# Прощай, Ист-Энд

Дженнифер Уорт

Дженнифер Уорт

Прощай, Ист-Энд


Посвящается Синтии за дружбу на всю жизнь


БЛАГОДАРНОСТЬ


Моя благодарность:


Терри Коутс, акушерка, вдохновившая меня на написание этих книг, доктор Майкл Бойс, Дуглас Мэй, Дженни Уайтфилд, Джоан Хэндс, Хелен Уайтхорн, Филип и Сюзанна, Эна Робинсон, Мэри Рич, Джанет Солтер, Морин Дринг, Пегги Сейер, Майк Берч, Салли Невилл, Общество Мэри Стоупс.


Особая благодарность Патрисии Скулинг из Merton Books за то, что она впервые представила публике мои работы.


Все имена изменены. ‘Сестры святого Раймунда Ноннатуса’ - это псевдоним.


В 1855 году королева Виктория написала своей дочери Вики, наследной принцессе Пруссии, которая ждала ребенка:


То, что ты говоришь о гордости за то, что дал жизнь бессмертной душе, очень хорошо, но, признаюсь, я не могу вникать во все это. В такие моменты я гораздо больше думаю о том, что мы похожи на корову или собаку, когда наша бедная натура становится такой животной и неуправляемой.


"МОЛОДОСТЬ - ЭТО ТАКАЯ ШТУКА, КОТОРАЯ ДОЛГО НЕ ПРОДЕРЖИТСЯ"


Кто-то однажды сказал, что молодость тратится впустую на молодых.1 Ни капельки. Только у молодых есть импульсивная энергия, чтобы взяться за невозможное и наслаждаться этим; смелость следовать своим инстинктам и отваживаться на новое; выносливость, чтобы работать весь день, всю ночь и весь следующий день без устали. Для молодых возможно все. Никто из нас двадцать лет спустя не смог бы делать то, что мы делали в юности. Хотя видение горит по-прежнему ярко, энергия ушла.


В бурные дни, когда мне было чуть за двадцать, я пошла работать в Ист-Энд, пострадавший от бомбежек Лондон, районной акушеркой. Я сделал это из стремления к приключениям, а не из чувства призвания. Я хотел испытать что-то отличное от моего происхождения из среднего класса, что-то жесткое и бросающее вызов, что дало бы мне силы. Я хотел по-новому взглянуть на жизнь. Я отправился в место под названием Дом Ноннатуса,2, которое, как я думал, было небольшой частной больницей, но которое оказалось женским монастырем, управляемым сестрами святого Раймунда Ноннатуса. Когда я обнаружила свою ошибку, я чуть не убежала, не распаковав сумки. Монахини были не в моем вкусе. Я думала, что не смогу заниматься подобными вещами. Я хотела приключений, а не религии. В то время я этого не знал, но моя душа тосковала по обоим.


Монахини породили приключение. Они бесстрашно бросались во все, что угодно: неосвещенные улицы и дворы, темные, зловещие лестницы, доки, бордели; они бились с негодяями-арендодателями, жестокими родителями – ничто не выходило за рамки их компетенции. Искрометная, святая сестра Жюльен с ее мудростью и юмором вдохновила всех нас на то, чтобы отважиться на невозможное. Спокойная послушница Рут и умная сестра Бернадетт внушали уважение, даже трепет, своими обширными знаниями и опытом акушерства. Грубая и сварливая сестра Эванджелина шокировала и позабавила нас своей вульгарностью. И непослушная сестра Моника Джоан! Что можно сказать об этой своенравной старой леди с фееричным обаянием, которая однажды была привлечена к ответственности за кражу в магазине (но признана невиновной!)? ‘Всего лишь небольшая оплошность", - сказала она. ‘Лучше забыть’.


Мы последовали примеру Сестер и ничего не боялись, даже не доставали велосипеды посреди ночи и не катались в одиночку по самым суровым районам Лондона, которые даже полиция патрулировала парами. По неосвещенным улицам и переулкам, мимо мест бомбежек, где тусовались любители метамфетамина, мимо доков, где по ночам было тихо, если не считать скрипов и стонов, когда корабли стояли на якоре, мимо великой реки, темной и безмолвной, мимо борделей на Кейбл-стрит и зловещих сутенеров, контролировавших этот район. Мимо – нет, не мимо – в маленький дом или квартиру, которая была теплой, светлой и полной надежд, ожидающей рождения нового ребенка.


Мы с коллегами наслаждались каждой минутой этого. Синтия, у которой был голос, подобный музыке, и медленная, милая улыбка, которая могла успокоить любую ситуацию, какой бы напряженной она ни была. Трикси, с ее острым умом и язвительным языком. Чамми, неудачница в своей колониальной семье, потому что она была слишком крупной, слишком неуклюжей, чтобы вписаться в общество, и которой совершенно не хватало уверенности в себе, пока она не начала кормить грудью и не доказала, что она герой.


Молодость, потраченная впустую на молодых? Конечно, не для нас. Пусть те, кто тратит свою молодость впустую, сожалеют о прожитых годах. У нас было опыта, риска и приключений достаточно, чтобы заполнить всю жизнь. И вспоминать об этом в старости приятно; вспомните луч солнечного света, пробивающийся сквозь черные многоквартирные дома, или сверкающие трубы корабля, когда он покидает доки; вспомните тепло и веселье кокни или мрачную реальность недосыпания и очередного звонка в ночь; вспомните прокол велосипеда и полицейского, исправляющего его, или прыжки с баржи с Сестра Эванджелина, когда дорога была перекрыта; вспомните лондонский смог, желто-серый и удушающе густой, когда родился недоношенный ребенок Кончиты, или Рождество, когда был доставлен ребенок с тазовым предлежанием, без диагноза; вспомните бордели на Кейбл-стрит, куда заманили малютку Мэри, и где жила старая миссис Дженкинс, преследуемая галлюцинациями о жизни в работном доме.


Я помню дни своей юности, когда все было новым и ярким; когда разум постоянно находился в поиске, поглощении; когда боль любви была такой острой, что могла задушить. И дни, когда джой была в бреду.


ТРОЕ МУЖЧИН ЗАШЛИ В РЕСТОРАН...


Возчики обычно говорили, что рабочая лошадь знает дорогу обратно в свою конюшню и в конце дня поднимет ноги и потащит тележку бодрым шагом, зная, что в конце пути ее ждут мягкое сено, еда и вода. Вот что чувствовали мы, акушерки, когда направлялись домой после вечерних посещений.


Холодный, но ласковый западный ветер нес меня всю дорогу по Коммершиал-роуд и Ост-Индия-Док-роуд к гостеприимному дому Ноннатус, теплу большой кухни и – самое главное – еде. Я был молод, здоров и голоден, а день был долгим. Пока я крутил педали, в голове у меня прежде всего был домашний хлеб миссис Б. У нее был волшебный вкус к хлебу, у этой женщины, и я знал, что она пекла тем утром. Также в моей голове была головоломка, которую Фред преподнес нам за завтраком. Я никак не мог сообразить – три девятки равны двадцати семи, плюс две равны двадцати девяти - так где же был второй шиллинг? Это была бессмыслица, не имело смысла, он должен быть где-то. Шиллинг не может раствориться в воздухе! Мне было интересно, что девочки подумали об этом. Приблизились ли они к разгадке загадки? Возможно, Трикси уже придумала ответ; Трикси была довольно сообразительной.


Когда ветер дул мне в спину, поездка была легкой, и я приехала в монастырь сияющая. Но Трикси приехала с востока, проехала две мили на велосипеде при сильном встречном ветре и, следовательно, была немного не в себе. Мы убрали наши велосипеды и отнесли сумки в клиническую палату. Правилом было то, что оборудование должно быть очищено, простерилизовано, проверено, а сумка переупакована для немедленного использования посреди ночи, если в этом возникнет необходимость. Чамми – или Камилла Фортескью-Чолмели-Браун – была впереди нас.


‘Ну и ну, веселые вы ребята", - весело крикнула она.


‘ О нет, пощади меня! ’ простонала Трикси. ‘ Я действительно не могу этого сейчас вынести. Я не “веселая” и никого не “что-то подкалываю”. Мне холодно, у меня болят колени, и я умираю с голоду. И мне нужно почистить сумку, прежде чем я возьму что-нибудь перекусить.’


Чамми был сама заботливость.


‘Прости, старина, не хотел взять не ту ноту, что? Вот, я только что закончил сворачивать эти тампоны. Они у тебя; я могу быстро сделать еще несколько. И автоклав разогрет на 180 градусов; я включил его двадцать минут назад, когда пришел. Мы вмиг приготовим эти пакетики bally. Вы видели, как миссис Би пекла хлеб этим утром?’


У нас был. Миссис Би не только пекла лучший хлеб к северу от Темзы, она делала джемы и чатни, сырные булочки и пирожные, за которые можно умереть.


Собрав сумки, мы вышли из клинической палаты и направились на кухню, проголодавшись по ужину, который представлял собой обычную еду, которую мы приготовили сами. Обед был главным приемом пищи за день, когда мы все собирались за большим обеденным столом, обычно около двенадцати-пятнадцати человек, включая посетителей. Председательствовала сестра Джулианна, и в присутствии монахинь и, часто, посещающих их священнослужителей это было более формальное мероприятие, и мы, девочки, всегда вели себя наилучшим образом. Ужин был другим; мы все пришли в разное время, включая Сестер, поэтому мы взяли то, что хотели, и поели на кухне. Стандарты были смягчены, как и разговоры.


Кухня была большой, вероятно, викторианской, и была модернизирована в эдвардианские времена, с добавлением различных мелочей позже. Две большие каменные раковины стояли у стены под окнами, расположенными так высоко, что никто не мог выглянуть из-за них, даже Чамми, который был намного выше шести футов ростом. Краны были большими и жесткими, питались по свинцовым трубам, которые тянулись по всей кухне и были прикреплены к стене металлическими креплениями. Всякий раз, когда вы открывали кран, трубы булькали и сотрясались, когда вода прокладывала свой путь по своему руслу, иногда выходя тонкой струйкой, иногда сильными всплесками – вам приходилось стоять далеко в стороне, чтобы не промокнуть. Деревянные подставки для тарелок были установлены над каждой раковиной, которая с обеих сторон была обрамлена поверхностью с мраморным покрытием. Именно здесь миссис Б. замешивала тесто, накрывала его салфеткой, чтобы оно поднялось, и совершала все другие магические ритуалы, необходимые для выпечки хлеба.


У второй внешней стены стояли газовая плита двойного размера и коксовая печь, к которой была пристроена духовка и дымоход, который шел по стене и исчезал где-то под потолком примерно в пятнадцати футах над ней. Горячая вода для всего монастыря зависела от этого бойлера, и поэтому Фред, работавший бойлером и подрабатывавший разнорабочим, был действительно очень важной персоной, с чем вынуждена была согласиться даже миссис Б. Фред и миссис Би оба были кокни, и между ними существовало осторожное, но хрупкое перемирие, которое время от времени перерастало в бранную перепалку, обычно когда Фред устраивал беспорядок на милой чистой кухне миссис Би, и она набрасывалась на него с молотком и щипцами. Она была крупной дамой с внушительным внешним видом, а Фред был низкорослым даже по стандартам кокни, но он стоял на своем и мужественно отстаивал свой угол. Обмен мнениями между ними был насыщенным, но миссис Би знала, что сестры не смогут без него обойтись, поэтому они неохотно согласились на очередной период перемирия.


Миссис Би, безусловно, была права. Фред, безусловно, был неряшлив. Главной проблемой было его косоглазие, самое эффектное, которое вы когда-либо видели. Один глаз был направлен на северо-восток, другой - на юго-запад, так что он мог видеть в обоих направлениях одновременно, но не посередине. Нередко, когда он сгребал пепел или наливал кока-колу, она летела не в ту сторону, но он волей-неволей подметал ее, и часто все, что он подметал, особенно золу, тоже летело не в ту сторону. Пепел мог бы разлететься повсюду, и в этот момент миссис Б... что ж, мне не нужно продолжать!


Мы принялись за хлеб с сыром и чатни, финики и яблоки, а также несколько баночек лимонного творога, джема или мармелада. Мы действительно ценили нашу еду, потому что все мы были детьми военного времени, воспитанными в условиях строгого рационирования. Никто из нас не видел банана или шоколада, пока не был подростком, и мы выросли на одном яйце и крошечном кусочке сыра, которых должно было хватить на целую неделю. Хлеб, как и все остальное, был строго нормирован, поэтому восхитительные продукты миссис Би вызвали шепот восторга.


‘Бэгси коржик’.


"нечестно, в прошлый раз это было с тобой’.


‘Что ж, тогда мы поделим это’.


‘Как насчет того, чтобы срезать корку и с другого конца?’


‘Нет, это зачерствело бы в середине’.


‘Давай бросим за это’.


Я не могу вспомнить, кто выиграл в жеребьевке, но мы успокоились.


‘Что ты думаешь о головоломке Фреда?’ Спросил я.


‘Не знаю", - ответила Чамми с набитым ртом. Она удовлетворенно вздохнула.


‘По-моему, это полная чушь", - сказала Трикси.


‘Это не может быть ерундой, это вопрос арифметики", - ответил я, отрезая еще один ломтик сыра.


‘Ну, старина, можешь думать об арифметике, у меня есть дела поважнее. Передай чатни’. Чамми нужно было заполнить большую рамку.


‘Оставь немного для Синтии", - сказал я. ‘Она придет с минуты на минуту, и это ее любимое блюдо’.


‘Упс, извини", - сказала Чамми, засовывая половину обратно в банку. ‘Жадно с моей стороны. Кстати, где она? Она должна была вернуться час назад’.


‘Должно быть, где-то задержалась", - сказала Трикси. ‘Нет, это не арифметика. Я с достоинством сдала школьный аттестат, и могу заверить вас, что это не арифметика’.


‘Так и есть. Три девятки равны двадцати семи – так меня учили в школе – плюс две равны двадцати девяти’.


‘ Верно. Ну и что?’


- Так где же второй шиллинг? - спросил я.


Трикси выглядела сомневающейся. У нее не было быстрого ответа, а она была девушкой, которая любила быстрые реплики. В конце концов она сказала: ‘Это уловка, вот что это такое. Один из низменных трюков Фреда, типичного парня-кокни.’


‘Не-е-ет, не-е-ет, ты называешь меня низкопробным парнем-кокни, я хочу знать?’


На кухню вошел Фред с кока-колой в одной руке и ведром для золы в другой. Его голос был дружелюбным, а беззубая улыбка жизнерадостной (ну, не совсем беззубой, потому что у него был один зуб, огромный желтый клык прямо посередине). С его нижней губы свисали остатки размокшего "Вудбайна".


Трикси не выглядела смущенной тем, что оскорбила хорошего парня; она выглядела возмущенной.


"Ну, это уловка. Должно быть. Ты и твоя байка о том, что “трое мужчин зашли в ресторан”.’


Фред посмотрел на нее своим северо-восточным глазом и потер кончик носа. Он перекатил "Вудбайн" из одного уголка рта в другой и пососал зуб, затем хитро подмигнул.


‘Ах да? Ты считаешь, что это уловка. Ну, ты работаешь, я скучаю по уловке – видишь? Ты просто шутишь, что справляешься’.


Фред медленно опустился на колени у плиты и открыл дымоход. Трикси была в ярости, но Чамми пришла на помощь.


‘Послушай, старина, пойди и посмотри в большой жестянке, не осталось ли там чего-нибудь от того торта. Она - сокровище, эта женщина, миссис Би, сокровище. Я потратил два года в кулинарной школе Cordon Bleu, возясь с начинкой чернослива беконом, инжира рыбой и тому подобными слащавыми штуками. Но никто там не смог приготовить фруктовый торт, подобный тому, что приготовила миссис Б.’


Трикси успокоилась, когда мы принялись за торт.


‘ Оставь немного для Синтии, ’ сказала Чамми. ‘ Она будет здесь через минуту.


‘Она еще не вернулась? Ты тихоня? Она уже должна быть здесь’.


Фред, помимо того, что его дразнили, часто проявлял защитный инстинкт по отношению к нам, девочкам. Он гремел граблями в дымоходе.


Я все еще не был удовлетворен тем, что Трикси была права насчет того, что история Фреда была уловкой. Я ломал голову над этим весь день, и теперь, когда Фред был здесь, я хотел докопаться до сути.


‘Послушай, Фред. Давай проясним ситуацию. Трое мужчин зашли в ресторан. Верно?’


‘ Хорошо.’


- И они купили еду стоимостью в тридцать шиллингов?


‘Прямо вверх’.


- Значит, они заплатили по десять шиллингов каждый. Верно?


‘Ты умный, ты такой и есть".


Я проигнорировал сарказм.


‘ И официант отнес тридцать шиллингов в кассу, да?


‘ Да.’


"... кто сказал, что с мужчин переплатили. Счет должен был составлять двадцать пять шиллингов. Я получил его?’


‘Ты’есть. Что было дальше?’


‘Кассир дал официанту пять шиллингов сдачи’.


‘На тебе нет мух, а? Должно быть, ты был лучшим в школе пятого класса ’А’.


‘О, сдавайся. Официант подумал: “Клиенты не узнают”, поэтому он снял с брюк два шиллинга и дал мужчинам три шиллинга’.


Спасибо, спасибо. Мы все сделали это, мы ’как’.


‘Говори за себя’.


‘О-о", ковчег в "э-э". Скучаю по ’ути-ути’.


Вмешалась Трикси.


‘Вот тут я чего-то не понимаю. Каждый взял по шиллингу сдачи, так что это означает, что каждый заплатил девять шиллингов вместо десяти’.


Мы все хором воскликнули: ‘А три девятки - это двадцать семь плюс две в кармане официанта, получается двадцать девять. Так что случилось с другим шиллингом?’


Мы все непонимающе посмотрели друг на друга. Фред продолжал разгребать и насвистывать в свой беззвучный свисток.


‘Ну, и что с ним случилось, Фред?’ - крикнула Трикси.


‘Обыщи меня, ’ сказал Фред, ‘ у меня его нет, коп’.


‘Не говори глупостей’, – Трикси снова начинала раздражаться, – ‘Ты должна рассказать нам’.


‘Ты у меня работаешь", - вызывающе сказал Фред, собирая ведро с золой. ‘Я отправляюсь в пустой вис, а вы, три умные девочки, получите ответ до того, как я вернусь’.


В этот момент вошли послушница Рут и сестра Бернадетт.


‘Ответ на что, Фред?’


‘Наши девочки тебе расскажут. Они и так над этим работают’.


Пока Сестры готовили ужин, мы рассказали им головоломку. Послушница Рут была задумчивой девушкой, и она остановилась с ножом в руке. ‘Но это безумие, ’ сказала она, ‘ это не работает. Кстати, где Синтия?’


‘Ее еще нет’.


‘Что ж, она уже должна была быть там, если бы у нее были только вечерние визиты’.


‘Должно быть, она задержалась’.


‘Полагаю, да. Это восхитительный хлеб. У миссис Би действительно волшебный вкус, когда дело доходит до хлеба. Я думаю, секрет в замесе. Она точно знает, когда остановиться’.


Трикси достала карандаш и бумагу.


‘Мы должны с этим разобраться. Шиллинг не может исчезнуть’.


Она начала записывать цифры, но это ни к чему ее не привело, и она снова начала сердиться. Затем у нее появилась блестящая идея. ‘Давайте использовать спички вместо шиллингов’. Она сняла коробку с газовой плиты и вытряхнула содержимое. ‘Мы трое будем тремя мужчинами, и послушница Рут может быть нечестным официантом, а ты, сестра Бернадетт, можешь быть кассиром’.


Она подтолкнула пачку спичек ко мне и Чамми.


‘Теперь ты, новичок Рут, ты официант – перекинь кухонное полотенце через руку. Подойди к нам со счетом, этого клочка бумаги будет достаточно, и попроси у нас тридцать шиллингов’.


Новичок Рут присоединилась к духу вещей. Каждый из нас отсчитал по десять спичек и отдал их ей, а она собрала их.


Сестра Бернадетт приготовила себе сэндвич и вопросительно наблюдала за нами.


‘Теперь ты кассир, сестра. Иди и сядь вон там’.


Сестра Бернадетт одарила Трикси старомодным взглядом и подвинула свой стул к концу стола.


‘Нет. Это недостаточно далеко – иди и сядь у раковины’.


Сестра взяла свой сэндвич и подвинула стул к раковине.


‘Теперь, ’ сказал режиссер, ‘ официант, вы должны отнести счет и деньги в кассу’.


Официант сделала, как ей было сказано.


‘Кассир, вы должны сложить счет и обнаружить, что он неправильный, и сказать официанту ... продолжайте, скажите это ...’


Сестра Бернадетт сказала: ‘Это неправильно. Счет составляет двадцать пять шиллингов, а не тридцать. Вот пять шиллингов сдачи. Отдай это мужчинам’, - и она вручила пять спичек новичку Рут.


‘Хорошо, ’ снисходительно сказал директор, ‘ очень хорошо’.


Трикси повернулась к послушнице Рут.


‘Чем ты теперь занимаешься, официант?’


‘Я вижу возможность немного подзаработать на стороне", - лукаво сказала благочестивая послушница, засовывая в карман две спички.


‘Да, это верно. Продолжайте’.


Новичок Рут вернулась к столу и дала нам три спички. Каждый из нас взял по одной.


‘Отличное представление", - воскликнул Чамми. ‘Я заплатил за еду всего девять шиллингов’.


‘И я тоже’, - сказал я. ‘Сколько ты заплатила, Трикс?’


‘Что ж, я заплатил девять шиллингов. Должно быть, я заплатил, потому что, потому что... о боже, вот где все идет наперекосяк, ’ воскликнула Трикси в настоящей тоске, потому что обычно у нее на все был ответ. ‘Три девятки равны двадцати семи и ... послушай, должно быть, мы где-то ошиблись. Давай начнем сначала.’


Мы снова вытряхнули наугад пачку спичек. ‘Ты снова ведешь себя как нечестный официант, новичок Рут’.


В этот момент вошла сестра Жюльенна.


‘Ради всего святого, что ты делаешь со всеми этими спичками? И что я слышал о том, что новичок Рут - нечестный официант?"


Как начинающая хозяйка Ноннатус-Хауса, я не могу этого одобрить, ’ сказала она, смеясь.


Мы разобрали вторую партию спичек и рассказали ей загадку Фреда.


‘О, этот старый каштан! Фред выходит с этим для всех девушек. Он просто делает это, чтобы тебя раззадорить. Никто еще не разобрался с этим, так что сомневаюсь, что ты сможешь. Я пришел сюда, чтобы увидеть Синтию. Она поднялась наверх?’


‘Ее еще нет’.


‘Нет дома! Ну и где же она? Уже почти девять часов. Она должна была закончить свои вечерние визиты к шести тридцати или самое позднее к семи. Где она?’


Мы не знали, и внезапно почувствовали себя виноватыми. Мы набивали морды и переживали из-за глупой старой загадки, когда на самом деле нам следовало беспокоиться из-за того, что Синтии не было с нами, время шло, и никто не знал, где она.


Фред вернулся на кухню и услышал этот последний обрывок разговора. Он подошел к плите, пока мы все с тревогой смотрели друг на друга. Его голос звучал ободряюще.


‘Не слишком волнуйся, сестренка. Она будет в безопасности, как обычно. Кое-что заставило ее запоздать, но она не откажется от руки, вот увидишь. Ты знаешь поговорку одного старого кокни: “Среди нас медсестра в безопасности”. Нуффин обратится в ’скорую". Она появится’.


Заговорила послушница Рут. ‘Я думаю, очень вероятно, что она задержалась у Джессопов, сестра. Ребенку две недели от роду, и миссис Джессоп сегодня отправилась в церковь. Женщины всегда устраивают вечеринку после этого, и я полагаю, что Синтию пригласили присоединиться к ним.’


Сестра Джулианна выглядела несколько успокоенной, но, тем не менее, сказала: "Я уверена, что вы правы, но с минуты на минуту прозвучит звонок на повечерие, и мне было бы легче, если бы вы, сестра Ли, заехали на велосипеде к миссис Джессоп, пока мы проводим вечернюю службу’.


До Джессопса было всего десять минут езды, и по дороге я думал об этом любопытном деле - воцерковлении. Я никогда не слышал об этом до моего пребывания в Ноннатус-Хаусе. Насколько мне было известно, моя бабушка, мать и тети никогда этим не занимались, но многие леди из Поплар не выходили на улицу после рождения ребенка, пока викарий должным образом не "воцерковил" их. Возможно, это была служба благодарения за новорожденного ребенка или, что более вероятно, благодарность за то, что он пережил испытание родами, восходящее к тем временам, когда роды часто сопровождались смертью. Однако мне пришло в голову, что истоки воцерковления могут быть еще более древними, восходящими к тем временам, когда женщины считались нечистыми после родов и нуждались в ритуальном очищении. Как и во многих других языческих ритуалах, Церковь просто переняла эту практику и включила ее в литургию.


В доме Джессопов определенно была вечеринка – крики женского смеха были слышны по всей улице (мужчины на эти мероприятия не допускались), и мне потребовалось некоторое время, чтобы меня услышали. Когда дверь, наконец, открылась, меня едва не втащили внутрь и сунули мне в руку стакан. Мне пришлось высвободиться и задать свой вопрос. Синтии там не было. Она пришла в 6.30, но, несмотря на то, что ее уговаривали остаться, ушла в 6.45.


Сестры покидали часовню после повечерия, когда я вернулся в Ноннатус-Хаус. Обычно это время Великой Тишины, которая представляет собой монашеское соблюдение тишины до окончания Евхаристии на следующее утро. Но тишины в тот вечер не было. Сестра Жюльенна немедленно позвонила в полицию, но сообщений о несчастном случае не поступало, и медсестра не обращалась за помощью по какой-либо другой причине. Затем она проинструктировала каждого из нас, включая трех монахинь, отправиться на велосипедах прочесывать улицы. Она отметила, какие районы, относящиеся адреса вечерних визитов Синтии мы должны были искать по плану, и нам было поручено узнать в каждом доме, во сколько Синтия прибыла и ушла. Сестра Эванджелина, которой было далеко за шестьдесят, и у которой был долгий рабочий день, вывела свой велосипед и упрямо крутила педали против ветра, разыскивая пропавшую девочку. Фред, который не умел ездить на велосипеде, отправился пешком обыскивать ближайшие к дому Ноннатуса улицы. Остались только сестра Джулианна вместе с сестрой Моникой Джоан, потому что дом нельзя было оставлять пустым. Мы были акушерской практикой, и кто-то должен был быть по вызову все время.


Подавленные и встревоженные, мы покинули Ноннатус-Хаус, каждый направился в разные стороны, получив указание позвонить сестре Джулиенне, если у нас будут какие-либо положительные новости. Я не знаю, что творилось в умах остальных, пока мы ходили по городу; я знаю только, что я боялся за Синтию. Улицы были узкими и неосвещенными, заполненными полуразрушенными, заколоченными домами и районами, помеченными как подлежащие сносу. Места взрывов, в которых спали любители метамфетамина, были за каждым углом. Возможность опасности была повсюду, но я сомневаюсь, что кто-нибудь из нас когда-либо чувствовал угрозу. Напоминание Фреда о кокни, сказавшем: ‘Среди нас медсестра в безопасности’, было совершенно правдой. Мы все знали, что нас защищает наша униформа, и что Сестер уважали и даже почитали за их преданность трем поколениям женщин-кокни. Ни один мужчина не напал бы на медсестру – если бы он это сделал, ему было бы хуже, потому что другие мужчины заставили бы его заплатить за это.


И все же ... и все же ... Синтия пропала, и пока я ездил на велосипеде по окрестностям в поисках ее, я не мог выкинуть из головы то, что это был неспокойный район, в некоторых районах которого братья Крэй фактически установили беззаконие. Приближалась пара полицейских. Теперь, подумал я, почему полицейские всегда ходят парами, в то время как мы, медсестры, выходим поодиночке, даже посреди ночи? Я остановился и поговорил с ними, но нет, в тот вечер они не видели другой медсестры и не слышали ни об одной, попавшей в беду, но они будут держать ухо востро. Я позвонил в пару домов, которые были в списке Синтии, но она покинула их примерно три часа назад.


Поездка обратно в Ноннатус-Хаус была не из приятных. Я проехал по многим боковым дорогам и закоулкам, даже время от времени звал ее по имени. Но ее нигде не было видно.


Было почти десять часов, и я возвращался в монастырь, когда увидел приближающиеся со стороны подъездного пути к туннелю Блэкуолл две фигуры – мужчину с характерной ковыляющей походкой, который вел велосипед, и женскую фигуру, идущую рядом с ним. Мое сердце подпрыгнуло, и я ускорила шаг, крича: ‘Синтия, Синтия, это ты?’ Это была ты, и я чуть не заплакала от радости.


‘О, слава Богу, ты в безопасности. Где ты был?’


Фред ответил за нее.


‘Она была в туннеле Блэкуолл – дважды. Вот где она сейчас’.


‘ Через туннель? На велосипеде? Ты не можешь. Синтия тупо кивнула.


‘Но ты мог попасть под машину’.


‘ Я знаю, ’ выдохнула она, ‘ я чуть было не была.


‘ Как ты туда попал? - спросил я.


Она не смогла ответить, и это сделал Фред.


‘Я не знаю, как она попала внутрь. Все, что я знаю, это то, что я обнаружил, когда она выходила, выглядя так, будто Альфу конец’.


‘О, Фред, я так рада, что ты нашел ее’.


‘Я не так уж много сделал, на самом деле, все, что я делал, это толкал ее велосипед’.


‘ Спасибо тебе, Фред, ’ с благодарностью пробормотала Синтия.


Мы отвезли ее обратно в монастырь. Большинство других уже вернулись с плохими новостями о том, что ее не нашли, поэтому, когда она вышла, облегчение было почти ошеломляющим. При свете мы могли видеть, в каком она была состоянии. Она была грязной, покрытой маслом и густой жирной грязью, и от нее воняло бензином.


Выпив чашку чая, она смогла ответить на несколько вопросов.


‘Я не знаю, как это случилось, но каким-то образом я выехал на встречную полосу движения, а затем был вынужден въехать во вход в туннель, и как только я оказался там, я не мог остановиться и развернуться, а затем туннель сомкнулся надо мной и начал спускаться, и я просто ехал все быстрее и быстрее, потому что грузовики поддерживали меня’.


Фред, который считал себя героем часа, завершил рассказ. Никто из нас не был в туннеле, но он сказал нам, что он был длиной в милю и зигзагообразно проходил весь путь под Темзой от Поплара до Гринвича. Он был узким, поскольку был построен для движения в викторианскую эпоху, и был слишком узким для грузовых автомобилей двадцатого века. Два грузовика, движущиеся в противоположных направлениях, могли бы просто объехать друг друга, только если бы каждый из них подъехал как можно ближе к стене, иногда задевая ее. Синтию легко могло раздавить. Она не могла слезла с велосипеда, потому что встать было негде; бетонный барьер высотой около двенадцати дюймов и такой же глубины был единственным, что отделяло дорогу от стены туннеля. Ей просто нужно было продолжать ехать на велосипеде среди шума, ослепительного света фар и выхлопных газов. Когда она подъехала к другой стороне, туннель начал подниматься, и поэтому ей пришлось крутить педали в гору. Что еще хуже, при ветре определенного направления Блэкуолл действовал как ветровая воронка, как и в ту ночь. Итак, бедняжка Синтия была вынуждена ехать на велосипеде в гору против сильного встречного ветра – худшее из возможных сочетаний.


А потом, конечно, ей пришлось вернуться ...


Часто бывает удивительно, как быстро молодежь может оправиться от неприятного опыта. Синтия не пострадала – она была сильно напугана и физически истощена, но она не пострадала. Мы подняли из-за нее большой шум. Мы усадили ее возле плиты, а Фред открыл вентиляционное отверстие и подбросил в очаг немного горячих углей, чтобы согреть ее. Послушница Рут вскипятила немного воды и налила ее в жестяную миску, в которую положила ложку горчицы, и велела Синтии снять туфли и чулки и смочить ноги. Жара вернула румянец на ее щеки. Чамми срезала корочку с другого конца буханки и добавила ломтик сыра к остаткам чатни миссис Б. Трикси достала пирог. Сестра Жюльенна приготовила большую кружку дымящегося какао.


Синтия откинулась на спинку стула и вздохнула.


‘Я не знаю, как это случилось, я действительно не знаю, но как только я попал в ситуацию, я не мог из нее выбраться. Это был кошмар. Но, слава Богу, теперь все кончено, и хлеб у миссис Би восхитительный.’


Она вонзила зубы в намазанную маслом корочку и хихикнула.


‘Я не знаю, знала ли полиция, что я был там. Я уверен, что меня не должно было быть’.


Сестра Джулианна сказала: "Вероятно, это незаконно. Я не думаю, что даже мотоциклам разрешено проезжать по туннелю, не говоря уже о велосипеде! Мне придется сообщить в полицию, что тебя нашли, но я не скажу им, где ты был.’


Перебил Фред. ‘ Лучше ничего не говори полиции, черт возьми. Чего они не знают, того они не могут сделать, черт возьми.


Синтия пристально посмотрела на него. ‘Фред, ’ сказала она, ‘ я весь день то и дело думала о той истории, которую ты рассказал нам за завтраком, и никак не могу в ней разобраться. Трое мужчин зашли в ресторан ...’


‘О нет, только не это снова", - причитала сестра Джулианна. ‘Я иду спать’.


ДОВЕРЬСЯ МОРЯКУ


У послушницы Рут было лицо ангела Боттичелли. Ни у кого из мужчин Поплара не хватило смелости заговорить с ней, когда она проходила мимо; казалось, они были в восторге от ее красоты, ее чистой белой кожи, ее больших серых глаз, ее идеальных зубов и нежной улыбки. Дело было не в том, что они боялись разговаривать с монахиней – они разговаривали с другими. Возможно, из-за ее выдающихся качеств, ее спокойных манер леди и, прежде всего, ее привлекательности у них не хватало языка. Если бы кто-нибудь из них подумал: ‘монахиня! Какая жалость, какая потеря!’ - они бы никогда не осмелились сказать это.


Ей было около двадцати пяти, по возрасту ближе к нам, молодым девушкам, чем к другим Сестрам, но она не была одной из нас. Нет, она твердо придерживалась монашеского ордена, и, поскольку она все еще была послушницей, правила для нее, вероятно, были строже, чем для ее полноправных сестер. Ее профессия наполняла ее радостью, которая была почти осязаемой, и это счастье придавало сияние ее красоте. Она также была квалифицированной медсестрой и акушеркой. После обучения она проверила свое призвание к религиозной жизни в качестве стремящейся, а затем послушницы, прежде чем перейти на двухлетнее послушничество. И все же монашеское правление потребовало бы еще трех лет обучения, с принятием торжественных обетов в конце первого и второго курсов и окончательных обетов в конце третьего курса. На этот путь нелегко было вступить, но послушнице Рут он не казался бременем. Святость, по-видимому, была ее естественной средой обитания.


Но была у послушницы Рут и другая сторона, о которой, я не уверен, что кто-то, кроме нас, девочек, знал. Конечно, жители Поплара никогда этого не видели, и я сомневаюсь, что ее старшие сестры видели. У нее была склонность к хихикающей девчоночьей натуре, которая была самой неожиданной и оттого еще более милой. Она могла смеяться почти над чем угодно. Эта ее сторона проявлялась в основном за большим кухонным столом, когда мы разбирали наш ужин, особенно если двое или трое из нас были там до прихода Сестер. Это было время, когда мы обменивались рассказами о делах дня. Новичка Рута могло вывести из себя что угодно: самая простая вещь, например, соскочившая с велосипеда цепь или педаль, или потерявшая на ветру кепку. Она буквально сворачивалась калачиком, хихикая, и ей приходилось держаться за бока, когда слезы текли из ее глаз. Ее смех был очень заразительным, и мы все наслаждались ужином, когда послушница Рут была рядом.


Она также была серьезной мимикой и могла довести любого до совершенства. Сестра Моника Джоан была одной из ее любимых: "Я вижу, как меняющиеся оттенки эфирного эфира опускаются в слизь планеты Земля и освещают ... Ооо, джем и масло на этих булочках, какие вкусные’. И она заставила бы нас всех попотеть.


Однажды вечером мы были на кухне, наслаждаясь бутербродами с сыром и чатни, за которыми следовали пышки и мед, когда послышались тяжелые шаги сестры Эванджелины. Я всегда нервничал из-за сестры Эванджелины, поскольку она совершенно ясно дала понять, что не одобряет меня и что ради нее я ничего не могу сделать правильно. Характерное ‘хм’ донеслось до моих ушей, затем невеселый голос: ‘Сестра Ли, сестра Рассеянная, я хочу с вами поговорить’. Каждый мускул в моем теле напрягся, и я вскочила на ноги, опрокинув горшочек с жидким медом. "Да, сестра", - бодро сказала я и обернулась, чтобы найти послушницу Рут. От этого у меня началось жуткое несварение желудка.


Никто не смог бы имитировать диалект и акцент кокни лучше, чем новичок Рут. Было ли это нытье ребенка, или ругань матери, или хриплый крик соседки, она довела все это до совершенства. После тяжелого дня она особенно любила ‘Нах вен, нах вен, давай выпьем по чашечке чая и съедим би-о-кекс, даки". Вкусный би-о’сейлор-кекс, а, утята?’ И мы бы раскололись от смеха, хотя я совсем не уверен, что, если бы Новичок Рут знала, что означает последняя фраза, она бы повторяла ее так часто. Мы много раз слышали это замечание в домах вокруг доков, и я сомневаюсь, что кто-нибудь из нас понимал, что это значит. Я подозреваю, что мы все думали, что sailor's cake - это сочный фруктовый пирог с добавлением рома.3


Телефон зазвонил в 1.30 ночи, на звонок ответила послушница Рут.


‘Ноннатус Хаус". Могу я вам чем-нибудь помочь?’


Ответил мягкий ирландский голос.


‘Мне дали твой номер и сказали позвонить тебе, когда у меня начнутся роды’.


‘Назовите, пожалуйста, ваше имя и адрес’.


‘Кэтлин О'Брайан, Меллиш-стрит, 144, Собачий остров’.


Рут не узнала ни имени, ни адреса из дородовых визитов. Она также не могла вспомнить ни одной будущей матери с ирландским акцентом.


‘У вас забронирован номер с нами?’


‘Я не знаю’.


‘Ну, у тебя, должно быть, кто-то забронирован’.


‘ Что это значит? - спросил я.


‘Это означает, что вы зарегистрировались для дородового ухода и родов ребенка, а также для послеродового ухода’.


‘О’.


Последовала долгая пауза.


‘Ну, я не уверена, что это значит, но, по-моему, у меня схватки, и мне сказали позвонить тебе. Ты можешь приехать? Боли становятся довольно сильными, и все такое’.


‘Как часто они бывают?’


‘Ну. Я точно не знаю, у меня нет часов, но довольно часто, и довольно сильно, и ... О, вот щелчок. Гроши на исходе, и у меня их больше нет ... Меллиш-стрит, 144, Собачий остров ...’


Телефон отключился.


Рут надела свою рясу и отправилась в офис, чтобы просмотреть дородовые записи. Она не смогла найти Кэтлин О'Брайан. Женщина, должно быть, забронировала номер в другом месте, но ей пришлось бы поехать на Меллиш-стрит, чтобы повидаться с женщиной и узнать адрес подходящей акушерской службы, прежде чем она смогла бы направить ее туда. Рут пошла в сарай и достала свой велосипед. Она как раз собиралась уехать, когда остановилась. Возможно, ей следует взять свою сумку для доставки. Ты никогда не знал! Она вернулась в клиническую палату и принесла его.


Холодный ночной воздух разбудил ее, когда она ехала на велосипеде по тихим улицам. Она без труда нашла Меллиш-стрит; она шла под прямым углом к реке. Дома были серыми и высокими, улица неосвещенной, и она не могла разглядеть номеров домов. Поэтому она слезла с велосипеда и, сняв фонарь, направила его на здания в надежде, что он осветит какой-нибудь номер. Он засиял на номере 20. Она продолжала крутить педали, булыжники делали поездку медленной и болезненной.


Внезапно в ночной тишине раздался женский голос: ‘Это медсестра?’


‘Да, и я пытаюсь найти номер 144’.


‘Это я тебе нужен, дорогая, и я очень рад тебя видеть’.


Мягкий ирландский акцент был узнаваем безошибочно, но голос перешел в стон боли, и девушка прислонилась к стене, запрокинув голову и исказив лицо агонией. Она подавила крик, подступивший к горлу, издав высокий сдавленный звук, хотя и прижала обе руки ко рту. Акушерка обхватила ее тело обеими руками, чтобы поддержать – она была совсем маленькой девушкой, едва ли старше восемнадцати, маленькой, худенькой и на большом сроке беременности. Схватки были сильными и долгими, но в конце концов они утихли. Девушка расслабилась и засмеялась.


‘О, это было отвратительно. Моя мама никогда не говорила мне, что все может быть так плохо’.


‘Тебе не следовало стоять здесь, на улице’.


"Я не хотел, чтобы ты скучал по дому’.


‘Что ж, кто-нибудь другой мог бы присмотреть за мной’.


‘Больше никого нет’.


‘Что? Ты хочешь сказать, что ты здесь одна, рожаешь?’


‘Что еще я мог делать!’


‘О, неважно. Мы должны отвести тебя в спальню до того, как начнутся следующие схватки’.


‘У меня есть комната на третьем этаже, и сейчас я чувствую себя прекрасно’.


Рут сняла с велосипеда свою сумку для доставки, взяла худую руку девушки, и они вместе вошли в дом. Внутри было совершенно темно, поэтому она побежала обратно к своему велосипеду, чтобы снять велосипедный фонарь. Свет факела осветил узкую лестницу. Они миновали несколько закрытых дверей, но не было никаких признаков присутствия другого человека. На лестничной площадке второго этажа девочка начала стонать и тяжело дышать, согнувшись пополам от боли. Рут была встревожена; возможно, у девочки началась вторая стадия родов. Она снова обняла девушку, чтобы поддержать ее, и вдруг почувствовала прилив теплой жидкости к своим ногам. Воды отошли.


‘Быстро, - сказала она, - наверх. Еще только один пролет. Тебе нужно добраться до своей комнаты. Мы не можем допустить, чтобы ребенок родился на лестничной площадке’.


Схватки прошли, и девушка улыбнулась.


‘Я могу добраться туда. Не утруждай себя, няня. Я чувствую себя прекрасно, теперь боль прошла’.


С удивительной ловкостью девушка поднялась по лестнице, сопровождаемая Рут, и они вошли в темную как смоль комнату, холодную, как гроб. Она огляделась вокруг и весело сказала: "Я так рада, что ты захватил с собой свет, потому что счетчик сел, а у меня хватило всего пенни либо на телефон, либо на счетчик. Я думаю, это ангелы сказали мне использовать их для телефона.’


Свет факела осветил мрачную, бесплодную комнату, лишенную всякого комфорта. У одной стены стояла грубая деревянная кровать. Грязный, заляпанный матрас и подушка лежали на изношенных пружинах. Не было ни простыней, ни наволочек; единственным одеялом были два серых армейских одеяла. Маленький стол, стул и комод были единственной мебелью в комнате. Здесь не было ни занавесок, ни коврика. На столе стояли эмалированная миска и кувшин, наполовину наполненный холодной водой. Электрический счетчик находился высоко на стене рядом с дверью. В те дни большинство домов и квартир получали газ и электричество посредством оплаты через монетный счетчик. Когда монета закончилась, подача электроэнергии прекратилась. Каждая акушерка носила в кармане шиллинг, потому что в нашей работе постоянно заканчивались метры. Рут забралась на стул, вставила шиллинг и повернула ключ. Тусклая электрическая лампочка, свисавшая с середины потолка, отбрасывала мрачный свет на комнату, и теперь Рут могла разглядеть девочку более отчетливо. Ее маленькое личико отличалось изящными чертами, а рот был красивой формы. Ее глаза были васильково-голубыми, а волосы великолепными осенне-каштановыми. Она сидела на краю кровати, держась за живот. Ее глаза смеялись.


‘Доверься моряку! Вот что происходит с девушкой, когда она доверяет моряку! Как тебя зовут, сестра?’


‘Послушница Рут’.


‘Рут. Так зовут мою маму. Она всегда говорит ...’


‘Послушай, Кэти, у нас нет времени на болтовню. Ты можешь рассказать мне, что скажет твоя мать после рождения твоего ребенка. Это ненадолго, потому что я вижу, что у тебя поздние роды, и у тебя отошли воды. Раздевайся и ложись на кровать. Я должен осмотреть тебя. Где твой пакет для беременных?


‘ Что это? Я не знаю.’


‘Каждой будущей маме выдается коробка для домашних родов, в которой лежат простыни для защиты матраса, вата для ребенка, гигиенические полотенца и тому подобное. Где они? Они у вас?’


‘Нет’.


"Тебе следовало подарить набор для беременных. У кого ты заказывала?’


‘Мне только что сказали позвонить тебе, когда у меня начнутся роды’.


‘Ты мне это говорила. Но в какую клинику ты обращалась за дородовой помощью?’


‘Ни одного’.


‘Никаких! Вы хотите сказать, что у вас не было дородовой помощи?’


‘Я никому не говорила, что беременна. Мои мама и бабуля, они бы убили меня, они бы убили. Они всегда говорят, что никогда не доверяй моряку. И я сделал это, глупый я, а теперь посмотри на меня.’


Девушка весело похлопала себя по животу. Но затем ее лицо изменилось. ‘Это снова приближается...’


Она откинула голову назад, когда боль пронзила ее тело. Капли пота выступили у нее на лбу, и все выражение ее лица, казалось, обратилось внутрь, когда ее разум и тело сосредоточились на огромной силе сокращения.


Нельзя было терять времени. Рут достала свой стетоскоп, халат, перчатки и маску из внешнего отделения своего пакета. Она открыла коробку, и стерильная крышка превратилась в поднос, на который она приготовила свои почечные чашечки, пробирки, стерильную воду, антисептики, ножницы, шприц для подкожных инъекций, иглы, стерильные ватные и марлевые тампоны, катетеры и тупые щипцы. Она также несла хлоралгидрат, бромистый калий, настойку опия и петидин для облегчения боли. Зажимы для пуповины и перевязочные материалы для пуповины, порошок для новорожденных и горечавка фиолетовая или нитрат серебра для стерилизации культи пуповины дополняли ее снаряжение.


Вся ее подготовка и опыт подсказывали ей, что примигравида4 года, у которой не было дородовой помощи, должна быть немедленно переведена в больницу. Но чтобы устроить это, ей пришлось бы спуститься по дороге к телефонной будке, а роды были неизбежны. Пока ее не было, ребенок, вероятно, родился бы. Она посмотрела на тонкий матрас из конского волоса на прогибающихся пружинах. Там не было ни простыней, ни гидроизоляции, ни оберточной бумаги, ни впитывающих прокладок. Там не было ни кроватки, ни детской одежды, ни каких-либо видимых принадлежностей для ребенка. Не было ни огня, ни какого-либо отопления, и в комнате было холодно. Там был кувшин с холодной водой, но у нее не было возможности его подогреть. Освещение было совершенно недостаточным для родов, и единственным средством дополнить его была велосипедная лампа. Но ее акушерская подготовка была строгой и бескомпромиссной; каковы бы ни были обстоятельства, она должна импровизировать и справляться.


Схватки прошли, и девушка вздохнула с облегчением.


‘О, так-то лучше. Я чувствую себя хорошо, когда боль проходит’.


‘Я хочу послушать сердцебиение вашего ребенка, а затем осмотреть вас. Мне нужно знать, насколько вы близки к родам. Не могли бы вы прилечь, пожалуйста?’


Она прощупала живот девочки, чтобы определить, в какой стороне лежит ребенок. Она прислушалась к сердцебиению и услышала его довольно отчетливо. Убедившись, что ребенок в безопасности, она приготовилась провести влагалищное обследование, сказав, надевая халат и перчатки: ‘Вы, кажется, не готовы к рождению ребенка. Здесь нет даже кроватки или детской одежды.’


‘Ну, на самом деле я пробыл здесь недостаточно долго, чтобы что-то узнать. Я только вчера приехал из Ирландии’.


‘Что? Ты вчера приплыл на пароме!’


‘ Да.’


‘Но у тебя могли начаться схватки на корабле’.


‘Я мог бы, но не сделал этого. Ангелы, должно быть, заботились обо мне’.


‘Когда ты добрался до Ливерпуля, как ты добрался до Лондона?’


"Меня подвез водитель грузовика, приехавшего на ночь’.


‘Я не могу в это поверить! Ты могла родить ребенка в грузовике!’


‘Снова ангелы’. Девушка весело пожала плечами.


‘ Когда ты приехал? - спросил я.


‘Этим утром. Мне дали этот адрес и имя домовладельца. Это была единственная хорошая вещь, которую мой очаровательный мальчик-моряк сделал для меня’.


Она оглядела комнату и удовлетворенно улыбнулась.


‘Просто подтяни колени для меня, пожалуйста, и позволь своим ногам развестись. Я хочу исследовать тебя изнутри. Воды отошли, и я хочу почувствовать, как сильно ты раскрылся и в каком положении лежит ребенок.’


Но времени на вагинальный осмотр не было. Приближалась очередная схватка, и девушка, морщась от боли, металась по кровати в попытке спастись. Боль усилилась по мере того, как сокращение матки становилось все более сильным. Рут восхищалась тем, как девочка справлялась с родами – ей и так пришлось немало потрудиться, добираясь до Лондона в течение последних двадцати четырех часов. Она, должно быть, устала и проголодалась, а в комнате не было никаких признаков еды. Ей не давали успокоительных или анальгетиков, но она не поднимала шума и не жаловалась. Схватки стали еще более сильными, и внезапно Кэти спонтанно подтянула ноги кверху, протяжно застонала и толкнулась изо всех сил. Рут добралась туда как раз вовремя, крепко прижав ладонь к появляющейся головке ребенка и придерживая ее, чтобы предотвратить неконтролируемые роды.


"Кэти, не тужься, не сейчас, не тужься. Ребенок не должен родиться слишком быстро. Дыши, моя дорогая, быстро: вдох, выдох, вдох, выдох. Не тужься, просто дыши быстро, вдох, выдох, вдох, выдох.’


Девушка сделала в точности, как ей сказали, и Рут вздохнула с облегчением, когда схватки прошли.


‘Со следующей схваткой родится твой ребенок. Я знаю, тебе кажется, что ты хочешь тужиться, но не делай этого, пока я тебе не скажу. Я хочу, чтобы головка ребенка появлялась на свет медленно. Если ты нажмешь слишком рано, это произойдет слишком быстро. Ты понимаешь меня, Кэти?’


Девушка слабо улыбнулась и кивнула.


‘Ты можешь повернуться на левый бок лицом к стене? Так будет проще для нас обоих’.


Девушка кивнула и перевернулась, и когда она пошевелилась, началась еще одна схватка.


Рут стояла на коленях возле низкой кровати с продавленным матрасом. Свет был ужасный, но у нее не было времени достать фонарик. Девочка тихо вскрикнула и зарылась своим хорошеньким личиком в грязную подушку, чтобы заглушить звук. Головка ребенка показалась быстро, слишком быстро. Рут снова удержала ее.


‘Не тужься, Кэти, просто быстро дыши. Продолжай дышать – вот так. Хорошая девочка’.


Когда схватки утихли, она ослабила давление на предлежащую часть и позволила головке немного выскользнуть наружу, пока она не увенчалась. Промежность была растянута, но все еще сдерживала ее.


‘Еще только одна схватка, и твой ребенок родится. Постарайся не тужиться. Мышцы твоего живота напрягаются достаточно сильно. Им не нужна никакая помощь. Ребенок все равно родится’.


Кэти кивнула, но не смогла вымолвить ни слова, потому что почти сразу начались новые схватки. Рут медленно обвела промежность вокруг самой широкой части головки ребенка– ‘Теперь ты можешь тужиться, Кэти’. Девушка так и сделала, и родилась голова.


‘Это самая трудная часть позади, моя дорогая. Будет минута отдыха, затем еще одна схватка’.


Рут наблюдала, как голова повернулась примерно на десять градусов по часовой стрелке, когда она выровнялась с остальным телом. Вскоре последовала еще одна схватка.


‘Теперь ты можешь тужиться, Кэти, так сильно, как тебе нравится’.


Она ловко подсунула указательный палец под подставленное плечо. Все тело ребенка легко выскользнуло, Рут направила его вверх, между ног матери, к лобковой кости.


‘Теперь ты можешь перевернуться, Кэти, на спину и посмотреть на своего ребенка. Это маленький мальчик’.


Девушка перевернулась и подняла голову.


‘О, благослови его господь. Сын моряка. Разве он не крошечный, няня?’


Ребенок действительно был крошечным, меньше, чем ожидала Рут после своего, по общему признанию, краткого осмотра брюшной полости. Судя по внешнему виду, он весил не более четырех фунтов. ‘Без сомнения, из-за недоедания и переутомления матери во время беременности’, - с горечью подумала она. Это не было редкостью. Она пережала пуповину в двух местах и разрезала между зажимами. Теперь ребенок был отдельным существом.


Но куда ей его пристроить? Там не было ни кроватки, ни одеял, он был маленьким, а в комнате было холодно. Его нужно было держать в тепле.


Она крепко прижала его к материнской руке.


‘Согрей его своим телом. У тебя нет чего-нибудь, во что я мог бы его завернуть?’


Девочка с довольным видом баюкала своего голенького младенца и не обращала внимания на то, что ей говорили. Рут открыла комод. В верхнем ящике лежало полотенце. Она открыла второй ящик. В нем была пара джемперов. Она открыла третий ящик, который был пуст. ‘Придется обойтись этим", - подумала она, беря полотенце и джемперы. Все они были холодными, но, к счастью, не чувствовали сырости.


‘Просто подними голову и плечи на минутку, ладно, Кэти? Я хочу подложить эти вещи тебе под тело, чтобы согреть их, прежде чем заворачивать в них твоего ребенка’.


Она укрыла девочку и ребенка грязными серыми одеялами, чтобы им было тепло, и села на стул рядом с девочкой, ожидая третьей стадии родов. Прошло несколько минут. Она положила руку на живот, чтобы оценить прогресс. ‘Что-то здесь не так", - подумала она. Матка казалась твердой и объемной, и начинались сильные сокращения. Кэти стиснула зубы и начала наступать. Рут перешла к активным действиям.


"На подходе еще один ребенок! Не тужься, что бы ты ни делал, не тужься – просто тяжело дыши, как ты делал раньше’.


Кэти напрягла все свои мышцы, и малышу, лежавшему у нее под мышкой, грозила опасность быть раздавленным. Рут схватила полотенце и джемперы и резко вытащила их из-под тела девочки, затем забрала у нее ребенка. Она быстро завернула его и положила в верхний ящик комода.


Она вернулась к кровати, откинула одеяло и увидела появляющуюся головку второго ребенка. Она подоспела как раз вовремя, чтобы проконтролировать быстрые роды.


При рождении близнецов, если второй ребенок лежит в нормальном положении головой вниз, если активность матки нормальная, и особенно если ребенок маленький, роды могут быть довольно быстрыми, потому что родовые пути растянуты, и сопротивление будет небольшим. Двух или трех хороших сильных схваток может быть достаточно для завершения родов. Вторые роды Кэти были быстрыми и легкими, и через несколько минут ребенок лежал на животе матери. Она протянула руку, чтобы прикоснуться к нему. В ее голосе звучало недоверие. ‘Еще один ребенок! Этого не может быть’.


‘Это правда, Кэти. У тебя есть еще один маленький мальчик’.


Кэти погладила его по голове. ‘Еще один маленький мальчик", - неопределенно повторила она. Ее голубые глаза были широко раскрыты и мечтательны, а тело обмякло после напряжения. Ее голос звучал где-то далеко.


‘Еще один маленький морячок. Ах ты, бедный мокрый малыш. А где твой папочка, маленький морячок, где твой папочка? Он уплыл по глубокому синему морю. Уплыл далеко-далеко’.


Рут пощупала у Кэти пульс и кровяное давление, которые были слегка понижены, но не слишком. Она знала, что ей повезло, что у нее не было осложнений, при которых потребовалась бы медицинская помощь или, по крайней мере, другая акушерка.


‘Ты здоровая девушка", - сказала она вслух. “Как ты попала в такую передрягу?’


Кэти мечтательно улыбнулась. “О, этот морячок. Его вьющиеся волосы, его черные как ночь глаза и, о, его дерзкая улыбка! Почему-то я знала, что это неправда. Никогда не доверяй моряку, говорили они, и я, глупый, так и сделал. Теперь у меня двое маленьких мальчиков-моряков. Что скажет моя мама? И моя бабушка? Она - та, кого я боюсь. Она настоящий ужас. Если бы вы знали ее, вы бы тоже испугались, сестра.’


Кэти сонно вздохнула и закрыла глаза. ‘Я сейчас чувствую себя такой усталой", - пробормотала она и быстро заснула.


У Рут было много практических обязанностей, не последней из которых было разлучить ребенка с матерью, а в сумке у нее был только один комплект зажимов для пуповины, которые она использовала при рождении первого ребенка. Поэтому она разрезала марлевый тампон пополам, крепко привязала каждый кусочек к шнуру и разрезала между узлами. ‘Всегда импровизируй", - учил ее наставник по акушерству.


Ребенок был маленьким, но выглядел идеально сформированным и здоровым. Рут взяла его на руки, и он захныкал. Она держала его вверх ногами, и он громко заплакал. ‘Вот что мне нравится слышать, ’ подумала она, ‘ поплачь еще немного, малышка. У тебя маленькие легкие, и это лучший способ их надуть’. Ребенок подчинился, закричав. Она удовлетворенно кивнула и положила его рядом с матерью, чтобы ему было теплее.


Затем она начала размышлять, что с ним делать. В идеале и его, и его брата следовало вымыть, тщательно осмотреть, взвесить и измерить и положить в чистую кроватку поближе к огню. Но у нее не было ни горячей воды, ни мыла, ни чистых полотенец, а температура в комнате была слишком холодной, чтобы обнажать его тело. Немедленно возникла проблема тепло укутать его. Она оглядела комнату в поисках чего–нибудь - чего угодно, что могло бы ей пригодиться. Она увидела шкаф в углу и с надеждой открыла его, но все, что она нашла, было кучей сломанного механического оборудования. Затем она увидела одежду, которую сняла Кэти – юбку, джемпер и тонкий дешевый жакет. ‘Этого хватит, - подумала она, - в любом случае, лучше, чем ничего’. Одежда была еще довольно теплой, поэтому она завернула в нее ребенка и засунула его во второй ящик. ‘Фух! ’ подумала она, ‘ вот это была ночка. Что дальше?’


То, что произошло дальше, было больше, чем она, или кто-либо другой, если уж на то пошло, мог представить в своих самых смелых мечтах.


Рут снова села на стул рядом с матерью, чтобы дождаться третьей стадии родов. У нее было время обдумать ситуацию. После рождения двойни мышцы матки растянуты и устали, и им может потребоваться до получаса, чтобы снова сократиться для изгнания плаценты. Кэти спала, ее хрупкое, но сильное молодое тело, измученное рождением близнецов, было успокоено благословенным избавлением от боли. Рут села рядом с ней и прислонила голову к стене. Она взглянула на часы. Что случилось со временем? Прошло меньше часа с тех пор, как она встала с постели, чтобы ответить на телефонный звонок. Она попыталась вспомнить последовательность событий: ночная поездка на велосипеде, девушка, стоящая на улице, гонка, чтобы подняться наверх, воды на лестничной площадке и рождение одного ребенка, затем двух. Это было похоже на ускоренный фильм. Что вообще означало время? Некоторые говорили, что времени не существует, другие говорили, что прошлое, настоящее и будущее - это одно и то же. Что кто-нибудь знал о времени? Меньше всего она сама. А Кэти спала, блаженно спала.


Рут положила руку на дно матки, чтобы оценить прогресс третьей стадии, и застыла от шока. Матка все еще ощущалась полной, твердой и объемной. ‘Здесь что-то не так, ’ подумала она, ‘ это не похоже на плаценту’.


Она осторожно прощупала живот. ‘Это определенно не плацента. Этого не может быть ... Это невозможно ...’


Она взяла свой эмбриональный стетоскоп, приложила его к брюшной полости в нескольких местах и услышала учащенное, равномерное сердцебиение. У нее пересохло во рту, и ей пришлось снова сесть. Еще один ребенок! Тройняшки без диагноза, никакого дородового ухода, никакой доступной помощи, и, по-видимому, в здании больше некому позвать на помощь. Она дрожала не столько от шока и страха, сколько от холода. Мысли проносились в ее голове. Пройдут ли роды нормально? Дважды ей повезло, но третий ребенок мог лежать в любом положении. Это может быть поперечная ложь, или удар плечом, или удар бровью ... или что угодно. Она прощупала живот, но не смогла нащупать головку или ягодицу. Сердцебиение плода составляло 150 ударов в минуту, что, несомненно, было высоким, но могло быть нормальным для третьего ребенка. Она никогда не рожала тройню и даже не видела тройных родов. Она оцепенела от страха. Будет ли он здоров, как остальные? У него могут быть проблемы с дыханием или другие опасные для жизни трудности, вызванные незрелостью внутренних органов. Возможно, плацента может отслоиться первой, оставив ребенка без материнского кровоснабжения, или может произойти выпадение пуповины. Она не знала, будет ли там одна, две или три плаценты. Она не могла видеть внутри и не могла определить это при внешней пальпации.


После вторых родов прошло почти полчаса, а схваток не было. Кэти все еще спокойно спала, но Рут дрожала от беспокойства. ‘Если это инертность матки, то это серьезное заболевание, и ребенок умрет. Рискну ли я оставить Кэти одну на десять-пятнадцать минут, пока пойду к телефону звонить в больницу?’ - спросила она себя. Она колебалась. Должна ли я? Не должна ли я? Какой образ действий был бы наименее опасным?


Ситуация разрешилась сама собой. Во сне Кэти застонала от боли, и в то же мгновение в электросчетчике раздался щелчок, и свет погас. В комнате воцарилась полная темнота. Рут знала, что велосипедный фонарик был на комоде, но, пытаясь найти его, она сбросила его на пол, а затем ей пришлось ползать вокруг, пытаясь найти его. Она слышала, как Кэти стонет, напрягается и тужится, но она ничего не могла сделать, пока у нее не будет света. Она нашла фонарик и включила его. Теперь Кэти лежала спокойно и, по-видимому, спала. Рут подошла к кровати и откинула одеяла. Ребенок лежал в луже крови между ног матери. Она поставила фонарик на край кровати и взяла ребенка на руки. Он был маленького роста, как и двое других, но казался идеально сложенным и даже слегка вскрикнул. Она держала его вверх ногами, и он заплакал еще громче. ‘Это чудо’, - подумала Рут. Она разрезала еще один марлевый тампон на две части и перевязала пуповину, затем отделила ребенка от матери. Она положила его на живот матери и укрыла их обоих, чтобы им было тепло. В комнате не было другой одежды, поэтому она взяла у матери одно из серых армейских одеял, разрезала его на куски, обернула ребенка одним куском и засунула его в нижний ящик. Остальные куски одеяла она подоткнула под всех троих младенцев и вокруг них, чтобы им было тепло. Затем она закрыла, или, скорее, почти закрыла, выдвижные ящики, чтобы уберечься от сквозняков.


Тем временем Кэти крепко спала, ее тело было истощено. Рут села рядом с ней и осторожно прощупала матку – есть ли внутри еще одна? Но нет; мышцы живота и матка на ощупь были мягкими. Рут вздохнула с облегчением, но в то же время напомнила себе, что роды далеки от завершения. Третий этап должен был быть завершен, и она знала, что это часто самая трудная и опасная часть родов. Она откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Было ли это сном? Могло ли это происходить на самом деле? Она отсутствовала прошлой ночью, за которой последовал напряженный день, и за последние двадцать четыре часа почти не спала. Она почти задремала, но в ее мозгу зазвенел предупреждающий звоночек, и она вскочила и плеснула себе в лицо холодной водой из эмалированного кувшина. Вскоре от шока ее разум снова сфокусировался.


Около двадцати минут ушло на то, чтобы обернуть и уложить младенцев, за это время схваток не было. Нужно было что-то делать. Рут взяла фонарик и направила луч света на кровать. Беспорядок был совершенно неописуемым; огромная лужа крови и околоплодных вод натекала на незастеленный матрас – и она ничего не могла с этим поделать. Обычно акушерка застилала матрас оберточной бумагой, впитывающими простынями, резиновой простыней, а поверх всего этого добавляла абсорбенты, которые можно было часто менять, – но у нее ничего этого не было. Беспорядок должен был остаться там, где он был. Она направила луч света на вульву Кэти. Были видны три связки. Но со сколькими плацентами ей придется иметь дело? Их могло быть целых три, если дети развились из трех отдельных яйцеклеток. Она не знала, и не было никакого способа это выяснить.


