Если животное спит, они хотят забросать его камнями или подтолкнуть палками, чтобы заставить двигаться. Мы обнаружили посетителей, пытающихся подарить шимпанзе зажженные сигареты и бритвенные лезвия; обезьянам подарили губную помаду, которая, конечно, показалась им чем-то экзотическим фрукты и съеденные соответственно, только для того, чтобы развились острые колики. Один приятный человек (которого мы, к сожалению, не поймали) сунул в клетку с шиншиллой длинный целлофановый пакет, полный аспирина. По какой-то неясной причине одна шиншилла решила, что это та еда, которую она ждала всю свою жизнь, и съела большую ее часть до того, как мы появились на месте происшествия; она умерла на следующий день. Чтобы поверить, нужно увидеть нецивилизованное поведение некоторых людей в зоопарке.


Теперь там может быть любое из пятидесяти заданий, которые нужно выполнить. Возможно, вы пойдете в мастерскую, где Лес, с его лицом громилы и блестящими глазами, занят какими-то ремонтными работами. Лес - один из тех людей, которые являются Божьим даром зоопарку, потому что никакая работа не может победить его, и его честность невероятна. Он похож на строительную фирму, состоящую из одного человека, поскольку может делать все, что угодно, от сварки до подгонки под ласточкин хвост, от цементирования до обслуживания электрооборудования. Вы обсуждаете с ним планируемую вами новую линейку клеток, их размер и форму, а также то, должны ли они иметь распашные двери или раздвижные двери были бы удобнее.


Разобравшись с этой проблемой, вы помните, что одной из гигантских черепах нужно сделать инъекцию. По пути, чтобы доставить это, вы проходите мимо возбужденной толпы жителей северной страны, стоящих вокруг клетки с мандрилом, наблюдающих за Фриски, который расхаживает взад-вперед, что-то ворча себе под нос, представляя их взорам то свое яркое, дико красивое лицо, то разноцветный зад. “Фу, ” говорит одна женщина, “ ты не можешь отличить переднюю часть от задней!”


Наступает время обеда, и до сих пор день протекал гладко. Садясь за стол, вы задаетесь вопросом, не возникнет ли кризис во второй половине дня: переполнятся ли женские туалеты или, что еще хуже, пойдет дождь и, таким образом, отпугнет всех людей, которые намереваются посетить зоопарк? Обед окончен, вы видите, что небо, к вашему облегчению, все еще искрящееся синевой. Вы решаете спуститься и посмотреть на пруд с пингвинами, для которого у вас есть определенные идеи по благоустройству.


Вы незаметно убегаете из дома, но недостаточно незаметно, потому что и ваша жена, и ваша секретарша быстро догоняют вас и напоминают, что две рецензии и статья просрочены на неделю и что ваш агент лает, как ищейка, из-за рукописи, которую вы обещали ему восемнадцать месяцев назад. Заверив их, совершенно неправдиво, что вы очень скоро вернетесь, вы спускаетесь к пингвинам.


По дороге вы встречаете Стефана, ухмыляющегося про себя. Он рассказывает вам, что был в одном из львиных логовищ, убирался в нем, когда, оглянувшись через плечо, с удивлением увидел стоящего там посетителя, использующего это место в качестве туалета.


“Что ты делаешь?” - спросил Стефан.


“Ну, это же мужской туалет, не так ли?” - раздраженно сказал мужчина.


“Нет, это не так. Это логово львов”, - ответил Стефан.


Никогда еще выход не совершался так быстро в удобном для публики месте, говорит он мне.


Разработав сложный, но очень красивый план для бассейна для пингвинов, вам затем предстоит разработать не менее сложный и красивый план для того, чтобы провести проект через Кату, административного секретаря, которая держит кошелек зоопарка в такой крепкой хватке, что для извлечения из него денег требуется столько же изобретательности, сколько для извлечения монеты из шотландского кошелька. Вы направляетесь в офис, надеясь застать ее в солнечном, безрассудном настроении, вместо которого она сердито смотрит на огромную стопку бухгалтерских книг. Прежде чем вы сможете начать превозносить достоинства вашей идеи с прудом для пингвинов, она исправляет ты, с глазами цвета буравчика и голосом, похожим на покрытое медом лезвие бритвы, сообщаешь, что твоя последняя блестящая идея обошлась примерно в два раза дороже, чем ты предполагал. Вы выражаете недоумение по этому поводу и подозрительно смотрите на бухгалтерскую книгу, подразумевая, без слов, что ее дополнение, должно быть, неверно. Она услужливо подсчитывает сумму при вас, так что споров не будет. Чувствуя, что сейчас, возможно, не самый подходящий момент для обсуждения темы пруда с пингвинами, вы поспешно выходите из офиса и возвращаетесь в зоопарк.


Вы проводите приятные десять минут, занимаясь любовью с шерстистыми обезьянами через проволоку их клетки, когда внезапно ваша секретарша материализуется у вашего локтя самым нервирующим образом, и прежде чем вы успеваете придумать подходящее оправдание, она еще раз напоминает вам о рецензиях, статье и книге и безутешно тащит вас обратно в ваш офис.


Пока вы сидите там, ломая голову, чтобы придумать что-нибудь тактичное, чтобы сказать об особенно отвратительной книге, которую прислали вам на рецензию, кажется, что постоянное шествие людей отвлекает ваше внимание.


Входит Кэта с протоколом последнего собрания, за ней следует Лес, который хочет знать, какую проволочную сетку поставить на новую клетку. За ним следует Шеп, который хочет знать, прибыли ли мучные черви, так как у него их не хватает, а затем появляется Джереми и сообщает вам, что у динго только что родилось одиннадцать детенышей. Я бросаю вызов любому писателю, который напишет хороший отзыв, когда его мысли заняты проблемой, что делать с одиннадцатью щенками динго.


В конце концов, вам удается закончить обзор и еще раз проскользнуть в зоопарк. Сейчас уже вечереет, и толпы людей редеют, расходясь по главной аллее к автостоянке, чтобы дождаться своих автобусов. Косые лучи солнца освещают клетку, в которой живут коронованные голуби: гигантские голубовато-голубые птицы с алыми глазами и трепещущим гребнем из перьев, тонких, как папоротник "девичий волос". В теплых лучах заходящего солнца они демонстрируются друг другу, поднимая свои темно-бордовые крылья за спиной, как надгробные ангелы, кланяясь и делая пируэты друг перед другом, а затем издавая свои странные раскатистые крики. Шимпанзе начинают раздраженно визжать, потому что приближается время вечернего доения, но они прерывают свой истеричный дуэт, чтобы поприветствовать вас, когда вы проходите мимо.


Наверху, в домике для мелких млекопитающих, начинают оживать ночные создания, которые весь день были всего лишь мягко похрапывающими комочками меха. Малыши-буши с их огромными, вечно полными ужаса глазами выползают из своих соломенных постелей и начинают метаться по своим клеткам, бесшумные, как пух чертополоха, время от времени останавливаясь у тарелки, чтобы запихнуть в рот пригоршню извивающихся мучных червей; потто, похожие на миниатюрных плюшевых мишек, бродят по ветвям своей клетки с виноватым, вороватым выражением лица, как будто они были собранием домушников; волосатый броненосец, вы с облегчением видите, вышел из оцепенения и теперь находится на правильном пути наверх, раскачиваясь взад-вперед, как заводная игрушка.


Внизу, удовлетворенно рыча, гориллы получают свое молоко. Нэнди любит пить свое молоко, лежа на животе, изящно потягивая его из миски из нержавеющей стали. Н'Понго не любит эту женскую чушь и пьет прямо из бутылки, бережно держа ее в своих огромных черных руках. Он любит пить молоко, сидя на жердочке, сосредоточенно глядя на горлышко бутылки. Джереми должен стоять на страже, потому что, когда Н'Понго допьет последние капли, он просто разожмет руки и позволит бутылке упасть и разбиться о цементный пол. Повсюду обезьяны злорадствуют над своей вечерней порцией хлеба и молока, издавая приглушенные крики восторга, когда набивают рот и молоко стекает у них по подбородкам.


Подходя к главным воротам, вы слышите громкие звонкие крики сарусских журавлей: высоких, элегантных серых птиц с головами и шеями цвета выцветшего красного бархата. Они исполняют свой грациозный танец ухаживания в последних лучах солнца, на фоне голубой и лиловой гортензии. Один из них подбирает веточку или пучок травы, а затем, высоко подняв крылья, кружится и прыгает с ней, подбрасывая в воздух и гарцуя на своих длинных стройных ногах, в то время как другой наблюдает за ней и кланяется, как бы в знак одобрения. Теперь совы проявляют признаки оживления. Вуди, сова Вудфорда, укоризненно щелкает клювом, когда вы заглядываете в его клетку, и над его огромными глазами опускаются голубые веки с пышными ресницами, которым позавидовала бы любая кинозвезда. Белолицые совы-скопы, которые весь день притворялись серыми гниющими пнями, теперь открывают большие золотистые глаза и с негодованием смотрят на вас.


Тени стелются по цветочным клумбам и рокарию. Павлин, измученный, как актер в конце долгого пробега, медленно направляется к обнесенному стеной саду, волоча за собой свой блестящий хвост и ведя свой гарем с пустыми глазами к месту их гнездования. На вершине гранитного креста, который венчает большую арку, ведущую во внутренний двор, сидит наш постоянный дрозд. У него есть гнездо в расщелине стены, наполовину скрытое под водопадом скальных растений с голубыми цветами. Итак, пока его жена разогревает свои четыре яйца, он сидит на вершине креста и поет от всего сердца, восторженно глядя на западное небо, где заходящее солнце соткало закат из золота, зелени и синевы.


Когда свет угасает, малиновка в конце концов перестает петь и улетает устраиваться на дереве мимозы. Все дневные звуки теперь прекратились, и наступает короткий период тишины, прежде чем сменяются ночные крики. Это неизбежно начинается с щелканья клювов сов и шума, похожего на разрывание ситца, издаваемого белолицыми совами скопс, долгого дрожащего и удивленного уханья совы Вудфорда и резкого, издевательского крика канадских рогатых сов. Как только появляются совы, за ними обычно следует андская лисица, которая одиноко сидит в центре своей клетки, запрокидывает голову и пронзительно тявкает на звезды. Это заводит динго в соседней клетке, которые издают серию нежных мелодичных завываний, таких странных и скорбных, что вам хочется разрыдаться. Чтобы не отставать, львы подхватывают песню — глубокий, хриплый, во всю глотку рев, переходящий в удовлетворенное бульканье, которое звучит неприятно, как будто львы только что нашли дыру в проволоке.


В доме рептилий змеи, которые весь день были вялыми, теперь скользят по своим клеткам с горящими глазами, нетерпеливые, щелкающие языками, исследуя каждый уголок в поисках пищи. Гекконы с огромными золотистыми глазами висят вниз головой на крыше своей клетки или же с бесконечной осторожностью подкрадываются к блюду, полному извивающихся мучных червей. Крошечные желтые и черные лягушки корробори (полосатые, как бычьи глаза, и размером с сигаретный окурок) периодически разражаются песней; тонкая, пронзительная писка, в которой есть металлический привкус, как будто кто-то постукивает по камню крошечным молотком. Затем они снова замолкают и печально смотрят на постоянно кружащую стаю плодовых мушек, которые живут в их клетке и составляют часть их рациона.


Снаружи львы, динго и лисы ведут себя тихо; совы продолжают свои вопросительные крики. Внезапно из спальни шимпанзе раздается хор истерических криков, и вы знаете, что они ссорятся из-за того, кому достанется соломинка.


В доме млекопитающих гориллы сейчас спят, лежа бок о бок на своей полке, положив головы на руки. Они щурят глаза в луче вашего фонарика и издают слабое рычание, возмущенные тем, что вы должны их беспокоить. По соседству орангутанги, страстно заключенные в объятия друг друга, храпят так громко, что кажется, будто вибрирует сам пол. Во всех клетках слышно глубокое, расслабленное дыхание спящих обезьян, и единственным звуком, кроме этого, является равномерный перестук когтей, когда девятиполосный броненосец, который, кажется, всегда страдает бессонницей, бегает по своей клетке, застилая и переделывая постель, тщательно собирая всю солому в один угол, разглаживая ее, ложась на нее, чтобы проверить, удобно ли ей, затем решая, что угол не подходит для спальни, убирая все подстилки в противоположный конец клетки и начиная все сначала.


Наверху белки-летяги смотрят на вас огромными влажными глазами, толсто присев на корточки и запихивая еду в рот своими нежными маленькими ручками. Большинство попугаев спят, но Суку, африканский серый, неизлечимо любознателен, и, когда вы проходите мимо, он никогда не упускает случая высунуть голову из-под крыла, чтобы посмотреть, что вы делаете. Когда вы уходите, он шуршит перьями — шелестящий звук - а затем глубоким, скорее бронхиальным голосом говорит: “Спокойной ночи, Суку” самому себе с большой нежностью.


Когда вы лежите в постели, наблюдая через окно, как луна выпутывается из-за силуэтов деревьев, вы слышите, как динго снова заводят свой жалобный, похожий на флейту хор, а затем львы кашляют, приступая к действию. Скоро наступит рассвет, и хор птиц вступит в свои права, наполняя холодный утренний воздух песнями.


2

ДИКОБРАЗ В ПРИХОДЕ


Дорогой мистер Даррелл,


Я хотел бы присоединиться к одной из ваших экспедиций. Вот мои достоинства и недостатки:


36 лет, холост, крепкого здоровья, увлекаюсь спортом, понимаю детей и животных, кроме змей; преданный, надежный, превосходный; молодой по характеру. Мои увлечения - игра на флейте, фотография и написание рассказов. Мои нервы не слишком устойчивы; мне неприятно, если кто-то оскорбляет мою страну или мою религию (католическую). В случае, если я буду сопровождать вас, все будет оплачено — с другой стороны, если вы сноб и не имеете в виду то, что пишете, я с сожалением должен сказать, что не желаю вас знать. Надеюсь вскоре получить от вас весточку…


Вскоре я обнаружил, к своему облегчению, что Джерси, похоже, принял нас близко к сердцу. Доброта, проявленная к нам за пять лет нашего существования, огромна как со стороны официальных лиц, так и со стороны самих островитян. В конце концов, когда живешь на острове восемь на двенадцать миль, тебе могут простить определенные сомнения, когда кто-то хочет открыть зоопарк и завезти много явно опасных животных. У вас в голове возникают яркие картины сбежавшего тигра, преследующего ваше племенное стадо джерсийских коров, стай огромных свирепых оленей, счастливо пасущихся на ваших нарциссовых полях, и гигантских орлов и стервятников, пикирующих на ваших беззащитных цыплят. Я не сомневаюсь, что многие люди думали так же, особенно наши ближайшие соседи по поместью, но, тем не менее, они приветствовали нас, не проявляя никаких признаков беспокойства.


В зоопарке, насчитывающем пятьсот или шестьсот животных, разнообразие и количество потребляемой ими пищи ошеломляют. Это единственное, на чем нельзя экономить, если мы хотим сохранить их здоровыми и счастливыми; и, прежде всего, еда должна быть не только обильной, но и вкусной. Чистота и вкусная еда имеют большое значение для борьбы с болезнями. У существа, которое хорошо кормят и содержат в чистоте, на мой взгляд, на восемьдесят процентов больше шансов избежать болезни или, если оно заразится, выздороветь. К сожалению, очень многие люди (включая, меня боюсь, некоторые зоопарки все еще страдают от необычайного заблуждения, что все съедобное, но не пригодное для употребления человеком, идеально подходит для животных. Если учесть, что большинство животных в диком состоянии — если только они не являются естественными кормильцами падали — всегда едят самые свежие продукты, такие как свежие фрукты и только что убитое мясо, то вряд ли стоит удивляться, когда они заболевают и умирают, если их кормить по диете, ‘не пригодной для употребления человеком’. Конечно, во всех зоопарках кормят много такой еды, но в большинстве случаев в этом нет ничего плохого. Например, бакалейщик открывает ящик с бананами и обнаруживает, что у многих плодов на кожуре черные крапинки или вкрапления. С фруктами все в порядке, но его клиенты требуют желтые бананы и не будут покупать бесцветные. Если бы зоопарк их не купил, фрукты пропали бы впустую. Иногда у бакалейщика есть фрукты или овощи, достигшие такой степени зрелости, что еще через двадцать четыре часа в магазине всю партию придется выбросить. В этом случае их продают зоопарку, который может быстро их израсходовать.


Некоторое время назад нам позвонил бакалейщик и поинтересовался, не хотим ли мы немного персиков. Он объяснил, что его морозилка испортилась и что в ней было несколько южноафриканских персиков, которые почернели только вокруг косточек. С ними не было абсолютно ничего плохого, заверил он нас, но они были непригодны для продажи. Мы сказали, что были бы рады заполучить их, думая, что пара ящиков персиков станут лакомством для некоторых животных. Несколько часов спустя на территорию въехал огромный грузовик, доверху нагруженный коробками. Их было, должно быть, до тридцати или сорока, и финансовые потери, которые это представляло для бакалейщика, должно быть, были ошеломляющими. Это были одни из самых крупных и сочных персиков, которые я когда-либо видел; мы насыпали их в клетки целыми ящиками, и у животных был выходной. В течение получаса со всех обезьян капал персиковый сок, и они едва могли двигаться; несколько сотрудников тоже тайком вытирали сок со своих подбородков. Как я уже сказал, с персиками не было ничего плохого: они просто были непригодны для продажи. Но могло случиться так, что кто-то другой, самым любезным образом, привез бы нам целый грузовик совершенно гнилых и заплесневелых персиков и был бы обижен и озадачен, когда мы отказались от них на том основании, что они непригодны для употребления животными. Одна из самых больших причин смерти в зоопарке - это довольно туманная штука под названием энтерит, инфекция желудка. Это само по себе может привести к смерти животного, но даже если это всего лишь легкий приступ, это может ослабить животное и, таким образом, открыть дверь пневмонии или какому-либо другому смертельному заболеванию. Испорченные фрукты могут вызвать энтерит быстрее, чем большинство продуктов; поэтому необходимо следить за качеством корма для животных.


Как только жители Джерси узнали, каковы наши потребности в еде, они сплотились вокруг нас самым необычайно щедрым образом. Возьмем, к примеру, вопрос о телятах. В Джерси большинство бычков забивают при рождении, и до нашего приезда их просто хоронили, поскольку они были слишком малы, чтобы быть пригодными для продажи. Мы обнаружили это совершенно случайно, когда фермер позвонил нам и с некоторым сомнением спросил, нужна ли нам мертвая телка. Мы сказали, что были бы рады заполучить его, и когда он принес его, он спросил нас, не хотим ли мы еще. Именно тогда мы обнаружил, что существует замечательный источник свежего мяса: мяса, которое — с точки зрения животных — не могло быть более натуральным, поскольку оно было не только только что убитым (иногда еще теплым), но и включало сердца, печень и другие внутренние органы, которые были так полезны для них. Постепенно новость распространилась среди фермеров; вскоре — в определенное время года — мы получали до шестнадцати телят в день, и фермеры путешествовали с одного конца острова на другой, доставляя их нам. Другие, чтобы не отставать, предлагали нам помидоры и яблоки, и привозил целые грузовики или разрешал нам забирать столько, сколько мы могли бы увезти. Позвонил один мужчина и сказал, что у него есть ‘несколько’ подсолнухов, головки которых уже созрели — не хотим ли мы их? Как обычно, мы сказали "да", и он приехал на маленьком открытом грузовичке, доверху набитом гигантскими головками подсолнухов, так что все это напоминало солнечную колесницу. Головки были не полностью созревшими, что означало, что сердцевина каждого зернышка была мягкой и молочного цвета; мы просто разрезали головки, как если бы это были сливовые пирожные, и положили большие ломтики к таким существам, как белки, мангусты и птицы. Все они были без ума от мягких семян и просто объелись.


Но это все более обычные виды пищи. В зоопарке вы можете использовать много очень необычных продуктов питания, и в приобретении их нам снова помогли местные жители. Была одна пожилая дама, которая раз или два в неделю ездила в зоопарк на допотопном велосипеде и проводила вторую половину дня, разговаривая с животными. Всякий раз, когда она видела меня, она загоняла меня в угол и в течение получаса или около того рассказывала мне, какие проделки вытворяли ее любимые животные в тот день. Как я выяснил, она была уборщицей в Сент-Хелиере. Однажды мне случилось познакомился с ней, когда ходил собирать желуди для белок. Она зачарованно наблюдала, как белки сели на задние лапки, вертя желуди в лапках, пока они их жевали. Затем она сказала мне, что знает об огромном количестве церковных дворов, на которых растут прекрасные дубы, и поклялась, что в конце недели сама принесет немного желудей для белок. И действительно, в следующее воскресенье она появилась, энергично крутя педали, направляясь в зоопарк на своем древнем велосипеде, передняя корзина которого была до краев наполнена пухлыми желудями, а сзади к ее транспортному средству была прикреплена — несколько небезопасно — еще одна большая сумка для переноски. С тех пор она приносила нам запас желудей каждую неделю, пока белки не пресытились ими и даже не начали складировать их в своих кроватках.


Еще один продукт, за который мы всегда благодарны, - это то, что можно условно назвать "живой пищей", то есть уховерти, мокрицы, кузнечики, моль и улитки. Здесь огромное количество людей приходит нам на помощь, и они приходят в зоопарк с банками варенья, полными мокриц и других тварей, и банками из-под печенья, полными улиток, которых они, конечно, только рады видеть напоследок. Уховерток, мокриц и так далее скармливают более мелким рептилиям, амфибиям и некоторым птицам. Улиток мы скармливаем более крупным ящерицам, которые с жадностью их раздавливают, как правило, поедая скорлупу и все остальное.


Чтобы пополнить коллекцию животных, которую я привез из Западной Африки и Южной Америки, нам, конечно, пришлось приобрести из разных источников несколько других существ. Самой забавной из них была, несомненно, птица, о которой я упоминал ранее, Трампи, трубач. Он не только назначил себя клоуном зоопарка, но и поселенцем зоопарка. Как только у нас появлялось новое существо, Трампи умудрялся услышать о нем и подпрыгивал, хихикая про себя, чтобы пристроить его. Затем он проводил двадцать четыре часа, стоя у клетки (или, предпочтительно, в ней, если он мог), пока он не думал, что новоприбывший прочно обосновался, после чего он возвращался к своему особому ритму в доме млекопитающих. Иногда попытки Трампи обустроиться были сопряжены с риском, но он, казалось, был слишком недалек, чтобы осознать опасность. Когда Хуана и Джантье, пекари с белыми воротничками, впервые выпустили в их загон, Трампи был там, чтобы пристроить их. Свиньи, казалось, нисколько не возражали, так что Трампи отработал свой круглосуточный срок и отбыл. Но позже, когда у Хуана и Хуаниты только что появился их первый помет и они впервые вывели их в загон, Трампи весело перелетел через забор, чтобы присесть к малышам. Хуан и Хуанита сами не возражали против этого, но они думали, что усилия Трампи в интересах их поросят таят в себе какую-то скрытую угрозу. Они набросились на Трампи (который стоял на одной ноге и благожелательно разглядывал поросят), их шерсть ощетинилась, а клыки застучали, как кастаньеты. Трампи, вздрогнув, очнулся от своего транса, и только умелое уклонение и дикий прыжок спасли его. Это был последний раз, когда он пытался зайти в пекари пэддок. Когда мы запрудили маленький ручей на затонувшем заливном лугу и соорудили небольшое озеро для лебедей черношеих и коскороба, которых я привез из Южной Америки, Трампи был там, чтобы наблюдать за работой, и когда лебедей в конце концов выпустили, он настоял, несмотря на все наши мольбы, на том, чтобы простоять по щиколотку в воде в течение двадцати четырех часов, чтобы поселить их. Казалось, это никак не повлияло на лебедей, но Трампи это понравилось.


Еще одним новым приобретением стал прекрасный молодой самец мандрил, Фриски. С его сине-красным задом и сине-красным носом Фриски представлял собой прекрасное зрелище. Если вы подходили к его клетке, он смотрел на вас своими яркими янтарного цвета глазами, поднимал брови вверх и вниз, как будто в изумлении, а затем, издавая гортанное ворчание, поворачивался и подставлял вам свой зад, выглядывая через плечо, чтобы увидеть, какого эффекта достигает его закатный зад. Фриски, конечно, был чрезвычайно любознателен, как и все члены его семьи, и в один погожий весенний день это его погубило. Мы перекрашивали верхушки обезьяньих клеток в приятный грибной оттенок, и Фриски наблюдал за этой операцией с большим интересом. У него, очевидно, создалось впечатление, что в банке с краской содержится какое-то вкусное вещество, вероятно, похожее на молоко, которое окупит расследование. Однако у него не было возможности выяснить это, потому что художник самым эгоистичным и грубым образом держал банку с краской рядом с собой. Но терпение всегда вознаграждается, и через несколько часов Фриски получил свой шанс. Художник оставил горшок без присмотра пока он ходил за чем-то, и Фриски воспользовался случаем. Он просунул руку сквозь проволоку, ухватился за край горшка и потянул. В следующий момент он брызгал слюной и задыхался под водопадом краски грибного цвета, и почти мгновенно, как он обнаружил, превратился в мандрила грибного цвета. На самом деле мы мало что могли сделать, потому что нельзя вынимать подросшего мандрила из клетки и мыть его, как пуделя. Однако, когда краска на его меху высохла так сильно, как доспехи, он выглядел таким несчастным, что мы решили поместить его в клетку по соседству, в котором содержались самка павиана и две самки дрила, в надежде, что они его почистят. Когда Фриски впустили к ним, они посмотрели на него с тревогой, и прошло некоторое время, прежде чем они набрались достаточно смелости, чтобы подойти к нему. Однако, когда они это сделали и выяснили, что с ним случилось, они с энтузиазмом собрались вокруг и принялись за то, чтобы вымыть Фриски и привести его в порядок. Проблема заключалась в том, что краска так сильно высохла на меху, что трем самкам пришлось приложить немало усилий, и поэтому, хотя по истечении двух дней они удалили всю краску, вместе с ней они также удалили огромное количество шерсти Фриски. Теперь, вместо мандрила грибного цвета, у нас был частично лысый мандрил с немного пристыженным видом.


Еще одним новичком был наш лев, получивший освященное временем имя Лео. Он был одним из знаменитых львов Дублинского зоопарка и, вероятно, принадлежал к пятидесятому поколению, родившемуся в неволе. Когда он прибыл, он был размером всего с небольшую собаку, и поэтому его поместили в клетку в доме млекопитающих, но он рос такими темпами, что вскоре нам потребовалось найти для него более просторное помещение. Мы только что закончили строительство большой клетки для шимпанзе и решили, что поместим Лео в нее, пока не соберемся соорудить ему собственную клетку. Итак, Лео перевели и поселили спустился очень счастливо. Когда у него начала отрастать грива, я был рад увидеть, что он будет светловолосым львом, потому что, по моему опыту, львы со светлыми гривами, в отличие от темных, всегда имеют приятный, хотя и слегка слабоумный характер. Эта теория в полной мере подтверждается поведением Лео. У него в клетке было большое бревно в качестве игрушки и большое черное резиновое ведро, в которое он получал свой рацион воды. Это ведро очаровывало его, и после того, как он напивался досыта, он опрокидывал остатки воды, а затем похлопывал по ведру своими огромными лапами, заставляя его кататься по клетке, чтобы он мог подкрасться к нему и наброситься на него. Однажды я был на территории, когда меня остановила дама, чтобы спросить, не приобрели ли мы Льва в цирке. Слегка озадаченный, я сказал: “Нет”, и спросил ее, почему она должна так думать. “Потому что, ” ответила она, “ он проделывал такие хитрые трюки”. Я обнаружил, что он каким-то необычным образом умудрился водрузить резиновое ведро себе на голову и гордо расхаживал по клетке, надев его как шляпу.


На втором курсе Лео, по зрелом размышлении, решил, что рычать - долг льва. Он был не совсем уверен, как к этому подступиться, поэтому уединялся в тихих уголках своей клетки и тихо практиковался сам с собой, потому что он был довольно застенчив от этого нового достижения и немедленно останавливался и делал вид, что это не имеет к нему никакого отношения, если вы появлялись в поле зрения. Когда он убедился, что тембр подобран правильно, а контроль дыхания безупречен, он пригласил нас на свой первый концерт. Это была чудесная лунная ночь, когда он начал, и мы все были рады, что Лео, наконец, стал настоящим львом. Рычание льва звучит так, словно кто-то пилит дерево в гигантской, гулкой бочке. Первые кашли или скрежеты раздаются быстро и довольно близко друг к другу, и вы можете представить, как пила вгрызается в древесину; затем кашель замедляется, становится более протяжным и внезапно прекращается, и вы инстинктивно ждете, когда услышите глухой удар обреза о землю. Проблема была в том, что Лео так гордился своим достижением, что не мог дождаться наступления темноты, чтобы порадовать нас своими вокальными связками. С каждым вечером он начинал реветь все раньше и раньше и постоянно продолжал это делать всю ночь, с пятиминутными интервалами для медитации между каждым ревом. Иногда, когда у него был особенно хороший голос, вы могли представить, что он сидит на краю вашей кровати и поет вам серенаду. Мы все начали чувствовать себя несколько пресыщенными. Мы обнаружили, что если мы открывали окно спальни и кричали: “Лео, заткнись”, это заставляло его замолчать на полчаса, но по истечении этого времени он решал, что вы на самом деле не это имели в виду, и начинал все сначала. Это было очень тяжелое время для всех, кого это касалось. Теперь Лео научился рычать с определенной долей осторожности, но даже в этом случае бывают ночи — особенно в полнолуние, — когда единственное, что остается делать, это накрывать голову подушкой и проклинать тот день, когда ты вообще решил, что хочешь в зоопарк.


В наш первый год мы также приобрели двух южноафриканских пингвинов, которых назвали Дилли и Далли. Спешу добавить, что мы их не крестили, но привезли с этими отвратительными именами, нанесенными трафаретом на их клетку. Мы приготовили для них бассейн в тени деревьев, окаймляющих главную аллею, и здесь они казались вполне довольными. Трампи, конечно, провел с ними двадцать четыре часа в их загоне и казался слегка недовольным тем, что бассейн был слишком глубоким, чтобы он мог присоединиться к Дилли и Далли в нем. После того, как он поселил их, ему очень понравились пингвины, и он навещал их каждое утро, когда он стоял за проволокой, издавая свой любопытный гулкий крик, в то время как Дилли и Далли поднимали клювы к небу и орали в небеса, как пара обезумевших ослов.


Я не совсем уверен, когда и по какой причине возникла трещина в нашей счастливой дружбе, но однажды утром мы увидели, как Трампи влетел в вольер с пингвинами и принялся избивать Дилли и Далли самым свирепым образом. Он налетел на них, расправив крылья, ощетинив перья, клюя и царапаясь, пока два пингвина (которые были вдвое больше его) не были вынуждены укрыться в бассейне. Трампи стоял на краю пруда и торжествующе кудахтал, глядя на них. Мы выгнали Трампи из вольера и отругали его, после чего он небрежно расправил перья и беззаботно удалился. После этого нам пришлось наблюдать за ним, потому что он пользовался любой возможностью, чтобы перелететь через проволоку и напасть на бедных Дилли и Далли, которые при виде его в истерике плюхались в воду. Однажды утром он делал это слишком часто. Должно быть, он прилетел очень рано, пока вокруг никого не было, намереваясь задать пингвинам трепку, но они устали от этих постоянных нападок и набросились на него. Одна из них, удачно клюнув, должно быть, вывела его из равновесия и сбросила в бассейн, из которого он — с его пропитанными водой перьями — не смог выбраться. Это был триумф пингвинов, и пока Трампи беспомощно барахтался, они кружили вокруг, злобно клюя его своими острыми, как бритва, клювами. Когда его нашли, он все еще плавал в пруду, истекая кровью от нескольких укусов, и сил у него было ровно столько, чтобы удерживать голову над водой. Мы поспешили отнести его в дом, высушили и смазали раны, но это была очень больная и измученная птица, и в зоопарке воцарилась черная депрессия, потому что мы все думали, что он умрет. На следующий день не произошло никаких изменений, и я почувствовал, что все прошло гладко. На третий день, потягивая свой ранний утренний чай, я вдруг, к своему изумлению, услышал знакомый гудящий крик. Я выскользнул из постели и выглянул в окно. Там, у лавандовой изгороди во дворе, стоял Трампи, слегка потрепанный трубач, который немного прихрамывал, но все с тем же царственным видом владельца собственности. Я отсалютовал ему из окна, и он поднял на меня сияющий глаз. Затем он пошевелил своим порванным оперением, чтобы приспособить его по своему вкусу, издал свой громкий, кудахчущий смешок и гордо направился к своему участку в доме млекопитающих.


Еще одним новоприбывшим, который так или иначе доставил нам определенные хлопоты, была Далила, крупная самка африканского хохлатого дикобраза. Она прибыла в аэропорт в контейнере, который выглядел подходящим для пары носорогов. Почему ее отправили в таком виде, стало очевидно, когда мы заглянули в ящик, потому что даже во время этого короткого воздушного путешествия ей удалось почти снести одну стенку своими огромными желтыми зубами. Когда она увидела, что мы заглядываем в ящик, она издала серию таких устрашающих рыков и урчаний, что было бы простительно подумать, что в нем находится прайд голодных львов. Она раздраженно топала ножками по полу ящика и гремела своими длинными черно-белыми иглами, похожими на ружейный залп. Было совершенно очевидно, что Далила станет личностью, с которой нужно считаться.


По возвращении в зоопарк нам пришлось вытащить ее из быстро разрушающегося ящика во временную клетку, пока строился ее постоянный дом. Во время этого процесса она расположила к себе по крайней мере одного члена персонала, резко отступив назад к его ногам. Ощущение того, что несколько сотен чрезвычайно острых игл дикобраза вонзаются в ваши голени, не совсем приятное. К тому времени, когда Далилу поселили в ее временном доме, было еще несколько пострадавших, а земля была усеяна иглами, потому что Далила, как и все дикобразы, с веселой самоотверженностью сбрасывала свои иглы при малейшей провокации.


Старая басня о дикобразе, способном выпускать свои иглы, как стрелы, совершенно не соответствует действительности. Иглы, некоторые из них длиной четырнадцать дюймов, очень свободно воткнуты в кожу спины, и когда животное преследуется врагом, оно быстро пятится к противнику (поскольку все иглы направлены назад), вонзает их в него как можно глубже, а затем бросается вперед. Это действие вонзает иглы во врага и вытаскивает их из кожи дикобраза, так что враг выглядит как странная подушечка для иголок. Это действие выполняется так быстро, что, так сказать, в пылу битвы у вас вполне может сложиться впечатление, что дикобраз напичкал своего противника иглами. Этому восхитительному занятию Далила предавалась очень часто, и поэтому во время кормления и уборки вы должны были быть готовы бросить все и прыгнуть высоко и широко в любой момент.


Дикобразы - это, конечно же, грызуны, а гигантский хохлатый вид, поскольку он распространился из Африки в некоторые районы Европы, отличается тем, что является самым крупным европейским грызуном, крупнее даже бобра. Это также самый крупный из дикобразов, поскольку, хотя по всему миру разбросано много разных видов, ни один из них и близко не подходит по размерам к хохлатому. В Северной и Южной Америке дикобразы в значительной степени ведут древесный образ жизни, а у южноамериканского вида даже есть цепкие хвосты, помогающие им лазать. Другие дикобразы, обитающие в Африке и Азии, - довольно маленькие наземные виды, у которых обычно довольно длинные хвосты, заканчивающиеся пучком мягких шипов, похожих на головку кисточки, которыми они энергично гремят в моменты стресса. Без сомнения, большой хохлатый дикобраз не только самый крупный, но и самый впечатляющий и красивый представитель семейства.


Вскоре у нас был готов новый дом для Далилы, а затем наступил великий день, когда мы должны были перевезти ее туда из одного конца зоопарка в другой. Мы по горькому опыту узнали, что попытки запихнуть Далилу в ящик были хуже, чем бесполезны. Она просто выставила все свои колючки, свирепо гаркнула на нас и попятилась ко всему, что попадалось на глаза, раздавая огромные пригоршни игл с щедростью, равной которой я редко видел. Один только вид ящика отправил бы ее в оргию топанья ногами и бряцания пером. Мы узнали, что есть только один способ справиться с ней: выпустить ее из клетки, а затем попросить двух человек, вооруженных метлами, мягко подгонять ее. Дилайла выступала как одна из самых мускулистых и колючих советских спортсменок, и до тех пор, пока вы поддерживали ее на достаточно ровном курсе легкими похлопываниями щеток, вы могли поддерживать ее на любой дистанции.


Это был метод, который мы решили применить, чтобы перевести ее в новое жилище, и поначалу все шло хорошо. Она начала с великолепного бега по главной аллее, а мы с Джереми, тяжело дыша, шли позади с нашими щетками. Мы успешно заставили ее завернуть за угол во внутренний двор, но как только она добралась туда, ей в голову пришло подозрение, что она, возможно, делает именно то, чего мы от нее хотели. Чувствуя, что на карту поставлена честь грызунов, Далила принялась бегать круг за кругом по двору, как по цирковому манежу, а мы с Джереми гнались за ней по пятам. Затем, когда она заставляла нас двигаться в хорошем темпе, она внезапно останавливалась и давала задний ход, так что нам приходилось отскакивать в сторону и использовать наши щетки для защиты. Через несколько минут после этого в деревянной обшивке кистей, казалось, застряло больше иголок, чем было в "Далиле". В конце концов, однако, она устала от этой игры и позволила нам отвести ее в ее новую клетку без дальнейших церемоний.


Она жила очень счастливо в своем новом жилище около трех месяцев, прежде чем ею овладела страсть к путешествиям. Был морозный зимний вечер, когда Далила решила, что во внешнем мире, возможно, есть что-то, чего не хватает ее клетке, и поэтому она принялась за работу своими большими изогнутыми желтыми зубами, проделала большую дыру в толстой соединительной проволоке, протиснула через нее свое дородное тело и рысцой умчалась в ночь. Случилось так, что в тот конкретный вечер я отправился ужинать, так что все почести битвы Дикобразов достаются Шепу.


Около полуночи мою мать разбудил шум машины, которая въехала во двор под окном ее спальни и энергично сигналила клаксоном. Мама, высунувшись из окна, увидела, что это был один из наших ближайших соседей с фермы за холмом. Он сообщил маме, что по его двору бродит большое и, судя по звукам, которые оно издавало, свирепое существо, и не хотели бы мы что-нибудь с этим сделать. Мать, которая всегда склонна опасаться худшего, была убеждена, что это Лео сбежал, и она побежала в коттедж, чтобы разбудить Шепа. По описанию он решил, что это, должно быть, Далила, и, остановившись только за метлой, запрыгнул в фургон зоопарка и поехал на ферму. Там, конечно же, была Далила, она топталась в лунном свете, что-то бормотала себе под нос и постукивала перьями. Шеп объяснил фермеру, что единственный способ вернуть Далилу в зоопарк - это, так сказать, расчесать ее метлой на протяжении полумили или около того дороги. Фермер, хотя и явно считая всю процедуру довольно эксцентричной, сказал, что, если Шеп возьмет на себя эту часть работы, он возьмет на себя обязательство отогнать фургон зоопарка обратно.


Итак, Шеп отправился в путь, одетый в пижаму, расчесывая фыркающую, дребезжащую Далилу по узкой залитой лунным светом дороге. Шеп встретил несколько машин, полных ночных гуляк, и все они с визгом остановились и с изумлением наблюдали за тем, как мужчина в пижаме отряхивает явно сопротивляющегося дикобраза. Я уверен, что некоторые из них, должно быть, поспешили домой, чтобы подписать обязательство, потому что, в конце концов, последнее, что вы ожидаете увидеть бродящим по респектабельному приходу, - это разъяренного дикобраза, преследуемого крайне смущенным мужчиной в ночном наряде. Но в конце концов Шеп благополучно вернул ее в зоопарк, а затем, к ее великому негодованию, запер в угольном погребе. Потому что, как он объяснил, там был цементный пол и гранитные стены толщиной в два фута, и если бы она смогла вырваться из этого, она заслужила свою свободу, и, насколько он был обеспокоен, она могла бы ее получить.


Вскоре после этого Далила доставила неприятности совсем в другом контексте. Зоопарк нуждается во всех возможных формах рекламы, и, поскольку телевидение, несомненно, было одним из лучших средств массовой информации, я старался популяризировать зоопарк таким образом, когда это было возможно. Телевизионный продюсер однажды сказал мне, что если бы он мог выпускать программу без участия телеведущей или профессионального актера, он был бы счастливым человеком. Я мог понять его точку зрения, но он не знал, что может быть что-то бесконечно более мучительное. Он никогда не проводил ничего подобного с живыми дикими животными, с трудности, из-за которых напыщенность и раздражительность телевизионных личностей отходят на второй план. При создании программы животные либо ведут себя так плохо, что в конце концов у вас остается комок нервов, либо ведут себя так хорошо, что крадут представление. Каким бы способом это ни было сделано, вы не можете победить, и, по моему взвешенному мнению, любой, кто берется за такую работу, должен быть любезно и твердо препровожден своими друзьями в ближайший дом для умалишенных. Если вы позволите ему вести программу, он все равно на этом закончит, так что вы просто предвосхищаете.


Одна из первых программ, которые я вел, была посвящена приматам, или семейству обезьян, которых зоопарк мог похвастаться довольно прекрасной коллекцией. Впервые в прямом эфире, по телевидению, я смог показать широкой британской публике великолепное разнообразие существ, начиная от крошечных большеглазых бушбеби, заканчивая лори, обезьянами Старого и Нового Света, гориллой и шимпанзе, приводя себя в пример Homo sapiens. У меня не было никаких сомнений по этому поводу: все обезьяны были чрезвычайно ручными, малыши-кустарники помещались в стеклянные витрины, а лори - на вертикальных ветвях, где они просто сворачивались калачиком и спали, пока я не будил их во время программы. По крайней мере, так это должно было сработать, но, к сожалению, я не учел последствий путешествия, поскольку остров Джерси находится в часе летного времени от города Бристоль, где должна была записываться программа. К тому времени, когда животные были упакованы, доставлены самолетом в Бристоль и выгружены в предоставленной в их распоряжение раздевалке, все они находились в крайне невротическом состоянии. Я тоже.


Когда подошло время первой репетиции, всех обезьян нужно было вынуть из их дорожных ящиков, прикрепить к ним ремни и поводки и привязать (по одной к каждому отсеку) в конструкции, напоминающей миниатюрное стойло для коров. Обезьяны, до сих пор всегда ручные, безмятежные и хорошо себя ведущие, при одном взгляде на коровье стойло испытали то, что казалось коллективным нервным срывом. Они кричали, они кусались, они боролись; один сорвался с поводка и исчез за какими—то сваленными в кучу декорациями, откуда его извлекли - громко вопящего и покрытого паутиной - примерно после получасовых сосредоточенных усилий. Репетиция уже опаздывала на пятнадцать минут. Наконец-то мы расставили их всех по местам и более или менее успокоили.


Я извинился перед продюсером и сказал, что мы будем готовы в кратчайшие сроки, потому что все, что нам нужно было сделать, это посадить лори на соответствующие стволы деревьев, а это — с такими вялыми животными — дело одного момента. Мы открыли дверцы клетки, ожидая, что нам придется выгнать сонных лори на их деревья, но вместо этого они выскочили, как пара скаковых лошадей, их глаза горели негодованием, они издавали громкие кошачьи крики отвращения и предупреждения. Прежде чем кто-либо смог предпринять что-нибудь разумное, они бросились вниз по стволам деревьев и с ревом понеслись по студии на полу, их рты открыты, глаза широко раскрыты. Техники поспешно разбежались во всех направлениях, за исключением нескольких самых смелых, которые, используя свернутые газеты в качестве оружия, пытались помешать решительным лори проникнуть в окружающий пейзаж, как это сделала обезьяна. После дальнейшей значительной задержки нам удалось вернуть лори в их дорожные ящики, и отдел реквизита был спешно вызван, чтобы прикрепить к основанию каждого дерева картонный конус, который помешал бы существам ухватиться за него и таким образом спуститься на пол.


Репетиции опаздывали на час. Наконец мы начали, и к этому времени я был в таком нервном состоянии, что репетиция превратилась в хаос. Я забыл свои реплики; я назвал большинство животных неправильными именами; малейший звук заставлял меня выпрыгивать из кожи вон, опасаясь, что что-то ускользнуло, и в довершение всего Лулу, шимпанзе, обильно, громко и с немалым интересом к собственному достижению помочилась мне на колени. Мы все ушли на обед с черными кругами под глазами, сильными головными болями и мрачным предчувствием. Продюсер, с жуткой улыбкой, сказала, что уверена, что все будет в порядке, и я, пытаясь съесть что-то похожее на жареные опилки, согласился. Мы вернулись в студию, чтобы заняться записью.


По какой-то технической причине, которая меня поражает, вырезать фрагменты из телевизионной ленты слишком дорого или слишком сложно. Таким образом, это точно так же, как вести прямую трансляцию: если вы допустили ошибку, это навсегда. Это, конечно, не помогает укрепить вашу уверенность в себе; когда вы снимаетесь в одной роли с рядом раздраженных и раскованных существ вроде обезьян, у вас начинает седеть на висках еще до того, как вы начнете. Загорелся красный свет, и я с трясущимися руками сделал глубокий вдох, улыбнулся дрожащей улыбкой в камеру, как будто любил ее как брата, и начал. К моему удивлению, обезьяны вели себя безупречно. Ко мне начала возвращаться уверенность. Малыши бушбейби были замечательными, и я почувствовала слабый луч надежды. Мы добрались до лори, и они были великолепны. Мой голос утратил дрожь и, как я надеялась, приобрел твердую, мужественную, авторитетную нотку. Я вошла в привычный ритм. Как раз в тот момент, когда я с энтузиазмом принял защитную позу потто — хотите верьте, хотите нет — подошел менеджер студии и сказал мне, что в записи произошел сбой и нам придется начинать все сначала.


Конечно, после такого опыта хочется даже попытаться еще что-нибудь сделать на телевидении. Но я согласился сняться еще в пяти фильмах. Должен признать, они были не такими утомительными, как программа "обезьяны", но некоторые из основных моментов все еще живы в моей памяти, и иногда я с криком просыпаюсь по ночам, и Джеки меня утешает. Была, например, программа, которую я вел о птицах. Идея состояла в том, чтобы собрать как можно больше разных видов и показать, как их клювы приспособлены к различному образу жизни. Две птицы должны были стать ‘звездными’ персонажами, потому что они все по порядку. Там был, например, галка Дингл. Этот представитель семейства вороновых сейчас редко встречается в Великобритании, и нам чрезвычайно повезло, что он у нас есть. Они одеты в траурные черные перья, но с алыми лапами и длинным изогнутым алым клювом. Дингл, которого выращивали вручную, был до нелепости ручным. Второй "звездой" стал какаду, которого его предыдущий владелец назвал — с невероятной оригинальностью — Коки. Теперь это существо, когда его просили, поднимало свой удивительный гребень и громко кричало, что являлось самым впечатляющим поступком. Другие птицы, принимавшие участие в программе, вообще ничего не делали; они, что вполне разумно, довольствовались тем, что просто сидели там и были самими собой. Итак, моими единственными проблемами были Дингл и Дерзкий, и я очень верил в них обоих.


Программа должна была начаться с того, что я буду стоять там с Динглом, сидящим у меня на запястье, и рассказывать о нем. Во время репетиций это сработало идеально, потому что, если почесать голову Дингла, он впадает в состояние, подобное трансу, и остается совершенно неподвижным. Однако, когда дело дошло до собственно записи, Дингл решил, что его уже достаточно поцарапали, и как только загорелся красный огонек, он спрыгнул с моего запястья и взлетел на стропила студии. Нам потребовалось некоторое время, с помощью лестниц и взяток в виде мучных червей, мяса и сыра (которые он необычайно любит), чтобы вытащить его, после чего он повел себя безупречно и так неподвижно сидел у меня на запястье, что казался набитым чучелом. Все шло гладко, пока мы не подошли к Коки. Здесь я допустил ошибку, сказав своей аудитории, чего ожидать, а это единственное, чего не следует делать с животными. Итак, пока пять миллионов зрителей разинули рты, с нетерпением ожидая увидеть, как Коки поднимет свой гребень и закричит, я предпринимал отчаянные попытки убедить его сделать это. Это продолжалось пять душераздирающих минут, пока Коки сидел на своем насесте неподвижно, как музейный экземпляр. В отчаянии я перешел к следующей птице, и при этом так самоуверенно поднял свой гребень и издевательски закричал.


По этому случаю также состоялась программа, посвященная рептилиям. Здесь я почувствовал, что нахожусь в большей безопасности, поскольку в целом это довольно вялые существа, с которыми легко обращаться. Программа, однако, была для меня рутиной, поскольку у меня как раз был разгар приступа гриппа, и мое присутствие в студии было полностью обусловлено усилиями моего врача, который накачал меня самыми отвратительными препаратами, чтобы удержать на ногах необходимое время. Если вы все равно нервничаете — а я всегда нервничаю — и ваша голова гудит под воздействием различных антибиотиков, вы склонны устраивать представление очень напоминает ранний немой фильм. Во время первых репетиций все техники поняли, что я чувствую себя паршиво и взвинченно, и поэтому, когда дело дошло до перерыва, каждый из них по очереди загнал меня в угол и попытался восстановить мой моральный дух, но почти безрезультатно. Мы пришли на вторую репетицию, и я был хуже, чем раньше. Очевидно, что-то нужно было сделать, и кто-то был достаточно вдохновлен, чтобы придумать ответ. Во время моего рассказа о членах семейства черепаховых я упомянул, что скелет животного был, так сказать, приварен к панцирю. Чтобы показать это более наглядно, у меня был очень красивый черепаховый панцирь и скелет для демонстрации. Нижняя половина панциря была на петлях, как дверца, и при ее открытии открывались все тайны анатомии черепахи. Закончив свое небольшое знакомство с семейством черепах, я затем открыл нижнюю сторону панциря и, к своему удивлению, вместо того, чтобы просто найти в нем скелет, обнаружил кусок картона, на котором были напечатаны слова ‘Свободных мест нет’. Прошло несколько минут, прежде чем в студии был восстановлен порядок, но я почувствовал себя намного лучше, и остальная часть репетиции прошла без сучка и задоринки.


Далила появилась в программе, которую я делал по адаптации. Я подумал, что она будет очень хорошим примером того, как животное защищает себя, и, конечно, она продемонстрировала это с пользой. Когда мы пришли, чтобы поместить ее в ящик, она дико бросилась врассыпную, натыкаясь на нас и на деревянные конструкции и оставляя шипы, вонзившиеся в стенки ящика и в кончики щеток. Она урчала, рычала и гремела своими иглами на протяжении всей поездки в Бристоль, и работники студии, которые выгрузили ее по прибытии туда, были для некоторых немалыми некоторое время у меня было впечатление, что я привезла с собой взрослого леопарда. Затем нам пришлось перенести Далилу из ее дорожного ящика в специальную студийную клетку, которая была построена для нее. К тому времени, когда мы добились этого, Далила воткнула столько игл в декорации студии, что я начал задаваться вопросом, будет ли она полностью лысой для своего дебюта на телевидении. Во время самой передачи она, к моему изумлению, вела себя безупречно, делая все, что я хотел: она устрашающе урчала, топала ногами и гремела своими иглами, как кастаньетами, как будто была прирожденной телезвезда. К концу шоу я чувствовал себя по отношению к ней вполне дружелюбно и начал думать, что, возможно, недооценивал ее. Затем наступил момент, когда мы вытащили ее из студийной клетки обратно в ее дорожный ящик. Это заняло у восьмерых из нас три четверти часа. Один из рабочих сцены получил острый укол в икру ноги, две декорации были безвозвратно повреждены, а вся декорация была так утыкана иглами дикобраза, что казалось, будто мы отбивали нападение индейцев. Я была благодарна за то, что к тому времени Далила без перьев вернулась в зоопарк и снова поселилась в своей клетке.


Я полагаю, что происходящие ужасные вещи, как правило, живут в памяти человека более ярко, чем приятные события, и поэтому я оглядываюсь на телевизионные шоу, в которых я участвовал с животными, скорее так, как вспоминают серию несчастных случаев. Однако есть один случай, о котором я вспоминаю с огромным удовольствием, и это был случай, когда Би-би-си захотела, чтобы наша молодая горилла Н'Понго приняла участие в программе. Они даже пошли на беспрецедентные меры - зафрахтовали небольшой самолет, чтобы доставить нас в Бристоль. Они также послали оператора, чтобы запечатлеть поездку на камеру, — робкого человека, который признался мне, что ему не нравится летать, так как от этого его тошнит. Мы взлетели при ярком солнечном свете и почти сразу же нырнули в черные облака, до отказа набитые воздушными карманами. Н'Понго, откинувшись на спинку сиденья, как опытный путешественник, наслаждался происходящим. Он съел шесть кусков ячменного сахара, чтобы унять треск в ушах, с интересом и волнением выглянул в окно, а когда начались воздушные ямы, он достал мешок для больных и надел его на голову. Бедный фотограф становился все зеленее, пытаясь заснять выходки Н'Понго, но когда он надел ему на голову мешок, это напоминание подействовало разрушительным образом; фотограф нырнул за своим собственным сосудом и обошелся с ним так, как оно было задумано.


3

ХЛАДНОКРОВНАЯ КОГОРТА


Дорогой мистер Даррелл,


На днях на празднике в саду в контейнере из-под мороженого была найдена ящерица…


Я знаю, что это признание в острой и порочной эксцентричности, но, тем не менее, я должен признать, что мне нравятся рептилии. Они, уверяю вас, не отягощены интеллектом. От них не получаешь такой реакции, как от млекопитающего или даже птицы, но все равно они мне нравятся. Они причудливые, красочные и во многих случаях грациозные, так чего же еще можно желать?


Сейчас большинство людей признаются вам (как будто это нечто совершенно уникальное), что испытывают ‘инстинктивное’ отвращение к змеям, и, часто закатывая глаза и гримасничая, они приведут вам множество причин своего страха, начиная от возвышенных (’Это инстинктивно’) и заканчивая нелепыми (’Они все в некотором роде скользкие’). В тот или иной момент мне наскучило так много признаний в змеином комплексе, что, как только в разговоре с кем-либо всплывает тема рептилий, мне хочется убежать и спрятаться. Спросите обычного человека, что он думает о змеях, и он в течение десяти минут наговорит больше глупостей, чем группа политиков.


Начнем с того, что для людей не "естественно" бояться змей. С таким же успехом вы могли бы сказать, что они естественно боятся попасть под автобус. Большинство людей, однако, убеждены, что они рождаются со встроенным чувством анти-змеи. Это можно довольно просто опровергнуть, передав безобидную змею ребенку, который слишком мал, чтобы ему забивали голову всякой ерундой об этих существах; ребенок будет держать рептилию и играть с ней вполне счастливо и без следа страха. Я помню, как однажды высказал это замечание женщине, которая , казалось, годами лепетала о своей боязни змей. Она была крайне возмущена. “Меня никогда не учили бояться змей, я всегда была такой”, - надменно сказала она, а затем торжествующе добавила: “и моя мать тоже была такой”. Столкнувшись с такой логикой, что можно было ответить?


Страхи людей перед змеями, похоже, основаны на ряде заблуждений. Наиболее распространенным из них является убеждение, что все эти существа ядовиты. На самом деле, неядовитых больше, чем ядовитых, примерно в десять раз к одному. Другая популярная идея заключается в том, что эти рептилии скользкие на ощупь, в то время как змеи сухие и холодные, и на ощупь ничем не отличаются от пары туфель из змеиной кожи или сумки из крокодиловой кожи. И все же люди будут настаивать на том, что им нельзя прикасаться к змее из-за ее слизистости, и не задумываясь возьмутся за мокрый кусок мыла.


Наш дом для рептилий довольно мал, но у нас на выставке представлено довольно хорошее разнообразие рептилий и амфибий. Я получаю массу невинного удовольствия, заходя туда, когда там многолюдно, и слушая, как широкая публика заявляет о своем невежестве с уверенностью, от которой захватывает дух. Например, змеиный язык: это чисто обонятельный орган, с помощью которого животное обоняет, отсюда и то, как он быстро входит в рот и выходит изо рта; он также используется в качестве щупальца, точно так же, как кошка использует свои усы. Однако эксперты по змеям, которые посещают дом рептилий, знают лучше. “Кор, Эм, ” взволнованно крикнет кто-нибудь, “ подойди и посмотри на жало этой змеи… Воркуй, не хотелось бы, чтобы тебя это ужалило!” И Эм поспешит туда и с ужасом посмотрит на невинную травяную змею, а затем восхитительно содрогнется. Все рептилии, конечно, могут проводить длительные периоды полной неподвижности, когда даже их дыхание трудно обнаружить, если не присмотреться повнимательнее. Классическое замечание было сделано мужчиной, который, заглянув в несколько клеток, в которых неподвижно лежали рептилии, повернулся к своей жене с видом человека, которого обманули, и прошипел: “Они набитые, Милли”.


Змея, передвигающаяся по земле или по ветвям дерева, - одно из самых грациозных зрелищ в мире, а если учесть, что это существо передвигается с помощью ребер, то все становится еще более примечательным. Если внимательно понаблюдать за движущейся змеей, иногда можно увидеть, как ребра двигаются под кожей, когда змея вытягивается вперед. Немигающий взгляд этого существа (еще одна вещь, против которой люди возражают) объясняется не тем, что змея пытается вас загипнотизировать, а просто тем, что у нее нет век. Глаз покрыт тонкой прозрачной чешуей, похожей на часовое стекло. Это очень хорошо заметно, когда змея сбрасывает кожу, что все они периодически делают. Кожа вокруг губ отваливается, а затем, потираясь о камни или ветки, змея постепенно сдирает ее. Если вы осмотрите эту сброшенную кожу, то увидите, что глазные чешуйки также были сброшены.


Все змеи приспособлены к питанию одинаковым образом, но способы добывания пищи у них разные. Неядовитые особи и констрикторы (такие как питоны) хватают свою добычу ртом, а затем пытаются как можно быстрее обвить жертву двумя или тремя кольцами своего тела, таким образом удерживая и раздавливая одновременно. Ядовитые, с другой стороны, кусают, а затем ждут, пока яд подействует, что обычно происходит очень скоро. Как только жертва претерпит последние конвульсии, ее можно есть. Ядовитые клыки, конечно же, находятся в верхней челюсти, и обычно около передней части рта. Когда они не используются, они загибаются к десне, как лезвие перочинного ножа; когда змея открывает пасть для удара, они опускаются на место. Клыки полые, как игла для подкожных инъекций, или же у них есть глубокая борозда, идущая вниз по спинке. Ядовитый мешок, с которым они соединены, находится над десной. При укусе змеи яд вытесняется наружу и стекает по углублению в клыке, а затем в рану. Однако, каким бы ни был метод нападения, как только жертва мертва, процесс проглатывания одинаков у всех змей. Нижняя челюсть соединена с верхней таким образом, что ее можно вывихнуть по желанию, и, конечно же, кожа рта, горла и тела чрезвычайно эластична, поэтому змея может проглотить существо, значительно превышающее ее собственную голову. Как только пища оказывается в желудке, начинается медленный процесс переваривания. Любые части животного, которые невозможно усвоить, такие как шерсть, позднее отрыгиваются в виде гранул . Однажды был убит большой питон, и в его желудке были найдены четыре круглых комочка шерсти, размером с теннисные мячи и очень твердых. При вскрытии каждого из них было обнаружено копыто дикой свиньи. Эти острые копыта могли повредить слизистую оболочку желудка питона, и поэтому каждое из них было тщательно покрыто толстым, гладким слоем шерсти.