Рут знала о риске послеродовой инфекции, и при других обстоятельствах она бы убрала всю грязную прокладку из-под Кэти, вымыла ее, промыла вульву антисептиком, заменила постельное белье чистыми впитывающими простынями и накрыла ее ноги более чистым бинтом. Она бы также тщательно вымыла руки и надела стерильные перчатки. Но все это было невозможно. Она также знала, что тепло необходимо, потому что женщина потеет во время родов, теряя много тепла тела, и может замерзнуть и задрожать. Однако в наличии было только одно тонкое армейское одеяло.


Она в отчаянии посветила фонариком в пустую комнату и увидела свое пальто, висящее с обратной стороны двери. Этого было бы достаточно. Она сняла его с крючка и накрыла им девочку для дополнительного тепла. Дыхание Кэти было глубоким и ровным, ее пульс и кровяное давление были на низком уровне, что было хорошим признаком, и ее цвет лица был в порядке. Схваток не было, и матка чувствовала себя так, как и должна чувствовать.


В те дни ведение третьей стадии родов было полностью предоставлено природе, и акушерок учили не вмешиваться в процесс отделения плаценты от стенки матки и сдерживания кровотечения. Сегодня окситоциновый препарат может быть введен сразу после рождения ребенка, и развиваются мощные сокращения, отделяющие плаценту, так что третья стадия заканчивается через несколько минут. У нас не было такого преимущества. Терпение, опыт, наблюдательность и виртуозное бездействие были нашими проводниками. Нас учили, что вмешательство в матку или попытка ускорить третью стадию обычно приводят к частичному отделению плаценты, вызывая кровотечение. Нас учили никогда, ни за что не дергать за пуповину, а разминать или массировать дно матки только после того, как уже начались сокращения матки, и только тогда, если это становилось абсолютно необходимым.


Рут тихо сидела рядом с кроватью, ее левая рука прикрывала матку, которую она отчетливо ощущала. Свет фонарика становился все слабее, поэтому, чтобы сэкономить батарейку, она выключила его и сидела в полной темноте. Прошло двадцать пять минут без каких-либо признаков схваток, и она начала беспокоиться. Возможно, ей придется оставить девочку одну, пока она вызывает медицинскую помощь. Но затем она почувствовала отчетливое затвердение матки, и глазное дно поднялось под ее рукой. Кэти застонала от боли и неловко пошевелилась.


‘Вот и все’. Рут встала, включила фонарик и потрясла Кэти. ‘Просыпайся. Я хочу, чтобы ты тужилась изо всех сил. Проснись и тужься вниз. Подтяни колени к груди так, чтобы ты мог тужиться как можно сильнее, как будто ты собираешься открыть свой кишечник – давай, тужься – сильнее.’


Кэти сделала, как ей сказали, и Рут по ощущению матки определила, что плацента отделилась и находится в нижнем сегменте. Дно поднялось выше в брюшной полости и все еще было твердым.


‘Теперь расслабься, Кэти. Опусти ноги и глубоко вдыхай и выдыхай. Расслабься настолько, насколько сможешь. Я собираюсь надавить на твой животик. Это будет неудобно, но не больно.’


Используя глазное дно как поршень, с твердым, но нежным нажимом она надавила на левую руку в направлении вниз и назад. Ее правая рука взялась за пуповины и подняла выходящую плаценту со свода влагалища. Были прикреплены две пуповины. Одна осталась свисать с влагалища, указывая на то, что одна плацента осталась внутриутробно.


В этот момент Рут энергично массировала и разминала глазное дно, и началась новая схватка. ‘Начинай тужиться снова, Кэти, как ты делала раньше. Мы должны избавиться от этого с помощью этой схватки".


‘ Что происходит? ’ простонала бедная Кэти.


‘Я расскажу тебе позже. Просто тужься изо всех сил’. Кэти так и сделала, и через несколько секунд вторая плацента выскользнула на матрас.


Огромная окровавленная масса плацент лежала на кровати. Рут собрала их в тарелки для почек и поставила на стол. У нее не было ни малейшего шанса рассмотреть их, потому что свет фонарика был тусклым и с каждой минутой становился все тусклее по мере того, как садилась батарейка.


Кэти уже окончательно проснулась. ‘Что случилось?’ - спросила она. ‘У меня близнецы. Где они?’ Она огляделась вокруг.


‘Нет. Ты ошибаешься. У тебя тройняшки, и они в комоде’.


‘Тройняшки! Ты имеешь в виду троих младенцев?’


‘ Да.’


- Как? - спросил я.


‘Ну, ты была измотана и уснула после рождения второго ребенка, так что третий ребенок, должно быть, выскользнул наружу почти без боли, о которой стоит говорить. В любом случае, не настолько, чтобы разбудить тебя. Я этого не видел, потому что счетчик закончился, и я уронил фонарик.’


‘И у меня трое детей?’


‘ Да. Три маленьких мальчика.’


Кэти откинулась назад с недоверчивым вздохом.


‘Святая Мария, Матерь Божья, что скажет моя мама? О Боже, незаконнорожденные тройняшки. Доверься моряку!’


Рут пришла в себя и вернулась в монастырь, где были приняты меры для госпитализации Кэти и младенцев в лондонскую больницу. У девочки не было никого, кто мог бы присмотреть за ней, и она была совершенно не в состоянии присматривать за малышами в комнате, где она жила. У нее не было ни денег, ни одежды, ни отопления, ни даже еды, а дети были маленькими и уязвимыми.


Мы не узнали, что с ними случилось после того, как они выписались из больницы. Если моряка не удастся разыскать и убедить жениться на Кэти и содержать своих детей, перспективы у них были мрачные. Возвращение к семье в Ирландии было бы лучшим решением, но в сельской Ирландии 1950-х годов бедность и позор незаконнорожденности заставили многие семьи отказаться от своих внуков. Были бы предложены места в детском саду в Лондоне с доступом для матери, но ей пришлось бы жить отдельно и обеспечивать себя самой. Маловероятно, что она когда-либо заработала бы достаточно денег, чтобы иметь с собой мальчиков и содержать их. Усыновление было бы возможно, если бы Кэти согласилась, но шансы на то, что кто-то захочет усыновить всех троих детей, были невелики, так что мальчиков, вероятно, разлучили бы и они выросли бы, не зная, что у них есть братья.


Хотя я не могу описать счастливый конец, Кэти была жизнерадостной, веселой и находчивой, и мы не можем быть уверены, что жизнь обошлась с ней сурово. Могло быть совсем наоборот. Так часто в медицине мы видим людей и становимся глубоко вовлечены в них в самый интимный и драматичный момент их жизни. Но затем, подобно кораблям, они уходят в ночь; они исчезают, и мы их больше не видим.


СИНТИЯ


Я возвращался на велосипеде в монастырь после утренней работы, лавируя между грузовиками на Ист-Индия-Док-роуд, напевая про себя, крутя педали старого Raleigh, тяжелого, как свинец, с двумя из трех неработающих передач, и совершенствуя свою технику "руля без рук, с коленями и весом тела", когда увидел впереди Синтию. Она ехала медленнее меня, и ее велосипед раскачивался на дороге. Я крикнул: "Привет!", когда поравнялся с ней; но мое приподнятое настроение быстро сменилось беспокойством. Она плакала.


‘Что случилось? О, Синтия, дорогая, что случилось?’


Она огляделась, по ее лицу текли слезы. Мимо с визгом проехал грузовик, громко гудя, его водитель непристойно жестикулировал.


‘Здесь нам лучше съехать на обочину, иначе мы попадем в аварию. Теперь в чем дело? Расскажи мне. Я никогда раньше не видел тебя таким’.


Синтия была миротворцем среди нас, оказала мудрое и зрелое влияние. Видеть ее плачущей на улице было настоящим потрясением. Я дал ей свой носовой платок, потому что у нее был мокрый.


‘Ребенок мертв", - прошептала она.


‘Что? Этого не может быть’, - недоверчиво выдохнула я.


Я знал, что ее не было дома всю ночь. Она пришла на завтрак усталая, но счастливая, рассказывая нам о родах мальчика – нормальных родах, здоровом ребенке и довольной матери. Она ушла от них в 6 утра, все прошло удовлетворительно. Мы должны были нанести ответный визит в течение четырех часов. Я ушла на утренние визиты в 8.30, а Синтия осталась, чтобы почистить и простерилизовать свое оборудование и сделать записи, прежде чем вернуться к только что родившим матери и ребенку в 10 утра.


‘Что случилось?’ Спросил я, когда оправился от шока.


‘Я вернулась в дом, как обычно", - объяснила Синтия. ‘Я никогда не думала, что что-нибудь случится. Дверь была открыта, и я вошла. Все плакали. Они сказали, что ребенок мертв. Я не мог им поверить. Я пошел и увидел ребенка. Он был совсем мертвый и холодный.’


‘ Но как? Почему?’


‘Я не знаю’.


Она высморкалась и вытерла глаза. ‘Я не знаю. Я просто не знаю", - прошептала она и снова заплакала.


"Послушай, нам лучше вернуться, но не пытайся кататься на этом велосипеде. Ты только упадешь. Я буду толкать его за тебя’.


Мы пошли по тротуару, причем я толкал оба велосипеда – благородный, но бесполезный жест. Вы когда-нибудь пробовали толкать два велосипеда по тротуару, заполненному людьми, детскими колясками и бегающими детьми? Вскоре слезы Синтии смешались со слезами смеха.


‘Я возьму свое, или ты нанесешь кому-нибудь серьезную травму’.


Некоторое время мы шли молча. Я не знал, задавать ли еще вопросы или промолчать, но она сказала: ‘Они забрали его’.


‘Кто? Врачи?’


‘Нет. Полиция’.


‘ Полиция? Почему? Для чего?’


‘Вскрытие. Родители не хотели, чтобы они это делали, но полиция настояла, сказав, что таков закон в случае внезапной, необъяснимой смерти’. Ее голос дрогнул, и она снова заплакала.


‘Я не знаю, сделал ли я что-то не так. Я снова и снова прокручивал это в уме. Я сделал все, чему нас учили. Ребенок заплакал вскоре после рождения. Я прочистил дыхательные пути. Я асептически перерезал пуповину. Все его конечности двигались независимо. Его позвоночник был прямым, дыхание нормальным, и сосательный рефлекс был налицо. Он был идеальным ребенком, подумала я. Я не знаю, почему он умер, и сделала ли я что-то, что могло стать причиной его смерти.’


Она вздрогнула и едва могла идти прямо. Переднее колесо ее велосипеда задело автобусную остановку, руль вывернулся и врезался ей в грудь, заставив ее застонать от боли. Мы починили ее велосипед.


‘Конечно, ты не сделала ничего плохого. Ты лучшая из акушерок. Я просто знаю, что это ни в коем случае не твоя вина’.


‘Ты не можешь быть уверен’, - прошептала она. ‘Вот почему полиция забрала его’.


Некоторое время мы продолжали в тишине. Мне не хотелось вторгаться в мысли Синтии, но я почувствовал себя обязанным спросить: ‘Что ты сделала?’


‘Ну, я попробовал искусственное дыхание рот в рот, но это было безнадежно. Ребенок был довольно холодным и окоченевшим’.


Она дрожала, и ее голос был едва слышен за шумом улицы.


‘Давай съедем с этой главной дороги на более тихую’, - сказал я. ‘Весь этот шум действует мне на нервы. Тогда ты сможешь рассказать мне больше’.


Мы завернули на велосипедах за угол и продолжили путь в более спокойной обстановке. Дети играли на улице, женщины мыли пороги своих домов или вытряхивали коврики. Несколько человек поздоровались с нами.


‘Я спустилась по улице к телефонной будке, ’ продолжала Синтия, ‘ позвонила в Ноннатус-Хаус и поговорила с сестрой Джулианной. Она сразу же приехала. Было удивительно приятно увидеть ее. Она окрестила ребенка, хотя он был мертв, и помолилась вместе с семьей и со мной, а затем пошла сообщить врачу и полиции. Мне пришлось остаться в доме с телом ребенка.’


Она снова заплакала. Я наклонился и сжал ее руку.


‘Нам не пришлось долго ждать. Пришел доктор. Он осмотрел маленькое тело и сказал, что не видит ничего, что указывало бы на причину смерти, но что для выдачи свидетельства о смерти потребуется вскрытие. Семья была ужасно расстроена этим, сказав, что не хотят видеть, как режут их ребенка, они просто хотели, чтобы у него были тихие христианские похороны. Доктор был очень добр с ними, но объяснил, что в данных обстоятельствах ПМ неизбежен.’


Мы продолжали тащиться вперед, кружа вокруг группы маленьких девочек, игравших хоп-скотч.


Прибыли двое полицейских. Они сделали записи и поговорили с врачом. Затем они допросили меня. Это было ужасно. Они не были противными, или запугивающими, или что-то в этом роде... это было просто ужасно, когда меня расспрашивали о смерти, и видеть, как они записывают все, что я сказал. Должно быть, я выглядел белым как полотно, потому что доктор был очень добр и заверил меня, что я ни в чем не виноват. Понимаете, меня попросили рассказать им все, что я знал. Они попросили показать мои записи и забрали их с собой. Думаю, я все заполнил правильно. Я не знаю. Это похоже на дурной сон.’


Она выглядела больной.


‘ Тебе нужна чашка хорошего горячего чая, ’ сказал я, ‘ Мы почти у монастыря – это тоже хорошо. Ты выглядишь почти законченной.


‘Я полагаю, это из-за шока’.


‘Я скажу, что это так!’


‘Мне тоже холодно’.


‘Неудивительно. Ты не спал прошлой ночью?’


‘Пару часов, потом мне нужно было выйти’.


К этому времени мы уже подъехали к дому Ноннатуса. Я взял оба велосипеда, чтобы убрать их. Синтия сказала, что должна доложить сестре Джулиенне, как только вернется.


В сарае для велосипедов сестра Бернадетт убирала свой велосипед.


‘Ах, сестра Ли. Как раз тот человек, с которым я хотел поговорить. Видел ли я тебя без рук на велосипеде по Ист-Индия-Док-роуд?’


Сестра Бернадетт была акушеркой, которую я уважал и которой восхищался, но она могла быть очень резкой.


‘Я? О, э-э, ну, может быть...’


‘Я уверена, что это была ты. Я не могу представить ни одну другую акушерку, которая с такой беспечностью ехала бы на велосипеде по главной дороге. А ты случайно не свистела?’


‘ Насвистывал? Ну, я не уверен. Я не могу точно вспомнить, но, полагаю, что мог бы.’


‘Вы, конечно, были. Послушайте, сестра Ли, вы не из местных парней. Вы профессиональная женщина. Они могут делать такие вещи, но вы не можете. Это слишком буднично, слишком вяло. Это производит неправильное впечатление. Так просто не годится.’


‘Прости меня, сестра’.


‘Не делай этого больше, сестра’.


‘Нет, сестра. Я не буду, сестра’.


Но я это сделал, и я уверен, она знала, что я это сделал!


Синтия не пришла на ланч. Ее отправили в постель с парой таблеток аспирина и горячим шоколадом. Сестра Джулианна прочитала молитву и, когда мы сели, рассказала всем, что произошло.


‘Хм, ’ проворчала сестра Эванджелина, ‘ жива и здорова в шесть часов. Мертва в десять. По мне, так это звучит как удушение’.


‘О нет, сестра. Я уверена, что ты ошибаешься. Они хорошая семья. Они хотели ребенка. Они бы так не поступили’. Сестра Джулианна была потрясена.


‘Не могу быть уверен. Никто не может. Эти секреты хорошо хранятся. Было задушено больше нежеланных детей, чем я съел горячих обедов. Отчаяние толкает людей на это ’.


‘Но эти люди не в отчаянии", - ответила сестра Джулианна. ‘Я согласна с вами, что отчаяние может подтолкнуть голодающую семью к тому, чтобы задушить новорожденного ребенка, но те времена прошли’.


Чамми, Трикси и я с интересом вытаращили глаза. Ничего подобного мы раньше не слышали, поскольку происходили из среднего класса. Но сестра Эванджелина родилась в трущобах Рединга в 1890-х годах и пережила больше нищеты и лишений, чем мы могли когда-либо мечтать.


‘ Но разве их не поймали бы? ’ спросила Чамми.


‘Наверное, нет’. Сестра Эванджелина сердито посмотрела на Чамми, а затем на нас с Трикси. ‘Вы, молодые девушки! Невежественные! Ничего не знаете о прошлом! Родилось так много младенцев и так много умерло, что власти никогда бы не заметили нескольких задушенных здесь или там – особенно если при родах помогал родственник, и никто другой. Семья могла бы просто сказать, что ребенок родился мертвым.’


‘Но почему?’ - спросила Трикси.


‘Я говорил тебе: отчаяние. Бедность, голод, бездомность - вот что толкало людей на это. Почитай свои книги по истории!’


Сестра Эванджелина была грозной леди. Характер у нее был вспыльчивый, а запал недолговечен. Мы не осмеливались давить на нее.


Аристократическая сестра Моника Джоан, которой было за девяносто и на чей разум нельзя было полностью положиться, съела очень мало. Она поковырялась в картофельно-луковом соусе, который с любовью приготовила для нее миссис Б., отодвинула тарелку и сидела, вертя в руках ложку, поворачивая ее то так, то эдак, держа между большим и указательным пальцами, а остальные три пальца сложила веерообразно. Она наблюдала за меняющимся светом в чаше ложки и отражениями окружающих ее людей. Она хихикнула.


‘Теперь ты вверх ногами. Теперь правильно поднялся, но у тебя все лицо жирное ... хи, хи, хи! Теперь оно худое. Это так весело. Тебе стоит взглянуть.’


Она, казалось, была полностью поглощена ложкой и своими собственными мыслями, и я засомневался, поняла ли она хоть слово из предыдущего разговора. Как можно ошибаться.


Сестра Моника Джоан обладала инстинктами актрисы, и ее выбор времени был безупречен. Она со стуком уронила ложку на стол. Все подскочили и посмотрели на нее. Теперь она была в центре внимания, которым наслаждалась. Она холодно оглядела сидящих за столом, каждого из нас, и неторопливо сказала: ‘Я видела несколько случаев удушения младенцев, или, возможно, мне следует сказать, когда я сильно подозревала удушение, но не могла это доказать’.


Она огляделась, чтобы оценить эффект своих слов.


‘У нас в монастыре была молодая служанка – не в этом доме, в том, который разбомбили, – она была милой девушкой из респектабельной семьи. Через несколько месяцев стало ясно, что она беременна.


Ей было всего четырнадцать лет. Мы были совершенно шокированы, но оставили ее, с одобрения ее матери, до ее срока. Затем мы приняли роды в их маленьком домике. Одна из наших сестер приняла роды, и все прошло удовлетворительно, если незаконнорожденного ребенка в респектабельной семье можно назвать удовлетворительным. Во всяком случае, мать и ребенок были живы и здоровы, когда Сестра оставила их. Несколько часов спустя в монастырь принесли записку, в которой говорилось, что ребенок скончался. Сестра пришла в дом и обнаружила ребенка мертвым, а мать ребенка глубоко спящей. Ее не удалось разбудить. Это выглядело как сон, вызванный настойкой опия. Было проведено расследование, но ничего не было доказано.’


Сестра Моника Джоан снова взяла ложку и повертела ее на свету, пристально вглядываясь в меняющиеся формы.


‘Все выглядит так по-разному с разных ракурсов, не так ли? Мы смотрим на вещи с одной стороны и предполагаем, что это правильно. Но потом, чуть-чуть подвинь свет... ’ Она слегка повернула ложку, ‘ и ты увидишь это совсем по-другому. Очень часто смерть ребенка воспринималась как благословение, а не как трагедия’.


"Совершенно верно, - проворчала сестра Эванджелина, - если бы в семье уже было полдюжины ртов, которые нужно было кормить, и при этом не было ни еды, ни работы, это было бы благословением’.


‘Нищета. Изнуряющая, беспросветная нищета без конца’. Сестра Моника Джоан снова повертела ложку, пристально глядя на нее. ‘Мы были величайшей империей, которую когда-либо видел мир. Мы были самой богатой нацией в мире. Но все же немного поверните свет, и вы увидите нищету, настолько ужасную, что мужчины и женщины были вынуждены убивать собственных детей.’


‘Конечно, ты преувеличиваешь, сестра?’ - сказала сестра Жюльенна потрясенным голосом.


Сестра Моника Джоан повернула свою элегантную головку и приподняла бровь. Никто не мог бы выглядеть менее похожим на защитника бедных!


‘Я не говорю, что это случалось постоянно, или что каждая семья была виновна. Но это случилось. Вы слишком молоды, чтобы видеть условия, в которых жили рабочие. Тысяча человек столпились на улице трущоб, состоящей из ветшающих зданий, где не было ни туалетов, ни мебели, ни отопления, ни одеял, ни воды, кроме дождевой, которая просачивалась сквозь прогнившие крыши, стены и подвалы. И, прежде всего, никогда не бывает достаточно еды. В этом я не преувеличиваю. Я видел это. И не одна улица, а сотни таких. Бесконечный лабиринт трущоб, в которых проживают сотни тысяч людей. Почитайте генерала Бута или Генри Мэйхью, если вы мне не верите! Конечно, дети умирали постоянно, и, конечно, отчаявшиеся родители помогали некоторым на их пути. Чего еще вы могли ожидать?’


Трикси, Чамми и я не могли вымолвить ни слова. Ее слова и ее внешность были настолько убедительны, что больше ничего нельзя было сказать. Но заговорила сестра Джулианна.


‘Давайте поблагодарим Бога за то, что те дни прошли. В этой стране больше никогда не будет такой нищеты, хотя она существует во многих частях мира, особенно после последней войны, и мы должны молиться за этих людей’.


В этот момент вошла миссис Б. с пудингом, который она передала сестре Жюльенне. Миссис Б. была королевой кухни – превосходным и ценимым поваром.


‘Я приготовил здесь хороший ужин для сестры Моники Джоан. Клубничный. Я знаю, что "ой, она больше всего любит клубничный’.


‘Джанкет! О, вкуснятина. И клубничный тоже!’


В одно мгновение сестра Моника Джоан превратилась в маленькую девочку на вечеринке по случаю дня рождения, созерцающую праздник сияющими глазами. Она больше ничего не сказала о зловещем исчезновении младенцев, но я тихо решил почитать генерала Бута и Мэйхью на эту тему.


Синтия была отдохнувшей, но подавленной и печальной, когда спустилась к чаю в четыре часа. Она совершала свои вечерние визиты, как обычно, и в последующие дни продолжала выполнять свои обязанности. Но мы все могли видеть, что смерть ребенка давила на ее разум.


Отчет о вскрытии был получен неделю спустя. Ребенок умер от ателектаза.


Ателектаз означает отсутствие расширения легких. Это не болезнь или нарушение работы легких. Во время внутриутробной жизни легкие лишены воздуха и сжаты (то есть находятся в состоянии ателектаза). Когда ребенок рождается, с первым вдохом легкие расширяются. Однако небольшие участки ателектаза, или непрорастания, могли (и все еще могут) сохраняться в течение нескольких часов или даже дней, и эти участки могли остаться незамеченными. Если бы общее состояние ребенка было хорошим, не было бы причин подозревать коллапс или нерасширенный участок легкого.


Ребенок Синтии был доношенным и при рождении энергично дышал, возможно, всего тремя четвертями объема легких; у него был хороший цвет лица и хорошее сердцебиение, он громко плакал и брыкался, так что причин для тревоги не было. Однако новорожденный ребенок очень хрупкий. Когда он лежал неподвижно и спал, усилие дышать с уменьшенным объемом легких, возможно, было для него непосильным. Дыхание становилось бы все более и более прерывистым, пока нижние доли легких совсем не перестали бы расширяться. Затем они бы разрушились, вызвав развитие ателектаза большей площади. Неглубокие вдохи, втягиваемые только в верхние доли легких, не могут обеспечить организм достаточным количеством кислорода для поддержания жизни. Ребенок просто дышал бы медленнее и слабее, пока не разрушились бы даже верхние доли, и ребенок умер.


Отчет о вскрытии полностью оправдал Синтию. Это подтвердило, что при первых вдохах ребенка большая часть легких расширилась, но впоследствии разрушилась в течение четырех часов, когда ребенок был наедине со своей матерью. Вопрос о том, почему мать не заметила ничего необычного (например, затрудненного дыхания, изменения цвета кожи с розового на голубой и бледно-белый, с ослаблением мышечного тонуса) и не подняла тревогу, остался без ответа.


Синтию никто не винил, и не было обнаружено никаких недостатков в ее родах или непосредственном послеродовом уходе. Однако весь этот опыт оказал глубоко угнетающее воздействие на чувствительную молодую девушку, которая продолжала спрашивать себя: ‘Могла ли я, должна ли я была поступить как-то по-другому?’ и травма нелегко прошла.


ПОТЕРЯННЫЕ ДЕТИ


Как мог родиться ребенок, а затем исчезнуть? Это кажется невозможным, но на самом деле это было не так уж и сложно. Это будет зависеть от того, кто знал о беременности в первую очередь, кто знал о рождении, и было ли рождение зарегистрировано или нет.


Рождение в семье всегда регистрировалось в приходских книгах регистрации, но это не было обязательным. С 1837 года родители были обязаны регистрировать рождение в Главном управлении регистрации, но потребовалось почти столетие, чтобы этот закон был введен в действие. Нехватка медицинской помощи, высокие расходы на ее предоставление и огромное количество родов привели к тому, что тысячи младенцев родились и умерли незарегистрированными. Мертворожденные дети не регистрировались до 1929 года. Это облегчило семьям описание младенцев, которые прожили короткое время и впоследствии умерли, как ‘мертворожденных’.


В 1870-х годах было подсчитано, что из примерно 1,25 миллиона родов ежегодно в Великобритании только 10 процентам женщин оказывалась какая-либо медицинская помощь (другое исследование показало, что эта цифра составляет всего 3 процента). Следовательно, каждый год более миллиона женщин, должно быть, рожали без медицинской помощи. Уровень смертности был огромным. В 1870-х годах было подсчитано, что в некоторых беднейших районах материнская смертность составляла около 25-30%, а младенческая - около 50-60%. Эти цифры были подсчитаны и собраны пионерами, призывающими к обучению и регистрации акушерок.5


Первый закон о акушерках был принят в 1902 году. До этого акушерство было в значительной степени неподготовленной профессией. Любая женщина могла называть себя акушеркой и принимать роды за определенную плату. Во многих сообществах ее также называли "мастерицей на все руки". У нее было много ролей, и она жила в царстве теней респектабельности и закона. Она была частным практикующим врачом-одиночкой, ни перед кем не отчитываясь. На рубеже девятнадцатого века, по оценкам, в Великобритании практиковало около 40 000 женщин-подручных, многие из которых называли себя ‘акушерками’. Некоторые из этих женщин приобрели знания о родах, передававшиеся из поколения в поколение, и они были хорошими и добросовестными практиками. Однако другие были неряшливы и часто неграмотны. Многие женщины не могли позволить себе даже прислугу и принимали роды сами, с помощью подруги или пожилой родственницы. Ни у одной женщины не было дородовой помощи, даже если она была богатой, поэтому факт беременности не был зарегистрирован.


При таком недостатке медицинской помощи ребенку было бы легко родиться и умереть так, чтобы никто не знал, кроме ближайших родственников, у которых могло быть множество причин для того, чтобы скрыть рождение.


Незаконнорожденность была главной причиной сокрытия рождения. Современные молодые люди не могут представить, какой позор когда-то был связан с рождением вне брака. Это было так здорово, что иногда молодая девушка скорее совершала самоубийство, чем признавалась, что беременна. Многие бедные женщины скрывали беременность под юбками, работали до того дня, когда у нее начались роды, сами принимали роды и сразу возвращались к работе. Если бы она не зарегистрировала рождение, кто бы об этом узнал? Если бы ребенок умер, как это случилось со многими, кто бы узнал? У богатых был более тонкий способ обращения со сбившейся с пути дочерью – ее могли признать ‘невменяемой’ и поместить в психиатрическую лечебницу на всю оставшуюся жизнь. Затем ребенка забрали бы и поместили в частный дом или сиротский приют, чтобы на семью не легло никакого пятна.


Еще одной причиной сокрытия мертвого ребенка были расходы на похороны. Похороны стоили денег, и каждая респектабельная мать из рабочего класса каждую неделю тратила несколько пенни на страховку, чтобы покрыть случаи смерти семьи. Могила нищего была величайшим позором, и быть опозоренной таким образом перед своими соседями было ужасом каждой уважающей себя женщины. Но многие не могли позволить себе похоронную страховку, поэтому женщинам, попавшим в эту ловушку, было бы лучше притвориться, что ничего не произошло, и сбросить маленькое тело в реку. В 1950-х я ухаживала за женщиной, которая сделала то же самое тридцатью годами ранее.6


Если респектабельные бедняки были вынуждены скрывать рождение и смерть ребенка из-за стоимости регистрации и похорон, то что же делать с жалкими бедняками?


В 1880 году девять мертвых младенцев были найдены в коробке на ступеньках похоронного бюро на Лонг-Лейн, Бермондси, Восточный Лондон. Об этом сообщалось во всех газетах. Присутствовал ли врач или акушерка при рождении этих младенцев? Были ли эти младенцы зарегистрированы приходом или штатом? Можно ли отследить родителей или, по крайней мере, матерей? Ни единого шанса. Эти девять младенцев были бы всего лишь несколькими из безымянных детей, брошенных в безымянную могилу, отпрысками жалких бедняков, которые были обездолены и умирали от голода, которые не подлежали никакой переписи и не поддавались перечислению, и которых Чарльз Бут (1844-1916), первый социальный статистик, насчитал в 255 000 человек по всему Лондону и в 1,95 миллиона по Великобритании в целом.7 Более поздних опросов сочли эту оценку консервативной, заявив, что цифра была ближе к 3 миллионам.


Очевидная умственная или физическая неполноценность была еще одной причиной сокрытия рождения. Катализатором был страх – среди бедных людей страх перед необходимостью содержать болезненного ребенка, который ничего не мог внести в семейный доход. Был также страх перед клеймом позора, связанным с рождением ребенка-инвалида. Широко распространено мнение, что врожденные дефекты были вызваны чем-то смутно зловещим ‘в крови’, что выделяло семью среди соседей. Ребенка могли оставить умирать (вероятно, при попустительстве матери или женщин, которые помогали при родах), а затем описать как мертворожденного. Отец, вероятно, не подозревал бы о каких-либо нарушениях, потому что в те дни мужчины редко имели какое-либо отношение к родам. ‘Женские дела’ были табу, молчание навязывалось как женщинами, так и мужчинами.


Высшие классы – аристократия и члены королевской семьи – особенно боялись стигматизации ребенка-инвалида в семье. Это могло привести к остракизму из-за так называемой ‘испорченной крови’, и высшие классы были не прочь задушить своих собственных детей при рождении.


Бедность привела к отказу от младенцев. Сколько из этого происходило на самом деле, я не знаю, но нам, акушеркам, всегда рассказывали об этом. Женщины Поплара сказали бы: "Горе! Ты не хочешь ехать в dahn Lime'ouse [или Боу, или Миллуолл, или еще куда-нибудь]. Ужасные они люди. Оставляет всех младенцев на пороге, Вей так и делает". И женщины Лаймхауса сказали бы точно то же самое о женщинах Поплара! У нас создалось впечатление, что младенцев толпами оставляли на порогах каждого другого прихода. Однако мы никогда этого не видели, и в 1950-х годах на ступенях монастыря не оставляли ни одного ребенка. Я лично знаю женщину, которая родом из Манчестера и родилась в 1940 году. Она рассказывает мне, что была брошенным ребенком. Однажды утром ее нашли на пороге вместе с бутылками из-под молока. Малышка была очень болезненной, но, хотя пара, которая ее нашла, была бедной, они устроили ее в больницу и оплатили специализированный уход за ребенком. Затем они воспитывали ее до конца ее детства.


Есть много достоверных записей о младенцах, которых в прежние годы оставляли на ступеньках работного дома или у дверей одного из государственных сиротских приютов. Работный дом дал бы этим младенцам имена и зарегистрировал бы их как ‘родители неизвестны’.


Генерал Бут в своей книге "В самой мрачной Англии" пишет, что отчаявшиеся молодые матери часто отдавали на руки "девушкам" Армии спасения новорожденных младенцев с душераздирающими словами, такими как ‘Возьми его, дорогуша, с тобой у него будет лучшая жизнь. Я ничего не могу ему дать’. Затем мать исчезала в толпе, не оставляя никаких следов своей личности или адреса.


Детоубийство – это уродливое слово. Имело ли место преднамеренное детоубийство до того, как беременность и роды должны были проходить под наблюдением зарегистрированной акушерки? Это было бы дело о повешении, так что тайна была бы надежно сохранена. Я сомневаюсь, что какая-нибудь мать хладнокровно убила бы своего новорожденного ребенка, но отчаянная бедность вполне могла толкнуть бабушку на такой поступок. История полна мрачных реалий. Я вспоминаю, как несколько лет назад прочитал в национальной прессе о шотландской женщине из отдаленных горных районов, которая умерла в возрасте девяноста трех лет. После ее смерти выяснилось, что она утопила семерых младенцев, рожденных ее дочерью, которая была незамужней и обладала очень ограниченным интеллектом. Судебно-медицинская экспертиза обнаружила останки, захороненные вокруг фермы. То, что могло продолжаться незамеченным в отдаленных высокогорьях Шотландии, вполне могло продолжаться в перенаселенных трущобах любого большого города, особенно в прошлые века. Это, должно быть, происходило бесчисленное количество раз, и никто не знал.


Убивали ли отцы младенцев? Кто знает? Одна из наших пожилых сестер, несомненно, думала так. Я не принадлежу к школе, которая считает, что мужчины - это корень всего зла, но, безусловно, существует вероятность, что некоторых отцов довели до этого. На мой взгляд, несчастный случай более вероятен, чем убийство. Новорожденный ребенок очень хрупкий. В условиях перенаселенности кто-то или что-то, упавшее на ребенка, может привести к смерти; может произойти удушье в семейной постели – есть много возможностей. Следует также помнить, что насилие в семье было общепринятой частью жизни в некоторых семьях. Женщины и дети ожидали, что их будут избивать, и в такой сцене неверно направленный удар мог легко убить ребенка. Если бы такое случилось, мать сделала бы все возможное, чтобы скрыть смерть, и если бы ребенок не был зарегистрирован, ей, вероятно, это сошло бы с рук. Если бы ее мужа, наемного работника, осудили за убийство, для него это была бы виселица или высылка, если бы судья был снисходителен. В любом случае семья была бы лишена финансовой поддержки.


Однако не все пропавшие младенцы умерли. Чем зажиточнее семья, тем больше причин скрывать нежелательное рождение. Мать богатой девушки могла бы запереть ее дома, сама принять роды, возможно, с помощью подручной, избавиться от ребенка, и никто бы об этом не узнал. Но как? Почтенная матрона не могла ходить с новорожденным ребенком по работным домам и сиротским приютам, потому что, во-первых, ребенку было бы отказано в приеме, а, во-вторых, соседи быстро узнали бы. Поэтому нужно было найти способ частной опеки, или "интерната", как это называлось. У многих подручных было ‘взаимопонимание’ с женщинами, которые забирали младенцев на борт, действуя как посредники и беря плату с обеих сторон.


Я знал женщину, чья дочь, которой тогда было двадцать четыре года, родила внебрачного ребенка в 1949 году, то есть не так уж и давно. Женщина самодовольно сказала мне: ‘Я забрала его при рождении, конечно. Моей дочери не разрешили его увидеть. Ребенка отправили в сиротский приют’. Должно быть, это было частное коммерческое заведение, потому что ребенок не был сиротой. Оба родителя были известны и живы.


Десять лет спустя я принимала роды у маленькой девочки в Попларе. На протяжении всех родов ее мать постоянно кричала, что она ‘избавится от ребенка и отдаст его в дом престарелых’. На каком-то этапе она приказала мне – акушерке – ‘убираться’. Она могла бы сама принять роды, а затем избавиться от ребенка. Я не знаю, что у нее было на уме, но, очевидно, она знала о каком-то законном способе избавиться от нежеланного ребенка.8


Уровень ухода в этих частных ‘домах’ для младенцев будет полностью зависеть от ответственного лица. Один из моих друзей был незаконнорожденным ребенком семьдесят пять лет назад. Ее отправили из одного частного пансиона или приемной семьи к другому, и в конце концов она переехала жить к одинокой леди, которая любила ее, заботилась о ней и стала пожизненным опекуном и другом. Для сравнения, в 1920-х годах женщина из Клэпхэма подверглась судебному преследованию за то, что родила восьмерых детей (за каждого из которых ей платили за уход) в пяти кроватках в подвале своего дома. Возраст детей варьировался от новорожденных до трех лет. Малыши не могли ходить. Они никогда не вылезали из своих кроваток. Они не могли говорить; они недостаточно слышали язык.


Торговля детьми продолжается с тех пор, как человечество грешит и страдает. Джозефина Батлер (1828-1907) пишет в своих дневниках, брошюрах и хрониках второй половины девятнадцатого века о том, что видела тысячи (да, тысячи) маленьких девочек, некоторым из которых было всего четыре или пять лет, в нелегальных борделях Лондона, Парижа, Брюсселя и Женевы. Встреча с ними разбила ей сердце. Ожидаемая продолжительность жизни детей составляла два года, однако владельцы борделей, часто женщины, казалось, имели неограниченный запас маленьких девочек для своих богатых клиентов. ‘Чистые’ дети, у которых не было венерических заболеваний, требовали высокой цены. Все это хорошо задокументировано, но странно, что миссис Батлер никогда не упоминает маленьких мальчиков, хотя эта отрасль торговли, должно быть, существовала.9


Откуда взялись все эти дети? Это, конечно, не могли быть ни члены Армии спасения, ни работные дома, ни государственные сиротские приюты, ни приюты с официальным управлением, такие как Корам, Барнардо или Сперджен. Так откуда же тогда?


Основной закон экономики заключается в том, что предложение соответствует спросу. Если содержателям борделей нужны ‘чистые’ дети, недобросовестные женщины, которые берут на абордаж нежеланных младенцев, поставляют их за определенную плату. Без лишних вопросов. Многие дети не были названы или зарегистрированы, а для тех, кто был, было предоставлено фальшивое свидетельство о рождении. Родители или родственники, вероятно, никогда не знали, что случилось с их детьми. Они просто исчезли, как будто их никогда и не было.


Продажа младенцев – последнее средство для голодающей матери – была распространена на протяжении всего демографического взрыва девятнадцатого века. Это привело к ужасному злу, когда торговцы, обычно женщины, обеспечивали опеку над нежеланными малышами, оформляли страховой полис на их жизнь, а затем из-за пренебрежения, холода и голода обеспечивали смерть ребенка и требовали страховку. Существует множество зарегистрированных примеров такой практики. Доктор Барнардо внесен в протокол как помешавший убийственным планам безжалостной старой ведьмы, которая приобрела трех младенцев, застраховала их всех, заложила их одежду, накрыла их лохмотьями и оставила без тепла и еды.


Это, должно быть, ужасное чтение для любого, кто серьезно изучает семейную историю. Но жизнь состоит из счастья и трагедии в равных пропорциях, и мы никогда этого не изменим.


САЖА


В акушерской практике было замечено, что у нескольких младенцев развились различные инфекции: слипшиеся глаза, пустулы, выделения из ушей, диарея, инфицированная культи пуповины. Пострадали не все дети, но из тех, кто пострадал, один серьезно заболел. Были взяты мазки для анализа, и из патологоанатомической лаборатории пришел отчет. Все инфекции были вызваны одним и тем же штаммом золотистого стафилококка. Откуда он взялся?


Все сестры и нянечки должны были пройти обследование, и анализ показал, что Синтия была носительницей инфекции золотистого стафилококка, которую она передавала младенцам. Нежная Синтия была в ужасе от того, что стала причиной, тем более что она никоим образом не выглядела и не чувствовала себя больной. Но отчет из лаборатории был неопровержим. Ее сразу же уволили с работы и лечили антибиотиками, и инфекция прошла.


Всех младенцев также лечили пенициллином, и они выздоровели. В предыдущие десятилетия, до появления антибиотиков, некоторые из пострадавших младенцев могли умереть. Конечно, у одного или двух развился бы хронический средний отит, или розовый глаз, или легочная инфекция, что могло привести к чему-то худшему. Но антибиотики, которые были новинкой в те дни, были более эффективными.


Синтия на две недели отпросилась с работы и уверенно вернулась в округ. Среди младенцев больше не было случаев заражения.


Первое дело, на которое обратилась Синтия по возвращении на работу, было в маленьком комфортабельном доме в Боу. Это был приятный дом для работы, и все шло хорошо: у молодой матери, рожавшей пятого ребенка, начались роды; ее мать присматривала за четырьмя маленькими детьми внизу; ее бабушка, опытный матриарх, для которой роды были менее тревожным событием, чем визит к дантисту, компетентно помогала Синтии. Она – бабушка – смотрела на огонь.


‘Угрюмый старый огонь", вот что. В нем нужно немного жизни до рождения этого ребенка. Нам нужна хорошая теплая комната для пяти новорожденных, а, няня?’


Она взяла кочергу, поворошила тлеющие угли и открыла вентиляционное отверстие. Языки пламени взметнулись вверх по дымоходу. Где-то рядом с крышей раздался грохот, и обрушился каскад сажи, полностью потушив огонь. Бабушка закричала и бросилась вперед с газетным листом в попытке удержать сажу на каминной решетке. Но раздался второй грохот, более громкий, чем первый, и еще один поток сажи устремился вниз по дымоходу, задушив бедную женщину и разлетевшись по всей комнате. Стерильное оборудование Синтии для родов, аккуратно разложенное на комоде, было покрыто сажа; белое постельное белье было черным; заботливо приготовленная кроватка с белыми кружевами и бантиками была черной; Синтия, асептически подготовленная к родам в стерильном белом халате, шапочке, маске и перчатках, была черной; и женщина, лежащая на кровати, была черной, хотя ей было все равно – приближалась вторая стадия родов, и у нее были сильные схватки перед полным расширением шейки матки. Синтия в ужасе посмотрела на эту сцену и подняла руки в перчатках. Ее первым побуждением было вымыть их, и она бросилась туда, где стояла миска для мытья посуды. Но на воде плавала пленка сажи, а сажа прилипла к липкому влажному мылу. Она сорвала перчатки и с облегчением увидела чистые руки.


‘О Боже мой, ’ простонала бабушка, ‘ я никогда не видела ничего подобного. Что ты собираешься делать, няня?’


‘Я ничего не могу сделать. Если ребенок родится, никакая сила в мире не остановит этого. Нам придется продолжать в том же духе. Ты спускаешься вниз за еще большим количеством горячей воды, берешь с собой эту миску и моешь ее. Ты также можешь спросить, есть ли в доме еще чистое белье. Я не думаю, что у вас будет время получить еще одну стерильную упаковку из "Ноннатус Хаус", но вы могли бы попробовать.’


С последней схваткой отошли воды, и вязкая амниотическая жидкость потекла по впитывающему покрытию матраса. Падающие частицы сажи быстро прилипали к нему.


Пока Синтия говорила, частицы сажи сдуло с ее маски, поэтому она сорвала ее. Ей было бы лучше без нее. Верхняя часть ее лица и глаза были черными, рот, нос и подбородок - белыми. Она выглядела как персонаж комикса.


Бедняжка Джанет, обильно потевшая от боли и напряжения во время преждевременных родов, была покрыта сажей, прилипшей ко всему ее телу. Сажа даже умудрилась проникнуть под ее ночную рубашку. Она подняла ноги и неопределенно провела руками по бедрам, возможно, чтобы стереть сажу, но от этого остались только толстые, склизкие черные полосы.


‘О Боже, что за бардак’, - простонала она, начиная задыхаться. ‘У Веры начинается сильная схватка, я чувствую это. Ааа... ’ простонала она в агонии.


Синтии не нужно было проводить вагинальное обследование. Она могла видеть, как головка опускается.


‘Не тужись, Джанет, что бы ты ни делала. Просто дыши быстро, как маленькая собачка. Вдох, выдох, вдох, выдох – быстрые, неглубокие вдохи. Правильно, продолжай дышать. Мне нужно перевернуть тебя на левый бок, чтобы принять роды’. (В те дни нас учили принимать роды на боку.)


Тем временем бабушка унесла таз для мытья посуды и вернулась с чистой горячей водой. У нее также было несколько чистых полотенец и простыней.


‘Мы можем отвести ее в другую палату, сестра’.


‘Это было бы здорово, но я сомневаюсь, что это возможно. Ребенок может выпасть на лестничной площадке! Смотрите, я откидываю головку назад так, как она есть. Еще одно сокращение, и он появится на свет.’


‘О боже, вис ужасен. Джим отправился в путь, чтобы позвонить в "Пять сестер", но он не успеет вовремя, не так ли?’


‘Нет. Просто продолжай тяжело дышать, Джанет. Все в порядке. Немного сажи не причинит вреда ни тебе, ни ребенку’.


Теплый, мягкий голос Синтии оказал успокаивающее воздействие на двух женщин. Схватки проходили. Джанет подняла глаза и расслабилась. Она хихикнула, а затем начала неудержимо смеяться.


‘Вы действительно забавно выглядите, вы двое. Если бы вы только могли видеть себя ... о нет, только не снова ... аааа ...’


Очередная схватка произошла через несколько секунд после предыдущей.


‘Вот и все’, - выдохнула она, затаив дыхание.


‘Да, это так. Теперь тебе нужно быстро перевернуться’. Синтия поманила бабушку. ‘Принеси мне эти чистые полотенца. Не могли бы мы убрать с дороги этот грязный коврик для беременных и подложить под нее полотенца, чтобы была чистая поверхность, на которой мог родиться ребенок?’


Они сменили белье, но убрать сажу было не так-то просто. Их руки были грязными, и прикосновение к чему-либо усугубляло ситуацию. Синтия перевернула подушку так, чтобы была чистая поверхность, на которую Джанет могла положить голову, но даже она вскоре испачкалась, так как ее волосы разметались по ней. Ее бабушка попыталась промыть лоб Джанет холодной водой, что немного помогло.


Роды были несложными, но иногда роды - это кровавое дело, и кровь и околоплодные воды могут попасть повсюду. Смешанный с сажей беспорядок был совершенно неописуемым. Ребенок, маленькая девочка, мокрая и липкая, была покрыта черной слизью и комками сажи. С помощью тампонов и чистой воды Синтия смыла это и держала ребенка вверх ногами, чтобы слить слизь из ее горла (в те дни эта процедура считалась полезной, и нас учили ее делать). Громко закричал ребенок. Синтия в отчаянии посмотрела на свой стерильный поднос для родов. На этом этапе она обычно перерезала бы пуповину, но ножницы, зажимы, тампоны и стерильная вода были грязными.


В этот момент она услышала тяжелые шаги на лестнице и ворчливый голос сестры Эванджелины.


‘Что все это значит насчет того, что тебе нужна новая сумка для доставки? Вызываешь меня, чтобы я принесла ее! Мне пришлось проехать на велосипеде полмили, чтобы принести ее. Дерзость! Я полагаю, медсестра напортачила с первой. Эти молодые акушерки! Нельзя доверять тому, что они что-то сделают должным образом.’


Дверь открылась. Вошла сестра Эванджелина, недоверчиво уставилась на происходящее и воскликнула: "Чем, черт возьми, ты занималась?’ Затем она рассмеялась. Она смеялась так сильно, что сотрясался дом. Она прислонилась к дверному косяку, держась за живот, затем села на стул и откинула голову назад, сбив свой вимпл набок.


Сестра Эванджелина была крупной и впечатляющей дамой. Ее обычно называют ‘необработанным бриллиантом’. Она родилась в многодетной семье в трущобах Рединга на рубеже прошлого века и выросла в отчаянной бедности. Первая мировая война дала ей шанс вырваться из трясины унаследованной нищеты. Она бросила школу в двенадцать лет, чтобы работать на фабрике по производству печенья, а в возрасте пятнадцати лет пошла работать на завод по производству боеприпасов. Позже она переехала в военный госпиталь, где выучилась на медсестру, и где В ее жизни произошел один роман, хотя она никогда не говорила об этом. Она присоединилась к сестрам Святого Раймунда Ноннатуса, став полностью монахиней-сиделкой, и проработала в Попларе тридцать лет, в том числе во время Блицкрига. Она была большой любимицей жителей Поплара, в основном из-за ее приземленного, серьезного подхода к их недугам, ее грубоватых манер и грубоватого языка. Конечно, в монастыре у нее был совершенно другой словарный запас и использование языка. На самом деле, с нами она могла быть чрезвычайно суровой и сварливой, и ее нелегко было рассмешить. И все же в этот раз она не могла остановиться. Ее лицо, которое и в лучшие времена было красным и покрытым пятнами, стало темно-пунцовым, а нос сиял, как маяк. Она хлопнула рукой по каминной полке, чтобы удержаться на ногах, и достала гигантских размеров носовой платок, чтобы вытереть слезящиеся глаза и нос. ‘О, я описываюсь в трусах. Вы не знаете, на кого вы похожи, вы трое – из-за вас я описалась в трусах, да. ’ И она снова зашлась в приступах смеха.


Сестра Эванджелина также наслаждалась земной вульгарностью. На самом деле основные функции организма были для нее бесконечным источником развлечения. Эту склонность к туалетному юмору она разделяла только со своими пациентами-кокни. В монастыре она была очень чопорной и правильной, и я сомневаюсь, что ее сестры в Боге когда-либо видели грубую сторону сестры Эванджелины.


Она хлопнула себя по пышным бедрам и наклонилась вперед, почти задыхаясь. В тревоге Синтия хлопнула ее по спине. Когда она смогла говорить, сестра ахнула: ‘Расскажите о шоу черно-белых менестрелей – это шоу черно-белых акушерок!’


Сестра Эванджелина не отличалась тонким остроумием, и ее шутки были тяжеловесными, но она была в восторге от своего каламбура и продолжала повторять: "Черно-белые акушерки – у вас получилось? Черно-белое... О боже, теперь я делаю это снова – мне понадобится одно из твоих гигиенических полотенец, прежде чем я смогу вернуться домой.’


К этому времени дети прибежали наверх, чтобы посмотреть, из-за чего весь этот смех. Они были встревожены, когда появилась их бабушка, вся в черном, требуя чистой воды, мыла и чистых простыней. Они услышали быстрый разговор, которого не поняли, а затем увидели своего отца, спешащего по дороге, чтобы позвонить. Когда очень крупная и сердитая на вид монахиня вошла в маленькую гостиную, топая ногами и ворча, они спрятались за диваном. Все это было очень пугающе. Но затем они услышали женский смех, спускающийся по лестнице, и, заметно оживившись, помчались наверх, прежде чем кто-либо смог их остановить.


Дети ворвались в дверь и секунду или две стояли как вкопанные, наблюдая за происходящим, с трудом веря, что взрослые могут прийти в такое состояние. Все были чернокожими. Все смеялись. Крупная монахиня в белой вуали, испачканной сажей, раскачивалась взад-вперед, ее лицо было таким красным, что казалось, она вот-вот лопнет. Где-то в этом беспорядке кричал ребенок. Дети положительно дали волю чувствам. Они прыгали вверх и вниз по кровати своей матери, к тревоге Синтии, потому что ребенок все еще был привязан к своей матери. Они катались по полу, пачкая себя сажей, как могли, и размазывая ее по лицам друг друга. Их бабушка пыталась навести порядок и сохранить контроль, но у нее не было ни единого шанса.


Большая красная монахиня смеялась так сильно, что хрипела и кашляла. ‘О боже, о боже, это меня доконает. Передай мне это полотенце. Я не могу сдержаться’. Она засунула полотенце под юбку и вытерла им ноги. Дети не могли поверить в свою удачу и столпились вокруг, лежа на полу, пытаясь разглядеть трусики монахини.


Между тем, весь этот смех, должно быть, пошел лейбористам на пользу, потому что третий этап быстро продвигался. Третья стадия родов может быть тревожным временем для акушерки и требует больших знаний, опыта и осторожности, чтобы плацента вышла полностью. Но Синтии почти ничего не пришлось делать. Джанет не могла перестать смеяться, и плацента просто выскользнула целой и невредимой. Это было отвратительное зрелище, кровавое, слизистое и покрытое сажей, но, по крайней мере, она вышла. Плацента и ребенок, конечно, все еще были прикреплены!


‘Сестра, мне понадобятся чистые ножницы, зажимы и тампоны", - тихо сказала Синтия.


Сестра Эванджелина была не просто комедийным номером для развлечения детей. Она была профессиональной медсестрой и акушеркой, и ее настроение мгновенно изменилось.


‘Нам придется перенести ребенка в другую комнату и тщательно вымыть. В таких условиях мы не можем перерезать пуповину. Как бы то ни было, сажа не причинит вреда ребенку. Но я не уверен, что произойдет, если это попадет в кровоток.’


Разочарованных детей прогнали и отвели вниз. Ребенка, у которого все еще была прикреплена плацента, перенесли в другую спальню и с помощью стерильного оборудования перерезали пуповину.


Работа по уборке легла на бабушку. Это заняло у нее около четырех дней, и ей нужен был отпуск, чтобы прийти в себя.


НЭНСИ


Проклятие блудницы от улицы к улице Будет ткать извилистую ткань старой Англии.


Уильям Блейк (1757-1827)


Сестра Моника Джоан очаровала меня с первой нашей встречи холодным ноябрьским вечером в доме Ноннатус, когда мы на двоих съели целый торт, и она что-то бессвязно говорила о расходящихся полюсах, летающих тарелках, сходящихся эфирных эфирах и бог знает о чем еще. Она продолжала очаровывать меня на протяжении многих лет, и я так и не смог разгадать загадку, которой была она. Как могла молодая женщина, обладающая красотой, талантом, интеллектом и богатством, отказаться от привилегий викторианского высшего класса, чтобы работать в нищете среди беднейших о бедных в конце девятнадцатого века? Как она могла отказаться от предложений любви, брака и детей, чтобы стать монахиней? Я никогда не могла ответить на эти вопросы. Религиозно настроенная женщина, которой нечего терять, приняв монашескую жизнь, я могла бы понять. Но сестре Монике Джоан было что терять. И все же она от всего этого отказалась. На самом деле, она отказалась от своего положения в обществе за десять лет до ухода в монастырь, став медсестрой – скромная и почти презираемая профессия в 1890-х годах. Однако она не была святой! Она была своенравной, надменной, саркастичной; она могла быть жестокой и бесчувственной, высокомерной и требовательной. Все эти недостатки я осознавал – и любил ее до сих пор.


Мне ничего так не нравилось, как заходить к ней в комнату, когда позволяла работа, и слушать, как она разговаривает. Иногда ее разум блуждал в путанице различных религий – христианской, языческой, восточной философии, оккультизма, теософии, астрологии; она принимала их все с некритическим энтузиазмом, все еще соблюдая строгую монашескую дисциплину своего ордена.


Однажды я спросил сестру, почему она отказалась от своей богатой жизни и привилегий ради скромной жизни медсестры, акушерки и монахини.


Она подмигнула мне.


‘Значит, ты считаешь нашу жизнь “скромной”, не так ли? Чепуха. Ерунда. Наша жизнь полна приключений, отваги, высокой романтики’.


"В этом я с тобой согласна", - сказала я. ‘Почти каждый день становится сюрпризом. Но я начала кормить грудью, когда мне было восемнадцать, потому что другого выбора не было. Но почему ты? У тебя было много вариантов.’


‘Ты ошибаешься, моя дорогая. Выбор, какие красивые платья надеть? Пух! Выбор проводить каждый день в “гостях” и болтать ни о чем? Пух! Пух! Выбор тратить часы на вышивание или плести кружева? О, я не могла этого вынести – когда девять десятых женщин Британии маялись со своими полуголодными, низкорослыми выводками детей. Я не могла покинуть отчий дом и начать работать медсестрой или вести какую-либо полезную жизнь, пока мне не перевалило за тридцать.’


Она была в хорошей форме. Мне повезло, потому что разговор с сестрой Моникой Джоан всегда был лотереей. В любой момент она могла больше ничего не сказать. Я ничего не сказал, но ждал.


‘Когда умерла Нэнси, я сильно поссорился со своим отцом, который хотел контролировать меня. Я ненавидел ту мелкую, пустую жизнь, которую вел, и хотел броситься в борьбу. Я ушла из дома, чтобы стать медсестрой. Это было наименьшее, что я могла сделать в память о ней.’


‘Кем была Нэнси?’


‘Моя горничная. Ее изнасиловали хирургическим путем’.


‘Что! Изнасилован хирургическим путем? Что, черт возьми, это значит?’


‘Именно то, что здесь написано. Джозефина Батлер спасла ребенка и спросила меня, могу ли я взять ее в качестве горничной моей леди. В то время мне было восемнадцать, и моя мать разрешила мне нанять горничную по моему выбору. Нэнси было тринадцать.’


‘Кем была Джозефина Батлер?’


‘Неизвестный святой. Ты невежественна, дитя! Я не могу тратить свое время на такое невежество. Иди, принеси мне чаю, если твой разум не может подняться к более возвышенным мыслям’.


Сестра Моника Джоан закрыла свои прекрасные полуприкрытые глаза и надменно повернула голову на длинной шее, показывая, что она оскорблена и что разговор окончен.


Униженный ее жестоким языком и взбешенный на нее (не в первый и не в последний раз), я удалился на кухню. Но в тот же вечер я спросил сестру Джулианну о Джозефине Батлер.


Джозефина Батлер, родившаяся в 1828 году, была дочерью богатого землевладельца в Нортумберленде.10 Вся семья из семи детей была высокообразованной и воспитывалась в глубоких размышлениях о классовом неравенстве и условиях жизни бедных. В те дни это считалось радикальным, нетрадиционным и опасным. Ее дед работал с Уилберфорсом над отменой работорговли, и Джозефина в детстве слушала дискуссии взрослых о рабстве, детском труде, работе на фабрике и смежных предметах. Позже она сказала: ‘С раннего возраста я скорбела о положении угнетенных."Ее особенно привлекло положение женщин, чья крайняя нищета толкала их на занятие проституцией, из-за чего они часто беременели, и тогда и женщина, и ребенок оказывались в нищете.


В 1852 году, в возрасте двадцати четырех лет, Джозефина вышла замуж за Джорджа Батлера, ученого и профессора Оксфордского университета. Он был на десять лет старше ее и был реформатором и радикально мыслящим человеком, таким же, каким был ее отец. Это оказалось идеальной встречей умов. После замужества Джозефина переехала со своим мужем в Ливерпуль. В 1850-х годах в Ливерпуле было нетрудно найти бедность. Один только работный дом вмещал 5000 душ. Она посетила паклевые сараи и работала в них: "обширные подземные подвалы без мебели, с сырыми полами и сочащимися стенами, где женщины весь день сидели на полу, собирая положенную им порцию пакли. И все же они пришли добровольно, гонимые голодом и нищетой, умоляя о приюте на несколько ночей и куске хлеба.’


В 1864 году их маленькая дочь Ева, пяти лет, упала с лестницы и разбилась. Джозефину парализовало от горя. Она всегда была глубоко религиозной, но теперь замкнулась в себе, отвергая всякий комфорт, всякое утешение.


Неизвестные Жозефине, и, по сути, большинство людей в Великобритании, 1864 год, в котором инфекционных заболеваний (женщины) Закон был принят в парламенте. Когда она узнала об этом два года спустя, это стало для нее шоком и катарсисом, необходимым, чтобы вывести ее из углубляющейся депрессии.


Заразные болезни (женщины) Закон 1864 года, предназначенный ‘для предотвращения заразных заболеваний на определенных военно-морских станциях’, был глубоко аморальным. Венерические заболевания быстро распространялись среди военнослужащих и, как считалось, могли подорвать военную мощь. В те дни широко распространялось мнение, что женщины разносят болезни и что для ограничения распространения инфекции необходимо контролировать проституцию. Пока все хорошо – в теории. Но в Англии не было и никогда не было легализованных публичных домов. Женщины рекламировали своих клиентов на улицах, и поэтому Закон наделил полицию полномочиями находить своих жертв на улицах.


Закон о борьбе с инфекционными заболеваниями проводился специальным подразделением добровольцев из столичной полиции, которые были известны как ‘Шпионская полиция’. Эти люди имели право арестовывать только по подозрению в домогательствах любую женщину, встреченную в одиночестве на улицах, которая, по их мнению, могла домогаться, сажать ее в камеру и вызывать врача для вагинального осмотра на предмет венерических заболеваний (Джозефина Батлер называла это ‘хирургическим изнасилованием’). В те дни не было женщин-полицейских или врачей, поэтому с женщинами работали исключительно мужчины, которые изначально добровольно согласились на эту работу , и свидетели не требовались. Если бы были обнаружены признаки венерического заболевания, женщину поместили бы в закрытую больницу11 для лечения. Если улик не найдут, ей выдадут справку о том, что она ‘чиста’, но ее имя будет занесено в специальный полицейский реестр, и она может быть арестована и подвергнута повторному допросу в любое время. Теоретически женщина должна была дать письменное согласие на первое обследование, но это был циничный фарс, потому что в Законе говорилось, что женщина, отказавшаяся подписать, должна быть заключена под стражу на неопределенный срок, пока она не согласится на обследование.


Любая женщина любого возраста могла подвергнуться этому ужасающему обращению. В то время брачный возраст составлял тринадцать лет, поэтому ребенок этого возраста мог юридически считаться женщиной. Закон о заразных болезнях затронул только женщин из рабочего класса, потому что женщины из высшего класса никогда не ходили по улицам в одиночку, а были в сопровождении или в экипаже. Мужчины любого возраста или класса освобождались от ареста и допроса, даже если их ловили на месте домогательства, потому что Закон 1864 года был специально разработан для контроля над женщинами.


Джозефина была взволнована до глубины души несправедливостью и безнравственностью этого Поступка. Она сразу увидела, что для полиции открылся шлюз, позволяющий безнаказанно издеваться над женщинами, и она поклялась Богу и своему мужу, что посвятит все свои силы тому, чтобы добиться отмены этого. Джордж был для нее идеальным мужем. В те дни мужчины абсолютно контролировали своих жен. Респектабельной женщине не полагалось знать о таких вещах, как проституция и сифилис, и тем более говорить о них публично. Джордж мог бы запретить Джозефине предпринимать какие-либо действия; вместо этого он поддержал ее.


Джозефин выступала на собраниях по всей стране, она писала статьи и брошюры, она лоббировала в парламенте. Она шокировала викторианское общество своими откровенными высказываниями на публичных собраниях, описывая ‘хирургическое насилие над женщинами’. Она не только настаивала на том, что медицинское обследование женщин с помощью зеркала было формой изнасилования, но и выступила с публичными обвинениями в адрес полиции, врачей, магистратов и членов парламента, заявив в самых резких выражениях: "Существует такая вещь, как медицинская страсть к непристойному обращению с женщинами, а также законодательное желание железной рукой править женщинами с целью удовлетворения порочных наклонностей у мужчин’.


Такие речи из уст образованной леди среднего класса были глубоко шокированы, но их было достаточно, чтобы пробудить совесть нации, и в 1883 году Заразные болезни (у женщин) Закон был исключен из законодательных актов Великобритании.


Несчастье Нэнси заключалось в том, что она была дочерью бедной женщины, жившей в Саутгемптоне, военно-морском портовом городке. Она была старшей из пятерых детей, чей отец умер. Их мать забирала белье из гарнизона, а Нэнси носила его туда и обратно. На момент ареста ей было тринадцать.


Один из полицейских-добровольцев наблюдал, как она приходила и уходила, и возжелал ее. У него была неограниченная власть. Однажды вечером он пристал к ней.


‘Зачем ты ходишь в доки?’


"Пожалуйста, сэр, я беру стирку на себя’.


- А что еще? - спросил я.


‘Я забираю деньги, если вы не возражаете, сэр’.


‘ Какие деньги? - спросил я.


‘Для стирки, сэр’.


- И это все? - спросил я.


‘Да, сэр’. Нэнси начинала чувствовать страх.


‘Ты плохая девочка. Ты говоришь мне неправду’.


‘Я не такая, сэр. Я хорошая девочка", - прошептала она.


‘Ты злая девчонка. Пойдем со мной’.


Он схватил ее за руку и потащил по темной улице. Теперь она рыдала.


‘Моя мама ждет меня. Я должен идти домой’.


"Если бы твоя мама знала, чем ты занимался, она бы никогда не захотела, чтобы ты был дома’.


‘Я хорошая девочка. Я ничем не занималась. И у меня в кармане есть три пенса на стирку, а моей маме это нужно’.


‘Твоей маме было бы стыдно прикасаться к деньгам, которые ты зарабатывала, если бы она знала, как ты их заработала, порочная девчонка’.