В большинстве зоопарков в настоящее время мертвых существ скармливают змеям. Это не потому, что так лучше для змей или что они предпочитают это, а просто из-за неуместной доброты со стороны широкой публики, которая воображает, что белая крыса или кролик ужасно страдает, когда их сажают в клетку со змеей. То, что это чушь, я доказал к своему полному удовлетворению, поскольку видел в континентальном зоопарке кролика, взгромоздившегося на спину питона (явно не голодного) и с потрясающим хладнокровием чистящего ему усы. Директор зоопарка сказал мне, что, когда белых крыс давали змеям, было обязательно, чтобы их убрали, если они не были съедены сразу; в противном случае они продолжали прогрызать дыры в теле змеи.


В то время как змеи - пассивные и довольно невыразительные животные, ящерицы могут проявлять значительный интеллект и характер. Одной из таких рептилий, которая у нас была, был мастигур, которого я окрестил Денди, из-за его большого пристрастия к цветам одуванчика. Я думаю, нужно признать тот факт, что мастигуры - не самые привлекательные ящерицы, а Дэнди был особенно непривлекательным представителем своего вида. Тем не менее, его энергичный характер делал его симпатичным существом. У него была тупая, округлая голова; толстое, приплюснутое тело; и тяжелый хвост, покрытый короткими, острыми шипами. Его шея была довольно длинной и тонкой, и это придавало ему такой вид, как будто его собрали из кусочков двух совершенно не связанных видов. Его окрас можно было описать только как насыщенный, грязно-коричневый. Любовь Дэнди к цветам одуванчика была равносильна одержимости. Ему стоило только увидеть, как вы приближаетесь к дому рептилий с чем-то желтым в руках, и он немедленно бросался к передней части своей клетки и яростно царапал стекло. Если бы вы несли одуванчика, вам нужно было всего лишь отодвинуть стеклянную стенку его клетки, и он выскочил бы к вам на руку, задыхаясь от волнения; затем, закрыв глаза, он вытянул бы свою длинную шею и, как ребенок, ожидающий, когда ему в рот сунут шоколадку, открыл бы челюсти. Если бы вы сунули цветок ему в рот, он бы в экстазе принялся жевать, лепестки свисали у него изо рта и придавали ему вид ярко-желтых военных усов.


Дэнди был единственной ящерицей, которую я знал, которая искренне играла с тобой. Если бы он лежал на песке, и вы позволили бы своей руке медленно подползти к нему, как будто выслеживали его, он бы наблюдал за вами, его глаза блестели, голова была склонена набок. Как только вы оказывались достаточно близко, он внезапно разворачивал свой хвост, легонько хлопал вас им по руке, а затем убегал на новую позицию; затем от вас ожидали, что вы повторите все представление. Я не сомневаюсь, что это была настоящая игра, потому что удары, которые он наносил вам своим хвостом, были очень нежными, тогда как я видел, как он бил им другую ящерицу и не только отправил ее в полет, но и пустил кровь.


Вскоре после того, как мы завели Дэнди, у нас возникли проблемы с тегексинами. Это крупные, красивые и очень умные ящерицы из Южной Америки. Они могут вырасти примерно до трех с половиной футов в длину, а их шкура имеет красивый желто-черный рисунок. Они сообразительные, воинственные существа, а самка, которая у нас была, была самой злобной в доме рептилий. У тегу, как их сокращенно называют, есть три метода нападения, каждый из которых они используют — вместе или по отдельности — весело и без какой-либо провокации. Они либо укусят, либо поцарапают вас своими хорошо развитыми когтями, либо хлестнут вас хвостами. Наша самка предпочитала начинать боевые действия своим хвостом. Когда вы открывали ее клетку, она смотрела на вас с явной неприязнью и недоверием, раздувала горло и начинала шипеть, и в то же время изгибала свое тело в форме полумесяца, похожего на лук. Как только ваша рука оказывалась достаточно близко, она внезапно выпрямлялась, а ее хвост хлестал, как охотничий кнут. Если бы она обнаружила, что этот метод защиты не отпугивает вас, она бы побежала вперед и попыталась схватить вас своим ртом. Если бы ей это удалось, она держалась бы с упорством бульдога, в то же время привлекая подкрепление в виде своих острых изогнутых задних когтей, которые могли бы отрывать от вас куски. Я не думал, что персонаж этого тегу был исключением. После изрядного опыта общения с тегу в их естественном состоянии я пришел к выводу, что они, безусловно, наиболее жестоко обращались с ящерицами и, более того, были настолько быстрыми и умными, что с ними приходилось считаться в неволе.


Мы всегда страдали от рук, или, скорее, от хвоста, нашей самки тегу, и поэтому однажды утром мы обнаружили ее мертвой в своей клетке со смешанными чувствами. Я был озадачен ее внезапной смертью, поскольку она, казалось, была в самом расцвете сил после того, как всего пару дней назад яростно укусила меня. Итак, я решил провести приблизительное вскрытие и попытаться найти ключ к причине. К моему удивлению, вскрыв желудок, я обнаружил огромную массу беловатого вещества, мало чем отличающегося от рыбьей икры, которую я принял за какой-то гигантский нарост. Желая узнать об этом загадочном наросте, я отправил тело для более детального и квалифицированного вскрытия и с интересом ждал результатов. Наконец они пришли. Они были краткими и по существу: масса белого вещества представляла собой не нарост, а большое количество чистого жира. Ящерица умерла от болезни сердца, вызванной этим ожирением, и было высказано предположение, что в будущем нам следует питаться менее обильно. Поразмыслив, это стало очевидным, поскольку в диком состоянии тегу очень активные существа. Поэтому, если вы держите их на ограниченной территории и даете им обильный и постоянный корм, они неизбежно станут слишком жирными. Я поклялся, что к следующему полученному нами тегу будут относиться совсем по-другому.


Вскоре после этого нам представился шанс, когда дилер предложил нам пару. По прибытии они оказались замечательными экземплярами, хорошо заметными и с блестящей кожей — самец с большой тяжелой головой и мясистыми челюстями; самка с более длинной и тонкой головой. Вопреки нашим ожиданиям, они вообще не оказались типичными тегу. Вместо того, чтобы быть свирепыми и неуправляемыми, они были ручными, как котята, и им ничего так не нравилось, как лежать у тебя на руках, когда тебя нежно укачивают, и засыпать. Если бы вы подошли и встали у их клетки, они предприняли бы самые отчаянные и лестные попытки пролезть сквозь стекло к вам в объятия. Помимо этих всплесков социальной активности, они не проявляли особого желания что-либо делать, разве что лежали в заброшенных позах, благожелательно поглядывая на любых людей, которые случайно оказывались поблизости в доме рептилий.


В результате всей этой лихорадочной деятельности, конечно, они становились все толще и, с тревогой наблюдая за их увеличивающимся обхватом, мы решили, что нужно что-то предпринять, иначе у нас на руках будет еще пара сердечных приступов. Ответом была зарядка; поэтому каждое утро Шеп выпускал их обоих побродить вокруг дома рептилий, пока он делал свою работу. Поначалу — в течение первых двух или трех дней — это работало как по волшебству, и тегус, тяжело дыша, каждое утро пару часов возился на полу. Затем, однако, они обнаружили, что, перелезая через низкий барьер, они могли попасть в загон для черепах, над которым висела инфракрасная лампа. Поэтому каждое утро, когда их выпускали, они, запыхавшись, неслись к загону для черепах, забирались внутрь, устраивались под инфракрасным светом и засыпали. Единственным ответом на это было урезание их рациона, и, следовательно, они сидели на такой же строгой диете, как пара вдовствующих герцогинь на оздоровительном курорте. Излишне говорить, что они очень плохо смотрели на это и жалобно смотрели через стекло, наблюдая, как другие обитатели дома рептилий наслаждаются такими деликатесами, как сырое яйцо, мясной фарш, дохлые крысы и нарезанные фрукты. Однако мы ожесточили наши сердца и продолжили придерживаться диеты, и за очень короткое время они восстановили свои фигуры сильфид и в результате стали гораздо более активными. Теперь мы позволяем им есть то, что они любят, но при малейших признаках возвращения полноты они перейдут на диету, пока их размер снова не станет приличным.


Единственным обитателем дома с рептилиями, который, казалось, никогда не набирал лишнего веса, независимо от того, сколько он ел, был наш дракон по имени Джордж. Это был гвианский дракон, довольно редкий и интересный вид ящериц из северных районов Южной Америки. Их длина составляет около двух футов шести дюймов, у них большие, тяжелые головы с большими, темными, умными глазами. Тело и хвост очень напоминают крокодильи по внешнему виду, хвост покрыт тяжелой броней и приплюснут сверху, в то время как спина покрыта тяжелой чешуей, которая имеет бобовидную форму и выступает над поверхностью кожи. Окрас теплый ржаво-коричневый, переходящий на мордочке в желтоватый. Это медленные, вдумчивые и привлекательные ящерицы, а у Джорджа был очень мягкий и располагающий к себе характер.


Вероятно, одна из самых замечательных особенностей гвианских драконов - это их пищевые привычки. До приезда Джорджа мы прочитали все, что могли, об этом виде, но ни один из учебников не был очень полезным. Однако они казались совершенно нормальными существами типа ящериц, и поэтому мы подумали, что их рацион должен быть похож на рацион любой крупной хищной ящерицы. Когда Джордж прибыл, его ласкали, восхищались им и благоговейно поместили в приготовленную для него большую клетку со специальным собственным прудом. Казалось, что он в полной мере оценил это удобство, ибо в тот момент, когда его отпустили в его покои, он направился прямо к пруду и нырнул в него. Он провел полчаса или около того, сидя на корточках в воде, время от времени погружая голову под поверхность на несколько минут за раз и задумчиво осматривая дно пруда. В тот вечер мы дали ему дохлую крысу, к которой он отнесся с немалым отвращением. Затем мы попробовали его на молодом цыпленке с тем же результатом. От рыбы он отступал, как от какого-то смертельного яда, и мы были в отчаянии, потому что не могли придумать ничего другого, что могло бы ему понравиться.


Как раз тогда, когда мы были убеждены, что Джордж собирается уморить себя голодом, Шепу пришла в голову идея. Он набрал горсть жирных садовых улиток и бросил их в пруд Джорджа. Джордж, который сидел на стволе дерева в задней части клетки с очень царственным видом, наблюдал за этой плавающей пенящейся щедростью, склонив голову набок. Затем он спустился к бассейну, скользнул в воду и обнюхал улитку, пока мы с надеждой наблюдали. Он осторожно взял улитку в рот и, запрокинув голову, позволил ей скользнуть к задней части своего рта. Теперь, когда его рот был открыт, я мог видеть, что у него были самые удивительные зубы, которые я когда-либо видел у ящерицы: зубы, которые, конечно же, были идеально приспособлены для поедания улиток. Те, что были спереди, были довольно маленькими, заостренными и слегка наклоненными назад. Это были, так сказать, хватательные зубы. Как только они схватили улитку, ящерица запрокинула голову так, что моллюск соскользнул и остановился на зубах в задней части рта. Это были огромные коренные зубы в форме обувной коробки с карункулированными поверхностями, которые больше всего походили на зубы миниатюрного слона. С помощью своего языка Джордж перемещал улитку, пока она не оказалась между этими тяжелыми коренными зубами, а затем медленно сомкнул челюсти. Улитка треснула и раскололась, и когда он был совершенно уверен, что раковина разбита, он переместил ее целиком в центр рта и, осторожно манипулируя языком, извлек все кусочки разбитой раковины и выплюнул их. Затем гладкое тело улитки без панциря было проглочено со всеми признаками удовлетворения. Весь процесс занял около полутора минут, после чего Джордж немного посидел, облизывая губы черным языком и размышляя про себя. Через некоторое время он наклонился вперед и изящно подобрал другую улитку, которую разделал тем же способом. В течение получаса он съел двенадцать таких моллюсков, и мы ликовали, потому что теперь, узнав о предпочтениях Джорджа, мы знали, что больше не будет трудностей с его содержанием.


Всегда испытываешь облегчение, когда рептилия начинает питаться сама, потому что, если она отказывается от пищи в течение определенного периода времени, ее приходится кормить насильно, а это сложная и неприятная работа. Многие змеи-сжиматели отказываются от пищи по прибытии, и их приходится кормить насильно, пока они не успокоятся, но это не та операция, которая доставляет удовольствие, поскольку с их хрупкими челюстями и зубами очень легко что-нибудь сломать и таким образом занести инфекцию во рту. Я думаю, что худшая работа по принудительному кормлению, которая у нас когда-либо была, была с парой молодых гавиалов, или гариалов. Это азиатские представители семейства крокодиловых, и в диком состоянии питаются рыбой. В отличие от сильных, довольно тупых челюстей аллигаторов и крокодилов, челюсти гавиала длинные и тонкие, больше всего напоминающие клюв. И челюсти, и зубы хрупкие, особенно зубы, потому что при взгляде на них кажется, что они выпадают. В результате, когда прибыли два наших молодых гавиала и упорно отказывались от любой пищи, включая живую рыбу в их пруду, наши сердца упали, так как мы поняли, что нам придется кормить их насильно. Процесс был утомительным, длительным и сложным, и его приходилось выполнять раз в неделю в течение года, прежде чем гавиалы смогли питаться самостоятельно. Сначала вы крепко хватаете животное сзади за шею и хвост. Затем вынимаете его из аквариума и кладете на удобную плоскую поверхность. Затем тот, кто вам помогает, вставляет плоский, гладкий кусок дерева между челюстями в задней части рта, сразу за последними зубами. Когда челюсти немного раздвинуты, вы слегка ослабляете хватку на шее рептилии и выдвигаете руку вперед, нажимаете большим пальцем и просуньте указательный палец между челюстями и разведите их в стороны. Обычно это гораздо проще, чем кажется. Затем другой человек вооружается длинной тонкой палочкой и тарелкой, полной кусочков сырого мяса или рыбы. Он насаживает на конец палки кусочек мяса или рыбы, вставляет его в рот рептилии и проталкивает к задней стенке горла. Это сложная часть, поскольку у всех представителей семейства крокодиловых горло закрыто кожным лоскутом; такое расположение позволяет животному открывать рот под поверхностью, не заглатывая огромное количество воды. Пищу нужно протолкнуть через этот лоскут кожи глубоко в горло. Затем вы массируете горло до тех пор, пока не почувствуете, как пища опускается в желудок. Как я уже сказал, это утомительная задача, как для гавиала, так и для вас.


По большому счету, существа, которые, кажется, доставляют меньше всего хлопот в доме рептилий, - это амфибии. Обычно они хорошо питаются и, похоже, не страдают от ужасного разнообразия язв, нарывов и паразитов, которыми заражаются змеи и ящерицы, хотя я должен признать, что иногда они могут сами обратиться с одной или двумя жалобами, просто чтобы вам было интереснее. Хорошим примером этого были жабы пипа. Эти необычные существа родом из Британской Гвианы и, откровенно говоря, не похожи ни на что на земле. Их тела почти прямоугольные, с ножками в каждом углу, так сказать, и заостренным выступом между передними лапами, который указывает, где должна быть голова. Все тело очень сплющенное и темно-черновато-коричневого цвета, поэтому существо выглядит так, как будто некоторое время назад с ним произошел неприятный несчастный случай, и с тех пор оно постепенно разлагается. Самое необычное в этих странных зверях - это их привычки к размножению, поскольку жабы-пипы носят своих детенышей в карманах. В период размножения кожа на самке спина становится утолщенной, мягкой и пористой, и тогда самка готова к спариванию. Самец обхватывает ее, и как только она готова откладывать, у нее высовывается длинный яйцеклад, который выгибается на спине, под животом самца. Когда появляются яйца, он оплодотворяет их и вдавливает в губчатую кожу спины. Они погружаются внутрь до тех пор, пока лишь небольшая часть яйца не окажется над поверхностью. Эта открытая часть яйца затвердевает. Таким образом, внутри своих индивидуальных карманов головастики претерпевают полную метаморфозу, пока не превращаются в крошечные копии своих родителей. Когда они готовы вылупиться, затвердевшая верхняя часть панциря отрывается, и крошечные жабы отодвигают его и вылезают наружу, выглядя скорее как кто-то, вылезающий из машины-пузыря.


Однажды мне посчастливилось стать свидетелем вылупления детенышей жабы пипы, и мне не терпелось узнать, сможем ли мы разводить их в зоопарке. Поэтому я заказал пару у дилера и по прибытии установил их в доме рептилий. Мы держали их в большом аквариуме, полном воды, поскольку, в отличие от других жаб, пипы полностью водные. Они очень хорошо прижились и вскоре десятками пожирали чудовищных дождевых червей. Все, что нам теперь оставалось делать, подумал я, это ждать, пока они размножатся. Однажды утром Шеп пришел ко мне и сказал, что одна из пип, по-видимому, поранила себе живот, хотя он не мог понять, как это произошло. Я осмотрел жабу и обнаружил, что то, что казалось синяком, было чем-то похожим на гигантский кровавый пузырь. Было трудно понять, что делать. Если бы жабы не были водными и у них была сухая кожа, я бы помазал это место пенициллином. В течение двадцати четырех часов обе пипы были мертвы, их тела покрылись красными волдырями, полными крови и слизи. Я отправил их на вскрытие, и в ответ пришел отчет, что они страдали от малоизвестной болезни под названием ‘красноногость’. У меня было сильное ощущение, что это как-то связано с водой, в которой они содержались: это была обычная водопроводная вода, но довольно кислая. Итак, я купил еще одну пару пип, и на этот раз мы держали их только в воде пруда. Пока что это оказалось успешным, и на момент написания статьи обе жабы процветают. Если немного повезет, я, возможно, все же займусь разведением жаб-пипа, если только они не придумают что-нибудь новое, чтобы расстроить меня.


Еще одна амфибия с почти такими же увлекательными повадками размножения, как у пипы, - это маленькая мешковатая лягушка. У нас было пять этих восхитительных маленьких пухлых лягушек, красиво окрашенных в зеленый и черный цвета, которых привезли к нам из Эквадора. Они вели себя очень хорошо, обильно питались, но не проявляли никаких признаков желания размножаться. Поэтому мы перевели их в аквариум побольше, где у них было больше земли и водного пространства, и это сделало свое дело. Вне сезона размножения сумка самки, которая находится на нижней части спины, едва заметна. Если вы приглядитесь повнимательнее, вы сможете увидеть слабую линию вдоль кожи со слегка сморщенным краем, как будто когда-то кожа была порвана и довольно плохо срослась. Однако, когда наступает сезон размножения, щель становится гораздо более заметной. Лягушки начинают петь друг другу, и вскоре вы увидите, как самки удаляются в тихие уголки и предаются очень любопытному занятию. Им удается, сильно извиваясь, поднимать по одной задней ноге за раз за спину, засовывать пальцы в свои мешочки и продолжать растягивать кожу. Когда мешочек растянут к их удовлетворению, они готовы к размножению. Метод, с помощью которого они кладут яйца в мешочек, до сих пор остается для меня загадкой, поскольку, к сожалению, я пропустил саму кладку яиц. Следующее, что мы узнали, это то, что у самки был выпуклый мешок икры, который выступал у нее из спины и придавал ей такой вид, как будто ее выпотрошили. Самка вынашивает яйца до тех пор, пока она тем или иным способом не убедится, что головастики готовы вылупиться, после чего она идет и садится в воду. Головастики освобождаются от желатинообразной икры и уплывают сами по себе, мать больше не проявляет к ним интереса. Мы обнаружили, что головастики очень хорошо питались полосками сырого мяса и белыми червями — крошечными червячками, которых любители рыб разводят в пищу. Когда у них выросли ноги и они вышли на сушу, мы кормили их плодовыми мушками и крошечными дождевыми червями, пока они не стали достаточно взрослыми, чтобы перейти на комнатных мух и синичек.


Земноводных гораздо легче разводить, чем рептилий, поскольку с ними вам не нужно беспокоиться о влажности. Рептилии откладывают яйца с мягкой или твердой скорлупой, похожей на пергамент. Если температура в клетке неправильная и содержание влаги в воздухе слишком велико или недостаточно, содержимое яйца либо высохнет, либо заплесневеет. Хотя у нас были некоторые успехи с выведением яиц рептилий, шансы против всегда девяносто к одному. Один из наших успехов, которым мы весьма гордились, заключался в выведении нескольких яиц греческой черепахи. Греческая черепаха, вероятно, одно из самых распространенных домашних животных, и она неизменно откладывает яйца с монотонной регулярностью, но они очень редко вылупляются. Думая, что эта партия яиц будет такой же успешной, как и все остальные, Шеп не слишком беспокоился о них. Он закопал их в песок на дне одной из клеток, температура в которых, по его мнению, была подходящей. Проходила неделя за неделей, и в конце концов он совсем забыл о них. Поэтому однажды утром он был изрядно удивлен, обнаружив детеныша черепахи, разгуливающего по клетке. Он позвал меня, и мы выкопали остальные яйца. Из шести четыре находились в процессе вылупления. В одном яйце почти появился птенец, но в трех других птенцы только начали прокалывать скорлупу.


Мы поместили их в маленький аквариум на блюдце с песком, чтобы удобнее было наблюдать за вылуплением. Яйца были размером почти с шарики для пинг-понга и почти такой же формы; похожая на пергамент скорлупа была прочной, и детенышам явно было нелегко вырваться из своей тюрьмы. Того, кто проделал самую большую дыру в своем панцире, можно было совершенно отчетливо видеть внутри, когда он крутился круг за кругом, используя то передние, то задние лапы, чтобы увеличить дыру. На носу у него был маленький роговой ‘клюв", который предполагается, что детеныши черепах делают первую брешь в панцире; позже она отпадает. Но я вообще не видел, чтобы этот зверь использовал свой ‘клюв’ - тяжелая работа была проделана передними и задними лапами, с частыми паузами, чтобы он восстановил свои силы. Ему потребовалось три четверти часа, чтобы вырваться, а затем яйцо раскололось пополам, и он покатился по песку, надев одну половинку поверх панциря, как шляпу. Когда они вылупились из яйца, их скорлупа была губчатой, бесформенной и чрезвычайно мягкой, и каждая из них была диаметром с монету в два шиллинга. Однако примерно через час произошла перемена; как будто кто-то накачал их велосипедным насосом. Оболочка наполнилась, и вместо того, чтобы быть сплющенной, теперь она была красиво выпуклой и выглядела намного тверже, хотя на самом деле все еще была мягкой, как влажный картон. Теперь они были настолько больше яйца, что, если бы я сам не наблюдал за их вылуплением, я бы сказал, что они не могли появиться так недавно из такой маленькой тюрьмы. Я заметил, что их когти, когда они вылуплялись, были очень длинными и острыми, предположительно, чтобы помочь им пробивать панцирь. Однако за очень короткое время они стерлись до нормальной длины.


Я провел несколько часов, наблюдая за процессом вылупления, и это стоило каждой минуты. Я испытывал величайшее восхищение этими круглыми и серьезными маленькими черепашками, поскольку выбраться из яйца было нелегким делом. Что, я думаю, позабавило меня больше всего, так это то, как — после того, как черепаха использовала задние лапы, чтобы увеличить отверстие, — крошечная рептилия поворачивалась внутри панциря, и в следующий момент крошечная, морщинистая и довольно печальная мордочка просовывалась в отверстие в панцире, как будто черепаха хотела убедиться, что внешний мир все еще был там и все так же привлекателен, как и тогда, когда он смотрел в последний раз. Нам очень повезло, что мы смогли вывести этих черепах, но еще большей удачей было то, что Ральф Томпсон, который иллюстрировал эту книгу, случайно остановился у меня в то время и, таким образом, смог нарисовать весь процесс от начала до конца, который, как он заверил меня, ему очень понравился, несмотря на то, что из-за высокой температуры в доме для рептилий его очки постоянно запотевали.


4

КЛАВДИЙ СРЕДИ КЛОШЕЙ


Дорогой мистер Даррелл,


Вы когда-нибудь набивали своих животных? Если вы когда-нибудь хотели набить своих животных, я мог бы набить их для вас, так как у меня большой опыт в набивании животных…


При приобретении новых животных одной из многих проблем, с которыми вы сталкиваетесь, является процесс их размещения, поскольку до тех пор, пока они не научатся смотреть на свою новую клетку как на дом, а также не научатся доверять вам, им будет непросто. Существует множество различных способов заставить животных чувствовать себя как дома, и они варьируются в зависимости от вида. Иногда нужно давать лакомые кусочки, чтобы животное забыло о своем страхе перед вами в своем стремлении к еде. Возможно, вам придется снабдить очень нервных животных ящиком, в котором они смогут спрятаться, или накрыть переднюю часть ящика мешковиной, пока они не решат, что вы не причините им вреда. Бывают случаи, когда приходится использовать самые необычные методы, чтобы придать животному уверенности, и проблема, с которой мы столкнулись с Топси, была тому примером.


Однажды холодным зимним днем я был в магазине торговца животными на севере Англии, оглядываясь по сторонам, чтобы посмотреть, нет ли у него чего-нибудь интересного, что я мог бы купить для зоопарка. Обходя магазин, я вдруг заметил в углу очень сырую, темную клетку, а из-за прутьев на меня смотрело одно из самых жалких личиков, которые я когда-либо видел. Он был угольно-черным, с большими блестящими глазами, которые, казалось, постоянно были полны слез. Мех, окружавший это лицо, был красновато-коричневым, коротким и густым, как ворс на дорогом ковре. Я присмотрелся внимательнее и увидел, что лицо принадлежало младенцу шерстистая обезьянка, одна из самых очаровательных южноамериканских приматов. Ей не могло быть больше нескольких недель от роду, и она была слишком мала, чтобы ее разлучили со своей матерью. Он скорчился на полу клетки, дрожа и кашляя, из носа текло, шерсть была спутанной и перепачканной грязью. По состоянию и запаху клетки я понял, что у нее энтерит, а также простуда, которая выглядела так, как будто граничила с пневмонией. Это было не то животное, которое кто-либо в здравом уме стал бы покупать. Но затем он уставился на меня своими огромными темными глазами, полными отчаяния, и я растерялся. Я спросил продавца, сколько он хочет за ребенка. Он сказал, что и мечтать не мог о том, чтобы продать его мне, так как я был хорошим покупателем, а малыш наверняка умрет. Я ответил, что понимаю, что животное сильно рискует, но что, если он позволит мне взять его, я заплачу ему, если оно выживет, но не в том случае, если оно умрет. Довольно неохотно он согласился на это. Мы уложили жалобно пищащего малыша в коробку, набитую соломой, и я поспешила с ним обратно в Джерси. Я знал, что, если его не лечить быстро, он умрет, и уже вполне может быть слишком поздно.


По моему возвращению в Джерси мы поместили малышку, которую кто-то окрестил Топси, в теплую клетку и осмотрели ее. Во-первых, я поняла, что ей понадобятся инъекции антибиотиков и витаминов для борьбы с энтеритом и простудой. Во-вторых, ее густой мех, перепачканный ее собственными выделениями, пришлось бы почистить, потому что, если оставить его в таком состоянии, у нее может появиться кожная сыпь и в конечном итоге она потеряет весь свой мех. Однако наша главная проблема заключалась в том, как заставить Topsy позволить нам делать эти вещи. Большинство детенышей обезьян в течение нескольких часов попадают к приемным родителям-людям, и с ними, как правило, нет никаких проблем. Поскольку опыт общения Топси с людьми, очевидно, был наихудшим из возможных, она впадала в истерические припадки (на что способна только шерстистая обезьяна), стоило нам только открыть дверцу ее клетки. Следовательно, грубое обращение с ней принесло бы больше вреда, чем пользы, и все же она должна была пройти лечение или умереть. Затем у нас возникла идея: если Топси не примет нас в качестве приемных родителей, примет ли она что-нибудь другое? Как насчет плюшевого мишки? Мы все немного сомневались в этом, но нам нужно было что-то попробовать, и мы это сделали. У медведя было приятное, хотя и немного рассеянное выражение лица, и он был примерно такого же размера, как мать Топси, поэтому мы поместили его в клетку и стали ждать результатов. Сначала Топси не хотела подходить к нему, но в конце концов любопытство взяло верх, и она дотронулась до него. Как только она обнаружила, что он приятный и пушистый, она привязалась к нему и вскоре цеплялась за него с яростной, собственнической страстью, которая была довольно трогательной.