Они добрались до полицейского участка, и он затолкал перепуганного ребенка в камеру.


‘ Жди здесь, ’ приказал он, выходя и запирая дверь.


Закон требовал, чтобы осмотр проводил врач, поэтому полицейский отправил мальчика-посыльного вызвать врача, который быстро приехал. Они были рука об руку: двое мужчин, похотливых и стремящихся выполнять свои обязанности в соответствии с буквой закона и далеко за его пределами, если они были достаточно возбуждены. Свидетелей не было, да они и не требовались.


Доктор рявкнул на Нэнси: ‘Ты можешь написать свое имя?’ Она кивнула, слишком напуганная, чтобы говорить. ‘Тогда напиши это здесь’. Он сунул ей листок бумаги и ручку. Она расписалась. Сама того не ведая, она согласилась пройти обследование.


Полицейский быстро поднял ее и уложил на поясной диван, задрав юбки ей над головой и связав концы под столом, эффективно ослепив и заткнув рот кляпом. Доктор схватил ее за ноги, прижал колени к груди и зафиксировал пятки кожаными ремнями, прикрепленными к металлическим стременам. Ее бедра были широко разведены в стороны, а шаровары сорваны. Нэнси в ужасе металась по комнате, и, хотя ее ноги были надежно закреплены, ей удалось сбросить верхнюю половину тела со стола.


Когда она упала навзничь, повиснув за ноги, один из ее нижних позвонков был раздроблен о металлический край дивана. Это была травма, от которой она так и не оправилась. Полицейский выругался и рывком уложил ее обратно на диван, связав ее руки и тело кожаным ремнем, так что она вообще не могла пошевелиться.


Затем началось обследование. Акт требовал, чтобы осматривающий хирург сначала оценил, присутствуют ли гонорейные выделения, бородавки или сифилитический шанкр на наружных половых губах. При необходимости он мог исследовать влагалище пальцами, чтобы нащупать шанкр или другие признаки венерического заболевания. Если у него были какие-либо сомнения, он мог воспользоваться вагинальным зеркалом и щипцами для осмотра шейки матки. Врач и офицер полиции в полной мере воспользовались всеми своими законными правами. Им потребовалось сорок пять минут, чтобы провести обследование, которое должно было занять всего две или три минуты.


Сегодня для клинического обследования все еще используется вагинальное зеркало из прозрачного пластика. Тогда это был тяжелый металлический инструмент длиной около пяти или шести дюймов, состоящий из двух половинок. В закрытом состоянии он имеет примерно круглую форму, около полутора дюймов в диаметре. Его вводят во влагалище. Затем челюсти раскрываются примерно на три-четыре дюйма, и центральная трещотка удерживает их открытыми, чтобы была видна шейка матки. В девятнадцатом веке зеркало было бы изготовлено из грубого, неполированного металла, и я сомневаюсь, что кто-нибудь потрудился бы его смазать.


Хирург и полицейский несколько раз вонзили зеркало в Нэнси, поворачивая его. Они запустили свои руки в ее молодое тело. Затем они использовали другие инструменты, в том числе щипцы с длинной ручкой, с помощью которых они могли захватывать шейку матки, вытягивая и поворачивая ее, якобы для проверки на наличие признаков венерического заболевания. Можете ли вы представить боль для тринадцатилетней девственницы? Неизвестно, изнасиловали ли они ее также фаллически. Когда они были удовлетворены, они развязали ее. ‘Она чиста. Никаких признаков венерического заболевания. Мы можем выдать ей справку. Вставай, девочка, ты можешь получить свое свидетельство о том, что ты чиста. Твоя мать будет довольна.’


Обезумевшая мать была бессильна. Пожаловаться было некому. Если бы у нее хватило смелости пожаловаться в полицию, она, вероятно, сама стала бы жертвой. В любом случае мужчины действовали в рамках требований закона. Если они изнасиловали девушку, это не имело никакого значения, потому что зеркало открыло влагалище. Джозефин Батлер придумала выражение ‘хирургическое изнасилование’, и тысячи невинных женщин подверглись ему.


Мать Нэнси написала в Ассоциацию за отмену заразных болезней (для женщин) Действуй, и ее навестила сама миссис Батлер, которая посоветовала ей, что Нэнси должна немедленно покинуть Саутгемптон, потому что ее в любой момент могут снова схватить и провести повторный допрос. Миссис Батлер пообещала найти место для девочки, и вот так Нэнси стала камеристкой юной Моники Джоан, мятежной дочери баронета.


Сестра сказала: ‘У нее была тяжело повреждена спина, она едва могла ходить. Она была съежившейся и напуганной. Она была со мной одиннадцать лет, а потом умерла от туберкулеза позвоночника’.


Она больше ничего не сказала о Нэнси. Возможно, после стольких лет это было бы слишком пронзительно, слишком тревожно для сестры Моники Джоан вспомнить.


МЕГАН, ПОМНИ


Меган Мэйв были однояйцевыми близнецами и мастерами в искусстве ворчания. Должно быть, они провели время в утробе матери, ворча друг на друга по поводу стесненных условий жизни, сырой окружающей среды, слишком темной, вонючей и влажной. И когда они появились в мире, брыкаясь и крича, они бы начали жаловаться на слишком много света, шума, суеты. Их кроватка была бы слишком жесткой или слишком мягкой; их одежда - слишком тесной или слишком свободной; их молоко - слишком горячим или слишком холодным; а грудь (если они когда-либо сосали грудь) была бы схвачена безжалостные детские ручки, каждая из которых жадно сосала сосок, каждая устремила черные немигающие глаза на свое отражение в зеркале на мягком и податливом теле матери. После кормления они бы поворчали друг на друга по поводу чрезмерного ветра и капризов; они бы наверняка поворчали по поводу нехватки молока или отсутствия надлежащего питания, которому они ежедневно подвергались и которое стало бы причиной невыразимых страданий, когда они вырастут. На протяжении многих лет они оттачивали выбранное ими искусство до беспрецедентного уровня, придираясь ко всему и ко всем.


Меган Мэйв держала фруктово-овощной киоск на рынке Крисп-стрит. Каждую неделю со среды по субботу было слышно, как они кричат громче и агрессивнее, чем любой другой торговец. У них была устрашающая манера смотреть на потенциального клиента и требовать: ‘Ну?’ Если неосторожный покупатель, возможно, из-за нервозности, колебался, он угрожающе наклонялся вперед, сверкая черными цыганскими глазами, и повторял: ‘Ну? Чего вы хотите?’ еще громче. Если бы невинный покупатель предположил, что клиент всегда прав, эта ошибка вскоре была бы исправлена. Меган Мэйв всегда была права, а клиент всегда ошибался.


Было удивительно, что они вообще что-то продавали, но, как ни странно, они пользовались большим успехом, и их киоск был, без сомнения, самым популярным. Женщины в бигудях, в головных платках и ковровых тапочках, с деревянными бигудями и младенцами на руках, толпились со своими сумками для покупок, чтобы подвергнуться издевательствам и оскорблениям, когда они приобретали свои товары. Возможно, в этом и был секрет успеха Megan'mave – все было на пенни или полпенни дешевле, чем в других киосках. Но я наблюдал за ними за работой и задаюсь вопросом, не были ли сделки скорее кажущимися, чем реальными. Две женщины переехали с молниеносной скоростью и неистовой энергией. Они могли взвесить фунт моркови или репы, бросить их в пакет, закрутить углы, добавить стоимость к последнему товару, свирепо посмотреть на покупателя и потребовать: "это будет стоить три шиллинга и семь с половиной пенсов’, - прежде чем обычный человек успевал перевести дух. Умственная арифметика была их гениальностью – и их потрясающей памятью. Они с пулеметной точностью проговаривали список примерно из пятнадцати различных товаров вместе с ценами, суммируя все это в сложных шиллингах и пенсах (на шиллинг приходилось двенадцать пенсов, а не десять)., и никто не осмеливался задавать им вопросы. Однажды я увидел, как смелая женщина посмотрела на свою сдачу и сказала: ‘Я дала тебе банкноту в десять шиллингов. Мне следовало бы разменять три шиллинга четыре пенса, а не два одиннадцать пенсов!’ Две женщины за прилавком придвинулись друг к другу. Они схватили корзину с покупками, высыпали все чаевые, еще раз взвесили, выкрикнули цены, перебрасывали цифры взад и вперед друг другу и получили волшебную сумму в семь с пенни. Они подтолкнули сумку к женщине: ‘Вот, пожалуйста, и твоя сдача, два шиллинга одиннадцать. И больше сюда не возвращайся. Нам не "нужны" такие, как ты. Следующий?’ Бедная женщина побрела прочь, сбитая с толку, пересчитывая свои пенни.


Возможно, большинство их клиентов были слишком очарованы скоростью доставки и уверенностью их совместной атаки. Никто не мог действовать так быстро, как они. По отдельности каждый из них был острым, как бритва, но вместе они напоминали обоюдоострый меч. По мнению Меган, все покупатели были там для того, чтобы ими манипулировали, чтобы у них то тут, то там выуживали пару пенсов, чтобы их заставляли покупать больше, чем они хотели, и гипнотизировали, заставляя думать, что они заключили выгодную сделку.


Внешний вид Megan'mave был, мягко говоря, необычным. Они выглядели как нечто из другого века и другой страны. У них были тонкие черты лица, высокие скулы и чистая, но слегка смуглая кожа. Я уже упоминал их черные, сверкающие глаза, которые, несомненно, оказывали нервирующее воздействие на их клиентов. Они оба были очень худыми, почти как скелеты, но сильными и мускулистыми; их руки были большими и костлявыми, а пальцы длинными. Их одежда – как, черт возьми, можно описать их одежду? Начнем с того, что они были идентичны, как и их владельцы, и чрезмерно просты, но выделялись бы в любой толпе. Меган Мэйв всегда носила одежду темно-коричневого или пыльно-черного цвета, длинную в юбке и бесформенную в обтяжку, туго перетянутую в талии тяжелыми кожаными ремнями, с которых свисали две или три связки ключей. Их чулки были из толстого лайла, а обувь - старой, бесформенной и нечищеной. Их головные уборы, без которых их никогда не видели, отличались. На каждой был платок, обычный платок, который могла купить любая женщина, но это был то, как они их носили, привлекало внимание. Шарфы были низко надвинуты на лоб, так что едва были видны брови, и очень туго завязаны на затылке, так что не было видно ни клочка волос. Узлы были завязаны так туго, что шарфы натянулись почти до разрыва. Иногда я задавался вопросом, не были ли эти две женщины лысыми в результате какого-нибудь редкого заболевания, но оказалось, что это не так. В своей одежде и головных платках они были похожи скорее на буддийских монахинь, но без улыбки. Мне вспомнилась гравюра Хогарта, изображающая очень бедных женщин с задворков Лондона восемнадцатого века, перенесенных в жизнь и жизнеспособность рынка на Крисп-стрит, Поплар.


Меган должна была выйти замуж. Говорили, что три воскресенья подряд зачитывались оглашения для Маргарет, старой девы из этого прихода, но Мэвис подписала реестр, или, возможно, было наоборот – слухи могут быть заведомо ненадежными. Безусловно, обе они отзывались на титул миссис М. Картер. Кто из них стоял у алтаря и клялся любить, почитать и повиноваться, никто не был уверен, и меньше всего Сид, мужчина, которого они выбрали. Если у него когда-либо и были какие-то иллюзии относительно реальности этих древних брачных обетов, Меган'Мейв вскоре избавила его от таких фантазий. Меган Мэйв была боссом, а Сид должен был уважать и повиноваться! В дни своей романтической юности Сид, возможно, думал, что заключает выгодную сделку – две женщины по цене одной, – но жизнь научила его, что Меган Мейв была единственной, кто получал все выгодные предложения, в то время как все остальные платили за это. Он был маленьким подобием кокни, ростом около пяти с половиной футов и весом семь стоунов, которого всегда видели на рынке с ящиками яблок и груш, капусты и репы, несущим их к прилавку, где его жены занимались своими пронзительными вещами. В отличие от других кокни, он никогда не смеялся и не шутил, никогда не ходил выпить с другими посетителями, никогда не участвовал в плетении грязной пряжи, никогда не мог видеть смешную сторону жизни. Он даже ни разу не улыбнулся. Он просто упрямо шел дальше, таская ящики, его худощавое тело иногда дрожало под тяжестью, кепка была надвинута на глаза, а губы сжаты в жесткую прямую линию. Он ни с кем не разговаривал и никого не приглашал поговорить с ним. Когда рынок закончился, он исчез. Если у него и был любимый паб или любимая прогулка или пристанище на берегу реки, никто не знал, что или где это было.


Когда Мейв забеременела, это стало шоком для них троих. Они были женаты несколько лет без детей, если использовать старый библейский термин, и жизнь без детей была достаточно комфортной. Им было тридцать восемь, и Мэвис приняла выражение святой, мученицы. Бедному Сиду достался тяжелый конец. Жены безжалостно ворчали и придирались к нему, пока он не похудел еще на стоун и не стал выглядеть так, словно вот-вот совсем исчезнет.


Беременность Мэйв пробудила в Мэг воина. Мэйв стала довольно послушной и тихой, в то время как Мэг удвоила свою энергию и агрессию. Она нашла новый смысл в жизни. Не будет преувеличением сказать, что вся ее жизнь до сих пор вела к этому моменту. Она внезапно обнаружила, что Мэвис годами страдала от многочисленных болезней и немощей, вызванных пренебрежением, лишениями, невежеством (других людей), но наиболее серьезно - врачебной ошибкой. Список недугов можно было легко проследить до младенчества, когда Мейв, вторую близняшку, за руку потянул глупый и невежественная акушерка, которую следовало бы вздернуть, подумала Мэг. Все видели, что с рукой Мэйв все в порядке; она двадцать лет таскала фрукты и овощи по рынкам, но на Мэг эти доказательства не произвели впечатления. И посмотри на ее составную часть! Это ее составная часть, видишь! Никакого правильного питания, когда она была ребенком – о, это было ужасно, я тебе говорил. Папа – он пил, а мама – никчемная она была, не могла ему противостоять. Отсутствие правильного питания – с этого все и началось – и посмотри на нее сейчас – не могу ожидать, что она переживет беременность. У нее нет никакого конститьюшуна, понимаешь?’


Вспомнились давние жалобы и обиды на медицинскую профессию, их подняли и использовали во что бы то ни стало. ‘Медицинские промахи’ стали ее любимым выражением.


Ну что ж, оставь нас в покое. Она обожает "Оставь нас в покое", видишь? Они устроили из них настоящий бардак. Они их раздели. Что ж, им не следовало этого делать. Я читал об этом, и все было сделано неправильно. Медицинская ошибка! Из-за нее Альф стал хромым. Посмотри на нее. Это было сделано неправильно. У них все бедра распухли. Покажи им свои ножки, Мэйв.’


Мэйв стянула чулки. ‘Ну, это неправильно. Если бы рекламу вайнса с самого начала сделали как следует, они бы сейчас не опухали. Врачи! Я мог бы научить их кое-чему. Ни черта не смыслю, они не понимают.’


В другой раз это были "камни для гольфа’.


‘Посмотри на ’скорую". Она стала такой же крикливой. Я говорю доктору, говорю: "Посмотри сюда, она стала такой же крикливой" – это камни для гольфа, видишь? Тебе нужно как-нибудь подумать об этом, или я позвоню в Медицинский совет. Но он бы и думать не стал. Слишком занят игрой в гольф, если хочешь знать мое мнение.’


Мэг стала ненасытной читательницей. Она обшарила все букинистические прилавки и книжные ярмарки от Портобелло-роуд до Поплар-роуд в поисках старинных медицинских учебников. Большинство владельцев прилавков были рады избавиться от старого хлама, устаревшего с медицинской точки зрения на столетие или два, но Мег была в восторге от своих покупок и с триумфом отнесла их домой. ‘Древняя мудрость", - называла она это. Меган Мэйв проглотила выцветший шрифт и согласилась, что все, что врачи говорили о беременности Мэйв, было основано на ошибке, невежестве, глупости или откровенной недоброжелательности, и доверять этому нельзя.


Из-за ее возраста – тридцати восьми лет – врач сказал Мэвис, что ей необходимо лечь в больницу для родов ее первого ребенка. Мэг немедленно вошла, стреляя из всех пистолетов. ‘Оспиталь! Не смеши меня. Ты имеешь в виду склеп. Я знаю все эти лазареты, правда. Ты не можешь морочить мне голову, не можешь. Женщины мрут как мухи в этих лазаретах!’


Напрасно доктор протестовал, что современные больницы не похожи на старые лазареты, но Меган Мэйв была непреклонна. Холодным и хитрым взглядом Мег достала из сумки книгу, пожелтевшую от времени и изуродованную влажными пометками, и бросила на него понимающий взгляд.


‘Что ты на это скажешь, Вэн? “Беременность - естественный процесс, требующий небольшой механической помощи. Ни один мужчина не должен выступать в роли акушера, но женщин следует проинструктировать делать все, что требуется”. Что ты на это скажешь, доктор Умница Дик? Это здесь, в моей книге. Мег торжествующе подтолкнула к нему книгу. ‘Прочти это’.


"Но это доктор А. И. Коффин, трактат по акушерству , опубликованный в 1866 году. С тех пор медицинская и акушерская практика продвинулись вперед’.


‘Не набрасывайтесь на меня. Вы, врачи, все одинаковые. Я знаю таких, как вы. Халатное отношение к медицине - вот что бывает при ожогах. Она нуждается в особом лечении. Посмотри на ’скорую помощь". У нее слабое телосложение, туш’. Мэйв сделала мученическое выражение лица. ‘И все из-за медицинских ошибок много лет назад’.


Мейв поджала губы. ‘Это было ужасно’.


Мэг сделала то же самое и повторила: ‘Ужасно’.


Они оба закатили глаза и затаили дыхание: ‘Шокирующе!’


Доктор с трудом удержался от смеха.


‘Чего же ты тогда хочешь, если не хочешь ложиться в больницу?’


‘Особое отношение, вот что, самое лучшее’.


‘Я поговорю с сестрой Джулианной, старшей сестрой акушерок Святого Раймунда Ноннатуса. Это очень старый орден акушерок, которые практикуют в этом районе с тех пор, как доктор Коффин написал свою книгу. Сестра Джулианна, возможно, согласится принять Мэвис.’


Сестра Джулианна приняла Мэвис для дородового ухода и родов на дому, но ей потребуется присутствие врача при родах из-за возраста матери, вынашивающей своего первого ребенка.


Мэг быстро стала экспертом в области беременности, дородового ухода и родов. Она изучала Николаса Калпепера, аптекаря семнадцатого века, известного своими растительными лекарствами, и его Руководство по рождению крепких детей, опубликованное в 1651 году. Она применила все его средства к Мэвис. Она нашла на прилавке "Справочник для акушерок" Калпепера, изданный в 1656 году, который произвел на нее огромное впечатление, потому что содержание текста было критикой всех других руководств по акушерству – простой подход, который в точности соответствовал складу ума Мег. Однако она не обратила внимания на признание Калпепера в том, что книга не содержала практических советов, поскольку он, автор, ничего не знал о акушерстве.


Затем она открыла книгу Джейн Шарп "Все искусство акушерства" 1671 года и начала рассказывать о лилии, гиацинте, коломбине, жасмине и цикламене, ускоряющих роды и облегчающих родовые муки; о корице и анисовом семени для питания ребенка в утробе матери; о припарках из фенхеля и петрушки, которые нужно накладывать на живот; о семенах тмина и тмина для увеличения количества грудного молока. ‘Древняя мудрость", - сказала Мег со знающим видом.


В 1950-х годах правила Центрального совета акушерок требовали, чтобы женщины посещали женскую консультацию раз в месяц в течение первых шести месяцев; раз в две недели от шести до восьми месяцев беременности; и каждую неделю в течение последнего месяца. Меган Мэйв этого было недостаточно. Они приходили в клинику каждую неделю, а иногда и дважды в неделю, потому что у нас было две клиники, одна в Попларе, а другая в Миллуолле. При каждом посещении они сообщали об очередном серьезном заболевании, которое требовало немедленного обследования, и каждая новая жалоба сопровождалась новой книгой или новой главой в старой книге, в которой внезапно обнаруживалось , что с Мэвис что-то не так, чего не заметили невежественные и небрежные врачи и акушерки. Последствия были бы плачевными, если бы не неутомимая бдительность Мэг.


Во вторник днем в переоборудованном церковном зале рядом с домом Ноннатуса была изнуряющая клиника – жаркая, липкая, вонючая, потная. Я была на пределе своих возможностей, обследовав десятки женщин, некоторые из которых не слишком чистоплотны, и вскипятив десятки образцов мочи для анализа на содержание белка, и меня каждый раз чуть не тошнило от вони, когда Меган Мейв вошла в дверь клиники. Дежурили четыре акушерки и одна из монахинь. Мы все искоса посмотрели друг на друга и внутренне застонали. Мой столик был ближайшим к двери, и, к сожалению, со мной никого не было. Меган села, и без всяких предисловий Мэг рявкнула: ‘Ну, что ты хочешь сказать вису?’ Она подтолкнула ко мне книгу.


Я устало посмотрела на четыре черных глаза, обвиняюще уставившихся на меня. Платки на головах были низко опущены, на одинаковых чертах лица застыло одинаковое выражение недоверия, четыре руки покоились на столе, четыре крепкие ноги твердо стояли на полу. Они пришли сражаться.


‘Но, Меган, я не знаю...’


‘Меня зовут не Меган!’


‘О, прости’. Я порылся в своих записях, чтобы выиграть время.


‘Меня зовут Мэг, сокращенно от Маргарет, видишь ли, и я буду благодарна тебе за то, что ты все сделала правильно, юная леди’.


‘О, я понимаю. Конечно. Итак, в чем проблема?’


‘Филлипин тубс перешел все границы’.


- С чем? - спросил я.


‘Филлипин тубс. Ты что, не слушаешь?’


‘Да, я слышал тебя. Но что такое филлипин тубс?’


‘Называешь себя акушеркой, и ты не знаешь?’


‘Прости, но я никогда о них не слышал’.


Обе женщины затаили дыхание и закатили глаза назад и вбок в преувеличенном выражении недоверия. ‘Шокирующе!’ ‘Полнейшее невежество!’ ‘Никогда о них не слышали?’ ‘Некомпетентность врачей!’ Они качали головами, стонали, закатывали глаза и что-то говорили друг другу. Поведение одного из них таким образом вызвало бы улыбку, но двое из них с идентичным языком тела, делающие это, были неописуемо забавны. Это будет насыщенно, подумал я про себя и воспрянул духом.


‘Тебе придется просветить меня", - сказал я ласково.


‘Мы должны обучить пять акушерок’, не так ли?’


‘Я всего лишь студент", - смиренно пробормотал я.


Потрясающе. И они называют это Национальной ’службой электронного здравоохранения’.


Они снова показали белки своих глаз и затаили дыхание, и мне пришлось впиться ногтями в кожу, чтобы удержаться от смеха.


‘Что ж, юная леди, поскольку ты не знаешь, мне придется тебе рассказать. Филлипин тубс здесь, в моей книге. Она открыла грязную старую книгу на том, что казалось очень примитивным рисунком женских половых путей. Мэг указала грязным ногтем.


‘Это табс и Мейв, они пересеклись, видишь?’


Мэйв приняла мученический вид и снова застонала. Мэг взяла ее за руку.


‘Вот из-за чего это происходит. Заставляешь ее чувствовать себя плохо’.


‘Я не уверен, что понимаю тебя’.


‘Нет, ты ничего не знаешь, совсем не знаешь. Говорю тебе, филлипин тубс перешла дорогу, и от этого ей становится плохо. Теперь ты понимаешь?’


‘Я понимаю, что такое фаллопиевы трубы. Но их нельзя пересечь. Это невозможно’.


Конечно, это возможно. Не пытайся ничего скрывать. Ты не сможешь обмануть меня, не сможешь. Они пытались это раньше, но я слишком умен для них. Медицинские промахи и медицинские сокрытия. Мэйв, она ушла из дома, когда ей было четырнадцать – покажи им свой шрам, Мэйв. Мэйв услужливо приподняла юбки. и они неправильно ее зашили и скрестили ступни, и с тех пор она очень страдает, понимаешь? Оооо, я мог бы написать книгу о страданиях, которые она испытывает в рекламе. Написать книгу, я мог бы.’


Обе женщины снова начали закатывать глаза, и мне пришлось встать, чтобы взять себя в руки. Трикси закончила свою дневную работу и неторопливо подошла, чувствуя, что ей немного весело. ‘ Что случилось? ’ спросила она.


Мэг описала ей всю сагу о пендиксе и филлипиновых тубах, и медицинские ошибки, от которых страдала Мэвис, начиная с иссушенной руки, вызванной акушеркой, которой следовало бы знать лучше, и о том, что хирург раздели закрытые вены, так как не знали, что делают, и камни для гольфа, с которыми доктор ничего не стал бы делать, и тот факт, что теперь, когда Мэв была беременна, она страдала из-за перекрещивания туб.


Трикси была откровенной девушкой, которой не хватало такта.


‘Не будь глупцом", - прямо сказала она.


Мэг вскочила на ноги и сжала кулаки. Возможно, она ударила бы Трикси прямо в лицо, если бы в этот момент не подошла кроткая Послушница Рут.


"Леди, леди, пожалуйста, в чем дело?’


‘Имеет значение? Она назвала меня чокнутым, вот в чем дело’.


Послушница Рут неодобрительно посмотрела на Трикси, которая пожала плечами. ‘Ты еще не слышала эту историю’.


Монахиня повернулась к Меган Мэйв.


‘Я приношу извинения, если одна из наших медсестер была груба с тобой. Уверяю тебя, это больше не повторится. А теперь, пожалуйста, расскажи мне о своих проблемах. Я уверен, что мы сможем помочь’.


Возможность была слишком хороша, чтобы ее упустить, и две женщины вместе, с зеркальным отображением языка тела, стонами, закатыванием глаз и шипящим дыханием, вспомнили все несчастья, которые Мэвис перенесла от рук некомпетентной и враждебной медицинской профессии.


Послушница Рут была очень отзывчива, но выглядела немного рассеянной.


‘Чем мы можем помочь?’ - спросила она.


‘Это филипин тубс перечеркнул то, что перечеркнуто. Они хотят отменить зачеркивание", - решительно заявила Мэг.


Новичок Рут выглядела так, как будто она проигрывала сюжет.


‘Фаллопиевы трубы", - прошептала я.


‘О, понятно. Но как их можно пересечь?’ - невинно спросила она.


‘Я тебе говорю. Хирург, он неправильно зашил ей пендикс и скрестил пять пальцев. Вот почему она страдает. Я годами страдала, она ’как’.


Послушница Рут посмотрела на свое распятие, и я увидел, как в уголках ее рта заиграла тень улыбки.


‘Я осмотрю Мэвис", - тихо сказала она. ‘Пожалуйста, следуйте за мной в смотровую’.


Мэг бросила на меня торжествующий взгляд и бросила полный яда взгляд на Трикси. Мэйв разделась, как просили, и легла на диван. Начинающая Рут, опытная акушерка, осмотрела Мэвис, задала несколько вопросов, на которые Мэг ответила, и, когда она закончила осмотр, сказала: ‘И вы, и ваш ребенок, похоже, в идеальном состоянии для тридцати двух недель беременности. Ребенок развивается нормально, и сердцебиение хорошее. Ты, Мэвис, в отличной форме. Я обследовал все возможное – сердце, кровяное давление, мочу. Я не могу найти у тебя ничего плохого. Если вы испытываете дискомфорт, я думаю, что это, вероятно, изжога или обморок, от которых страдают многие беременные женщины.’


‘ Изжога? Ветер? А как насчет ve toobs? ’ крикнула Мэг.


‘Я собиралась зайти к тубам", - убедительно солгала праведная послушница Рут. ‘Я внимательно осмотрел их и могу заверить вас, что, хотя они, возможно, были скрещены во время неудачной операции по удалению аппендицита, теперь они сами собой расправились. Природа - замечательный целитель. Тебе больше нечего бояться фаллопиевых труб.’


ЦЫГАНКА МЭГ


Практика была чрезвычайно насыщенной. Каждая акушерка расскажет вам одну и ту же историю. Вы можете спокойно тикать неделями, а потом вдруг оказывается, что рожениц больше, чем акушерок, чтобы справиться с ними. Некоторые говорят, что это из-за фаз луны, другие говорят, что это из-за местного пива.


Трикси работала всю ночь. Доставка в 10 вечера и еще одна в 4 утра вымотала ее, а ей еще предстоял рабочий день, с которым нужно было справиться. Час сна после обеда помог, хотя вечерние визиты были тяжелыми. В девять долгая роскошная ванна с ее любимой солью расслабила ее разум, и она предвкушала блаженство сна.


Зазвонил телефон. Не я, подумала Трикси. Кто-то другой дежурит первым, и она глубже погрузилась в воду, открывая пальцами ног кран с горячей водой.


Мгновение спустя раздался стук в дверь.


‘Трикси, старина. Ты там?’ Из-за двери донесся голос Чамми.


‘ Да.’


‘Мне нужно выйти. Теперь ты на первом вызове’.


‘Что? Ты шутишь. Этого не может быть’.


‘Извини и все такое. Но Синтия уже отправилась на доставку, а у Дженнифер выходной. Это зависит от тебя’.


‘Я просто не могу в это поверить’. Трикси застонала и почувствовала, как ее окутывает сон.


‘Что ты сказал? Неважно, я не могу здесь торчать’.


Шаги Чамми затихли в коридоре.


Усталый разум Трикси отказывался воспринимать реальность ситуации. Она почувствовала, что может задремать в ванне, но заставила себя вылезти, вытереться и лечь в постель, где немедленно погрузилась в глубокий сон без сновидений.


В 11.30 зазвонил телефон. Обычно акушерка по первому вызову слышит это мгновенно, вскакивает с постели и приходит в себя в течение нескольких секунд. Подсознание будет поддерживать сознание в полусне, готовым к действию. Но Трикси продолжала спать. В конце концов, настойчивый звон проник в ее уши, и она проснулась в замешательстве – кому-то лучше ответить на этот проклятый звонок, подумала она. Затем она вспомнила, как Чамми колотила в дверь ванной.


В ужасе она выбралась из постели и подняла телефонную трубку.


‘Да. Здесь нет дома Ноннатуса. Кто это?’


‘И как раз вовремя! Во что ты, черт возьми, играешь? Она могла умереть до того, как ты ответил на телефонный звонок", - рявкнул резкий женский голос.


Трикси энергично покачала головой, пытаясь собраться с мыслями.


‘Кто умирает? В чем проблема?’


‘Неприятности? Проблема в тебе. Ты, ленивый ни на что не годный человек’. Трикси застонала и опустилась на деревянную скамью рядом с телефоном, но на помощь пришла ее выучка. Машинально она услышала, как говорит: ‘Пожалуйста, назовите мне свое имя и адрес и объясните мне, как можно яснее, в чем дело’.


‘Это Мэг из Майл-Энда, а это Мэйв, видишь. У Мэйв роды, и ты должен поторопиться’.


Тучи рассеялись в уставшем мозгу Трикси.


‘Но Мейв еще не должна родить. Не раньше, чем через месяц’.


‘Не смей приставать ко мне. Ты просто иди сюда в двойном размере, или я сообщу властям о твоей халатности, отказе прийти к роженице’.


Трикси уже окончательно проснулась. Мейв была на тридцать шестой неделе беременности. Преждевременные роды были бы серьезным делом и опасны для ребенка.


‘Я сейчас же приеду", - сказала она и положила трубку.


Трикси поспешила надеть свою униформу. Но прежде чем пойти в клинику за своей сумкой, она вышла в сестринский коридор и постучала в дверь сестры Бернадетт, чтобы сказать ей, что, по словам Мэг, у Мэвис преждевременные роды.


‘Иди, оцени ситуацию и сообщи мне. Если начнутся преждевременные роды, ее необходимо немедленно перевести в больницу", - были инструкции.


Трикси собрала свою сумку и прикрепила ее к велосипеду. Ей предстояла трехмильная поездка, и моросил мелкий дождик, из тех, от которых ты весь промокаешь. Ее ноги отяжелели, и вращение педалей казалось одним из двенадцати подвигов Геркулеса.


Она добралась до Майл-Энд-Роуд, широкой и прямой, и поехала по ней на велосипеде в поисках поворота, но пропустила его, и ей пришлось возвращаться. Это не может происходить со мной, подумала она. Оказавшись на узкой улочке с одинаковыми домами с террасами, единственный свет в окне привел ее по нужному адресу. У дверей ее встретила Мэг.


‘Позвони вису прямо сейчас, хорошо? Я бы назвал это скорее черепашьим шагом. Тебе понадобится двадцать минут, чтобы добраться сюда’.


Если Мэг думала, что сможет запугать Трикси, то ее ждал шок.


‘Если ты можешь добраться сюда быстрее на велосипеде, пожалуйста, попробуй. А теперь прекрати критиковать и отвези меня к своей сестре’.


В спальне было жарко и душно. Горел большой камин, а окна были плотно закрыты. Мейв лежала на кровати и жалобно стонала, схватившись обеими руками за живот.


‘Видишь, она страдает от чего-то, кажется, дурного". Пробыв пару часов вис, она "как". "Что-то, кажется, дурного".


Мэйв стонала и хныкала. ‘Когда родится мой ребенок? Я больше не могу этого выносить. Им придется забрать его. Вскрой меня’.


- Эхом повторила Мег, - Она больше не может этого выносить. Это ужасно. Слишком много для ...э-э... с ’э... слабым составом туш-шун.


Трикси сняла пальто и села рядом с кроватью.


‘ Эйнчу, ты собираешься что-нибудь натворить? ’ спросила Мэг.


‘Я кое-что делаю, ’ сказала Трикси, ‘ я оцениваю ход родов’.


‘Беседуешь? Что значит ’беседуешь’? Ей нужно лечение. Доктор Смелли в "Этой книге" говорит, что акушерка должна сажать женщину на стул для родов.’


"Стул для родов! Откуда ты берешь эту дрянь?’


‘Это здесь, в книге ’. Ты прочитал это. Предполагается, что ты знаешь об этих событиях’.


Трикси взглянула на старую книгу.


"Это устарело на двести лет. Не забивай себе голову всякой ерундой, в которой ты не разбираешься. Никто больше не пользуется родильными стульчиками’.


Мэг пристально посмотрела на Трикси, и ее осенило.


‘Разве не ты один из тех, кто назвал меня чокнутым?’


‘Возможно, я так и сделал, и я был бы недалек от истины. А теперь замолчи со всем своим мумбо-юмбо и дай мне заняться своей работой’.


‘Послушай, я тебя не жду. Ты можешь послать за кем-нибудь, кто знает, что делать’.


‘Больше никого нет на дежурстве. Я был бы рад вернуться в постель, но больше некому прийти. Ты застрял со мной, и если тебе это не нравится, ты можешь все бросить. А теперь помолчи. Я хочу осмотреть Мейв.’


Трикси откинула постельное белье и прощупала матку. Головка была над лобковым сочленением, но больше она не смогла нащупать ничего определенного. Казалось, повсюду были шишки. Она стояла неподвижно, задумавшись, склонив голову набок.


‘Ну, мисс Ступид, что вы собираетесь теперь делать?’


‘Я собираюсь послушать сердцебиение ребенка", - холодно ответила Трикси, изо всех сил стараясь игнорировать оскорбления женщины. Она достала свои пинетки и приложила их к животу.


‘Тебе лучше покончить с этим и перестать валять дурака’. Я же тебе говорил, у моей сестры схватки’.


‘Помолчи, ладно? Я ничего не слышу из-за того, что ты так шумишь’.


Мэг закатила глаза к потолку и втянула воздух, показывая свое полное отсутствие уверенности в процедуре.


Трикси внимательно слушала и насчитала 120 ударов в минуту. Она встала, удовлетворенная.


‘Что ж, ребенок вполне здоров. Теперь я должен задать тебе несколько вопросов. Когда ты впервые почувствовала схватки, Мэйв?’


Мег ответила: ‘Около десяти часов. Все произошло внезапно. Это было ужасно’.


‘Будь добр, помолчи. Я прошу Мейв. Не тебя’.


Трикси слишком устала, чтобы быть терпеливой. Она повернулась к Мейв.


‘И насколько часты схватки?’


Мэг ответила, несмотря ни на что: ‘Все пять раз. Разве ты не видишь? Она страдает’.


Скудные запасы терпения Трикси лопнули.


‘Может, ты заткнешься и уберешься отсюда? Или ты уйдешь, или я уйду. Я не готов продолжать в том же духе’.


Трикси шла на риск, и она знала это. Если бы она бросила роженицу, последствия были бы серьезными. Но авантюра окупилась. Мэг ушла.


Теперь Трикси могла посвятить свое внимание Мейв. Она была озадачена, потому что, хотя она наблюдала за Мейв по меньшей мере двадцать минут, и хотя Мейв выглядела и говорила так, как будто у нее начались роды, схваток, похоже, не было.


‘Когда это началось?’


‘ Около десяти часов, ’ простонала Мэйв.


‘И насколько частыми были схватки? Вы определили их время?’


Мейв выглядела огорченной.


‘Они были все пять раз. Никогда не останавливались’. Мэг говорит, что доктор Смелли говорит ...’


‘Неважно, что говорит доктор Смелли. Схватки не начинаются просто так и никогда не прекращаются. Это невозможно’.


Мейв приняла мученическое выражение лица.


‘Ты не понимаешь. Я умираю. Тебе все равно’.


Она повисла на животе и перекатилась на бок.


‘Прекрати всю эту суету’, - рявкнула Трикси. ‘Ты умираешь не больше, чем я. Я не видела схваток с тех пор, как переехала в этот дом’.


‘Это потому, что ты ни черта не знаешь. Мэг, она говорит ...’


‘Я больше ничего не желаю слышать о Мэг. Теперь скажи мне, когда ты в последний раз опорожнял кишечник?’


‘ Что? Мейв резко повернулась лицом к Трикси.


‘ Ты слышал. Когда?’


‘Я не уверен. Возможно, пару недель назад’.


‘У тебя запор. А что ты ел на ужин?’


‘Пирог с крыжовником и заварным кремом’.


‘Зеленый крыжовник?’


‘ Да. Два ’Элпина’.


‘Ну, тогда в этом-то и проблема. У тебя болит живот. Ты вообще не рожаешь, старый мошенник. Вытаскиваешь меня из постели из-за боли в животе!’ Трикси была в ярости. ‘Ты понимаешь, что я работала сорок часов без сна, а ты будишь меня ни за что. Я дам тебе немного касторового масла и поставлю клизму, а потом вернусь в свою постель и оставлю тебя заниматься этим.’


Это был первый из многих ложных родов. В течение следующих четырех недель дважды в неделю Мэг вызывала нас на свидание. Несколько раз она посылала Сида, их мужа, с сообщением о надвигающейся катастрофе. Бедняга! Он стоял с кепкой в руке, его овечьи глаза слезились от смущения, он бормотал что-то совершенно неразборчивое. Нам пришлось устало присутствовать на вызове, чтобы оценить ситуацию, но мы знали, что нас ведут по садовой дорожке. Мэг никогда не была ни благодарной, ни даже вежливой. Она продолжала говорить нам, что мы не знаем, что наша работа, и мы должны прочитать некоторые книги она читает, а Мэйв следует запертая в затемненной комнате, с повязкой на животе, и "у нас есть ножка муввера и пять стульчиков для кормления, нюхательная соль и соляная свеча, а "она" в шутку получила книгу доктора Джейкоба Руффа, которая была написана на латыни в 1554 году, но у нее был английский перевод, под названием "Опытная акушерка" , что ве пуповинную должно резать специальным ножом, который был благословлен епископом и если это мальчик-ве шнура должны быть срезаны давно, так как ’E вырастил, что пенис длинный, видите, разве мы знаем все висе, что она knewed? Было трудно ответить без хихиканья, а что касается докторов Смелли, Руфф и Коффина, то вся эта сага превратилась в постоянную шутку за большим обеденным столом каждый обеденный перерыв, когда мы все собирались вместе.


Однако, совершенно непреднамеренно, Мэг оказала нам услугу, и я, например, многое узнала об ужасающих условиях, в которых женщины рожали в предыдущие столетия.


Сид снова стоял у дверей монастыря. Рынок только что закрылся, и он был в рабочей одежде. Он слишком заботился о своей внешности, чтобы выйти в коридор. Он покорно вручил Трикси записку и пробормотал: ‘Мэг, она говорит ...’ Он печально покачал головой, умоляюще поднял глаза и ушел.


Это было сразу после обеда, утренние визиты были закончены, репетиция прошла в относительной тишине, и мы расположились в нашей гостиной для приятного, спокойного дня. Ворвалась Трикси с запиской в руке.


‘Я не поеду. Это снова та адская женщина’.


Синтия оторвала взгляд от своей книги.


‘Попробуй рассказать это сестре Жюльенне’.


‘Но это будут еще одни фальшивые роды’.


‘Очень может быть. Но ты на первом вызове и не можешь отказаться поехать’.


Трикси шумно вздохнула, побежденная фактами.


‘Ну, я не останусь надолго, вот и все’.


Она мрачно поехала на велосипеде по протоптанной дорожке в Майл-Энд. Мэг была у двери.


‘О, это ты, не так ли?’


‘Да. Мне жаль это говорить’.


‘Ну, я думаю, откуда ты знаешь, что делаешь в это время, потому что у Мэйв роды, и нам не нужны неудачники’.


‘Говори за себя", - сухо сказала Трикси.


Она поднялась наверх, в спальню. Внутри было совершенно темно, поэтому она направилась прямо к занавескам и отдернула их. Внутрь хлынул дневной свет.


‘Не делай этого’, - крикнула Мэг.


‘Я должен видеть, что я делаю’.


‘Это опасно’.


‘Да, будет опасно, если я не смогу видеть’.


‘Я имею в виду, что роженица должна находиться в темной комнате’.


‘Чушь собачья".


‘Не смей поносить меня’.


‘Я так и сделаю, если ты будешь нести чушь. Теперь я пришел посмотреть на Мейв, а не поговорить с тобой’.


Она подошла к кровати. Мейв сидела, выглядя вполне комфортно.


‘Мэг беспокоится. Час назад у меня было несколько болей, но они прошли, и я думаю, что теперь ты можешь идти домой’.


Трикси сердито стиснула зубы.


‘Ты будешь кричать "волк" слишком часто’.


‘Что ты имеешь в виду?’


‘Я имею в виду, что если ты будешь продолжать в том же духе, ты позвонишь, когда мы тебе действительно понадобимся, мы тебе не поверим и не приедем’.


‘Это халатность’, - крикнула Мэг.


‘Это будет твоя собственная вина’.


Обе женщины затаили дыхание – ‘шокирующе’, позор, говорю тебе. Им все равно, им нет. Никому нельзя доверять’.


Трикси проигнорировала их и села рядом с Мейв.


‘Я должен осмотреть тебя, а потом я уйду. Ложись ровно, пожалуйста’. Она пальпировала матку и могла почувствовать низко опущенную головку, что убедило ее в том, что женщина близка к доношению, но не обязательно к родам. Сердцебиение плода билось очень энергично и было слышно в нескольких местах. Как раз в этот момент матка сжалась, и Мейв издала легкий стон. Трикси сидела неподвижно, положив руку на матку, и достала часы, отсчитывая около пятидесяти секунд, прежде чем напряжение ослабло.


Мэг открыла рот, чтобы что-то сказать, но Трикси заставила ее замолчать.


‘Не могла бы ты пойти и приготовить чашку чая, пожалуйста? Мэйв, похоже, хочет пить, и ей нужно выпить’.


Мэг, ворча о том, что не может быть ничьей прислугой, вышла из комнаты.


Трикси сидела тихо. Десять минут спустя она почувствовала еще одну схватку, немного сильнее первой.


‘У тебя схватки, Мэйв. И на этот раз это не ложная тревога. Твой ребенок родится сегодня’.


Вошла Мэг с чаем.


‘У меня схватки, Мэг. Скоро родится наш ребенок’.


Мейв выглядела необычайно жизнерадостной, но Мег побледнела, а чашки так сильно задребезжали на блюдцах, что чуть не выпали из ее трясущихся рук.


‘Я должна пойти к телефону на углу, чтобы позвонить сестре Бернадетт", - сказала Трикси.


‘Ты не уезжаешь, э-э. Это халатность, вот что!’ - крикнула Мэг.


‘Было бы халатностью, если бы я не поехала. Я вернусь до следующей схватки. Вы двое выпейте чай и сможете обсудить мою халатность, пока меня не будет’.


Сестра Бернадетт сказала, что приедет сразу. Тридцативосьмилетняя примигравида требует бережного обращения. Мейв довольно категорично сказали, что ей следует принять роды в больнице, но она отказалась. Страх госпитализации был настолько укоренившимся в женщинах из рабочего класса с ограниченным образованием в те дни, что ничто не могло его изменить. Они ассоциировали больницы со старыми лазаретами, которые были переоборудованы в работные дома. Очень вероятно, что, если бы ее отвезли в больницу, Мейв была бы настолько напряжена и напугана , что психологическое напряжение оказало бы пагубное влияние на роды. Поэтому лучшим компромиссом были роды на дому в присутствии опытной акушерки и, по возможности, врача.


Трикси вернулась в спальню, которая снова погрузилась в темноту. Она подошла к занавескам, чтобы раздвинуть их, но Мэг остановила ее.


‘Она, должно быть, в темной комнате’.


‘Она этого не сделала’.


‘Она должна. В нашей книге сказано...’


‘Меня не волнует, что говорится в твоей старой книге. Я здесь главный, а не ты’.


Завязалась настоящая потасовка, но шторы, наконец, были отдернуты, наполнив комнату дневным светом. Мейв сидела в постели, выглядя вполне здоровой и жизнерадостной, но Мег вертелась вокруг, ворча себе под нос и бросая злобные взгляды на Трикси.


‘ Если вы двое допили чай, ’ сказала Трикси, ‘ можете забрать чашки. Я хочу подготовить свое оборудование к доставке.


Мэг взяла чашку с блюдцем у Мейв и уставилась в них. Она ахнула и уставилась пристальнее, затем смертельно побледнела и задрожала всем телом. Чашка выпала у нее из рук и разлетелась на куски по полу. Она застонала: ‘О нет, нет, нет’, - и упала на шкаф, почти теряя сознание. Трикси схватила ее за руку.


‘Держись! Спокойно. Что с тобой такое?’


Мэг, казалось, не могла говорить.


‘Тебе лучше убираться отсюда’.


Трикси проводила ее до двери. Женщина выглядела потрясенной и вцепилась в ее руку, ища поддержки.


Наконец Мэг обрела дар речи. ‘Это предзнаменование, дурное предзнаменование’.


‘Что такое?’


Чайные листья. А потом разбиваются пять чашек. Это плохо. Плохо. Хуже я не видел.’


‘ О чем ты говоришь? - спросил я.


‘Мы никогда не лжем. Никогда’.


"А кто этого не делает?’


‘Это предзнаменование. Плохое, я тебе говорю. Чайные листья никогда не лгут’.


Прибыла сестра Бернадетт, которой было необходимо немедленно осмотреть Мейв, и сказала, что доктор придет, как только закончит операцию. Она осмотрела Мейв вагинально и оценила расширение зева на два пальца с низко опущенной головкой плода, переднее предлежание. Сердце плода было сильным, мать расслабленной и жизнерадостной. Мейв выглядела счастливее, чем на протяжении всей беременности.


Мэг, напротив, была вне себя. Она топталась в дверях, хныча и постанывая. Ее лицо было цвета одной из ее старых книг. Всякий раз, когда у Мэв случались схватки, Мэг стонала и закатывала глаза, и много раз казалось, что она вот-вот упадет в обморок. Она стонала: "Вис собирается убить ее, Вис собирается. Она этого не вынесет. У нее слабое телосложение. Ты должен что–то предпринять - так дальше продолжаться не может. Предзнаменования плохие.’


Тихо, но твердо сестра Бернадетт приказала ей покинуть родильную палату. Мег причитала и ныла, но на этот раз Мэйв с ней не согласилась. Она посмотрела на сестру Бернадетт и кивнула. Потом она сказала: ‘Ты уезжай, Мэг. Со мной все будет в порядке без тебя’.


Роды протекали нормально. Сестра Бернадетт и Трикси приготовились ждать и наблюдать. Сестра достала свой требник и прочла свое вечернее служение. Время шло. Пришел доктор, увидел, что все идет хорошо, и сказал, что ему нужно нанести несколько вечерних визитов, но он вернется после их завершения. Трикси проводила его до двери.


Возвращаясь через гостиную, она услышала странные звуки, доносящиеся из кухни, поэтому выглянула из-за двери. Кухня была залита странным зеленовато-желтым светом. От горелки шел дым, и она заметила Мэг, одетую с головы до ног в длинную зеленую мантию. Зеленый шарф покрывал ее голову, низко надвинутый на лоб. Ее лицо было белым, а темные круги окружали черные-пречерные глаза. Она не видела Трикси, настолько поглощенной была своим занятием.


Цыганка Мэг раздавала карты. Она методично разрезала колоду, медленно и обдуманно положив четыре карты рубашкой вверх, затем разрезала колоду снова. Она бормотала: ‘Смерть! Я вижу это. Морг. Гроб. Могила’. Затем она перетасовывала карты и снова снимала. То же самое. Всегда то же самое. Эти карты никогда не лгут.’ Она снова перетасовала и выложила четыре разные карты, и, наконец, медленно, со страхом разрезала колоду еще раз. Ее кожа засияла жутким зеленоватым светом. Она такая же. Сначала пять чайных чашек, теперь пять карточек, они не могут лгать. Смерть. Смерть. Ее голова упала вперед на руки, и карты заскользили по полу.


МЕЙВ, МАТЬ


Атмосфера в родильном зале была тихой и веселой. Присутствовала сестра Бернадетт. Это была молодая женщина лет тридцати-тридцати пяти, глубоко религиозная, и ее монашеское призвание наполняло ее счастьем. Она также была высокопрофессиональной медсестрой и акушеркой. Она излучала контроль, уверенность и спокойствие, которые оказывали успокаивающее действие на любую женщину, с которой она работала. Мейв выглядела совсем по-другому. Ее мученический вид исчез, глаза сияли, и она казалась взволнованной. Схватки были регулярными, каждые десять минут. Сестра дала Мэвис дозу касторового масла, а Трикси побрила ее и поставила клизму (обязательная практика в те дни).


Доктор вернулся в 9 часов вечера и согласился остаться. Врачи общей практики, хотя они и не были квалифицированными акушерами, были первым пунктом вызова акушерки. Фактически, обучение студента-медика на 50% включало клинический опыт работы в больнице под руководством акушера и на 50% - районную акушерскую практику под руководством акушерки. Следовательно, врач общей практики, если только у него не было большого опыта, часто знал о родах меньше, чем акушерка. Иногда это могло привести к напряженной ситуации, особенно если акушерка не доверяла мнению врача. Но нам повезло. Сестры святого Раймунда Ноннатуса так долго практиковали в лондонском Ист-Энде с таким хорошим послужным списком, что все местные врачи уважали их мнение.


Мейв чутко спала между схватками, приняв дозу хлоралгидрата. В 11 часов вечера отошли воды. Сестра приготовилась к вагинальному обследованию, но при следующей схватке была видна головка. Она сказала Трикси привести себя в порядок и принять доставку.


Вторая стадия родов прошла на удивление быстро. Мейв было почти сорок, и это была ее первая беременность, но она чувствовала себя расслабленно и комфортно, мышцы матки были сильными, и ее промежность растягивалась без труда. Понадобилось еще всего две схватки, и головка была увенчана. Сестра Бернадетт улыбнулась Мейв, которая доверчиво посмотрела на нее снизу вверх.


‘Теперь, при следующих схватках, я не хочу, чтобы ты тужился. Просто дыши глубже и сконцентрируйся на своем дыхании, потому что мы хотим, чтобы головка ребенка появлялась на свет медленно’.


Мейв была замечательной. Мы все ожидали, что она поднимет ужасный шум во время родов и откажется сотрудничать, но этого не произошло. Со следующей схваткой родилась головка. Трикси дождалась возвращения головки, и всего через несколько мгновений плечо скользнуло под лобковой дугой, и ребенок родился.


‘Она маленькая девочка’.


‘О, слава Богу. Мне не нравятся мальчики", - сказала Мейв.


Малышка истошно закричала, и Мэг просунула голову в дверь. На ней все еще был ее странный зеленый наряд, и ее черные глаза пожирали всех нас, мрачные черты лица контрастировали с лучезарной улыбкой Мэйв.


‘Мы хотели маленькую девочку, Мег, и мы ее получили’.


‘Она умрет. Я сею все это’.


‘Не говори так’. Сестра Бернадетт была сердита.


"Черви и гробы". Это в пяти картах.’


‘Уходи, пожалуйста. Я не потерплю тебя здесь", - сказала монахиня.


‘Они никогда не лгут’.


‘Я никогда не слышал такой чепухи. А теперь уходи сию же минуту’.


Мэг закатила глаза, отчего выглядела еще более странно, чем когда-либо.


‘Это все черви и гробы", - пробормотала она, уходя, скорбно качая головой.


Если Мэвис и услышала эти обреченные слова, то, казалось, не обратила на них никакого внимания, поскольку обнимала своего ребенка в состоянии истощенной эйфории.


Пуповина была пережата и перерезана, и сестра взяла ребенка, чтобы осмотреть и взвесить ее. Она была очень маленьким ребенком, весом всего 4 фунта 12 унций, но не была недоношенной и казалась нормальной во всех отношениях. Трикси оставила ребенка сестре и сосредоточилась на ведении третьей стадии родов. Схваток не было, поэтому Трикси ждала. Через десять минут она решила помассировать глазное дно, чтобы стимулировать еще одно сокращение. Матка казалась объемистой, а затем она увидела движение, похожее на удар, когда стенка матки ненадолго поднялась и опустилась . Она положила руку на это место, и это случилось снова.


‘Сестра, я думаю, здесь есть еще один ребенок", - сказала она.


Акушерка и доктор мгновенно оказались у постели больного.


‘Это объясняет маленького первенца", - сказала сестра, пальпируя матку. ‘Вы совершенно правы, сестра, и я думаю, что это откровенная ложь. Передай мне Пинарды, пожалуйста.’


Она внимательно прислушалась. Сердцебиение можно было услышать внизу, прямо над лобковой костью. Оно было быстрым, но регулярным. Сестра насчитала 140 ударов в минуту. Она попросила врача подтвердить ложь о ребенке. Он сказал, что не может сказать и будет полагаться на мнение сестры, но какой бы ни была ложь о ребенке, он посоветовал нам вызвать Летный отряд и немедленно доставить Мэвис в больницу.


До этого момента Мэвис казалась беззаботной и расслабленной, но при слове ‘больница’ она взвыла от боли. Мэг ворвалась в палату.


‘Что ты делаешь с ’э"?’ Ее голос был резким и агрессивным.


‘Вы собираетесь меня упрятать. В лазарет’.


‘Только через мой труп’.


‘Это не лазарет, - сказал доктор, - это современная больница, где Мэвис получит лучшее лечение’.


‘Она никогда не выйдет оттуда живой. Или вообще никогда не выйдет. Я знаю, что происходит в тех местах. Они держат таких, как Мейв и я, и никогда их не выпускают. Используют их для специй, вот что они делают.’


Мэвис впала почти в истерику, визжа и всхлипывая: ‘Я не поеду", и Мэг обняла ее, защищая. Сестра пощупала пульс Мейв, который до этого момента был нормальным, но теперь поднялся до тревожных 110 ударов в минуту.


‘Если так пойдет и дальше, у ребенка будут серьезные проблемы", - заметила сестра. ‘Мы должны подготовиться к рождению близнецов дома. Тебя не отправят в больницу, Мэвис. Но, Мэг, ты должна уйти. Я не готова принимать второго ребенка в твоей комнате.’


Мэг закатила глаза. ‘Я тебе говорила, не так ли? Это было дурное предзнаменование с чайными листьями. И пятью открытками. Vey’ll die. Попомни мои слова.’


Сестра вытолкала ее из комнаты. Затем она привела себя в порядок. Она была спокойной и сдержанной.


‘Схваток не было с момента рождения первого ребенка. Если плод лежит поперечно, это поможет мне. Во-первых, я должен полностью убедиться во лжи ребенка, а во-вторых, выяснить, отошли воды или нет. Если матка инертна, а плодные оболочки не повреждены, обычно ребенка можно повернуть в правильное положение для родов. Я хочу, чтобы вы каждые несколько минут следили за сердцебиением плода, медсестра.’


Трикси послушала и сказала, что сердцебиение осталось на уровне 140. Сестра провела вагинальное обследование.


‘Да. Я чувствую, как амниотический мешок выпирает через расширенное зрачковое отверстие – великолепно, – но я не могу определить предлежащую часть. Это определенно не голова. Я полагаю, это может быть тазовое предлежание, но я не могу быть уверен. Я не собираюсь делать слишком много ... запомните это, сестра. Никогда не пытайтесь слишком много копаться в рождении близнецов. У вас может произойти разрыв плодных оболочек, и если рука или плечо предлежит и опускается в родовые пути, то у вас будет пораженный плод, который не сможет родиться вагинально.’


Сестра отдернула руку и сняла перчатки.


‘Я собираюсь попробовать внешнюю версию – если вы не хотите это сделать, доктор?’


Доктор покачал головой.


‘Было бы лучше, если бы это сделала ты, сестра’.


Сестра кивнула.


‘Каково сердцебиение плода, сестра?’


‘Сто пятьдесят; немного прибавлено, сестра’.


‘Да. А теперь, Мэвис, лежи спокойно и расслабься. Тебе ведь не больно, правда?’


‘Нет’.


‘Я должен перевернуть твоего ребенка. Я собираюсь оказать сильное давление. Я хочу, чтобы ты все время глубоко дышал и сосредоточился на расслаблении’.


Мэвис кивнула и улыбнулась. С тех пор как угроза госпитализации была устранена, она была совершенно расслаблена, и ее пульс снизился до стабильных семидесяти двух ударов в минуту.


‘Я хочу, чтобы ты внимательно наблюдала за мной, сестра, чтобы ты знала, как это сделать в другой раз’. Трикси горячо надеялась, что этого никогда не случится.


‘Здесь, в правой подвздошной ямке, находится головка ... потрогайте это, сестра ... Я прав, не так ли?’ Трикси кивнула, хотя головы опознать не смогла. ‘А вот и казенная часть... ты чувствуешь это?’


Трикси неопределенно кивнула. ‘Думаю, да, сестра’.


‘Хорошо. Теперь я не могу сказать, лежит ли плод спереди или сзади. Вы сказали, что видели и почувствовали удар. Где? Укажи на место.’


Трикси так и сделала.


‘Хммм, не очень–то помогает. Теперь то, что я хочу сделать, это как можно сильнее сжать плод в комок, что позволит мне легче его поворачивать’.


Сестра схватилась за то, что она определила как головку и ягодицу, и медленно сложила руки вместе.


‘Да ... он движется ... плод определенно изгибается. Головка приближается к тазовой области, а спинка выгибается под дном. Великолепно! Почувствуйте это сейчас, медсестра. Ты чувствуешь разницу?’


Трикси почувствовала, но не смогла правдиво сказать, что заметила что-то необычное. Доктор почувствовал то же самое и одобрительно кивнул.


‘У тебя, должно быть, рентгеновские руки, сестра", - пробормотал он.


‘Теперь я должен повернуть плод, и я хочу повернуть его так, чтобы он следовал за носом. Будет достаточно примерно четверти круга, и головка будет представлена. Это будет больно, Мейв, но только на минуту. Я хочу, чтобы ты расслабилась настолько, насколько сможешь.’


Сестра Бернадетт, опытная акушерка, подушечкой большого пальца правой руки за головкой и пальцами левой руки под ягодицей, твердо и медленно, работая двумя руками вместе, нащупывая свой путь, успешно добилась появления зародыша с наружной головкой. Она перевернула ребенка.


‘Головка сейчас находится чуть выше лобковой дуги ... вы чувствуете это, сестра?’


К ее удивлению, Трикси смогла, и она с энтузиазмом кивнула.


‘Чтобы убедиться, что он остается в этом положении, я попрошу тебя держать его там ... крепко возьмись за него ... а другой рукой придерживай затвор. После этой версии плод может вернуться в свое прежнее положение. Я собираюсь проколоть плодные оболочки, чтобы головка могла войти в зацепление. Обычно это довольно легко делается тупыми щипцами.’


Сестра снова вымыла и проколола плодные оболочки. Околоплодные воды растеклись по кровати.


‘Пока я здесь, я хочу пощупать череп плода, чтобы определить положение родничка, который скажет мне, переднее это предлежание или заднее ... ах, чудесно! Головка глубоко опущена в таз. Лучше и быть не может. Теперь все, что нам нужно, - это несколько хороших схваток, и родится ваш второй ребенок.’ Она улыбнулась Мэвис, которая тепло ответила.


Они ждали, но схватки все еще не начались. Трикси снова прослушала сердце плода. Было 160. Сестра и доктор молча посмотрели друг на друга.


Шли минуты. Сестра посмотрела на часы.


С момента рождения первого ребенка прошло двадцать пять минут, а схваток нет. Сердцебиение плода учащается. Мы не можем позволить этому продолжаться дольше тридцати минут. Почему я это говорю, сестра?’


Трикси была поражена внезапным вопросом. Она понятия не имела! Она пробормотала что-то о том, что "матери нужен отдых’.


‘Чепуха!’ - огрызнулась сестра Бернадетт. ‘Неужели тебя ничему не учили в классе? Тебе лучше быть внимательным, потому что нет такого опытного учителя, как ты. Однажды ты можешь оказаться в похожей ситуации, и тебе некому будет помочь.’


Трикси пришла в ужас от этой мысли, но пробормотала: ‘Да, сестра’.


‘Мы не можем позволить матке слишком долго отдыхать из-за риска для матери и ребенка. Мы не знаем состояния плаценты, которая является жизненной кровью плода. Если близнецы однополые ... и что это значит, сестра?’


‘Это значит, что они развились из одной яйцеклетки’.


‘Правильно. Это означало бы, что после рождения первого ребенка существует вероятность отделения плаценты от стенки матки, пока второй близнец все еще находится в утробе матери. Мне не нужно продолжать’.


Сестра указала, что Мэвис слушала "Да здравствует голос", но ее незаконченное предложение защитило Мэвис от того, чтобы услышать, что если плацента однояйцевых близнецов отделится после рождения первого ребенка и до рождения второго, то у второго близнеца отнимется кровоснабжение и он умрет внутриутробно. Если бы этого было недостаточно, риск кровотечения мог бы убить и мать, потому что сокращение мышц матки контролирует кровотечение на третьем этапе родов. Если второй плод все еще находится в матке, его присутствие помешает третьей стадии, и незаживший участок плаценты будет свободно кровоточить.


Сестра попросила Трикси снова записать сердце плода. Оно все еще было 160.


‘Удовлетворительно. Теперь я хочу стимулировать матку. Есть три простых способа, которыми мы можем это сделать. Каковы они, сестра?’


В голове у Трикси помутилось.


‘В самом деле! Иногда я задаюсь вопросом, чему тебя учили в классе. У тебя были лекции о рождении близнецов?’


‘Да. Думаю, да, сестра’.


‘Вам только так кажется! Надеюсь, вы не спали во время лекций, сестра’.


‘О нет, сестра. Никогда’, - солгала Трикси.


‘Надеюсь, что нет! Что ж, мы можем стимулировать сокращения матки, прокалывая амниотический мешок. Это я уже делал, и я сделал это, чтобы заставить головку включиться после цефалической версии. Однако это не стимулировало сокращения матки. Во-вторых, мы можем массировать дно матки так же, как мы это делаем для стимуляции третьей стадии родов.’


Сестра энергично массировала глазное дно, но это не возымело желаемого эффекта.


‘Если эти два метода не помогут, мы сможем приложить первого ребенка к груди. И как это поможет, няня?’


Трикси боялась другого вопроса, и это было хуже всего. Она сглотнула и покачала головой.


‘Как вам, несомненно, известно, сестра, задняя доля гипофиза вырабатывает гормон, который мы называем питуитрин’.


Трикси кивнула головой и попыталась выглядеть так, как будто она уже знала, о чем говорила сестра.


‘Питуитрин, как вы, должно быть, знаете, играет определенную роль в лактации’.


‘О да, конечно, сестра’.


‘Не могли бы вы описать мне, пожалуйста, роль питуитрина в лактации?’


Я и мой длинный язык, с сожалением подумала Трикси.


‘Что ж, поскольку ты, похоже, не знаешь, я расскажу тебе. Стимуляция соска младенцем активизирует заднюю долю гипофиза для выделения питуитрина, который воздействует на неширокую мышцу, окружающую грудные дольки и протоки, вызывая приток молока. Но также – и это важный момент – питуитрин стимулирует сокращение мышц матки.’


Сестра Бернадетт приложила малышку к груди, но та была слишком сонной и не хотела сосать.


‘Прошло уже тридцать минут с момента рождения первого ребенка. Инертность матки может продолжаться часами, и все это время риск для матери и ребенка возрастает. Именно здесь необходима медицинская помощь’.


Доктор распаковывал свой чемоданчик, раскладывая несколько лекарств, шприцы и инструменты, в том числе акушерские щипцы Хейга Фергюсона.


‘Каково будет первое медицинское вмешательство, сестра?’


Трикси снова была на месте, поэтому взглянула на оборудование доктора.


‘Ну, щипцы, я полагаю’.


‘Ерунда. Щипцы будут последним, что мы используем. Сначала мы должны заставить матку сократиться. В прошлом я знал, что используется хинин, но это не рекомендуется. Как вы, возможно, помните, теперь доступен синтетический препарат питуитрина под названием Питоцин, который гораздо надежнее и безопаснее и который, я уверен, доктор планирует использовать.’


Она посмотрела в сторону доктора.


‘Совершенно верно, сестра. Я готовлю небольшую дозу – 0,25 мл – для внутримышечного введения. Если мышцы матки не реагируют, процедуру можно повторять каждые полчаса в течение двух часов. Но, надеюсь, после первой инъекции мы увидим какое-то действие.’


‘Питоцин обычно эффективен, ’ продолжала сестра, ‘ но есть определенные противопоказания к его применению. Каковы они, сестра?’


Трикси снова была под допросом. Она отчаянно пыталась вспомнить свои лекции, но устала и ничего не могла вспомнить.


‘Ну же, сестра. Так совсем не годится. Не следует назначать питоцин, если стимуляция матки представляет какой-либо риск для матери или ребенка. Во-первых, диспропорция; если очевидно, что плод не может опуститься в узкий или деформированный таз, как мы видим при рахитическом тазе, введение питоцина было бы катастрофическим. Во-вторых, неправильное представление: этот ребенок лежал поперек или наискось. Если бы питоцин был введен слишком рано, до того, как я провела наружную версию, результатом был бы пораженный плод. Наконец, состояние плода. Какие должны быть противопоказания к применению питоцина, медсестра?’


Наконец что-то шевельнулось в глубине сознания Трикси. ‘Сердце эмбриона’.


‘Превосходно. Дистресс плода можно определить по сердцебиению. И, пожалуйста, мне нужна еще одна запись, прежде чем будет сделана инъекция’.


Трикси снова прислушалась. ‘Сто семьдесят, сестра, и довольно регулярно’.


‘Это удовлетворительно, потому что это регулярно. Именно тогда, когда сердцебиение сильно колеблется, нам следует беспокоиться о дистрессе плода. Я думаю, мы готовы, доктор’.


Доктор ввел 0,25 мл, и все они молча ждали. Мэвис, которой было тепло и уютно, уснула. Трое ее сопровождающих были напряжены и встревожены. Сестра сидела, положив руку на глазное дно, но схваток не было. Она пару раз послушала сердце плода. Оно было 170 и увеличивалось. Прошло полчаса. Она посмотрела на врача, который сказал: ‘Думаю, на этот раз я введу 0,30 мл, сестра’. Она кивнула в знак согласия.


Снова ожидание. Сердцебиение плода оставалось учащенным, слишком учащенным, и сестра с беспокойством кусала губу. Прошло еще двадцать минут, а схваток по-прежнему не было. Сестра Бернадетт и доктор время от времени обменивались взглядами, и Трикси чувствовала нарастающее напряжение в комнате.


Все произошло одновременно, сказала Трикси позже. Мощное движение матки, и сразу же сильный прилив крови из влагалища, пинта или больше.


‘Плацента отделилась. Быстро. Дай мне эмбриональный стетоскоп’, - в тревоге закричала сестра. Мэвис проснулась, и сердце плода забилось так быстро, что сестра не могла сосчитать.


‘Мы должны немедленно вытащить этого ребенка. Мэвис – ты должна подойти к изножью кровати – не обращай внимания на кровь, просто соскользни вниз – теперь подними ноги к груди. Медсестра, держите ноги ровно в положении для литотомии.’


Анестезии не было. Было слишком поздно даже делать инъекцию петидина. Мэвис пришлось терпеть боль. Газовоздушный аппарат, возможно, немного помог ей, но никто не стал бы утверждать, что это была полная анестезия.


Сестра снова потянулась за Пинардами. Сердцебиение упало до опасно низких восьмидесяти ударов в минуту. ‘Мы не можем терять ни минуты", - прошептала она.


Врач ввел два пальца во влагалище и зацепил их за промежность, натянув ее как можно туже. Затем острыми ножницами для эпизиотомии он разрезал промежность по диагонали. Мэвис издала пронзительный крик, и Мэг ворвалась в комнату. Увидев Мэвис в позе литотомии, окруженную кровью, она закричала: ‘Убийство!’ - и бросилась к кровати. Она попыталась бороться с доктором, но сестра оттащила ее назад за плечи. Мэг набросилась на нее, как тигрица, и так сильно ударила по лицу, что бедная Сестра привалилась к стене. Но она быстро встала, ее лицо горело.


‘Если ты вмешаешься, Мэвис умрет. Альтернативы нет. Ты можешь в это не верить, но мы знаем, что делаем. И мы делаем это, чтобы спасти жизнь матери и ребенка’. Она повторила более решительно: ‘Если ты вмешаешься, твоя сестра умрет’.


Мэг непонимающе уставилась на нее. Шок от слов сестры заставил ее замолчать.


‘Теперь, если ты хочешь помочь, а я уверен, что хочешь, ты поднесешь эту противогазную маску к лицу своей сестры ... плотно прижми ее к ее носу и рту ... поверни ручку на максимум и тихо поговори с Мэвис, постарайся успокоить ее. Это будет больно, но ты можешь очень помочь, если сделаешь, как я говорю. Ты нужен Мэвис. От этого зависит ее жизнь.’


Мэг успокоилась. Она ввела газ и воздух. Дать ей какое-нибудь занятие было лучшим, что могла предложить сестра.


Сестра Бернадетт прислушалась к сердцебиению плода. Оно упало до шестидесяти ударов в минуту и было слабым и нерегулярным. Доктор ввел первое лезвие щипцов во влагалище, пробормотав Трикси: ‘Что бы вы ни делали, держите ее ноги в этом положении. Не позволяйте ей двигаться’. Трикси, которая дрожала и чувствовала тошноту, перенесла весь свой вес на две ноги.


‘Сестра, зрачок, слава Богу, все еще полностью расширен, но головка находится выше края. Можете ли вы равномерно надавить на глазное дно, чтобы попытаться опустить ребенка на дюйм или два?" Нельзя терять ни минуты.’


Сестра обхватила дно обеими руками и надавила так сильно, как только могла. Из влагалища хлынула обильная струя крови и мекония, забрызгав доктора повсюду. Он едва ли заметил это.


‘Быстро. Голова немного опущена. Но больше’.


Сестра надавила сильнее, и начались схватки.


‘Так-то лучше. Это приближается. Теперь я могу достать это’.


Доктор ввел второе лезвие щипцов вокруг головки ребенка. Из-за противогазной маски Мэвис послышались приглушенные крики, а Мэг выглядела мрачной, но удерживала маску на месте.


Медленно, неуклонно доктор вытащил щипцы, а сестра надавливала сверху.


‘Держи ноги смирно", - пробормотала сестра Трикси. ‘На этой стадии она не должна двигаться’. Трикси потребовались все силы, чтобы не дать Мэвис броситься с кровати.


Через полминуты родилась головка. Лицо ребенка было бесцветным. Сестра немедленно отошла от кровати, взяла пару тампонов и тонкий катетер и попыталась прочистить дыхательные пути, но ребенок не двигался и не пытался дышать.


Доктор подсунул палец под выступающее плечо и одним быстрым движением потянул ребенка вверх, к животу матери. Это была еще одна маленькая девочка, совершенно белая и безвольная. Она выглядела мертвой.


Между первым кровотечением и рождением ребенка прошло всего девяносто секунд, но Трикси позже сказала нам, что это показалось ей девяноста минутами. Время неестественно растянулось. Даже размеренное тиканье часов, казалось, замедлилось, как будто само время остановилось.


Малышку разлучили с матерью. Она была похожа на тряпичную куклу и казалась совершенно мертвой. Сестра отнесла ее поближе к огню. Доктор протянул руку и коснулся крошечной ручки, которая безжизненно покачивалась. Он посмотрел на сестру.


‘Делай, что можешь, ’ печально сказал он, ‘ возможно, нам придется...’


Но времени на размышления не было. Последовала еще одна струя свежей крови, и пуповина, которая выступала из влагалища, удлинилась.


‘Идет плацента. Быстрее, сестра, принесите блюдо с почками", - сказал он.


Трикси попыталась достать плаценту, но ее ноги дрожали, и она не могла пошевелиться. Плацента выскользнула на пол.


‘Мы осмотрим это позже", - сказал доктор, отодвигая рану ногой. ‘Сначала я должен остановить кровотечение’.


Кровь продолжала сочиться, затем еще одна струя свежей крови. Прогноз для Мэвис выглядел не лучшим. Она больше не испытывала боли, но была чрезвычайно слаба и вспотела от шока. Всезнающее высокомерие Мег лопнуло, как мыльный пузырь. Скорость и драматизм событий потрясли ее. Она тихо сидела у изголовья Мейв, гладила ее по волосам, шепча слова любви и утешения.


Доктор энергично массировал матку и выдавил сгустки путем дальнейшего разминания и надавливания на дно. Мэвис застонала и слабо пошевелила ногой.


‘Я думаю, это все остаточные сгустки крови. Мне нужно ввести эргометрин внутривенно, но я хочу, чтобы вы, медсестра, оказали внешнее двухручное сжатие матки, пока я готовлю инъекцию. Ты когда-нибудь делал это раньше?’


Трикси покачала головой.


‘Тогда вот что ты делаешь. Это займет всего минуту или две, но мы не можем позволить матке расслабиться. Если это произойдет, у нас может начаться новое кровотечение’.


‘Тогда ладно, встань здесь ... Прижми левую руку к животу чуть выше пупка, вот так. Теперь сожми правую руку в кулак и надави как можно сильнее на лобковый сочлен... вот и все ... теперь подтолкни шарик матки вверх и сожми его двумя руками так сильно, как только сможешь ... сильнее ... вот и все. Оставь его там.’


Доктор подошел к своей аптечке, чтобы подготовить инъекцию. Он вернулся к кровати и туго перевязал предплечье, чтобы сделать инъекцию в вену на сгибе локтя. Но он не мог найти вену. Мэвис потеряла так много крови, что ее вены стали плоскими и скользкими. Он предпринял несколько безуспешных попыток. Он выругался себе под нос.


‘Продолжайте сжимать, сестра. Еще одно кровотечение может быть смертельным. Мне нужно сделать внутримышечную инъекцию. Они работают дольше, но если я не смогу достать вену, придется делать инъекции внутривенно.’


Трикси продолжала выполнять двухручное сжатие матки. Она чувствовала тошноту и слабость, но вид Мэвис, выглядевшей такой больной, и мысль о новом кровотечении и его последствиях придали ей сил.


Доктор вернулся и быстро вонзил иглу в бедро Мэвис. ‘Это поможет’. Затем, обращаясь к Трикси: ‘Теперь я беру все на себя. Я хочу, чтобы ты пошел и позвонил в больницу.’


Перебила Мэг. ‘ Нет. Я не позволю им забрать ее.’


Доктор свирепо набросился на нее.


‘Будь добра, женщина, помолчи и перестань вмешиваться. Если бы Мэвис попала в больницу, как я советовал в первую очередь шесть месяцев назад, всего этого могло бы никогда не случиться’.


Мэг хранила молчание.


Сестра Бернадетт отнесла малышку поближе к огню и обернула ее рулоном мягкой ваты. Она прочистила дыхательные пути тонким катетером для выведения слизи. Кровь, слизь и меконий были отсосаны из носа, рта и горла. Она вытягивала язык вперед тонкими детскими щипцами, потому что, если язык без мышечного тонуса и вялый, он может провалиться назад в горло, блокируя дыхательные пути. Она несколько секунд держала ребенка полностью вверх ногами, а затем снова отсосала из дыхательных путей. Она повернула ребенка лицом вниз и помассировала спинку от основания позвоночника вверх, затем еще раз прочистила дыхательные пути. Затем она предприняла процедуру, известную как укачивание Евы, то есть попеременно поднимала головку и ножки ребенка примерно на сорок пять градусов. Ребенок не реагировал. Сестра провела искусственную реанимацию "рот в рот", наполнив щеки воздухом и сделав три затяжки в крошечные белые губки, затем Ева снова двадцать секунд покачивалась, затем еще три затяжки. Примерно через две минуты после этой процедуры она послушала сердцебиение ребенка.


Ее лицо просияло. ‘Я слышу слабое сердцебиение – около восьмидесяти ударов в минуту. Хвала Господу’. И она продолжила свои усилия. Внезапно ребенок издал короткий, конвульсивный вздох, втягивая воздух в легкие, а затем снова лежал совершенно неподвижно, не делая больше попыток дышать. Но младенец может дышать неглубоко, что почти незаметно для наблюдателя. Сестра все еще могла слышать слабое сердцебиение, поэтому она продолжила. Пару минут спустя ребенок издал еще один судорожный вздох, повторившийся тридцать секунд спустя, и это продолжалось почти полчаса, в течение которых сердцебиение увеличилось до здоровых 120 ударов в минуту.


У сестры Бернадетт не было ни лекарств, ни кислорода, ни инкубатора, ни современного оборудования для реанимации младенца с бледной асфиксией. У нее были только методы, описанные выше, и ребенок не умер.


Внутримышечная инъекция эргометрина, сделанная Мейв врачом, подействовала в течение пяти минут. Матка сжалась в твердый комочек, и все опасения дальнейшего кровотечения исчезли. Однако Мэвис выглядела ужасно больной. Ее кожа была белой, холодной и липкой, вызванной болью и потерей крови. Она находилась в состоянии акушерского шока, но ее состояние было стабильным. Сон пошел бы ей на пользу, поэтому доктор сделал инъекцию морфия, чего он не мог сделать, пока ребенок находился в утробе матери. Она задремала на руках у Мэг.


Доктор приготовился накладывать швы. Теперь спешить было некуда, поэтому он сделал Мэвис местную анестезию вокруг промежности и стенки влагалища и откинулся на спинку стула, ожидая, когда это подействует. Как только местная анестезия ослабила онемение промежности, врач смог восстановить эпизиотомию. Он с облегчением обнаружил, что шейка матки не разорвана.


Тем временем Трикси была на дороге и звонила в Летный отряд. Она сняла мантию и шапочку, но забыла снять маску. На ее руках была кровь, она размазалась по форме и ногам. Когда она бежала по дороге, она не замечала, что люди смотрят на нее довольно странно. Только оказавшись внутри телефонной будки, она поняла, что у нее нет с собой трех пенни, чтобы позвонить, поэтому она остановила прохожего. ‘Не могли бы вы дать мне три пенса на срочный телефонный звонок?Только тогда она заметила маску, поэтому сняла ее. Ее рука дрожала, и она впервые заметила на ней кровь.


‘Мне нужно три пенса. Я забыл взять их. Я должен позвонить в больницу’. Голос Трикси был пронзительным. Мужчина с сомнением полез в карман и достал три пенса. ‘Спасибо’. Она нырнула в ящик, но ее рука так сильно дрожала, что она не могла набрать номер или опустить монетки в щель, поэтому она перезвонила мужчине.


‘Ты в плохом настроении, сестра", - сказал он.


Трикси чувствовала себя слишком слабой, чтобы ответить, поэтому она просто протянула ему клочок бумаги.


‘Позвони по этому номеру для меня, пожалуйста’.


Зазвонил телефон, и голос ответил немедленно. Трикси вкратце объяснила ситуацию и назвала адрес. ‘Мы немедленно вышлем Летучий отряд", - сказал голос.


‘Вам нужна какая-нибудь помощь, чтобы добраться до дома?’ - любезно спросил мужчина.


"Со мной все будет в порядке. Спасибо за вашу помощь’.


Когда Трикси вернулась в дом, Мэг кричала на доктора и сестру.


‘Вы, убийцы! Посмотрите, что вы наделали. Вы причинили ей боль. Я сообщу о вас пяти властям, обязательно сообщу. Посмотрите на пять следов крови. Ты чуть не убил Эр, ты это сделал.’


Доктор пытался защищаться


‘Плацента отделилась преждевременно. Это стало причиной потери крови. Я этого не вызывал’.


‘Лжец! Расскажи это судье. Медицинские промахи’.


Она повернулась к сестре. И ты, ты не лучше. Ты убьешь этого ребенка прежде, чем закончишь. И это будет твоя вина, если она умрет. Я не забуду вис, я не забуду.’


Доктор в замешательстве посмотрел на сестру.


‘ Ты можешь объяснить? ’ жалобно спросил он.


"Я сомневаюсь в этом", - устало сказала сестра. Ее глаз заплыл от удара, который она получила от Мэг. ‘Мы безуспешно пытались в течение шести месяцев. Сомневаюсь, что до нас дойдет какое-либо объяснение.’


‘Я не забуду тебя. Ты шутишь, подожди. Ты заплатишь за меня и за всех, за вас двоих’. Мэг закатила глаза и сплюнула на пол.


Прибыл акушерский летучий отряд. Это была служба экстренной помощи, которую все крупные больницы держали в готовности для поддержки акушерок на дому. Они с гордостью хвастались, что могут добраться до любой чрезвычайной ситуации за двадцать минут, и им редко это удавалось. Пришли акушер, педиатр и медсестра, вооруженные инкубатором, кислородом, капельницей, лекарствами, анестетиками и всем другим оборудованием, используемым для акушерской хирургии и реанимации младенцев. Они вошли в маленькую, жаркую и душную комнату, которая выглядела как сцена битвы. Кровь была буквально повсюду. Врач, весь в крови, накладывал швы пациентке. Плацента все еще лежала на полу. Сестра Бернадетт, которая ухаживала за ребенком, выглядела так, словно находилась на передовой. Кожа вокруг ее глаза теперь была синей, лицо красным и опухшим, а на вуали виднелись полосы крови. Странного вида женщина в зеленом смотрела на команду больницы обвиняющим взглядом. ‘Еще убийцы. Я прослежу, чтобы ты не получил "э-э", - ядовито прошипела она.


Врач и акушер проконсультировались. Мэвис мирно спала из-за морфина, который доктор дал полчаса назад. Но она потеряла много крови, и шок был сильным. Было установлено внутривенное вливание плазмы крови с помощью капельницы.


Плаценту подобрали с пола, и два врача осмотрели ее. Она была большой, но казалась цельной. Консультант пальпировал живот женщины. Матка была упругой, размером с грейпфрут, как и должно быть. Он оглядел маленькую, душную палату, в которой не было и следа клинического оборудования; женщину в состоянии первичного акушерского шока; объем кровопотери; первого ребенка, мирно спящего в кроватке; сестру Бернадетт, ухаживающую за задушенным близнецом.


"В подобных обстоятельствах недиагностированные близнецы, ложь поперек, преждевременное отделение плаценты и кровотечение могут привести к неминуемой смерти. Ты действительно молодец, старина’.


‘Спасибо", - устало сказал доктор. Казалось, он был в состоянии полного изнеможения. "Мы делаем все, что в наших силах’.


‘Ты сделал все, что мог!’ - крикнула Мэг. ‘Я говорю, ты хотел запереться. Если бы ты сделал так, как я сказал, и с самого начала посадил ее на птичий табурет, я бы никогда не ’появился’.


Консультант удивленно посмотрела на Мэг.


‘Не обращай внимания, у нас это было все время", - прошептал доктор. ‘Ничто ее не убедит’.


Медсестра забрала ребенка у сестры Бернадетт и поместила ребенка в инкубатор, нагретый до 95 градусов по Фаренгейту и увлажненный, чтобы избежать пересыхания слизистых оболочек дыхательных путей. Малышка дышала, но ее вдохи были поверхностными. Ее мышечный тонус был вялым, а цвет кожи синеватым. Ее сердцебиение было регулярным, но слабым. Педиатр, осмотрев ребенка, ввел 1 куб. см Лобелина в пупочную вену в пуповине и выдоил его по направлению к животу. К инкубатору подключили кислород, и подачу кислорода отрегулировали до 30 процентов.


Педиатр посоветовал немедленно перевести Мэг в больницу на Грейт-Ормонд-стрит. Парадоксально, но Мэг, которая так яростно выступала против госпитализации Мэвис, не возражала. Малышку шесть недель держали на Грейт-Ормонд-стрит, пока ее вес не превысил пяти фунтов, а затем она вернулась домой. Оба ребенка процветали. Они выросли сильными, здоровыми девочками, которых полностью воспитывали их мать и тетя. Они часто появлялись на рынке Крисп-стрит, продавая фрукты и овощи, и стали любимцами местных жителей.


Тридцать лет спустя я был в гостях у Трикси, которая недавно переехала в Бэзилдон в Эссексе. Мы отправились за покупками, и она настояла, чтобы мы зашли на рынок. Это был большой и оживленный рынок с открытыми прилавками и старомодными продавцами, выкрикивающими свой товар. Я услышал резкий женский голос, выкрикивающий: ‘Лучшие яблоки, всего тридцать пенсов за фунт. Дешевле вы нигде не найдете. Лучшие бананы. Дыни. Грейпфруты.’


Мы подошли к ларьку.


‘Ну? Чего ты хочешь?’ - требовательно спросила женщина.


Я ахнула, уставившись на двух одинаковых женщин в серо-коричневых платьях, кожаных поясах на талии, мужских ботинках и тугих платках, низко надвинутых на лоб. Я не могла говорить.


‘Если ты не знаешь, чего ты хочешь, я не могу здесь задерживаться. Следующий’.


Годы покатились вспять. ‘Меган, Мэйв", - воскликнул я.


‘ Что? Две женщины придвинулись друг к другу. В черных глазах сверкнул вызов.


‘Меган, любимая! Но ты не можешь быть – это невозможно!’


‘Мэйв - наша мама, а Мэг - наша тетя. Хочешь как-нибудь подумать об этом?’


Нет, я этого не делал. Трикси улыбнулась мне, и мы тихо ускользнули, посмеиваясь.


МАДОННА ТРОТУАРА


Я видел их в Хай-Холборне. Они выделялись из напряженной, толкающейся толпы, потому что у них, казалось, не было цели в жизни, некуда было идти, нечего было делать; они были бесцельными, потерянными. Они выделялись еще и потому, что были такими бедными. Бедность - такая относительная вещь; но ни один человек не беден по-настоящему, пока жизнь не превратится в необитаемый остров, который не дает ему ни еды, ни крова, ни надежды. Они были такими очевидными неудачниками в этой игре получения и удержания, называемой успехом. Если бы они внезапно закричали от боли, перекрикивая грохот проезжающих колес, они вряд ли могли бы быть более впечатляющими в своих страданиях, этот мужчина, эта женщина, этот ребенок.


Он шел, ссутулившись, на несколько ярдов впереди женщины. Он выглядел так, как будто Жизнь долгое время сбивала его с ног, а потом ждала, когда он встанет, чтобы снова сбить с ног. Его согнутое тело было одето в зеленоватые лохмотья, а обнаженные ноги были обуты в дырявые ботинки. Он был не совсем жалок. Он был из тех людей, которым вы с радостью отдали бы полкроны, чтобы успокоить свою совесть; но вы никогда бы не упустили его из виду вместе со своим чемоданом!


Она прижимала к груди своего ребенка, завернутого в рваную старую коричневую ткань, повязанную узлом на плечах. Возможно, ей было двадцать пять, но выглядела она на пятьдесят, потому что никто никогда не заботился о ней и не давал ей той гордости за себя, которая необходима для существования женщины. У нее не было даже счастья быть желанной или необходимой – состояния, в котором процветает альтруистическая душа женщины. Ее мужчине, очевидно, было бы лучше без нее. Когда-то она была хорошенькой.


Какой позор из-за этого! Выставлять напоказ свое женское тело, задрапированное в лохмотья, по улицам, полным других женщин в их опрятной одежде, встречать полные жалости взгляды других жен и матерей и тащиться, связанная, как рабыня, за этим неуклюжим, изворотливым мужчиной. Есть ли распятие для женщины хуже этого?


Он шел впереди, чтобы у нее было достаточно времени задуматься, почему она вышла за него замуж. Время от времени он оборачивался и дергал головой, пытаясь заставить ее ускорить шаг. Она не обратила внимания, просто брела дальше, кто знает, в какой милосердной серости?


Затем спящая девочка в своей старой коричневой шали проснулась и зашевелилась, странно, бескостно извиваясь, как маленький ребенок. Руки матери крепче сжали ее и прижали маленькое тельце ближе к себе. Она остановилась, подошла к витрине магазина и оперлась коленом на каменный выступ. Она очень осторожно запустила палец в складку ткани и заглянула в нее...


Я говорю тебе, что на одну секунду ты перестал жалеть и преклонился. На этом усталом лице из точеного алебастра, разглаженном и смягченном улыбкой, появилось единственное духовное, что осталось в этих двух жизнях: блаженство Мадонны. Эта неизменная улыбка растопляла мужские сердца на протяжении бесчисленных поколений. Когда мужчина впервые видит, как женщина смотрит именно так на его ребенка, что-то трепещет у него внутри. Мужчины видели это по сложенным подушкам в комнатах, слегка пахнущих духами, в детских комнатах, во многих уютных гнездышках, которые они пытались построить, чтобы защитить свое собственное. Никаких изменений! Та же улыбка во всей ее богатой, стремительной красоте была здесь, в грязи и унынии лондонской улицы.


Они растворились в толпе и были забыты. Я шел дальше, зная, что из лохмотьев и нищеты пришел, полный и великолепный, дух, который, хорошо это или плохо, удерживает мир на его пути.


Двое нищих в лондонской толпе, но у груди одного – Будущее. Бедная, прекрасная Мадонна с мостовой...


Х. В. Мортон, впервые опубликовано в Daily Express, 1923.


Человеческая память - самая странная вещь. По-видимому, в нашем мозгу есть миллионы, возможно, миллиарды взаимосвязанных волокон, запускаемых электрическими импульсами, которые могут записывать наш опыт. Но иногда эти магазины годами бездействуют, и воспоминания, кажется, полностью утрачены. Но они все еще там, ожидая какой-нибудь искры, которая зажжет их.


Книга эссе Х. В. Мортона стала для меня искрой. Я взял их с собой в отпуск и после напряженного дня плавания и езды на велосипеде сидел в последних лучах вечернего солнца и читал. Когда я читал эту прекрасную и трагическую историю о хулигане мужчине и угнетенной женщине, все это вернулось ко мне. Я совершенно забыл Лейси. Я прочитал первую страницу эссе – описание беспутной пары на улицах Лондона – без особых раздумий, но затем последовали душераздирающие, но воодушевляющие абзацы о ребенке и женской любви. Искра памяти была зажжена, и воспоминание о Лейси возникло, как говорится, в мгновение ока. Оставалось только записать.


Джон Лейси был владельцем "Холли Буш", недалеко от Поплар-Хай-стрит. Когда я узнал его лучше, мне показалось невероятным, что Trueman's (the brewers) когда-либо выдавали ему лицензию и продолжали выплачивать ему зарплату, но в мире занятости случались и более странные вещи, и он наслаждался ролью, которую щедро предложила ему судьба.


У Джона Лейси был диагностирован диабет с поздним началом. На момент постановки диагноза диабет был не очень тяжелым, и врач посоветовал, что его можно контролировать с помощью диеты с пониженным содержанием сахара и углеводов. Но Джон Лейси отказался сотрудничать, и уровень сахара в его крови поднялся еще выше. Были назначены инъекции инсулина, и врач, рассудив, что, если пациент не будет контролировать свою диету, он не будет делать себе инъекции регулярно и аккуратно, попросил сестер делать инъекции два раза в день. Это отнимало очень много времени. В те дни использовался растворимый инсулин, и каждая инъекция действовала в организме всего двенадцать часов. Мы получили много просьб посетить диабетиков, потому что в то время было очень трудно оценить и поддерживать правильную дозу инсулина и вводить его подкожно.


Мы с сестрой Эванджелиной отправились оценить мистера Лейси. Паб находился на боковой улице и никоим образом не был привлекательным. Улица была узкой и грязной, несколько домов пострадали от бомбежек, а многие стены поддерживались строительными лесами. Сам паб был едва заметен, фасад напоминал любой из окружающих его домов: темно-коричневая краска облупилась, на окнах запеклась грязь, узкая входная дверь всегда была закрыта. Единственной вещью, которая могла когда-то отличать паб от соседних, была его вывеска; но она была такой старой, что висела только на одной петле, и большая часть краски стерлась.


Мы с сестрой Евангелиной вошли через дверь паба, которая была единственным входом в жилые помещения хозяина на верхнем этаже. Общественный бар был площадью около двадцати квадратных футов, с высоким потолком и деревянным полом. Вокруг заведения стояло несколько дешевых деревянных столов и стульев, а сам бар находился сбоку. С центра потолка свисала электрическая лампочка без абажура, вокруг которой непрерывно жужжали мухи. Стены и потолок были грязного желтовато-коричневого цвета и сплошь покрыты пятнами от мух. На стене висела единственная картина, но она была такой тусклой и выцветшей, что трудно было бы сказать, был ли это морской пейзаж или сцена охоты.


Когда мы приехали, было 12.30 вечера – время открытия – и в пабе, который в это время дня должен был бы бурлить жизнью, был только один посетитель: одинокий мужчина неопределенного возраста, уставившийся в стену и процеживающий пинту пива через усы. Тишина была гнетущей.


Женщина стояла за стойкой, без особого энтузиазма протирая несколько стаканов грязной тряпкой. Она была старой, слишком старой, чтобы быть барменшей. Ее седые волосы были собраны в неопрятный пучок на затылке, и пряди падали на ее морщинистое серое лицо. Ее глаза казались тусклыми и безжизненными, а на губах не было никакого цвета. Она была маленькой и худой, и у нее не было зубов. Она подняла глаза, когда мы вошли.


‘Ты хочешь’ увидеть мистера Лейси, я полагаю? Я отведу тебя к нему.


Она повернулась к мужчине с усами.


‘Загляни ненадолго в наш бар, хорошо, мистер Аррис? Если кто-нибудь войдет, позови меня, хорошо?’


У нее был извиняющийся, почтительный вид, и ее голос глухим эхом отдавался в пустой комнате. Мужчина хмыкнул и продолжил процеживать пиво, наблюдая за нами поверх края своего стакана.


Мы последовали за женщиной вверх по темной лестнице без ковра. ‘Здесь нет света", - сказала она. ‘Смотри под ноги’.


Мы вошли в комнаты над баром, и она провела нас в спальню. Крупный, толстый, розовый мужчина лежал на кровати в довольно просторной комнате, также кишащей мухами. Стол в баре, заваленный окурками, и грубый деревянный шкаф были единственной остальной мебелью. Было лето, и на живот мужчины было наброшено тонкое армейское одеяло, кроме которого он был обнажен. Освещение было тусклым, потому что солнечный свет с трудом проникал сквозь грязь на окнах.


‘ Это мое пиво, Энни? - Спросил я.


‘Нет, Джон, он принадлежит моей сестре’.


‘Ты, праздная, бесполезная женщина, я сказал тебе: ’Принеси мне пива. Мне не нужны никакие чертовы сестры’.


Сестра Эванджелина прошлась по комнате.


‘Не смей называть меня “чертовой сестрой”, и я буду благодарен тебе за то, что ты держишь язык за зубами. Что ты делаешь в постели в это время дня? Сядь’.


‘Кто ты, черт возьми, такой?’


“Я "чертова сестра”, теперь сядь. Продолжай’.


Мужчина удивленно посмотрел на нее и с трудом принял сидячее положение, аккуратно придерживая серое одеяло у себя на животе. Женщина забилась в угол и стояла там, смиренно теребя свой фартук.


‘Так-то лучше. Итак, что с тобой такое, что не очистила бы хорошая доза соли?’


‘Я болен’. Он застонал и возвел глаза к Небу.


‘Чушь. Ты толстый. Вот что с тобой не так. Когда ты в последний раз опорожнял кишечник? Что тебе нужно, так это хорошенько прочиститься ’.


‘Нет, я болен. Я в агонии’. Он снова застонал и потер руками грудь и живот. ‘Это бесполезно. Ты опоздал. Я умираю’. Он откинулся на подушки и слабо вздохнул.


‘Скатертью дорога, если хочешь знать мое мнение’.


Мужчина рывком открыл глаза. - Что? - спросил я.


‘Ты, старый мошенник. Ты умираешь не больше, чем эта молоденькая медсестра. Итак, что с тобой не так?’


"У меня есть шансы на победу’.


‘И это все? Миллионы людей больны раком’.


‘Я умираю, говорю тебе’.


‘Чушь. А теперь вставай. Я хочу немного твоей мочи, чтобы проверить на сахар’.


‘Я не могу встать. Говорю же тебе, у меня СМЕРТЕЛЬНЫЙ исход. Я умираю, ты видишь?’


‘Ты будешь делать то, что тебе говорят, и никаких возражений. В квартире есть туалет? Хорошо, иди и наполни горшок мочой. Я не хочу эту вонючую дрянь, но я должен проверить ее на сахар. А теперь иди, быстро. У меня нет времени на весь день.’


Скорее от изумления, чем от уступчивости, мужчина с трудом поднялся на ноги, натянул одеяло до пояса и, шаркая, вышел из комнаты, его голые ягодицы подрагивали при каждом шаге. Когда он ушел, сестра повернулась к женщине.


‘Он всегда такой?’


‘Никогда ничем не отличался’.


‘Никогда не встает?’


‘Нет’.


‘Хм. Хорошая доза соли и клизма в задницу - вот что ему нужно’.


‘мне это не понравится, "ей не понравится’.


‘Очисти его организм, это помогло бы. Он весь забит, вот в чем его проблема. Я не одобряю всю эту новомодную медицинскую болтовню. Стафилококки, кокки, вирусы и что там у вас. Хорошая доза соли и хорошая клизма с горячим мылом и водой - это все, что ему нужно, чтобы очистить свой организм. Тогда не было бы больше этой чепухи о том, что ты болен и умираешь.’


Мужчина поплелся обратно в комнату, постанывая и закатывая глаза в трогательном притворстве изнеможения. Он поставил ночной горшок на стол и плюхнулся в кровать.


Сестра достала из сумки оборудование для определения уровня сахара в крови. С помощью пипетки она отсчитала десять капель воды и пять капель мочи в пробирку и опустила в нее таблетку. Таблетка зашипела и забурлила, а жидкость стала ярко-оранжевой.


"Неудивительно, что в нем много сахара. Тебе придется прекратить пить пиво и делать инъекции каждый день, два раза в день’.


Мужчина взвыл от боли.


‘Только не эта игла, о нет! Я не выносил никаких игл. Никогда не переносил игл. Я упаду в обморок. Говорю тебе, упаду в обморок’.


"Ну, тогда ты падаешь в обморок. Каждый день, если хочешь’.


‘ Ты ард, ’ слабо пробормотал он.


Сестра достала шприц и подошла к нему. Мужчина закричал, вскочил с кровати с проворством горного козла и, стоя совершенно голый в углу, скулил. Сестра приблизилась к нему, и так как он не мог отступать дальше, она вонзила иглу ему в ногу, и через секунду инъекция закончилась.


Я услышал сдавленный звук из другого угла и обернулся. Впервые черты лица женщины расслабились, и она хихикнула. Я поймал ее взгляд и подмигнул.


Мужчина скулил и потирал ногу.


‘Ты, говорю тебе, ард’.ард. Не жалей человека, который никогда не оказывал тебе никакой помощи.


Сестра Эванджелина была непоколебима.


‘Прикрой свои яйца и биты, одевайся и продолжай свою работу в пабе’.


‘Я не могу. Я болен. Энни, принеси мне пива. Я испытал неприятный шок’.


‘О нет, ты не должен. Тебе придется отказаться от пива’.


Он бросил на нее лукавый, бегающий взгляд.


‘Если я вырежу пять бутылок пива, ты вырежешь пять иголок?’


‘Возможно, со временем, когда уровень сахара в твоей крови снизится’.


‘Тогда, может быть, со временем я откажусь от пяти сортов пива’.


‘Ты, старый уизл. Может, ты и ленив, но не безумен. Будь по-своему. Убей себя, если хочешь, но не жди от меня жалости’.


С этими словами сестра вышла из палаты. У двери она сказала: ‘Жди медсестру каждое утро и вечер за иглой’.


Хулиганы всегда трусы. Сестра Эванджелина, как обычно, взяла совершенно правильную ноту в разговоре со своим пациентом при первом посещении. Мне выпала неблагодарная задача дважды в день вводить мистеру Лейси инсулин, и хотя он каждый раз ныл и ноет, он не сопротивлялся. На самом деле, через несколько дней он принял героическую позу, сказав мне, что не многие мужчины могут вынести такую боль, и он должен быть в медицинских книгах. С каждой инъекцией он придавал своему лицу выражение благородной выносливости, и когда это было сделано, он откинулся на подушки, куча измученных страданий. Он относился к себе абсолютно серьезно. Он был одновременно комичным и презренным.


Ежедневные посещения паба позволили мне лучше узнать миссис Лейси. В какое бы время дня я ни звонил, она всегда была на работе. Она делала все необходимое для поддержания работы паба. Она получала бочки с пивом в дни доставки, когда их скатывали по люку в погреб, затем одной рукой катала их по полу и прикрепляла к насосам, ведущим к бару. Она носила ящики с бутылками вверх и вниз по узкой каменной лестнице из подвала в бар, а ящики с пустыми бутылками выносила на улицу для сбора. Она убралась в баре, отскребла столы, вымыла стаканы. Она опорожнила плевательницы и вымыла наружный туалет. Она обслуживала бар в часы работы, когда несколько мужчин угрюмо сидели и пили пиво. Она делала все это медленно, методично, как будто ничего другого и не ожидала. Она всегда выглядела усталой, она всегда выглядела унылой, она редко говорила. Она просто продолжала работать по восемнадцать часов в день, семь дней в неделю, 365 дней в году.


Миссис Лейси выходила из паба только для того, чтобы пройтись по магазинам. Затем она готовила еду и относила ее мужу в постель. Я видела, как она готовит, и сказала ей, что у него не должно быть сладостей.


‘Я не смею ему перечить", - захныкала она. ‘e must ’ave’ - это пудинги. Без них не обойдется’.


Было бессмысленно пытаться урезонить ее. Бедная женщина явно жила в страхе перед своим мужем.


То же самое относилось и к его потреблению пива. Посещение дважды в день позволило мне увидеть, что происходит. Он стучал кулаком по полу и кричал: ‘Принеси нам пива и будь бодрым", - а она бежала наверх с пинтой. Доктор, сестра Эванджелина и я - все мы говорили ему, что от этого ему становится хуже, но он усмехнулся. ‘Если мне станет хуже, это все твоя вина. Ты должен помочь мне выздороветь’. Я дважды в день проверял его мочу и тщательно отслеживал уровень сахара в крови, но он всегда был высоким, а иногда и опасно высоким.


Миссис Лейси выглядела по меньшей мере на двадцать лет старше своих лет. У нее была раболепная, извиняющаяся манера говорить, совсем не похожая на многих женщин из Поплар, которые были полны беззаботной уверенности в себе. Она называла меня ‘мадам’ и ‘леди медсестра’ и спросила, может ли она отнести мою сумку наверх. Когда я отказалась, она сказала: "Но она слишком тяжелая для такой леди, как вы. Я возьму это’. И она взяла. Когда я поблагодарила ее, она выглядела удивленной и сказала: "Это мило с вашей стороны, мадам, очень любезно. Я не жду никакой благодарности. Очень любезно, говорю я. Я ценю это, правда. Наверху, в спальне, ее муж крикнул ей: "Положи сумку на стол, ты, ленивая шлюха, и убирайся’. Я тот, кому приходится страдать от пяти уколов, чтобы не умереть. А теперь прощай.’ Если бы в тот день у меня была с собой 4-дюймовая игла для внутримышечного введения, я бы глубоко вонзила ее в его толстые ягодицы и была бы рада сделать это!


Внизу, в баре, я сказал ей: ‘Ты не должна позволять ему так с тобой разговаривать’.


‘Как что’, мадам?’


‘Называю тебя ленивым. Говорю тебе убираться’.


‘Я ничего не замечаю’.


Бедная женщина. Она не заметила всех оскорблений, но заметила слова благодарности.


В следующий раз, когда я позвонил, она была в подвале, изо всех сил пытаясь донести большую бочку пива по полу к кранам. Я спустился, чтобы помочь ей. Она была глубоко встревожена.


‘О, нет, нет. Такая леди, как ты, не может перевозить бочки с пивом. Это неправильно, не подходит. Я могу сделать это сам’.


Я проигнорировал ее.


‘Ты встанешь на одну сторону, я - на другую. Мы закончим работу в кратчайшие сроки’.


Что мы и сделали. Она села на бочку, обливаясь потом.


‘Мне требуется двадцать минут’, чтобы самому починить бочку. И мы сделали это за два. О, мадам, я безумно благодарен, я так благодарен. Я бы хотела, чтобы у меня была дочь. Каждой женщине нужна дочь, когда она преуспевает.’


- У тебя есть дети? - спросил я.


‘У меня есть мальчик. Прекрасный мальчик’, это он. Боб. ’он в Америке". ’у него все хорошо, все замечательно. Я горжусь им. Любит "- это старая мама, которую я люблю’. Она одарила меня мрачной улыбкой.


Мы поднялись по ненадежным каменным ступеням из подвала в бар и сразу же услышали непрерывный стук в потолок. Наверху, в спальне, мистер Лейси был вне себя от ярости.


‘Ты праздная, бесполезная женщина’, - крикнул он. ‘Чем ты занималась все это время, а? Сидим без дела, пьем чай и сплетничаем, вот что! Когда я, твоя законная жена, которая страдает и умирает, хочет тебя. Теперь послушай сюда, глупая девчонка, те письма, которые ты принесла. Так вот, одно из них от Боба. оно придет домой. Через три недели. Отплывает из Нью-Йорка, это он. Говорит, что у него для нас сюрприз.’


Миссис Лейси издала слабый стон и вцепилась в стол.


‘Боб? Мой Бобби? Возвращаешься домой? И у тебя есть для нас подарок?’


‘ Да. Три недели. Теперь я хочу новую рубашку, новую пару трусов и несколько новых носков, если ты не слишком ленив, чтобы пройтись по магазинам и купить мне что-нибудь. А теперь продолжай. Я должен вытерпеть пять уколов, и мне понадобятся все мои силы, чтобы вынести эту боль’.


После инъекции мистер Лейси простонал: "Боб собирается посмотреть, что с "бедным старым папой", чтобы тот страдал". Его бедный старый папа, который был добр к нему и пожертвовал всем, чтобы воспитать его должным образом и "устроить" ему хорошую выгонку, который теперь умирает, когда о нем некому позаботиться. Слезы жалости к себе катились по его толстым щекам.


Каждый раз, когда я звонил на той неделе и на следующей, миссис Лейси была вне себя от возбуждения. Ее обычное медлительное, вялое поведение сменилось улыбчивой активностью. Она украшала его спальню. Краски и кисти, обои, новые шторы, светлый оттенок – все должно было быть идеально для ее Боба. Я не мог представить, как она находила время для этого, а также для всей работы по управлению пабом, но она делала это, и с радостью.


Однажды утром, когда я вошел в частный бар, она выходила из подвала, неся ящик с бутылками. Очевидно, вес был настолько велик, насколько ее силы могли выдержать, и она опустила ящик с усталым вздохом. Я был возмущен.


‘Тебе не следовало так много работать", - сказал я.


‘Это лучше, чем никакой работы’.


Она тяжело дышала и вспотела, поэтому вытерла лицо грязной стеклянной тряпкой. Она на мгновение присела на барный стул.


‘Это лучше, чем тащиться по пяти улицам, когда некуда идти, негде отдохнуть тебе, негде отдохнуть твоему ребенку’.


Я молча смотрела на нее, задаваясь вопросом, что она перенесла во время великой депрессии, когда не было работы для мужчин, даже для тех, кто стремился работать – и я сомневалась, что Лейси когда-либо стремилась. Она подняла глаза, и редкая улыбка осветила ее усталые черты.


А Бобби был моим малышом. Боб, который приедет ко мне на следующей неделе. Я приеду к маме. Он прекрасный мальчик, он есть. Все хорошо, говорят они. Все хорошо. Его письмо - настоящее удовольствие, "У него все хорошо"и. Пишет очень мило, "У него все хорошо". Я безумно горжусь тобой, могу это сказать.’


К началу третьей недели комната была украшена, и она захотела показать ее мне. Она сомневалась в выборе штор. Думала ли я, что они понравятся ему? Соответствовали ли они комнате?


В отличие от остальной части унылого паба, помещение было светлым и жизнерадостным, и я ахнул от неподдельного восхищения, когда вошел и увидел все, чего она достигла за две недели. Она увидела мое лицо и захихикала от удовольствия.


И пять занавесок. Они ему понравятся?’


‘Занавески прелестные. Я уверена, он будет в восторге’.


‘Я шью их каждый день, сидя за стойкой бара’.


Два дня спустя она застенчиво сказала: ‘Я купила себе новую блузку. Я думаю, что буду выглядеть лучше, когда он приедет. Но теперь, когда я все поняла, я не уверена. Если я надену это, ты скажешь мне, подходит ли оно мне?’


Когда я спустился вниз после встречи с мистером Лейси, его жена была в баре, на ней была розовая блузка. Это было не то, что называют ‘шокирующе розовым’, но любой цвет в этой тусклой коричнево-багровой комнате вызвал бы шок. Она нервно стояла, прикусив губу своими беззубыми деснами.


‘Не слишком ли ярко?’


Я не мог сказать ‘да’, не так ли?


‘Это прекрасно. Боб будет гордиться тобой. Ты выглядишь действительно прелестно’. Она светилась от удовольствия. Кто-нибудь когда-нибудь делал ей комплимент раньше?


‘Утром мы получили письмо из Саутгемптона. Вчера пришел пароход. он прибудет завтра или послезавтра, и пробудет здесь три недели. Три недели! Мой Боб.’


Ее голос дрогнул от волнения.


‘Мне придется снять блузку, содержать ее в чистоте. Может, она испачкается до его прихода. И ’тебе действительно нравится?’ Она с тоской посмотрела на меня. ‘Неужели?’


Два дня миссис Лейси стояла в баре в своей розовой блузке, протирала столы, обслуживая своих клиентов. Мистер Лейси спустился вниз, одетый в свои новые рубашку и брюки, и сел за столик, попивая пиво и покуривая "Вудбайн". Они оба были на взводе. Много раз она выходила на улицу и бежала на угол, просто чтобы взглянуть. Но Боба не было. ‘Должно быть, его что-то задержало, он скоро будет здесь", - продолжала она говорить.


В одиннадцать часов второго вечера она устало крикнула: ‘Время. Допивайте свои бокалы. Время, пожалуйста", и закрыла бар. Мистер Лейси крикнул: ‘У вас прекрасный сын’, - и пошел спать. Она сидела за столом, уронив голову на руки, и горько плакала.


Вечером третьего дня дверь бара открылась, и вошел молодой человек. Он был симпатичен и хорошо одет в стиле, не распространенном в Попларе. Бар был пуст.


‘Привет. Здесь есть кто-нибудь?’ - крикнул он. У него была хорошая речь, с легким американским акцентом.


‘Это своего рода возвращение домой – кто-нибудь здесь есть? Господи, что за дыра! Извини за это, ’ сказал он своей спутнице, высокой стройной девушке со светлыми волосами, подстриженными в стиле пажа. Ее одежда была облегающей и хорошего покроя. Вырез ее жакета был достаточно глубоким, чтобы обнажить соблазнительную ложбинку. На ней были высокие остроносые туфли, а стройные ноги обтягивали тонкие нейлоновые чулки. Губы у нее были ярко-красные, глаза глубоко подведены, а духи тонкие и экзотические. Она курила и пользовалась длинным мундштуком для сигарет.


Она оглядела грязную, заброшенную пивную. Она посмотрела на мух, жужжащих вокруг электрической лампочки. Она посмотрела на пожелтевший потолок и грязные окна и сказала: ‘Боже, что за помойка! Ты здесь вырос?’


Боб покраснел.


‘О нет, нет. Они здесь всего восемь лет. Они переехали сюда после того, как я ушел из дома. Мне жаль говорить, что они опустились в этом мире. Я вырос в прекрасном загородном доме. В те дни у нас были горничная и садовник. Но послушай, мы не обязаны оставаться, если ты не хочешь. Мы могли бы легко ускользнуть. Никто не знает, что мы здесь.’


Американская девушка собиралась что-то сказать, когда дверь, ведущая из подвала, распахнулась пинком. Миссис Лейси вошла в комнату, с трудом таща большой ящик с бутылками. Ее внимание было полностью сосредоточено на том, чтобы донести ящик до бара, не уронив его. Она ослабила хватку и стояла, дрожа, облокотившись на стойку. Она была растрепана, а грязь на ее лице была испачкана слезами. Девушка изумленно уставилась на нее и прошептала: ‘Кто это?’ Он прошептал: ‘Ш-ш-ш. Давай выбираться’, - и сделал движение к двери. Но высокие каблуки девушки издали резкий щелкающий звук по полу, и женщина обернулась. Она издала сдавленный крик.


‘Боб, мой Боб. Значит, ты пришел. Я знал, что ты придешь. Возвращайся к своему старому мужу. Мой мальчик’.


Она пробежала через комнату и положила свою грязную седую голову на его чистую белую рубашку.


‘Держись, старая девочка. Не выставляй себя напоказ. Я сказал, что приду, не так ли?’


Он высвободил ее руки из своих и сделал пару шагов назад. Она села на один из стульев, опершись руками о стол. По ее лицу текли слезы, и она вытерла их рукой, покрытой пылью из подвала.


‘Мой Бобби. Это мой Боб. Мой мальчик. Возвращайся’. Она не заметила девушку.


‘Да, это я. Теперь возьми себя в руки, мам. Я сказал в своем письме, что у меня для тебя сюрприз. Я хочу познакомить тебя с Труди. Мы собираемся пожениться, и она хотела познакомиться с тобой.’


Две женщины уставились друг на друга так, словно были с разных планет. Трудно сказать, кто из них испытал большее потрясение. Ни одна из них не произнесла ни слова.


Боб спросил: ‘Где папа?’


Миссис Лейси встрепенулась. ‘Конечно. Твой папа. Я позову его’, - и она убежала наверх.


‘Она действительно твоя мать, Боб?’ - спросила девушка.


‘боюсь, что так.’


Он пнул ножку стола.


‘Нам не следовало приезжать. Это была ошибка’.


На лестнице послышались шаги, и в бар ввалился мистер Лейси. Он не брился два дня, а его новая рубашка и брюки были покрыты сигаретным пеплом и пятнами от пива. Он, пошатываясь, подошел к ним и протянул руку.


Рад был повидаться с тобой, сынок. Добро пожаловать домой.’


Боб поморщился и сделал еще один шаг назад.


‘Рад тебя видеть, папа. Это Труди, моя невеста. Я хотел, чтобы ты с ней познакомился’.


Мужчина постарше уставился на девушку, затем, пошатываясь, направился к ней. ‘ Кор, а не альф. Вкусная сдобная булочка.


Он попытался поцеловать ее, но она отскочила в сторону. Он не заметил выражения ее лица, но Боб заметил.


‘Присаживайся. Присаживайся’.


Мистер Лейси помахал рукой, веселый, экспансивный домовладелец.


‘Мы будем пить пиво и виски. Мы поболтаем, узнаем твои новости, сынок. Присаживайся. Это праздник ’.


Он сел сам.


‘Энни’, - завопил он, стукнув кулаком по столу. ‘Энни! Где эта праздная, глупая женщина. Ее никогда нет рядом, когда она нужна. Иди сюда, кэнчер. Мы хотим выпить.’


Миссис Лейси снова вошла в бар. На ней была ее розовая блузка, и она умыла лицо. Она дрожала от возбуждения.


‘Сделай что-нибудь полезное для разнообразия, ленивый слюнтяй’, принеси нам чего-нибудь выпить и пакет чипсов’.


Он повернулся к девушке.


‘У меня есть близкие к смерти". Я долго не проживу. ’как если бы меня каждый день кололи иглой. Это агония. Умираю, это я’.


Он перегнулся через стол и посмотрел на ее декольте. Она отстранилась. Боб чуть не ударил своего отца.


Миссис Лейси принесла к столу пиво и немного виски.


‘У нас здесь не так много звонков, чтобы думать о чем-то другом ’. Но я могу заказать немного рома, если ты предпочитаешь’.


Она села рядом с Бобом и застенчиво дотронулась до его куртки.


‘Мой мальчик. Мой дорогой мальчик", - прошептала она, глядя на него обожающими глазами.


‘Ну, чем ты занимался, Боб? Кроме того, что приласкал пять девочек?’


Отец многозначительно покосился на Труди.


‘Я занимаюсь страхованием, - холодно сказал Боб, - дела идут хорошо. Много возможностей для продвижения’.


Его мать погладила его по руке и эхом повторила: ‘Страховка. Мой мальчик. Джесу нравится. Страховка. Ты отлично справляешься, преп. Я безумно горжусь тобой, правда.’


Ее лицо светилось от счастья.


Дверь открылась, и вошла пара опущенных мужчин. Оба были грязными, и вместе с ними в комнату ворвался сильный запах немытого тела. Они уставились на четырех человек за столом и отошли, чтобы сесть в дальнем конце зала. Миссис Лейси вскочила, чтобы обслужить их, а затем вернулась и села рядом с Бобом. Она взяла его за руку и указательным пальцем начертила маленькие круги на его запястье.


Это надолго. Восемь лет ты живешь в Америке. И у тебя все хорошо. Страховка. Кор, мой мальчик из страховой компании. Что за штучка у тебя, а, пап?’


‘О, сдавайся, Муввер. Ты сумасшедший. Боб не хочет, чтобы ты его растерзал. А ты, сынок?’


Боб не смог ответить, но убрал руку и посмотрел на Труди.


‘Что ж, нам лучше отправиться в путь. Я показываю Труди старую страну, и у нас плотный график’.


‘Я приготовлю ужин для всех нас. Твоя комната готова. Я приготовила это специально для тебя", - с нетерпением сказала его мать.


‘О нет. Мы не останавливаемся. Мы забронировали номер в отеле на западе, и я заказал для нас ужин сегодня вечером’.


‘Не останавливаешься?’ Ее лицо было пустым от печали.


‘Нет. Я многое хочу показать Труди. Она никогда раньше не была в Англии и так много хочет увидеть’.


‘Конечно. Я понимаю’. Голос миссис Лейси был едва слышен. Она обратилась к Труди. ‘Ты счастливая девушка. Тебе попался хороший мужчина. Он мой Боб, и он будет хорошим мужем. Я хочу тебе кое-что сказать, если ты можешь немного подождать.’


Она проскользнула наверх.


Трое вокруг стола выглядели смущенными. Молодые люди посмотрели друг на друга и сжали руки под столом. Отец наклонился вперед.


‘Я говорил тебе, что у меня смертельные случаи? Это убивает меня. Инъекции каждый день. Агония, настоящая агония, и ’Я не могу получить никакой помощи от ’скорой помощи’. Он ткнул большим пальцем в сторону двери, за которой вышла его жена. Он издал презрительный шипящий звук. ‘Бесполезно, я тебе прямо говорю. Бесполезно’. Он закашлялся, и у него перехватило горло, он наклонился, придвинул к себе плевательницу и беспорядочно сплюнул в нее. Труди выглядела так, как будто ее вот-вот стошнит.


Миссис Лейси вернулась к столу. В руке она держала сложенный конверт из оберточной бумаги. Она села рядом с Труди и открыла его, чтобы девочка могла заглянуть внутрь.


‘Это для тебя, дорогая. Это принадлежало Бобу, когда он был ребенком. Я хранила это все эти годы и дорожила этим. Но теперь это для тебя’.


Она развернула газету и показала детскую шляпку, пожелтевшую от времени, с наполовину оторванными дешевыми кружевами и обтрепанными и крошащимися лентами.


‘Возьми это, дорогая. Теперь это твое’.


Девушка выглядела сбитой с толку и быстро пробормотала ‘Спасибо’.


Молодые люди встали.


‘Что ж, нам пора в путь", - сказал Боб с наигранной жизнерадостностью. ‘Рад был видеть вас обоих. Не забывайте, что в Америке вам всегда будут рады. Это большая страна. Много места. Тебе всегда будут рады’. И они ушли.


Примерно через час миссис Лейси выносила какие-то ящики на улицу. Там, в канаве, лежала драгоценная шляпка. Она поднялась наверх и сняла розовую блузку. Она больше никогда его не надевала.


БИТВА


Районная акушерка в Попларе, Восточный Лондон, в 1950-х годах могла оказаться во многих странных и неожиданных ситуациях. Было около 7 часов, когда холодной, сырой ночью я добрался до многоквартирных домов, и меня приветствовал угрожающий звук. Две женщины дрались. Я никогда раньше не видел ничего подобного и подкрался поближе, чтобы послушать комментарии случайных прохожих.


Драка, по-видимому, была из-за мужчины. Ну, конечно, я подумал, из-за чего еще могли подраться две женщины?


Было темно, но свет из некоторых окон освещал сцену достаточно, чтобы было видно, что блузки обеих женщин были сорваны, и они царапались, били кулаками, кусались и пинали друг друга. У одной из них были длинные волосы, что было для нее большим недостатком, поскольку давало ее противнику возможность за что-нибудь ухватиться. Буквально сотни людей были во дворе – мужчины, женщины и дети – кричали, глумились, подбадривали, подстрекали их. Женщину с длинными волосами теперь повалили на землю, а другая была на ней сверху, била ее головой о булыжники мостовой.


Как раз в тот момент, когда я подумал: "Боже милостивый, кто-то должен это остановить", я услышал пронзительный звук полицейских свистков, и двое полицейских ворвались во двор, размахивая дубинками, чтобы показать, что они настроены серьезно. Если бы они не пришли вовремя, женщина, лежащая на спине, могла бы получить серьезное сотрясение мозга, если не погибнуть. В те дни полиция была повсюду в Ист-Энде, всегда начеку – пешком, конечно, поскольку полицейских машин было очень мало. Через несколько минут прибыли по меньшей мере еще десять полицейских, вызванных пронзительным и характерным звуком свистка – не было коротковолновых радиостанций для связи с сотрудниками полиции, и свисток был единственным средством вызова помощи. Если бы они услышали это, полиция сбежалась бы со всех сторон к источнику звука. Теперь, при виде представителей Закона, толпа исчезла.


Менее чем через две минуты я был один во дворе с полицией и двумя женщинами, которых к этому времени разлучили. Раненая дрожала и стонала от боли. Другая стояла над ней, удерживаемая молодым полицейским; но это не помешало ей рычать, ругаться и плевать в женщину на земле.


"С тебя возьмут за это", - предупредил офицер.


‘Пошел ты, посмотрим, волнует ли меня", - закричала она и попыталась ударить его. Другой помешал ей, сказав: "Если ты нападешь на полицейского, тебе будет хуже. И если эта женщина умрет, это будет дело о повешении.’


Это привело ее в чувство. Прошло не так много лет с тех пор, как Рут Эллис была повешена за убийство своего любовника. Этот эпизод потряс нацию, и воспоминания были все еще очень живы. Даже в темноте и под дождем, с грязными разводами на лице, женщина, казалось, побледнела.


Я опустился на колени на мокрые булыжники, чтобы осмотреть другую женщину, которая лежала совершенно неподвижно. Она была насквозь мокрой, и ее длинные, намокшие волосы свисали на лицо и плечи. Я осмотрел ее, насколько мог в темноте, и сказал: ‘Первое, что нам нужно сделать, это раздобыть несколько одеял. Она в состоянии шока, и холод причинит ей такой же вред, как и травма головы. Тогда мы должны отвезти ее в больницу на рентген.’


Она простонала: ‘Нет, нет, я не хочу оспиталя. Со мной все будет в порядке’.


После всего этого шума здесь казалось ужасно тихо. Вокруг не было видно ни души. Полицейский крикнул в ночной воздух: ‘Любой, кто меня слышит, принесите пару одеял’. Его голос эхом отразился от четырех стен внутреннего двора многоквартирного дома.


Через несколько минут открылось несколько дверей, и оттуда вышли женщины с одеялами. Они отдали их нам и молча вернулись в свои квартиры, закрыв за собой двери. К этому времени все огни были выключены, и лица, которые мы могли чувствовать, но не видеть, были прижаты к каждому окну.


Я растер конечности распростертой женщины одеялом, чтобы попытаться согреть ее, и мы обернули ее другим одеялом. Наконец она села.


Нападавший на нее воспрянул духом без конца.


‘Гарн, с ней все в порядке", с коровой, она заслуживает большего, чем получила, тем лучше. Я бы хотел увидеть ее в ’элле’.


‘Мы отвезем вас в участок", - сказал молодой полицейский.


‘Она начала это, гребаная сука’.


Затем внезапно она сменила мелодию. Возможно, сгоряча она не осознала, что была полуголой и окружена мужчинами – или, может быть, в ее раздетом состоянии идея полицейского участка показалась привлекательной. Она бочком подошла к молодому офицеру и потерлась обнаженной грудью о его руку, похотливо подмигнув. Ее пронзительный голос понизился примерно на полторы октавы, и она хрипло спросила: ‘Это приглашение, дорогуша?’


Я и большинство полицейских рассмеялись. Эта грязная, промокшая под дождем женщина, пытающаяся сыграть Далилу, выглядела так нелепо. Но самым смешным во всем была реакция молодого полицейского. Ему было ни на день не больше девятнадцати, достаточно молодой, чтобы годиться ей в сыновья. Он выглядел розовым, чистым и возвышенным. Он взглянул на внушительную грудь, потирающую его руку, и подскочил, как ошпаренный кот. Мы покатились со смеху. Все лица, наблюдавшие за происходящим в окнах, должно быть, тоже смеялись. Молодого человека охватило замешательство, и он побагровел.


‘Где твоя одежда?’ - пролепетал он с чопорным шотландским акцентом. Не думаю, что он хотел показаться напыщенным и педантичным, но это прозвучало.


Это тоже был справедливый вопрос. Где на самом деле была ее одежда? Она была разбросана по всему дому, втоптанная толпой в лужи. Она приблизилась к смущенному молодому человеку и каждой рукой приподняла по огромной, обвисшей груди, помахивая сосками перед его лицом.


‘Твоя догадка так же хороша, как и моя, дорогуша’.


С тревожным криком молодой полицейский отскочил в сторону. Никто из его коллег не собирался ему помогать; сцена была слишком хороша, чтобы пропустить ее. Он знал, что потерпел поражение, поэтому схватил запасное одеяло, валявшееся на земле, и отдал его своему мучителю.


‘Во имя Небес, женщина, прикрой свою наготу", - в отчаянии обратился он к ней. Остальные мужчины покатились со смеху. Но ситуация выходила из-под контроля, и необходимо было сохранить достоинство Закона. Вперед выступил офицер постарше.


"Мы не собираемся брать с тебя плату’, - сказал он. ‘Иди к себе домой, но я хочу знать твое имя и номер квартиры’.


Она снова стала угрюмой. Момент ее эксгибиционизма прошел, она неохотно рассказала подробности.


‘А теперь ступай, и давай больше не будем об этом, иначе у тебя будут настоящие неприятности. Это предостережение’.


Затем он повернулся к своим людям.


‘Теперь все вы, возвращайтесь к своим обязанностям. Вы двое остаетесь здесь с медсестрой и раненой женщиной. Доложите, если вам понадобится помощь’.


Они ушли, сдерживая свое веселье, и когда они уходили, я слышал голоса, говорящие: ‘Прикрой свою наготу, женщина!’ Молодой шотландец прикусил губу и, казалось, был на грани слез. Он не смог бы забыть этот момент и знал это.


Раненая женщина сидела на мокрой земле на протяжении всей этой сцены. Когда другая ушла, она закричала: "Посмотри на нее, грязная шлюха." Она всегда такая, швыряется собой повсюду. Она не более чем шлюха. Потаскушка! Грязь! Отбросы!’


Она прокричала эти слова удаляющейся фигуре, которая хотела вернуться и напасть на нее снова, но второй полицейский преградил ей путь.


‘А теперь убирайся!’ - сказал он. "Если будут еще какие-нибудь неприятности, с тебя возьмут’.


Наконец она ушла. К пострадавшей женщине, очевидно, вернулась ее словесная энергия, но я беспокоился о ее голове, видя и слыша несколько ужасных ударов, когда ее били о камни. Она вполне могла получить перелом и нуждалась в медицинской помощи.


Я сказал: ‘Мы должны отвезти ее в больницу на рентген’.