Теперь Топси полностью изменилась. Пока она цеплялась за своего плюшевого мишку ручками, ножками и хвостом, она потеряла страх перед людьми. Мы просто вытаскивали медведя из клетки с прилипшей к нему Топси, как к блюдечку, и она позволяла нам делать то, что нам нравилось. Таким образом, мы смогли сделать ей укол и почистить ее спутанную шерсть, и в течение нескольких дней она была на пути к выздоровлению и выглядела совсем другой обезьяной. Но затем возникла другая проблема: шли дни, плюшевый мишка становился все более и более негигиеничным, пока, наконец, мы решили, что его нужно будет вынуть из клетки Топси, чтобы вымыть и продезинфицировать. Итак, к крайнему раздражению Топси, мы вынули медведя. Она тут же закатила истерику. Из всего семейства обезьян у шерстистых обезьян самый мощный и мучительный крик, который вы когда-либо слышали, крик, который пронзает вас насквозь и заставляет вашу кровь стыть в жилах, как скрежет ножа по тарелке, увеличенный в миллион раз. Мы заткнули уши и утешали себя мыслью, что она остановится минут через десять, когда поймет, что ей не вернуть своего медведя, но Топси не останавливалась. Она истошно кричала все утро, и к обеду наши нервы были на пределе. Оставалось только одно: мы взяли фургон, помчались в город и, посетив несколько магазинов игрушек, смогли купить плюшевого мишку, очень похожего на оригинального мишку Топси. Затем мы поспешили обратно в зоопарк и поспешно запихнули его в клетку Топси. Она остановилась на полуслове, громко взвизгнула от радости и бросилась к новому плюшевому мишке. Она слегка обвила его руками, ногами и хвостом и сразу же погрузилась в глубокий и измученный сон. После этого плюшевые мишки сменяли друг друга; пока одного мыли, другой взял на себя обязанности приемной матери, и такое расположение вещей Топси сочла в высшей степени удовлетворительным.


Наконец Топси выросла настолько, что стала больше своих плюшевых мишек, и мы решили, что нам придется, так сказать, отучить ее от них, потому что в конце концов ей придется отправиться в большую клетку с другими шерстистыми обезьянами, и она не сможет взять с собой своих медведей. Мы чувствовали, что ей пора привыкнуть к мысли о том, что в клетке с ней будет компаньон, и поэтому мы выбрали большую рыжую морскую свинку со спокойным нравом и без мозгов. Его ввели в клетку Топси, и сначала она игнорировала его, за исключением тех случаев, когда он подходил слишком близко к ее драгоценному медведю, после чего она била его. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем Топси обнаружила, что у морской свинки было одно большое преимущество перед медведем как компаньоном для сна — у нее было встроенное центральное отопление.


Морская свинка, которую мы теперь для удобства назвали Гарольдом, имела, я думаю, довольно смутное представление обо всем этом. Начнем с того, что если у него вообще была какая-то мысль в голове, то этой мыслью была еда. Делом жизни Гарольда было проверять съедобность всего, с чем он соприкасался, и ему не нравилось, когда дело его жизни портила властная шерстистая обезьяна. С другой стороны, у Топси были очень строгие представления о том, в какое время вставать, ложиться спать, играть и так далее, и она не понимала, почему она должна менять их, чтобы соответствовать привычкам Гарольда в еде. Гарольду показалось, что как только он найдет приличный кусок моркови или что-то в этом роде, Топси решит, что пора спать, и его схватили за заднюю лапу и самым недостойным образом потащили к их ящику с соломой. Здесь, в довершение ко всему, Топси забиралась ему на спину, крепко обхватывала его руками, ногами и хвостом, чтобы он не сбежал, и погружалась в глубокий сон, выглядя как огромный жокей на маленькой и пухлой рыжей лошадке.


Еще одной вещью, которая настораживала Гарольда, была твердая убежденность Топси в том, что, если бы ему дали возможность, он смог бы прыгать по ветвям с той же ловкостью, которую демонстрировала она сама. Она была уверена, что, если бы только ей удалось затащить его на ветки, он оказался бы великолепным скалолазом, но задача состояла в том, чтобы оторвать Гарольда от земли. Она могла придерживать его только одной рукой, а он был толстый, тяжелый и не желал сотрудничать. После значительных усилий она подхватывала его под мышку и затем начинала карабкаться, но прежде чем она была более чем в нескольких дюймах от проволоки, когда Гарольд выскальзывал у нее из-под руки и шлепался обратно на пол клетки. Бедный Гарольд — я думаю, он много страдал от рук Топси, но он послужил нашей цели, потому что очень скоро Топси совсем забыла о своих плюшевых мишках и смогла занять свое место в большой клетке с остальными шерстистыми обезьянами. Гарольда вернули в загон для морских свинок, где он проводит весь день по колено в овощах, с мрачной решимостью прожевывая их.


Еще одним существом, которое доставляло нам определенные хлопоты в период своего обустройства, был Фред, обезьяна патас из Западной Африки. Это был полностью взрослый самец, один из самых крупных питомцев, которых я когда-либо видел, и он был личным питомцем нескольких человек в Англии. Как им удавалось поддерживать его до такого размера, не подвергаясь серьезным укусам, было загадкой, потому что клыки Фреда были добрых двух дюймов длиной и острыми, как бритвы. По-видимому, вплоть до того времени, как Фред пришел к нам, он каждый вечер заходил в дом и смотрел телевизор.


Но по-настоящему ужасной вещью во Фреде была его одежда. Обезьяны Патас покрыты густым ярко-рыжим мехом, и Фред прибыл в вязаном джемпере поразительного красного оттенка. Такое сочетание цветов заставляло бледнеть даже самых непритязательных сотрудников. Проблема была в том, что Фред скучал по телевизору и поездкам на машине и решил, что мы в некотором роде ответственны за то, что лишили его всего этого, поэтому он с самого начала совершенно беспристрастно возненавидел нас всех. Если кто-нибудь подходил к его клетке, он хватался за проволоку и энергично тряс ее, обнажая все зубы в свирепой гримасе. Пока, если вообще когда-либо, он не проявлял никаких признаков доверия и симпатии к нам, мы ничего не могли поделать с тем, чтобы снять его ужасную куртку. Фред просто сидел среди ветвей в своей клетке, одетый в свою алую куртку, и не проявлял никаких признаков того, что собирается нас простить. Беда была в том, что с течением дней прыгун становился все более и более грязным и взъерошенным, пока не стал выглядеть так, словно только что выбрался из трущоб.


Мы испробовали все способы, чтобы избавить его от этой антисанитарной одежды, но безуспешно. Фред, казалось, очень гордился ею и очень разозлился бы, если бы мы попытались снять ее с него. Мы начали задаваться вопросом, сколько времени потребуется шерсти, чтобы естественным образом распасться и опасть, но тот, кто связал джемпер, выбрал действительно прочную шерсть, и было очевидно, что пройдет несколько лет, прежде чем он развалится на куски. Затем судьба сыграла нам на руку. У нас была жара, и температура в доме млекопитающих, где жил Фред, взлетела до небес. Сначала ему это нравилось, но вскоре это стало непосильным даже для него, и мы заметили, что он задумчиво теребит свой джемпер. На следующее утро мы обнаружили, что вызывающая раздражение одежда аккуратно висела на ветке в клетке Фреда, и нам удалось зацепить ее с помощью длинной палки. С того дня Фред становился все более безмятежным; он никогда не будет по-настоящему надежным, но, по крайней мере, теперь он менее склонен относиться к людям как к своим врагам.


Еще одним существом, доставлявшим нам определенные хлопоты на ранних стадиях, была Миллисент, малабарская белка. Малабарцы, самые крупные представители семейства беличьих, родом из Индии. Они достигают около двух футов в длину, с крепкими телами и длинными, пушистыми хвостами. Их нижняя сторона шафраново-желтая, верхняя - насыщенно-красного цвета красного дерева, и у них очень большие ушные пучки, похожие на пару черных спорранов, сидящих у них на голове. Они, как и все белки, бдительны, подвижны и любознательны, но, в отличие от большинства белок, они у них нет этого нервного желания грызть все, с чем они соприкасаются. Она считала, что природа снабдила ее парой выступающих ярко-оранжевых зубов с единственной целью - разрушить любую клетку, в которой она была заключена. Это было вызвано не желанием сбежать, потому что, прогрызя большую дыру в одной стороне клетки, она затем перебиралась на другую сторону и начинала все сначала. Ее ремонт обошелся нам в небольшое состояние, пока мы не установили клетку, специально обшитую листовым металлом, и таким образом положили конец ее деятельности. Однако, чувствуя, что она будет скучать по своей трудотерапии , мы дали ей большие поленья, и она продолжила прогрызать себе путь через них, как циркулярная пила.


Поначалу Миллисент была кем угодно, только не ручной, и без колебаний впилась бы зубами в ваш палец, если бы вы были настолько глупы, чтобы дать ей шанс. Никакой подкуп с нашей стороны, с помощью таких вещей, как грибы и желуди, не сделал бы ее менее свирепой, и мы пришли к выводу, что она была просто одним из тех животных, которые никогда не становятся ручными. Но затем произошла странная вещь; однажды Миллисент нашли лежащей на дне своей клетки в состоянии обморока. У нее не было явных симптомов, и было немного трудно точно сказать, что с ней не так. Когда я нахожу животное, страдающее от какой-то загадочной болезни, подобной этой, я делаю две вещи: даю ему антибиотик и держу в очень теплом состоянии. Итак, Миллисент сделали инъекцию, и ее перевели в дом рептилий, потому что это единственное место, где тепло поддерживается в течение летних месяцев.


В течение нескольких дней Миллисент выздоравливала удовлетворительно, но все еще была вялой. Поразительным фактом была перемена в ее характере. Из резко настроенной против человека, она внезапно стала настолько сторонницей Homo sapiens, что это было почти неловко. Вам нужно было только открыть дверцу ее клетки, и она выбегала к вам в объятия, нежно покусывая ваши пальцы и серьезно заглядывая вам в лицо, ее длинные усы подрагивали от эмоций. Ей ничего так не нравилось, как лежать у тебя на руке, как будто это ветка дерева, и дремать в таком положении часами, если ты ей позволишь. Поскольку теперь она стала таким исправившимся персонажем, каждое утро ей первым делом разрешали выходить из клетки, чтобы побродить по дому рептилий. Миллисент вскоре обнаружила, что в загоне для черепах есть все, о чем может мечтать уважающий себя малабарец: инфракрасная лампа, излучающая приятное концентрированное тепло; спины гигантских черепах, из которых получаются идеальные насесты; и изобилие фруктов и овощей. Итак, гигантские черепахи тяжело передвигались по своему загону, в то время как Миллисент сидела на их панцирях. Иногда, когда одна из них находила сочный фрукт и просто вытягивала шею, чтобы проглотить его, она спрыгивала с его спины, подбирала фрукт и снова запрыгивала на панцирь, прежде чем черепаха действительно понимала, что происходит. Когда пришло время, когда Миллисент поправилась настолько, что могла вернуться в приют для мелких млекопитающих, я думаю, гигантские черепахи были рады видеть ее снова, потому что она не только была дополнительным грузом на их панцирях, но и постоянное исчезновение лакомых кусочков у них из-под самого носа угнетающе действовало им на нервы.


Удивительно, как дикие животные (в отличие от выращенных вручную) по-разному приспосабливаются к жизни в неволе. Некоторым требуется значительное время, чтобы приспособиться, в то время как другие с момента прибытия ведут себя так, как будто родились в зоопарке. Дилер прислал нам пару коричневых шерстистых обезьян, которых он только что получил напрямую из Бразилии. Мы обнаружили, что самец был великолепным экземпляром, полностью взрослым, и ему, должно быть, было около двенадцати-четырнадцати лет. Мы были не очень довольны этим, поскольку взрослая обезьяна такого возраста, по нашему мнению, была бы, потребуется много времени, чтобы приспособиться к неволе, и он может даже зачахнуть и умереть. Мы выпустили его в клетку к его самке и принесли им немного фруктов и молока. Как только он увидел это, он пришел в сильное возбуждение, и когда дверь клетки была открыта, к нашему полному изумлению, он сразу спустился вниз и стал есть и пить, пока мы все еще держали тарелки, как будто он был с нами годами, а не считанные минуты. С самого начала он был совершенно ручным, хорошо питался и, казалось, полностью наслаждался своей новой жизнью.


Есть много существ, которые, поселившись в нем, предпринимают решительные попытки вырваться из своих клеток не потому, что хотят свободы, а просто потому, что скучают по своей старой территории — передвижному ящику, к которому они привыкли и который они считают своим домом. Я знал животное, которое было извлечено из крошечного переносного ящика и помещено в просторную, хорошо оборудованную клетку. Он потратил три дня, пытаясь вырваться, и когда это, наконец, удалось, он прямиком направился к своему старому ящику для путешествий и был найден сидящим внутри него. Единственным решением этой проблемы было поместить передвижной ящик в новую клетку. Мы так и сделали, и с тех пор животное использовало его как спальню и вполне счастливо устроилось.


Конечно, здесь снова есть некоторые существа, которые, когда им удается сбежать, создают вам значительные проблемы. Например, была ночь, которую я никогда не забуду, когда Клавдиус, южноамериканский тапир, ухитрился найти выход из своего загона. Человек, который приходил покормить его ночью, аккуратно запер ворота на висячий замок, но не задвинул засов в нужное положение. Клавдий, совершая ночную прогулку по своей территории, к своему удовольствию обнаружил, что ворота, которые он до сих пор считал неуязвимыми, теперь откликаются на его нежные прикосновения. Он решил, что это была очень подходящая ночь для короткого вторжения в соседнюю сельскую местность. С точки зрения Клавдия, это была подходящая ночь, потому что небо было черным как смоль, а дождь лил такими потоками, каких я редко видел за пределами тропиков. Было около четверти двенадцатого, и мы все собирались ложиться спать, когда появился довольно измученный и чрезвычайно мокрый водитель и забарабанил в парадную дверь. Перекрывая рев дождя, он сказал, что только что увидел большое животное в свете фар своей машины, которое, как он был уверен, должно быть одним из наших. Я спросил его, на что это похоже, и он сказал, что это похоже на уродливого шетландского пони со слоновьим хоботом.


Мое сердце упало, потому что я знал, как далеко и как быстро Клавдий мог бы ускакать галопом, если бы ему дали хотя бы половину шанса. Я был в рубашке с короткими рукавами и в одних тапочках, но времени переодеться в более подходящую одежду по погоде не было, потому что водитель заметил Клавдиуса на поле, примыкающем к нашему участку, и я хотел догнать его, пока он не зашел слишком далеко. Я помчался к коттеджу и вызвал всех тех сотрудников, которые жили в нем. В разных ночных костюмах они вывалились под дождь, и мы направились к поле, на котором, как заверил нас водитель, исчез наш тапир. Это было большое поле, принадлежавшее нашему ближайшему соседу, Леонарду дю Фе. Леонард зарекомендовал себя как самый многострадальный и отзывчивый из соседей, и поэтому я был полон решимости, чтобы Клавдиус не причинил никакого ущерба его собственности, если мы сможем этого избежать. Приняв это мысленное решение, я, к своему ужасу, вспомнил, что поле, на котором, по слухам, скрывался Клавдиус, совсем недавно было заботливо засажено Леонардом анемонами. Я мог представить, что четыре сотни фунтов Клавдиуса могли сделать с этими тщательно посаженными рядами нежных растений, особенно потому, что из-за его близорукости его чувство направления и в лучшие времена было не очень хорошим,


Промокшие до нитки, мы добрались до поля и окружили его. Там, конечно же, стоял Клавдиус, очевидно, проводивший лучший вечер за последние годы. Сырость, по его мнению, была идеальной; ничто так не наполняло жизнь смыслом, как сильный ливень. Он стоял там, выглядя как распутный римский император под душем, задумчиво пережевывая большой букет анемонов. Когда он увидел нас, он издал свое приветствие — нелепый, пронзительный писк, похожий на звук, издаваемый мокрым пальцем, которым потирают воздушный шарик. Было совершенно очевидно, что он был рад видеть нас и надеялся, что мы присоединимся к нему в его ночной прогулке, но ни у кого из нас не было настроения делать это. Мы промокли до нитки и ужасно замерзли, и нашей единственной мечтой было вернуть Клавдиуса в его загон с как можно меньшими проблемами. Издав отчаянный и довольно бесполезный крик “Не наступайте на растения”, я собрал свою группу ловцов тапиров, и мы всей толпой с мрачными лицами двинулись к Клавдию.


Клавдиус бросил на нас один взгляд и по нашим манерам и поведению решил, что мы не сходимся с ним во мнениях по поводу того, чтобы резвиться на чужих полях в половине двенадцатого дождливой ночью, и поэтому он почувствовал, что, хотя и неохотно, ему придется покинуть нас. Остановившись только для того, чтобы сорвать еще одну порцию анемонов, он пустился через поле резким галопом, оставляя за собой разрушительный след, который мог повторить только сбежавший бульдозер. В наших тапочках, заляпанных грязью, мы, спотыкаясь, последовали за ним. Наша скорость снижалась не только из-за грязи, но и из-за того, что мы пытались бежать между рядами цветов, а не по ним. Помню, на бегу я сделал мысленную заметку, что в будущем попрошу Леонарда сажать свои ряды цветов шире друг от друга, поскольку это облегчило бы поимку любого сбежавшего животного. Ущерб, нанесенный Клавдием цветам, был достаточно серьезен, но дальше было еще хуже. Он внезапно свернул, и вместо того, чтобы выбежать на соседнее поле, как мы надеялись (потому что это был пастбищный луг), он побежал прямо в задний сад Леонарда дю Фе. Мы резко остановились и стояли, тяжело дыша, дождь стекал с нас потоками.


“Ради Бога, ” сказал я всем в целом, - уберите это чертово животное из сада, пока оно все не испортило!”


Едва эти слова слетели с моих губ, как из сада донеслась серия звенящих ударов, которые слишком ясно сказали нам, что Клавдиус, трусивший в своей обычной близорукой манере, проложил себе путь через все клошары Леонарда. Прежде чем мы смогли предпринять что-нибудь разумное, Клавдиус, решив, что сад Леонарда ему не по вкусу, проломился сквозь живую изгородь, оставив зияющую дыру в том, что до сих пор было красивым кустарником, и бодрой рысью скрылся в ночи. Направление, в котором он двигался, представляло еще одну опасность, поскольку он направлялся прямо к нашему маленькому озеру.


Тапиры в диком состоянии очень любят воду; они отличные пловцы и могут погружаться под воду на значительное время. Мысль о том, что придется искать тапира в темной воде площадью в четверть акра непроглядно черной дождливой ночью, отодвинула на второй план мысль об охоте за иголкой в стоге сена. Эта мысль пришла в голову другим членам моей группы в тот же момент, и мы побежали так, как никогда раньше, и просто преуспели в самую последнюю минуту, остановив Клавдиуса. Подойдя вплотную к его округлому заду, я бросился в летящий подкат и, скорее благодаря удаче, чем здравому смыслу, сумел схватить его за одну ногу. Через тридцать секунд я уже жалел, что сделал этого. Клавдиус лягнулся и нанес мне скользящий удар сбоку по голове, от которого у меня перед глазами засверкали звезды, а затем перешел на галоп, позорно волоча меня по грязи, но к этому времени я был таким мокрым, таким холодным, таким перепачканным и таким злым, что цеплялся за него с решимостью пиявки в шторм. Мое упорство было вознаграждено, так как мой вес замедлил движение Клавдия достаточно, чтобы позволить другие подтягивались, и они набрасывались на различные части его анатомии. Главная трудность с тапиром заключается в том, что ему практически не за что держаться; уши маленькие и обеспечивают ненадежный захват, хвост крошечный, гривы нет, так что на самом деле единственные части, за которые вы можете ухватиться с какой-либо степенью успеха, - это его ноги, а ноги Клавдия были толстыми и скользкими от дождя. Однако мы все мрачно цеплялись за него, в то время как он брыкался, лягался и возмущенно фыркал. Когда один человек ослаблял хватку, другой хватался за него, пока, в конце концов, Клавдий не решал, что использует неправильный метод обескураживания. Он перестал делать пируэты, на мгновение задумался, а затем просто лег и посмотрел на нас.


Мы стояли вокруг него промокшим, измученным кружком и смотрели друг на друга. Нас было пятеро и четыреста фунтов упирающегося тапира. Нести его было выше наших сил, и все же было очевидно, что Клавдиус не собирался нам ничем помогать. Он лежал там с упрямым выражением на лице. Это подразумевало, что если бы мы хотели вернуть его в зоопарк, нам пришлось бы нести его на руках. У нас больше не было подкрепления, и поэтому казалось, что мы зашли в тупик. Однако, поскольку Клавдий был готов быть упрямым, я был готов быть таким же. Я отправил одного из моей команды по капанию обратно в зоопарк за веревкой. Мне, конечно, следовало прихватить с собой это необходимое дополнение для поимки, но по своей наивности я предполагал, что Клавдиуса можно загнать обратно в его загон без особых проблем, как домашнюю козу. Когда прибыла веревка, мы крепко обвязали ее вокруг шеи Клавдия, убедившись, что это не скользящий узел. Мне показалось, я слышал, как один промокший сотрудник пробормотал, что скользящий узел был бы идеальным. Затем двое из нас взялись за веревку, еще двое схватили его за уши, пятый - за заднюю часть ноги, и, приложив значительные усилия, мы подняли его на ноги и протащили на тачке все десять футов, прежде чем он снова рухнул. У нас была короткая пауза, чтобы отдышаться, и мы снова тронулись в путь. Мы снова протащили его около десяти футов, в процессе чего я потерял тапочку, и один из более крупных и увесистых членов моей команды сильно наступил мне на руку. Мы снова отдохнули, уныло сидя и тяжело дыша под дождем, мечтая о сигарете и единодушно решив, что тапиры - это животные, которых никогда и ни при каких обстоятельствах не следовало изобретать.


Поле, на котором происходили эти операции, было большим и грязным. В этот ночной час, под проливным дождем, оно напоминало древний танковый полигон, который был заброшен, потому что танк больше не мог через него проехать. Грязь в нем, по-видимому, имела клейкие свойства, которых нет нигде на острове Джерси. Нам потребовалось полтора часа, чтобы вытащить Клавдия с того поля, и в конце мы почувствовали то же, что, должно быть, чувствовали те люди, которые воздвигли Стоунхендж — то, что никто из нас не пострадал, было чудом. Последним колоссальным усилием мы вытащили Клавдиуса с поля и перенесли через границу в зоопарк. Здесь мы собирались сделать паузу для дальнейшего восстановления сил, но Клавдиус решил, что, поскольку мы привезли его обратно на территорию зоопарка и, как оказалось, неизбежно вернем его в загон, было бы глупо откладывать. Он внезапно поднялся на ноги и взлетел, как ракета, а все мы отчаянно цеплялись за различные части его тела. Казалось нелепым, что в течение полутора часов мы предпринимали отважные попытки заставить его вообще двигаться, а теперь мы цеплялись за его толстое тело, пытаясь замедлить его, опасаясь, что в своей обычной неуклюжей манере он на полном ходу врежется в одну из гранитных арок и поранится или, возможно, даже убьет себя. Мы вцепились в него, как рыба-присоска в несущуюся акулу, и, к нашему огромному облегчению, сумели без дальнейших происшествий загнать нашу раздражающую машину обратно в загон; и вот мы вернулись в свои спальни, избитые, замерзшие и покрытые грязью.


Я принял горячую ванну, чтобы восстановить силы, но, лежа в ней в полусне, подумал, что худшее еще впереди; на следующее утро мне пришлось позвонить Леонарду дю Фе и попытаться извиниться за пол-акра растоптанных анемонов и двенадцать сломанных гвоздик.


Джеки, как всегда, была несимпатична. Пока я лежал навзничь в уютном тепле ванны, она поставила большую кружку виски в пределах легкой досягаемости и подвела итог ночным усилиям. “Это твоя собственная вина”, - сказала она. “Ты бы получил этот чертов зоопарк”.


5

ПРИКОСНОВЕНИЕ СОЛОВЬЯ


Дорогой мистер Даррелл,


Ты самый злой человек, которого я знаю. Все Божьи создания должны иметь свою свободу, а ты запираешь их против Его Воли. Ты человек или дьявол? Будь моя воля, ты был бы заперт в тюрьме до конца своих дней…


Управляете ли вы свинофермой, птицефабрикой, норковой фермой или зоопарком, неизбежно, что время от времени ваши животные будут наносить себе повреждения или заболевать и что в конечном итоге они умрут. Однако в случае смерти поросенок, норка или птицевод оказываются в совершенно ином положении, чем владелец зоопарка. Тому, кто посещает свиноферму и спрашивает, куда делась белая свинья с черными ушами, говорят, что ее отправили на рынок. Спрашивающий принимает это объяснение с сомнением, как своего рода свиную судьбу. Этот самый человек пойдет в зоопарк, его привлечет какое-то существо, он будет посещать его время от времени, а затем, однажды, придет и обнаружит, что оно пропало. Когда ему сообщают, что животное умерло, он немедленно проникается самыми серьезными подозрениями. За ним должным образом ухаживали? Было ли у него достаточно еды? Вызывали ли ветеринара? И так далее. Он продолжает в том же духе, скорее как сотрудник Скотленд-Ярда, допрашивающий подозреваемого в убийстве. Конечно, чем привлекательнее животное, тем тщательнее становятся расспросы. У посетителя, похоже, создается впечатление, что, хотя свинья, домашняя птица или норка умирают или убиваются как нечто само собой разумеющееся, дикие животные должны быть наделены чем-то вроде вечной жизни, и только некоторая грубая неэффективность с вашей стороны привела их в более счастливые охотничьи угодья. Это очень усложняет жизнь, потому что в каждом зоопарке, независимо от того, насколько хорошо кормят и заботятся о его животных, есть свой печальный список жертв.


Имея дело с болезнями диких животных, человек вторгается в область, о которой мало кто что-либо знает, даже квалифицированные ветеринарные врачи, поэтому большую часть времени приходится работать если не в темноте, то в сумерках. Иногда животное заражается болезнью в зоопарке, а в других случаях оно прибывает с уже хорошо развившейся болезнью, и это может быть особенно неприятное тропическое заболевание. Случай с Луи, нашим гиббоном, был типичным.


Луи была крупным черным гиббоном с белыми руками, и ее прислал нам друг из Сингапура. Она была главной достопримечательностью в маленьком зоопарке королевских ВВС, где — судя по ее нелюбви к людям, и мужчинам в частности — с ней, должно быть, обращались довольно грубо. Мы поместили ее в просторную клетку в доме млекопитающих и надеялись, что добрым обращением мы в конечном итоге завоюем ее доверие. В течение месяца все шло хорошо. Луи ела потрясающе, даже позволяла нам гладить ее руку через проволоку и каждое утро будила нас своими радостными боевыми кличами, серией звонких возгласов, переходящих в быстрое крещендо, а затем переходящих в нечто похожее на маниакальное хихиканье.


Однажды утром Джереми пришел ко мне и сказал, что Луи нездоров. Мы спустились, чтобы взглянуть на нее, и нашли ее съежившейся в углу своей клетки, выглядящей совершенно несчастной, ее длинные руки защитно обхватили тело. Она смотрела на меня с самым печальным выражением лица, пока я ломал голову, пытаясь понять, что с ней не так. Казалось, не было никаких признаков простуды, и ее движения были нормальными, хотя я заметил, что ее моча была очень сильной и имела неприятный резкий запах. Это указывало на какое-то внутреннее расстройство, и я решил дать ей антибиотик. Мы всегда используем террамицин, поскольку он состоит из густой, сладкой ярко-красной смеси, перед которой, как мы обнаружили, мало кто из животных может устоять. Некоторые обезьяны, если бы им разрешили, выпивали бы его галлонами.


Поначалу Луи явно было так плохо, что она даже не пришла попробовать лекарство. Наконец, после значительных усилий, нам удалось привлечь ее к проволоке, и я вылил чайную ложку смеси на одну из ее рук. Руки, конечно, имеют огромное значение для такого проворного древесного существа, как гиббон, и Луи всегда очень тщательно следила за тем, чтобы содержать их в чистоте. То, что ее мех был вылит на липкую розовую субстанцию, было выше ее сил, и она принялась за работу и слизывала ее, делая паузу после каждого слизывания, чтобы насладиться вкусом. После того, как она, к своему удовольствию, вымыла руку, я пропустил через проволоку еще одну чайную ложку террамицина, и, к моему удовольствию, она с жадностью выпила ее.


Я продолжал это лечение в течение трех дней, но, по-видимому, оно не дало никакого эффекта, так как Луи отказывался есть и становился все слабее. На четвертый день я мельком взглянул на внутреннюю часть ее рта и увидел, что она ярко-желтая. Казалось очевидным, что у нее желтуха, и я был очень удивлен, потому что не знал, что обезьяны могут заразиться этой болезнью. На пятый день Луи тихо умерла, и я отослал ее жалкий труп на вскрытие, чтобы убедиться, что мой диагноз верен. Результат вскрытия был самым интересным. Луи действительно умерла от желтухи, но это было вызвано тем фактом, что ее печень была поражена филяриями, очень неприятной тропической болезнью, которая может вызывать, среди прочего, слепоту и слоновость. Поэтому мы поняли, что, что бы мы ни пытались сделать, Луи была обречена с того момента, как она появилась. Характерно, что по прибытии Луи не проявлял никаких симптомов болезни и, действительно, казался в довольно хорошем состоянии.


Это один из самых больших недостатков попыток лечить диких животных. Огромное количество существ, так сказать, прижимают свои болезни к себе и не проявляют никаких признаков того, что что-то не так, пока не становится слишком поздно — или почти слишком поздно — предпринимать что-либо эффективное. Я видел, как маленькая птичка сразу после рассвета плотно поела, все утро громко пела, а в три часа дня умерла, не подав ни малейшего знака, что что-то не так. Некоторые животные, даже когда страдают от самых ужасных внутренних недугов, выглядят совершенно здоровыми, хорошо питаются и демонстрируют приподнятое настроение, которое вводит вас в заблуждение, заставляя верить, что оно процветает. Затем, однажды утром, одно из них впервые теряет цвет, и прежде чем вы успеваете предпринять что-либо разумное, оно умирает. И, конечно, даже когда у животного проявляются явные симптомы болезни, вы должны определиться с причиной. Заглянув в любой ветеринарный словарь, вы увидите на выбор несколько сотен болезней, каждую из которых приходится лечить по-разному. Все это крайне неприятно.