‘Нет! Нет!’ - закричала она. - "Я не поеду ни в какую больницу. Ты не можешь меня заставить. Со мной все будет в порядке. Оставь меня в покое’.


Мы не могли просто оставить ее там под дождем, поэтому договорились, что отвезем ее обратно в квартиру, а затем уедем. Она все еще дрожала и была слаба. Дрожа, она плотнее закуталась в одеяло. Молодой шотландец был очень добр.


‘Ты можешь положиться на меня’, - сказал он. ‘Просто покажи нам дорогу, и мы доставим тебя домой’.


Нужно было подняться на четыре лестничных пролета, и она едва могла идти, но ей это удалось, мрачная решимость заставляла ее идти дальше. Она продолжала бормотать ‘нет’оспиталю, нет ’оспиталю’. Я думаю, что это был страх перед больницами и страх, что, если она споткнется и упадет, ее насильно отнесут в одну из них, что заставляло ее идти дальше.


Долгая прогулка по балконам казалась бесконечной. Я мог видеть лица, прижатые к окнам, которые исчезали по мере нашего приближения. Лицо одного маленького мальчика осталось на месте, когда мы проходили мимо, и чья-то рука протянулась и схватила его обратно. Я услышала проклятие, тяжелую пощечину и визг боли. Я вздрогнула за ребенка. Ему было просто любопытно.


Когда мы подошли к ее двери, женщина отказалась позволить нам войти с ней.


‘Нет, позови орфа, - сказала она, - пусти орфу кровь. Со мной все будет в порядке’.


Мы уехали, и я больше никогда ее не видел. В те дни женщины были жесткими, по-настоящему жесткими. Возможно, эта женщина настолько привыкла к насилию, что оно стало частью жизни. Возможно, какой-нибудь добрый сосед заботился о ней несколько дней. Если у нее и был незначительный перелом черепа, то он зажил сам по себе и без помощи врачей.


Обвинение не было предъявлено ни одной из женщин. Во-первых, пострадавшая женщина не подавала официальных жалоб, а во-вторых, личные ссоры в те дни были обычным делом. Полиция просто разняла противников, и, если не было замешано какое-то другое преступление, обвинения выдвигались редко.


Я обнаружила, что подобные сцены не были неожиданностью для сестер, когда, преисполненная важности своей истории, рассказала ее за ланчем на следующий день. Монахини видели все это раньше, а иногда и гораздо хуже. Это был район насилия. Однако – и мы все согласились с этим – в целом мы увидели гораздо больше доброты и великодушия с открытыми руками, чем наоборот.


Поразмыслив, было удивительно, что в многоквартирных домах не было больше насилия, потому что люди жили так близко друг к другу. Не было ни уединения, ни шанса на уединение, редко даже тишины. Нервы, должно быть, часто были натянуты до предела в семье и между соседями. Насилие в семье рассматривалось как факт жизни. Даже в 1950-х годах было принято, что мужчины бьют своих жен. Мы часто видели женщин с синяками, подбитыми глазами или хромающих. Они никогда не жаловались в полицию: ‘держись подальше от копов’ было правилом. Возможно, они говорили об этом между собой, но в тоне смирения, а не жалобы. Однако времена менялись, и молодые женщины, принадлежащие к послевоенному поколению, безусловно, становились более независимыми. Но женщины постарше смирились со всем этим. Поговорка гласила: ‘Если я тебя не побью, я тебя не люблю’. Извращенная логика, если таковая вообще существовала, но это было широко распространенное убеждение.


Мужчинам тоже жилось нелегко. Они отчаянно много работали и привыкли к жестокому обращению со стороны своих работодателей – это просто воспринималось как аспект их работы. Большинство людей из Поплара были докерами, а с докерами традиционно обращались как с вьючными животными, причем расходным материалом. Такое обращение сделало бы жестоким любого мужчину. И все же подавляющее большинство не были скот; они были порядочными трудолюбивыми парнями, которые приносили домой большую часть своих денег своим женам и пытались жить как хорошие мужья и отцы. Но, несмотря на всю их тяжелую работу, они, похоже, не получили особого покоя или уюта в своих домах из-за перенаселенности и слишком большого количества детей. Какой мужчина после десяти или двенадцати часов тяжелого физического труда с нетерпением ждал бы возвращения домой, в две или три маленькие комнаты с полудюжиной бегающих вокруг детей? Это было матриархальное общество, и ‘домом’ были женщины и дети. Мужчин часто заставляли чувствовать себя чужаками в их собственных домах.


В результате мужчины проводили большую часть времени в компании друг друга – весь день на работе, а по вечерам встречались со своими приятелями в клубах рабочих мужчин, многочисленных клубах моряков, на собачьих бегах, в футболе, на спидвее и в пабах. Жизнь в пабе была веселой и обеспечивала радушный прием и хорошее настроение, которых так часто не было дома. В пабах также предлагали алкоголь, который расслаблял уставшие мышцы, успокаивал вспыльчивый характер и утолял тоску по надеждам и мечтам, от которых давно отказались.


ОБЪЯТИЯ МАСТЕРА


О, что может с тобой случиться, рыцарь с оружием в руках,


Одинокий и бледный, слоняющийся без дела?


На озере засохла осока,


И птицы не поют.


Я вижу лилию на твоем челе,


С тоской влажной и лихорадочной росы,


И на твоей щеке увядающая роза


Быстро увядает тоже.


‘"Прекрасная дама без милосердия", Джон Китс


"Герб мастера" в Попларе за свои сто лет пережил большую историю. Это было свободное владение, основанное старым Беном Мастертоном в 1850 году и переходившее от отца к сыну на протяжении четырех поколений. Многие крупные пивоварни пытались выкупить долю семьи, но они были упрямым народом, Мастертоны, и, несмотря на трудности с управлением собственностью, не говоря уже о финансовой нестабильности, они всегда отказывались продавать, предпочитая шаткую независимость безопасному заработку. Говорили, что старый Бен, с его одной здоровой ногой и одной деревянной, упал с торгового судна, будучи пьяным, и корабль уплыл без него. Ему не оставалось ничего другого, как предаваться своему любимому занятию, поэтому он открыл питейный дом, который стал неизменным фаворитом среди моряков. Он женился на местной девушке, которой нравилась непристойная жизнь, и она родила четырнадцать детей, шестеро из которых пережили детство. Старина Бен в конце концов скончался в алкогольном ступоре, как все и говорили, и двое его сыновей возглавили бизнес во время экономической депрессии 1880-х годов, когда найти работу в доках было почти невозможно, и в результате тысячи людей голодали. В трудные времена пабы всегда процветают, и люди всегда будут пить, независимо от страданий их семей.


Когда в 1888 году разразился скандал вокруг Джека Потрошителя, и этот район стал центром омерзительных посетителей, два брата решили расширить свое тесное помещение, приукрасить тусклый интерьер и повесить на стены несколько жутких картин и плакатов, провозглашающих: ‘Здесь все это произошло’. Посетители стекались, и один из двух братьев провел экскурсию по всем местам убийств с жуткими подробностями того, как совершались убийства, приукрашенными для трепещущей от восторга толпы, которая затем вернулась в паб за подходящим напитком. Дела шли неплохо.


После этого паб зажил своей собственной жизнью и стал хорошо известен своими хозяевами, их теплотой и гостеприимством, а также непринужденной атмосферой. В те дни в каждом пабе было спокойно, но были пределы тому, насколько легко должно быть, и братья задавали тон. Там не должно было быть драк, детской проституции, незаконных азартных игр, операций с деньгами и курения опиума. Братья Мастертон снова добились успеха, и паб процветал.


В год смерти королевы Виктории умер и один из братьев. Его похороны были менее зрелищными, чем похороны королевы, но достаточно пышными по стандартам Поплара, и понравились всем. Ничто так не поднимает настроение, как хорошие похороны в Ист-Энде, и "Объятия мастера" открыли свои щедрые двери для посетителей после церковных торжеств. Оставшийся в живых брат решил повесить свои ботинки и передать право собственности своему сыну, который эффективно управлял пабом в течение двадцати пяти лет на протяжении всего эдвардианского периода, катастрофы войны 1914-18 годов и хаоса последующих лет. Именно он купил пианино, нашел пианиста и ввел коллективные песни для пения. Он сделал это из-за невзгод того времени, в надежде, что хорошее пение – или хороший плач, если понадобится, - поднимет людям настроение. Пение и танцы стали отличительной чертой the Master's Arms, и, как они ни старались, ни один другой паб в этом районе не мог соперничать с the Arms по их развлечениям субботними вечерами.


В 1926 году, в год великой всеобщей забастовки, когда большая часть промышленности в Британии была вынуждена закрыться, умер отец Билла Мастертона, и он, представитель четвертого поколения, принял на себя управление Хозяйством. Он был коренастым мужчиной, немного выше среднего роста, с огромной силой и феноменальной энергией. Он мог без особого труда вогнать в землю любого другого мужчину. Он обладал хорошим практическим умом, идеально подходящим для ведения небольшого бизнеса, и все знали его как Мастера. Он был женат на девушке из Эссекса, которая не ожидала жизни в пабе, когда вышла замуж за картера, работавшего на себя, и она так по-настоящему и не осела в Попларе и не приобщилась к жизни. Билл однажды убедил ее поработать барменшей, но она так ненавидела это занятие, что он сказал, что она прогонит посетителей с ее несчастным видом. Почувствовав облегчение, она посвятила свое время детям.


Оливер, ее старший сын, был радостью ее сердца, внешне похожий на своего симпатичного отца, но с более любящим характером. Джулия, ее секундантка, была немного загадочной; она была серьезной маленькой девочкой, которая никогда много не говорила, а дети, которые не разговаривают, всегда заставляют взрослых чувствовать себя неловко. Но у миссис Мастертон было много дел с тремя младшими мальчиками, которые кувыркались и резвились повсюду. Потом она обнаружила, что снова беременна, и родилась маленькая девочка, такая хорошенькая, какой только можно пожелать. Они назвали ее Джиллиан. Ее мужу, казалось, понравился последний ребенок, что стало неожиданностью для только что родившей матери. Он не обращал особого внимания на остальных, всегда говоря: ‘Дети - твоя забота. Ты присматриваешь за ними – я позабочусь о деньгах. Более справедливого слова не могу сказать.’


И действительно, он не мог. Он много работал, и паб приносил прибыль. Миссис Мастертон никогда не испытывала недостатка в деньгах, в отличие от многих женщин из "Поплар". Она не хотела видеть, как ее дети растут, как дети кокни, и с акцентом кокни, поэтому, когда пришло время, все они отправились в небольшую частную школу за пределами городка. Ее муж поворчал, но оплатил стоимость семестра за каждого ребенка, сказав: ‘Тебе виднее, когда дело касается детей. Будем надеяться, что это стоит денег’. Муж и жена ладили друг с другом, каждый со своей собственной ролью, но без особого общения или понимания. "Тебя больше интересует твой паб, чем твои дети", - иногда ворчала миссис Мастертон. ‘Не будь дурой, ’ заметил ее муж, ‘ чего ты от меня ждешь – менять подгузники? Ха-ха-ха, я должен подумать! В любом случае, с ними все в порядке, не так ли? Дела идут хорошо. Чего еще ты хочешь?’


Джулии было девять, когда ее старший брат начал кашлять. ‘Это зимняя простуда’, - сказала его мать и потерла ему грудь Виком. Но кашель продолжался. ‘Это пройдет весной", - сказала мать и надела фланелевую куртку под его школьную форму. Но кашель не проходил.


Оливер хотел, чтобы его выбрали в школьную футбольную команду. Он решительно практиковался в ударах ногами и пасах; кашель был досадным. На самом деле он не чувствовал себя больным и не понимал, почему это должно помешать его футбольной карьере. Когда он начал откашливаться густой желтоватой мокротой, он сплюнул на клочок бумаги и выбросил его в мусорное ведро. Он не сказал своей матери. Матери так суетились, а он не собирался суетиться. Только не он. Он собирался стать капитаном команды.


Когда однажды утром его мать обнаружила кровь на его подушке, она была очень встревожена. Она спросила его о здоровье, но он сказал, что чувствует себя хорошо. Тем не менее она позвонила врачу, который при осмотре ребенка заподозрил туберкулез и посоветовал сделать рентген и патологоанатомический лабораторный анализ его мокроты. Оба результата подтвердили наличие туберкулеза. В качестве меры предосторожности доктор сделал рентген всем остальным членам семьи, но все они были объявлены здоровыми. Он также договорился о том, чтобы Оливера немедленно забрали из школы, потому что, как он сказал родителям, мальчик, вероятно, заразит других детей. Его отправят в специальную школу при санатории Колиндейл на севере Лондона. Ему придется жить там, и у него будет самое современное и лучшее доступное медицинское лечение.


Оливер был глубоко огорчен. Как насчет его футбола и команды по легкой атлетике, в которую он вступил? Доктор пытался объяснить, что в новой школе занимаются спортом, но ничто не могло утешить ребенка. Его мать была огорчена по другим причинам. Ее обожаемого старшего сына, ее гордость и радость, отсылали прочь, и хотя она могла навещать его, это было слабым утешением.


Оливер пробыл в Колиндейле около шести месяцев. Он остепенился и начал получать удовольствие от жизни. Деревенский воздух пришелся ему по душе, и все лето он играл в игры и, казалось, значительно поправился. Его мать была в восторге, и врачи разрешили ей увезти его на летние каникулы к морю. ‘Это пойдет ему на пользу’, - сказали они все. Надежда так важна во время болезни. Но он так и не добрался до моря. Он так и не покинул Колиндейл. ‘Прекрасная дама без милосердия’ покорила его.


Оливер умер, и семья была повергнута в состояние шока. Бедная мать чуть не сошла с ума от горя, и казалось, что она никогда больше не сможет подняться. Отец стал очень тихим и замкнутым, но открыл паб, как обычно.


Всякий раз, когда Джулия думала о той первой смерти – своего старшего брата, которого она боготворила, – ее переполняли гнев и отвращение. Семейные комнаты находились над пабом, и ребенок лежал в открытом гробу, чтобы семья и соседи могли прийти и засвидетельствовать свое почтение. Дети в возрасте от двух до девяти лет были подавлены и печальны, их мать все время плакала, в то время как их отец ничего не говорил. Женщины, некоторые знакомые детям, некоторые незнакомые, пришли с цветами и маленькими подарками. Они положили свои букетики на юное тело и понюхали. ‘Тебе придется потерпеть, Эми. Подумай о других’, - сказали они. Ее мать плакала и не могла ответить. Женщины прокрались вниз, оставив семью с их потерей. И все это время шум из паба нарушал тишину. Пианино наигрывало популярные песни, хриплые голоса пели ‘Собери свои проблемы в свою старую сумку и улыбайся, улыбайся, улыбайся’. Топот ног сотряс стол, на который был положен гроб. Визги и вопли полупьяных голосов продолжались до позднего вечера, после чего наступил покой, по которому тосковала бедная мать. Однажды ночью Джулия вошла в комнату и посидела со своей матерью в благословенной тишине. Они заснули вместе в кресле. ‘Ты - мое утешение’, - сказала ее мать и погладила ее по волосам.


День похорон был кошмаром. Это произошло в день государственного праздника Троицы. Мать Джулии умоляла ее отца не открывать паб в тот день, но он отказался. Там был ужасный скандал, и дети в ужасе забились на чердак. Их мать, бабушка и тети - все набросились на него, говоря, чтобы он проявил немного уважения, но он все равно не передумал. ‘Бизнес должен продолжаться", - крикнул он, сбегая вниз, чтобы открыть магазин. В праздничные дни пабы могли быть открыты с 10 утра до рассвета и всегда приносили хороший доход.


Катафалк остановился у задней части паба, в то время как толпы возбужденных отдыхающих заполняли переднюю часть. Мать хотела устроить похоронный кортеж на конной тяге для своего старшего сына, но это обернулось фиаско. Гроб почтительно отнесли вниз и поместили в карету, но в этот момент из паба вышла группа возбужденных молодых людей и, пошатываясь, завернула за угол, преследуемая четырьмя визжащими девушками. Пронзительные голоса напугали лошадей, одна из них встала на дыбы, и это послужило сигналом к панике среди трех других. Они взбрыкнули и бросились врассыпную во всех направлениях. Распорядители похорон утратили свое торжественное поведение и начали кричать и натягивать вожжи в отчаянной попытке предотвратить опрокидывание экипажа. Было слышно, как гроб с грохотом ударяется о деревянные панели вагона. Группа скорбящих, одетых в черное, женщины в вуалях и дети с цветами, были огорчены и напуганы.


Лошади в конце концов успокоились, и похороны прошли спокойно, но с ледяным молчанием между матерью и отцом Джулии. Ни один из них не пытался утешить другого в связи с потерей их первенца. Сразу после церемонии ее отец сказал: ‘Я должен вернуться в the Arms; это будет напряженный день. Ты идешь, Эми?’ Она покачала головой: ‘Я не могу вернуться к этому шуму, не чувствуя себя так, как сейчас". "Пожалуйста, как хочешь", - ответил он и ушел. Семья отсутствовала весь день и большую часть вечера, но в конце концов им пришлось вернуться, потому что маленькие дети устали и плакали. Когда они подъехали ближе, шум из паба стал оглушительным, и толпа полупьяных отдыхающих схватила миссис Мастертон и попыталась заставить ее присоединиться к танцам. С трудом она заставила себя оторваться и повела своих детей наверх, затем захлопнула дверь и заперла ее на засов. Около одиннадцати часов пение достигло крещендо: ‘Руки, колени и бумпси-дейзи, давайте сделаем вечеринку вау, вау-вау’. Мужчины и женщины хлопали в ладоши, хлопали себя по коленям, а затем стукались задницами друг о друга под взрывы смеха, кошачьи крики и непристойный свист. Поскольку это были банковские каникулы, скорбящей семье пришлось выдержать еще несколько часов веселого веселья.


Это была только первая смерть. Несмотря на то, что они прошли обследование и были объявлены здоровыми, один за другим трое младших мальчиков заразились этой болезнью. Обезумевшая мать ухаживала за ними. Двое отправились в санаторий Колиндейл, но вернулись домой, чтобы умереть, когда врачи сказали, что больше ничего нельзя сделать. Джулия никогда не могла забыть годы, проведенные в тишине смерти наверху и гуле пьянства внизу. Ее мать, казалось, оцепенела от горя, а отец становился все более угрюмым и молчаливым, но каждый раз он говорил: "Дела как обычно", - и открывал паб. Это вызвало напряженность между мужем и женой, что привело к ужасным ссорам, когда каждый вымещал свой гнев и разочарование на другом.


Последнему оставшемуся мальчику было девять лет, когда у него впервые появились признаки потери веса, обмороки и потливость. Он не кашлял, но врач посоветовал миссис Мастертон увезти его за город, чтобы он подышал свежим воздухом. Они отправились в Скегнесс, где, как говорят, морской воздух бодрит.


Миссис Мастертон тоже забрала Джиллиан с собой. ‘На всякий случай’, - сказала она своей семье и друзьям. Она не посоветовалась со своим мужем. К тому времени муж и жена едва разговаривали. Джиллиан была младшей и любимицей своего отца. Она была милым, ласковым ребенком и обожала своего отца, который позорно ее баловал. Он заплатил за аренду коттеджа у моря за шесть месяцев вперед и предполагал, что поедут только его жена и младший сын. Они ушли из паба, когда мистер Мастертон был на работе, и только позже в тот же день, когда Джиллиан не вернулась из школы, он с ужасом осознал, что она ушла.


Удар был ужасен. Он не предполагал, что женщины могут быть такими коварными. Его переполняла ярость, и его первым побуждением было сесть на следующий поезд до Скегнесса и привезти девушку обратно. Но он был интеллигентным человеком. В тот вечер, закрыв паб, он сидел в своем кабинете и размышлял, обхватив голову руками. Он почувствовал, как подступают горячие слезы, поэтому запер дверь – он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел признаки слабости. Возможно, она была права. Они потеряли трех мальчиков, и теперь у четвертого проявлялись признаки болезни. Он навалился на свой стол и прикусил губу, пока не почувствовал вкус крови. Если его Джиллиан, его хорошенькая маленькая девочка, умрет, он чувствовал, что умрет тоже. Ей было лучше у моря, вдали от зловонного лондонского воздуха. Она вернется через шесть месяцев, и ее болтовня и смех снова наполнят его сердце.


Джулия осталась дома со своим отцом. Ей было шестнадцать, и она хорошо училась в школе, приближаясь к получению школьного аттестата, который, как были уверены ее учителя, она сдаст на аттестат зрелости. Отец и дочь остались наедине.


Отношения были непростыми. Джулия никогда не любила своего отца и чувствовала, что она не нравится ему. На самом деле они оба страдали от того, что были слишком похожи по темпераменту. В частности, ни один из них не мог много говорить, что было большим недостатком. Оба они воображали, что другой смотрит на них с какой-то недоброй мыслью, в то время как каждый на самом деле отчаянно пытался придумать, что сказать осмысленного. Между ними существовали долгие периоды молчания, каждый хотел растопить лед, но не знал, как это сделать.


Они оба были умны, но пропасть расширилась, потому что у каждого из них был разный тип мышления. Его ум был полностью практичным и инстинктивным, в то время как ее становился все более академичным. Она делала домашнее задание, а он брал книгу и спрашивал: "Что это?’


‘Алгебра’.


‘ Что это? - спросил я.


‘Раздел математики’.


‘ Ты имеешь в виду арифметику?


‘Да, если хочешь’.


‘Выглядит как куча мусора’.


‘Ну, это не так. Это прекрасно’.


‘Прекрасно! Что ты имеешь в виду?’


И так продолжалось. Владелец паба почти все свое время проводил, погруженный в свой бизнес, а Джулия все свое время проводила в школе, в публичной библиотеке или за выполнением домашней работы. Каждый из них, отец и дочь, были заперты в своих собственных мирах одиночества и несчастья.


Но молодежь может быть проницательной не по годам. Хотя она говорила мало, или, возможно, потому, что она мало говорила, Джулия наблюдала, впитывала и интерпретировала все. Она начала думать, что ее отец не был таким равнодушным, каким казался. Они с матерью писали друг другу каждую неделю. Миссис Мастертон никогда не писала своему мужу, но каждый раз, когда приходило письмо из Скегнесса, ее отцу не терпелось узнать новости.


‘Как дети, с ними все в порядке?’ - и он удовлетворенно хмыкнул, услышав еженедельные хорошие новости. Однажды он застенчиво вручил Джулии несколько красивых лент для волос и детское болеро. ‘Сегодня день рождения Джиллиан. Отправь это ей, ладно? Надеюсь, это правильный размер’. Он продолжал повторять: "Надеюсь, я выбрал правильный размер. Продавщица сказала, что оно подойдет. Оно красивое, ты не находишь? Как ты думаешь, оно ей понравится?’ Нервничая, он несколько раз повторил сомнения и вопросы. Когда ему принесли рисунок, выполненный цветными карандашами, и письмо, написанное детским шрифтом, он казался счастливее, чем когда-либо видела его Джулия. Она была удивлена и увидела своего отца новыми глазами, но все еще не могла говорить с ним открыто. Ни один из них никогда не проявлял никакой привязанности друг к другу, и это было невозможно сейчас, когда он был так полностью погружен в себя и свой бизнес, а она была на пороге взрослой жизни, расширяя свой разум и эмоции до мира за пределами Объятий Мастера.


Прошло шесть месяцев, и мальчику, казалось, стало совсем лучше после лета, проведенного на море. Семья вернулась домой, и у мистера Мастертона снова родилась его маленькая девочка.


Джулия наблюдала за ними вместе и была поражена вольностями, которые он позволял. За завтраком Джиллиан садилась к нему на колени и макала солдатиков из хлеба с маслом в его вареное яйцо – то, о чем другие дети и помыслить бы не могли. Он расчесал ей волосы и перевязал их лентой. Казалось, он тоже стал больше обращать внимания на маленького мальчика и был добр к нему. ‘Ты поступила правильно", - сказал он своей жене с неохотным уважением. ‘Они светятся здоровьем’.


Но туберкулез жесток. Человек может заразиться болезнью, и бацилла будет бездействовать годами, иногда всю жизнь, а носитель даже не будет знать о ее существовании. В других случаях это может поразить и убить в течение месяцев или даже недель – раньше этот вид называли галопирующей чахоткой. Маленький мальчик вернулся домой из школы с температурой. Его мать сразу уложила его в постель и вызвала врача. Его перевели в санаторий и назначили все известное на тот момент лечение. Но три месяца спустя врачи сообщили, что для него больше ничего нельзя сделать, и он был бы счастливее, если бы вернулся домой умирать.


Горе снова охватило семью холодными, серыми руками. Мальчика положили в гостиной, как и его братьев до него, и семья и друзья пришли выразить свое почтение. ‘У тебя есть твои девочки, которые утешат тебя", - сказали они плачущей матери. ‘В первую очередь это всегда поражает мальчиков. Понимаете, такова их конституция’. Миссис Мастертон не просила своего мужа закрывать паб; она знала, что это бесполезно. ‘Я приду на похороны, ’ сказал он, - А пока все будет как обычно". Днем было достаточно тихо, но каждый вечер начинался шум. "Я ненавижу паб’, - сказала миссис Мастертон, которая выглядела скорее на шестьдесят, чем на сорок. ‘Я тоже, ’ сказала Джулия. ‘Всем сердцем ненавижу его’.


Джулия сдала школьный аттестат зрелости. У нее было только одно страстное желание – уехать из дома. Но молодым девушкам в 1930-е годы было нелегко. Британия была во власти Великой депрессии, возможностей для девочек было мало, а заработная плата была очень низкой. Она хотела продолжить учебу, но не могла сделать этого без денег. Это должно было быть возможно; паб был прибыльным, а ее отец не испытывал затруднений, но она не чувствовала, что может попросить его профинансировать обучение в колледже. Она обсудила это со своей матерью, которая сказала: "Ты должна спросить своего отца", но пропасть между отцом и дочерью была так велика, что она не могла заставить себя произнести ни слова. Итак, в конце концов, она подала заявление в Почтовое отделение на курсы телеграфистов. Она уехала в Лейтонстоун, который был более изысканным, чем Поплар, но менее интересным, и жила в общежитии для девочек.


Она была одинока, очень одинока. Она никогда не чувствовала себя одной из девушек. Она всегда чувствовала себя отделенной от них, отделенной чем-то внутри себя, чего она не могла понять. У нее выработались привычки наблюдателя, она сидела в стороне от группы хихикающих девушек, наблюдала, но совершенно не могла присоединиться к их беззаботной болтовне. Это не пользовалось популярностью. В разное время несколько девушек спрашивали: ‘Чего ты на нас смотришь?’, на что у нее не было ответа. Они объявили ее заносчивой. Она была дружелюбна, хотя и поверхностно, с несколькими девушками, но у нее не было настоящих друзей. Однажды она отважилась прогуляться с толпой девушек, а потом поклялась никогда больше! Большую часть своего времени, когда она не работала, она проводила в публичной библиотеке и читала все, что было доступно – историю, романы, теологию, путешествия, научную фантастику, поэзию – буквально все, что попадалось под руку. Мир книг расширил ее кругозор и компенсировал скучную рутину телефонной станции. Она не осмеливалась уйти с работы, потому что в депрессию 1930-х годов ей повезло, что у нее вообще была работа.


На самом деле ей тоже не нравилась эта работа. Она старалась изо всех сил, но в глубине души знала, что с интеллектуальной точки зрения это ниже ее достоинства. Суперинтендант была стервой и, казалось, придиралась к Джулии, возможно, потому, что она была другой, и пыталась превратить ее жизнь в мучение. Это было не самое счастливое время, но, по крайней мере, она была вдали от отвратительной атмосферы дома между матерью и отцом, вдали от буйного разгула паба и вдали от фигуры смерти, которая, казалось, бродила по каждой комнате. Она скорее смирилась бы с чем угодно, чем вернулась.


Каждую неделю мать и дочь переписывались. Ни одной из них особо нечего было сказать в своих письмах, но это поддерживало их связь. Лучшей новостью всегда было то, что с Джиллиан все в порядке, она хорошо учится в школе, дружит с дочерью викария, собирается на прогулку в воскресную школу и так далее. Мать мало рассказала о себе и ничего о своем муже.


Затем пришло ужасное известие о том, что Джиллиан нездоровится. Викарий молился за нее. Вызвали врача. Посоветовали санаторий. Мать уехала с ребенком, а муж снял небольшой коттедж для своей жены, чтобы она могла быть рядом. Санаторий очень рекомендовали, но потом они услышали, что воздух в Швейцарии будет лучше. Говорили, что в Санта-Лиможе в Альпах достигнут очень хороший уровень излечения. Итак, место было забронировано, и Джиллиан с матерью пересекли Ла-Манш в середине зимы по морю, а затем были доставлены поездом в гавань чудодейственных лекарств от туберкулеза. Но путешествие, длившееся два дня и ночи, оказалось непосильным для девочки, и она умерла вскоре после прибытия.


Джулия плакала. Ее семья была проклята. Она прятала свои слезы под одеялом в общежитии, где спала с двадцатью другими девушками, и в течение дня была более молчаливой, чем когда-либо. Она написала длинное, исполненное скорби письмо своей матери, впервые открыв ей свое сердце, что, к ее удивлению, принесло ей освобождение. Она написала короткое письмо своему отцу, но не могла придумать, что сказать. Она помнила его с маленькой Джиллиан на коленях, когда та макала солдатиков в его вареное яйцо; она помнила подаренные ленты для волос и болеро. Но она все еще не могла придумать, что сказать ему. Поэтому в конце концов она послала несколько слов на половине листа почтовой бумаги, на которые он не прислал ответа.


Похороны состоялись в Швейцарии. Мать вернулась домой, но через несколько месяцев ушла от мужа, чтобы жить с сестрой в Эссексе. Между матерью и дочерью продолжалась переписка, они время от времени встречались и проводили день вместе. Отец продолжал управлять пабом, но они никогда не переписывались, и Джулия никогда его не посещала. Несмотря на одиночество, которое стало образом жизни Джулии, она не жалела, что покинула дом. Воспоминания о пьяном разгуле отталкивали ее, и мысли о смерти преследовали ее.


Нет, она никогда, она поклялась, никогда не вернется в Объятия Мастера.


ТУБЕРКУЛЕЗ


Молодость бледнеет, скипетр становится тонким, и он умирает.


‘"Ода соловью", Джон Китс


Туберкулез стар, как человечество. Свидетельства болезни были найдены в неолитическом захоронении близ Гейдельберга, Германия, и в мумиях из египетских гробниц за 1000 лет до нашей эры; в индуистских писаниях упоминается ‘чахотка’. Гиппократ использовал слово чахотка для описания кашля, истощения и окончательного разрушения легких. Болезнь универсальна и не имеет никакого отношения к климату. Он был обнаружен у коренных племен Северной Америки, у примитивных африканских племен и у инуитов Аляски; его знали в Китае, Японии, Австралии, России, на Корсике, в Малайе, в Персии. Вероятно, на земле нет племени или нации, которые были бы свободны от туберкулеза.


Болезнь усиливалась и ослабевала на протяжении всей зарегистрированной истории, обычно начинаясь незаметно, затем достигая масштабов эпидемии, затем ослабевая по мере того, как население приобретает коллективный иммунитет к туберкулезной палочке, в течение примерно 200-летнего цикла. В Европе и Северной Америке он достиг масштабов эпидемии примерно с 1650 по 1850 год (несколько варьируясь от нации к нации), и ученые-медики и историки уверенно пришли к выводу, что в разгар эпидемии было бы инфицировано 90 процентов любого населения. Из этого числа 10 процентов умерли бы. Легкие являются основным очагом распространения бациллы, но они не единственная мишень; мозговые оболочки, кости, почки, печень, позвоночник, кожа, кишечник, глаза – практически все ткани и органы человека могут быть уничтожены туберкулезом и были уничтожены им. Это называлось ‘Великая белая чума Европы’.


Исторически самая высокая заболеваемость туберкулезом наблюдалась в возрасте от пятнадцати до тридцати лет. На протяжении всей европейской литературы восемнадцатого и девятнадцатого веков потрясающий творческий порыв писателей и поэтов романтического направления ‘Штурм и Дранг’ доминировал в общественном воображении. Сегодня мы оглядываемся назад на их болезненные характеры, пораженные тем, что внешне здоровые молодые женщины падают в обморок и впадают в неизлечимый упадок сил, или вялыми юношами, слишком слабыми, чтобы делать что-либо еще, кроме как сидеть без дела, выглядя бледными и интересными, и писать стихи. Но это не было болезненной фантазией. Вялость, слабость, утомление, потеря веса и цвета кожи были обычным явлением среди молодежи, и это были ранние признаки инфекции, не распознанные большинством людей. К тому времени, когда начались кашель, лихорадка и легочное кровотечение, это состояние назвали чахоткой, и было слишком поздно для эффективного лечения. Цветок молодости был собран в самом расцвете.


С древних времен существовало поверье, что между туберкулезом и гениальностью существует некая связь. Интеллектуально одаренные люди с большей вероятностью заразятся болезнью, а огонь, пожирающий тело, заставляет разум гореть ярче. По всей Европе в восемнадцатом и девятнадцатом веках в общественном сознании поддерживалась идея о том, что потребление является продуктом чувствительной натуры и творческого воображения. Разве знаменитые музыканты, поэты, художники и писатели не умирали от чахотки? Эта хрупкая связь была широко принята с благодарностью теми, кто скорбел о смерти единственного сына или любимой дочери. Горе нуждается во внешнем выражении, и если мать может истолковать несколько болезненных стихотворений, написанных ее умирающим сыном, как свидетельство того, что мир слишком рано лишил ее гения, она в какой-то степени успокаивается.


Действительно, огромное творчество этого периода европейской истории могло быть косвенным результатом туберкулеза. Опиум широко прописывали для борьбы с кашлем, и говорили, что многие чахоточные, которые могли себе это позволить, пристрастились к опиуму. Многие наркотики являются галлюциногенными, но не все пробуждают творчество так, как опиум.


Жители холодного Севера предполагали, что серое небо, туманные зимы и пронизывающие ветры вызывают туберкулез. Поэтому страдающие чахоткой богачи толпами устремлялись в южные страны, пытаясь спастись от холодного Севера, но безуспешно. Они несли с собой семя смерти и распространяли его среди своих хозяев. На Юге Франции Ницца, некогда симпатичная рыбацкая деревушка, внезапно вошла в моду. Были построены отели, и их заполнили трупные чахоточные, призрачно-бледные, с запавшими чертами лица и затравленными глазами. Говорили, что выступления в Оперном театре невозможно было расслышать из-за кашля и плевков! Богатые американцы бежали на юг, во Флориду и Нью-Мексико, чтобы вымолить у солнца последний луч надежды. Но солнце не обладало целебной силой, способной вылечить прогрессирующую чахотку; фактически, пребывание на солнце могло оказать негативное воздействие.


Медицинский совет изменился. Был прописан горный воздух – воздух пустыни, морской воздух, тропический воздух, влажный воздух, сухой воздух, слабый ветер, сильный ветер, безветрие. Чахоточные, которые могли себе это позволить, напрасно ездили туда-сюда. К концу восемнадцатого века всем стало очевидно, что туберкулез не реагирует ни на какие климатические условия и не признает географических границ.


Медицинская наука находилась в зачаточном состоянии, а методы лечения были элементарными. Непредсказуемость течения и исхода туберкулеза всегда ставила врачей в тупик – некоторые чахоточные умирали в течение нескольких месяцев после заражения болезнью, другие выздоравливали спонтанно, без лечения, в то время как некоторые прожили долгую и активную жизнь с периодическими приступами слабости. Больные умоляли о лечении; за все, что могло дать проблеск надежды, хватались дрожащими руками. Но исход лечения был столь же непредсказуем, как и сама болезнь, и, вероятно, в любом случае это мало повлияло на течение болезни. Несмотря на это, одно модное лечение следовало за другим. Кровотечения и волдыри были обычным делом, как и пиявки, пластыри и припарки, баночки и ингаляции. Обсуждался образ жизни, и были рекомендованы различные курсы: иногда помогали энергичные физические упражнения, такие как катание на лыжах, верховая езда, ходьба пешком или морские купания. Пропагандировалось глубокое дыхание, а также игра на флейте и пение. Другие врачи настаивали на том, что необходим покой – полный постельный режим в течение месяцев или лет подряд, часто в закрытой, отапливаемой комнате, в которой было запрещено открывать окно. Элизабет Барретт годами лежала в постели, пока Роберт Браунинг романтически не увез ее в Италию, где она спонтанно выздоровела!


Диета важна при любой болезни, и диетические причуды сменяли друг друга с ошеломляющей скоростью. Некоторые врачи рекомендовали крайнее воздержание – мы бы назвали это голодной диетой сегодня – и сестры Бронт ̈ почти наверняка страдали от недоедания, навязанного их отцом и его медицинскими консультантами. Другие перешли на диету, богатую мясом, субпродуктами, теплой кровью животных, жиром, сливками, рыбой, яйцами и молоком – ослиным, козьим, верблюжьим, овечьим и человеческим молоком (в 1900 году в Соединенных Штатах все еще предпочитали). У всех был свой день.


Медикаментозной терапии почти не существовало. Древние растительные лекарственные средства существовали в каждой культуре или племени с незапамятных времен, некоторые из которых облегчали симптомы, но ни одно из них не могло уничтожить туберкулезную палочку. В восемнадцатом и девятнадцатом веках использовались наперстянка, хинин и ртуть, хотя универсальным бальзамом и утешителем был опиум.


Большим недостатком всех методов лечения был тот факт, что не была распознана чрезвычайно заразная природа туберкулеза. Врачи не рекомендовали никаких особых мер предосторожности при уходе за умирающим от чахотки. Напротив, предпочтение отдавалось жаркой душной комнате с никогда не открывающимися окнами. Многие из них являются свидетельствами любящих родителей или братьев или сестер, которые проводили целые дни и ночи в одной комнате, а часто и в одной постели со страдальцем. Миллионы людей, у которых не было признаков болезни, были носителями.


Если все деньги мира не смогли защитить богатых от разрушительного воздействия туберкулеза, что стало с трудящимися бедняками? Роскошь отелей южной Франции или Альпийской Швейцарии не для них, и даже расходы на врача не для них. Они едва могли позволить себе аспирин или выходной на работе. Потеря работы могла обернуться нищетой, поэтому они продолжали трудиться до самой смерти.


В промышленных городах, сначала в Англии, а затем по всей Европе и Америке, теснясь на фабриках и в мастерских, замерзшие, полуголодные мужчины, женщины и дети работали по двенадцать и более часов в день в закрытых, зловонных условиях, а ночью возвращались в многоквартирные дома, санитарные условия которых были за пределами нашего воображения. Инфекция с необузданной скоростью передавалась бы от одного печального индивидуума к другому, становясь еще более яростной и заразной из-за физической слабости жертвы, вызванной переутомлением и недоеданием.


В предыдущие столетия по всей Европе детский труд был нормой. Начиная с 1750 года в индустриальной Европе дети содержались в закрытых помещениях с плохой вентиляцией, работая до двенадцати часов в день. Королевская комиссия по детскому труду на производстве в 1843 году описала детей семи и восьми лет как ... ‘замедленный в росте, бледный и болезненный; наиболее распространенными заболеваниями являются нарушения системы питания, искривление позвоночника, деформация конечностей и заболевания легких, заканчивающиеся чахоткой’. Количество смертей от туберкулеза среди этих детей, возможно, даже не было зарегистрировано. Они были детьми-пауперами, часто взятыми из работных домов, нежеланными, незащищенными, бесконечно расходуемыми.


В закрытых работных домах Британии, где заключенных держали взаперти и не выпускали наружу, заражение было бы постоянным фактом жизни. Единственная запись, которую мне удалось найти о заболеваемости туберкулезом в работном доме, была получена из одного работного дома в графстве Кент, где в 1884 году было зарегистрировано, что все из семидесяти восьми мальчиков-заключенных страдали туберкулезом, и что среди девяноста четырех девочек удалось найти только трех незараженных. Не было зарегистрировано, сколько из этих детей из работных домов умерло, но многие бы умерли. Несомненно, чем хуже условия жизни, тем сильнее воздействие туберкулезной палочки. В еврейском гетто Вены, в разгар эпидемии, было зарегистрировано, что 100 процентов обитателей были поражены, из которых 20 процентов умерли. Богатые венцы боялись приближаться к этому району.


Для бедных потребление не было романтическим образом бледной, растрачивающей молодость. Это не было поводом месяцами лежать в постели, сочиняя длинные грустные стихи. Это не привело к длительным поездкам за границу. В самом деле, нет; ибо потребление трудящейся бедноты было великим убийцей, сеятелем нищеты, отцом детей-сирот.


В то время как самая высокая смертность от туберкулеза отмечалась среди молодых людей, дети также умирали. На кладбище Бертон на границе Уэльса, где похоронены мой отец, бабушка и дедушка, можно найти трагический мемориал десяти детям из одной семьи, которые умерли в возрасте от шести месяцев до двенадцати лет от ‘истощающей чахотки’. Композитор Густав Малер был одним из четырнадцати детей, семеро из которых умерли от туберкулеза. Семья Мастертон, трагическую историю которой я рассказываю, была не единственной с такой историей. В многоквартирных домах Поплара жили родители шестерых детей, все из которых, как мне сказали, умерли от чахотки. Преобладающая печаль родителей по сей день жива в моей памяти.


Заражение – возможность передачи болезни от одного человека к другому каким-то невидимым агентом, но особенно через дыхание – не было частью медицинского мышления в то время. Чахотка считалась наследственным пороком развития легких, и тот факт, что так много семей страдали чахоткой, придавал вес этой теории. Как ни странно, не менее заметный факт, что внутри закрытых религиозных орденов, где монахи и монахини не состояли в родстве, до 100% могли быть инфицированы, не побудил врачей взглянуть на это иначе.


Однако в 1722 году английский врач Бенджамин Мартен опубликовал статью, в которой утверждал, что ‘вид animalculae, или удивительно миниатюрных живых существ, способных существовать в наших телах, может раздражать и перегрызать сосуды легких’. Идея считалась настолько абсурдной, что мыслители-медики того времени отказывались в нее верить. Если бы гипотеза Мартена была принята и были приняты надлежащие процедуры изоляции и обеззараживания, Великая Белая чума в Европе, возможно, никогда бы не произошла.


В 1882 году немецкий ученый Роберт Кох в самодельной лаборатории впервые выделил туберкулезную палочку и продемонстрировал в экспериментах на животных, что бацилла ответственна за заболевание, ставившее в тупик поколения исследователей и медицинских мыслителей. Он также продемонстрировал, что бацилла может переходить от человека к животным и наоборот, тем самым доказав, что молоко от туберкулезных коров может заразить людей, особенно детей.


С этого времени во всех европейских странах и в Америке были организованы масштабные программы общественного здравоохранения. Общественность была ознакомлена с фактами заражения, которые были для нее совершенно новыми понятиями. Нужно было научить странному и новому процессу стерилизации. Ограничение распространения инфекции было в порядке вещей, и это продолжалось почти восемьдесят лет.


Пастеризация молока была начата в 1920-х годах. Это было почти через сорок лет после того, как Кох продемонстрировал перекрестную инфекцию от животных к людям, но даже тогда огромное количество людей не поверили в это и отказались покупать пастеризованное молоко. Тестирование крупного рогатого скота на туберкулез сначала было добровольным для фермеров, но стало обязательным в 1930-х годах. В 1920-х годах большие объявления с надписью ‘ПЛЕВАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО’ были вывешены во всех общественных зданиях, местах собраний и в общественном транспорте – и эти объявления все еще были вывешены в 1950-х и 60-х годах. Во всех пабах и частных барах, например, в гольф- и теннисных клубах, в баре была плевательница.


Чахоточных уволили с работы; даже праздные богачи больше не могли свободно бродить по Югу Франции, заражая других; их приходилось лечить в изолированных санаториях. Медицинский и сестринский персонал был специалистами. Был введен строгий барьерный уход за больными туберкулезом, и медсестры по борьбе с туберкулезом не посещали больницы общего профиля. Чахоточный родитель был отстранен от своих детей. Чахоточный ребенок был отстранен от школы. Благодаря этим мерам туберкулез, который терроризировал Европу, начал ослабевать.


Рассматривалась возможность вакцинации. Вакцинация против инфекционных заболеваний была впервые разработана в 1796 году Эдвардом Дженнером, который наблюдал связь между коровьей оспой и оспой человека. В 1880-х годах, когда Роберт Кох открыл туберкулезную палочку, он возлагал большие надежды на то, что из мертвых туберкулезных палочек можно будет приготовить вакцину. Все должно было пройти хорошо, но при раннем использовании лечения произошла трагедия. Партия вакцины была неправильно приготовлена, и живые бациллы были введены большой группе детей, все из которых заболели туберкулезом, и многие из них умерли. Эта катастрофа остановила использование вакцины более чем на шестьдесят лет, и безопасного и эффективного лечения пришлось ждать до 1950-х годов, когда для профилактики туберкулеза стал доступен штамм BCG (Bacillus-Calmette-Guerin).


Но вакцина является профилактической, а не лечебной для тех, кто уже заражен. В первой половине двадцатого века было разработано и использовалось множество лечебных препаратов. В 1930-х годах был опробован сульфаниламид; в 1940-х годах параанимосалициловая кислота; в 1950-х годах первым из введенных антибиотиков был стрептомицин, и этот антибиотик спас миллионы жизней.


Рентгеновские лучи были изобретены еще в 1895 году и могли определять степень заболевания. Была предпринята операция, которая к 1930-м годам продвинулась относительно далеко - от удаления целого легкого до удаления одной или нескольких пораженных долей легких. Торакопластика и искусственная пневмоторакс, направленные на отдых легких, были предприняты в 1890-х годах и развивались на протяжении всей первой половины двадцатого века.


Но именно программы общественного здравоохранения, осуществлявшиеся на протяжении восьмидесяти лет, были в основном ответственны за успех, и к концу 1960-х годов туберкулез больше не был основной причиной смерти в европейских странах и Америке.


Мы, немногие избранные в двадцать первом веке, не знаем, не можем знать, какое ужасное воздействие оказал туберкулез в минувшие дни. Давайте будем благодарны за прогресс в медицинских знаниях и будем стремиться распространить его по всему миру.12


мастер


И там она убаюкала меня


И там мне приснилось – Ах! Горе мне! –


Последний сон, который мне когда-либо снился


На холодном склоне холма.


‘"Прекрасная дама без милосердия", Джон Китс


Они пили чай в Лайонз Корнер Хаус на Стрэнде. Они обычно встречались там. Миссис Мастертон нравилась атмосфера. Она называла это изысканным. Это была их обычная послеобеденная прогулка, раз в месяц. Миссис Мастертон разлила чай.


‘ Мне сказали, что твой отец болен, ’ отрывисто сказала она.


‘Папа? Болен? Я не знал’.


‘Я слышал это от нашего молочника, чей брат работает водителем такси. Таксисты должны знать все. Он сказал, что Хозяин Оружейной лавки в Попларе болен. Это все, что я знаю.’


- Что случилось? - спросил я.


‘Я не знаю’.


‘ Ты его видел? - спросил я.


‘Нет. Вот почему я хотел поговорить с тобой, Джулия. Когда ты в последний раз видела его?’


‘ Несколько лет назад. Я не уверен.’


‘Между вами не было размолвки или чего-то еще? Никаких резких слов, ничего подобного?’


‘Нет. Мы никогда не ссорились. Мы просто почти не разговаривали. Я никогда не знала, о чем он думал. Мне всегда казалось, что он странно на меня смотрит. Я не знаю почему. Возможно, это было не так. Я не знаю. Он любил Джиллиан, но никогда не любил меня, я уверена в этом. Любил ли он мальчиков?’


‘Я думаю, он сделал это по-своему’. Скорбящая мать вздохнула. ‘Он забавный человек. Никогда не умел показывать свои чувства, но я думаю, что он любил мальчиков. И да, он любил Джиллиан. Она была зеницей его ока.’


Миссис Мастертон скомкала салфетку на столе и с трудом сдержала слезы.


‘Жизнь может быть такой тяжелой. Все ушло, и осталась только ты, мое утешение’.


Мать и дочь пожали друг другу руки через стол, пока пианист наслаждался своими трелями. Обе женщины погрузились в воспоминания. Джулия нарушила молчание.


‘Я должен пойти и повидать его’.


‘Я надеялся, что ты это скажешь, дорогая’.


‘Я ухожу в свой выходной’.


‘Это моя девочка’.


Миссис Мастертон помолчала, теребя губную помаду, затем нерешительно сказала: ‘Спроси его, не хочет ли он меня видеть, хорошо, дорогая? Я не буду давить на него, но если он захочет, я приду. Бедный старый папа. Мне не нравится думать о нем, одиноком и больном. Он не был плохим мужем. Я уверен, у него были добрые намерения. Но мы никогда не ладили, и паб всегда был на первом месте.’


Джулия отправилась в Поплар ранним утром. Она хотела попасть туда до того, как откроются Объятия Мастера. Трамвай загрохотал по рельсам в район, который она не посещала более шести лет. Она не могла уехать достаточно быстро, когда ей было семнадцать. Теперь, в возрасте двадцати трех лет, это место наполнило ее интересом, и она с нетерпением высматривала достопримечательности, которые знала с детства. Она чувствовала странное возбуждение, почти ликование, что было противоположно тому, чего она ожидала после столь долгого отсутствия.


Она вышла на остановке перед "Гербом Мастера", чтобы пройти пешком последнюю четверть мили, и отметила все магазины, которые знала: универсальный магазин на углу, где продавались сладости – она и ее братья часто посещали его; булочная, от которой всегда исходили приятные запахи; ломбарды с их тремя медными шариками и вечно открытой дверью; еврейский портной. Она знала их всех и чувствовала утешение от такой фамильярности.


Мужчина подметал тротуар возле "Герба Мастера". Она подошла к нему и спросила, дома ли мистер Мастертон. Он был дома, но он был болен и не принимал посетителей, сообщил ей мужчина. Джулия сказала: "Он примет меня. Не могли бы вы впустить меня, пожалуйста? Я его дочь’.


Мужчина перестал подметать, оперся на метлу и уставился на нее.


‘Его дочь! Я никогда не знал, что у него есть дочь. Сказал: "Вся его семья умерла’.


Дочь, которой никогда не было, с грустью подумала Джулия. Он даже не упоминает меня. Но, честно говоря, она никогда не упоминала своего отца в разговорах с девушками на телефонной станции; так с чего бы ему, столь же сдержанному, говорить о ней со своими служащими?


‘Я его единственная оставшаяся в живых дочь. Ты можешь впустить меня?’


Мужчина сразу же проявил уважение.


‘Нет, мэм, но Терри’ в качестве ключа. он был барменом, но стал менеджером с тех пор, как заболел его босс. Я отведу вас к нему’.


Терри был не менее удивлен новостью о дочери и пробормотал что-то вроде ‘Моя мама присматривает за пятью старичками’. Джулии не понравилась фамильярность.


‘ Если ты имеешь в виду моего отца, то, пожалуйста, называй его мистером Мастертоном, ’ холодно сказала она. ‘ А теперь, пожалуйста, впусти меня в семейные покои.


Она поднялась по деревянной лестнице, которую так хорошо знала. Все было тихо, если не считать ее шагов. Она вошла в большие комнаты, где семья жила вместе в более счастливые дни, где дети смеялись и играли, прежде чем Смерть накрыла их своей темной тенью. Она увидела дверь в комнату, где были похоронены ее братья, но не открыла ее. Вместо этого она пошла на кухню – там было чисто, но холодно, и, похоже, ею не пользовались. Там вообще никого не было? Она позвала: ‘Папа, ты здесь?’ Чей-то голос ответил: "Кто там?" Это миссис Уэстон?"Она пошла на звук голоса. ‘Нет, это не миссис Уэстон. Это я, Джулия’.


Она вошла в спальню. На односпальной кровати у окна лежал мужчина, которого она не узнала. Его лицо было худым и сморщенным, глаза глубоко запали в глазницы. Его дыхание было быстрым, затрудненным и шумным, а шея такой тонкой, что казалось, она вот-вот сломается. Его кожа была серой, но два ярко-красных пятна под глазами придавали ему такой вид, как будто его раскрасили как клоуна. Тонкие руки лежали на простынях, а костлявые пальцы с длинными ногтями теребили постельное белье. ‘ Это вы, миссис Уэстон? - прохрипел он. Он повернул голову, и его тусклые глаза расширились, когда он узнал ее.


‘ Джулия! Что ты здесь делаешь? Его голос был хриплым.


‘Я слышал, ты был болен, папа’.


‘Ничего особенного. Просто мимолетное увлечение. Доктор был. Он говорит, что у меня все хорошо. Я встану на ноги через несколько дней. Рад тебя видеть, девочка. Садись.’


Она взяла стул и села рядом с кроватью.


‘Почему ты не дал мне знать, что заболел?’


‘Не нужно никого беспокоить. У тебя есть своя жизнь, которую ты должен вести. У меня здесь все в порядке. Миссис Уэстон приходит и делает за меня. Я только что принял тебя за нее, когда ты позвонил. Я ни на секунду не думал, что это будешь ты.’


Джулия почувствовала, что задыхается от эмоций.


‘Прости, папа. Я должен был приехать раньше, давным-давно’.


‘Нет, нет, девочка. ’конечно нет. У тебя есть своя жизнь. И, смею сказать, у тебя все в порядке. Это все еще телефонная станция?’ Она кивнула. ‘Хорошая работа, хорошие перспективы. У тебя все будет хорошо – твоя собственная жизнь, твои собственные друзья – ты не можешь все время оглядываться через плечо’.


Джулия сравнила воображаемое удовлетворение, которое подразумевали его слова, с мрачной реальностью своей жизни. Она не знала, что сказать.


‘Ты получаешь достаточно еды?’


‘Миссис Уэстон приходит и готовит для меня, но я не хочу много. Кажется, не могу проглотить это’.


‘О, папа. Что я могу сделать?’ Джулия почувствовала, что вот-вот расплачется.


‘Ничего, девочка, ничего. Живи дальше и наслаждайся своей жизнью. Ты молода только раз, используй это по максимуму’.


‘Но, папа, я должен что-то сделать".


‘Не бери на себя смелость, девочка. Я ни в чем не нуждаюсь. Миссис Уэстон дает мне все, что мне нужно, и я назначил ее сына Терри менеджером. Он будет поддерживать работу паба, пока я не встану и не приведу себя в порядок.’


Он откинулся на подушки. Усилие говорить истощило его. Джулия сидела тихо, охваченная угрызениями совести, сожалением и самобичеванием. Ее собственный отец, которого она не видела шесть лет, и он выглядел так, словно был при смерти. Его глаза были закрыты, но он протянул к ней безвольную руку и скорее прошептал, чем заговорил.


‘Приятно видеть тебя, девочка. Хорошо, что ты пришла. Я ценю это’.


‘Ты бы хотел, чтобы мама приехала?’


‘Твоя мать? Я не знаю, хотела бы она этого’.


‘Она говорит, что сделает это, если ты этого захочешь. Она говорит, что не будет давить на тебя’. Он не ответил, но глубоко вздохнул, закрыл глаза и, казалось, погрузился в сон. Джулия сидела рядом с ним, глядя на трагическую гибель человека, которого она всегда называла папой, но никогда по-настоящему не знала. Человек, который всегда был таким живым и энергичным, который вызывал немедленное уважение и повиновение у своих сотрудников, который превосходил их всех силой и энергией, который управлял "Руками Мастера" с эффективностью Мастера.


Она знала, что должна делать. Она покинет телефонную станцию без предупреждения и покинет свою комнату. Ей не нужно оставлять отца даже для того, чтобы собрать вещи – ее квартирная хозяйка могла отправить их дальше, отправлять было особо нечего. Она обдумывала все, что ей нужно будет сделать – обратиться к врачу, нанять дневную сиделку, получить советы по диете, физическим упражнениям и тому, как лучше обеспечить комфорт ее отцу. Она нервничала из-за собственной неопытности и страстно желала, чтобы ее мать была рядом, чтобы дать ей совет.


Ее отец спал, поэтому она отошла от него и побродила по квартире, которая была большой и просторнее. Она примостилась на угловом сиденье между двумя окнами, где раньше сидели она и ее братья, глядя вниз на меняющиеся сцены на улице внизу. Она поднялась по узкой лестнице на чердак, заваленный всяким хламом, где они играли в прятки. Там был тот же хлам, который принадлежал ее бабушке и дедушке, немного больше пыли и ветхости, но тот же самый. Она была бы возмущена, если бы что-то изменилось! Она вошла в большую кухню, когда-то полную жизни и приятных запахов, манящих ребенка, но теперь холодную и неиспользуемую. Она вошла в спальню, которую делила с сестрой, и сразу решила, что будет жить в той же комнате. Но одну из кроватей нужно отнести на чердак – она не могла спать, когда в комнате была холодная, пустая кровать Джиллиан. Она вздрогнула и вернулась на кухню, чтобы приготовить чашку чая.


На лестнице послышались шаги, и вошел мужчина. Он был моложав, опрятно одет и нес черную сумку. Они встретились в коридоре и пожали друг другу руки. Он представился как доктор Фуллер.


‘ И, как я понял от Терри, бармена, вы мисс Мастертон, единственная оставшаяся в живых дочь моего пациента?


Джулия кивнула.


‘Жаль, что мы не знали о тебе год назад. Он сказал, что его семья мертва’.


Джулия почувствовала, что краснеет от стыда, и не знала, что сказать. Они вместе вошли в комнату больного.


Он со знанием дела осмотрел истощенное тело. Джулия вздрогнула, увидев обнаженную грудную клетку, кости которой почти не прикрывала плоть. Врач пощупал увеличенные лимфатические узлы и ригидность шеи. Он прощупал грудную клетку в разных местах и прослушал через свой стетоскоп сердце и звуки затрудненного дыхания. Он проверил мышечную силу, которая была почти нулевой. Он посмотрел в глаза ее отцу и на его ногти, которые, как заметила Джулия, имели необычную форму. Он осмотрел мокроту в горшочке. Он сказал: ‘У тебя все хорошо получается. Тепло, хорошая еда и отдых - вот что вам нужно. Я рад, что твоя дочь здесь.’


‘Да. Она приехала всего на один день. У нее выходной. Приятно ее видеть. Приятный сюрприз’.


‘Я надеялся, что она останется", - многозначительно сказал доктор, зная, что Джулия стоит прямо за ним.


‘О нет, нет. У нее своя жизнь. Она преуспевает как телеграфист. Я не хочу быть для нее обузой. У нее есть свои друзья, своя жизнь.’


‘Понятно", - сказал доктор со вздохом. ‘Что ж, я вернусь снова через несколько дней’.


В гостиной Джулия сообщила доктору, что она действительно намеревалась остаться, но не сказала отцу о своем решении. Она хотела узнать больше о его состоянии и сказала, что ее четыре брата и сестра умерли от туберкулеза. Врач сказал ей, что мистер Мастертон, вероятно, много лет страдал первичной инфекцией туберкулезной палочкой, которая прошла незамеченной. Любые симптомы, такие как лихорадка или кашель, были бы списаны на ’грипп". Однако примерно за год до этого, вероятно, произошла вторичная инфекция, затронувшая железы средостения. "Боюсь , что туберкулез теперь распространился по его легким’.


Джулия спросила, какое лечение доступно.


Врач объяснил, что лечение состояло из отдыха, тепла, хорошей пищи, обильного питья, ингаляций, постурального дренажа, свежего воздуха и сиропа codeine linctus, и что позже он назначит морфин.


Джулия спросила, поправится ли ее отец. Доктор, казалось, не желал отвечать, но она настояла.


‘Я должен знать’.


‘Год назад мы с моим партнером посоветовали твоему отцу отправиться на шестимесячное санаторное лечение в Швейцарские Альпы. Но он отказался. Он сказал, что не может так надолго покидать паб’.


‘Типично", - сердито сказала Джулия. ‘Он никогда не смог бы покинуть свой паб, даже ради спасения собственной жизни. Но продолжайте’.


‘Чистый воздух Альп, возможно, спас бы ему жизнь, но сейчас слишком поздно. В любом случае, ему, казалось, на какое-то время стало лучше или, по крайней мере, стабилизировалось состояние, и его решение показалось правильным. Но два месяца назад его состояние резко ухудшилось. На этой продвинутой стадии не существует лекарства, которое привело бы к излечению. В некоторых случаях инъекция тиосульфата натрия и золота способствует уменьшению отложений в легких, но мы пробовали делать инъекции золота еженедельно, но безрезультатно. Боюсь, твой отец сейчас достиг стадии запущенного туберкулеза, от которого нельзя ожидать выздоровления.’


Джулия тихо сидела, глядя в пол. На самом деле она не была удивлена, просто глубоко опечалена.


‘Может ли он теперь отправиться в санаторий? Воздух в Попларе, как известно, вреден’.


Доктор улыбнулся. ‘Да, я знаю, но нет никаких доказательств того, что воздух Тополя вызывает туберкулез. Люди, живущие в идеальных условиях, заболевают и не выздоравливают. Но вашего отца сейчас нельзя перевозить. Это убило бы его.’


Джулия подумала о своей матери, с трудом пересекшей Европу, о двухдневном путешествии на лодке и поезде с больным ребенком, который умер вскоре после прибытия, и согласилась с врачом. ‘ Так что же можно сделать? ’ прошептала она.


‘Ты можешь сделать его жизнь максимально комфортной. Он может есть то, что ему нравится, если он вообще может есть. Он может вставать, если чувствует себя в состоянии. Согревай его. Ингаляции очень успокаивают. Вам понадобится сиделка. Я рекомендую сестер милосердия святого Раймунда Ноннатуса, орден монахинь, которые много лет работают в этих краях.’


Джулия взялась за масштабную работу по уходу за больными туберкулезом, не имея ни знаний, ни опыта вообще. Она не сказала отцу о своем плане остаться, потому что думала, что его гордость может заставить его отказать ей. Вместо этого она рассказала ему историю о том, что потеряла работу и не может найти другую; что у нее нет денег, чтобы платить за квартиру, и ее выселили из квартиры.


Ее отец сразу сказал: ‘Это тяжело, девочка, ты, конечно, можешь приехать и остаться здесь, пока снова не встанешь на ноги’.


После этого он без вопросов согласился на ее дальнейшее присутствие. Он снабдил ее деньгами на содержание их небольшого хозяйства, на оплату уборки миссис Уэстон, на оплату врача и медсестер, а также на лекарства. На самом деле, он был очень щедр, говоря что-то вроде: ‘Купи себе что-нибудь красивое, красивую блузку или что-то в этом роде. Молодой девушке нравятся красивые вещи’.


Он по-прежнему строго контролировал счета пабов. Каким бы больным он ни был, и несмотря на то, что он никогда не заходил в бар, он, казалось, точно знал, что происходит. Каждое утро Терри должен был подниматься наверх и просматривать вчерашние продажи. Он должен был назвать количество посетителей в баре, количество продаж и количество потребленных продуктов, и все это было сопоставлено с наличностью в кассе, которая была подсчитана и занесена в бухгалтерскую книгу. Джулия наблюдала за всем этим и восхищалась тем, что ее отец так хорошо командовал. Он казался сильнее, пока Терри был с ним, а его разум был ясным и сосредоточенным. Она также поняла, что только поддерживая такой строгий контроль, владелец заведения может избежать ограбления со стороны своих сотрудников. Учитывая, что каждый вечер покупателям продаются сотни бокалов спиртного, было бы проще всего в мире потратить деньги впустую. Ее отец, казалось, знал по ежедневным распродажам, какие запасы остались, и он сам оформлял все заказы и подписывал все платежные чеки. Все знали его как Мастера, и его дочь пришла в восторг от его деловой хватки. Ее отец откидывался на подушки, измученный и вспотевший, после того, как Терри уходил; часто он кашлял и дрожал всем телом, и ему требовались линктус и охлаждающий напиток, чтобы прийти в себя после тяжелого испытания. Однажды он сказал Джулии: ‘Эти врачи ничего не смыслят в бизнесе. Хотели, чтобы я уехал на шесть месяцев, они уехали. Это был бы хороший день для шакалов, если бы я уехал, не так ли? К тому времени, как я вернулся, там бы ничего не осталось.’ Он усмехнулся собственной проницательности, хотя Джулии было интересно, что от него осталось после того, как он не отправился в санаторий.


Врач посоветовал ей связаться с сестрами милосердия, и как только Джулия увидела грузную фигуру сестры Эванджелины, неуклюже поднимающейся по лестнице, она узнала в ней монахиню, которая приходила ухаживать за ее братьями, когда они болели десять лет назад. Сестра запыхалась и была раздражительной к тому времени, как добралась до квартиры. Она направилась прямо в комнату больной, села и потребовала чашку чая. Джулия ожидала, что монахиня будет полна святой воды и молитв, но ее вступительное слово было о деньгах.


‘Я буду приходить каждый день, если ты этого захочешь, но предупреждаю, это будет тебе кое-чего стоить. Мы - Орден, который заботится о бедных. Мастер Оружия Мастера не беден. Если я тебе нужен, тебе придется щедро заплатить, чтобы мы могли бесплатно угощать бедных. Бери или не бери, и да, два кусочка сахара, пожалуйста.’


Мистер Мастертон усмехнулся, что вызвало приступ кашля. Сестра Эванджелина сидела и пила чай, но опытным взглядом наблюдала за ним поверх своей чашки. В конце концов он смог пробормотать: ‘Я согласен, сестра, назови свою цифру, и я удвою ее. Здесь тысячи людей, которые не могут позволить себе оплатить необходимое им лечение’.


‘Тысячи?’ - фыркнула она. ‘Десятки тысяч были бы ближе к цели. Мы видим их постоянно’.


Она агрессивно уставилась на Джулию, которая чувствовала себя очень маленькой и не совсем понимала, что делать с большой монахиней.


‘Я полагаю, ты ничего не знаешь о хорошем уходе за больными или о каком-либо уходе вообще, если уж на то пошло?’


Джулия покачала головой.


‘Нет. Я так и думал. Невежественные девчонки. Головокружительные юные создания. Похоже, это моя судьба - всегда попадаться с этими пустяками. Что ж, я полагаю, ты лучше, чем ничего, так что давай продолжим. Постуральный дренаж - это то, что нужно пациенту. Зелья, пилюли и линктусы - все это очень хорошо, но они не выведут мокроту из его легких. Постуральный дренаж, ’ решительно добавила она и встала. Джулия была вынуждена сделать шаг назад.


‘В баре я увидела несколько столиков на козлах. Это то, что нам нужно. Иди в бар и попроси мужчин принести один", - приказала она Джулии, которая стояла с озадаченным видом. ‘Иди, иди, девочка. Не стой там, разинув рот. И нам понадобится матрас’.


‘ Матрас? - спросил я.


‘Это то, что я сказал’.


‘Но у нас есть матрас’.


‘Нам понадобится еще один. А теперь продолжай, продолжай. Ты же знаешь, у меня не весь день впереди’.


Джулия поспешно сбежала в бар. Она была совершенно ошеломлена большой монахиней, но велела двум мужчинам отнести раскладной столик наверх, а затем принести матрас с чердака. Сестра посмотрела на оборудование и удовлетворенно хмыкнула.


‘Правильно, ребята. Оставьте стол вот так, со сложенными ножками, и прислоните один конец к кровати, слегка наклоняя – еще выше – да, этого хватит. Теперь подтяни этот комод, чтобы он не соскользнул. Этого вполне хватит – теперь накрой его матрасом. Хорошие ребята. Идеально.’


Она пристально посмотрела на Терри.


‘Это Терри Уэстон, не так ли?


Он кивнул.


‘Я так и думал. Я знал тебя, когда тебе было около тринадцати – ты съел слишком много чего-то, что тебе не понравилось, и не смог от этого избавиться. Ты две недели страдал запором. Мне пришлось поставить тебе две клизмы, чтобы избавиться от этого. Надеюсь, это преподало тебе урок.’


Терри густо покраснел, а другой мужчина захихикал. Мистер Мастертон тоже засмеялся, что снова вызвало приступ кашля.


Сестра прогнала мужчин, и когда кашель утих, она мягко сказала: ‘Теперь, мистер Мастертон, мы должны удалить немного этой жидкости из вашей груди. Я хочу, чтобы ты лег головой на матрас. Я собираюсь прощупать твою спину и показать твоей дочери, как это делать. Я помогу тебе принять правильное положение.’


Джулия восхищалась мягкостью сестры Эванджелины, когда та обращалась со своим пациентом. После такого бесцеремонного поведения это было неожиданно. Монахиня была добра и уважительна во всех отношениях, когда помогла отцу Джулии подняться и лечь лицом вниз на наклонный матрас. Она объяснила, что такое положение позволит вывести жидкость из его легких. ‘Теперь я собираюсь прощупать твою спину, мы называем это баночным массажем, и помассировать от нижних отделов легких к верхним долям, чтобы попытаться удалить часть грязи. Нам понадобится миска или ночной горшок, в который ты могла бы сплюнуть , так что принеси что–нибудь, ладно, сестра - я имею в виду мисс Мастертон?


Джулия сделала, как ей было велено, затем сестра начала обрабатывать спину своего отца. "Смотри на меня внимательно, - сказала она, - через минуту я попрошу тебя сделать это’. Ее отец бесконтрольно закашлялся и выпустил обильное количество пенистой жидкости, испещренной толстыми нитями зеленоватой мокроты. ‘После этого вы почувствуете себя лучше", - сказала сестра Эванджелина больному мужчине. ‘А теперь подойдите сюда, мисс Мастертон. У вас есть шанс’.


Джулия боялась прикасаться к спине своего отца, которая выглядела такой тонкой и хрупкой, но она не могла ослушаться этой властной женщины. ‘Это верно. Придай ладоням форму чашечек и похлопывай от нижних до верхних долей; продолжай движение – также по бокам. Теперь немного помассируй. У тебя есть идея. Ты это почувствуешь. Десяти минут достаточно. Теперь укрой своего пациента, его нужно держать в тепле’. Затем, к крайнему изумлению Джулии, монахиня улыбнулась и сказала: ‘Хорошая девочка. Молодец’.


Мистеру Мастертону она сказала: ‘Это нужно делать каждый день, два раза в день. Это может делать ваша дочь, а потом вы должны полежать минут двадцать головой вниз. Это заставит тебя почувствовать себя намного лучше. Сейчас я собираюсь покинуть тебя, но буду звонить каждый день.’


Как только они оказались в гостиной, сестра повернулась к Джулии и резко сказала: ‘Это не вылечит твоего отца. Его не вылечит ничто, кроме чуда. Но ему станет легче. В конце концов он захлебнется жидкостью, которая скапливается в его легких, но пока наш долг - обеспечить ему как можно больший комфорт. Кроме того, я обычно нахожу, что такое радикальное лечение побуждает пациента думать, что делается что-то позитивное. Это вселяет надежду.’


Она кряхтела и хмыкала, собрала свои вещи и тяжело побрела вниз по лестнице. В баре она крикнула: ‘Я вернусь завтра, Терри. А пока держи их открытыми, тогда тебя снова не завалит’, - к огромному дискомфорту бедняги и веселью посетителей во время ланча.


Джулия ухаживала за отцом в течение трех месяцев, и за это время она стала лучше понимать его. Его сдержанность отвечала ее темпераменту; то, как он не обращал внимания на страдания, вызывало ее восхищение; его желание не доставлять неудобств было трогательным; и его благодарность за малейшую вещь, которую она для него сделала, была неожиданной. Его постоянный интерес к своему пабу и забота о нем соответствовали мужчине, которого она знала все свое детство. Она восхищалась огромными усилиями, которые он прилагал каждое утро, просматривая счета с Терри, и она всегда оставалась в комнате, чтобы помочь своему отцу, если ему понадобится помощь. Сестра Эванджелина приходила каждый день, и они вместе проводили постуральный дренаж и массаж, и она видела, с какой стойкостью переносил это ее отец. Через час ему всегда казалось немного лучше, поэтому они продолжили.


Он никогда открыто не проявлял привязанности, но однажды вечером сжал ее руку и пробормотал: ‘Ты хорошая девочка, Джулия, единственная, кто остался. Подойди к тому шкафу и достань коробку. Я не видел его годами; мы посмотрим на это вместе.’


Джулия сделала, как ей было сказано. Ее отец сел в постели, его глаза блестели, дыхание было затрудненным.


‘Открой это, девочка, ладно? Я больше не могу’.


Открыв коробку, так долго не открывавшуюся, она узнала о своем отце больше, чем что-либо другое могло бы сделать. Внутри была куча детских игрушек и книг, цветных карандашей, картинок, нарисованных детской рукой, маленький плюшевый мишка и фарфоровая кукла. На дне лежал деревянный Ноев ковчег.


‘Доставай это, Джули, мы должны на это взглянуть’.


Джулия открыла его и достала деревянных зверушек. Ее отец усмехнулся.


‘Я помню, как вы все играли с этим. А ты?’


Конечно, она это сделала, и воспоминание чуть не задушило ее. Он дотронулся до жирафа и льва, и призраки ее братьев, казалось, вошли в комнату.


‘Там есть еще одна коробка. Достань ее, будь добр".


Она так и сделала, и там было полно игрушечных солдатиков. Ее отец нетерпеливо держал их в руках, его глаза сияли.


‘Однажды я купил их в подарок на день рождения. Мальчики играли с ними часами’.


Умирающий закрыл глаза.


‘Я так и вижу их сейчас, разбросанных по всему этажу со своими играми в солдатики".


Джулия посмотрела на него, и волна нежности захлестнула ее. ‘Все ушло, все умерло", - пробормотал он, и его рука безвольно упала на покрывало. Но затем он просиял. ‘На дне есть маленький хлопковый мешочек, вытащи его’. В сумке было несколько лент для волос и детское болеро, те самые, которые он попросил ее прислать Джиллиан на день рождения, когда семья была в Скегнессе. Он взял болеро, сшитое из мягкой ангоры, и провел им вверх и вниз по щеке. ‘ Там есть открытка? Прочти мне ее, хорошо?"Джулия прочитала открытку от Джиллиан, в которой говорилось, каким прекрасным было болеро и как она носила его все время и не снимала. Ее отец усмехнулся. ‘Не стал бы снимать это, благослови ее господь’, но затем его лицо сморщилось, и на глазах выступили слезы. Он быстро отвернулся, устыдившись своей слабости. ‘Иди и выпей чашечку чая, вот хорошая девочка’.


Джулия вышла из спальни в слезах. Значит, он все-таки заботился обо мне, а она этого не знала. Она зажгла газовую плиту, поставила чайник и задернула кухонные занавески. Звуки из паба доносились снизу, но она их почти не замечала; они были просто частью жизни. Скоро должны были начаться пение и танцы, но она больше не обижалась на них. Она села за кухонный стол, уронила голову на руки и зарыдала. Почему он умирал сейчас, как раз тогда, когда она узнавала его получше? Он был отцом, которого у нее никогда не было, но которого она всегда хотела, потому что все девочки хотят, чтобы у них был любимый отец.


Слезы пошли ей на пользу. Она встала и промыла глаза холодной водой, затем заварила чай и вернулась с ним в комнату больной.


Ее отец, казалось, спал, окруженный игрушками, книгами и прочими детскими штучками, поэтому она решила не беспокоить его. Она налила себе чашку чая и села рядом с ним. Она взяла его за руку, и он ответил легким пожатием; в другой руке он держал пушистое розовое болеро. Он слегка пошевелился. ‘Хочешь чашечку чая, папа?’ - прошептала она. ‘Мало-помалу’, - прохрипел он, "мало-помалу’, и он снова погрузился в сон. Она тихо сидела рядом с ним, пока звуки ‘Собери свои проблемы’ разносились наверху. Она закрыла окно, но он снова разбудил ее. "Нет, не делай этого. Приятно слышать, как они веселятся ’. Она снова открыла его, и оттуда хлынули крики: ‘... в твою старую сумку с вещами и улыбайся, улыбайся, улыбайся’. ‘Улыбнись", - прохрипел он. "Это то, что мы должны сделать. Забавный старый мир, а, Джули?’ И он снова погрузился в сон.


Джулия просидела рядом с ним несколько часов; она не могла заставить себя оставить его. Наступила темнота, и чай остыл. Шум из паба прекратился во время закрытия, но на улице еще некоторое время продолжался. Хриплые крики и пронзительные вопли становились все тише по мере того, как посетители расходились по домам. Несколько неустроенных попыток спеть, сопровождаемых хохотом – и затем все стихло.


Джулия уснула в своем кресле, а когда проснулась, Хозяин "Оружия Мастера" был мертв, окруженный детскими игрушками.


ХОЗЯЙКА


Я тоже видел бледных королей и принцев


Бледные воины, все они были смертельно бледны;


Они кричали– ‘Прекрасная дама без милосердия


Ты в рабстве!’


‘"Прекрасная дама без милосердия", Джон Китс


Джулия настолько привыкла к смерти в своей семье, что не испугалась и не удивилась, когда обнаружила, что ее отец умер во сне. Она подождала до утра, а затем вызвала врача. Когда Терри пришел с отчетом о продажах за вчерашний день, он спросил, не следует ли им закрыть паб на день. Она на мгновение задумалась, а затем сказала "нет", ее отец не пожелал бы этого – бизнес как обычно. Но она сказала ему повесить на стойку объявление, информирующее всех клиентов и требующее тишины, из уважения к Хозяину.


Два дня спустя позвонил адвокат. Он сообщил Джулии, что она является единственной наследницей "Герба Мастера", зданий и всего его имущества, при условии пожизненной ренты миссис Мастертон. Завещание было составлено шесть лет назад. Джулия была потрясена. Наследование паба не приходило ей в голову. Если она вообще думала об этом, то лишь смутно, как будто бизнес может продолжаться сам по себе. Ее первыми словами адвокату были: "Что мне делать?"Он объяснил, что она может продать фригольд одному из крупных пивоваров, и что он устроит для нее деловую сторону дела. ‘Ты будешь богатой женщиной", - добавил он.


Джулии было всего двадцать три года, и большое наследство ошеломило ее. Когда адвокат ушел, она в оцепенении бродила по квартире. Она спустилась в бар, и персонал и несколько посетителей во время ланча подошли к ней со словами сочувствия. Она спустилась в подвал и посмотрела на огромные бочки, ящики с запасами и бутылки, выстроившиеся вдоль стен. Все это принадлежало ей. Она оцепенела от шока, и в голове у нее царил сумбур. Она вернулась в квартиру и долго сидела на подоконнике с видом на улицу. Она наблюдала за сплетничающими или проходящими мимо женщинами, многие толкали детские коляски, заходили в маленькие магазинчики, некоторые время от времени украдкой заходили в ломбард. Двое мальчишек из бэрроу спорили из-за подачи. Она услышала детские голоса из соседней школы. Там был дворник со своей ручной тележкой. Продавщица цветов тащила свою корзинку. Мимо прошла группа моряков в сабо и китаец с косичкой. Женщина напротив мыла и отбеливала порог своего дома. Лавочник в длинном зеленом фартуке подметал тротуар перед своим магазином. Адвокат сказал Джулии, что она может продать дом и станет богатой женщиной. Но сидение у окна и наблюдение за уличной сценой подействовало на Джулию успокаивающе, и она впервые осознала, что находится среди своих и что здесь ее место. Память о тяжелом труде ее отца и гордость за его достижения, а также память о ее бабушке и дедушке принесли с собой гордое и упрямое решение: она не будет продавать, она будет владельцем "Герба мастера" в пятом поколении.


Персонал обрадовался, когда она рассказала им о своем решении, но сомневался, потому что она была женщиной. Они не приняли во внимание решимость Джулии добиться успеха. Зная, что она была немногим больше, чем девушкой, взявшейся за мужскую работу, инстинкт подсказывал ей, что она должна быть бесспорным боссом с самого начала.


Она с головой ушла в бизнес, заняв офис своего отца, и, если не считать небольшой уборки, расставления цветов и нескольких картин, она очень мало изменилась. Она просмотрела бухгалтерские книги и по собственной инициативе нарисовала график продаж и покупок за год, который был прикреплен к стене, что сразу же дало наглядный отчет о прибылях и убытках. Она познакомилась с поставщиками и посетила пивоварни и винокурни, вызвав настоящий ажиотаж среди мужчин, которые никогда раньше не видели женщину-трактирщицу, тем более молодую и симпатичную. Но Джулия всегда была сдержанной и серьезной на вид, что не вызывало ехидства или непристойных комментариев. Во всем этом Терри был для нее незаменим, и, зная, что без него она не сможет добиться успеха, она повысила ему зарплату.


Каждый день она проводила много времени в баре, наблюдая за работой паба и восхищаясь мастерством и скоростью барменов. Но когда один из них обнял ее за талию и пробормотал, что сейчас ей нужна мужская помощь, и если они поженятся, то смогут добиться настоящего успеха, она дала ему пощечину и уволила. Она также уволила одну из барменш, которая взяла на себя смелость называть ее "Джулия", холодно сказав: "Меня зовут мисс Мастертон’. После этого ‘Джулии’ больше не было, а остальной персонал вел себя тихо и уважительно. У нее была безоговорочная поддержка Терри, но она знала, что ей нужен другой мужчина, желательно с боевыми навыками, и она нашла такого в Чаббе, бывшем профессиональном тяжеловесе со сломанным носом и без передних зубов. Он быстро толстел и отличался ограниченным интеллектом, но кулаки-молоты и заросший профиль гарантировали, что никто не опрокинет его пиво, чтобы посмотреть, как он его принимает. Чабб и Терри служили ей с собачьей преданностью, и она вознаграждала их соответствующим образом.


В течение нескольких недель она была известна как хозяйка "Герба мастера", титул, которым она очень гордилась. Несколько крупных пивоварен предлагали выкупить ее долю, но она отказала им всем, предпочитая управлять бесплатным заведением.


Каждый день она была в баре, запоминала и заказывала ассортимент, следила за продажами, обслуживанием бара и столиков, а также за сотней других вещей, связанных с управлением пабом. Местные клиенты были заинтригованы новой хозяйкой, которая всегда была вежливой и гостеприимной, но никогда не была чрезмерно дружелюбной или фамильярной. Она была рядом даже во время пения и поднятия колен. Она так и не присоединилась к ним, а просто тихо стояла, наблюдая и улыбаясь. Мускулистый Чабб никогда не отходил от нее далеко, и если что-то становилось слишком шумным, взгляд Джулии и движение Чабб мгновенно прекращали это. Наблюдая и анализируя людей, которые приходили в паб, Джулия поняла, что паб и его атмосфера были важным источником приподнятого настроения у ее клиентов-кокни. Одна вещь, однако, всегда делала ее несчастной, и это было зрелище детей, слоняющихся у дверей паба в ожидании своих родителей. Она была полна решимости что-то с этим сделать. Не было смысла отказывать родителям в приеме; они просто перешли бы в следующий паб и, вероятно, заодно поколотили бы детей. Поэтому она заставила мужчин освободить одно из складских помещений, которое находилось совершенно отдельно от лицензированных помещений, и превратила его в детскую. Это была совершенно новая идея. Многие люди отнеслись к этому пренебрежительно, но это сработало, и продажи выросли.


Это был 1937 год, когда Мастер умер, и Джулия заняла его место. Слухи о войне распространялись по всей Европе. Никто не верил или не хотел верить, что это может произойти так скоро после последней войны, но Черчилль продолжал греметь об опасностях, а правительство колебалось по поводу перевооружения. Прошло два года, и в сентябре 1939 года была объявлена война. ‘К Рождеству все закончится", - радостно говорили все. Но этого не произошло, и год спустя, 30 сентября 1940 года, начались бомбардировки Лондона с такой жестокостью, о которой до сих пор никто и не мечтал. В течение пятидесяти семи ночей в среднем 200 немецких бомбардировщиков за ночь атаковали Лондон, целясь главным образом в Доки. Были разрушены акры жилья, многие были убиты, а тысячи людей остались без крова. Шум, разрушения, жжение и смерть заполняли улицы, и каждую ночь никто не знал, доживут ли они до утра.


"Руки мастера" в Попларе были в самой гуще событий, и шансы прямого попадания, убивающего всех внутри, были довольно высоки. Джулия чувствовала, что ей следует закрыть паб и переехать в безопасную сельскую местность, но, увидев облегчение, вызванное теплой и гостеприимной атмосферой паба, заколебалась. Однажды она стояла в дверях, глядя на дым и разрушения вокруг, на спасателей, копающихся в обломках в поисках выживших, когда ее взгляд привлекла маленькая пожилая женщина. Она была типичной представительницей старшего поколения кокни – крошечный, тощий, ясноглазый, беззубый, с растрепанными седыми волосами под засаленной сероватой шапочкой и в длинном замызганном пальто того неописуемого цвета, который создается возрастом, сыростью и разложением. Она стояла на улице, причмокивая губами и что-то ворча себе под нос. К ней подошел работник скорой помощи и ласково спросил: ‘С тобой все в порядке, мама?’ Быстро, как вспышка, она ответила: ‘Все в порядке? ’Конечно, у меня все в порядке, черт возьми! Этот ублюдок Гитлер, "он разбомбил меня", "удачи", "он убил меня, старина, скатертью дорога", у него есть мои мальчики – все они сражаются на этой войне – у него есть мои девочки, все они где-то, не знаю где. Но он меня не поймал. И у меня в кармане есть шесть пенсов, и объятия вашего Хозяина открыты. Она схватила его за руку и улыбнулась беззубой улыбкой. ‘Так что давай зайдем, приятель, выпьем и споем песню’.


Эта пожилая женщина избавила Джулию от нерешительности. Она не бросила бы своих людей. Она выстояла бы. Если они хотели выпить и спеть песню, они должны это получить. Она не захотела закрывать паб. Большую часть ее персонала призвали на службу – пошли все молодые люди, включая Терри, – но ей удалось сохранить костяк персонала. Затем из министерства пришел призыв, требующий ее услуг опытного телеграфиста. Ей пришлось подчиниться, поэтому она весь день проработала на телеграфе, а весь вечер - в пабе. Ее офисная работа была втиснута после закрытия паба. При обычном рабочем дне продолжительностью около восемнадцати часов она всегда чувствовала усталость. Но она выжила, и Объятия Мастера оставались открытыми всю войну.


Джулия всегда была отстраненным, замкнутым человеком, а военные годы обострили эту сторону ее личности. Жизнь была тяжелой, она видела доказательства повсюду вокруг себя и мало что могла видеть, чему можно было улыбнуться. Она любила свою мать, с которой продолжала время от времени встречаться, и своих братьев и сестер, ныне покойных; она даже полюбила своего отца в самом конце его жизни, когда было уже слишком поздно. Но в остальном любовь ее не коснулась, и местные жители всегда говорили: ‘Она типичная старая дева’.


Но никогда не следует судить по внешности. Тихие воды текут глубоко, и в военное время любовные связи интенсивны, сложны, иногда мимолетны, но страстны.


Подобно удару молнии Божьей благодати, на телеграф-станцию вошел человек из Разведывательной службы королевских ВВС. Он был на двадцать пять лет старше ее и женат, но они любили друг друга со страстной интенсивностью. Они встречались редко, и она никогда не знала, где он находится, потому что там была максимальная безопасность, но это ничего не меняло. Моменты, проведенные вместе, были экстатичными и обновляли жизнь. Они отдали себя друг другу душой и телом, потому что оба знали, что, возможно, никогда больше не встретятся. Смерть, если она наступит, будет быстрой и жестокой; она может наступить в любое время, и ни один из них не будет знать о судьбе другого.


Это был 1945 год. Все знали, что война подходит к концу, и в воздухе чувствовалась легкость на сердце. В объятиях Хозяина каждый вечер продолжались выпивка и пение, и Джулия с тихим удовлетворением наблюдала за своими посетителями. Несмотря ни на что, паб так и не закрылся, и чудом он остался невредимым, одинокий среди развалин улиц.


И вот-вот должно было произойти еще одно чудо; Джулия поняла, что беременна. Сначала она испугалась, но когда почувствовала, как внутри нее зарождается новая жизнь, трепет невыразимой радости затопил все ее тело. Она собиралась родить от него ребенка. Ее любовная связь, длившаяся три года, всегда была полна как горя, так и радости; украденные часы всегда были слишком короткими, а расставания - мучительными. Они оба знали, что, даже если они переживут войну, в конце концов они потеряют друг друга, потому что он был женатым человеком. Горе было невыносимым, когда наступило окончательное расставание. Но теперь внутри нее рос его ребенок, и она никогда не смогла бы полностью расстаться с ним. Она трепетала от счастья. Ребенок всегда будет с ней, воплощение ее первой и единственной любви.


Родилась девочка, которая наполнила жизнь Джулии счастьем, на которое она никогда не смела надеяться. Все ее материнские инстинкты любви и защиты были сосредоточены на ребенке, и ее жизнь была эмоционально полноценной. Она продолжала управлять пабом со своей обычной эффективностью и каждый вечер нанимала няню, когда ей нужно было быть внизу, в баре. Терри вернулся с военной службы и возобновил свою работу менеджера, поэтому у нее было больше времени, чтобы проводить со своим ребенком. Люди, конечно, болтали – люди всегда болтают, – и внебрачный ребенок стал пикантной темой для сплетен. Некоторые говорили: "Она темная"орси", в то время как другие говорили: ‘Она не лучше ’, хотя и должна быть", но Джулию это не смутило. Люди всегда говорили о ней, и она всегда была равнодушна к их комментариям. Ничто не могло омрачить ее счастья, и ее сотрудники заметили смягчение в ее глазах и сияние в чертах лица, которых они никогда раньше не видели.


Это был 1957 год, когда я впервые увидел мисс Мастертон, через двадцать лет после того, как она приняла "Руки Мастера" от своего отца. Это был мой выходной, который случайно пришелся на субботу, и я показывал своим друзьям из Вест-Энда, Джимми и Майку, и некоторым из их группы, доки. Мы закончили день в объятиях Мастера. Там царила приятная, непринужденная атмосфера, и мы настроились на хорошую сессию. К вечеру паб наполнился – местные жители отправились на ночную прогулку в поисках развлечений. Война многое изменила, но не аппетит кокни к непристойным развлечениям. пианист начал чтобы оглушить "Doin‘ the Lambeth Walk, хой!", и через несколько секунд все присоединились, con belto стиль. Бокалы поднимались с каждым ‘эй!’, которое становилось все громче и с каждым припевом. Тела раскачивались в такт, и пиво было разлито. Наша группа сидела в углу и обменивалась удивленными взглядами. ‘Это будет весело", - пробормотали мы. Затем группа девушек встала, взялась за руки и начала выполнять боковой удар ногой в такт "Ламбетской прогулке’, который продолжался до тех пор, пока они не упали в изнеможении под одобрительные крики и свист. Последовала ‘Run rabbit run’ и несколько старых песен мюзик-холла. Кто-то встал и выступил в роли хормейстера с песней "сейчас все вместе"..."и паб наполнился хриплыми голосами, разрывающими голосовые связки. Было невозможно услышать собственную речь, поэтому мы просто откинулись назад и наслаждались этим.


Мое внимание особенно привлекла одна женщина. Она стояла за стойкой. Ей было около сорока пяти, она была хорошо одета и симпатична, но не была типичной барменшей. Она была ненавязчиво любезна со всеми своими клиентами, но каким-то неуловимым образом, казалось, отстраненная от всего, что ее окружало. Но в то же время она явно наблюдала за всеми и за всем, что происходило. Группа, сидевшая у двери, начала немного ссориться, один мужчина кричал и угрожал другому. Женщина вышла из-за стойки и направилась к столу. Она не сказала ни слова; она просто посмотрела на двух мужчин, и они, несколько пристыженные, сели. Больше проблем не было. Весь ее облик излучал спокойную уверенность в себе, но когда вы смотрели на ее лицо, чего-то не хватало, чего-то в глазах, что я не мог определить; какое-то пустое, отсутствующее выражение, как будто она смотрела на людей, но не видела их, или смотрела сквозь них на что-то, чего там не было.


Ребята веселились и хотели остаться, но для меня шум становился слишком оглушительным, чтобы чувствовать себя комфортно, поэтому я ушел пораньше. Когда я возвращался в монастырь, воспоминание о лице женщины и выражении ее глаз преследовало меня.


Несколько недель спустя я увидел ее снова, но это был совсем не тот человек, которого я видел в пабе. Я был в церкви Всех Святых с сестрой Джулианной. Была середина дня, и церковь была пуста, если не считать сестры и меня. Затем, пошатываясь, вошла женщина. Сначала я не узнал ее, ее волосы были растрепаны, глаза настолько покраснели от слез, что она едва могла видеть, а ноги, казалось, едва держали ее. Она дико огляделась вокруг и в поисках поддержки вцепилась в одну из скамей. Сестра Джулианна подошла к ней, чтобы спросить, может ли она помочь, но женщина не ответила. Она сделала пару неуверенных шагов вперед и скорее прохрипела, чем заговорила.


‘Да, это то самое место. Шесть лет назад это было. Здесь, в этой церкви’.


Она издала низкий стон и, пошатываясь, сделала еще несколько шагов вперед.


‘Они остановились здесь, прямо здесь, где я стою. Здесь они оставили его, маленький-пребольшой гробик. Шесть лет назад и по сей день’.


Она опустилась на сиденье и зарыдала.


Сестра спросила, может ли она чем-нибудь помочь.


‘Нет. Никто не может мне помочь. Ничто не может вернуть ее. Я просто хочу зажечь свечу, а потом я уйду’.


Сестра помогла ей дойти до алтаря, и они вместе зажгли свечу и помолились. Затем они минуту или две тихо сидели, разговаривая. Наконец женщина встала. Она ничего не сказала, но выглядела немного более собранной. Она направилась к тому месту, где остановилась раньше, где, по ее словам, стоял гроб. Она молча постояла несколько минут, а затем более твердым шагом вышла из церкви.


Я спросил сестру, знает ли она эту женщину, и она сказала мне, что это мисс Мастертон, владелица "Герба Мастера". А затем она рассказала мне трагическую историю о туберкулезе, который унес жизни почти всей ее семьи и, наконец, ее маленькой девочки шести лет. Мать чуть не сошла с ума от горя, она так любила ребенка.


Я сказал сестре Джулиенне, что видел мисс Мастертон в пабе, и что-то в ней привлекло мое внимание, возможно, выражение ее глаз.


‘Да, в глазах женщины, потерявшей ребенка, есть что-то такое, что отличает ее от других. Горе и боль никогда не проходят. А для мисс Мастертон это было тем более ужасно, что ей посоветовали самой сдать анализ на туберкулезную палочку. Были взяты анализы крови, которые показали, что она была носителем бациллы, и была в течение длительного времени, но никогда не проявляла никаких признаков или симптомов и сама никогда не умирала от болезни. Вполне вероятно, что она заразила свою собственную дочь.’


АНГЕЛЫ


В то время как она могла живо вспоминать события из далекого прошлого, краткосрочная память сестры Моники Джоан, казалось, становилась все короче и короче. Она, казалось, совершенно забыла тот неприятный факт, что всего несколько месяцев назад предстала перед судом Лондонского квартала Сешнс по обвинению в воровстве. Обвинение утверждало, что она украла драгоценности из Хаттон-Гарден, и изначально все улики указывали на ее вину. Но неожиданный свидетель доказал ее невиновность. Суд был, мягко говоря, шоком для монастыря, но для сестры Моники Джоан это было так, как будто этого никогда не было. В разговоре она была прежней, восхитительной и занимательной, но в своем поведении становилась все более эксцентричной и непредсказуемой.


У сестры была племянница, точнее, пра-пра-племянница, живущая в Соннинге, Беркшир. Они не встречались и не общались много лет. Однажды сестра решила навестить свою племянницу, и более того, она решила, что женщине следует преподнести в подарок пару прекрасных чиппендейловских стульев, которые стояли у нее в комнате. Соответственно, однажды рано утром она покинула Ноннатус-Хаус, пока сестры были на молитве, и до прихода миссис Б., кухарки, или Фреда, бойлера. Как она отнесла два стула вниз, догадаться невозможно, но она это сделала.


Выйдя на улицу, она отнесла один стул на угол, а затем вернулась за другим. Таким образом она проследовала до Ост-Индской Док-роуд, где к ней подошел полицейский и спросил, может ли он помочь. Сестра Моника Джоан не любила полицейских. Она воскликнула: ‘Тас, с дороги, парень", - и ударила его ножкой стула в живот. Полицейский решил позволить ей продолжать в том же духе.


Сестра дошла до автобусной остановки и села, чтобы отдышаться. Подошел автобус, и кондуктор, будучи доброй душой, помог ей взобраться на два стула и поставить их в багажное отделение. Когда они добрались до Олдгейта, он помог ей выйти и показал, где она может сесть на автобус до Юстона, где ей придется пересесть на другой до Паддингтонского вокзала.


Приближался час пик, когда автобус подкатил к Паддингтону. Автобусная остановка находилась на некотором расстоянии от железнодорожного вокзала, поэтому сестра оставила один из стульев (Чиппендейл, огромной ценности) на автобусной остановке, а другой отнесла на вокзал. Потом она оставила его на привокзальной площади и вернулась за вторым. Оказавшись на станции, сестре Монике Джоан стало легче, потому что она нашла носильщика, который погрузил стулья на свою тележку и отвез их на поезд, идущий в Рединг, где ей пришлось бы пересаживаться на ветку до Соннинга.


Тем временем в доме Ноннатус была поднята тревога. Сестра Моника Джоан пропала, и никто понятия не имел, куда она подевалась. Миссис Б. была в слезах. Полиция была проинформирована, но не смогла предложить никакой помощи. Во время обеда был получен телефонный звонок, в котором говорилось, что полицейский сообщил о том, что видел монахиню в шесть часов утра на Ост-Индской Док-роуд и что она ударила его ножкой стула в живот.


"Ножка от стула!’ - недоверчиво воскликнула сестра Джулианна. ‘Что она делала с ножкой от стула?’


‘Она несла стул", - ответил дежурный полицейский.


‘Но это невозможно. Ей девяносто, и это было на Ост-Индской Док-роуд, как ты мне сказал’.


‘Я только рассказываю вам то, что сообщил констебль, мэм. Я ничего не выдумываю. А теперь, если вы меня извините, мне нужно работать. Мы будем внимательно следить за этой пропавшей монахиней, и если у нас появятся новые сообщения о ее деятельности, вы будете проинформированы. Хорошего вам дня, мэм.’


Сестра поспешно пошла в комнату сестры Моники Джоан и заметила, что не хватает не только одного стула, но и двух! Беседа во время ланча за большим обеденным столом не была сосредоточена ни на чем другом, и были произнесены молитвы за безопасность сестры Моники Джоан.


Поезд прибыл на станцию Соннинг около полудня, и сестра Моника Джоан позвонила своей племяннице. Ответа не последовало. Поэтому она решила идти с Богом и села на один из стульев, чтобы немного вздремнуть. Добрая носильщица подала ей чашку чая. Около четырех часов она позвонила снова, и на этот раз ей повезло. Ее племянница была дома. Можно только представить ее удивление, когда она получила весточку от своей двоюродной бабушки спустя столько лет, особенно когда она ждала на вокзале с двумя стульями. Племянница приехала на своей машине, чтобы забрать свою тетю. В багажник можно было втиснуть только одно кресло, поэтому другое пришлось оставить на тротуаре перед вокзалом. Оно все еще было там, когда она вернулась пару часов спустя.


Они позвонили в монастырь около пяти часов. Племянница сказала, что ее тетя устала, но счастлива и может остаться на несколько дней, если захочет. Она добавила, что не получала предупреждения о предполагаемом визите и что она вообще случайно оказалась дома, поскольку работа часто отнимала у нее несколько дней подряд. Она не могла себе представить, что случилось бы с ее тетей, если бы она была в отъезде. Телефон был передан сестре Монике Джоан, которая в ответ на тревожные расспросы сестры Джулианны сказала: ‘Конечно, со мной все в порядке. Не суетись так. Почему со мной должно быть не все в порядке? Ангелы присматривают за мной.’


На ангелах, безусловно, лежала большая ответственность за сестру Монику Джоан, и они ни на минуту не могли ослабить свою бдительность. Возьмем, к примеру, случай, когда она чуть не подожгла себя. Она жаловалась, что в ее комнате недостаточно света и что она не может читать в постели; это было недостаточно хорошо, нужно было что-то делать. Фред, наш подрабатывающий человек, любезно протянул небольшой кабель вверх по стене и установил лампочку прямо над ее головой. В нем не было ничего особенного – просто лампочка, на которую был надет маленький абажур с бахромой . Сестра Моника Джоан была в восторге. Так просто; дорогой Фред – она всегда могла на него положиться, и теперь она могла читать в постели всю ночь, если бы захотела.


Она действительно хотела этого, с тревожными последствиями. После приступа пневмонии, вызванного прогулкой холодным ноябрьским утром по Ист-Индской Док-роуд в ночной рубашке, сестре Монике Джоан оказали милость, разрешив позавтракать в постели. Миссис Б. обычно принимала его около 9 утра, после того, как мы, акушерки и медсестры, отправлялись на утренние осмотры. Но ангелы, должно быть, позаботились о том, чтобы миссис Б. в то конкретное утро нужно было быть на рынке к 9 утра, и поэтому она отнесла сестре завтрак наверх в 8 утра. Мы все были на кухне завтракали, а монахини все еще были в часовне. В доме было тихо, если не считать скребущего-скребущего Фреда, вытаскивающего котел. Пронзительный крик, за которым последовали более громкие повторяющиеся вопли, нарушил спокойствие. Мы, девочки, и Фред выбежали в коридор, все кричали: ‘Что это, откуда это взялось?’ Дверь часовни открылась, и монахини выбежали. (Известно, что монахини убегают, когда того требуют обстоятельства!) Крики прекратились, но мы слышали, как кто-то мечется на втором этаже. ‘Оставайтесь на месте", - приказала сестра Джулианна. "Фред, пойдем со мной. Разочарованный тем, что пропустил драму, я ждал вместе с остальными в коридоре. Воздух теперь наполнился запахом гари. Еще больше бегущих ног, приглушенных голосов, и по коридору поплыл дым. Кто-то пошел в ванную, открылись краны, были закрыты окна, послышался стук и топот, а затем спокойный голос сестры Джулианны: ‘Я думаю, теперь у нас все под контролем. Слава Богу, вы вовремя приехали, миссис Би, иначе я трепещу при мысли о том, чем все закончилось.’


Сестру Монику Джоан, протестовавшую против того, что ее беспокоят, вывели из ее комнаты и отвели от дыма в безопасное место на первом этаже. Состояние миссис Б. было намного хуже. Она была бледна и дрожала, и ей потребовалось выпить несколько чашек крепкого чая, разбавленного виски, прежде чем она смогла рассказать нам, что произошло. У сестры был включен новый светильник, а подушки разложены так, чтобы она могла сидеть. Самая верхняя подушка касалась электрической лампочки, и она, должно быть, заснула. Когда миссис Б. вошла в комнату, крошечный язычок пламени высотой не более дюйма вырвался из подушки. Миссис Б. закричала и вытащила подушку из-под головы спящего. Открытая дверь и движение привели к тому, что подушка, которая, должно быть, тлела некоторое время, вспыхнула. Ее повторяющиеся крики привели на помощь, а наброшенный на горящую подушку коврик и тяжелое топанье остановили пожар. Но дым был ужасным, и им повезло, что они не пострадали от испарений. Тем временем сестра Моника Джоан сидела на кровати и говорила: ‘Милостивые небеса! Что ты делаешь?’


Никто не пострадал. Подол рясы сестры Джулианны сильно обгорел, но сама она не обгорела. Все они были черными от дыма и сажи. Но сестра Моника Джоан беспокоилась меньше всех. То ли она действительно забыла об этом, то ли решила, что так будет целесообразно (я никогда не мог быть до конца уверен), но она больше не упоминала об этом инциденте. Когда лампу над ее кроватью убрали, она ничего не сказала, но напустила на себя суровый вид.


Затем был случай, когда сестра Моника Джоан застряла в ванне.


Мы, девочки, впервые осознали, что что-то не так, когда услышали движения и голоса с этажа Сестер в период Большей тишины. Это время после повечерия, последнего служения дня, и перед мессой, первой в новом дне, в течение которого по монашеской традиции обычно соблюдается полная тишина. Но в этом случае Сестры ни в коем случае не соблюдали правило. Сначала мы услышали одно или два слова, произнесенных шепотом, потом больше, затем гул взволнованных голосов, все говорили одновременно, сопровождаемый стуком в дверь и криками: "Сестра, ты слышишь нас?" Открой дверь.’


Что происходит? Мы вопросительно посмотрели друг на друга. Послушница Рут сбежала вниз по лестнице.


‘Фред все еще здесь? Он уже ушел?’ - крикнула она, подбегая к кухне. Мы не знали, но потом услышали: "Фред, слава богу, ты все еще здесь. Быстро поднимайся на второй этаж. Мы думаем, тебе придется выломать дверь.’


Таинственный! Волнующий! Волнующий! Мы, девочки, смотрели друг на друга, ожидая большего.


Мы услышали еще голоса наверху, но не поняли, что происходит. Фред спустился вниз и прошел мимо нас, когда мы выжидающе стояли на лестничной площадке.


"В чем дело, Фред? В чем дело?’


‘Я выхожу на улицу посмотреть, открыто ли окно’.


‘Окно? Мы думали, это дверь’.


‘Так будет легче’.


‘Чем что?’


‘Чем ломать дверь’.


И он побежал.


В этот момент сестра Джулианна спустилась вниз и встретила входящего Фреда.


‘Да, сестра. Окно открыто. Я считаю, что "о, я могу это сделать’.


‘О, Фред, ты замечательный. Но будь осторожен’.


Фред напустил на себя героический вид.


‘Не волнуйся за меня, сестренка. Я в порядке. Мы доберемся до старой леди в безопасности, вроде. Я принесу пять лестниц’.


И он побежал.


Заговорила Синтия. ‘Сестра, пожалуйста, расскажи нам, что происходит’.


"Ну, дверь в ванную заперта. Похоже, что сестра Моника Джоан в ванне и не может выбраться, но никто не может войти, чтобы помочь ей’.


Желая поучаствовать в действии, я сказал: ‘Фред немного преуспевает. Я более проворен, чем он. Разве я не мог бы подняться по служебной лестнице?’


Сестра понимающе посмотрела на меня.


‘Я не сомневаюсь, что ты более проворен. Но если бы ты предположил Фреду, что он прогрессирует и больше не способен подниматься по служебной лестнице, он был бы очень оскорблен. Мы оставим это на его усмотрение’.


Двадцать минут спустя Фред спустился вниз, выглядя, что необычно для него, смущенным. Сигареты, которая обычно свисала с его нижней губы, на месте не было. Без нее он выглядел по-другому.


‘Что случилось, Фред?’ мы хором спросили.


Зная, что мы сгораем от нетерпения и что он был единственным источником информации, просто чтобы подразнить нас, он достал из кармана помятую жестянку из-под табака и начал сворачивать очередную тонкую сигарету.


‘О, Фред. Не провоцируй. Расскажи нам, что произошло’.


Он закурил, почесал в затылке и посмотрел на нас своим юго-западным глазом, прежде чем сказать: ‘Ну, я думаю так: "оу, я, должно быть, единственный парень в Англии, который видел монахиню совершенно голой’.


‘О-о-о!’


Наша реакция подогрела его рассказ.


‘Ну, я поднимаюсь по лестнице к пяти окнам, типа, и меня засовывают внутрь. “Проваливай, парень”, - кричит она. ‘Мне пора, сестренка", - говорю я. “Приходи в другой раз, если нужно; сейчас это неудобно”. И она брызгает водой мне в лицо. Ну, я этого не ожидал и чуть не потерял равновесие.’


‘Оооо, Фред. Бедный Фред’.


Он действительно наслаждался собой.


‘Но я хватаюсь за пять сторон пяти окон и повисаю на них, и говорю: “Прости, сестра, но я должен войти. Ты не можешь оставаться здесь всю ночь. Ты смертельно простудишься”. Не, сложность в том, что ванна находится под намоткой, так что я могу залезть в ванну и перелезть через нее, остаться в ней и не упасть в себя.’


‘Как тебе это удалось, Фред?’


‘С трудностями’ - это ошибка. Шутка быть умным, типа.’


‘Фред, ты такой умный’.


‘Не-а, не-а, шучу по-умному", - скромно сказал он. ‘Хуже всего было то, что я как-то уронил свою сигарету, и она поплыла вокруг моей старой леди. Потом я отпираю дверь, и входят сестры, а теперь я собираюсь убрать лестницы.’


‘Не хочешь ли чашечку чая перед уходом, Фред?’


‘Ну а теперь, это приглашение, которому я не могу сопротивляться, если вы, девочки, согласитесь на одно со мной’.


Конечно, мы хотели бы. Мы бы не хотели ничего лучшего. Итак, мы все сели на большой кухне за чашку чая, кусочек торта миссис Би и старую добрую болтовню.


Наверху мы услышали новые звуки движения и голосов, затем плеск воды и бульканье сливной трубы. Затем все стихло. Наступила еще большая тишина.


Сестра Моника Джоан была найдена в сарае для велосипедов однажды зимней ночью Чамми, которую вызвали около двух часов. Опять же, должно быть, это устроили ангелы. Если бы сестра осталась в сарае до утра, она, вероятно, умерла бы от переохлаждения; она была очень худой, у нее не было защитных запасов жира, чтобы покрыть ее старые кости. Чамми доставала свой велосипед, когда услышала движение в углу сарая и подумала, что это крыса – мы все боялись крыс в темных местах. Она посветила фонариком на площадь и пришла в ужас, и действительно в ужасе, увидев движение руки. Затем властный голос, привыкший к тому, что ему повинуются, приказал: ‘Не свети мне так в глаза! Принеси мне подушку, если хочешь быть полезным, но выключи свет.’


Сестра Моника Джоан лежала, свернувшись калачиком, в каком-то старом походном снаряжении, вероятно, оставшемся от чьих-то попыток девочек-гидов. Ей было очень холодно и очень хотелось спать, что является опасным сочетанием. Она возмутилась, что ее беспокоят, и попыталась оттолкнуть Чамми. ‘Убирайся со своими мерзкими огнями и надоедливым шумом. Почему меня не могут оставить в покое?’ Чамми отнесла ее в дом и предупредила сестер, что ей нужно выйти к роженице. Сестры укрыли старую леди теплыми одеялами и грелками и дали ей горячие напитки. Удивительно, но с ней ничего не случилось, даже насморка не было.


Несколько дней спустя я был в ее комнате и рассказал о ночном приключении. Она отмахнулась от этого, назвав ‘много шума из ничего’.


‘Что ж, - заметил я, - тебе повезло, что в сарае нашлось какое-то старое походное снаряжение, которым ты мог укрыться, иначе ты мог умереть от холода’.


"Ходить в походы, - сказала она, - это так весело! Раньше нам это нравилось’. Ее глаза горели, а голос был оживленным.


"В поход, сестра?’ Воскликнул я. "Ты что, серьезно?" Ты была в походе?’


Она была оскорблена.


‘Конечно, моя дорогая. Ты же не думаешь, что я ничего не сделал в своей жизни, правда? Раньше мы часто ходили в походы, мои братья и сестры, и несколько друзей, с горничной и слугой. Это было чудесно.’


‘ Горничная и слуга? Кемпинг?’


‘Это было совершенно пристойно – муж и жена на нашей службе’.


‘Я думал не о приличиях, а о слугах! Кемпинг ...’ Мой голос подвел меня.


‘Они были нам нужны, моя дорогая. Нам нужен был мужчина, чтобы ставить палатки, носить воду, разжигать костры и тому подобное, и нам нужна была горничная, чтобы готовить’.


‘Что ж, если ты ставишь это так, сестра, я полагаю, что так и было’.


Я тихо усмехнулся, но не думаю, что она поняла шутку.


В один незабываемый воскресный день мы с Синтией повели сестру Монику Джоан на прогулку. Погода была прекрасная, и мы решили отвезти ее в парк Виктория, где есть прекрасное озеро, и где жители Ист-Энда собирались со своими детьми в солнечную погоду. Но когда автобус прибыл, он был полон, поэтому под влиянием момента мы изменили наш план и сели на следующий автобус, который направлялся в Лаймхаус, мимо канала, известного как Каттс. Мы подумали, что могли бы прогуляться по буксирной дорожке. Канал был прорыт в девятнадцатом веке, чтобы соединить реку Леа с Лаймхаусским заливом Темзы, и широко использовался коммерческими баржами до закрытия доков в 1970-х годах. Это всегда был приятный район для прогулок.


Когда мы добрались туда, сестра неожиданно сказала: ‘Мне не нравятся порезы’.


‘Почему бы и нет, сестра?’


‘Мрачное место. Плохие ассоциации’.


‘ Что ты имеешь в виду? - спросил я.


‘Место самоубийств. В старые времена, плохие старые времена, когда не было ни денег, ни работы для мужчин, ни еды для детей, каждую неделю раздавался крик: “Тело в порезах, тело в порезах”, и всегда это была женщина. Бедная, оборванная, полуголодная женщина, доведенная до предела отчаяния. Как мне сказали, однажды женщину с привязанным к ее телу ребенком вытащили наружу.’


‘Сестра, как ужасно. Может быть, нам уехать?’


‘Нет. Я хочу поехать и увидеть это своими глазами. Я не был здесь сорок лет, с тех пор как умерла Берил’.


Мы с Синтией переглянулись. Мы оба хотели услышать историю, но не хотели тревожить ее мысли, на случай, если они переключатся на что-то совершенно несвязанное, и история будет утеряна. Но едва движущаяся темная вода, казалось, привлекла ее внимание, и она продолжила.


"Мне сказали, что однажды ночью она спрыгнула с моста Вонючий дом, а ее тело вытащили на следующий день. Я не был удивлен. Никто не был. У нее был муж-грубиян, семеро детей, ожидался еще один, денег не было, и жить приходилось в лачуге – обычная история. Удивительно только, что больше женщин этого не сделали. Знаете, каждый ребенок боялся, что однажды все станет так плохо, что мама прыгнет в воду.’


Она подняла руку, взялась за крест, который висел у нее на шее, и подняла его над каналом. Она крикнула: ‘Будьте освящены, вы, черные и злые воды. Покойся с миром, Берил, нелюбимая жена, плачущая мать. Пусть стенания твоих детей освятят эти набухшие глубины.’


Что думали окружающие об этой маленькой выставке, я не могу сказать, но некоторые из них одарили ее довольно забавными взглядами.


Сестра была в хорошей форме и продолжила: "Ты знаешь, что сказал этот грубый муж, когда викарий сообщил ему, что его жена мертва, и как она умерла?’


‘Нет. Что?’ - спросили мы хором.


‘Он сказал, мои дорогие – сам викарий рассказал нам – муж сказал: “Злобный кот. Злобный до последнего. Она знала, что сегодня день Ньюмаркета, и она знала, что я парень с тонкими чувствами, поэтому она пошла и в шутку ’убила’ себя, чтобы вывести меня из себя перед скачками. Я знаю твои мерзкие привычки. Это была злоба, чистая злоба ”. Затем он вышел. Викарий остался один на заброшенной кухне, с семью грязными, голодными детьми вокруг него, для которых ему придется как-то позаботиться, если отец не захочет. Затем мужчина вернулся. Но у него не было мыслей о своих детях. Он непринужденно подошел к викарию, похлопал его по груди и сказал: “Теперь послушай меня, приятель. У меня не будет похорон в пятницу. Сегодня день Эпсома, понимаешь? Никаких похорон. Я не буду заставлять ее смеяться дважды ”.


‘Это был последний раз, когда викарий видел его. Он не пришел на похороны, которые были во вторник, и просто бросил своих детей. Все они оказались в Работном доме’.


Сестра Моника Джоан больше ничего не сказала, и мы продолжили прогулку. Солнце светило приятно, и призраки прошлого, казалось, давно уснули. Мы с Синтией поговорили о наших планах на будущее. Она надеялась испытать свое призвание в религиозной жизни. Я знал, что это был огромный шаг, требующий много размышлений и молитв, но я всегда считал Синтию святой (или почти) и не был удивлен. Мы подошли к деревянной скамье и сели, и она спросила мнение сестры.


‘Как ты думаешь, сестра, я призвана быть монахиней?’


‘Только Бог знает. Много призванных, но мало избранных, дитя мое’.


‘Что привело тебя к религиозной жизни?’


‘Конфликт между добром и злом. Вечная битва между Богом и дьяволом. Я пытался сопротивляться зову, но он был слишком силен’.


Монахиня сидела, глядя на воду. Я отважился задать вопрос: ‘Неужели не было другого выхода?’


‘Для меня - нет. Для других все по-другому. Не обязательно быть монахиней, чтобы воевать с дьяволом. Быть в битве на стороне ангелов - вот все, что имеет значение.’


‘Ты веришь в дьявола?’ Провокационно спросила я.


‘Глупое, легкомысленное дитя, конечно, хочу. Достаточно взглянуть на досье нацистов во время войны, чтобы увидеть работу дьявола’. Зверства войны были живы в умах каждого.


Она презрительно отвернулась от меня. Я оскорбил ее, и она пробормотала: ‘Бездумные, пустые вопросы’, но затем сказала Синтии более мягко: ‘Испытай свое призвание, дитя мое. Стань послушницей, затем Послушницей. Время покажет, действительно ли ты призван. Это тяжелая жизнь, и сомнения всегда будут мучить тебя. Просто иди с Богом.’


Упоминание о нацистах напомнило мне о том, что сестра Джулианна рассказала мне некоторое время назад; что в Германии была община лютеранских монахинь, основанная в 1945 или 1946 году, сразу после войны, призванием которых была созерцательная молитва и покаяние за грехи их соотечественников. Женщины жили в крайних лишениях, максимально приближенных к жизни в концентрационном лагере: минимальное питание (все монахини были близки к голодной смерти), скудная одежда, отсутствие обуви, зимой не было отопления, и никаких кроватей, только соломенный матрас и тонкое одеяло. И эта жизнь, которую они прожили во искупление грехов других. На меня эта история произвела глубокое впечатление, хотя я и не мог по-настоящему понять духовную сторону призвания. Я размышлял над проблемами греха, вины, искупления, искупления, религиозного призвания и многими непостижимыми темами, когда внезапно сестра Моника Джоан встала.


‘Вода не очень глубокая, ’ объявила она, ‘ я не понимаю, как кто-то мог в ней утонуть’.


‘Это посередине’, - указал я. ‘Туда ходят грузовые баржи’.


‘Но ты можешь видеть дно. Смотри, ты можешь видеть камни’.


‘Это только по краям. В любом случае, уровень воды в данный момент низкий. Уверяю вас, в середине глубоко’.


"Я в это не верю. Посмотрим’.


Прежде чем мы смогли ее остановить, а она оказалась на удивление проворной, сестра Моника Джоан преодолела несколько шагов к каналу и теперь стояла по щиколотку у кромки воды.


‘Ну вот, я же говорила тебе, ’ торжествующе воскликнула она, - истории о людях, тонущих в Порезах, - это просто фантазии’. И она сделала еще один шаг к центру.


"Вернись!’ - в тревоге закричали мы с Синтией. Мы прыгнули в воду рядом с ней, но Сестра была слишком быстра для нас.


‘Не говори глупостей", - крикнула она, делая еще один шаг вперед. Но порезы прошли, и она мгновенно упала вперед, в глубокую воду.


Мы с Синтией были не единственными, кто бросился вслед за ней. В тот воскресный день около дюжины жителей Ист-Энда нырнули в канал полностью одетыми. Никому из нас не нужно было беспокоиться. Сразу стало очевидно, что сестра Моника Джоан умеет плавать. Ее одежда не сразу впитала воду, и она плавала вокруг нее, как крылья огромной черной водоплавающей птицы. Ее голова была высоко поднята, а белая вуаль развевалась за ней, как экзотическое оперение.


Все могло бы быть хорошо, и Сестра могла бы доплыть до нас, если бы не энтузиазм трех местных парней, которые нырнули с другого берега. Они схватили ее и поплыли туда, откуда пришли.


"Нет, не с той стороны!’ Я закричал. "Вернись – с этой стороны!’ Все вокруг, включая тех, кто был в воде, выкрикивали инструкции. Мы все знали, что если мальчики высадят Сестру на противоположном берегу, то выхода на буксирную дорожку к мосту не будет. Но ребята не поняли или не могли понять во всей этой неразберихе. Они вытащили Сестру на середину канала и считали себя героями. Мощный мужчина с дубовыми мускулами и скоростью олимпийского пловца добрался до них первым. Он врезал одному парню по уху, толкнул другого под воду, схватил протестующую монахиню и поплыл с ней обратно на нашу сторону.


Не спрашивай меня, как мы доставили сестру Монику Джоан в монастырь. Весь процесс был слишком сложным и запутанным. Мои воспоминания туманны: она скромно и пристойно раздевается; десятки промокших людей дают советы; гадают, что же на нее надеть; кто-то жертвует плащ, кардиган, детскую шаль; пытаются найти ее туфли. Пловец и еще один мужчина доставили ее на Коммершиал-роуд, предоставив ей кресельный подъемник. Она царственно восседала на их скрещенных руках, держа их с совершенным самообладанием, как будто ныряние в Порезы было обычным делом. Должно быть, кто-то остановил грузовик на Коммершиал-роуд, потому что я помню, как двое мужчин подняли Сестру в грузовик и устроили ее поудобнее. Она поблагодарила их с королевской грацией, и двое крепких докеров покраснели от удовольствия. ‘Никаких проблем, мэм’, - сказали они. "В любое время. Хорошего дня, мэм’.


По возвращении в монастырь ее уложили в постель с грелками и горячими напитками. Она проспала двадцать четыре часа, а когда проснулась, оказалось, что она вообще ничего не помнит о том, что произошло. Она не пострадала. Должно быть, это снова были ангелы.


СЛИШКОМ МНОГО ДЕТЕЙ


‘Мне очень жаль, мистер Хардинг. Ничего не поделаешь’.


‘Но ты сказал, что мы были первыми в списке жилья’.


‘ Да. Но есть задержки со строительством. Забастовки. Забастовка электриков.’


‘Мы можем переехать без электричества. Там, где мы находимся, электричества нет, так что это не имеет значения’.


‘Извините, Совет не может разрешить вам переехать в недостроенное помещение’.


‘Но я же говорю тебе, для нас это не имеет значения. Мы отчаянно хотим переехать, подойдет любое место. Любое место лучше того, что у нас есть".


"Об этом не может быть и речи, мистер Хардинг. Закон совершенно ясен. Муниципальные помещения должны быть адекватными и подходить для семьи, подающей заявление о переселении’.


Муниципальный чиновник перетасовал свои бумаги. Это была невыполнимая работа. Десять претендентов на каждый строящийся дом или квартиру. Список жилья из тысяч, каждый из которых требовал чего-то лучшего, чем разрушенные бомбами здания, перенаселенность и антисанитарные условия, в которых они жили. Но он должен был следовать правилам.


‘Ну, когда закончится забастовка электриков vis, сколько она продлится? Сколько времени, а?’


Билл Хардинг угрожающе наклонился вперед. Чиновник оборонительно откинулся назад.


‘Я не знаю’.


Билл стукнул по столу своим мощным кулаком.


‘Как долго? У тебя должна быть какая-то идея. Как долго продлится забастовка? Неделю? Две недели? Потом мы сможем переехать – да?’


‘Боюсь, что нет, мистер Хардинг. Дело не только в задержках со строительством. Это вопрос размера’.


‘Размер? Какой размер?’


‘Размер семьи, мистер Хардинг. У вас слишком много детей. В настоящее время муниципалитет строит квартиры с двумя и тремя спальнями. Мы не можем позволить семье из восьми человек переехать в квартиру с тремя спальнями. Нам пришлось бы предоставить квартиру или дом с четырьмя или даже пятью спальнями для семьи такого размера. И в настоящее время Муниципалитет просто не строит квартиры с пятью спальнями.’


‘Но это глупо. Три спальни - это роскошь. Более чем достаточно. У нас всего одна спальня, и мы все в ней спим. Мы бы все отдали за три спальни’.


‘Извините, мистер Хардинг. Но у нас свои стандарты и свои правила. Мы не можем сдавать квартиру или дом с тремя спальнями семье из восьми человек. Это просто не разрешено’.


Билл растерял всю свою агрессивность, и им овладело отчаяние. Он глубоко вздохнул и обхватил голову руками. Ему нужно было вернуться к работе. Он взял часовой отпуск, чтобы встретиться с Советом, и это было все равно что биться головой о кирпичную стену.


"Чертова волокита", - простонал он.


‘Мне жаль, мистер Хардинг, действительно жаль. Но правилам нужно подчиняться’.


Билл встал и вышел, не взглянув на представителя Муниципалитета, который с подавленным и усталым вздохом сказал: ‘Следующий, пожалуйста", зная, что следующее собеседование будет таким же плохим, если не хуже, чем предыдущее.


Билл, ссутулившись, побрел по дороге к судостроительной верфи, где он был сварщиком. Он прислонился к стене и сильно пнул камень. Камень пролетел по тротуару и попал в проезжающий грузовик. Камень отрикошетил и отскочил обратно на тротуар. Полицейский увидел, что произошло, и подошел к Биллу. Реального ущерба нанесено не было, но полицейский содрал с Билла полоску за опасное и безответственное поведение. Этот инцидент никак не улучшил его настроение – чертова волокита, чертов закон. Что ж, его чертова работа могла подождать; ему нужно было выпить. Он зашел в паб и пропивал свой обеденный перерыв до тех пор, пока в два часа не пришло время расставаться. Он вернулся в ярд в 3 часа дня, отсутствовавший с 11 часов утра бригадир обрушился на него, как тонна кирпичей. Билл непристойно выругался в его адрес и вышел. Он бродил по улицам до открытия в пять часов, а затем напился в стельку.


Хильда сделала себе еще чаю, закурил сигарету, и сел за стол с ней ежедневная зеркало прислонил бутылку молока. Двое младших детей ползали по полу, играя – слава Богу, старшие были в школе и на несколько часов были свободны от ее рук. Она не могла смириться с тем, что, как ей казалось, она знала. Она потягивала чай и смотрела на потрескавшуюся стену и огромное влажное пятно на серо-коричневом потолке. Оно становится больше, подумала она. Когда все это чертово дело рухнет, вот что она хотела знать. Бесполезно разговаривать с тем домовладельцем – ты все равно его никогда не видел, не мог пройти мимо его агента, который только сказал, что если тебе это не нравится, убирайся, внеси свое имя в муниципальный список жилья. Что ж, они были в чертовом списке пять лет, и посмотри, к чему это их привело. Никуда. Наффинк. Милая Фанни Адамс.


Она налила себе еще чашку чая и добавила в нее сахар. Теперь это. Она не могла этого вынести. Ни за что. Но все признаки были налицо. Она не сказала Биллу. Не осмелилась. Возможно, ей следовало сказать ему до того, как он отправился в Совет, но почему-то у нее не хватило смелости. Интересно, как у него дела. Он сказал, что будет тверд, не уедет, пока ему не пообещают место и свидание. Свидание. Это то, чего они хотели. Свидание, которого стоит с нетерпением ждать, когда они смогут покинуть эту разваливающуюся помойку. Она могла бы свернуть шею тому агенту. В прошлый раз, когда она указала на сырость на потолке и попросила о ремонте, он улыбнулся и сказал, что это имущество, находящееся под запретом, и что Совет не разрешит ремонт, потому что оно находится под запретом. Вот тебе и логика! Прошлой ночью она слышала, как капает вода, когда лежала без сна, размышляя, сказать Биллу или нет, прежде чем он отправится в Совет, и капли, казалось, приближались.


Они знали, что крыша сорвалась, но это было двумя этажами выше, и этажи над ними защищали от дождя. Но если бы этажи сорвались, тогда у них не было бы крыши над головами. Она должна попросить Билла подняться наверх и постелить брезент этажом выше. Это немного продержало бы их сухими, и тогда они могли бы снять муниципальную квартиру. Билл сейчас был бы в муниципальном офисе. Он бы им сказал.


Дети играли в кораблики – плавали спички в ведре с водой. У одного из них был пустой спичечный коробок, который захотел другой. Он схватил его. Ребенок закричал и бросился на своего брата. ‘Осторожно!’ - крикнула Хильда. Но слишком поздно. Они опрокинули ведро, и вода залила пол. ‘Вы, маленькие дьяволы", - крикнула она, вскакивая, и ударила их обоих. ‘Посмотрите на беспорядок. Теперь я должна все убрать’. Она взяла тряпку и вытерла воду, отжав ее в пустое ведро. Ну, по крайней мере, это делает пол чистым, подумала она, вытирая и отжимая. ‘Теперь мне нужно пойти и набрать еще воды. И ’ни к чему не прикасайся, пока меня не будет", - угрожающе сказала она. Она взяла ведро с грязной водой. С таким же успехом можно вылить воду из горшка, пока я буду внизу. Она вытащила ночной горшок из-под кровати и понесла его вниз по скрипучей и шаткой лестнице. Эта вонючая лестница хуже, чем наши комнаты, подумала она. По крайней мере, мы постарались немного покрасить, и я стараюсь содержать их в чистоте. Никто не ремонтировал и не украшал эту площадку или эту лестницу годами. А что касается уборки. Что ж, вы могли бы также сэкономить свои усилия. Она вышла во двор, в уборную с асбестовой крышей и сломанной дверью и опорожнила ночной горшок. Она дернула за цепочку – ну, по крайней мере, вода все еще льется, но надолго ли? Как долго? Как долго им придется ждать в этой адской дыре? Она убила бы этого домовладельца, если бы смогла добраться до него.