Как правило, вам приходится экспериментировать, чтобы найти лекарство. Иногда эти эксперименты приносят впечатляющие плоды. Возьмем случай ползучего паралича, ужасной болезни, которая поражает главным образом обезьян Нового Света. Когда-то от этого не существовало лекарства, и болезнь была бичом, способным уничтожить целую коллекцию обезьян. Первые симптомы очень незначительны: у животного, по-видимому, наблюдается некоторая скованность в бедрах. Однако в течение нескольких дней это существо проявляет заметное нежелание лазать повсюду и сидит на одном месте. На этой стадии парализованы обе задние конечности, но все еще сохраняют определенную чувствительность. Постепенно паралич распространяется, пока не поражается все тело. В свое время, когда болезнь достигла этой стадии, единственное, что можно было сделать, это уничтожить животное.


У нас было несколько случаев этого паралича, и в результате мы потеряли несколько прекрасных и ценных обезьян. Я перепробовал все, что мог придумать, чтобы добиться излечения. Мы делали им массаж, мы изменили их рацион, мы делали им витаминные инъекции, но все без толку. Меня беспокоило, что я не мог найти лекарство от этой неприятной болезни, поскольку наблюдать за обезьяной, которая с каждым днем становится все более парализованной, - зрелище не из приятных. Я случайно упомянул об этом своему другу-ветеринару и сказал, что я убежден, что причиной заболевания было питание, но что я перепробовал все, что мог придумать, но безрезультатно. Немного поразмыслив, мой друг предположил, что обезьяны, возможно, страдают от дефицита фосфора в своем рационе, или, скорее, что, хотя фосфор присутствовал, их организм по какой-то причине не мог его усвоить. Инъекции D3 были ответом на это, если это было проблемой. Итак, следующую обезьяну, у которой проявились первые признаки паралича, бесцеремонно вытащили из клетки (громко протестуя против унижения) и сделали инъекцию D3 .


Я внимательно наблюдал за обезьяной в течение недели, и, к моей радости, у нее появились явные признаки улучшения. В конце недели ей сделали еще одну инъекцию, и в течение двух недель она была полностью излечена. Затем я обратил свое внимание на красивую рыжую западноафриканскую обезьяну патас, которая уже довольно долгое время была парализована. Это бедное создание стало совершенно неподвижным, так что нам приходилось приподнимать ее голову, когда она кормилась. Я решил, что если D3 поработает с ней, это, вне всякого сомнения, докажет, что это лекарство. Я удвоил обычную дозу и ввел patas; три дня спустя я ввел ей еще одну большую дозу. В течение недели она могла поднимать голову, чтобы поесть, и в течение месяца была полностью излечена. Это было действительно впечатляющее лечение, и оно убедило меня в том, что D3 был решением проблемы паралича. Когда обезьяна теперь начинает шевелиться, мы больше не испытываем этого тошнотворного чувства, зная, что это первый шаг к смерти; мы просто делаем им инъекцию, и через короткое время они снова становятся здоровыми.


Еще одна инъекция, которую мы часто используем с заметным успехом, - это витамин В12 . Это действует как общеукрепляющее средство и, что еще более ценно, как стимулятор аппетита. Если какое-либо животное выглядит немного не в своем цвете или начинает терять интерес к еде, порция B12 вскоре приводит его в чувство. Я использовал этот продукт только на млекопитающих и птицах, но никогда на рептилиях. Рептилии настолько отличаются по строению от птиц и млекопитающих, что нужно быть немного осмотрительным в средствах, которые для них используют, поскольку то, что подходит белке или обезьяне, вполне может убить змею или черепаху. Однако в доме для рептилий был молодой удав, которого мы приобрели у дилера примерно шесть месяцев назад. Со дня своего появления он проявлял поразительную прирученность, но что меня беспокоило, так это то, что он упорно отказывался от еды. Итак, раз в неделю нам приходилось вытаскивать удава из клетки, силой открывать ему пасть и запихивать ему в глотку мертвых крыс или мышей - процесс, который ему не нравился, но который он принимал со своей обычной кротостью.


Принудительное кормление змеи подобным образом - всегда рискованное занятие, поскольку, как бы осторожно вы это ни делали, всегда есть вероятность повредить нежные мембраны во рту и, таким образом, вызвать инфекцию, которая быстро превратится в язву во рту, заболевание, к которому змеи очень склонны и которое трудно вылечить. Итак, с определенной долей трепета я решил сделать удаву укол B12 и посмотреть, что получится. Я ввел инъекцию на половину его тела, в толстый мышечный слой, покрывающий позвоночник. Казалось, он даже не заметил этого, спокойно лежа, обвившись вокруг моей руки. Я посадил его обратно в клетку и оставил. Позже в тот же день ему, казалось, не стало хуже от пережитого, и я предложил Шепу положить немного еды в клетку на ночь. Шеп поместил внутрь двух крыс, а утром радостно сообщил мне, что удав не только съел крыс, но и фактически ударил его по руке, когда он открывал клетку. С этого момента удав никогда не оглядывался назад. Поскольку это, очевидно, принесло змее только пользу, я экспериментировал с B12 на других рептилиях. Ящерицы и черепахи, как я обнаружил, значительно выиграли от периодических уколов, особенно в холодную погоду, и в нескольких случаях соответствующие рептилии, несомненно, погибли бы, если бы не инъекции.


Дикие животные, конечно, самые худшие пациенты в мире. Любая медсестра, которая считает, что ее участь - иметь дело с людьми - тяжела, должна попробовать свои силы в уходе за дикими животными. Они редко бывают благодарны за вашу заботу, но вы этого и не ожидаете. На что вы действительно надеетесь (и никогда, или почти никогда, не получите), так это на небольшое сотрудничество в вопросе приема лекарств, сохранения повязок и так далее. После первых нескольких сотен горьких опытов вы смиряетесь с тем фактом, что каждая администрация медицина - это своего рода единоборство ва-банк, в котором вы, скорее всего, нанесете больше целебного бальзама на свою внешнюю анатомию, чем на внутренности вашего пациента. Вскоре вы теряете всякую надежду на то, что рана останется закрытой, поскольку ничто, кроме полного закутывания вашего пациента в парижский гипс, не помешает ему снять повязку в течение тридцати секунд после ее наложения. Обезьяны, конечно, одни из самых тяжелых пациентов. Начнем с того, что у них, так сказать, четыре руки, которыми они могут отбиваться от вас или снимать бинты. В целом они очень умны и чутки и смотрят на любое медицинское лечение как на утонченную пытку, даже если вы знаете, что оно совершенно безболезненно. Будучи взвинченными, они склонны вести себя скорее как ипохондрики, и их может убить довольно простая и излечимая болезнь, потому что они просто доводят себя до состояния острой меланхолии и угасают. Вы должны выработать веселое, сердечное отношение к постели больного, когда имеете дело с печальной обезьяной, которая думает, что она больше не для этого мира.


Среди обезьян, с их гораздо более высоким интеллектом, вы находитесь на менее шаткой почве и даже можете время от времени рассчитывать на какое-то сотрудничество. В течение первых двух лет существования зоопарка у нас заболели оба шимпанзе, Корреш и Лулу. Оба случая были разными, и оба были интересными.


Однажды утром мне сообщили, что ухо Лулу торчит под необычным углом, но в остальном она выглядела нормально. Уши Лулу и в лучшие времена торчали торчком, поэтому я подумала, что, должно быть, это что-то необычное, раз это так заметно. Я пошел взглянуть на нее и обнаружил, что она сидит на корточках на полу клетки, жуя яблоко со всеми признаками аппетита, в то время как она смотрела на мир, ее печальное морщинистое лицо было напряженно сосредоточено. Она тщательно пережевывала мякоть яблока, шумно посасывая ее, а затем, когда в ней не осталось сока, изящно выплевывает ее в ладонь, кладет на колено и разглядывает с видом древнего ученого, который, будучи слишком стар, чтобы оценить это, открыл эликсир жизни. Я окликнул ее, и она подошла к проволоке, издавая негромкие приветственные возгласы, задыхаясь. Конечно же, ее ухо выглядело очень странно, торча под прямым углом к голове. Я попытался уговорить ее повернуться так, чтобы я мог видеть заднюю часть уха, но она была слишком сосредоточена, просовывая пальцы сквозь проволоку и пытаясь расстегнуть пуговицы на моем пальто.


Ничего не оставалось, как вытащить ее, и это была сложная процедура, потому что Корреш начинал ревновать, если Лулу выходила из клетки без него. Однако мне не хотелось, чтобы Корреш был моим партнером во время медицинского осмотра. Итак, после некоторого подкупа мне удалось заманить его в их спальню и запереть там, к его громкому возмущению. Затем я пошел во внешнюю клетку, куда немедленно подошла Лулу, села ко мне на колени и обняла меня. Она была чрезвычайно ласковой обезьяной и обладала самым милым характером. Я дал ей кусочек сахара, чтобы она была довольна, и осмотрел ее ухо. К своему ужасу, я обнаружил, что за ухом на сосцевидной кости была огромная опухоль размером с половину апельсина, а кожа приобрела глубокий пурпурно-черный цвет. Причина, по которой это не было замечено на ранних стадиях, заключалась в том, что у Лулу были очень густые волосы на голове, и особенно за ушами, так что, пока опухоль не стала настолько большой, что вытолкнула ухо из нужного положения, ничего не было заметно. Кроме того, Лулу не проявляла никаких признаков расстройства, что было удивительно, если учесть размер опухоли. Она позволила мне осторожно исследовать точную степень опухоли, не делая ничего, кроме осторожного и вежливого удаления моих пальцев, если их давление становилось слишком болезненным. После расследования я решил, что мне придется проткнуть его, поскольку он явно был набит материей, поэтому я взял Лулу на руки и отнес в дом, где положил ее на диван и дал ей банан, чтобы она была занята, пока я все не приготовлю.


До сих пор шимпанзе допускали в дом только по очень особым случаям, и поэтому Лулу была очарована мыслью, что она получит дополнительное угощение без ведома Корреши. Она сидела на диване с набитым бананом ртом, царственно пожимая руку и приглушенно ухая в знак приветствия каждому, кто входил в комнату, как будто это место принадлежало ей, а вы были на одном из ее ‘домашних приемов’. Вскоре, когда все было готово, я сел рядом с ней на диван и аккуратно срезал длинные волоски за поврежденным ухом. Когда опухоль была полностью обнажена, опухоль выглядела еще хуже, чем раньше, она приобрела насыщенный сливовый цвет, а кожа приобрела кожистый вид. Я тщательно промыл всю область дезинфицированной теплой водой, пытаясь найти головку или отверстие для опухоли, поскольку теперь я был убежден, что это фурункул или язва, в которую попала инфекция, но я не смог найти никакого отверстия вообще. Тем временем Лулу, тщательно изучив все медицинские принадлежности, посвятила свое время поеданию еще одного банана. Я взяла иглу для подкожных инъекций и осторожно уколола обесцвеченную кожу по всему участку опухоли, не заставляя ее отклоняться от пути обжорства, поэтому было очевидно, что вся обесцвеченная область была омертвевшей кожей.


Теперь я столкнулся с чем-то вроде проблемы. Хотя я был почти уверен, что смогу сделать разрез на омертвевшей коже и таким образом выпустить гной, не причинив Лулу никакой боли, я не был абсолютно уверен в этом. Как я уже отмечал, она обладала милым и очаровательным нравом, но она также была крупной, хорошо сложенной обезьяной с прекрасным набором зубов, и у меня не было никакого желания вступать с ней в испытание силы. Что нужно было сделать, так это занять ее мысли чем-нибудь другим, пока я буду заниматься работой, потому что Лулу, как и большинство шимпанзе, была неспособна думать более чем об одной вещи одновременно. Я завербовался помощь моей матери и Джеки, которым я вручила большую банку шоколадного печенья с инструкциями, чтобы они кормили им Лулу через определенные промежутки времени на протяжении всей последующей операции. Я не боялся за их безопасность, так как знал, что если Лулу и спровоцируют укусить кого-нибудь, то это буду я. Произнеся краткую молитву, я простерилизовал скальпель, приготовил ватные тампоны, продезинфицировал руки и приступил к работе. Я провел лезвием скальпеля по опухоли, но, к своему ужасу, обнаружил, что кожа была жесткой, как обувная кожа, и лезвие просто соскользнуло. Я попробовал второй раз, используя большее давление, но с тем же результатом. Мама и Джеки продолжали нервно угощать шоколадным печеньем, каждое из которых было встречено восхищенным и слегка липким хрюканьем Лулу.


“Ты не можешь поторопиться?” - спросила Джеки. “Это не будет длиться вечно”.


“Я делаю все, что в моих силах”, - раздраженно сказала я, - “а медсестра не говорит врачу поторопиться в середине операции”.


“Кажется, у меня в комнате есть немного шоколадных конфет, дорогая”, - услужливо сказала мама. “Принести их?”


“Да, я должен, на всякий случай”.


Пока мама ходила за шоколадными конфетами, я решила, что единственный способ избавиться от опухоли - это воткнуть острие скальпеля внутрь, а затем провести им вниз, что я и сделала. Операция прошла успешно; из разреза хлынул поток густой гниющей массы, покрывший и меня, и диван. Запах от него был ужасный, и Джеки с мамой поспешно ретировались через всю комнату. Лулу сидела там, совершенно невозмутимая, и ела шоколадное печенье. Стараясь не дышать больше, чем было необходимо, я надавил на опухоль, и в конце концов, когда она опустела, я, должно быть, освободил ее примерно от половины чашки разлагающейся крови и гноя. С помощью ножниц я аккуратно срезала омертвевшую кожу и продезинфицировала оставшийся участок. Было бесполезно пытаться наложить повязку, потому что я знала, что Лулу снимет ее, как только ее вернут в клетку.


Когда я убрался в нем к своему удовлетворению, я взял Лулу на руки и отнес ее обратно в клетку. Здесь она приветствовала Коррешу с истинной женственной преданностью, но Корреш был глубоко подозрителен. Он внимательно осмотрел ее ухо, но решил, что оно не представляет интереса. Затем, во время одного из криков удовольствия Лулу, он наклонился вперед и понюхал ее дыхание. Очевидно, она ела шоколад, поэтому Лулу, вместо мужских объятий, получила быстрый удар по затылку. В конце концов, мне пришлось пойти и принести оставшееся печенье , чтобы успокоить Корреш. Ухо Лулу зажило, и в течение шести месяцев нужно было присмотреться, чтобы увидеть шрам.


Примерно год спустя Корреш решил, что настала его очередь заболеть, и, конечно, сделал это — как делал все остальное — с размахом. У Корреш, как мне сказали, разболелся зуб. Это несколько удивило меня, так как он потерял свои молочные зубы и незадолго до этого приобрел взрослые, и я подумал, что для того, чтобы хоть один из них начал гнить, было немного рановато. Тем не менее, он был там, одиноко сидел на корточках в клетке, зажимая челюсть и ухо рукой и выглядя совершенно несчастным. Очевидно, ему было больно, но я не был уверен, было ли причиной этого его ухо или челюсть. Боль, должно быть, вызвала было значительным, потому что он не позволил мне отнять руку, чтобы осмотреть одну сторону его лица, а когда я настоял на попытке, он так расстроился, что стало ясно, что я приношу больше вреда, чем пользы, поэтому мне пришлось сдаться. Я долго стоял у клетки, пытаясь по его действиям понять, что с ним было не так. Он продолжал лежать, обхватив больную сторону головы рукой, и тихонько поскуливая про себя; однажды, когда он взобрался по проволоке, чтобы справить нужду, он снова довольно неуклюже опустился на землю, и когда его ноги стукнулись о пол клетки, он заскулил. закричал, как будто банка причинила ему сильную боль. Он отказывался от любой пищи и, что еще хуже, от любых жидкостей, поэтому я не мог давать ему антибиотики. Нам пришлось убрать Лулу, так как вместо того, чтобы проявлять женскую заботу, она скакала по клетке, время от времени натыкаясь на Корреш или запрыгивая на него и заставляя его кричать от боли.


К вечеру я так забеспокоился о его состоянии, что вызвал на консультацию местного ветеринарного хирурга и нашего участкового врача. Последний, я думаю, был несколько удивлен, что его попросили включить в свою панель шимпанзе, но он согласился. Было ясно, что челюсть и ухо Корреши необходимо тщательно осмотреть, и я знал, что в его нынешнем состоянии он этого не допустит, поэтому было решено, что нам придется сделать ему анестезию. Это то, что нужно было сделать, но как это сделать, было другим вопросом. В конце концов, было решено , что я должен попытаться сделать Коррешу инъекцию транквилизатора, который, как мы надеялись, к вечеру приведет его в такое расположение духа, что он сможет принять обезболивающее. Проблема была в том, собирался ли Корреш позволить мне сделать ему инъекцию. Он лежал, свернувшись калачиком, на своей подстилке из соломы, спиной ко мне, и я видел, что ему было очень больно, потому что он даже не оглянулся, чтобы посмотреть, кто открыл дверцу его клетки. Я разговаривал с ним, в своей лучшей манере, в течение четверти часа или около того, и в конце этого времени он позволил чтобы я погладил его по спине и ногам. Это был большой шаг вперед, потому что до сих пор он не подпускал меня на расстояние поглаживания. Затем, собравшись с духом и продолжая лихорадочно говорить, я взяла шприц и быстро ввела иглу в плоть его бедра. К моему облегчению, он не подал виду, что заметил это. Так осторожно и медленно, как только мог, я нажал на поршень и ввел транквилизатор. Он, должно быть, почувствовал это, потому что издал тихий, довольно жалобный возглас, но был слишком апатичен, чтобы беспокоиться об этом. Продолжая нести веселую чушь, я закрыла дверь его спальни и оставила лекарство действовать.


В тот вечер прибыли доктор Тейлор и мистер Блэмпид, ветеринар, и я сообщил, что транквилизатор подействовал: Корреш был в полудегированном состоянии, но даже в этом случае он не позволил мне осмотреть его ухо. Итак, мы отправились в его будуар, снаружи которого я установил несколько мощных светильников и стол-козлы, на которые можно было уложить нашего пациента. Доктор Тейлор налила эфир на маску, и я открыла дверь спальни Корреши, наклонилась и осторожно положила маску ему на лицо. Он сделал одну или две нерешительные попытки оттолкнуть его рукой, но эфир в сочетании с транквилизатором оказался для него слишком сильным, и он быстро потерял сознание. Как только он полностью пришел в себя, мы вытащили его из клетки и положили на стол-козлы, все еще удерживая маску на его лице. Затем эксперты приступили к работе. Сначала осмотрели его ухо и обнаружили, что оно совершенно здоровое; просто для пущей убедительности мы осмотрели и другое его ухо, и с ним тоже все было в порядке. Затем мы открыли ему рот и тщательно проверили зубы: это был набор идеальных, блестящих белых зубных протезов без единого пятнышка гнили ни на одном из них. Мы осмотрели его щеки, челюсть и всю голову и не смогли найти ни одной неправильности. Мы осмотрели его шею и плечи с тем же результатом. Насколько мы могли установить, с Коррешем вообще ничего не случилось, и все же что-то причиняло ему сильную боль. Доктор Тейлор и мистер Блэмпид ушли, сильно озадаченные, а я отнес Коррешу в дом, завернув в одеяло, и положил его на раскладушку перед камином в гостиной. Затем Джеки принесла еще одеял, которые мы набросили на него сверху, и мы сели ждать, пока закончится действие анестезии.


Лежа там с закрытыми глазами, прерывисто выдыхая пары эфира, он был похож на слегка сатанинского херувима, который, уставший после целого дня шалостей, отправился на заслуженный отдых. Количество эфира, которое он выдыхал из своих легких, наполнило вонью всю комнату, так что нам пришлось открыть окно. Прошло около получаса, прежде чем он начал глубоко вздыхать и подергиваться, что было предварительным условием для прихода в сознание, и я подошел и сел у кровати с чашкой воды наготове, поскольку по опыту знал, какая ужасная жажда одолевает человека, когда он выходит из-под наркоза. Через несколько минут Корреш открыл глаза, и как только он увидел меня, он издал слабый приветственный возглас и протянул руку, несмотря на то, что он все еще был в полусне. Я приподнял его голову и поднес чашку к его губам, и он жадно выпил воду, прежде чем эфир снова одолел его и он снова погрузился в сон. Я решил, что обычная чашка слишком громоздка, чтобы поить его, так как пролилось значительное количество жидкости. Мне удалось, позвонив своим друзьям, раздобыть чашку для инвалидов, одно из тех изделий, которые напоминают деформированные чайники, и в следующий раз, когда Корреш проснулся, это оказалось большим успехом, поскольку он мог высасывать воду из носика, не вставая.


Хотя он и узнал нас, он все еще был в очень одурманенном и глупом состоянии, и поэтому я решила, что проведу ночь, спя на диване рядом с ним, на случай, если он проснется и захочет чего-нибудь. Налив ему еще выпить, я застелил постель на диване, выключил свет и задремал. Около двух часов ночи меня разбудил грохот в дальнем углу комнаты. Я поспешно включил свет и обнаружил, что Корреш проснулся и бродит по комнате, как пьяный, натыкаясь на всю мебель. Как только зажегся свет и он увидел меня, он издал радостный крик, проковылял через комнату и настоял на том, чтобы обнять и поцеловать меня, прежде чем сделать большой глоток воды. Затем я помог ему вернуться на кровать и укрыл его одеялами, и он мирно проспал до рассвета.


Он провел день, тихо лежа на своей кровати, уставившись в потолок. Он съел несколько виноградин и выпил большое количество глюкозы и воды, что обнадеживало. Однако самым обнадеживающим было то, что он больше не держался за одну сторону лица и, казалось, не испытывал никакой боли. Каким-то необычным образом мы, казалось, вылечили его, ничего не делая. Когда доктор Тейлор позвонил позже в тот же день, чтобы узнать, как дела у Корреши, я объяснил ему это, и он был озадачен не меньше меня. Затем, позже, он позвонил, чтобы сказать, что у него подумал о возможном объяснении: Корреш, возможно, страдал от смещения межпозвоночного диска. Это могло вызвать сильную боль в нервах челюсти и уха, при этом не было ничего внешнего, что указывало бы на ее причину. Когда Корреш обмяк и расслабился под наркозом, мы довольно сильно поворачивали его голову во время осмотра и, вероятно, вернули диск на место, сами того не осознавая. Мистер Блэмпид согласился с этим диагнозом. У нас, конечно, не было доказательств, но Корреш был полностью излечен, и повторения боли не было. Он, естественно, сильно потерял в весе во время болезни, и поэтому в течение двух или трех недель его держали в специально отапливаемой клетке и кормили всевозможными деликатесами. За очень короткое время он прибавил в весе и стал самим собой, так что на любого, кто подходил к его клетке, сыпались пригоршни опилок. Я полагаю, это был способ Коррешки отблагодарить нас.


Иногда животные наносят себе увечья самым нелепым образом, который только можно вообразить. Ястребы и фазаны, например, самые истеричные из птиц. Если случается что-то необычное, они приходят в ужасное состояние, взлетают прямо вверх, как ракеты, и врезаются в крышу своей клетки, либо ломая шеи, либо аккуратно снимая скальпы. Но есть и другие птицы, не менее глупые. Возьмем случай с Сэмюэлем.


Сэмюэль - южноамериканская серьема. Серьемы мало чем отличаются от африканских птиц-секретарей. Размером примерно с половозрелую индейку, у них длинные, сильные ноги и смешной маленький пучок перьев, примостившийся на верхушке их клюва. В диком состоянии серимы мало летают, проводя большую часть своего времени, бродя по лугам в поисках змей, мышей, лягушек и других деликатесов. Я купил Сэмюэля у индейца на севере Аргентины, и поскольку его выращивали вручную, он, конечно, был совершенно (а иногда и смущающе) ручным. Когда я, наконец, отправил его обратно в Джерси с остальными животными, мы достали его из маленького переносного ящика и выпустили в хороший, просторный вольер. Сэмюэль был в восторге и, чтобы выразить нам свою благодарность, первое, что он сделал, взлетел на насест, упал с него и сломал левую ногу. Бывают моменты, когда животные совершают такие идиотские поступки, что у вас не остается слов.


К счастью для Сэмюэля, это был хороший чистый рывок, на полпути к тому, что у человека было бы голенью. Мы проделали хорошую работу по наложению шины, покрыли шину гипсовым бинтом и, когда она высохла, поместили его в маленькую клетку, чтобы он не мог слишком много передвигаться. На следующий день его ступня слегка распухла, поэтому я сделала ему инъекцию пенициллина, против чего он категорически возражал, и в результате его ступня вернулась к нормальному размеру. Когда мы, в конце концов, сняли шину, мы обнаружили, что кости срослись идеально, и сегодня, когда он важно расхаживает по своему вольеру, вы должны очень внимательно присмотреться, чтобы увидеть, какую именно ногу он сломал. Зная Сэмюэля, каким бы идиотом он ни был, я не удивлюсь, если когда-нибудь в будущем он повторит это представление — возможно, в тот день, когда я буду по горло занят другой работой.


В ходе вашей работы с Флоренс Найтингейл вы вполне привыкли к тому, что ваши пациенты кусают, царапают, пинают и оставляют синяки, и во многих случаях, оказав им первую помощь, вам приходится оказывать ее самому. И не всегда самые опасные существа, с которыми приходится иметь дело. Белка или сумчатая крыса могут нанести почти такой же урон, как стая бенгальских тигров, если они приложат к этому все усилия. Однажды, когда я мазала пушистого кустарничка с липкими глазами от легкой кожной инфекции на хвосте, меня так сильно укусили в большой палец, что начался сепсис, и мне пришлось перевязывать его в течение десяти дней. Малышка была вылечена за сорок восемь часов.


На врачей-людей распространяется действие клятвы Гиппократа. Доктор диких животных использует множество клятв, все богатые и красочные, но я чувствую, что Британский медицинский совет отнесся бы к ним неодобрительно.


6


ЛЮБОВЬ И БРАК


Дорогой мистер Даррелл,


Мне семь лет, и у меня только что родился черепашонок…


Вы можете определить, счастливо ли животное в неволе, несколькими способами. В принципе, вы можете судить об этом по его состоянию и аппетиту, поскольку существо с блестящим мехом или оперением и вдобавок хорошо питающееся, явно не тоскует. Последний тест, который без тени сомнения доказывает, что животное приняло свою клетку как ‘дом’, - это когда оно размножается.


Когда-то, если животное не очень долго жило в неволе или не размножалось, у зоопарков, казалось, создавалось впечатление, что с ним что-то не так, а не с их методами содержания. Такого-то "невозможно" было содержать в неволе, говорили они, и, даже если ему удавалось какое-то время выживать, его ‘невозможно’ было разводить. Эти огульные заявления были произнесены оскорбленным тоном, как будто несчастное существо вступило в какой-то ужасный заговор против вас, отказываясь жить или спариваться. Когда-то существовал огромный список животных, которые, как говорили, их невозможно было содержать или разводить в условиях изоляции; в этот список входили такие существа, как человекообразные обезьяны, слоны, носороги, гиппопотамы и так далее. Постепенно, с годами, в мир зоопарков пришли один или два более подвижных мозга, и, ко всеобщему удивлению и огорчению, было обнаружено, что смерть и отсутствие детенышей были вызваны не упрямством со стороны существ, а недостатком знаний и экспериментов со стороны людей, которые их содержали. Я убежден, что существует очень мало видов животных, которых вы не сможете успешно содержать и разводить, как только обретете сноровку. И под сноровкой я подразумеваю умение, когда вы найдете правильный тип клетки, самую любимую пищу и, прежде всего, подходящего партнера. На первый взгляд это кажется достаточно простым, но может потребоваться несколько лет экспериментов, прежде чем вы приобретете их все.


Браки в зоопарках, конечно, устраиваются по договоренности, как это было принято в восемнадцатом веке мамашами. Но у мамы восемнадцатого века было одно преимущество перед зоопарком: выдав замуж свою дочь, она положила этому конец. В зоопарке никогда нельзя быть до конца уверенным, поскольку может случиться всякое. Прежде чем вы сможете, так сказать, повести своих созданий к алтарю, вполне возможно, что самец или самка могут на мгновение невзлюбить выбранную пару, и поэтому, если вы не будете осторожны, жених или невеста могут превратиться в труп задолго до начала медового месяца. Свахе в зоопарке приходится обдумать множество вопросов и пойти на множество рисков, прежде чем она сможет откинуться на спинку стула со вздохом облегчения и почувствовать, что брак - свершившийся факт. Давайте рассмотрим брак Чарльза как довольно типичный.


Чарльз — довольно не зоологично — известен как скальная обезьяна из Гибралтара. Он, конечно, вовсе не обезьяна, а макака, одна из большой группы обезьян, обитающих на Дальнем Востоке. Их присутствие в Северной Африке вызывает недоумение, но очевидно, что они были завезены на Гибралтарскую скалу и таким образом получили сомнительное звание единственной европейской обезьяны. Нам предложили Чарльза, когда труппа на Скале подверглась периодическому сокращению, и мы были очень рады его заполучить. Он был стильно привезен из Гибралтара на одном из кораблей Ее Величества, и мы должным образом вступили во владение им. Когда он сидел на корточках, его рост составлял около двух футов шести дюймов, и он был одет в невероятно длинную, густую, рыжевато-коричневую шерсть. Его походка была очень собачьей, но с отчетливой развязностью, как и подобает члену знаменитого Рок-гарнизона. У него были яркие, умные карие глаза и необычное бледно-розоватое лицо, густо усыпанное веснушками. Он, несомненно, был уродлив, но это уродство было особенно привлекательным. Достаточно любопытно, что, хотя он был сильной обезьяной, он был чрезмерно робким, и попытка удержать его со смешанной группой других приматов потерпел неудачу, поскольку они немилосердно издевались над ним. Итак, Чарльза перевели в его собственную клетку, а губернатору Гибралтара было отправлено тщательно сформулированное письмо, в котором в душераздирающих выражениях объяснялось одиночное заключение Чарльза и намекалось, что он был бы более чем рад, если бы появилась самка скальной обезьяны. В свое время мы получили сигнал о том, что условие безбрачия Чарльза было пересмотрено и было решено, что в качестве особой уступки нам будет прислана самка скальной обезьяны по имени Сью. Таким образом, был введен в эксплуатацию еще один из кораблей Ее Величества, и Сью прибыла.