С таким же успехом можно заняться стиркой, теперь у меня есть чистая вода. Она наполнила две кастрюли и зажгла газовую плиту на лестничной площадке, затем снова спустилась за очередным ведром холодной воды. И теперь, как раз когда у малышки закончились подгузники. Теперь это! Она закрыла свой разум от возможности получения большего – еще большего – количества подгузников. Она наполнила жестяную ванну – ту, в которой они все мылись, – горячей водой, добавила немного мыльных хлопьев и принялась за повседневную рутину со своей тележкой и полоской солнечного света. Малыши цеплялись за ее юбки и хотели помочь, но она оттолкнула их. Пару часов спустя она закончила стирать, отжимать, полоскать, переворачивать и развешивать. Что ж, по крайней мере, сегодня прекрасный день. Скоро все высохнет. Это единственное утешение. Малыши требовали свой ужин, и двое из ее детей, младшего школьного возраста, должны были вернуться домой к обеду. Слава Богу, остальные теперь получают свое в школе. Во всяком случае, это избавляет от лишних хлопот. У нее был маленький шкафчик на лестничной площадке, где она хранила кое-что из еды. Не переборщи, а то в этой гнилой дыре все разварилось бы. Она достала пару банок печеных бобов и немного нарезанного хлеба. Гриль иногда срабатывал – она попробовала. Да, сегодня он работал. Они могли бы подать тосты с фасолью. Они всегда наслаждаются этим.


Дверь нижнего этажа открылась, и двое чумазых детей ввалились наверх, толкаясь, крича, смеясь. А теперь заткнись и садись, вот тебе тосты с фасолью, и не пачкай ими себя.


Она попыталась съесть немного сама, но от этого ее затошнило. О нет – еще один признак! Особых сомнений быть не может. Ей нужно было бы показаться врачу, она бы это сделала.


После того, как в два часа она отправила детей в школу, ей нужно было запастись едой на вечер. Она зашла в магазин на углу, тот, который она знала с детства, тот, от которого ее мать разозлилась, когда в заведении не было ни денег, ни еды, а рядом был выводок полуголодных детей. Что ж, по крайней мере, она не всегда жила за чертой бедности, не как ее бедная мама – по крайней мере, она могла прокормить своих детей и не обходиться без себя. Билл получал хорошую зарплату, и его работа была надежной, благодаря профсоюзу. Она купила еще хлеба и полфунта бекона. Они могли бы пожарить сегодня вечером хлеб и бекон, затем, поразмыслив, она добавила большую банку фасоли. Что ж, по крайней мере, там вкусно кормят, бекона у нее больше, чем когда-либо было в детстве, размышляла она. Двое малышей были беспокойными и взволнованными прогулкой, поэтому она взяла их на небольшую прогулку, не слишком далеко, потому что устала и не хотела проходить мимо места взрыва, где тусовались любители метамфетамина. Они напугали ее. Она пошла по улице, где играла ребенком, но это ее угнетало – все окна заколочены, в дальнем конце видны следы сноса. Она устало вернулась домой.


Четыре часа, и выводок будет дома. Она приготовилась к спешке и шуму. Она приготовила большое количество фасоли, бекона и поджаренного хлеба. А теперь возьми это в себя и выходи поиграть. И возьми с собой пятерых малышей. Они были у меня весь день, и я как раз собираюсь с ними сюда. Она подняла руку к шее, чтобы показать, насколько высоко. Дети проглотили свою еду и выбежали.


Хильда устроилась за чашкой чая и журналом Woman. Это было единственное время дня, когда у нее было немного покоя – когда старшие дети забирали у нее маленьких. Час спустя она подумала, что уже темнеет. Детям лучше быть дома. Она подошла к окну и крикнула на улицу. Детей не видно. Они будут на месте взрыва, будь уверен. Я сказал им не делать этого. Это небезопасно. Подожди, пока я не приберу их к рукам, маленькие дьяволы. Бормоча и ворча, Хильда поплелась к месту взрыва и собрала свой выводок, надавав при этом пощечин каждому из самых крупных за ухом. "Ты, Джес" подожди, пока я скажу твоему отцу, что ты был здесь", - крикнула она. Мальчики ухмылялись, корчили грубые рожи и уворачивались вне пределов ее досягаемости.


Было девять часов, когда все они улеглись спать, четверо малышей в спальне, двое постарше в шкафу – шкафу приличных размеров, они с Биллом договорились, когда снимали комнату вскоре после войны, почти такого же размера, как другая комната. Мы можем сложить туда все наше барахло, сказали они, смеясь.


Теперь там было полно детей! Счета по-прежнему не было. Что с ним случилось? Она села с еще одной чашкой чая и еще одной сигаретой.


В 10.45 она услышала, как хлопнула входная дверь и внизу запел Билл. Ее сердце подпрыгнуло – у него хорошие новости – она вскочила, чтобы принести ему еще чашку. Он хотел бы выпить чашечку чая перед едой, а потом рассказать ей новости. Дверь медленно открылась, Билл вцепился в нее. Он зашел в комнату и тяжело прислонился к стене, бессмысленно уставившись на нее. О нет, не пьяный, ей придется быть осторожной, обращаться с ним мягко, никаких вопросов, никакой болтовни, она не хотела, чтобы он ударил ее кулаком по лицу. Миссис Хаттертон сломали нос только на прошлой неделе. Но Билл не такой , не совсем. Она усадила его и сняла с него ботинки.


‘ Хочешь бекона с фасолью, а, утки? - Спросил я.


‘Нет’.


- Чашечку чая? - Спросил я.


‘Нет’.


‘Как насчет хорошего сэндвича с беконом, Вэн?’


‘ Это больше похоже на правду. ’ Его глаза немного прояснились.


Она подошла к газовой плите на лестничной площадке, приготовила два блюда и принесла их ему. Он не ел весь день и с жадностью проглотил первое.


‘ Выпьешь чашечку чая, чтобы запить?


Он кивнул. Он начинал больше походить на себя.


С ним все будет в порядке после хорошего ночного сна. Никаких проблем. Тебе просто нужно знать, как обращаться с пьяным мужчиной, тогда у тебя не будет проблем. Но ее счет в любом случае был не таким, он и мухи бы не обидел, но все равно никогда не знаешь, когда на них был напиток. Она пошла в спальню и отодвинула двух детей на дальнюю сторону кровати, чтобы их отцу было где лечь. Она отвела Билла в спальню, тихо раздела его и подержала ночной горшок, чтобы у него был Джимми Риддл. Горшок был так полон, что ей пришлось спуститься вниз, чтобы опорожнить его, а когда она вернулась, он лежал боком поперек кровати, обхватив ногами двух спящих детей.


Для нее не нашлось места, поэтому она провела ночь в кресле, завернувшись в пальто.


Она встала в шесть и спустилась за водой. Она заварила чай и намазала маслом немного хлеба, затем тихонько потрясла Билла. ‘Давай. Тебе пора на работу, - прошептала она, чтобы не разбудить детей. Он с трудом поднялся на ноги, трезвый, но несколько потрепанный. Они вместе сели за стол. Она зажгла сигарету "Вудбайн", сунула ее ему в рот и пододвинула к нему чай с хлебом.


‘Ты хорошая девочка, дакс", - пробормотал он, затягиваясь сигаретой.


‘ Ну? Что вчера произошло?’


‘Случилось? Я разозлился, вот что’.


‘ Нет, до этого. На Совете пяти.’


Его мысли откатились назад, и он застонал.


‘Нифига. Пшик. Придется подождать’.


‘Подожди! Мы ждали пять лет. Я думал, мы первые в списке пяти домов’.


‘Так и есть. Но нам все еще нужно подождать’.


‘ Почему? ’ свирепо спросила она.


‘Слишком много детей, вот почему’.


‘Что ты имеешь в виду? Они сказали, что всем детям нужно переехать в лучшие, ’более здоровые места’.


‘Я знаю. Но у нас их слишком много. Муниципалитет должен предоставить дом с четырьмя спальнями для двух взрослых и шести детей. На данный момент они строят только дома с двумя и тремя спальнями.’


‘Но мы можем обойтись тремя спальнями. У нас здесь только одна и буфет’.


‘Я сказал это одному парню, но это ничего не меняет. Это правила – чертовы правила’.


‘Я не могу в это поверить. Это место рушится’.


‘Я им так и сказал, а они говорят, что это не собственность муниципалитета, так что это не входит в его обязанности. Мы должны попросить нашего домовладельца о ремонте’.


"Толку от этого будет много. Слушай, давай внесем ясность. В муниципалитете есть дома с тремя спальнями, но мы не можем иметь ни одного, потому что у нас шестеро детей?’


‘Вот и все. Мы застряли. Теперь мне пора выходить. Сегодня нельзя опаздывать’. Хлопнула входная дверь, и по улице заспешили шаги.


ЖЕНЩИНА, ДЕЛАЮЩАЯ АБОРТ


Хильда села за деревянный стол и закурила очередную сигарету. Она была ошеломлена. Главным в ее сознании было подозрение, которое терзало ее в течение трех недель. Какое счастье, что она не рассказала Биллу! Только вчера она думала, что ей придется это сделать, а потом пойти к врачу. Не сейчас, ни сири, ни истекающих кровью врачей. Она увидит миссис Причард, о которой хорошо думали в округе. Она наведет справки в магазине на углу. Кто-нибудь знает, как ее найти. Хильда собрала детей и отправила их в школу, не обращая внимания на их требования и ссоры. Ее разум планировал, что ей придется сделать – чем скорее, тем лучше, каждый день будет на счету.


Осторожные расспросы привели ее к миссис Причард. Ей приходилось быть очень осторожной. Аборты на закоулках были довольно распространены в те дни, но эта практика была незаконной, и как клиент, так и исполнитель аборта могли быть привлечены к ответственности, если их поймают, и им грозил тюремный срок, если их признают виновными. Были необходимы все меры предосторожности.


Миссис Причард и ее дочь жили в доме лучшего класса на Коммершиал-роуд. Для полиции, местных врачей, церкви и социальных работников она была травницей, специализирующейся на зельях, известных только мистикам, для лечения сенной лихорадки, подагры, артрита коленей и так далее. Ее гостиная была забита бутылочками и пузырьками. Органы общественного здравоохранения несколько раз инспектировали ее помещение, которые сочли ее лекарства безвредными, хотя и неэффективными. Доказательств более прибыльной стороны ее бизнеса нигде не было видно. Она научилась своему ремеслу у своей матери, которая делала аборты с 1880-х годов, а когда пожилая леди умерла, миссис Причард унаследовала оборудование, украденное из больницы около пятидесяти лет назад.


Миссис Причард была хорошо одетой леди. Она носила элегантные костюмы и несколько золотых цепочек на своей пышной груди. Ее лицо было густо накрашено, а брови, выщипанные до тех пор, пока от них ничего не осталось, были заменены тонкой карандашной дугой, доходящей высоко до лба. Ее волосы были такого цвета, на сохранение которого не могла надеяться ни одна женщина ее возраста, и были тщательно уложены и завиты. Она приветствовала Хильду с улыбкой и сочувственно выслушала ее историю. Когда она заговорила, ее голос был фальшиво вежливым, акцент, любимый характерными актрисами.


‘О, моя дорогая, у тебя спазмы в животе. Я часто вижу это в эти дни. Врачи не знают, что с этим делать. Они ничего не знают. Я не могу понять, зачем им столько тренировок – похоже, они ничему не учатся. Не могут вылечить даже простой случай желудочных колик. Я называю это воспалением кишечника, дорогая. Подниматься или опускаться - без разницы, кишечнику приходится много работать, и у него возникает воспаление. Теперь тебе нужно немного моей специальной смеси от спазмов в желудке, дорогая. Мое собственное средство, известное только мне. Моя дорогая покойная мать, которая была мудрой женщиной, как никогда на свете, передала мне секрет на смертном одре. “Не позволяй никому забрать это у тебя”, - говорит она, словно умирающая. “Это дороже золота”, - говорит она. “Эти врачи ничего об этом не знают”, - говорит она, а затем скончалась, оставив меня с секретом.’


Миссис Причард вытерла глаза и, грустно шмыгнув носом, подошла к прилавку. Она сняла с полки несколько бутылок и с помощью мерного стакана и большой осторожности, закрыв один глаз и щурясь от света, наполнила одну бутылку. Хильда была больше всего впечатлена.


‘Это будет стоить две гинеи, дорогая, и я могу сказать тебе, что это стоит десяти любых денег. Теперь принимай по столовой ложке на ночь и утром в течение пяти дней. Поначалу спазмы в животе усиливаются, но это признак того, что зелье действует, так что не прекращай принимать его, ладно, дорогая? Должно стать хуже, прежде чем станет лучше. Если у тебя не будет кровотечения, приходи ко мне на следующей неделе. Моя дорогая мама оставила меня на смертном одре с другими секретными средствами от желудочных колик, известными только мне.’


Миссис Причард положила в карман две гинеи. Улыбаясь и заботливо, она проводила Хильду до двери.


‘Запомни, дорогая, это от желудочных колик. Миссис Причард лечит все виды: головные боли, мигрени, вросшие ногти на ногах, метеоризм, теннисный локоть и желудочные колики. Если кто-нибудь спросит тебя, это зелье от желудочных колик, от которых ты ’страдаешь’.


Хильда принимала зелье, как предписано, в течение пяти дней. Вкус был настолько отвратительным, что с каждой дозой ее тошнило, а боль в желудке была невыносимой. На третий день у нее развились сильная диарея и рвота, и большую часть ночи она провела в туалете на улице. Она сидела, скорчившись от боли, на грубом деревянном сиденье, пытаясь не вскрикнуть, когда жидкость полилась из нее. Это избавит от этого, подумала она, и скатертью дорога. Утром она с надеждой посмотрела на следы крови – но их не было. Еще три дня она терпела боль, тошноту и диарею, пытаясь притвориться перед Биллом и детьми, что все в порядке, но на шестой день была вынуждена признать, что все это было безрезультатно. Она не потеряла крови. Она все еще была беременна.


Хильда чувствовала слабость и дрожь, когда вернулась к миссис Причард, которая, напротив, выглядела великолепно. Ее недавно выкрашенные волосы были уложены на голове слоями свернутых колбасок. Ее макияж был еще гуще, чем раньше, а губы и ногти были ярко-красными.


‘О, моя дорогая. Эти неприятные судороги. Иногда их действительно нужно сметать новой метлой. Моя дорогая мама всегда говорила, что, если судороги не проходят от старой, надежной метлы, тебе придется достать новую. Теперь все зависит от тебя, дорогая. Хочешь, я достану свою новую метлу, чтобы вымести их начисто? Мне, конечно, придется приехать к тебе домой. Здесь это невозможно. У меня нет помещения. И моей дочери придется поехать со мной. Она нужна мне как мой верный помощник, ты понимаешь. И рядом не должно быть никого, ни детей, ни мужей, ничего подобного, ты понимаешь? Решение за тобой, дорогая.’


Хильда сглотнула, и ее затошнило.


‘ Будет больно? ’ пробормотала она.


‘Вряд ли это укол, моя дорогая. Я дам тебе зелье, секретную смесь моей матери, которую она дала мне, когда была при смерти. Это притупляет чувства’.


‘Неужели нет другого выхода?’


‘Если зелье от судорог не помогает, моя дорогая, значит, это действительно заедающий, упрямый вид судорог, и единственный выход - новая метла’.


‘Хорошо. Когда ты сможешь это сделать?’


‘Утро среды. И это будет стоить двадцать гиней. Десять гиней сейчас и десять, когда я закончу. Ты не пожалеешь ни пенни, моя дорогая’.


Хильда пошла на почту и сняла двадцать гиней со сберегательного счета военного времени, который она так тщательно берегла, чтобы купить новую мебель, когда они с Биллом переедут в новое жилье. Она вернулась к миссис Причард, которая взяла деньги со словами: "Ты не пожалеешь ни пенни, моя дорогая. До среды’.


Следующие несколько дней Хильда провела в агонии сомнений и нерешительности. Поступила ли она неправильно? Должна ли она пройти через это? Она могла бы отменить все это и просто родить ребенка. Но мысль о седьмом ребенке в этой ужасной квартире наполнила ее таким ужасом, что она подумала, что все было бы лучше. Должна ли она сказать Биллу? Она не знала. Мужчины такие щепетильные, возможно, он предпочел бы не знать. С другой стороны, он может начать болтать со своими приятелями по работе, и тогда, кто знает, к чему это может привести. Следующим делом в их дверь постучался Закон. Она решила не говорить ему.


В среду миссис Хаттертон, живущая напротив, согласилась взять двух малышей на день, а детей постарше отправили в школу с инструкциями готовить школьный обед и не возвращаться до четырех часов. Хильда ждала с колотящимся сердцем. Она отнесла наверх несколько ведер воды, разложила чистые полотенца и простыни и приготовила несколько рулонов ваты. Она не знала, что еще можно сделать. Ожидание - самое худшее, подумала она. В половине десятого раздался стук в дверь, и она чуть не выпрыгнула из собственной кожи, хотя и ожидала этого.


Вошли миссис Причард и ее дочь. Две женщины были сдержанно, даже уныло, одеты в коричневые макинтоши. У них обеих были волосы, накрученные на бигуди и повязанные поверх платком, что было обычным явлением среди женщин Ист-Энда. Они несли плетеные корзины для покупок, из которых торчали кочаны капусты, лука-порея, ботва репы и брюссельская ботва. Они выглядели точь-в-точь как пара домохозяек, возвращающихся с рынка. Это была маскировка, чтобы обмануть полицию.


‘А теперь, дорогая, чем скорее мы покончим с этим, тем скорее все закончится. Позволь мне осмотреть твое помещение’.


Миссис Причард поднялась по шаткой лестнице, ведущей наверх из вонючего коридора, и с отвращением сморщила свой чувствительный нос.


‘Я не удивлен, дорогая, что ты хочешь избавиться от этих желудочных колик’.


Она профессиональным взглядом осмотрела комнаты Хильды.


‘Не могу воспользоваться спальней. Нам придется сделать это на кухонном столе. Мне понадобится горячая вода. Где газовая плита? На лестничной площадке! Так не пойдет. Горячая вода должна быть готова и подана сюда. Теперь, мы можем запереть дверь? Нет? Почему бы и нет? Дверь должна быть заперта изнутри. Найдите ключ. Ах, это все? Хорошо. А теперь убери со стола. Задерни занавески; мы же не хотим посторонних глаз, правда, дорогая? А теперь, дорогая, выпей это. Это зелье моей матери, чтобы притуплять чувства – и забирайся на этот стол. Мириам, поставь это ведро туда и эту миску туда, положи эти полотенца сюда и подложи эти простыни ей под ягодицы. Я хочу, чтобы ты прижал колени к груди и держал их там, что бы ни случилось.’


Мириам была крупной, молчаливой женщиной, и она проворчала в знак согласия.


Дрожа, Хильда выпила зелье, как было указано, и, пошатываясь, забралась на стол. Она легла в то, что в медицине известно как ‘поза для литотомии", с ягодицами на краю стола, ноги подтянуты кверху и разведены в стороны. У нее кружилась голова. Шелковый голос проник в ее затуманенный разум.


‘У тебя есть остальные десять гиней, дорогая? Нельзя ожидать, что профессионал будет выполнять профессиональные обязанности без должной оплаты’.


‘На полке, в коричневом горшке", - хрипло ответила Хильда. Мириам подошла к горшку и взяла деньги.


Миссис Причард порылась в луке-порее и ботве брюссельской капусты и достала свои инструменты. Они были чрезвычайно старыми и сделаны из грубой, неполированной стали, их практически невозможно было стерилизовать – если, конечно, миссис Причард когда-либо предпринимала какие-либо попытки стерилизации. Они состояли из нескольких древних хирургических инструментов, таких как щипцы, расширители, кюретки и шприц Хиггинсона.


‘Всего лишь маленький укол, дорогая, ты почти ничего не почувствуешь", - ворковала миссис Причард, вводя пальцы во влагалище. Хильда не почувствовала никакого дискомфорта. Все будет хорошо, подумала она. Лекарство, которое она приняла, вызвало у нее головокружение и сонливость.


Миссис Причард взглянула на нее и пробормотала дочери: ‘Держи ее крепко в этом положении и приготовь полотенца’. Она прощупывала пальцами, пока не решила, что нашла шейку матки. Она прошипела: ‘Теперь держи ее неподвижно", - и щипцами ухватилась за шейку матки и потянула ее к себе. Хильда почувствовала боль, подобную ножу, вонзающемуся в ее тело, но ей удалось подавить крик. Довольно крепко держа шейку матки, миссис Причард взяла один из расширителей и попыталась протолкнуть его через закрытую шейку матки, но безуспешно. "Слишком большой", - пробормотала специалистка по абортам и потянулась за расширителем поменьше, которым она сильно надавила на отверстие шейки матки. Эдна почувствовала боль, подобную раскаленным ножам, разрывающим ее тело на части. Она открыла рот, чтобы закричать, но в него засунули полотенце, вытолкнув ее язык назад и чуть не задушив ее.


Вес Мириам крепко прижимал ее ноги к телу, так что она не могла пошевелиться.


В распоряжении миссис Причард была кюретка. Поэтому она ткнула ею в слепой попытке принудительно ввести через шейку матки в матку. Когда она подумала, что ей это удалось, она начала скрести вокруг и продолжала скрести, пока не потекла кровь. Боль была такой сильной, что Хильда потеряла сознание, а когда она пришла в сознание, ее рвало, но полотенце, которое было засунуто ей в рот, все еще было там, и она начала задыхаться. ‘Убери это полотенце; мы не хотим, чтобы она нами подавилась", - пробормотала миссис Причард.


Свежая кровь лилась рекой, но Хильда не подозревала об этом. Она осознавала только подступающую к горлу рвоту и то, что полотенце выхватили как раз вовремя, прежде чем она вдохнула собственную рвоту, которая, вероятно, убила бы ее. Она услышала бархатный голос, говорящий: ‘Ну вот. Приятный приток крови. Это все, что тебе было нужно, дорогая. Хорошая новая метла, чтобы избавиться от желудочных колик. Теперь с тобой все будет в порядке, дорогая. Ты можешь чувствовать себя неуверенно день или два, но это скоро пройдет, и ты будешь в порядке. А теперь вставай, дорогая. Да, ты можешь спокойно встать, пойти и полежать на кровати час или два. Мы приберем. Все это часть службы. Я горжусь тем, что никогда не оставляю после себя беспорядка.’


Хильда, пошатываясь, поднялась на ноги и с помощью Мириам направилась в спальню. Проходя мимо конца стола, она увидела миску, полную крови, и кровь капала со стола на пол. Неужели это все от меня, подумала она и вцепилась в полотенце, которое женщины положили ей между ног. Ее снова вырвало. ‘Выпей еще немного зелья, дорогая", - мягко сказала миссис Причард. ‘Это облегчит желудок и поможет тебе уснуть. Эти спазмы могут быть действительно ужасными, не так ли, дорогая?’ Хильда выпила зелье и легла на кровать. Она снова впала в бессознательное состояние, которое продолжало приходить и уходить до конца дня.


Две женщины кое-как убрались, миссис Причард пробормотала: "Если она ожидает, что мы уберем эту лачугу, то ей придется подумать о другом", - после чего оставила истекающую кровью Хильду в шоке и полубессознательном состоянии.


Миссис Хаттертон привезла малышей обратно в три часа. Она увидела, в каком состоянии была Хильда, и сложила два и два. ‘Бедняжка", - пробормотала она. Она забрала детей к себе и вернулась с чистыми полотенцами и простынями и отнесла наверх свежую воду, потому что Хильда бушевала от жажды. Она забрала окровавленное белье и обернула чистое вокруг раненой женщины. Позже она забрала к себе и старших детей и накормила их, несколько раз возвращаясь к Хильде, чтобы сменить белье и дать ей попить. Когда она увидела Билла, возвращающегося в шесть часов, она остановила его в улица и сказала ему, что его жена заболела. Больше ничего. Она сказала ему, что присмотрит за детьми, пока не вернется ее старик, но потом им придется вернуться домой. Билл просто предположил, что у его жены грипп – ‘В последнее время она немного не в себе’. Он понятия не имел и был ошеломлен, когда увидел Хильду, смертельно бледную, едва способную двигаться или говорить. ‘Я позову врача", - сказал он. ‘Нет, нет, не надо, ты не должен", - был полный боли ответ женщины. Она должна была сказать ему, но он не понял. ‘Женские проблемы", - была его реакция. Ни один мужчина не имел никакого отношения к женским неприятностям. Он заварил чай и вышел. Миссис Хаттертон привезла шестерых детей обратно в половине восьмого и уложила их спать: двоих в шкафу, а остальных на диване или в детской кроватке, которую она перетащила в главную комнату. Она дала Хильде еще воды и снова сменила белье. ‘Тебе придется справиться", - сказала она. Она не предложила обратиться к врачу. Она знала, как и Хильда, что врач, вероятно, означал бы участие полиции и судебное преследование. Об этих вещах нужно было умолчать. ‘Я буду завтра", - сказала она, уходя.


Билл вернулся в половине одиннадцатого. Он выпил, но не был пьян. Хильда выглядела не лучше. ‘Ты уверена, что тебе не нужен врач?’ обеспокоенно спросил он. Ей пришлось объяснить ему, что по закону врач обязан информировать полицию о криминальном аборте. Он действительно не понял, но упоминание полиции заставило его замолчать. Вид Хильды, такой бледной и слабой, пробудил в нем прежнюю нежность к ней. ‘ Как насчет чашечки хорошего чая, а, утенок? ’ ласково сказал он. - Сделай одолжение. Хильда выдавила из себя улыбку: ‘Чашка чая была бы кстати. И Биллу спасибо. Спасибо за все’. Дети продолжали спать.


Хильде потребовалось около трех недель, чтобы восстановить силы. Кровотечение прекратилось в течение нескольких дней, но шок, боль и общая слабость держали ее в постели большую часть этого времени. Миссис Хаттертон была добра к ней. Она приходила ежедневно и провожала старших детей в школу. Она заботилась о малышах, стирала, ходила по магазинам, готовила и носила воду вверх и вниз по лестнице. Миссис Причард больше никто не видел. Ее профессиональные услуги не включали в себя послеоперационный уход.


АБОРТЫ на ЗАДВОРКАХ


Право женщины распоряжаться своим телом сейчас считается настолько само собой разумеющимся, что молодые люди с трудом верят, что аборт раньше был уголовным преступлением в Великобритании, караемым тюремным заключением для женщины и исполнителя аборта. Закон об уголовных абортах 1803 года действовал в течение 165 лет. Он был отменен только в 1967 году.


Всегда были женщины, которые хотели или нуждались в аборте. Для богатых женщин это было относительно легко – тайный визит по секретному адресу, часто за границу, где врач, работающий в незарегистрированной клинике, действовал нелегально, и обычно успешно, нанося женщине небольшой ущерб. Иногда можно было сделать аборт легально, если два врача, один из которых психиатр, засвидетельствовали бы, что женщина, желающая сделать аборт, психически и физически неспособна вынашивать беременность до полного срока. Это стоило больших денег, но риск судебного преследования был устранен.


Для бедных женщин это была совсем другая история. Большинство представителей рабочего класса жили в постоянной бедности, вся семья ютилась в одной, двух или максимум трех комнатах, где не хватало еды, освещения или отопления. Контрацепция была неадекватной, и у женщин было слишком много детей, гораздо больше, чем они могли прилично содержать или прокормить. Еще один ребенок часто был катастрофой. Для одиноких женщин беременность была катастрофой, и многие предпочитали самоубийство позору рождения незаконнорожденного ребенка.


Так миллионы женщин захотели сделать аборт. Первым опробованным методом обычно было простое вагинальное спринцевание. Но это вряд ли сработало, потому что жидкость должна попасть в матку, чтобы быть эффективной. Если был использован едкий раствор, это вызвало химические ожоги влагалища и шейки матки.


Тысячи женщин испробовали лекарственные способы опорожнения матки. Использовались сильные слабительные, такие как пинта английской соли. Также использовались джин с имбирем, скипидар, сырой спирт, алоэ и терн. Ни один из них не сработал. Газеты и журналы с дурной репутацией рекламировали то, что они называли ‘лекарствами от закупорки менструаций’, за определенную сумму денег. Они были ядовитыми, а иногда и смертельными. Хинин был обычным явлением, а некоторые ‘лекарства’ даже содержали мышьяк или ртуть.


‘Мудрые женщины’ тысячелетиями знали, что черный грибок на зернах ржи вызовет аборт. Его называли "спорынья", и было также известно, что он вызывает смертельную болезнь, обычно называемую Огнем Святого Антония. Когда я была молодой ученицей акушерки, проходившей теоретическую подготовку в учебной больнице, у моей коллеги был роман с врачом, и она забеременела. Она украла пузырек эргометрина из аптечки в палате и принимала таблетки в течение нескольких дней, пока не сделала аборт. Ей стало ужасно плохо, но ее отчаяние было таково, что она продолжала работать. Если бы старшая сестра обнаружила, что она беременна, мою коллегу уволили бы, а если бы выяснилось, что она воровала эргометрин, ее имя было бы удалено из реестра (она была SRN) и, скорее всего, передано в полицию для привлечения к ответственности в соответствии с Законом об уголовных абортах.


Некоторые женщины пробовали насильственные методы, такие как падение с лестницы, или почти утопление, или принятие обжигающе горячей ванны, в надежде, что это спровоцирует самопроизвольный выкидыш. Если женщина выживала, она обычно все еще была беременна, потому что фактически приходилось убивать мать, прежде чем можно было уничтожить плод.


Доведенные до крайности отчаянием, женщины шли на невероятные меры, пытаясь вызвать у себя выкидыш. Вязальные спицы, крючки для вязания, металлические вешалки для одежды, ножи для разрезания бумаги, ложки для маринования, изогнутые спицы для обивки мебели, спицы от велосипедных колес - все это было введено в матку отчаявшимися женщинами, которые предпочли сделать что угодно, лишь бы не продолжать беременность.


Я не могу себе представить, как какая-либо женщина может протолкнуть инструмент через закрытую зевовую полость собственной шейки матки, но это делалось бесчисленное количество раз, иногда успешно.


Я выступала с лекциями перед женскими группами в первые дни акушерства. В ходе многих из этих выступлений какая-нибудь дама в аудитории рассказывала нам историю о бабушке или двоюродной бабушке, которая сама спровоцировала аборт. Я слышал много подобных историй, причем при самых разных обстоятельствах, и все они настолько удручающе похожи, что устные свидетельства не могут вызывать сомнений.


Достаточно одной истории, рассказанной дамой на собрании Женского института: ‘Моя тетя была респектабельной одинокой женщиной тридцати пяти лет, жившей со своей матерью, которая очень гордилась репутацией семьи. Во время отпуска моя тетя забеременела и попыталась сделать аборт с помощью вязального крючка. У нее сильно пошла кровь, и ее мать узнала, что происходит. Пожилая леди была в таком ужасе от того, что могли сказать соседи, что сначала отказалась вызывать врача. Только когда стало очевидно, что ее дочь умрет, она в большой тайне вызвала врача, который произвел удаление матки и наложение швов на кухонном столе их дома, после чего он сказал: “Это не должно выйти за пределы стен этого дома. Никто, кроме нас троих, не узнает, что произошло сегодня вечером ”. Эта история не рассказывалась в семье в течение сорока лет.’


Врач спас жизнь женщины, но при этом рисковал своей карьерой. Если бы эта история стала известна и его имя стало известно Генеральному медицинскому совету, он предстал бы перед дисциплинарным комитетом за профессиональный проступок. Он мог бы выйти сухим из воды, сославшись на то, что это была срочная операция по спасению жизни, но уверенности в оправдании не было бы, и каким бы ни был исход, такой опыт был бы травмирующим для добросовестного врача.


Альтернативой попыткам довести себя до выкидыша был визит к специалисту по нелегальным абортам. Аборционисты на задворках предпочитали один из двух методов: хирургическую процедуру или метод промывания. И то, и другое крайне опасно, и только врач, имеющий хирургическое образование, компетентен проводить аборт. Однако это не остановило бесчисленное количество женщин, практикующих за плату. Они имели смутное представление о женской анатомии и оперировали подручными средствами, подобными описанным, или устаревшими инструментами, часто украденными из больницы. Там не было стерильности, анестезии, надлежащего освещения, и операции часто проводились на кухонных столах.


Легко протолкнуть металлический предмет во влагалище, но шейка матки находится почти под углом девяносто градусов к стенке влагалища. Без хирургических знаний инструменты могли легко миновать шейку матки и пройти прямо через стенку влагалища. Известно, что аборционисты, работая вслепую, засовывали острый предмет в мочевой пузырь или прямую кишку. Если инструмент все-таки попадал в матку, его иногда проталкивали прямо через нее и выводили с другой стороны. Даже если всех этих опасностей удавалось избежать, кровотечение часто было неконтролируемым.


В моей книге "Позвони акушерке" я вспоминаю встречу с Мэри, молодой ирландской девушкой, которую заманили в проституцию. Она рассказала мне трагическую историю своей единственной подруги в борделе, которая забеременела. Мадам вызвала специалиста по абортам, который использовал хирургический метод. У девушки началось кровотечение, и она умерла на руках Мэри. Ее тело исчезло, и никто не был привлечен к ответственности.


В 2004 году вышел фильм о Вере Дрейк, делавшей аборты. Это блестящий фильм, исследующий социальные дилеммы того времени. Миллионы людей, вероятно, считают фильм точным образцом уличных абортов 1950-х годов, но в нем действительно есть неточности.


В фильме предпочтение отдавалось методу промывания. Предположительно, Вера Дрейк закачивала раствор карболового мыла и воды в матку женщины с помощью шприца Хиггинсона. Но то, что она делала, было не более чем простым вагинальным спринцеванием, которое вряд ли оказало бы какое-либо влияние на течение беременности, потому что жидкость попала бы только во влагалище, но не в матку.


Промывание может показаться менее травматичным, чем хирургический метод – в фильме это выглядит очень просто, даже щадяще, – но оно все равно таит в себе опасность. Во-первых, едкий раствор должен быть точно подобран; слишком слабый - и он не окажет никакого эффекта, слишком сильный - и он обожжет слизистую оболочку внутренних органов. Во-вторых, количество жидкости и скорость введения в матку должны быть точными. Одна из самых сильных болей, которые может вынести человек, - это внезапное растяжение полого органа. Слишком быстрое закачивание слишком большого количества жидкости в матку может вызвать шок, внезапное падение кровяного давления, сердечную недостаточность и даже смерть.


Во время моего выступления в Историческом обществе Восточного Лондона в 2006 году одна женщина из аудитории рассказала нам, что в 1930-х годах в маленькой эссекской деревушке, где она родилась, была настоящая акушерка, которая также делала аборты. Она была хорошей практикующей, опытной и уважаемой. К ней пришла мать из деревни и сказала, что ее четырнадцатилетняя дочь беременна, и умоляла ее сделать аборт. Женщина не хотела, но мать умоляла так искренне, что в конце концов та согласилась. Был использован метод вымывания, и девочка умерла на столе. Мать и специалист по абортам были отправлены в тюрьму.


Нам, медсестрам и акушеркам, часто приходилось наводить порядок после неудачного аборта, особенно когда мы работали в гинекологических отделениях. Результатом для этих женщин часто было хроническое нездоровье. Можно было ожидать таких состояний, как анемия, рубцовая ткань со спайками, выпадение с хронической болью, недержание мочи, цистит или нефрит, наряду со многими другими. Тромбоз ноги не был редкостью. Это могло привести к образованию тромба, перемещающегося по кровотоку и оседающего в легких. Антикоагулянты были недоступны до 1950-х годов.


Я видел много увечий и две смерти. Первой была девятнадцатилетняя девушка, у которой внутренняя слизистая оболочка и шейка матки были обожжены карболовой кислотой или каким-то другим едким раствором, использованным во время искусственного прерывания беременности. Мы мало что могли сделать, и она задержалась на некоторое время, но она была в постоянной агонии и умерла через несколько дней.


Я вспоминаю другую трагическую женщину, мать пятерых детей, у которой после хирургического аборта в брюшине образовался огромный мешок с гноем. Мы безуспешно пытались дренировать ее, и в течение многих недель из ее брюшной полости сочился гной. Никогда нельзя забыть пятерых детей, поступивших в больницу незадолго до смерти их матери.


Закон об уголовных абортах 1803 года был отменен в 1967 году. Зная, что я была акушеркой, меня иногда спрашивали, одобряю я это или нет. Моим ответом было то, что я рассматриваю это не как моральный вопрос, а как медицинскую проблему. Меньшинство женщин всегда будет хотеть аборта. Поэтому это должно быть сделано должным образом.13


СТРАННЕЕ, чем ВЫМЫСЕЛ


Жизнь, мой дорогой Ватсон, бесконечно страннее вымысла; страннее всего, что может изобрести человеческий разум. Мы не могли постичь вещи, которые являются просто обыденностью существования. Если бы мы могли зависнуть над этим великим городом, снять крыши и подглядеть за происходящим, это сделало бы всю фантастику с ее условностями и предсказуемыми выводами плоской, несвежей и невыгодной.


Приключения Шерлока Холмса, сэр Артур Конан Дойл


Прошло пару месяцев, и Хильда была почти в состоянии снова вести домашнее хозяйство, но постоянный крик маленьких детей, непрестанная стирка, бесконечные приготовления пищи и, прежде всего, убогая обстановка угнетали ее. Она становилась все более подавленной, раздражительной с детьми и тихой с Биллом. Он не видел ее такой раньше. Им всегда было весело вместе. Теперь она была женщиной, которая почти не разговаривала. Иногда он задавался вопросом, что он сделал не так. Он всегда был хорошим мужем и отцом – или пытался быть – он всегда приносил свои деньги домой, не то что некоторые парни, которые пропивали все свои деньги, а потом били своих жен за то, что они не приготовили для них горячий ужин.


Хильда собралась с духом и отправилась в Совет. Она собиралась разобраться с ними. Но она могла бы сэкономить на этом. Домов или квартир с четырьмя спальнями не было. Их строительство планировалось начать в следующем году, и Хардинги будут проинформированы. Да, они были первыми в списке, и им первыми предложили место. Тем временем ...


Тем временем Хильда была близка к тому, чтобы броситься под автобус. Но покончить с собой не так-то просто, и она отказалась от самого факта совершения этого. Жизнь тянулась.


Прошла еще пара недель, и в организме Хильды происходило что-то странное. Сначала она подумала, что это ветер, и приняла дозу английской соли. После хорошей зачистки все, казалось, улеглось, и она больше не думала об этом. Но неделю спустя это вернулось, а затем снова с добавлением акцента. Она положила руки на животик и в этот момент безошибочно почувствовала толчок. С ужасом и неверием до нее дошла правда: кровотечение, которое она испытала, должно быть, произошло из-за разрыва артерии, и аборт, проведенный с такой болью и страданиями, не говоря уже о расходах, оказался неудачным. Она все еще была беременна.


В ярости она поехала на автобусе на Коммершиал-роуд и постучала в дверь миссис Причард. Дом был тот же, плюшевый интерьер тот же, миссис Причард – чересчур разодетая и перекрашенная – была та же, но исчезли приветливая улыбка, участливый голос, женское понимание.


‘ Ну? ’ требовательно спросила она.


‘Ты мошенник. Я все еще беременна’.


‘Если ты собираешься опуститься до того, чтобы обзывать меня, мне нечего тебе сказать’.


‘Ты слышал? Я все еще беременна’.


‘Ты никогда не была беременна, когда я увидел тебя. У тебя были спазмы в животе, если ты вернешься мыслями назад, и я лечил тебя от спазмов в желудке секретными средствами моей дорогой покойной матери’.


‘Ты лгунья. Ты сделала мне аборт’.


‘Я ничего подобного не делал. И не смей называть меня лжецом, ты, грязный маленький крысолов’.


‘Ты сделал это, вонючий лжец’.


‘Если ты еще раз употребишь это слово, можешь покинуть мой дом. Я травница. Я применяю древние средства, переданные мне мудрыми женщинами’.


‘Тогда что ты делал у меня дома, когда чуть не убил меня?’


‘Я пришел в твою вонючую лачугу по доброте душевной, потому что ты продолжал донимать меня своими желудочными коликами. По доброте своей я иногда навещаю клиентов’.


‘Ты чуть не убил меня’.


‘Чушь собачья".


‘Ты сделал. Боль чуть не убила меня’.


‘Ну, теперь ты выглядишь нормально’.


‘Не благодаря тебе, кровавый мясник’.


‘О, я больше не могу выносить эту нецензурную брань. Я должен попросить тебя...попрощаться’.


‘Нет, пока я не получу обратно свои двадцать гиней’.


‘Двадцать гиней! Какие двадцать гиней? Я никогда в жизни не слышал таких сказок. Я взял с тебя две гинеи за секретное травяное снадобье, которое передала мне моя дорогая покойная мать для эффективного лечения желудочных колик, средства, известные лишь немногим избранным.’


‘Будь проклята твоя дорогая покойная мать!’


‘О, моя бедная мама. Она бы перевернулась в могиле’.


Миссис Причард взяла кружевной платочек и приложила его к подведенным тушью глазам. Хильда была вне себя от ярости.


‘Ты собираешься вернуть мне мои двадцать гиней, которые снял с меня за неудачный аборт?’


‘Прости меня, но я не брал с тебя двадцать гиней’.


Миссис Причард быстро направилась к двери, ее туфли на высоких каблуках цокали при ходьбе.


‘Мириам, дорогая. Подойди сюда, хорошо?’


Вошла Мириам, сильная и молчаливая, и пристально посмотрела на Хильду.


‘Эта... э–э... леди, скажем так ... эта леди, Мириам, говорит, что я снял с нее двадцать гиней. Я этого не делал. Ты получила какие-нибудь деньги, Мириам?


‘Нет’.


‘Вот ты где, видишь. Никто из нас не брал с тебя никаких денег. Боюсь, ты выдумываешь. Я встречал таких, как ты, раньше’.


‘Тогда что ты делал у меня дома, что чуть не убило меня?’


‘Не преувеличивай. Мы поставили тебе клизму от желудочных колик и оставили тебя в полном порядке’.


- Клизму? - спросил я.


‘Травяная клизма. Это было все’.


‘Но это чуть не убило меня. Я истекал кровью, как свинья’.


‘Геморрой, моя дорогая. Геморрой. Если у тебя геморрой, который кровоточит в твоем ... э–э... нижнем проходе, ты вряд ли можешь возлагать на меня ответственность. А теперь, если ты меня извинишь, мне нужно сделать важную работу. Я ожидаю ее светлость, леди Лукрецию, которая и слышать не хочет о том, чтобы лечиться у кого-то другого от мигрени и приступов головокружения.


‘Будь ты проклят, слышишь меня, ты, старая размалеванная свинья’.


‘О, меня никогда в жизни так не оскорбляли’.


Миссис Причард пригладила волосы, ее алые ногти затрепетали. На запястье блеснул золотой браслет. Это было действие, рассчитанное на то, чтобы заставить Хильду почувствовать себя поношенной.


Бедная Хильда, страдающая клинической депрессией, анемией, усталостью, измученная работой и беспокойствами, все еще страдающая от боли, причиняемой этой женщиной, внезапно вспомнила о своем домашнем пальто семилетней давности, туфлях на низком каблуке, растрепанных волосах, опухших руках и сломанных ногтях. Невысказанная насмешка вывела ее за пределы самоконтроля. Она рванулась вперед, пытаясь схватить светлые локоны и вырвать их с корнем, но Мириам быстро шагнула вперед и удержала ее. Связанная, она закричала от отчаяния.


‘Ты, размалеванная сучка, ты, со своими чертовыми накладными ресницами, в светлом парике и с акцентом ля-ди-да. Ты ничтожество, всего лишь хитрая, грязная, вороватая старая корова.’


‘О, это уже слишком. Если бы мой дорогой покойный муж мог слышать тебя, он бы защитил меня’.


И будь проклят твой дорогой покойный муж, и все остальное.


‘Теперь ты оскорбляешь моего героя-муженька, капитана Причарда, который погиб смертью храбрых в битве при Азенкуре в прошлой войне. Мириам, проводи этого человека.’


Мириам, сильная, молчаливая и угрожающая, взяла Хильду за руку, подтолкнула ее к входной двери и вытолкнула на тротуар. Ослепленная слезами, Хильда потащилась обратно к себе – она всегда мысленно использовала слово "место’; ‘квартира’ было слишком пафосным словом для свалки. Она купила четыре фунта сосисок и пару батонов в лавке на углу. Это должно было успокоить их на вечер. ‘Все в порядке, миссис Хардинг?’ - бодро осведомился владелец лавки. Любопытный дьявол, вечно сплетничает, подумала Хильда. ‘Да, все в порядке", - угрюмо сказала она. Вся эта боль и страдание, все это время, проведенное в постели в дурном настроении – и все впустую. Она вернулась к тому, с чего начала, и стала на двадцать гиней легче.


Вечером, после того как дети легли спать, она сказала Биллу, что аборт не удался и она все еще беременна. Он воспринял новость молча, глубоко затягиваясь "Вудбайном". Она казалась немного не в себе. Вот и все.


‘Ты уверен, не так ли?’


‘Вполне’. По крайней мере, он не казался сердитым. Возможно, обиженным, но не сердитым.


‘У нас и так слишком много детей’.


‘Я знаю’.


‘Мы больше не можем жить вместе’.


‘Я знаю’.


‘Неужели ты не можешь сделать что-нибудь еще?" - с надеждой спросил он. "Что-нибудь, что избавит от этого?’


Она вздохнула. Если бы он только знал, через что она прошла.


‘Я пыталась. Я сделала все, что могла, и я все еще беременна. Ничего не остается, как пройти через это. Прости, Билл’.


Затем он сделал нечто удивительное, чего она не ожидала. Он взял ее за руку. Простой жест, но он все изменил. Он сжал ее руку и сказал: ‘Тебе не нужно извиняться, утенок. Это моя вина, такая же большая, как и твоя. Нам всегда было весело вместе, тебе и мне. В этом–то и беда - слишком много веселья. Он ухмыльнулся и подмигнул ей. ‘Мы пройдем через это вместе. Ты увидишь. Пока мы держимся вместе, мы пройдем через это. Ну вот, не плачь. Все будет хорошо. Я выйду и принесу кувшин эля. Тогда увидимся как следует.’


Когда он ушел, Хильда уронила голову на стол и зарыдала от облегчения. Просто осознание того, что у нее есть поддержка ее Билла, превратило волну отчаяния в поток надежды. Ничего не изменилось, у них по-прежнему было слишком много детей в квартире в трущобах, и она ждала еще одного, но, как сказал Билл, они справятся с этим вместе.


Историю Хильды и Билла нам рассказала подруга и коллега-акушерка Эна, которая была прикреплена к родильному дому Армии спасения в Клэптоне. В то время в больнице было несколько районных акушерских центров, и Ena базировалась в одном из них на Хакни-роуд, Шордич, который граничил с нашим районом. Поэтому мы часто виделись, когда катались на велосипедах. Их район был таким же оживленным, как и наш, но когда у нас было время, мы встречались и обменивались пряжей. У большинства акушерок в те дни было несколько довольно назревших историй, которые вызывали взрывы смеха или вздохи смятения у остальных из нас, но история Эны - самая удивительная и самая жуткая из всех, что я когда-либо слышала.


Она впервые встретила Хардингов, когда однажды поздно вечером раздался стук в дверь. Ина открыла ее, и перед ней стоял мужчина. ‘Могу я вам помочь?’ - спросила она. Он ничего не сказал, а просто стоял там, держа кепку в руке и вертя ее в руках. ‘Что-нибудь случилось?’ - спросила она. Он по-прежнему ничего не сказал. Он вытащил из кармана пачку "Вудбайнс", дрожащими пальцами открыл ее и вытащил одну. Он сунул ее в рот. ‘Вы пришли к нам по какой-нибудь причине?’ Озадаченно спросила Эна. Он достал из кармана коробок спичек и повозился с ним. Его неловкие пальцы, казалось, не могли поднять ни одного. Эна заметила кровь по краям его ногтей. ‘Вот, позволь мне помочь тебе", - ласково сказала она, достала спичку, зажгла ее и поднесла пламя к его сигарете. Он глубоко затянулся.


‘ Итак, могу я вам чем-нибудь помочь?


‘Вы акушерка?’


‘ Да.’


‘Что ж, это свершилось’.


‘Что случилось?’


Мы дети.’


‘Чей ребенок?’


‘Моей жены’.


‘Кто твоя жена?’


‘ильда. Миссис Ардинг’.


‘Миссис Хардинг забронирована у нас?’


‘Я не знаю’.


‘Давайте проясним это. Ваша жена, миссис Хардинг, родила ребенка?’


‘ Да.’


- Когда? - спросиля.


‘Около четверти часа назад’.


‘Ты хочешь сказать, что он только что родился?’


‘ Да.’


- Где? - спросил я.


В ’оме’.


- Кто был с ней? - спросил я.


‘Я был’. Он глубоко затянулся сигаретой и сплюнул на тротуар. Он казался смущенным и не смотрел на нее. Эна становилась все более встревоженной. Ребенок, родившийся до прибытия (мы привыкли называть это BBA), случался иногда, но обычно акушерку вызывали заранее, и она буквально не могла приехать вовремя.


‘ Ты кому-нибудь звонил? - Спросил я.


‘Нет’.


‘Почему бы и нет?’


Он снова затянулся сигаретой и принялся грызть окровавленные ногти. Эна складывала два и два.


‘Ты принимал роды?’ - недоверчиво спросила она.


‘Что я сделал?’ - сказал он, защищаясь.


‘Ничего. Это просто необычно, вот и все’.


Он выпустил дым в воздух, по-прежнему не глядя на нее.


‘Это просто пришло. Как-то быстро’.


‘Что ж, мне лучше приехать, если ребенок только что родился. Вашей жене и малышке потребуется внимание. Как вы думаете, она была забронирована у нас? Если да, я получу дородовые записи’.


‘Как я уже сказал, я не знаю’.


Эна решила, что искать записки, которых, возможно, не существует, было бы пустой тратой времени. Она быстро пошла за своей сумкой для доставки. Множество мыслей пронеслось в ее голове: только что родившийся ребенок нуждался бы во внимании, почти наверняка пуповина не была бы перерезана; нужно было бы разобраться с третьей стадией родов; возможно, у женщины было кровотечение. Она вернулась. Мужчина все еще стоял в дверях. Он прикурил еще одну сигарету.


‘ Где ты живешь? - спросил я.


‘За пятым углом’. Он указал на почти заброшенную дорогу, где 90 процентов домов были разрушены бомбежкой или были заколочены досками из-за ненадежности конструкции.


‘Я думала, на этой улице никто не живет", - сказала она.


"Так и есть, к несчастью’.


‘Тогда нам лучше добраться до твоей жены и ребенка. Пошли’.


Эна быстро шла по дороге. Он следовал на шаг или два позади, волоча ноги.


- С каким домом? - Спросил я.


‘Через дорогу. Тот, что с окнами’.


Она перешла дорогу и подошла к входной двери. Она была заперта.


- У тебя есть ключ? - спросил я.


‘Думаю, да. Где-то’. Он пошарил в карманах, казалось, не в силах это найти.


‘О, поторопись. У тебя должен быть ключ. Ты вышел из дома всего несколько минут назад’.


Он хмыкнул и продолжил возиться. В конце концов он достал его и открыл дверь.


Эна вошла в дурно пахнущий коридор, и впервые с тех пор, как мужчина подошел к ней, ей пришло в голову, что это может быть ловушкой. Она почувствовала острый укол страха. Все в этом человеке было таким странным. Он казался не в своей тарелке или даже изворотливым с самого начала интервью. Она подавила приступ паники, когда ей пришло в голову, что, возможно, кровь вокруг его ногтей была не от рождения ребенка, а от чего-то гораздо более зловещего. Заброшенный дом на разрушенной бомбежкой улице был не тем местом, в котором мог родиться ребенок. И все же мужчина специально попросил позвать акушерку. Если бы у него были какие-то скрытые мотивы, он, скорее всего, попросил бы медсестру. Его следующие слова были обнадеживающими. ‘Моя жена наверху. Тебе придется подняться. Осторожно, сломанная ступенька. Не поранься’. Она справилась со своими страхами и последовала за мужчиной. Он открыл дверь.


Женщина лежала на кровати, бессмысленно уставившись в потолок. Она ничего не говорила, и мужчина тоже. ‘Где ребенок?’ - спросила акушерка. Никто не ответил. ‘Где это?’ - спросила она во второй раз. Ею снова начала овладевать паника. В молчании мужчины и женщины было что-то угрожающее. Она переводила взгляд с одного на другого, но они оба избегали встречаться с ней взглядом. ‘ Где ребенок? ’ спросила она в третий раз, более настойчиво. ‘Там’, - сказала женщина, указывая на пол.


Эна посмотрела вниз и увидела ночной горшок, переполненный кровавым месивом, и две маленькие белые ножки, свисающие с бортика. Она подбежала к горшку. Беспорядок, который она увидела, был плацентой; ребенок лежал головкой вниз в ночном горшке, прикрытый плацентой. Эна схватила его за ножки и вытащила ребенка. Это был маленький мальчик, довольно вялый и безжизненный, задушенный собственной плацентой.


Шок, ужас и паника лишили ее дара речи. Она была совсем юной, едва ли старше двадцати, и ничего подобного раньше не видела. Она завернула маленькое тельце в полотенце и попробовала искусственное дыхание "рот в рот"; она попыталась протянуть пуповину к телу в тщетной попытке ввести новую кровь; она попробовала массаж сердца. Все безрезультатно. Ребенок был совершенно мертв.


‘Почему ты оставил все так?’ - истерически спросила она.


‘Мы не знали, что делать’.


‘Но у вас были другие дети? Вы наверняка должны знать, что ребенка нельзя оставлять головой вниз в ночном горшке’.


‘Никто не сказал нам, что делать. Откуда нам было знать?’


‘Почему ты не позвонил нам раньше?’


‘Все произошло так быстро. Не было времени’.


‘Ну и почему ты не забрал ребенка?’


Никто не ответил. Женщина продолжала смотреть в потолок, в то время как мужчина выпускал дым в окно, глядя на улицу.


‘Я должна пойти и позвать старшую акушерку. Я не знаю, что делать’.


Она вышла из комнаты и побежала вниз по лестнице, спотыкаясь и чуть не падая. На улице ей пришлось на несколько минут прислониться к стене, чтобы взять себя в руки. До поворота оставалось всего несколько сотен ярдов, но ее шаги были нетвердыми.


Старшая акушерка вызвала полицию, затем отправилась в дом. Мистер и миссис Хардинг повторили свою историю полиции. Тело ребенка было взято для посмертного обследования.


В отчете говорилось, что родился нормальный ребенок на полном сроке беременности. Все внутренние органы – сердце, мозг, легкие, печень, почки, кишечник, венозная система – были хорошо развиты и в норме, с полным потенциалом для поддержания жизни. Легкие расширились при рождении, и ребенок сделал несколько вдохов, но легкие были полны крови и околоплодных вод. Был сделан вывод, что ребенок утонул в жидкостях, попавших в легкие.


Несколько недель спустя состоялось коронерское расследование, на котором Эна должна была дать показания. Она рассказала им все, что знала. Были допрошены мистер и миссис Хардинг. Хильда сказала, что ей было заказано лечь в родильный дом Армии спасения, чтобы родить ребенка. Она сказала, что почувствовала несколько схваток и попросила миссис Хаттертон, живущую напротив, позвать ее мужа и присмотреть за двумя ее младшенькими. Билл вернулся и как раз собирался отвезти ее в больницу, когда она почувствовала себя немного мокрой и захотела в туалет. Итак, она села на ночной горшок, и все это просто ушло из нее.


Старшая акушерка подтвердила, что это вполне правдоподобно и что иногда женщина с множественной гравитацией может испытывать лишь легкий дискомфорт в животе и ощущение опущения, как и описывала миссис Хардинг, и в этом случае роды должны занять не более пятнадцати минут от начала схваток до рождения ребенка.


Когда коронер спросил Хардингов, что они делали дальше, они оба повторили свою историю о том, что не знали, что делать, и рядом не было никого, кто мог бы им сказать. Мистер Хардинг сказал, что, по его мнению, лучше всего было бы завернуть за угол и позвать одну из районных акушерок, что он и сделал. К тому времени, как они вернулись, ребенок был мертв.


Коронер сказал, что ему было очень трудно решить, какое судебное решение записать. Ему было трудно поверить в историю о том, что Хардинги не знали, что делать. С другой стороны, он предположил, что в отсутствие квалифицированной акушерки или врача двое невежественных и неграмотных людей действительно могли быть в растерянности, не зная, как действовать, особенно если они были в состоянии шока от неожиданного и быстрого рождения ребенка. Мистер Хардинг предпринял действия, которые казались им уместными – он пошел вызывать акушерку. Но было слишком поздно.


В этом случае коронер вынес открытый вердикт, что означало, что дело не было закрыто, и что, если обнаружатся какие-либо дополнительные доказательства, его можно будет возобновить и пересмотреть. Но никаких дополнительных доказательств не последовало.


ДОЧЬ КАПИТАНА


Хорошо, что Чамми была на первом вызове. У кого еще хватило бы выдержки, выносливости и чисто физической силы и мужества сделать то, что она сделала в Доках той ночью?


Камилла Фортескью-Чолмели-Браун происходила из длинной линии ‘Строителей империи’. Окружные комиссары и полковники были ее предками. Казалось, что все женщины были леди Такой-то или Другой и могли не только организовать вечеринку в саду или окружной бал для тысяч людей, но и жить в суровой изоляции, поддерживая посты на холмах для своих мужей, окружных комиссаров, которые в одиночку управляли районами размером с Уэльс. Что бы кто ни говорил о Британской империи, она, безусловно, воспитала в своих администраторах уверенность в себе и мужество.


В этом отношении Чамми была типичной представительницей своей семьи. В остальном, однако, она была неудачницей, потому что была неуклюжей и застенчивой. Роудин и дорогие школы для выпускников потерпели неудачу. Чамми вообще не обладала светскими манерами – факт, о котором она совершенно не подозревала, – и она всегда удивлялась и обижалась, когда ее мать давала ей понять, что она позорит семью. Тот факт, что она была выше шести футов ростом и, казалось, не могла контролировать свои длинные конечности, не помог. Она постоянно падала или натыкалась на предметы, и после нескольких катастроф в общественных местах ее родители решили, что не могут никуда ее брать. Предлагалось много благородных занятий, подобающих леди, но после справедливого разбирательства пришлось признать, что она не годилась ни в одно из них. ‘Что нам делать с Камиллой?’ в отчаянии спрашивала ее мать. "Она ничего не может сделать, и никто не захочет жениться на ней’.


Деморализованная и сбитая с толку, Чамми смирилась со своей ролью неудачницы в семье. Но пути человеческие и пути Божьи - это не одно и то же. Совершенно неожиданно она нашла свое призвание. Чамми собиралась стать миссионеркой. С этой целью она выучилась на медсестру и добилась мгновенного и блестящего успеха. Затем она выучилась на акушерку, так мы и познакомились в Ноннатус-Хаусе.


И, как я уже сказал, хорошо, что Чамми был на первом вызове в тот вечер.


В 11.30 вечера зазвонил телефон, подняв ее с постели.


‘Лондонский порт-Вест-Индия-Доки - ночной сторож слушает. Нам нужна медсестра или врач’.


- В чем дело? Несчастный случай в доках? ’ спросила Чамми.


‘Нет. Женщина больна или что-то в этом роде’.


‘ Женщина? Ты уверен?’


‘Конечно, я уверен. Думаешь, я не вижу разницы?’


‘Нет, нет. Я не это имел в виду. Без обид, старина. Но женщинам вход в доки воспрещен’.


‘Ну, с этой все в порядке. Жена капитана или что-то в этом роде", - говорит помощник. По крайней мере, я думаю, что это то, что он пытается сказать, потому что он не говорит по-английски. Просто закатывает глаза, стонет и потирает животик – вот почему я вызвал пять акушерок’.


‘Я приеду. Куда мне идти?’


‘Главные ворота. Западная Индия’.


‘Я буду там через десять минут’.


Чамми в спешке оделся и вышел в ночь. Было ветрено. Не холодно и не шел дождь, но сильный встречный ветер замедлял езду на велосипеде, и Чамми потребовалось почти двадцать минут, чтобы добраться до Вест-Индского дока. Ночной сторож сидел у горящей жаровни рядом с воротами, которые он отпер.


‘Тебя долго не было. Полагаю, чертов ветер. Не люблю этот ветер’.


Чамми никогда раньше не был за воротами Дока, и в темноте это место казалось жутким и чужим. Водное пространство в бассейне казалось огромным, когда она смотрела вниз, и корпуса огромных грузовых судов нависали над маслянистой водой. На горизонте многочисленные краны пересекали друг друга. Некоторые лодки были тускло освещены, но другие были совершенно темными. На набережной горел кокаиновый костер ночного сторожа. Ветер заставлял воду плескаться, а такелаж дрожать, издавая глухие стонущие звуки.


Шведский лесовоз на Южной набережной. У женщины заболел живот или что-то в этом роде. Я сказал помощнику капитана, что его там не должно быть, но, по-моему, "ой, он так и не понял’.


Он неохотно поднялся, покинул свою уютную маленькую хижину и подбросил в огонь еще немного кокаина.


‘Сюда", - скорбно вздохнул он. ‘Чертовы женщины. Не должно здесь быть, говорю я. У меня ’достаточно’ дел, без всех визави’.


Они направились к Южной набережной.


‘вот и мы. Катрина . Твоя веревочная лестница там и твои проводники’.


Он схватил веревку, потянул за нее и закричал. Примерно в сорока футах на высоте послышался слабый звук. Сторож думал о своем костре, о своей уютной хижине, о сосисках и жареном хлебе, которые он собирался приготовить. ‘Чертовы женщины, ’ пробормотал он, ‘ без обид для вас, сестра’.


Над бортом лодки появилась голова.


‘Ya?’


‘Медсестра’.


‘Бюстгальтер. Valkommen. Прихвати.’


Тебе придется карабкаться по веревочной лестнице. Она с подветренной стороны от ветра и не будет слишком сильно раскачиваться. Ты сможешь взобраться по ней, не так ли?


Большинству женщин хватило бы одного взгляда на возвышающуюся над ними громаду корабля, на тонкую веревочную лестницу, головокружительно раскачивающуюся на ветру, и они сказали бы ‘Нет’. Но не Чамми.


‘Ладно, - сказала она, - Молодец. Но я думаю, им придется тащить мою сумку наверх отдельно. Я не уверена, что смогу нести ее и подниматься по лестнице одной рукой’.


Сторож застонал, но привязал ручку мешка к веревке и крикнул людям наверху, чтобы они начинали тащить. Каким-то образом они поняли его, и Чамми наблюдал, как мешок поднимается вверх.


‘Теперь за дело", - сказала она, берясь за веревочную лестницу.


‘Ты когда-нибудь делал это раньше?’


‘Когда мы были детьми, у нас был дом на дереве, так что, полагаю, можно сказать, что у меня была некоторая практика’.


Самое горячее - это когда ты спрыгиваешь, потому что ты направляешься к нему с борта лодки. Но просто держись крепче, и с тобой все будет в порядке. Тогда ты сможешь начать восхождение.’


‘Молодец. Спасибо за совет’.


Ветер развевал габардиновый плащ Чамми во все стороны. Это была тяжелая одежда и длинная, как того требовали стандарты униформы медсестер.


‘Эта чертовщина будет досадной’.


Она сняла его. Ночной сторож посмотрел на нее. Он начинал уважать ее, и его сосиски и жареный хлеб казались менее важными.


‘У тебя слишком длинные юбки. Ты можешь запутаться в них ногой’.


‘Не волнуйся’. Чамми задрала юбку выше талии и заправила ее в трусики. ‘Не нужно ложной скромности", - весело сказала она.


Она снова взялась за лестницу и поставила ногу на первую ступеньку.


‘Поднимись на ступеньку, чтобы туго натянуть лестницу. Хватайся за перекладину выше уровня головы. Не пытайся держаться за края лестницы’.


‘Спасибо. Есть еще какие-нибудь советы?’


‘Нет. Просто соберись с духом и продолжай взбираться. Не смотри ни вниз, ни вверх. Продолжай неуклонно взбираться, и что бы ты ни делал, не останавливайся. Джес держи себя в руках, и ’с тобой все будет в порядке’.


Чамми поставила ногу на ступеньку. ‘Шоу волшебников". Поехали, ’ весело сказала она, нащупывая следующую ступеньку. Она подтянулась.


‘Осталось всего пятьдесят", - крикнула она мужчине, наблюдавшему, как она поднимается на следующую ступеньку.


‘Я только молю Бога, чтобы эти шведы знали, как сделать веревочную лестницу", - пробормотал он себе под нос, - ‘слабым звеном может быть твоя смерть’.


‘Что ты сказал? Я не расслышала из-за ветра", - крикнула она.