К этому времени, конечно, Чарльз хорошо освоился в своей новой клетке и стал рассматривать ее как свою собственную территорию, поэтому мы понятия не имели, как он отнесется к появлению новой скальной обезьяны — даже самки — в его холостяцких апартаментах. Мы отнесли Сью в ее дорожном ящике и поставили его на землю рядом с клеткой Чарльза, чтобы они могли видеть друг друга. Сью пришла в сильное возбуждение, когда увидела его, и громко болтала, в то время как Чарльз, после первого изумленного взгляда, сел и уставился на нее с выражением такой ненависти и презрения на своем веснушчатом лице, что наши сердца упали. Тем не менее, нам пришлось сделать решительный шаг, и Сью впустили в клетку. Она с большой готовностью выпрыгнула из своего ящика и отправилась исследовать новую клетку. Чарльз, который сидел на ветвях, отмежевываясь от всей процедуры, решил, что пришло время заявить о себе. Он спрыгнул на землю и прыгнул на Сью, прежде чем она поняла, что происходит, и смогла предпринять действия по уклонению. В течение секунды она получила резкий укус в плечо, ее дернули за волосы и надавали пощечин за ушами, и ее отбросило в угол клетки. Чарльз вернулся на свою ветку, оглядываясь вокруг с самодовольным видом, издавая тихие ворчания про себя.


Мы принесли две большие миски с фруктами и поставили их в клетку, после чего Чарльз спустился и начал перебирать их с видом гурмана, в то время как Сью сидела, жадно наблюдая за ним. В конце концов, вид виноградного сока, стекающего по подбородку Чарльза, оказался для нее невыносимым, и она робко подкралась вперед, наклонилась к миске и взяла виноградину, которую поспешно запихнула в рот на случай, если Чарльз набросится на нее. Однако он полностью проигнорировал ее, бросив один быстрый взгляд из-под бровей, и, набравшись смелости, она снова наклонилась вперед и схватила целую пригоршню винограда. Через несколько минут они оба с удовольствием ели из одного блюда, и мы вздохнули с облегчением. Час спустя, когда я проходил мимо, Чарльз лежал на спине с закрытыми глазами и блаженным выражением лица, в то время как Сью с выражением глубокой сосредоточенности тщательно обыскивала его мех. Казалось, что его первоначальная атака на Сью заключалась всего лишь в том, чтобы сказать ей, что это его клетка, и что, если она хочет там жить, она должна уважать его авторитет.


Иногда кто-то находит партнеров для животных очень любопытными способами. Одним из самых необычных был способ, которым мы нашли мужа для Флауэр. Итак, Флауэр была очень красивым североамериканским скунсом, и когда она впервые попала к нам, она была стройной, похожей на сильфу и очень ручной. К сожалению, Флауэр решила, что в жизни есть только две вещи, которые стоит делать: есть и спать. Результатом изнурительной жизни, которую она вела, стало то, что она набрала такой огромный вес, что стала — в буквальном смысле - круглой. Мы пытались посадить ее на диету, но безрезультатно. Мы были несколько встревожены, поскольку избыточный вес может убить животное так же легко, как и голод. Было ясно, что Флауэр нуждалась в физических упражнениях, и столь же ясно, что она не собиралась из кожи вон лезть, чтобы добиться этого. Мы решили, что ей нужен партнер, но в то конкретное время скунсы были в дефиците, и ни одного нельзя было достать, поэтому Флауэр продолжала спокойно есть и спать.


Затем, однажды, мы с Джеки оказались в Лондоне по делам и, будучи немного рановато для нашей встречи, пешком добрались до места назначения. Завернув за угол, мы увидели приближающегося к нам маленького человечка, одетого в зеленую униформу с медными пуговицами, который нес на руках — чего уж там — детеныша шимпанзе. Поначалу, из-за неуместного сочетания униформы и обезьяны, мы были несколько озадачены, но когда он подошел к нам, я опомнился и остановил его.


“Что, ради всего святого, ты делаешь с шимпанзе?” Я спросил его, хотя не совсем понимал, почему у него не должно быть полного права разгуливать по улицам с шимпанзе.


“Я работаю на виконта Черчилля, - объяснил он, - и он держит много странных домашних животных. У нас тоже есть скунс, но от него нам придется избавиться, потому что шимпанзе это не нравится ”.


“Скунс?” Нетерпеливо переспросил я. “Ты уверен, что это скунс?”


“Да”, - ответил маленький человечек, “положительно”.


“Что ж, вы встретили именно того человека”, - сказал я. “Не могли бы вы передать мою визитку виконту Черчиллю и сказать ему, что я был бы рад заполучить его скунса, если он захочет с ним расстаться?”


“Конечно”, - ответил маленький человечек. “Я думаю, он был бы рад отдать его тебе”.


Мы вернулись на Джерси, полные надежды, что, возможно, нашли компаньона, если не пару, для Флауэр. Через несколько дней я получил вежливое письмо от виконта Черчилля, в котором говорилось, что он был бы очень рад позволить своему скунсу приехать к нам и что, как только он построит передвижную клетку, он пришлет его. Следующее, что я получил, была телеграмма. Ее содержание было простым и по существу, но я не могу отделаться от ощущения, что это, должно быть, озадачило почтовые власти. В ней говорилось следующее:


ЗООЛОГИЧЕСКИЙ ПАРК ДЖЕРАЛЬДА ДАРРЕЛЛА ЛЕ ОГР ДЖЕРСИ CI: ГЛАДСТОН ВЫЛЕТАЕТ рейсом BEL 12 В 19 часов СЕГОДНЯ, в ЧЕТВЕРГ, ПОСАДИТЕ СВОЮ СОБСТВЕННОСТЬ в КЛЕТКУ.


ЧЕРЧИЛЛЬ.


Гладстон, когда его распаковали, оказался прекрасным молодым самцом, и мы с большим волнением поместили его в "Флауэр" и отошли посмотреть, что будет дальше. Флауэр, как обычно, лежала на своей соломенной подстилке, похожая на черно-белый футбольный мяч, покрытый мехом. Гладстон несколько близоруко вгляделась в это видение, а затем неторопливо подошла, чтобы рассмотреть поближе. В этот момент у Флауэр был один из ее кратких моментов сознания. в течение дня она периодически просыпалась примерно на тридцать секунд за раз, как раз достаточно долго, чтобы быстро осмотрите клетку, чтобы посмотреть, не ставил ли кто-нибудь тарелку с едой, пока она спала. Гладстон, внезапно осознав, что у футбольного мяча есть голова, остановился в изумлении и выставил всю свою шерсть, защищаясь. Я совершенно уверен, что на мгновение он не был уверен, что это за Цветок, и я вряд ли могу сказать, что виню его, потому что, когда она только что пробуждалась от такого глубокого сна, она редко выглядела наилучшим образом. Гладстон стоял, уставившись на нее, его хвост торчал, как восклицательный знак; Флауэр смотрела на него устало, и, поскольку он стоял так неподвижно, а у нее был однонаправленный ум, Флауэр, очевидно, подумала, что это какое-то новое экзотическое блюдо, которое подали в назидание ей. Она выбралась из постели и вразвалку направилась к Гладстоуну. Прогулка по цветку выглядела, пожалуй, более необычно, чем полулежание по цветку. Вы не могли видеть ее ног, и поэтому у вас создалось впечатление, что большой шар из черно-белого меха каким-то таинственным образом движется в вашем направлении. Гладстоуну хватило одного взгляда, и тут его нервы не выдержали, он убежал и спрятался в углу. Флауэр, обнаружив, что он всего лишь скунс, а следовательно, не что-то съедобное, снова вернулась в свою постель, чтобы наверстать прерванный сон.


Гладстон держался от нее подальше до конца дня, но к вечеру набрался достаточно смелости, чтобы подойти и понюхать ее спящую фигурку и выяснить, кто она такая, открытие, которое, казалось, заинтересовало его так же мало, как и Цветок. Но постепенно, в течение нескольких дней, они очень полюбили друг друга, и вот наступила великая ночь, когда я проходил мимо их клетки при ярком лунном свете и онемел от изумления, потому что Гладстон гонялся за Флауэр по клетке, а Флауэр (тяжело дыша) действительно наслаждалась этим. Когда он, наконец, поймал ее, они кувыркались снова и снова в притворной битве, и когда они закончили, Флауэр так запыхалась, что ей пришлось лечь в постель, чтобы немного отдохнуть. Но это было только начало, потому что после нескольких месяцев общения с Глэдстоуном Флауэр вернула себе девичью фигуру, и вскоре она смогла превзойти самого Глэдстоуна в беге и борьбе.


Итак, браки в зоопарке могут быть успешными или неудачными, но если они успешны, то, как правило, должны приводить к появлению некоторого потомства, и это снова создает вам дополнительные проблемы. Самое важное, что нужно сделать, если вы можете, это определить, что счастливое событие, скорее всего, произойдет, как можно раньше, чтобы будущей матери можно было давать дополнительное питание, витамины и так далее. Вторая по важности вещь - это принять решение относительно будущего отца: остается ли он с матерью или нет? На самом деле, отцы иногда представляют большую проблему , чем матери. Если вы не уберете их из клетки, они могут обеспокоить самку, так что она может родить преждевременно; с другой стороны, если вы все-таки уберете их, самка может зачахнуть и снова родить преждевременно. Если отца оставить в клетке, он вполне может приревновать к детенышам и съесть их; с другой стороны, он может оказать самке большую помощь в уходе за детенышами: чистить их и развлекать. Итак, когда вы знаете, что самка беременна, одна из ваших главных проблем - что делать с папой, и иногда, если вы не будете действовать быстро, может произойти трагедия.


У нас была пара стройных лори, которыми мы безмерно гордились. Эти существа скорее похожи на наркоманов, знававших лучшие дни. Одетые в светло-серый мех, они имеют невероятно длинные и тонкие конечности и туловище; странные, почти человеческие руки; и большие, блестящие карие глаза, каждый из которых окружен кружком темного меха, так что животное выглядит так, как будто оно приходит в себя либо после какого-то жуткого разврата, либо после неудачного боксерского турнира. У них репутация чрезвычайно трудных и деликатных особей для содержания в неволе, что, по большому счету, похоже на правду. Вот почему мы так гордились нашей парой, так как содержали их в течение четырех лет, и это был рекорд. Путем тщательных экспериментов и наблюдений мы разработали диету, которая, казалось, идеально подходила им. Это была диета, которая не удовлетворила бы ни одно другое существо, кроме стройных лори, состоявшая из бананов, мучных червей и молока, но, тем не менее, на этой однообразной пище они жили и процветали.


Как я уже сказал, мы были очень горды тем, что наша пара так хорошо справилась, и вы можете представить наше волнение, когда узнали, что самка беременна: это действительно должно было стать событием, насколько мне известно, впервые стройный лори был выведен в неволе. Но теперь мы, как всегда, столкнулись с проблемой отца; и, как всегда, мы колебались. Должны ли мы убрать его или нет? Наконец, после долгих раздумий, мы решили не делать этого, потому что они были очень преданной парой. Настал великий день, и родился прекрасный, здоровый малыш. Мы установили ширмы вокруг клетки, чтобы родителей не беспокоили посетители зоопарка, давали им дополнительные лакомства и с тревогой следили, чтобы отец вел себя как следует.


Все шло хорошо в течение трех дней, в течение которых родители, как обычно, держались поближе друг к другу, а малыш цеплялся за шерсть матери с упорством и решимостью утопающего, хватающегося за соломинку. Затем, на четвертое утро, все наши надежды рухнули. Детеныш лежал мертвый на дне клетки, а мать была ослеплена на один глаз жестоким укусом в сторону лица. По сей день мы не знаем, что произошло, но я могу только предположить, что самец хотел спариться с самкой, а она, с прильнувшим к ней детенышем , не захотела, и поэтому отец отвернулся от нее. Это был горький удар, но он научил нас одному: если нам когда-нибудь удастся снова вывести стройных лори, отца уберут из клетки, как только родится малыш.


В случае с некоторыми животными, конечно, удаление отца было бы худшим, что вы могли бы сделать. Возьмем, к примеру, мартышек. Здесь самец забирает детенышей в момент их рождения, чистит их, присасывает к телу и передает матери только во время кормления. Я давно хотел понаблюдать за этим странным процессом, и поэтому был очень рад, когда одна из наших мартышек с ватными ушками забеременела. Я боялся только, что она родит ребенка, когда меня не будет дома, но однажды рано утром Джереми ворвался в мою спальню с новостью, что, по его мнению, мартышка вот-вот родит. Поспешно накинув кое-какую одежду, я помчался вниз, в дом млекопитающих. Там я обнаружил, что родители оба невозмутимы, цепляются за проволоку своей клетки и с надеждой щебечут на любого проходящего мимо человека. По состоянию самки было совершенно очевидно, что она довольно скоро родит, но она казалась бесконечно менее обеспокоенной неизбежностью этого события, чем я. Я взял стул и сел наблюдать. Я уставился на самку мартышки, а она уставилась на меня, в то время как в углу клетки ее муж — с типично мужской черствостью — сидел, объедаясь виноградом с мучными червями, и не обращал ни малейшего внимания на свою жену.


Три часа спустя не произошло абсолютно никаких изменений, за исключением того, что самец мартышки съел весь виноград и мучных червей. К тому времени приехала моя секретарша, и, поскольку мне нужно было ответить на множество писем, я попросил ее принести стул и сесть рядом со мной перед клеткой с мартышками, пока я диктовал. Я думаю, посетители зоопарка в тот день, должно быть, сочли немного эксцентричным, что мужчина диктует письма, гипнотически не сводя глаз с клетки, полной мартышек. Затем, около полудня, прибыл кое-кто, кого я должен был увидеть. Я отсутствовал в клетке примерно десять минут, и по моем возвращении отец мартышки был занят тем, что энергично мыл два крошечных клочка меха, которые прилипли к нему. Я мог бы с радостью задушить самку мартышки; после всего моего терпеливого ожидания она пошла и родила за то короткое время, пока меня не было.


Тем не менее, я мог наблюдать, как отец присматривает за малышами, и мне приходилось этим довольствоваться. Он обращался с близнецами с большой заботой и преданностью, обычно таская их, перекинув по одному на каждое бедро, как пару корзин на осле. Его мех был таким густым, а детеныши такими маленькими, что большую часть времени они были полностью скрыты; затем, внезапно, из глубины его меха появлялась крошечная мордочка размером с крупный лесной орех, и два ярких глаза серьезно смотрели на вас. Во время кормления отец подходил и висел на проволоке рядом мать и детеныши переходили от одного к другому. Затем, утолив жажду, они снова вскарабкались обратно на отца. Отец чрезвычайно гордился своими детьми и всегда доводил себя до состояния паники по поводу их благополучия. По мере того, как близнецы становились старше, они становились более отважными и покидали безопасность отцовского меха, чтобы совершать экскурсии по близлежащим ветвям, в то время как их родители смотрели на них с гордостью, а также с небольшим беспокойством. Если бы вы подошли слишком близко к клетке, когда близнецы были в одном из своих исследовательских путешествий, отец получил бы дико взволнован, убежден, что у вас были злые замыслы против его драгоценного отпрыска. Его шерсть вставала дыбом, как у разъяренного кота, и он громко и пронзительно давал близнецам указания, которые, как правило, игнорировались, когда они становились старше. Это приводило его в еще худшее душевное состояние, и, вопя от ярости и страха, он нырял сквозь ветви, хватал близнецов и привязывал их на место, по одному на каждое бедро; затем, бормоча себе под нос мрачные вещи - предположительно о непослушании современного поколения — он отправлялся перекусить, чтобы восстановить нервы, бросая мрачные взгляды на вас через плечо. Наблюдать за семейством мартышек было очаровательным занятием, больше похожим на наблюдение за труппой странных маленьких, покрытых мехом лепреконов, чем за обезьянами.


Естественно, самый большой кайф возникает, когда вам удается вывести какое-то существо, о котором вы с самого начала знаете, что это будет чрезвычайно сложно. Во время моего визита в Западную Африку мне удалось приобрести несколько сцинков Фернана, вероятно, одних из самых красивых в семействе ящериц, поскольку их большие, тяжелые тела были покрыты мозаикой из тщательно отполированных чешуек лимонно-желтого, черного, белого и ярко-вишнево-красного цветов. К тому времени, когда был открыт зоопарк в Джерси, у меня осталось только два этих великолепных существа, но они были прекрасны, здоровые экземпляры, и они хорошо прижились в доме для рептилий. Определить пол большинства рептилий практически невозможно, поэтому я не знал, были ли эти сцинки настоящей парой или нет, но я знал, что, даже если по какой-то отдаленной случайности они были парой, шансы на их разведение были миллион к одному. Причиной этого было то, что рептилии, по большому счету, откладывают яйца, из которых труднее всего вылупиться в неволе. Черепахи, например, откладывают яйца с твердой скорлупой, которые они зарывают в землю или песок. Но, как я уже упоминал, если вы не поддерживаете в клетке должную температуру и влажность, яйца либо заплесневеют, либо засохнут. С другой стороны, многие ящерицы откладывают яйца с мягкой, похожей на пергамент скорлупой, что немного усложняет задачу, поскольку они еще более чувствительны к влаге и температуре.


Зная все это, я со смешанными чувствами наблюдал за кладкой из дюжины яиц, которые самка сцинка Фернана отложила однажды утром в землю на дне своей клетки. Это были белые овальные яйца, каждое размером с засахаренный миндаль, и самка (как бывает у некоторых сцинков) стояла на страже их и совершенно бесстрашно атаковала бы вашу руку, если бы вы положили ее рядом с яйцами. У большинства ящериц самка уходит, отложив свою партию, и забывает об этом; однако у некоторых сцинков самка охраняет гнездо, и, лежа поверх почвы, в которой зарыты яйца, время от времени мочится на гнездо, чтобы поддерживать нужное содержание влаги, чтобы нежная скорлупа не сморщивалась на жаре. Наша самка сцинка, похоже, знала, что делает, и поэтому все, что мы могли делать, это сидеть сложа руки и ждать развития событий, без особой надежды на то, что яйца вылупятся. Проходила неделя за неделей, и наши надежды таяли все меньше и меньше, пока, в конце концов, я не докопался до гнезда, ожидая найти каждое сморщенное яйцо. Однако, к моему удивлению, я обнаружил , что это произошло только с четырьмя яйцами; остальные все еще были пухлыми и мягкими, хотя, конечно, обесцвеченными. Я удалил четыре сморщенных яйца и осторожно вскрыл одно скальпелем. Я обнаружил мертвый, но хорошо развитый эмбрион. Это обнадеживало, поскольку, по крайней мере, доказывало, что яйцеклетки были фертильными. Итак, мы снова сели ждать.


Затем, однажды утром, я был в доме для рептилий, выясняя кое-какие вопросы, и, проходя мимо клетки со сцинками, случайно заглянул внутрь. Как обычно, клетка выглядела пустой, поскольку родительские сцинки проводили много времени, зарывшись в почву на дне. Я уже собирался отвернуться, когда мое внимание привлекло движение среди сухих листьев и мха. Я присмотрелся повнимательнее и вдруг из-за края большого листа увидел крошечную розово-черную головку, пристально смотревшую на меня. Я едва мог поверить своим глазам и стоял неподвижно, уставившись на то, как эта крошечная копия родителей медленно выползла из-за листа. Она была около полутора дюймов длиной, со всей насыщенной окраской взрослого животного, но такая тонкая, хрупкая и блестящая, что напоминала одну из тех декоративных брошей, которые женщины носят на лацканах своих пальто.


Я решил, что, если вылупился один, могут быть и другие, и я хотел удалить их как можно быстрее, потому что, хотя самка до сих пор была образцовой матерью, вполне возможно, что либо она, либо самец могли съесть детенышей. Мы приготовили небольшой аквариум, очень осторожно поймали детеныша сцинка и поместили его в него. Затем мы приступили к работе и разобрали клетку со сцинками. Это была длительная работа, потому что каждый лист, каждый кусочек дерева, каждый пучок травы нужно было проверить и перепроверить, чтобы убедиться, что в них не свернулся детеныш сцинка. Когда был изучен последний лист, у нас в аквариуме бегали четыре сцинка Фернана. Если учесть шансы на то, что хоть одно из яиц вообще вылупится, получить четыре яйца из двенадцати было, как мне показалось, неплохим подвигом. Единственное, что омрачало наш восторг по поводу этого события, это то, что детеныши сцинков решили вылупиться в начале зимы, и поскольку они могли питаться только мелкими продуктами, найти для них достаточное количество корма было непросто. Крошечные мучные черви были, конечно, нашим резервом, но все наши друзья с садами сплотились вокруг и приходили в зоопарк раз или два в неделю с банками из-под печенья, полными мокриц, уховерток, крошечных улиток и других лакомств, которые обеспечивали малышам столь необходимое разнообразие в рационе. Таким образом, крошечные рептилии процветали и росли. На момент написания статьи они достигали примерно шести дюймов в длину и были такими же красивыми, как их родители. Я надеюсь, что пройдет совсем немного времени, прежде чем они начнут откладывать яйца, чтобы мы могли попытаться вырастить второе поколение в неволе.


Конечно, есть некоторые животные, которым лишь с большим трудом удалось помешать размножаться в неволе, и среди них коатимунди. Эти маленькие южноамериканские животные размером примерно с небольшую собаку, с длинными, загнутыми кольцами хвостами, которые они обычно держат направленными прямо в воздух. У них короткие, довольно кривые ноги, которые придают им медвежью переваливающуюся походку; и длинные, эластичные, вздернутые на кончик носы, которые вечно шмыгают туда-сюда, исследуя каждый уголок в поисках пищи. Они бывают двух цветов: зеленовато-коричневого в крапинку и насыщенного каштанового. Марта и Матиас, пара, которую я привез из Аргентины, были из породы пятнистых.


Как только эти двое поселились в своей новой клетке в зоопарке, они с большим энтузиазмом начали размножаться. Мы заметили несколько интересных фактов об этом, которые стоит записать. Обычно доминирующим был Матиас. Именно он периодически обходил клетку, ‘помечая’ ее своей пахучей железой, чтобы все знали, что это его территория. Он вел с Мартой скорее собачью жизнь, отщипывая все лучшие кусочки еды, пока мы не были вынуждены кормить их отдельно. Это викторианское мужское отношение проявлялось только тогда, когда Марта не была беременна. Как только она зачала, столы поменялись местами. Теперь она была доминирующей и превратила жизнь бедного Матиаса в ад, нападая на него без повода, отгоняя от еды и вообще ведя себя очень сварливо. Только наблюдая за тем, какой из них был доминирующим в данный момент, мы могли на ранних стадиях определить, ожидала Марта помета или нет.


Первый помет Марты состоял из четырех детенышей, и она гордилась ими и оказалась действительно очень хорошей матерью. Мы не были уверены, какой будет реакция Матиаса на малышей, поэтому мы соорудили для него специальное ограждение, из которого он мог видеть и нюхать малышей, не имея возможности вонзить в них зубы, если бы захотел. Позже выяснилось, что Матиас так же гордился ими, как и Марта, но на ранних стадиях мы ничем не рисковали. Затем настал великий день, когда Марта решила малыши достаточно взрослые, чтобы их можно было показывать миру, поэтому она выводила их из своего логова во внешнюю клетку на несколько часов в день. Беби коати во многих отношениях самые очаровательные из молодых животных. Кажется, что у них сплошь голова и нос — высокие, интеллектуального вида лбы и носы, которые, если уж на то пошло, в два раза эластичнее и любознательнее, чем у взрослых. Кроме того, они прирожденные клоуны, вечно кувыркающиеся или сидящие на заднице самым человеческим образом, положив руки на колени. Все это в сочетании с их нелепой переваливающейся походкой на плоскостопии делало их совершенно неотразимыми. Они играли в "следуй за лидером" по ветвям в своей клетке, и когда лидер достигал самой высокой точки, он внезапно давал задний ход, врезаясь в того, кто был сзади, который, в свою очередь, был вынужден отступить к тому, кто был позади него, и так далее, пока все они не спускались по ветке задом наперед, музыкально перекликаясь друг с другом. Затем они забирались на ветви и выделывали дерзкие трюки на трапеции, подвешиваясь на задних лапах или на одной передней, раскачиваясь взад-вперед, изо всех сил стараясь сбить друг друга с ног. Хотя они часто падали с довольно значительной высоты на цементный пол, они казались такими же упругими, как индийская резина, и никогда не причиняли себе вреда.


Когда они немного подросли и обнаружили, что могут протискиваться сквозь проволочную сетку клетки, они убегали и играли прямо внутри ограждения. Марта не спускала с них тревожных глаз во время этих экскурсий, и если им угрожала какая-либо реальная или воображаемая опасность, они бросались назад на ее тревожный крик и, взволнованно дыша, протискивали свои толстые тела сквозь проволочную сетку в безопасность клетки. По мере того, как они становились смелее, они стали играть все дальше и дальше от поля. Если бы поблизости было всего несколько посетителей , они бы пошли и устроили борцовские поединки на главной аллее, которая спускалась вниз мимо их клетки. Во многих отношениях это было досадно, потому что по меньшей мере двадцать раз в день какой-нибудь добрый и благонамеренный посетитель, запыхавшись, подходил к нам с новостями о том, что некоторые из наших животных вышли на улицу, и нам приходилось объяснять всю схему коати.


Однажды, когда малыши играли на задней аллее, они испытали испуг, который оказал на них благотворное воздействие. Они постепенно уходили все дальше и дальше от безопасности своей клетки, и их мать все больше беспокоилась. Малыши только что научились кувыркаться и были не в настроении прислушиваться к предостережениям своей матери. Когда они отъехали довольно далеко от своей клетки, Джереми выехал на заднюю дорогу в зоопарковом фургоне. Марта издала предупреждающий крик, и малыши, прекратив игру, они внезапно увидели, что на них вот-вот нападет огромное ревущее чудовище, которое находилось между ними и безопасностью их дома. Охваченные паникой, они повернулись и побежали. Они проскакали на всех парах мимо клетки с бабуином, мимо клетки с шимпанзе, мимо клетки с медведем, не найдя места, где можно было бы спрятаться от преследовавшего их монстра. Внезапно они увидели безопасную гавань, и все четверо нырнули в нее. Тот факт, что дамский туалет в тот момент оказался пуст, был совершенно случайным. Джереми, проклиная все на свете, ударил по тормозам и вышел. Он украдкой огляделся , чтобы убедиться, что поблизости нет посетительниц женского пола, а затем нырнул в женский туалет в погоне за малышами. Внутри их нигде не было видно, и он только начал задаваться вопросом, куда, черт возьми, они подевались, когда его привлек приглушенный писк из одной из кабинок. Он обнаружил, что все четверо младенцев протиснулись под дверью одного из этих отсеков. Однако больше всего Джереми разозлило то, что ему пришлось вложить в дверь пенни, чтобы вытащить их.


Тем не менее, какие бы невзгоды они вам ни доставляли, детеныши в зоопарке доставляют огромное удовольствие. Зрелище пекари, играющих в дикие игры "лови как можешь" со своими крошечными поросятами; детеныши коатиса катаются и подпрыгивают, как цирковая труппа; детеныши сцинков в своем миниатюрном мире, осторожно выслеживающие уховертку, почти такую же большую, как они сами; детеныши мартышек, танцующие по ветвям, как маленькие гномы, которых горячо преследует их измученный отец: все это ужасно волнующе. В конце концов, нет смысла содержать зоопарк, если вы не разводите в нем животных, поскольку, разводя их, вы знаете, что они стали доверять вам и что они довольны.


7


ГОРИЛЛА В КОМНАТЕ ДЛЯ ГОСТЕЙ


Дорогой мистер Даррелл,


Не могли бы вы, пожалуйста, забрать нашу обезьянку-резус? Она становится такой большой и прыгает на нас с деревьев, причиняет вред и доставляет столько хлопот. Моя мама уже трижды была в постели у доктора.…


Ближе к концу второго года я решил, что зоопарк, не будучи хорошо зарекомендовавшим себя, должен перестать быть просто выставочным местом для животных и начать вносить какой-то вклад в сохранение дикой природы. Я чувствовал, что было бы важно постепенно отсеять всех обычных животных из коллекции и заменить их редкими и находящимися под угрозой исчезновения видами, то есть видами, которым угрожало исчезновение в диком состоянии. Список их был длинным и меланхоличным; фактически — без рептилий — он занял три толстых тома. Я размышлял, с какого из этого огромного списка исчезающих видов мы могли бы начать, когда решение было принято не мной. Мне позвонил торговец животными и спросил, не хочу ли я детеныша гориллы.


Гориллы никогда не были исключительно многочисленны как вид, и в том состоянии, в котором находилась Африка (с политической точки зрения) в тот момент, мне казалось, что они вполне могут вымереть в течение следующих двадцати лет. Правительства, только что сформировавшиеся, в течение первых нескольких лет, как правило, слишком заняты тем, чтобы демонстрировать себя миру, чтобы сильно беспокоиться о судьбе дикой природы своей страны, и история снова и снова доказывает, как быстро может быть уничтожен тот или иной вид, даже многочисленный. Итак, горилла была первой в моем списке приоритетов. Однако я не был убежден, что дилер, о котором идет речь, действительно ожидал гориллу. По моему опыту, средний торговец животными может с трудом отличить птицу, рептилию и млекопитающее, но это примерно предел его зоологических знаний. Я чувствовал, что более чем вероятно, что детеныш гориллы окажется детенышем шимпанзе. Однако я не мог позволить себе отказаться от предложения, в случае, если это действительно был детеныш гориллы.


“Сколько вы просите за это?” - Спросил я и крепко сжал телефонную трубку.


“Тысяча двести фунтов”, - сказал дилер.


Перед моими глазами всплыло краткое видение лица моего банковского менеджера, и я решительно подавил это. “Хорошо”, - сказал я, как я надеялся, уверенным голосом. “Я встречу его в лондонском аэропорту, и если он в хорошем состоянии, я заберу его”.


Я положил трубку и обнаружил, что Джеки смотрит на меня глазами василиска. “Что ты будешь?” - спросила она.


“Детеныш гориллы”, - сказал я беспечно.


“О, как мило”, - восторженно сказала мама. “Они такие милые маленькие создания”.


Джеки была более практичной. “Сколько?” спросила она.


“На самом деле, это очень разумно”, - сказал я. “Вы знаете, насколько редки гориллы, и вы знаете, что наша политика сейчас заключается в том, чтобы сосредоточиться на редких экземплярах. Я чувствую, что это прекрасная возможность ”


“Сколько?” Джеки грубо прервала:


“Тысяча двести фунтов”, - ответил я и стал ждать бури.


“Тысяча двести фунтов? Тысяча двести фунтов? Вы, должно быть, сумасшедший . У вас овердрафт размером с государственный долг, и вы идете и говорите, что заплатите тысячу двести фунтов за гориллу? Вы, должно быть, не в своем уме. Как ты думаешь, где мы найдем тысячу двести фунтов, ради всего святого? И что, по-твоему, скажет управляющий банком, когда услышит? Ты, должно быть, совсем с ума сошел.”


“Я получу деньги из других источников”, - сурово сказал я. “Неужели ты не понимаешь, что этот остров кишит богатыми людьми, которые целыми днями ничего не делают, а переходят с одной коктейльной вечеринки на другую, как группа японских вальсирующих мышей?" Самое время им внести свой вклад в сохранение животных. Я попрошу их внести деньги ”.


“Это еще более глупая идея, чем говорить, что в первую очередь у вас будет горилла”, - сказала Джеки.


Не обращая внимания на пессимистичные и асоциальные взгляды моей жены, я поднял телефонную трубку и попросил номер. “Hallo. Надеюсь? Джерри слушает.”


“Привет”, - покорно сказала Хоуп. “Что я могу для вас сделать?” “Хоуп, я хочу, чтобы вы дали мне список всех самых богатых людей на острове”.


“Все самые богатые люди?” - недоуменно переспросила Хоуп. “Ну и что ты теперь задумал?”


“Ну, мне только что предложили детеныша гориллы по очень разумной цене ... тысяча двести фунтов ... Только так получилось, что у меня сейчас нет тысячи двухсот фунтов ...“


Остаток моего предложения потонул в раскатистом смехе Хоуп. “Так ты надеешься уговорить богачей острова купить его для тебя?” - сказала она, посмеиваясь. “Джерри, правда, ты чокнутый”


“Я не вижу, что плохого в этой идее”, - запротестовала я. “Они должны быть рады внести свой вклад в покупку такого редкого существа. В конце концов, если в неволе в ближайшее время не будут созданы племенные колонии таких существ, как гориллы, то их вообще не останется. Наверняка эти люди понимают это?”


“Боюсь, что они этого не делают”, - сказала Хоуп. “Я понимаю это, и вы это понимаете, но я боюсь, что обычному человеку либо нет, либо ему все равно”.


“Полагаю, ты прав”, - мрачно сказал я. “В любом случае, я думаю, стоит попробовать, не так ли?”


“Попробовать стоит, но на твоем месте я бы не слишком полагалась на их щедрость”, - сказала Хоуп. “В любом случае, дай мне полчаса, и я тебе перезвоню”.


Полчаса спустя Хоуп продиктовала по телефону список примерно из пятидесяти человек, пока я лихорадочно записывал их. Затем я просмотрел телефонные номера, глубоко вздохнул и начал.


“Доброе утро. Миссис Макгергл? Джеральд Даррелл из здешнего зоопарка. Мне так жаль беспокоить вас, но нам только что предложили ребенка gorilla...at очень разумную цену ... тысячу двести фунтов… Ну, да, но это не дорого для гориллы… Ну, я хотел спросить, не хотели бы вы приобрести небольшую ее часть ... скажем, ногу или что-то в этом роде? Вы бы хотели? Это безмерно любезно с вашей стороны. Действительно, большое вам спасибо… До свидания ”.


Ко времени ленча я собрал двести фунтов. Оставалась еще тысяча, и горилла была моей. Именно в этот момент я обнаружил, что следующим человеком в списке был мажордом. Я никогда не встречал его и понятия не имел, как он отреагирует на предложение купить немного гориллы. К моему огромному облегчению, это предложение, казалось, позабавило его, потому что он усмехнулся.


“Сколько это стоит?” спросил он.


“Тысяча двести фунтов”, - сказал я.


“И сколько ты уже собрал?”


“Двести фунтов”.


“Что ж, ” сказал мажордом, - вам лучше прийти сегодня днем, и я найду вам баланс”.


Сказать, что я потерял дар речи, ничего не значит. Когда я подошел к телефону, я подумал, что, возможно, есть шанс получить двадцать пять фунтов, возможно, даже пятьдесят. Сотня была бы за пределами мечтаний скупердяя. И вот мажордом вручает мне детеныша гориллы, так сказать, на блюде. Я, запинаясь, поблагодарила, швырнула трубку и помчалась по зоопарку, рассказывая всем о том, что у нас будет детеныш гориллы.


Настал великий день, и я полетел в лондонский аэропорт, чтобы забрать обезьяну. Теперь я боялся только одного: что, когда я приеду туда, это все-таки окажется шимпанзе. Продавец встретил меня и проводил в комнату в приюте для животных Королевского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. Он распахнул дверь, и первое, что я увидел, была пара детенышей шимпанзе, которые сидели на столе и задумчиво жевали бананы. Мое сердце упало, и я представила, как мне придется возвращаться в Джерси с пустыми руками. Но торговец подошел к ящику в углу и открыл дверцу, и в мою жизнь вошел Н'Понго.


Он был около восемнадцати дюймов в высоту и был самым красивым и здоровым детенышем гориллы, которого я когда-либо видел. Он коренастой походкой пересек комнату по направлению ко мне, а затем поднял руки, чтобы я его поднял. Я был поражен тем, насколько он был тяжелым для своего размера, и вскоре понял, что это сплошные кости и мускулы; на нем не было ни грамма лишнего жира. Его мех светло-шоколадного цвета был густым и мягким, а кожа на руках, ногах и лице была мягкой и блестящей, как лакированная кожа. Его глаза были маленькими и глубоко посаженными, мерцающими, как угольные крошки. Он откинулся в моих объятиях и внимательно изучил меня немигающим взглядом, а затем поднял толстый и нежный указательный палец и исследовал мою бороду. Я пощекотал ему ребра, и он заерзал у меня на руках, хрипло хихикая, его глаза сияли весельем. Я усадил его на удобный столик и вручил ему банан, который он принял с тихим медвежьим рычанием удовольствия и съел очень изысканно по сравнению с шимпанзе, которые набивали рот так сильно, как только могли. Я выписал чек, а затем мы запихнули протестующе рычащего Н'Понго обратно в ящик и ушли, чтобы успеть на самолет до Джерси.


Когда мы приземлились в аэропорту, я достал Н'Понго из его клетки, и мы поехали в зоопарк, где он сидел у меня на коленях, проявляя большой интерес к коровам, мимо которых мы проезжали, и время от времени оборачиваясь, чтобы заглянуть мне в лицо. Когда мы приехали, я отнес его в нашу квартиру, потому что его клетка была не совсем готова, и я решил, что ему придется провести пару дней в нашей комнате для гостей. Его серьезные, вежливые манеры и довольно грустное выражение лица сразу покорили и Джеки, и мою маму, и вскоре он снова развалился на на диване, пока они угощали его деликатесами, а персонал один за другим поднимался наверх, чтобы отдать ему дань уважения, как будто он был каким-то черным властелином. Ранее я страдал, держа в доме шимпанзе Корреш, и по горькому опыту знал, что ничто лучше обезьяны не способно за невероятно короткий промежуток времени превратить цивилизованную комнату в нечто, очень напоминающее место взрыва, поэтому я наблюдал за Н'Понго как ястреб. Когда ему наскучило лежать на диване, он решил обойти комнату, чтобы осмотреть что-нибудь интересное. Поэтому он медленно обошел вокруг, как маленький черный профессор в музее, останавливающийся то для того, чтобы взглянуть на картину, то для того, чтобы погладить украшение, но делающий это так нежно, что никогда не было никакой опасности, что он что-нибудь сломает. После того отношения, к которому я привык с Коррешем, я был очарован прекрасным поведением Н'Понго. Понаблюдав за ним, можно было подумать, что он вырос в доме. За исключением небольшого перерыва, когда он мочился на пол (и нельзя было ожидать, что он знал, что это делается не в лучших кругах), его поведение было образцовым — настолько, что к тому времени, как мы уложили его спать, моя мама делала все возможное, чтобы убедить меня оставить его в доме навсегда. Однако я усвоил урок, полученный с Коррешем, и остался глух к ее мольбам.


Н'Понго, конечно, не покидал комнату для гостей в том состоянии, в каком он ее нашел, но этого следовало ожидать. Хотя его манеры были образцовыми, он был всего лишь ребенком, и нельзя было ожидать, что он автоматически примет цивилизованное поведение, потому что он жил в доме. Таким образом, комната для гостей, когда он покидал ее, носила многочисленные следы его присутствия; на одной стене, например, было что-то, напоминающее карту Японии, нарисованную одним из наиболее пьяных древних моряков. Это было красиво выполнено в алых тонах и было связано с тем, что я подумал, что Н'Понго может понравиться консервированная малина. Она ему понравилась, и его энтузиазм по поводу этого нового дополнения к его рациону вылился в карту Японии. Там также была солома. Я не знаю другого товара, кроме парафина, который умудрялся бы проникнуть — прямо-таки паразитическим образом — в каждый уголок и щель, прежде чем вы об этом осознали. В течение нескольких месяцев после пребывания Н'Понго в нашей гостевой комнате мы приносили извинения гостям за пол, который, несмотря на уборку пылесосом, выглядел как в пивной шестнадцатого века. Был также тот факт, что ручка на двери свисала под довольно вдавленным углом, поскольку Н'Понго, получив свою порцию, попытался последовать за мной из комнаты. Зная, что ручка каким-то волшебным образом открывает и закрывает дверь, но не зная точно, как с ней обращаться, он просто изо всех сил потянул ее вниз. Безуспешно пытаясь согнуть ручку обратно в нужное положение, я подумал, что Н'Понго всего около двух лет и что его сила будет возрастать пропорционально его размеру.


Одной из вещей, которая особенно заинтересовала меня в нем, был его иной подход к проблеме или ситуации. Если, например, детеныш шимпанзе привык к тому, что его вытаскивают из клетки, после повторного заточения он будет вести себя как одна из самых разговорчивых героинь греческой трагедии: рвать на себе волосы, кататься от ярости по полу, кричать во весь голос и барабанить пятками по каждому доступному кусочку дерева. Н'Понго был совсем другим. Хотя и сожалел об этом, он смирился бы с необходимостью снова быть запертым в своей клетке. Он изо всех сил старался бы отвлечь ты отказался от такого курса действий, но когда он понял, что это стало неизбежным, он с готовностью подчинился. Его единственным протестом была бы пара резких и слегка раздраженных вскриков, когда он увидел, что вы исчезли, в то время как у среднего шимпанзе его возраста и с его опытом продолжалась бы истерика в течение значительного периода времени. Благодаря своей привлекательной внешности и нраву, хорошим манерам и очень хорошо развитому чувству юмора, Н'Понго за очень короткое время стал любимцем зоопарка. В каждый погожий полдень его выводили на лужайку перед тисовой изгородью, и там он хвастался перед своими поклонниками, либо развалившись в траве со скучающим выражением лица, либо с лукавым блеском в глазах придумывая, как бы ему позировать для фотографии, которую сделает какой—нибудь серьезный посетитель, а затем в решающий момент бросаться вперед, хватать несчастного за ногу и выбивать ее из-под него - задача, которая доставляла ему огромное удовольствие и обычно приводила к тому, что посетитель удерживал соскользнувший диск и получал превосходный снимок совершенно другого человека. пустой участок газона.


За двенадцать месяцев Н'Понго почти удвоился в размерах, и я почувствовал, что настало время попытаться, честными или нечестными средствами, найти ему пару. Если у них нет финансов, я не пользуюсь зоопарками, которые приобретают животных исключительно для выставки и не прилагают никаких усилий, чтобы обеспечить их самкой; особенно это относится к обезьянам. Проблема не возникает, пока они молоды, поскольку они принимают окружающих их людей как свою приемную, хотя и слегка эксцентричную, семью. Затем наступает время, когда они становятся настолько могущественными, что вы, если у вас есть хоть капля разума, не относитесь к ним так же интимно, как раньше. Когда горилла, или шимпанзе, или орангутанг в возрасте трех-четырех лет выбивают у вас ноги из-под ног или прыгают со значительной высоты вам на загривок, это в полной мере проверяет вашу выносливость, и делается это потому, что вы единственный компаньон, с которым он может играть. Если он предоставлен сам себе и является добродушной обезьяной, он попытается поиграть с вами в те же игры, когда ему будет одиннадцать или двенадцать; это означает сломанную ногу или шею. Итак, если это дружелюбное, жизнерадостное животное содержится само по себе и лишено общества как себе подобных, так и людей, вряд ли вас удивит, если оно превратится в угрюмое и меланхоличное существо. Не желая видеть, как Н'Понго вырождается в одного из тех великолепных, но печальных и одиноких антропоидов, которых я видел во многих зоопарках (в том числе в тех, где было достаточно средств для обеспечения пары), я подумал, что пришло время попытаться найти жену для Н'Понго, хотя я знал, что наших средств, вероятно, не хватит на это.


Я позвонил дилеру, у которого мы приобрели Н'Понго, и спросил его о возможностях приобретения самки гориллы. Он сказал мне, что ему только что предложили одного, примерно на год моложе Н'Понго, но теперь, из-за политической ситуации в Африке, цена возросла, и он просит полторы тысячи фунтов. Последовали два дня поиска души. Я знал, что мы не могли позволить себе такую сумму денег единовременно, но мы могли бы сделать это, если бы это было распределено на определенный период. Я снова позвонил дилеру и спросил его, не согласится ли он предоставить нам животное на условиях рассрочки. К его чести и моему облегчению, он согласился и сказал, что его представитель привезет ее в Джерси через неделю.


Весь зоопарк ждал этого дня, затаив дыхание. Я, побуждаемый слегка язвительным разговором с моим банковским менеджером, потратил неделю на изготовление ящика для сбора пожертвований, над которым повесил объявление: ‘Мы купили Nandy в рассрочку. Пожалуйста, помогите нам сохранить взносы’. Итак, прибыла Нэнди, скорчившаяся в ящике, который я сочла бы маленьким для белки. Она, как и Н'Понго, казалась в идеальном состоянии: ее мех был блестящим, она была толстой, а кожа отливала атласом, но при первом взгляде на нее больше всего меня поразили ее глаза. Глаза Н'Понго, как 1 как я уже сказал, были маленькими и глубоко посаженными, расчетливыми и полными юмора. Глаза Нэнди были большими и блестящими, и когда она смотрела вбок, то показывались их белки; но это были испуганные глаза, которые не смотрели на вас прямо. Это были глаза животного, у которого было мало опыта общения с людьми, но даже этот ограниченный опыт не дал ей оснований доверять им или уважать их. Когда мы выпустили ее из клетки, я понял причину; прямо через макушку ее черепа был шрам, который, должно быть, достигал шести или семи дюймов в длину. Очевидно, когда ее поймали, некоторые чрезмерно восторженный и бесстрашный человек нанес ей удар мачете, который рассек ее скальп, как удар бритвой. Должно быть, это был скользящий удар, иначе ее череп раскололся бы надвое. После такого знакомства с человеческой расой вряд ли можно винить Нэнди в том, что она немного асоциальна. Этот огромный порез к настоящему времени полностью зажил, и сквозь волосы на ее голове виднелся только длинный белый шрам, который напомнил мне о любопытных имитационных и совершенно ненужных проборах, которые так много африканцев вырезают в своих волосах с помощью бритвы.


Мы держали Нэнди в отдельной клетке двадцать четыре часа, чтобы она могла успокоиться. Клетка стояла рядом с клеткой Н'Понго, чтобы она могла видеть своего будущего мужа, но она проявляла к нему так же мало интереса, как и к нам. Если бы вы попытались заговорить с ней и посмотрели прямо ей в лицо, ее глаза скользнули бы из стороны в сторону, встречаясь с вашими лишь на достаточное время, чтобы понять, каким может быть ваше следующее действие. В конце концов, решив, что проволока между ней и нами делает нас сравнительно безвредными, и предпочитая не смотреть на нас, она все-таки отвернулась. У нее было такое горестное, испуганное лицо, что хотелось взять ее на руки и утешить, но она была слишком глубоко ранена, и это было последнее, что она оценила бы. По моим приблизительным подсчетам, нам потребовалось бы не менее шести месяцев, чтобы завоевать ее доверие, даже на примере прочеловеческого Н'Понго.


Утро, когда мы пустили ее в клетку с Н'Понго, было знаменательным днем, но полным беспокойства. К настоящему времени он настолько хорошо зарекомендовал себя и был таким пугающе экстравертным персонажем, что, очевидно, считал себя единственной гориллой в мире, а всех людей - своими друзьями. Мы не знали, как он отреагирует на угрюмость и античеловеческое отношение Нэнди. Хотя в течение двадцати четырех часов он мог видеть ее в клетке рядом с собой, он не проявлял абсолютно никакого интереса к ее присутствию. Таким образом, когда наступил великий момент знакомства, мы стояли рядом с ведрами воды, щетки, сетки и длинные палки на случай, если вечеринка по случаю помолвки не прошла с тем романтическим размахом, которого можно ожидать от чтения женских журналов. Когда все было готово, мы открыли ставни, и Нэнди, выглядевшая совершенно недоверчиво, бочком выбралась из маленькой клетки в сравнительно роскошные покои Н'Понго. Там она прислонилась спиной к стене и присела на корточки, ее глаза бегали туда-сюда со странно подозрительным, но в то же время воинственным выражением на лице. Теперь, когда она действительно была в клетке с Н'Понго, который сидел на ветке, наблюдая за ней с тем же выражением незаинтересованного недоверия, которое он приберегал для какого-то нового блюда, мы могли видеть, что она была намного меньше его — фактически, всего лишь вдвое меньше его. Они несколько минут неподвижно сидели, рассматривая друг друга, пока мы по другую сторону провода торопливо проверяли, чтобы убедиться, что все наши ведра с водой и так далее были легко доступны.


Это был критический момент: две гориллы и мы сами застыли в неподвижности. Любому зрителю, который не знал обстоятельств, мы показались бы одним из самых причудливых экспонатов мадам Тюссо. Затем Н'Понго протянул черную руку с пальцами, похожими на огромные сосиски, ухватился за проволоку и осторожно перекатился на землю. Там он остановился и осмотрел горсть опилок, как будто впервые столкнулся с подобным товаром. В непринужденной, развязной манере он обошел полукруг, приблизившись вплотную к Нэнди, а затем, не глядя на нее, но с предельной скоростью, протянул длинную сильную руку, схватил ее за волосы и потянул за них, затем поспешил вдоль периметра клетки, как будто ничего не произошло. Нэнди по натуре всегда была — и, боюсь, всегда будет — немного медлительной в восприятии, и поэтому Н'Понго был примерно в шести футах от нее, прежде чем она поняла, что произошло. К тому времени скрежет ее зубов и возмущенное ворчание были совершенно бесполезны.


Таким образом, первый раунд достался Н'Понго, но прежде чем он смог получить возвышенные представления о мужском превосходстве, я почувствовал, что мы должны создать нашу вторую линию защиты. Мы убрали ведра и сетки и достали два больших блюда, полных сочных фруктов. Одно было подано Н'Понго, а другое - Нэнди. Был один небольшой момент напряженности, когда Н'Понго, осмотрев свою тарелку, решил, что, возможно, в тарелке Нэнди были дополнительные деликатесы, которых не хватало в его тарелке, и отправился на разведку. Однако Нэнди, все еще страдающая от унижения, вызванного тем, что ее дернули за волосы, приветствовала то, что Н'Понго исследовал ее тарелку, с такой демонстрацией воинственности, что Н'Понго, будучи по сути добродушным и трусливым существом, ретировался к своей куче еды. Следующие полчаса они оба с удовольствием кормились в противоположных концах клетки.


Той ночью Н'Понго, как обычно, спал на своей деревянной полке, в то время как Нэнди, похожая на несостоявшуюся суфражистку, свернулась калачиком на полу. Весь следующий день они устраивали небольшие поединки друг с другом, чтобы выяснить, кто какую позицию займет. Они разрабатывали свой собственный протокол: следует ли разрешать Нэнди качаться на веревке, когда Н'Понго сидит на перекладине? Следует ли разрешать Н'Понго щипать морковку Нэнди, даже если она меньше его собственной? Это было по-детски, как всеобщие выборы, но в три раза интереснее. Однако к тому вечеру Нэнди набрала столько голосов, сколько было отдано самкам горилл, и они с Н'Понго разделили деревянную полку. Судя по тому, как Н'Понго прижимался к ней, он был совсем не против этого вторжения в свою спальню.


С самого начала было очевидно, что брак горилл будет удачным. Хотя они были такими разными по характеру, они совершенно очевидно обожали друг друга. Н'Понго был великим хихикающим клоуном из этой пары, в то время как Нэнди была намного тише, более интроспективной и наблюдательной. Издевательства Н'Понго над ней были совершены без какой-либо злобы и из чистого чувства веселья, и Нэнди, казалось, понимала это. Однако иногда его добродушное поддразнивание доводило ее до безумия: должно быть, это было все равно что быть замужем за профессиональным практичным шутником. Когда она достигала предела своей выносливости, она теряла самообладание и со сверкающими глазами и открытым ртом гонялась за ним по клетке, в то время как он бегал перед ней, истерически хихикая. Если бы она поймала его, то стала бы колотить кулаками, пока Н'Понго лежал бы на земле, свернувшись клубочком. С таким же успехом Нэнди могла бы попытаться ударить кусок цемента — несмотря на всю свою силу, — потому что он просто стоял бы там, посмеиваясь про себя, его глаза сияли добродушием. Как только Нэнди уставала от попыток произвести какое-то впечатление на его мускулистое тело, она отходила в другой конец клетки, а Н'Понго садился, отряхивал с себя опилки и быстро выбивал победную татуировку у себя на груди или животе. Затем он сидел, скрестив руки на груди, со сверкающими глазами, придумывая какой-нибудь другой трюк, чтобы позлить свою жену.


Я считал, что приобрести такую пару редких и ценных животных было своего рода достижением, но теперь, как я обнаружил, нам предстояло жить в постоянном беспокойстве за их здоровье и самочувствие; каждый раз, когда одному из них попадали в нос опилки и он чихал, мы смотрели на это с тревогой и унынием — было ли это прелюдией к пневмонии или чем-то похуже? Функционирование их кишечника стало повседневной темой разговоров. Я установил в зоопарке великолепное устройство связи, поскольку, каким бы маленьким оно ни было, могло потребоваться значительное время, чтобы определить местонахождение человека требуется в тот момент, когда он вам нужен. Поэтому в различных заметных точках по всей территории к стенам были привинчены маленькие черные ящики, через которые персонал мог общаться с главным офисом и наоборот. Одна из таких коробок также была установлена в нашей квартире, чтобы я мог быть в курсе происходящего и предупрежден в случае возникновения любого кризиса. Поводом, когда у меня возникли сомнения относительно мудрости этой системы, был день, когда мы развлекали некоторых людей, которых мы не очень хорошо знали. В середине одной из тех эрудированных и бесполезных бесед, в которые приходится пускаться, черный ящик на книжном шкафу издал предупреждающий треск, и прежде чем я успел вскочить, чтобы выключить его, замогильный и бестелесный голос произнес: “Мистер Даррелл, у горилл снова понос”. Я не знаю никого, кто мог бы сравниться с этим замечанием в том, что касается порчи вечеринки. Однако Н'Понго и Нэнди быстро росли, и, к нашему облегчению, у них не развилось ни одной из болезней, которыми, как мы опасались, они могли заразиться.


Тогда Н'Понго впервые по-настоящему заболел. Я только что договорился провести три недели на юге Франции, что должно было стать своего рода рабочим отпуском, поскольку нас должен был сопровождать продюсер Би-би-си, которого я надеялся убедить в необходимости снять фильм о жизни в Камарге. Отели были забронированы, множество людей, от тореадоров до орнитологов, были предупреждены о нашем приезде, и все, казалось, шло гладко. Затем, за четыре дня до нашего отъезда, Н'Понго начал терять цвет. Исчезло его жизнерадостное хихиканье; он лежал на полу или на полке, обхватив себя руками, уставившись в пространство и принимая ровно столько еды и молока, чтобы поддерживать в себе жизнь. Единственным симптомом была острая диарея. Были поспешно сделаны анализы и приняты меры по рекомендации как ветеринара, так и медиков, но от чего он страдал, оставалось загадкой. Как и все обезьяны, он терял вес с ужасающей быстротой. На второй день он вообще перестал есть и даже отказался пить молоко, так что это означало, что мы не могли вводить антибиотик. Почти на наших глазах его лицо, казалось, съежилось, а мощное тело стало изможденным. То, что когда-то было гордо округлым брюшком, теперь превратилось в жуткий склон там, где раздваивались ребра. Теперь его диарея была довольно сильно окрашена кровью, и при этом симптоме, я думаю, большинство из нас потеряли надежду. Мы чувствовали, что если бы он только что-нибудь съел, это могло бы, по крайней мере, придать ему немного выносливости, чтобы противостоять любой болезни, от которой он страдал, а также вывести его из ужасной меланхолии, в которую он впадал, как это происходит с большинством антропоидов, когда они болеют.


Мы с Джеки отправились на рынок в Сент-Хелиере и прогулялись среди разноцветных прилавков, окружающих очаровательный фонтан Виктории с гипсовыми херувимами, пальмами и папоротником "девичий волос", а также его домашней кавалерией — пухлыми алыми золотыми рыбками. Было трудно решить, что выбрать для Н'Понго, чтобы возбудить его аппетит, ведь в его обычном рационе было такое разнообразие продуктов. Поэтому мы привезли несезонные деликатесы, которые обошлись нам в небольшое состояние. Затем, когда мы были нагружены экзотическими фруктами и овощами, я вдруг заметил, что на прилавке мы проходили мимо огромного зелено-белого арбуза. Арбуз не всем по вкусу, но лично я предпочитаю его обычной дыне. Мне пришло в голову, что яркая, розовая, хрустящая, водянистая внутренность с блестящими черными зернами могла бы понравиться Н'Понго, поскольку, насколько я знал, он никогда раньше ее не пробовал. Мы добавили гигантскую дыню к нашему грузу и поехали обратно в зоопарк.


К этому времени, из-за нехватки еды и питья, Н'Понго был в очень плохом состоянии. Джереми удалось убедить его выпить немного обезжиренного молока, хитростью втирая ему в десны Дисприн. Дисприн, конечно, быстро растворился, и, поскольку вкус ему не понравился, Н'Понго был только рад сделать пару глотков молока, чтобы прополоскать рот. Одно за другим мы подносили ему продукты, которые приобрели на рынке, и одно за другим он рассматривал их с безразличием; он отказался от тепличного винограда, груш авокадо и других деликатесов. Затем мы отрезали ему ломтик арбуза, и впервые он проявил признаки интереса. Он потыкал в ломтик пальцем и наклонился вперед, чтобы осторожно понюхать его. В следующую минуту ломтик был у него в руках, и, к нашему великому удовольствию, он начал есть. Но мы не слишком ликовали, так как знали, что в арбузе практически не было питательных веществ, но, по крайней мере, он снова пробудил в нем интерес к еде. Следующим делом было попытаться ввести антибиотик, поскольку к настоящему времени эксперты пришли к единому мнению, что он страдает от одной из форм колита. Поскольку он по-прежнему отказывался принимать какое-либо количество жидкости, в которой мы могли бы смешивать лекарства, был только один способ ввести ему антибиотик, и это была инъекция.


Мы выманили Н'Понго из его клетки и держали Нэнди взаперти; с ним было бы достаточно трудно справиться, несмотря на его истощенное состояние, без какой-либо помощи со стороны его теперь уже чрезвычайно могущественной жены. Он сидел на корточках на полу в "доме млекопитающих", оглядываясь вокруг тусклыми, запавшими глазами. Джереми присел на корточки с одной стороны от него с запасом арбуза, пытаясь поддержать его интерес, в то время как я с другой стороны торопливо готовил шприц для инъекции. Н'Понго наблюдал за моими приготовлениями с легким интересом и однажды осторожно протянул руку, пытаясь дотронуться до шприца. Когда я была готова, Джереми попытался отвлечь его внимание кусочками дыни, и как только его голова отвернулась от меня, я воткнула иглу ему в бедро и нажала на поршень до упора. Н'Понго не подал виду, что даже заметил это. Он послушно последовал за нами обратно в свою клетку и, съев маленький кусочек арбуза, удалился на свою полку, где свернулся калачиком на боку, скрестив руки на груди, и уставился в стену. На следующее утро у него появились очень слабые признаки улучшения, и, используя ту же уловку, нам удалось сделать ему еще одну инъекцию. Остаток дня, казалось, в нем ничего не изменилось, и хотя он съел немного дыни и выпил немного обезжиренного молока, у него не было никаких радикальных признаков прогресса.


Теперь я был в затруднительном положении: через двадцать четыре часа я должен был уехать во Францию. Там я организовал и разворошил пчелиное гнездо помощников и советников. У Би-би-си также сложилось впечатление, что поездка была предрешена заранее. Если бы я отложил это на данном этапе, я бы напрасно доставил огромное количество неприятностей огромному количеству людей, и все же я чувствовал, что не смогу оставить Н'Понго, пока не буду уверен, что он либо идет на поправку, либо его уже не спасти. Затем, за день до того, как я должен был уехать, он внезапно свернул за угол. Он начал пить свой Комплан — высококонцентрированную форму сухое молоко и разнообразные фрукты. К вечеру того же дня у него появились значительные признаки улучшения, и он съел совсем немного еды. На следующее утро я спустился вниз очень рано, чтобы взглянуть на него, потому что должен был успеть на самолет в Динар в восемь тридцать. Он сидел на полке, и хотя он все еще выглядел истощенным и нездоровым, в его глазах появился блеск, которого не хватало последние несколько дней. Он довольно хорошо поел и выпил свой Комплан, и я почувствовал, что он, наконец, на пути к выздоровлению. Я поехал в аэропорт и сел на самолет до Динара, и мы отправились на машине на юг Франции. Междугородние звонки на Джерси стоили небольшого состояния, чтобы я мог следить за успехами Н'Понго, но с каждым разом, когда я звонил, отчеты становились лучше, и когда Джереми сообщил мне, что Н'Понго выпил пинту Комплана и съел три ломтика арбуза, два банана, один абрикос, три яблока и белки восьми яиц, я понял, что больше нет причин для беспокойства.


К тому времени, как я вернулся из Франции, Н'Понго набрал весь свой потерянный вес, и когда я зашел в "Дом млекопитающих", он был там, чтобы поприветствовать меня, таким, каким был раньше — массивным, черным и круглым, его глаза озорно блестели, когда он пытался заманить меня достаточно близко к проволоке, чтобы он мог оторвать пуговицы от моего пальто. Наблюдая, как он перекатывается на спину и хлопает в ладоши, пытаясь привлечь мое внимание, я подумал, что, хотя иметь таких существ было восхитительно — и жизненно важно, чтобы их содержали и разводили в неволе, — это был палка о двух концах, поскольку беспокойство, которое ты испытывал, когда они заболевали, заставляло тебя задуматься, зачем ты вообще все это затеял.


8


ЖИВОТНЫЕ В ДОВЕРИИ


Дорогой мистер Даррелл,


Вы, вероятно, будете удивлены, получив письмо от совершенно незнакомого человека…


Зоопарк существует уже пять лет. В течение этого времени мы неуклонно работали над достижением нашей цели - пополнением нашей коллекции тех животных, которым угрожает исчезновение в диком состоянии. Примерами этого являются наши шимпанзе и пара южноамериканских тапиров, но пара горилл, пожалуй, одно из самых важных наших приобретений, которым мы чрезвычайно гордимся. Помимо них, за последний год мы приобрели ряд ценных животных. Не всегда возможно купить или собрать этих животных, поэтому недавно мы обменяли страуса на бинтуронга, странное маленькое животное, похожее на медведя с длинным цепким хвостом, которое родом с Дальнего Востока; и очкового медведя, которого мы окрестили Педро.


Очковые медведи - единственный представитель семейства, обитающий в Южной Америке, на довольно ограниченном ареале высоко в Андах. Они черновато-коричневого окраса с палевыми или коричными очковыми отметинами вокруг глаз и короткими жилетами аналогичного цвета. Они вырастают до размеров обычного черного медведя, но Педро, когда он появился, был еще совсем маленьким и размером всего с крупного ретривера. Вскоре мы обнаружили, что он был до смешного ручным и ничего так не любил, как просунуть лапы сквозь решетку, пока он жевал шоколад в огромных количествах. Он невероятный пэнси во многих отношениях, и некоторые позы, которые он принимает — например, одна нога на бревне, когда он томно опирается на прутья своей клетки, безвольно свесив передние лапы, — неотразимо напоминают более пресных и элегантных молодых людей, которых можно увидеть на коктейльных вечеринках. Он очень скоро обнаружил, что если он выполняет определенные трюки, поток шоколадных конфет и других сладостей увеличивается в сто раз, и поэтому он научился немного танцевать. Это состояло в том, что он становился на задние лапы и прогибался назад так далеко, как только мог, фактически не падая, а затем медленно поворачивался — что-то вроде вальса задом наперед. Это никогда не переставало очаровывать его аудиторию. Чтобы дать ему возможность развлечься, мы подвесили к потолку его клетки большую пустую бочку, выбив из нее оба конца: это образовало нечто вроде круговых качелей и доставило Педро массу удовольствия. Он скакал галопом вокруг бочки, а затем нырял в нее головой вперед, так что она энергично раскачивалась взад-вперед. Иногда он нырял слишком энергично, вылетал с другого конца ствола и приземлялся на землю. В другое время, когда он был в более одухотворенном настроении, он забирался в свою бочку и просто лежал там, посасывая лапы и напевая себе под нос, удивительно громкий, вибрирующий гул, как будто в бочке находилась довольно большая динамо-машина.


Сначала Педро жил во временных помещениях, но, поскольку мы надеялись со временем найти ему пару, нам пришлось построить для него новую клетку. В период, когда сносилось его старое жилище и возводилось новое, он был заключен в большой клети, против чего поначалу категорически возражал. Однако, когда мы переместили его рядом с одной из кухонь для животных и фруктовым магазином, он решил, что жизнь, в конце концов, не так уж плоха. Персонал постоянно был на виду, и никто не проходил мимо его ящика, не подсунув ему лакомый кусочек через решетку. Затем, за два дня до того, как он должен был переехать в свой новый дом, это случилось. Мы с Джеки были наверху, в квартире, за чашкой чая с подругой, когда в системе внутренней связи затрещало, и голос Кати, такой невозмутимый, как будто она объявляла о приходе почтальона, произнес: “Мистер Даррелл, я думала, вы хотели бы знать, что Педро нет дома”.


Теперь, хотя Педро был маленьким, когда приехал, он вырос с удивительной быстротой и теперь был довольно крупным животным. Кроме того, хотя он и казался до смешного ручным, медведи, боюсь, одни из немногих существ в этом мире, которым нельзя доверять ни при каких обстоятельствах. Итак, сказать, что я был встревожен этой новостью, было бы мягко сказано.


Я сбежал вниз и выскочил через заднюю дверь. Здесь, где кухня для животных и фруктовый магазин образуют пристройку с плоской крышей, я увидел Педро. Он скакал вверх-вниз по крыше, очевидно, прекрасно проводя время в своей жизни. К несчастью, одно из главных окон квартиры выходило на эту крышу, и если бы он прошел через нее, то мог бы причинить значительный ущерб нашим жилым помещениям. Педро был явно незнаком с веществом, называемым стеклом, и пока я наблюдал, он подскочил к окну, встал на задние лапы и с надеждой бросился вперед. К счастью, это было старомодное створчатое окно с маленькими стеклами, и оно выдержало его натиск. Если бы это был один большой лист стекла, он бы прошел прямо сквозь него и, вероятно, сильно порезался. Но со слегка удивленным выражением на лице он отскочил от нее; то, что казалось отличным способом проникнуть в квартиру, было преграждено каким-то невидимым веществом. Я бросился туда, где стоял ящик, в попытке поднять раздвижную дверь, которая, как всегда случается в моменты такого рода кризисов, намертво прилип. Педро подошел и посмотрел на меня через край крыши и, очевидно, подумал, что ему следует спуститься мне на помощь, но долгое падение заставило его заколебаться. Я все еще боролся с дверью клетки, когда появился Шеп с лестницей.


“Мы никогда не спустим его без этого”, - сказал он. “Он боится прыгать”.


Он прислонил лестницу к стене, пока я продолжал бороться с дверцей ящика. Затем на сцену вышел Стефан и собирался прийти мне на помощь, когда Педро внезапно обнаружил лестницу. Издав радостный возглас, он скатился по ней, как цирковой акробат, и приземлился неопрятной кучей у ног Стефана.


Теперь Стефан был совершенно безоружен, как и я, но, к счастью, он сохранил самообладание и поступил правильно: он стоял абсолютно неподвижно. Педро выпрямился и, увидев Стефана, стоящего рядом с ним, негромко хрюкнул, встал на задние лапы и положил лапы Стефану на плечи. Стефан стал на несколько тонов белее, но по-прежнему не двигался. Я отчаянно огляделась в поисках какого-нибудь оружия, которым я могла бы ударить Педро, если это будет подготовкой к нападению на Стефана. Педро, однако, не был заинтересован в нападении на кого-либо. Он подарил Стефану долгий и очень влажный поцелуй своим розовым язычком, а затем снова опустился на все четвереньки и начал скакать вокруг ящика, как возбужденный пес. Я все еще безуспешно пытался поднять горку, когда Педро допустил просчет. Выполняя особенно сложный и красивый маневр, он ворвался в кухню для животных. Шепу хватило секунды, чтобы захлопнуть дверь, и мы благополучно заперли нашего беглеца. Затем мы освободили сопротивляющуюся задвижку, задвинули ящик на кухню и открыли его дверь; Педро вернулся в свои покои без каких-либо возражений. Стефан ушел и выпил чашку крепкого чая, чтобы прийти в себя. Два дня спустя мы выпустили Педро в его новые просторные покои, и было приятно наблюдать, как он мечется, исследуя каждый уголок нового заведения, повисая на решетках, делая пируэты в избытке восторга от того, что оказался на такой большой территории.


Когда у вас есть зоопарк, вопрос подарков на Рождество, день рождения и годовщину чудесным образом решается: вы просто дарите животных друг другу. Любому измученному мужу, который провел долгие бессонные ночи в раздумьях, какой подарок преподнести своей жене по любому из этих случаев, я могу настоятельно порекомендовать приобрести зоопарк, поскольку тогда все проблемы решены. Итак, после напоминания моей матери, моей секретарши и трех сотрудников о том, что на горизонте маячит мрачная и зловещая двенадцатая годовщина моей свадьбы, я села за стопку списков дилеров, чтобы посмотреть, что возможно экземпляры, которые я мог бы раздобыть, имели бы двойную ценность: они радовали бы сердце Джеки и приумножали бы зоопарк. Вся эта уловка имела дополнительное преимущество: я мог потратить гораздо больше денег, чем имел бы в противном случае, без риска быть придирчивым к моей вопиющей расточительности. Итак, после нескольких аппетитных часов со списками я в конце концов остановилась на двух парах коронованных голубей, птиц, которых, как я знала, Джеки всегда мечтала иметь. Они самые крупные в семействе голубиных и, безусловно, одни из самых красивых, с их светло-голубым оперением, алыми глазами и великолепной пушистой гербы. Никто не знает, как они живут в диком состоянии, но, похоже, их отстреливают довольно без разбора как ради еды, так и ради оперения, и вполне возможно, что не пройдет и многих лет, как коронованные голуби окажутся в списке опасных. Я увидел, что в тот самый момент голландский дилер предлагал самых дешевых коронованных голубей на рынке. Мне очень нравится Голландия и ее обитатели, поэтому я подумал, что было бы неплохо, если бы я лично отправился туда отбирать птиц; как я убеждал себя, это позволило бы мне выбрать самые лучшие экземпляры (а на годовщину свадьбы наверняка подойдут только самые лучшие) и в то же время дало бы мне возможность посетить некоторые голландские зоопарки, которые, по моему мнению, одни из лучших в мире. Успокоив таким образом свою совесть, я отправился в Голландию.


Просто к несчастью, в то самое утро, когда я зашел к дилеру, чтобы выбрать коронованных голубей, прибыла партия орангутанов. Это поставило меня в неловкое положение. Во-первых, я всегда хотел завести орангутанга. Во-вторых, я знал, что мы, возможно, не сможем их себе позволить. В-третьих, отчасти из-за торговли этими нежными и прелестными обезьянами их численность в дикой природе настолько сократилась, что не исключено, что в течение следующих десяти лет они могут вымереть. Что мне, ярому защитнику природы, оставалось делать? Я не мог никому сообщить о дилере по той простой причине, что теперь, когда им удалось добраться до Голландии, не было закона, запрещающего ему их иметь.


Я был в затруднительном положении. Либо я не мог даже взглянуть на обезьян и предоставить их его нежной милости, либо я мог, так сказать, косвенно поощрять ремесло, которое я категорически не одобрял, спасая их. К тому времени я был так озабочен природоохранным аспектом этой проблемы, что финансовая сторона ее полностью вылетела у меня из головы. Прекрасно зная, что произойдет, я подошел и заглянул в ящик с детенышами орангутанов и сразу же потерялся. Они были лысыми и с восточными глазами; самец, который был немного крупнее из двоих, выглядел как особенно злобный монгольский разбойник, в то время как у самки было милое и довольно жалкое личико. Как обычно, у них были большие пузики из-за нелепой рисовой диеты, на которой охотники и торговцы настаивают, чтобы их кормили, и которая не приносит им никакой пользы, кроме раздувания желудков и внутренних расстройств.


Они скорчились на соломе, заключенные в объятия друг друга; друг для друга были единственной узнаваемой и понятной вещью в этом ужасающем мире. Они оба выглядели здоровыми, если не считать их раздутых животиков, но они были так молоды, что я знал, что шансы на их выживание были рискованными. Однако вид их, вцепившихся друг в друга и уставившихся на меня с таким явным ужасом, заставил меня решиться, и (зная, что я никогда не услышу конца этому) Я сел и выписал чек.


В тот вечер я позвонил в зоопарк, чтобы сказать Джеки, что все в порядке и что мне удалось купить не только коронованных голубей, которых она хотела, но и две пары очень красивых фазанов. Услышав это, и Кэта, и Джеки сказали, что мне нельзя разрешать ходить по магазинам за животными одной, что у меня нет чувства экономии, и зачем я покупаю фазанов, когда знаю, что зоопарк не может их себе позволить, на что я ответила, что это редкие фазаны и это достаточное оправдание. Затем я небрежно упомянул, что также купил кое-что еще.


Что, подозрительно спросили они, я купил?


“Пара орангутанов”, - сказал я беззаботно.


“Орангутаны?” - спросила Джеки. “Вы, должно быть, сошли с ума. Сколько они стоили? Где мы собираемся их держать? Вы, должно быть, не в своем уме”.


Кэта, узнав новости, согласилась с ней. Я объяснил, что орангутанги были такими крошечными, что практически поместились бы у вас в кармане, и что я никак не мог оставить их умирать в лавке дилера в Голландии.


“Они тебе понравятся, когда ты их увидишь”, - с надеждой сказала я, на что Джеки ответила насмешливым фырканьем.


“Что ж, - философски сказала она, - если вы их купили, то вы их купили, и я советую вам возвращаться как можно быстрее, пока вы не потратили еще денег”.


“Я возвращаюсь завтра”, - ответил я.


Итак, на следующий день я отправил коронованных голубей и фазанов самолетом, а сам отправился морем с двумя моими беспризорниками. Они были подозрительными и робкими, хотя самка была более склонна к доверчивости, чем самец, но после нескольких часов уговоров они все-таки брали лакомые кусочки из моей руки. После долгих раздумий я решил назвать самца Оскаром, а самку Бали, поскольку это имело какую-то смутную коннотацию с областью мира, из которой они происходили. Откуда мне было знать, что это заставит Джереми повторить отвратительный каламбур о том, что когда Оскар был диким, это приводило Бали в восторг.


Я решил путешествовать с ними по морю, потому что, во-первых, я никогда не путешествую по воздуху, если могу этого избежать. Я убежден, что каждый пилот самолета, который летает со мной, только что выписался из больницы, страдая от острой стенокардии. Также я чувствовал, что поездка будет более неторопливой и даст мне шанс установить какой-то контакт с моими подопечными. Что касается последнего, я был совершенно прав; Бали начал реагировать довольно хорошо, и Оскар дважды укусил меня к тому времени, как я прибыл.


Как я и ожидал, как только я вернулся в зоопарк со своими двумя лысыми, пузатыми, рыжеволосыми беспризорниками, все сразу же влюбились в них. Над ними напевали и помещали в специальную клетку, которая была приготовлена заранее, и едва ли проходило хоть мгновение дня без того, чтобы кто-нибудь не заглянул к ним и не угостил их каким-нибудь лакомством. Прошел месяц, прежде чем они проявили признаки восстановления уверенности в себе и начали понимать, что мы не были людоедами, как они думали. Затем их личности расцвели и очень скоро они стали двумя самыми популярными обитателями зоопарка. Я думаю, что именно их лысые головы, странно раскосые глаза и фигуры, похожие на Будд, делали их такими уморительно забавными, когда они участвовали в самых удивительных борцовских поединках, которые я когда-либо видел. Из-за того, что их задние лапы, кажется, могут поворачиваться круг за кругом на шаровидном суставе бедра совершенно неанатомичным образом, эти борцовские поединки нужно было увидеть, чтобы поверить. Задыхаясь и хрипло хихикая, эти двое снова и снова катались по соломе, ударяясь друг о друга своими огромными животами, и так неразрывно переплетались руками и ногами, что вы начинали удивляться, как они вообще смогут распутаться. Иногда, если Оскар становился слишком грубым, Бали протестовал, издавая пронзительный писк, который был едва слышен и довольно нелеп для животного такого размера.


Они росли с поразительной скоростью, и очень скоро их пришлось переселить в новую клетку. Здесь Джереми спроектировал и изготовил для них специальный предмет мебели в назидание. Это было похоже на длинную железную лестницу, подвешенную к потолку. Это дало им массу опор для рук, и им это очень понравилось; они так много упражнялись на этом, что их животики вскоре уменьшились до более нормальных размеров.


По характеру они были совершенно разными. Оскар был по-настоящему крутым; он был ужасным трусом, но никогда не упускал возможности немного пошалить, если мог. Он определенно был более умным из этой пары и не раз демонстрировал свой изобретательский гений. В их клетке есть углубление в окне; мы забили подоконник досками, чтобы образовалась платформа, на которой они могли сидеть, и к ней ведет лестница с железными перекладинами. Оскар решил (по какой-то причине, известной только ему самому), что было бы неплохо убрать все доски с подоконника. Он попытался встать на них и потянуть, но его вес победил его цель. После долгих размышлений он разработал метод смещения досок, который является одним из самых умных действий, которые я когда-либо видел у обезьяны. Он обнаружил, что верхняя перекладина железной лестницы находится примерно на два дюйма ниже перекрытия полки. Если бы он мог просунуть что-нибудь в эту щель и нажать на нее вниз, это действовало бы как рычаг, используя верхнюю перекладину лестницы в качестве точки опоры; а что может быть лучшим инструментом для его цели, чем блюдо из нержавеющей стали? К тому времени, когда мы узнали, что среди нас есть обезьяна, пользующаяся инструментами, Оскар поднял шесть досок и был чрезвычайно доволен собой.


К сожалению, как и у многих обезьян, у Оскара и Бали развились некоторые довольно отвратительные черты характера, одной из которых является питье мочи друг друга. Звучит устрашающе, но они такие очаровательные животные и делают это таким образом, что вы можете только позабавиться, увидев, как Оскар сидит на своей железной лесенке и обильно мочится, в то время как Бали сидит внизу с открытым ртом, чтобы получить нектар, а затем смакует его с видом знатока. Она склоняет голову набок, перекатывая жидкость во рту, как будто пытается решить, с какого виноградника она взята и в каком год, когда его разлили по бутылкам. К сожалению, они также любят поедать собственные экскременты. Насколько я знаю, эти привычки у обезьян применимы только к экземплярам в неволе. В диком состоянии обезьяны все время находятся в движении и в большей или меньшей степени ведут древесный образ жизни, так что их моча и фекалии падают на нижнюю лесную подстилку, и поэтому у них нет соблазна проверять их съедобность. Как только они приобретают эту привычку в неволе, отучить их от нее практически невозможно. По-видимому, это не причиняет им никакого вреда, за исключением, конечно, того, что, если они случайно заражаются какими-либо внутренними паразитами (от которых вы пытаетесь их вылечить), они постоянно повторно заражают себя и друг друга таким образом.


Другими новоприбывшими, имеющими большое значение с точки зрения сохранения, были пара туатар из Новой Зеландии. Когда-то эти удивительные рептилии имели широкий ареал обитания, но были истреблены на материке, и в настоящее время встречаются только на нескольких разрозненных группах небольших островов у побережья Новой Зеландии. Они строго охраняются правительством Новой Зеландии, и лишь изредка отдельные экземпляры вывозятся для какого-нибудь зоопарка. Во время краткого визита, который я нанес в эту страну, я объяснил властям, какую работу я пытался выполнять в Джерси, и они — несколько неразумно — спросили меня, если бы был какой-нибудь представитель новозеландской фауны, которого я особенно хотел бы иметь. Сопротивляясь импульсу сказать ‘все’ и таким образом показаться жадным, я сказал, что меня очень интересуют туатары. Соответствующий министр сказал, что он уверен, что они могли бы найти способ позволить мне завести одного, на что я ответил, что меня это не интересует, хотя мне казалось, что это все равно что смотреть в зубы дареному коню. Я объяснил, что моей идеей было создать племенные колонии, и это было, мягко говоря, трудно - создать племенную колонию только с одним животным. Могу ли я, возможно, завести пару? После должного обсуждения власти решили, что позволят мне завести настоящую пару туатар. Это был настоящий триумф, поскольку, насколько я знаю, мы являемся единственным зоопарком в мире, которому разрешили содержать настоящую пару этих редких рептилий.


Климат Новой Зеландии мало чем отличается от климата Джерси. Раньше, когда я видел туатар в различных зоопарках, они всегда содержались в клетках для рептилий, температура в которых колебалась между семьюдесятью пятью и восьмидесятью градусами. В то время мне не приходило в голову, что это плохо, но когда я поехал в Новую Зеландию и увидел туатар в их диком состоянии, я понял, что ошибка, которую совершало большинство европейских зоопарков, заключалась в том, чтобы держать туатар как тропическую рептилию; это объясняло тот факт, что что очень немногие из этих существ, содержавшихся в Европе, прожили сколько-нибудь продолжительное время. Получив разрешение завести пару, я был совершенно уверен, что их клетка должна быть как можно лучше и что я буду содержать их при температуре, максимально приближенной к той, к которой они привыкли, насколько это возможно. Итак, когда Департамент дикой природы Новой Зеландии предупредил меня, что туатары будут отправлены ко мне в самое ближайшее время, мы начали работу над их жильем. Это, по сути, напоминает довольно превосходную оранжерею: двадцать один фут в длину и одиннадцать футов в ширину, со стеклянной крышей. Эта крыша разделена на окна, чтобы мы могли поддерживать постоянный поток воздуха, проходящий через клетку, и таким образом следить за тем, чтобы температура не повышалась слишком сильно. Затем было подготовлено и высажено большое количество земляных и каменных насаждений, чтобы как можно больше походить на естественную среду обитания рептилий. Мы вырыли одну или две трубы в земле, чтобы они служили норами, если туатары не захотят сделать свои собственные, а затем с волнением ждали их прибытия.


Наконец настал великий день, и мы отправились в аэропорт, чтобы забрать их. Они были тщательно упакованы в деревянную коробку, отверстия для воздуха в которой не позволяли мне увидеть, пережили ли они путешествие, и я оставался в состоянии разочарования всю обратную дорогу из аэропорта в зоопарк. Там я мог взять в руки отвертку и снять крышку с коробки, чтобы посмотреть, как поживают наши новоприбывшие. Когда мы открутили последний шуруп и я приготовился снять крышку, я произнес краткую молитву. Я поднял крышку, и там, благосклонно взирая на меня из глубин контейнера, была пара самых совершенных туатар, которых я когда-либо видел. По форме они напоминают ящериц, хотя анатомически они настолько отличаются, что составляют отдельную семью. Фактически, они дошли до нас с доисторических времен практически в неизменном виде, так что если что-то в мире и может быть удостоено термина "доисторическое чудовище", то это туатара.


У них огромные блестящие темные глаза и довольно приятное выражение лица. Вдоль спины проходит бахрома из треугольных шипов, белых и мягких, скорее напоминающих оборку на рождественском торте. Это больше характерно для самца, чем для самки. Похожий ряд шипов украшает хвост, но они твердые и острые, как шипы на хвосте крокодила. Их тела бледно-бежевого цвета с шалфейно-зелеными и бледно-желтыми пятнами. В целом это очень красивые существа с чрезвычайно аристократическим обликом.


Прежде чем отпустить туатар в их новый дом, я хотела убедиться, что путешествие не слишком расстроило их и что они будут питаться, поэтому мы оставили их на ночь в переносном ящике и положили туда вместе с ними двенадцать мертвых крысятят. На следующий день, к моей радости, в коробке не было и следа крысят, кроме пары довольно дородных и самодовольных туатар. Было очевидно, что путешествие на самолете в тысячу миль - сущий пустяк для существ такого древнего происхождения, и поэтому мы поместили их в их новое жилище. Я рад сообщить, что здесь они очень хорошо прижились и теперь стали настолько ручными, что будут кормиться с вашей руки. Я надеюсь, что в не слишком отдаленном будущем мы сможем войти в историю зоологии, разводя их, поскольку, насколько я знаю, ни в одном зоопарке за пределами Австралии и Новой Зеландии не удалось вывести детенышей туатар.


Теперь, когда зоопарк стал платежеспособным и приобрел так много животных, находящихся под угрозой исчезновения, я почувствовал, что пришло время сделать следующий большой шаг вперед. Для выполнения работы по спасению видов, находящихся под угрозой исчезновения, что и было моей целью, нам было важно получить финансовую помощь извне и поставить всю операцию на разумную научную основу. Поэтому ответ заключался в том, чтобы зоопарк перестал быть компанией с ограниченной ответственностью и превратился в настоящий научный фонд.


На первый взгляд это кажется довольно простым маневром, но на практике это бесконечно сложнее. Сначала вы должны собрать совет альтруистичных и умных людей, которые верят в цели фонда, а затем обратиться с публичным призывом о выделении средств. Я не буду вдаваться во все утомительные подробности этого периода, которые не могут представлять интереса ни для кого, кроме меня. Достаточно сказать, что мне удалось собрать совет из трудолюбивых и сочувствующих людей на острове, которые не считали мои цели настолько фантастическими, чтобы отправить меня в сумасшедший дом, и с их помощью возник Фонд охраны дикой природы Джерси. Мы обратились с публичным призывом о выделении средств, и жители Джерси снова пришли мне на помощь, как они делали это в прошлом с телятами, или помидорами, или улитками, или уховертками. На этот раз они выступили со своими чековыми книжками, и вскоре фонд собрал достаточно денег, чтобы передать зоопарк в управление.


Это означает, что после двадцати двух лет усилий я достигну одной из вещей, которых я желал больше всего на свете, — помогу некоторым животным, которые приносили мне столько удовольствия и вызывали такой интерес при моей жизни. Я понимаю, что роль, которую мы можем здесь сыграть, очень мала, но если нашими усилиями мы сможем предотвратить вымирание лишь небольшой части видов, находящихся под угрозой исчезновения, и нашими усилиями заинтересовать больше людей в срочной и необходимой работе по сохранению, тогда наша работа не будет напрасной.


СООБЩЕНИЕ От ФОНДА ОХРАНЫ ДИКОЙ ПРИРОДЫ ДАРРЕЛЛА


Зверинец, который Джеральд Даррелл привез в поместье Ле Огр в 1959 году, впоследствии позволил ему спасать находящихся под угрозой исчезновения животных со всего мира. Его пожизненный крестовый поход за сохранение богатого разнообразия животного мира на нашей планете теперь включает программы для самой редкой в мире пустельги, голубя, попугая, черепахи, фруктовой летучей мыши, свиньи и нескольких самых редких обезьян в мире.


Этот крестовый поход по сохранению исчезающих видов не закончился со смертью Джеральда Даррелла в 1995 году. Его работа продолжается благодаря неустанным усилиям Фонда охраны дикой природы Даррелла.


На протяжении многих лет многие читатели книг Джеральда Даррелла были настолько мотивированы его опытом и видением, что захотели продолжить историю сами, поддерживая работу его фонда. Мы надеемся, что сегодня вы почувствуете то же самое, потому что своими книгами и жизнью Джеральд Даррелл бросил всем нам вызов. Животные ’ это огромное большинство, не имеющее права голоса, - писал он, - которое может выжить только с нашей помощью’.


Пожалуйста, пусть ваш интерес к охране природы не угаснет, когда вы перевернете эту страницу. Напишите нам сейчас, и мы расскажем вам, как вы можете стать частью нашего крестового похода по спасению животных от вымирания.


ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ИНФОРМАЦИИ Или ДЛЯ ОТПРАВКИ ПОЖЕРТВОВАНИЯ НАПИШИТЕ ПО:


Фонд охраны дикой природы Даррелла поместье Ле-Огрес Джерси, Ла-Маншские острова, JE3 5BP Великобритания


www.durrellwildlife.org