‘Не думаю, что это важно. Джес’продолжай идти, одной рукой, одной ногой. Держись ровно, не останавливайся и не смотри вниз’.


Чамми продолжала плыть. Ветер раскачивал лодку, и время от времени внезапный порыв ветра подхватывал Чамми и отбрасывал ее на несколько футов в сторону. Но она не теряла самообладания. Ей приходилось сталкиваться с более трудными вещами, чем это, когда она была миссионером. Она вспомнила мисс Хокинс, миссионерку на пенсии и матрону приюта королевы Шарлотты, где она проходила свое раннее обучение. Старшая сестра Хокинс учила всех своих учениц так, как будто они собирались плыть вверх по ручью без весла. Просто продолжай идти, старушка, подумала Чамми.


Она потянулась вверх, но там ничего не было. Она пошарила вокруг пальцами, но нет, ничего. Затем она почувствовала, что деревянная сломанная перекладина свободно болтается у нее под рукой. Ее охватила паника, и она замерла, прислонившись головой к борту корабля. Быть парализованной страхом может означать смерть, потому что мышцы не в состоянии реагировать. Чамми слушала, как колотится ее сердце, и знала, что ее дыхание было поверхностным и неровным. Все ее тело напряглось. Она почувствовала опасность. Она была разумной и высококвалифицированной медсестрой и знала, что, если она сможет контролировать свое дыхание, она начнет восстанавливать контроль над своими мышцами. Она знала, что дыхание, которому она учила других на дородовых курсах, поможет. Постепенно она почувствовала, что может двигаться. Она поставила ногу на следующую ступеньку, что дало ей больше возможностей дотянуться, и смогла ухватиться вытянутой рукой за ту, что у нее над головой.


‘Мы были на волосок от гибели", - пробормотала она себе под нос.


Ночной сторож увидел, что произошло, и его сердце ушло в пятки.


‘У нее есть мужество, эта девчонка", - подумал он. Мужчины наверху что-то говорили по-шведски.


Чамми не знала этого, но ей оставалось недалеко идти. Теперь она чувствовала возбуждение. Успешно преодолев опасность недостающей ступеньки, она почувствовала, что может справиться с чем угодно, и ей даже понравился остаток подъема. Внезапно она услышала голоса рядом с ухом, и ее рука коснулась металлических прутьев фальшборта. Она перелезла через край и стояла на палубе, раскрасневшаяся и запыхавшаяся. Впервые в жизни она не была смущена тем, что ее окружали мужчины, даже несмотря на то, что она стояла среди них в одних трусиках.


‘Упс, прикрой ноги, старушка", - сказала она себе, позволив юбке упасть. Все они смеялись, хлопали и подбадривали.


Один из мужчин передал ей сумку, затем другой отвел ее в каюту на средней палубе. Он постучал и заговорил по-шведски. Дверь открылась, и появился высокий бородатый мужчина. Он быстро заговорил с Чамми по-шведски, как будто ожидал, что она его поймет. Женский голос из салона крикнул по-английски: ‘Не пытайся объяснить, папа, я могу’.


Чамми вошла в каюту, которая была очень маленькой. С крюка свисала штормовая лампа, и атмосфера была удушающе жаркой. Женщина, лежавшая на маленькой двухъярусной кровати, была поистине огромной и не только заполняла койку, но и вываливалась через край. Она вспотела, и во рту у нее пересохло. Ее глаза с благодарностью посмотрели на Чамми. ‘Слава Богу, что ты пришел, ’ выдохнула она, ‘ эти люди доведут меня до смерти’.


Женщина откинулась на спину и закрыла глаза. Тяжелые светлые волосы рассыпались по серой подушке. Капли пота покрывали ее пухлые черты лица, подбородок был неотличим от шеи, которая, в свою очередь, переходила в обширную и отвисшую грудь.


Маленький деревянный ящик в хижине, очевидно, служил и табуреткой, и столом. Чамми села и достала свою записную книжку.


"Я рад, что ты говоришь по-английски, потому что мне нужна твоя история болезни’.


‘Моя мать была англичанкой, мой отец шведом. Меня зовут Кирстен Бьоргсен. Они называют меня Кирсти. Мне тридцать пять’.


- Какой у тебя адрес? - спросил я.


"Катрина’.


‘Нет, я имею в виду твой постоянный адрес’.


"Катрина" - это мой постоянный адрес".


‘Это невозможно. Это торговое судно. Оно не может быть твоим постоянным домом. В любом случае, мне сказали, что женщинам не разрешается находиться на кораблях’.


Кирсти рассмеялась.


‘Ну, ты знаешь, чего не видит глаз ...’


Она снова рассмеялась.


‘Как долго ты живешь на яхте?’


‘С четырнадцати лет, когда умерла моя мать. У нас был дом в Стокгольме, и я ходил там в школу. Но когда она умерла, мой отец привел меня на "Катрину ". Он капитан.’


‘Мне сообщили, что ты была женой капитана’.


‘Жена? Кто тебе это сказал? Он мой отец’.


Чамми больше ничего не сказал на эту тему, но поинтересовался состоянием женщины.


‘Ну, у меня болит живот. Это приходит и уходит’. Чамми начала складывать два и два вместе. "Когда у тебя были последние месячные?’


‘Я не знаю. На самом деле я не обращаю на это особого внимания’.


‘ Ты что, совсем ничего не помнишь?


‘ Возможно, несколько месяцев. Я не уверен.’


‘Мне нужно осмотреть твой желудок’.


Чамми ощупала огромный живот, который состоял из плоти и жира. Для нее было совершенно невозможно определить, беременна женщина или нет. Она взяла свой фетальный стетоскоп Pinards, но он погрузился примерно на шесть дюймов в брюшную полость, плоть практически закрыла его, и все, что Чамми могла слышать, это бульканье и свист движений кишечника.


Женщина застонала– ‘О, ты делаешь мне больно. Из-за этого боль возвращается. Пожалуйста, остановись’.


Но боль усилилась. Чамми ощупала нижнюю часть живота и нащупала твердую круглую сферу под плотью. Когда боль прошла, она сказала: "Кирсти, у тебя схватки. Разве ты не знала, что беременна?’


Кирсти приподнялась на локте. ‘ Что? ’ требовательно спросила она, ее глаза были круглыми и недоверчивыми.


‘Ты не только беременна. У тебя схватки. Вот что такое твои боли в животе’.


‘Я не могу быть. Ты ошибаешься. Я всегда так осторожен’.


‘Я не ошибаюсь’.


Кирсти откинулась на подушку. ‘О нет! Что скажет папа?’ - пробормотала она.


‘Кто из мужчин на борту - твой муж?’


‘Никто из них. И все они. Все они мои мальчики, и я люблю их всех – ну, по крайней мере, почти всех’.


Чамми была потрясена. Кирсти прочитала ее мысли и рассмеялась громким утробным смехом, от которого по всему ее телу побежали мурашки.


“Я та, кого вы называете "женщиной на корабле”. Я делаю так, чтобы мальчики были счастливы. Мой папа всегда говорит, что на корабле не бывает драк, когда у мальчиков есть хорошая женщина, к которой можно пойти. Вот почему он привез меня сюда, когда умерла мама.’


Чамми был глубоко потрясен.


‘ Ты хочешь сказать, что твой отец привез тебя сюда, когда тебе было всего четырнадцать, чтобы ты... - она поколебалась, - чтобы ты была женщиной на корабле?


Кирсти кивнула.


‘Но это шокирующе, позорно!’ - воскликнула Чамми.


‘Не говори глупостей. Конечно, это не так. После смерти моей матери я не могла оставаться в Стокгольме одна, а папа все время был в море. Поэтому он взял меня с собой. Он объяснил, чего от меня ожидали. Он не мог оставить меня для себя, потому что это вызвало бы проблемы с командой – так что все должно было быть честно во всех отношениях.’


Чамми почувствовала, что задыхается.


‘ Твой отец объяснил тебе...? ’ Ее голос затих.


‘Конечно. Он всегда был справедливым и остается таким. Но он капитан, и он всегда выходит первым. Другим мальчикам приходится ждать своей очереди’.


‘ Твой папа уходит первым? ’ слабо переспросил Чамми.


"Что ж, он капитан. Это единственно верный поступок’.


Чамми думала о директрисе Roedean и о том, что бы она сказала о ситуации.


Кирсти продолжила: ‘И у меня никогда не бывает двух сразу. Папа бы этого не позволил. У него очень высокие стандарты’.


‘Высокие стандарты!’ Чамми ахнула, и в ее голове вспыхнули стандарты, изображенные на гербе школы Роудин – Honneur aux Dignes, ‘Честь достойным’. Но Кирсти счастливо продолжала что-то лепетать.


‘Я люблю своего отца, правда. Он прекрасный человек. У него, как бы это сказать, лучшая хватка педераста, которую ты когда-либо видел’.


‘Хватка педераста?!’ Чамми почувствовала слабость от шока. Это был другой мир.


‘Ты знаешь, усы на его скулах. Они называются педерастическими захватами. Мне нравится расчесывать их, когда он расслаблен, после того, как покончит со мной. Потом он часто засыпает. Это как держать ребенка на руках.’


Начались новые схватки, и Чамми сидела, положив руку на низ живота, пока они не прошли. Она едва могла поверить в то, что услышала, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть. Кирсти продолжала болтать.


‘Так-то лучше. Теперь я чувствую себя хорошо. Я подумала, что это спазмы в желудке. Вчера я ела зеленые яблоки’.


‘Нет, уверяю тебя. У тебя схватки, и у тебя будет ребенок’.


‘Но мальчики всегда надевают резинку, когда делают это’.


‘ Резинку? ’ вопросительно повторил Чамми.


"Ты знаешь – французские буквы, как их называют в Англии, или capotes anglaises, как говорят во Франции. В любом случае, мужчины всегда носят такие. Папа настаивает, и они не стали бы ослушаться капитана. И в любом случае, я заставляю их надеть что-нибудь одно, или я надеваю это сам. Папа получает отличную коробку с ними. По пятьсот за раз, когда мы приходим в порт. Он очень разборчивый.’


У Чамми закружилась голова.


‘ Пятьсот? ’ пробормотала она и в ужасе уставилась на Керсти.


‘И их никогда не используют повторно – папа настаивает на этом – на случай, если одно из них расколется, и я не узнаю. Так что, как видишь, я не могу быть беременна. Должно быть, это были те зеленые яблоки’.


Чамми не смог на это ответить, но пробормотал: ‘Пятьсот! На сколько тебе хватит коробки?’


‘О, несколько недель. Папа никогда бы не позволил мне сбежать. Если путешествие будет долгим, он купит две или три коробки. Они нам всегда нужны’.


‘Навсегда?’


‘Что ж, я нужен мальчикам, и я всегда рядом с ними. Папа говорит мне, что я самый важный член команды, потому что я делаю мужчин счастливыми, а счастливые мужчины усердно работают. И это то, что нужно каждому капитану – трудолюбивая команда.’


Чамми сглотнула. Она вошла в другой мир морали и не знала, как реагировать. Керсти, должно быть, прочитала ее мысли, потому что ласково похлопала ее по руке.


‘Ну вот. Не волнуйся. Ты всего лишь юная девушка, и я вижу, что ты из другого класса. Но все это вполне естественно, и у меня была хорошая жизнь. Я объездил весь мир. Иногда меня тайком вывозят на берег, и я могу осмотреть магазины. Мне это нравится. Я могу купить несколько красивых вещей, потому что папа дает мне деньги.


‘Ты больше ничем не занимаешься – готовкой, или шитьем, или еще чем-нибудь?’


‘О нет’. Кирсти взвизгнула от смеха и хлопнула Чамми по плечу. ‘Тебе не кажется, что у меня достаточно забот с командой из двадцати человек? Иногда это тянется одно за другим часами подряд. Как ты думаешь, я смог бы после этого работать? В любом случае, у нас есть корабельный повар. Это тот, кто вчера угостил меня зелеными яблоками. О...’


Она согнулась пополам от боли. Чамми пощупала матку; она была тверже и выпуклее. С момента последней схватки прошло десять минут. Роды прогрессировали.


У Чамми были другие причины для беспокойства, кроме положения Кирсти на корабле. Она была одна, посреди ночи, на борту корабля без телефона и с роженицей. Более того, женщина была тридцатипятилетней первородящей, у которой не было дородовой помощи. Ее следовало немедленно отправить в больницу. Но как? В маловероятном случае прибытия скорой помощи женщина будет не в состоянии спуститься по веревочной лестнице! Если бы вызвали врача, стал бы он подниматься вверх по веревочной лестнице? Чамми вспомнила свое восхождение и недостающую ступеньку и поняла, что не может ожидать, что кто-то другой сделает это. Она была одна, и холодная рука сжала ее сердце. Но в то же мгновение голос прошептал ей, что она собирается стать миссионером, и что это просто Божий способ испытать ее. Она молилась.


Схватки прошли, и заговорил новый, окрепший Чамми.


‘Ты должна прекратить всю эту чушь о зеленых яблоках. У тебя схватки, и твой ребенок родится в течение ближайшего часа или двух. Я должен осмотреть тебя вагинально, и мне нужны чистые хлопчатобумажные простыни, вата и что-нибудь в качестве впитывающих прокладок, кроватка, чтобы положить ребенка, горячая вода и мыло. Итак, где я могу достать все эти вещи?’


Кирсти выглядела ошарашенной.


‘Ты должен позвонить моему отцу", - сказала она.


Чамми открыла дверь и позвала: ‘Привет!’


Вошел крупный бородатый мужчина, и Керсти объяснила. Он выругался и свирепо посмотрел на Чамми, как будто это была ее вина. Но Чамми был выше его и смотрел на него сверху вниз с вновь обретенной уверенностью. Капитан повернулся, чтобы уйти, но Чамми остановил его легким прикосновением к руке. Она сказала Кирсти: "Не могла бы ты также сказать своему отцу, что этот домик совершенно непригоден для родов и что мне нужно место получше’.


Кирсти перевела. Капитан больше не выглядел свирепым. Он посмотрел на Чамми с уважением. Затем все выражение его лица изменилось, и глаза наполнились болью. Он опустился на колени рядом со своей дочерью, обнял ее огромное тело и потерся бородой о складки ее шеи. Он встал со слезами на глазах и выбежал из каюты.


Пришли и ушли еще две схватки. Они становятся сильнее и регулярнее, подумала Чамми. Я надеюсь, что съемочная группа сможет быстро во всем разобраться, потому что мне нужно перевезти ее, и она должна быть в состоянии ходить.


Капитан вернулся и сказал, что лучшая каюта готова. Кирсти села и оторвала свое огромное тело от койки. С огромным трудом она протиснулась через узкий дверной проем и прошла по сходням. Несколько мужчин выглянули из своих кают и похлопали ее по рукам или плечам. Один мужчина подарил ей распятие. Все они выглядели встревоженными. С судовой женщиной не только хорошо обращались, о ней хорошо думали.


Капитан привел их в гораздо большую каюту, которая была более подходящей во всех отношениях. Кирсти вскрикнула, увидев это, и обняла отца. Он поцеловал ее и повернулся, чтобы уйти, но сначала отдал честь Чамми по-военному и поклонился ей.


Когда дверь закрылась, Кирсти сказала: ‘Это каюта капитана. Говорю тебе, он так добр ко мне. Какой другой капитан отказался бы от своей каюты?’


‘Что ж, при данных обстоятельствах, и учитывая, что он может быть отцом ребенка, я думаю, это меньшее, что он мог сделать", - сухо парировала Чамми.


Стол капитана и все остальные флотские принадлежности были сдвинуты в сторону. Посреди каюты стояла большая складная кровать, застеленная чистыми одеялами и бельем. Керсти посмотрела на него и сказала: "Я не знала, что у них на борту есть такие замечательные вещи’. На маленьком столике стояла миска, рядом с ней стояли кувшины с горячей водой, мыло и чистые полотенца.


Начались очередные схватки, и Кирсти ухватилась за край стола и перегнулась через него. Она тяжело дышала и вспотела. Когда все прошло, она улыбнулась и сказала: ‘Должно быть, вы правы, сестра; это больше, чем зеленые яблоки’. Она подошла к кровати, чтобы прилечь.


‘Я до сих пор не знаю, как это произошло. Я такой осторожный. Как ты думаешь, один из мальчиков не надел резинку, но сказал мне, что надел?’


‘Я не знаю. У меня нет никакого опыта в вашем бизнесе", - честно ответила Чамми, и они обе рассмеялись. Между ними завязались узы женской дружбы и понимания.


Кирсти сказала: ‘Ты милый. Я бы хотела, чтобы ты был моим другом. У меня не было подружек с тех пор, как я закончил школу, и я скучаю по ним. Это мужчины, мужчины, все время. У меня никогда не будет шанса поговорить с другой женщиной. Когда я выхожу на берег, что случается не очень часто, я смотрю на других женщин на улицах и думаю: “Я бы хотела поговорить с вами и посмотреть, как вы живете”. Но потом мы возвращаемся на корабль и снова в море.’


‘Ребята когда-нибудь разговаривают с тобой?’ - спросил Чамми, который начинал ощущать одиночество.


‘О да, некоторые из них рассказывают мне обо всех своих бедах, они рассказывают мне о своих женах и подружках, а некоторые рассказывают мне о своих детях. Приятно слышать об их детях – это заставляет меня чувствовать себя частью семьи.’


Втайне Чамми гадала, будет ли комплимент в ответ, но Кирсти все еще говорила. ‘Но я должна сказать, что большинство из них просто хотят побыстрее покончить с этим. Я не возражаю, если это то, чего они хотят, но это утомительно, особенно если ко мне приходят десять или двенадцать человек, у которых до следующей смены осталось всего полчаса. Она надулась при воспоминании. ‘Тебе нужна сила в моей работе, я могу тебе сказать. Эти люди доведут меня до смерти. Оооо, нет, только не снова!’ Она откинулась назад от боли и выругалась по-шведски.


Чамми внимательно наблюдала за ней и сделала пометку, что схватки теперь происходили каждые семь минут и длились примерно шестьдесят секунд. Она могла четко прощупать матку чуть выше лобковой кости, но ничего выше, потому что брюшной жир закрывал ее. Она страстно желала услышать сердцебиение плода и убедиться, что ребенок здоров, но это было невозможно. Она собиралась провести влагалищное обследование. Возможно, это что-то выявило бы. Внезапно она вспомнила об обязательной клизме – этой чудовищной практике, священной для акушерства, – и резко забыла об этой идее. Какой абсурд на корабле, в окружении мужчин! Она написала в своих записях: ‘Клизму не поставили’.


Боль прошла, Кирсти со вздохом расслабилась, и Чамми дала ей попить воды.


‘Я должна осмотреть тебя изнутри", - сказала она. ‘Это означает, что я должна засунуть пальцы в твое влагалище, чтобы оценить, где находится ребенок и насколько он близок к рождению. Ты позволишь мне сделать это?’


‘Ну, я привык к такого рода вещам, не так ли? Но не по тем же причинам!’


Чамми положила свою сумку для доставки на стол капитана и открыла ее. Она вымылась, достала стерильный халат, маску и хирургические перчатки и надела их. Пока она делала это, ей пришло в голову, что Кирсти, вероятно, заразилась сифилисом во время своей карьеры. У Чамми не было практического опыта в лечении венерических заболеваний, но из своей классной работы она помнила, что сифилис обычно можно диагностировать по твердому, эластичному шанкру на вульве, в то время как гонорея проявляется обильными зеленовато-желтыми выделениями из влагалища. Она вспомнила, как акушерка-наставница говорила, что женщина, страдающая сифилитизмом, очень редко вынашивает ребенка до полного срока, потому что плод обычно умирает в течение первых шестнадцати недель. Она также вспомнила следующую часть лекции: что в случае доношения ребенка он, скорее всего, родится мертвым и часто будет размягчен. Чамми почувствовала тошноту от такой идеи. Мертворождение в мацерации может вызвать у акушерки чувство тошноты и депрессии на несколько дней или даже недель, не говоря уже о том, какой эффект это оказало на мать.


Чамми быстро выбросила эту мысль из головы. Приближалась еще одна схватка. Она рассчитала, что с момента последней прошло семь минут. Приближалось полное раскрытие шейки матки, и поскольку она была не в состоянии оценить положение ребенка с помощью внешней пальпации, необходимо было провести влагалищное обследование. Когда схватки прошли, она сказала: "Теперь я хочу, чтобы вы подтянули колени, соединили пятки вместе, а затем развели ноги в стороны’.


Кирсти проделала это с большой ловкостью. Ее нижние конечности оказались на удивление гибкими. Ее массивные бедра не только разошлись в стороны, но и колени коснулись кровати с обеих сторон, обнажив обширную, влажную пурпурно-красную вульву. Чамми была немного озадачена скоростью и эффективностью, с которой было выполнено упражнение, и Кирсти, должно быть, увидела выражение ее лица, потому что рассмеялась. ‘Ты, кажется, забываешь, что я делаю это постоянно", - сказала она.


Чамми тщательно осмотрела наружную часть вульвы. Она не смогла ни увидеть, ни почувствовать сифилитический шанкр, не было никаких признаков неприятно пахнущих и обильных выделений из влагалища. Несмотря ни на что, казалось, что у Кирсти не было венерической болезни. Должно быть, ее защитили подарки ее отца в виде коробок с 500 резинками, которые она получала через регулярные промежутки времени. ‘Задира для капитана!’ - подумал Чамми.


Чамми поступила так, как поступила бы любая хорошая акушерка. Она приготовилась осторожно ввести два пальца во влагалище, но без малейшего усилия вся ее рука скользнула внутрь. ‘Великий Скотт! Здесь можно было бы попробовать кабачки", - подумала она.


При легком доступе она могла прощупать шейку матки. Она была раскрыта на три четверти, головка обнажена, довольно глубоко опущена, воды нетронуты. Она вздохнула с облегчением, узнав, что ребенок лежит в хорошем положении для нормальных родов.


Затем она почувствовала что-то очень странное. Сначала она подумала, что это часть мягкой, волнистой стенки влагалища. Она пошевелила это пальцами. Это не было частью стенки влагалища. ‘Что это, черт возьми?’ - удивилась она. Оно было прикреплено сверху и, казалось, свободно висело рядом с головкой ребенка. Она потрогала его пальцами, и оно немного пошевелилось. Чамми ощупывала эту странную штуковину и двигала ее пальцами, когда с ужасом поняла, что она пульсирует. Она замерла, и слепая паника охватила ее во второй раз за эту ночь. Она посмотрела на часы и увидела, что эта штука пульсирует со скоростью 120 ударов в минуту. Пульсация была сердцебиением ребенка. Пуповина выпала.


Чамми сказала впоследствии, что за всю свою профессиональную карьеру она никогда не испытывала такого ужаса. Она вся дрожала, но чувствовала, как по ее телу струится пот. Она отдернула руку, и она дрожала. Затем все ее тело начало дрожать. ‘Что я могу сделать? Что я должен делать? О, пожалуйста, Боже, помоги мне!’ Она чуть не разрыдалась вслух, но сдержалась.


- Все в порядке? ’ бодро поинтересовалась Керсти.


‘О, да, все в порядке’.


Голос Чамми звучал далеко и слабо. Она вспоминала свои лекции по акушерству: ‘В случае выпадения пуповины необходимо экстренное кесарево сечение’. Она оглядела каюту с фонарем, качающимся на перекладине; иллюминаторы, черные на фоне ночного неба; кувшины с горячей водой и полотенца, так заботливо предоставленные; ее снаряжение, разложенное на столе капитана, достаточное для нормальных родов, но не более. Корабль качнуло по ветру, и она вспомнила о своей изоляции и невозможности получить помощь. Она задрожала от собственной неопытности и подумала: ‘Этот ребенок умрет’.


И все же что-то еще шевельнулось в ее голове. Лектор не закончил словами ‘необходимо кесарево сечение’, а продолжил. Что еще говорил лектор? Пульсирующая пуповина и осознание того, что от нее зависит жизнь живого ребенка, заставили Чамми вернуться мыслями в класс. ‘Поднимите таз, проинструктировав мать принять генупекторальное положение и успокоить мать. Если амниотический мешок не разорван, иногда можно немного отодвинуть головку ребенка назад и убрать пуповину с дороги.’


Хорошая акушерка - это сочетание искусства, науки, опыта и инстинкта. Раньше говорили, что для того, чтобы стать хорошей акушеркой, требовалось семь лет практики. У Чамми было все, кроме опыта. Она обладала интуицией и чутьем в избытке. Амниотический мешок еще не был разорван. Возможно, еще есть время попытаться заменить пуповину. Она должна попытаться. Она не могла сидеть и ничего не делать, зная, что по ходу родов пуповина будет разорвана и ребенок умрет.


‘Подними таз’, - сказал лектор. Чамми посмотрела на массивные бедра и ягодицы Кирсти, которая, вероятно, весила около тридцати пяти стоунов. Потребовался бы подъемный кран, чтобы приподнять ее таз. Половая поза была бы возможна для женщины меньшего роста, но Кирсти могла перевернуться на живот не больше, чем выброшенный на берег кит. Но только поднятие таза могло ослабить давление на пуповину, и Чамми проявила находчивость. Она вспомнила, что была предоставлена складная кровать. Если бы она сложила ноги в изголовье кровати, но оставила ножной конец стоящим, возможно, ее пациентка смогла бы лечь так, чтобы голова и плечи находились на полу, а ягодицы опирались на верхний край кровати. Попробовать стоило.


Она объяснила Кирсти, чего хочет. Она ничего не сказала о шнуре или серьезности ситуации, потому что не было смысла тревожить ее без необходимости. Она просто рассказала о кровати, как будто это был обычный способ принять роды.


С большим трудом Кирсти поднялась на ноги, а Чамми заползла под кровать, чтобы свернуть ноги так, чтобы голова упала на пол. Это было легко; трудной частью было вернуть Кирсти на него в требуемом положении. Проблема была решена Кирсти. Она спокойно подошла к приподнятому краю кровати, села на него, откинулась назад, затем перекатилась на спину. ‘Я делаю это все время", - сказала она, раздвигая ноги.


Давление на пуповину теперь спадет, с удовлетворением подумала Чамми – гравитация втянет ребенка обратно в матку, освободив немного дополнительного пространства для пуповины. Но преимущество не продлится долго, потому что неумолимый процесс сокращений матки подтолкнет ребенка вперед. Времени было мало, и оно истекало. Схватки уже происходили каждые шесть минут.


Чамми взвесила в уме, давать или не давать пациентке петидин для успокоения. Это расслабило бы ее и могло бы помочь, когда дело дойдет до замены пуповины. Но, с другой стороны, это также успокоило бы плод, а роды были неизбежны. Она решила отказаться от седативных препаратов. Кирсти казалась достаточно расслабленной, и ей просто придется терпеть боль. Жизнь и здоровье ребенка были главной заботой Чамми, а петидин в его крови представлял бы дополнительную опасность.


Приближались схватки, и Кирсти застонала от боли. Она повернула голову и попыталась подтянуть ноги к туловищу. ‘Что бы ни случилось, не выкатывайся из этого положения, Кирсти. Это прекрасно", - сказал Чамми.


‘Я должна попытаться заменить пуповину до следующей схватки", - подумала она. Скоро время между каждой схваткой составит всего пять минут. Схватки прошли, и Чамми тихо помолилась за то, что она собиралась сделать. Она никогда раньше не видела, как это делается, и прослушала только одну лекцию на эту тему, но этого должно было быть достаточно, и с Божьей помощью так и будет.


‘Я собираюсь немного подтолкнуть тебя, Кирсти. Упрись коленями в край кровати и держись, чтобы не соскользнуть назад от давления’.


Чамми просунула руку в перчатке во влагалище. Сопротивления промежности не было, за что, как она знала, она могла быть благодарна. Она снова почувствовала частично раскрытую шейку матки, выступающие передние воды и пульсацию пуповины внутри. Указательными пальцами она ощупала головку ребенка – на родничок не должно быть давления, подумала она, потому что это может привести к немедленной смерти ребенка. Ее пальцы были готовы к толчку, когда корабль сдвинулся с места, что привело к их скольжению. Ей пришлось найти правильное положение во второй раз. Когда она подумала, что ее пальцы правильно расставлены, она сильно надавила, но голова не двигалась. Она почувствовала, как пот стекает по ее лицу и шее. ‘Это должно, - подумала она, - это должно вернуться’. Поэтому она надавила снова. На этот раз головка немного отодвинулась, но не настолько, чтобы за ней снова закрепили шнур.


После второй неудачной попытки Чамми остановился, дрожа.


‘Давление, это единственное, что может мне помочь, огромное давление, и да пребудет со мной Бог, чтобы я не причинил вреда’.


Дрожа всем телом, она положила голову на мягкую подушку огромного бедра Кирсти, пытаясь мыслить ясно. Снаружи завывал ветер, и корабль качался в такт ему. Ее пальцы соскользнули, и она отдернула руку. Если бы амниотический мешок лопнул, это был бы конец: ничто не могло спасти ребенка. Только тот факт, что пуповина все еще свободно плавала в амниотической жидкости, делал замену возможной.


Начались новые схватки. ‘Не могло пройти пять или шесть минут", - подумала она. "Не могла же я потратить все это время, ничего не добившись’. Она посмотрела на часы – прошло пять минут. Схватки становились все ближе, а время стремительно истекало.


Она увидела, как матка вздымается под мышечным давлением сокращений, и в ее голове сформировался план. Глядя на матку, ее инстинкт подсказал ей, что, если она окажет обратное внешнее давление и внутреннее давление на головку ребенка, она сможет сдвинуть ее достаточно, чтобы заменить пуповину. Этому не учили в классе, но что-то подсказывало ей, что это может сработать. До следующей схватки оставалось всего пять минут, может быть, четыре, и она должна была пройти успешно, иначе ребенок наверняка умер бы. Корабль накренился, когда сильный порыв ветра ударил в борт, и Чамми молился о спокойствии в течение следующих нескольких минут.


Когда схватки прошли, Чамми сказала: ‘Кирсти, я хочу, чтобы ты внимательно слушала. Снова обхвати коленями край кровати и держись. Просто сосредоточься на том, чтобы удерживать свое тело неподвижно, потому что я собираюсь сильно надавить, и ты должна не позволить мне толкнуть тебя вниз.’


‘Я сделаю все, что в моих силах, сестра. Я должен быть сильным в своей работе. Не думаю, что ты можешь давить сильнее, чем первый помощник весом в пятнадцать стоунов. Со мной все будет в порядке’.


Чамми поймала ее на слове. Она перевернула левую руку над перевернутой маткой, чуть выше лобковой кости. Возможность ввести всю руку во влагалище была огромным преимуществом. Она накрыла ладонью правой руки головку ребенка, встала и глубоко вздохнула.


‘Держись, Керсти, не дай себе поскользнуться. Я собираюсь подтолкнуть – сейчас’.


Чамми была высокой и сильной. Она оказывала сильное давление вниз внутри и снаружи. Ребенок сместился на два или три дюйма от ее внутренней стороны ладони, но она все еще поддерживала внешнее давление на матку. Когда она почувствовала, что этого достаточно, она расслабилась.


‘Это было тяжело! Не знаю, было ли у меня когда-нибудь тяжелее. Но я не сдвинулась с места, не так ли?’ - спросила Керсти.


Чамми не ответила. Ее работа не была выполнена. Ей все еще предстояло ввести пуповину в матку. Она нащупала пуповину, но ее там не было. Она просунула палец внутрь операционной системы и провела им по краю, но нащупала только гладкую круглую поверхность головки ребенка. Шнур исчез. Отсасывание внутренней жидкости, вызванное перекладыванием ребенка, должно быть, вывело скользкую пуповину без каких-либо дальнейших действий со стороны акушерки.


Чамми почувствовала головокружение от облегчения и положила голову на вместительное бедро Кирсти. Она слабо хихикнула.


‘Это сделано, это сделано, слава Богу! И спасибо тебе, Керсти. Ты не переехала. Я бы не справился с этим без тебя’.


‘ И все это за один рабочий день, ’ небрежно заметила Керсти.


Вся операция заняла всего около тридцати секунд. Но Чамми сидела, дрожа от облегчения, еще две или три минуты, пока ее более практичная сторона не взяла верх. Теперь, когда ребенок был в безопасности, как его должны были доставить? В ее голове роились всевозможные вопросы. Кирсти выглядела вполне комфортно, но можно ли принимать роды в перевернутом положении? Интересно, что бы сказали по этому поводу преподаватели акушерства! С другой стороны, перемещение такой массивной женщины могло стать проблемой. Кирсти скатилась с кровати, но сможет ли она скатиться? Третья стадия родов, выход плаценты, была жизненно важна, и Чамми не была уверена в том, что мать выбросит плаценту вверх ногами. Кирсти нужно было перевезти. Затем она вспомнила о пуповине. Обратное давление заставило ее уйти в матку, но если Кирсти встанет, как ей пришлось бы, сместит ли понижающее давление пуповину и заставит ли ее снова соскользнуть вперед? Чамми не была уверена, но это могло случиться. Риск был слишком велик. Кирсти должна была оставаться в своем нынешнем положении.


Чамми сидела рядом с роженицей, прислушиваясь к ветру и чувствуя, как корабль движется под ней. На самом деле она не была удивлена экстраординарной ситуацией, в которой оказалась; в конце концов, она собиралась стать миссионеркой и должна была быть готова ко всему. Она была вдумчивой, молитвенной девушкой и благодарила Бога за то, что ее проверяли таким образом.


Она размышляла над безобразной ситуацией, в которую попала Кирсти. Сначала отец надругался, возможно, изнасиловал, когда ей было четырнадцать, а затем заключил на корабль для удовольствия всех мужчин, включая ее отца. И все же, размышляла Чамми, она казалась счастливой и довольной. Возможно, поскольку она не знала другой жизни, все это казалось ей вполне естественным. Мужчины явно любили ее – их беспокойство, когда она с трудом спускалась по трапу, было очевидным, – и с ней не обращались плохо. Обычным проституткам, которых сутенеры выталкивали на улицы и избивали, если они протестовали, жилось гораздо хуже, подумала она.


Начались новые схватки, и отошли воды. Слава Богу, я смогла заменить пуповину, подумала она; это было как раз вовремя. Роды продвигались быстро, и Кирсти была великолепна. Ей не давали успокоительного, но она едва бормотала от боли. Чамми чувствовала, как головка глубоко опускается на тазовое дно. ‘Теперь это ненадолго", - сказала она вслух.


Кирсти застонала и потянулась. Когда схватки прошли, она сказала: ‘Я думала об этом ребенке. Теперь я так рада. Я никогда не думала, что у меня будет такой, потому что папа всегда дарил мне коробки с резинками и говорил, что мальчики всегда должны их носить. Так они и сделали. Но теперь у меня будет ребенок. И я рада.’


‘Я уверена, что это так. Женщина может не хотеть ребенка, но она всегда счастлива, когда он появляется", - сказала Чамми.


‘Я надеюсь, что это будет маленькая девочка. Я бы хотел маленькую девочку. У меня достаточно мужчин. Но я не хочу, чтобы у нее была моя жизнь. Это было бы неправильно для молодой девушки. Я думаю, папа поймет, если я поговорю с ним. Как вас зовут, сестра?’


‘Камилла", - сказала Чамми.


‘О, какое красивое имя. Я хочу назвать ей ваше имя, сестра, можно?’


‘Конечно. Это большая честь для меня’.


‘Малышка Камилла. Это прекрасное имя’.


Последовала еще одна схватка, всего через две минуты после предыдущей, более сильная и продолжительная. У Кирсти не было сопротивления влагалища или промежности, поэтому головка смогла опуститься быстро и легко. Она сжала руки так, что побелели костяшки пальцев, и сильно надавила, прижимая вес своих ягодиц к краю кровати. В знак протеста кровать задрожала и с грохотом рухнула на пол.


Проблема перевернутых родов была решена! Мать и акушерка теперь лежали на полу, Кирсти барахталась и тужилась, Чамми отчаянно пыталась контролировать ситуацию.


Бедняжка Керсти была сбита с толку. ‘Что случилось?’ - продолжала спрашивать она. Чамми, которой едва не переломали руки, попыталась успокоить ее.


‘Кровать сломалась, но с ребенком все в порядке, и если вы не пострадали, то никакого вреда не было причинено. На самом деле это хорошо, потому что роды вашего ребенка пройдут легче’.


Теперь Чамми беспокоило то, что головка ребенка может появиться на свет слишком быстро. Медленные и устойчивые роды с головкой - это то, на что надеется каждая акушерка, но при отсутствии сопротивления промежности этот ребенок вполне может выстрелить при следующей схватке.


Начались новые схватки, и Кирсти подняла колени и приготовилась тужиться, но Чамми остановила ее. ‘Не тужься, Кирсти, не тужься. Я знаю, ты хочешь и чувствуешь, что должна, но не делай этого. Головка твоего ребенка родится при этих схватках, но я хочу, чтобы это происходило медленно. Чем медленнее, тем лучше. Сконцентрируйся на том, чтобы не давить. Делай короткие вдохи, вдох-выдох, вдох-выдох, думай о дыхании, думай об расслаблении, но не тужься.’ Все время, пока она произносила эти слова, Чамми держалась за головку, пытаясь не допустить, чтобы она на скорости вырвалась из матери. Схватки пошли на убыль, Чамми ослабила обвисшую промежность вокруг предлежащей макушки, и родилась головка.


Чамми вздохнул с облегчением. Она была так сосредоточена, что не заметила судороги в ногах, когда сидела на корточках на палубе каюты; не заметила слабого света, отбрасываемого штормовым фонарем, когда он качался на балке; не заметила движения судна или случайного крена, когда на него налетал ветер. Все, что она знала, это то, что вскоре произойдет чудо рождения ребенка, что благополучные роды в ее руках и что головка уже родилась. Чамми держала руку под лицом ребенка, чтобы оторвать его от твердого пола, и ждала. Приближалась очередная схватка. Чамми почувствовала, как шевелится лицо, которое она держала.


‘Это приближается, Керсти. Теперь ты можешь тужиться. Сильно’.


Кирсти подтянула ноги вверх и оттолкнулась. Чамми высвободила плечо наружу и опустила его вниз. Быстро последовали другое плечо и рука, и все тело без усилий выскользнуло наружу.


‘У тебя есть маленькая девочка, Керсти’.


Эмоции захлестнули Керсти с такой силой, что она не могла говорить. Слезы заменили слова. ‘Позволь мне забрать ее. Могу я увидеть ее? ’ пролепетала она, все еще барахтаясь, уткнувшись головой в палубу, не в силах поднять плечи. Чамми сказала: "Я положу ее тебе на животик, пока перерезаю пуповину, а потом ты сможешь подержать ее на руках’.


Малышка погрузилась в мягкую подушку материнского живота. У нее слегка посинели уголки рта и конечности, но в остальном она, казалось, не пострадала от драматических родов. Чамми перерезала пуповину, а затем перевернула ребенка вверх ногами за пятки. Кирсти ахнула и подняла руки, защищаясь.


‘Не волнуйся, я не собираюсь ронять ее, ’ сказала акушерка. ‘ это делается для того, чтобы откачать слизь из горла и облегчить дыхание’.


Затем она коротко и резко похлопала ребенка по спинке, который сразу же издал пронзительный вопль. ‘Это то, что мне нравится слышать, давай заведем еще одного’. Малыш подчинился, громко плача, и из-за двери послышался хор мужских голосов, приветствующих, кричащих, улюлюкающих и свистящих. Они начали петь дружным и хриплым мужским голосом. Кирсти окликнула их по-шведски, но они так шумели, что не могли ее услышать. "Капитанская дочка", очевидно, была очень популярна, и мужчины отреагировали по-своему. ‘Я думаю, что теперь они все напьются", - сухо сказала она.


Чамми завернула малышку в полотенце и передала ее на руки матери, которая плакала от радости. "С тобой все в порядке, когда ты вот так лежишь на полу?’ Чамми обеспокоенно спросила.


‘Мне никогда в жизни не было так хорошо’, - ответила Керсти. ‘Я бы хотела остаться здесь навсегда, обнимая своего ребенка’. Она удовлетворенно вздохнула.


Теперь Чамми предстояло иметь дело с третьей стадией родов. Оглядываясь назад, она сказала бы, что это была не самая удобная третья сцена, которую она проводила, распластавшись на полу, но, по крайней мере, все прошло без происшествий.


Чамми вымыла Кирсти и убрала беспорядок, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Проблема того, как поднять Кирсти с пола, была ее следующей заботой. Матери, очевидно, было наплевать. Она обнимала, ворковала и нашептывала нежности своему малышу. Позвонить капитану было единственным вариантом для Чамми, но Кирсти была совершенно голой. Скромность Чамми пугала при мысли о том, чтобы выставить свою пациентку голой перед толпой мужчин, пока она не вспомнила о профессии Кирсти. Она объяснила Кирсти, что нужна помощь, и открыла дверь.


Дюжина или больше бородатых лиц появились в дверях, все заглядывали внутрь. Сразу же они снова начали подбадривать и хлопать. Чамми поманила капитана, который вошел, закрыв за собой дверь. Она указала, что было необходимо, и он кивнул. Она взяла ребенка у матери и уселась на табурет в углу.


Капитан был крупным мужчиной и сильной, но из-за одного веса тела его дочь могла бы легко удвоить его. Он взял обе ее руки и потянул – тело сдвинулось на несколько дюймов. Он встал верхом на ее тело и потянул снова; никакого результата. Он подошел к двери, крикнул: ‘Олаф, Бьорг!’ и вошли двое массивных мужчин. Он объяснил, и они кивнули. Он снова взял ее за руки, и по одному мужчине встали за каждым плечом. Пока капитан тянул, каждый мужчина тянул, пока Кирсти не села прямо. Они радостно закричали. Это непристойно, подумал Чамми, мне невыносимо смотреть на эту бедную женщину, сидящую там с ее огромные груди, раскачивающиеся на полу, и эти мужчины, приветствующие. Они, очевидно, обсуждали, как усадить Кирсти на стул. Дебаты были долгими и спорными; у каждого мужчины были свои идеи. Стул торжественно выдвинули вперед и поставили позади женщины. Трое мужчин схватили ее за туловище и снова вздернули. ‘Так делать нельзя, ’ подумал Чамми, которого учили поднимать тяжелого пациента, ‘ ты никогда так ее не поднимешь’. Они этого не сделали. После очередных дебатов они попытались снова, двое мужчин сцепили руки под мышками Кирсти, а капитан приготовил стул. ‘Вот так-то лучше", - подумал Чамми.


Я уже говорил, что Чамми навела порядок, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Но ресурсов было мало, а палуба каюты все еще местами была скользкой.


Двое мужчин, поднимавших Кирсти, кивнули друг другу, глубоко вздохнули и потянулись. Ее зад приподнялся примерно на шесть дюймов над палубой. Олаф, сидевший слева от нее, пошевелил ногой и наступил на скользкое пятно. Он пронесся вперед по телу Кирсти, и Бьорга отбросило назад. При падении он выбросил руку вверх и ударил по фонарю с такой силой, что тот разлетелся вдребезги, погрузив салон в темноту.


Тем временем Кирсти начала действовать. Отчаявшаяся мать может сделать все, чтобы защитить своего ребенка. Когда лампа разлетелась вдребезги, она закричала: ‘Мой малыш’, оттолкнула Олафа, который лежал, распластавшись на ней, в сторону, вскочила на ноги и побежала в угол, где сидела Чамми. Она взяла малышку, бережно прижимая ее к груди. Когда принесли еще одну ураганную лампу, все мужчины могли видеть, как она тихо сидела на стуле, укачивая своего ребенка, скромно завернувшись в простыню.


Когда каюта была очищена от мужчин, Чамми принялась превращать ее в подходящую спальню для матери и ребенка. Кровать не была сломана, ножки просто подогнулись сами по себе, поэтому она снова починила ее для Кирсти. Но после родов не осталось чистого белья, а у ее пациентки не было ночной рубашки. Там не было ни кроватки для малышки, ни средств для ее купания, ни одежды для нее. Она объяснила свои потребности Кирсти, которая на самом деле не слушала, поэтому она подошла к двери, открыла ее и крикнула: ‘Олаф!’ Вошел самый крупный из громил и встал по стойке смирно, выглядя не в своей тарелке.


‘Скажи ему, что мне нужно больше чистого белья, еще две подушки, несколько ночных рубашек и халат для тебя. Также мне нужно еще немного горячей воды и больше чистых полотенец, чтобы искупать ребенка; коробка или корзинка, из которых я могу сделать детскую кроватку, и немного мягкого белья или ткани, которые я могу порвать и сделать одеяльца для детской кроватки.’ Она решила, что нет смысла просить детскую одежду.


Кирсти перевела, и Олаф выглядел загипнотизированным. Она повторила инструкции два или три раза, и Чамми мог видеть, как он отчаянно пытается активизировать свой мозг и запомнить список, который он пересчитывал на пальцах. Он вышел из домика, а Чамми еще немного прибралась и упаковала свою сумку для доставки. Она начала чувствовать усталость. Драма этой ночи заставила адреналин бурлить в ее теле, но теперь, когда вся опасность для матери и ребенка миновала, ее конечности казались тяжелыми и вялыми.


Олаф вернулся с охапкой вещей, а второй мужчина принес кувшин горячей воды. Чамми смогла искупать ребенка, а Кирсти нетерпеливо наблюдала и комментировала каждый этап. Была приготовлена корзинка, пахнущая рыбой, и этот Чамми превратился в детскую кроватку. Она застелила кровать чистым бельем, но ночной рубашки по-прежнему не было. Чамми не могла позволить своей пациентке оставаться обнаженной, поэтому снова вызвала Олафа.


Кирсти объяснила, чего от нее хотят, и мужчина ярко покраснел. Как это необычно, подумала Чамми, что этот мужчина, который регулярно занимался сексом с этой женщиной, должен испытывать смущение от того, что ему приходится приносить ей ночную рубашку!


Он ушел и вернулся с сумкой, полной женской одежды, которую вручил Чамми, не глядя на нее.


Следующим, о чем подумала Чамми, было грудное вскармливание. На самом деле хочется наладить грудное вскармливание сразу после родов и убедиться, что молозиво течет и что мать имеет, по крайней мере, смутное представление о том, что она должна делать. Груди Кирсти были такими огромными, что лежали на кровати по обе стороны от нее. Ребенок мог легко задохнуться от этих гигантских молочных желез, подумала Чамми, сцеживая немного молозива. Она попробовала ребенка у груди, и ребенок, к ее удивлению, открыл рот, вцепился в него и несколько раз энергично пососал . Кирсти была в экстазе восторга. Раскрасневшаяся, с сияющими глазами и сияющими чертами лица, она выглядела совсем по-другому. Должно быть, она была хорошенькой молодой девушкой, подумала Чамми, прежде чем стала инертной, сексуально активной пчелиной маткой в этом улье самцов.


К этому времени Чамми так устала, что едва могла стоять. Она села на стул рядом с Кирсти, которая осматривала пальчики на руках и ногах ребенка.


‘Посмотри. У нее маленькие ноготки. Разве они не прелесть? Как маленькие ракушки. И я думаю, у нее будут темные волосы – у нее темные ресницы, ты заметил?’ Кирсти подняла глаза. ‘С вами все в порядке, сестра? Вы не слишком хорошо выглядите’.


Чамми пробормотал: "Со мной все будет в порядке. Как ты думаешь, кто-нибудь может принести нам по чашечке чая? Тебе тоже не помешала бы чашка’.


Кирсти позвала, и вошел Олаф. Она дала свои указания, и через пять минут он появился снова, неся поднос, уставленный вкусной едой и свежим кофе. Он положил его на стол капитана, а затем, довольно застенчиво, бросил быстрый взгляд на ребенка и бочком вышел.


‘Ты это видел?’ - недоверчиво спросила Кирсти. "Они обращаются со мной как с леди’.


Чамми налила кофе. Кофеин немного взбодрил ее, и она почувствовала себя сильнее. Она знала, что ей это понадобится, потому что перед ней стояла еще одна задача. Ей пришлось спуститься по веревочной лестнице. Она выпила еще чашку кофе и съела сладкую выпечку, это придало ей немного энергии. Она ушла, сказав Кирсти, что вернется попозже утром.


Наверху, на палубе, занимался рассвет. Ветер стих, и сквозь серые облака пробивались тонкие снопы красно-золотого солнечного света. Чайки пикировали и пронзительно кричали. Доки выглядели красиво в полумраке, и свежий, холодный воздух обжигал ей щеки. Один из мужчин нес ее сумку, и все они столпились вокруг, приветствуя и хлопая. Чамми подошел к краю и заглянул за край. Казалось, что путь вниз был очень, очень длинным, а веревочная лестница казалась непрочной. Если я смогла сделать это однажды, я смогу сделать это снова, сказала она себе, ставя ногу на перила. Затем она вспомнила о своей юбке и об опасности, которую она представляла. Итак, без всякого стеснения – она, которая была хронически заторможена в присутствии мужчин, – она натянула его, заправила в трусики и перелезла через борт. Ее главной тревогой была недостающая ступенька, но она примерно знала, где она находится, и была готова к разрыву. Когда это произошло, договориться оказалось не так сложно, как она ожидала, и со вздохом облегчения она продолжила путь к причалу. Один из мужчин привязал ее сумку к веревке и спустил ее для нее. Она развязала его, распустила юбку, помахала мужчинам наверху и направилась к воротам дока, ее тело устало, но все ее существо было переполнено радостью от того, что она успешно родила здорового ребенка нетерпеливой и любящей матери.


Ночной сторож готовился отправиться домой на весь день. Он собрал коробку с ужином, убрал сковородку, загасил огонь и подбирал ключ, чтобы запереть свою хижину, когда к воротам дока подошли двое полицейских.


‘Доброе утро, ночной дозор. Прекрасное утро после шторма’.


Сторож обернулся. Его пальцы одеревенели, и он возился с ключом, не в силах найти замочную скважину.


‘Чертов ключ", - пробормотал он. ‘Прекрасное утро? Достаточно ясное. Не люблю ветер’.


‘Спокойной ночи для тебя?’


‘Достаточно тихо. Было бы тихо", если бы не чертовы женщины, встающие на пути.’


‘ Женщины? - спросиля.


‘ Да, женщины. Говорю же, ’здесь не должно быть’.


Полицейские переглянулись. Они знали, что Управление Лондонского порта очень строго относится к женщинам, заходящим в доки, особенно с прошлого года, когда проститутка поскользнулась в темноте с трапа и утонула.


‘Какое судно?’ Полицейский достал свой блокнот и карандаш.


"Катрина" . Шведский торговец древесиной.


‘ Ты видел женщин? - спросил я.


‘Видел одну из них. Медсестру. Ее велосипед вон там. Не знаю, что с ним делать. И пальто скорой помощи, и все такое. Я тоже не знаю, что с этим делать.’


- Медсестра? - Спросил я.


‘Да. На "Катрине" заболела женщина, поэтому я позвонил пяти сестрам, и приехала медсестра’.


‘Тебе лучше рассказать нам, что произошло’.


Около половины двенадцатого. Ко мне подходит матрос, говорит: “Женщина, женщина”, закатывает глаза, потирает живот и ’стонет’. Итак, я вызвал врача, но его нет, поэтому я позвонил пяти сестрам, и пришла большая долговязая медсестра, и я отвез ее в "Катрину", на Южную набережную. Она была настоящей отважной девушкой. Взобралась по пяти веревочным лестницам и все такое.’


‘Что? Медсестра поднялась по трапу корабля при таком ветре?’


‘Я тебе говорю. Большая отважная девочка. Она взобралась наверх. И на самом верху не хватало ступеньки, и все. Я видел это собственными глазами, да.’


‘ Ты уверен? - спросил я.


‘Конечно, я чертовски уверен. Думаешь, я чертовски сумасшедший?’ Ночной сторож был оскорблен.


‘Нет, конечно, нет. Что произошло дальше?’


‘Обыщи меня. Она забралась на борт, и, насколько я знаю, она все еще там. По крайней мере, она не забрала ни свой велосипед, ни пальто, нейвер’.


Двое полицейских посовещались. Этим занималась полиция Лондонского порта. У Метрополитен не было полномочий внутри портов. Но было ли это правдой? Ночные сторожа, возможно, из-за их уединенного призвания в самые темные часы, были известны своей фантазией.


Мужчина снова возился со своим ключом. Он обернулся и посмотрел на набережную. ‘Вот она. Это ’э". Я тебе говорил, не так ли? Крупная долговязая девушка’.


Двое полицейских увидели женскую фигуру, бредущую к ним. Ее шаги были неуверенными, и она скорее пошатывалась, чем шла. Испытание спуском по веревочной лестнице отняло у Чамми последний запас сил. Один из полицейских шагнул ей навстречу и взял за руку. Она тяжело оперлась на него, пробормотав: ‘Спасибо’. Он сказал: ‘Разве мы раньше где-нибудь не встречались?’ Она рассеянно посмотрела на него.


‘ Я не уверен. А мы?’


Он улыбнулся. ‘Это не имеет значения’.


Она направилась к своему велосипеду. Он сказал: ‘Я не хочу быть грубым, сестра, но вы в состоянии ездить на велосипеде?’


Она огляделась и медленно собралась с мыслями.


"Со мной все будет в порядке. Должен признаться, я чувствую себя немного странно, но со мной все будет в порядке’.


Мотоцикл был большим, тяжелым Raleigh, с железной рамой и древним.


Она взялась за руль, но он показался таким тяжелым, что она едва могла им пошевелить. Полицейский сказал: "Сестра, я действительно не думаю, что вам следует ездить на этом велосипеде, особенно по Ист-Индской Док-роуд, как раз когда открываются порты и прибывают грузовики. На самом деле, именем Закона, я говорю тебе не ездить на нем. Я собираюсь вызвать такси.’


‘А как же мой велосипед?’ - запротестовала она. ‘Он не может здесь оставаться’.


‘Не беспокойся об этом. Я поеду на нем обратно за тобой. Я думаю, ты направляешься в Ноннатус-Хаус. Я знаю, где это.’


В уютном лондонском такси Чамми крепко уснула. Проснувшись, она была сбита с толку и едва могла говорить, поэтому водителю пришлось помочь ей выйти, а затем позвонить в звонок. Сестры как раз выходили из часовни, когда прозвучал сигнал. Послушница Рут открыла дверь и увидела водителя такси, поддерживающего Чамми и держащего ее сумку. Ее первой реакцией было подумать, что медсестра пьяна. ‘ Садись сюда, ’ сказала она Чамми. ‘ Я позову сестру Джулианну.


Сестра Джулианна быстро приехала, расплатилась с водителем такси и обратила свое внимание на Чамми, которая, казалось, не могла пошевелиться.


‘В чем дело, моя дорогая?’ От нее не пахло выпивкой. ‘Что с тобой случилось?’ Возможно, ее избили.


Чамми пробормотал: "Со мной все в порядке. Просто чувствую себя немного странно, вот и все. Не беспокойся за меня’.


- Но что случилось? - спросил я.


‘Ребенок’.


‘Но мы постоянно принимаем роды. Что еще произошло?’


‘На корабле’.


‘ Корабль! Где?’


‘В доках’.


‘Но мы никогда не заходим в доки’.


‘Я сделал. Я должен был’.


‘Я не понимаю’.


‘Там родился ребенок’.


‘ Ты хочешь сказать, что ребенок родился на торговом судне?


‘ Да.’


‘Как необычно", - воскликнула сестра Джулианна. ‘Это требует дальнейшего расследования. Вы знаете название корабля?’


‘Да. Катрина’.


‘Я думаю, вам лучше лечь спать, сестра. Вы сами на себя не похожи. Кто-нибудь другой может почистить и простерилизовать ваше оборудование. Я должен взять у вас отчет о доставке и разобраться с этим’.


Чамми помогли подняться наверх в ее комнату, а сестра Жюльенна отнесла историю болезни акушерки в свой кабинет для изучения. Она едва могла поверить в то, что прочитала. Она позвонила врачу, и они согласились, что должны осмотреть мать и ребенка на борту корабля и перевести их в родильный дом для надлежащего послеродового ухода.


Они встретились в десять утра у ворот Вест-Индских доков. Сестра выглядела очень маленькой и неуместной. Она объяснила носильщику, что они должны подняться на борт "Катрины", где ночью родился ребенок. Он посмотрел на нее как на сумасшедшую, но сказал, что сообщит начальнику порта.


Прошло немного времени, и прибыл начальник порта с доковой книгой в руке. Для "Катрины" было зарезервировано место еще на три дня, но она снялась с якоря и отплыла в восемь утра.


Сестра была в ужасе. ‘Но они не могут этого сделать. На борту только что доставленные мать и ребенок. Им понадобится медицинская помощь. Это верх безответственности. Эта бедная женщина.’


Начальник порта с сомнением посмотрел на нее и просто сказал: ‘Женщинам не разрешается находиться в доках. А теперь, извините меня, но я должен попросить вас уйти’.


Сестра, вероятно, сказала бы больше, но доктор увел ее.


‘Ты ничего не можешь сделать, сестра. Они ушли, и если капитан сбежал, честно говоря, я не удивлен. Судовые женщины, как их называют, нарушают все международные законы о судоходстве. Если бы на борту были обнаружены мать и ребенок, капитан был бы арестован. Его наверняка уволили бы со службы, наложили бы крупный штраф и, возможно, приговорили бы к тюремному заключению. Неудивительно, что он покинул порт на три дня раньше запланированного срока. К этому времени "Катрина" будет уже далеко в Ла-Манше.’


НА ПОЛКЕ


Стук в дверь. Сестра Моника Джоан была в коридоре. Я как раз спускался вниз. Она открыла дверь, затем захлопнула ее и начала задвигать засовы. Я подошел к ней.


‘Сестра, в чем дело?’


Она невнятно ответила, но что-то бормотала и кудахтала про себя, возясь с засовами; но они были большими и тяжелыми, и ее костлявым пальцам не хватило силы, чтобы задвинуть их.


"Смотри сюда, дитя, потяни за это, потяни изо всех сил. Мы должны укрепить зубчатые стены, опустить опускную решетку’.


Еще один стук в дверь.


‘Но, сестра, дорогая, кто-то стучится в дверь. Мы не можем их не пустить. Это может быть важно’.


Она продолжала суетиться.


‘О, черт бы побрал это дело! Почему ты не хочешь мне помочь?’


‘Я собираюсь открыть дверь, сестра. Мы не можем не пускать людей. Возможно, у кого-то начались схватки’.


Я открыла дверь. Там стоял полицейский. Но Сестра была наготове. В руке у нее было распятие, и она вытянула его вперед, тыча ему в лицо.


‘Отойди, отойди, я заклинаю тебя. Во имя Христа, отступи!’


Ее голос дрожал от страсти, а бедная старая рука дрожала так, что распятие раскачивалось в нескольких дюймах от его носа.


‘Ты не войдешь. Ты видишь перед собой Воина Христова, препоясанного Доспехами Спасения, ’над которым не властны челюсти Ада’.


Лицо полицейского было изучающим. Я попытался вмешаться.


‘Но, дорогая сестра, это не...’


‘Отойди от меня, сатана. Подобно Горацио, я стою один на мосту лицом к лицу с ордами мадианитян. Сложи свой меч. Прекрати, ты, Бич Израиля’.


С этими словами она закрыла дверь, затем повернулась ко мне и озорно подмигнула.


‘Это их погубит. Они больше не будут пытаться’.


Бедная сестра. Я понимал ее отвращение к полицейским и сочувствовал. Но, возможно, полицейский звонил по какому-то поводу, связанному с нашей работой. Это был бы не первый случай, когда бобби из патрульной службы попросили ’пойти и вызвать акушерку, дорогуша. Я думаю, у меня схватки’.


‘Я пойду и посмотрю, чего он хочет. Но я его не впущу. Я обещаю тебе, сестра’.


Я приоткрыла дверь на несколько дюймов и выскользнула. Сестра Моника Джоан захлопнула ее за мной, чуть не зацепив меня за лодыжку.


Полицейский стоял на улице с таким видом, как будто не совсем знал, что делать дальше. К перилам был прислонен велосипед.


‘Ты должен извинить ее. Ей не нравится ...’


Потом я узнал его. Это был полицейский, которого Чамми сбила с ног, когда училась ездить на велосипеде, и который также сопровождал сержанта полиции в его расследовании кражи драгоценностей. Я расхохотался.


‘О, это ты. Кажется, мы часто встречаемся. Чего ты хочешь на этот раз?’


‘Я здесь не по делам полиции. Ты можешь рассказать сестре и успокоить ее страхи. Я привез велосипед, вот и все. Я сказал медсестре, что вернусь’.


‘ Какая медсестра? - Спросил я.


‘Я не знаю ее имени. Та, что очень высокая’.


‘Чамми. Что ты делаешь с ее велосипедом?’


‘Я отправил ее обратно на такси, потому что думал, что она не в том состоянии, чтобы ехать верхом’.


‘Что?’ Воскликнул я, думая, что он имел в виду, что она была пьяна. ‘Когда?’


‘Сегодня утром, около шести часов’.


‘Боже милостивый! Где ты ее нашел?’


‘В доках’.


‘В доках! Пьяный и беспомощный в доках, в шесть часов утра! Боже мой! Это та сторона Чамми, о которой мы ничего не знали. Она темная лошадка. Подожди, пока я расскажу девочкам. Это была дикая вечеринка или что-то в этом роде?’


Он улыбался. Он был интересным мужчиной, который, вероятно, был моложе, чем казался. У него было уродливо-привлекательное лицо, а сбоку по щеке почти до скулы тянулся шрам. Возможно, это придало ему мрачный вид, но когда он улыбнулся, в его темных глазах заплясали искорки юмора.


‘Нет. Это была не вечеринка, и она не была пьяна. Я не уверен в деталях, но, по-видимому, на одном из кораблей родился ребенок, и ваша медсестра Чамми отправилась принимать роды’.


Я ничего не знала о драме той ночи и уставилась на него в изумлении.


‘Я видел медсестру, шатающуюся по набережной, когда мы с моим коллегой разговаривали с ночным сторожем. Ночь была ненастной, и он сказал, что она забралась наверх по веревочной лестнице. Так что, по-видимому, ей пришлось снова спускаться. Когда я увидел ее, она выглядела так, словно была на грани обморока. Она едва ли понимала, куда идет. Поэтому я сказал ей не ездить на велосипеде и заказал такси. Сейчас я возвращаю велосипед, ’ добавил он более официально, ‘ и хотел бы, чтобы вы расписались за него.


Я расписался, он поблагодарил меня и повернулся, чтобы уйти. Но потом заколебался и полуобернулся.


‘ Я тут подумал... - И тут он замолчал. Тишина.


‘ Да? Интересно, что?’


‘О, просто подумал ...’ - Еще одно молчание.


‘Ну, пока я не узнаю, о чем ты думаешь, я не смогу тебе помочь, не так ли?’


‘ Нет, конечно, нет. ’ Снова молчание. - Как она? - Спросил я.


‘Кто? Чамми?’


‘ Да.’


‘Ну, я не знаю. Я не знал, что с ней что-то не так’.


‘Я не уверен. Надеюсь, что нет. Она выглядела полной, когда я увидел ее, и ...’ Его голос затих.


‘О, это ерунда, уверяю вас. Мы часто делаем все возможное”. Иногда работа становится очень тяжелой, и мы часто отсутствуем по долгим часам. Иногда это может быть довольно утомительно. Но мы это переживем. Чамми переживет, вот увидишь.’


"Я надеюсь на это’. Еще одно долгое молчание, во время которого он выглядел так, как будто хотел сказать что-то еще. Я ждал.


‘Послушай, скажи ей, что я вернул велосипед ...’ Он снова остановился;


‘...Я почувствовал некоторую ответственность за нее этим утром, когда увидел, как она, пошатываясь, идет по набережной. Она едва ли знала, куда направляется, и могла бы покончить с собой на велосипеде по Ост-Индской Док-роуд. Полагаю, я просто хотел убедиться, что с ней сейчас все в порядке.’


‘Ну, честно говоря, я не знаю. И если ты меня извинишь, мне нужно идти. Мне нужно нанести утренние визиты, а уже становится поздно. Если хочешь узнать, как она, тебе лучше зайти попозже. Он кивнул. ‘Но возвращайся, когда будешь не на дежурстве и не в форме. Возможно, ты снова встретишь сестру Монику Джоан!’


Несколько дней спустя мы отдыхали в нашей гостиной. Напряжение работы спало. Затем раздался стук в дверь. Трикси застонала.


‘А вот и неприятности. У кого-то начались роды. Кто на вызове?’


Она вернулась через несколько минут с порочной ухмылкой на лице.


‘Тебя хочет видеть молодой человек, Чамми’.


‘О, УПС! Это, должно быть, мой брат, Волшебник Пранг! Он в отпуске у королевских ВВС. Пилот, ты знаешь. Офицер по чину и все такое. Не знаю, чем он занимается, на самом деле, теперь, когда война закончилась, но, похоже, ему это нравится. Попроси его подняться, старушка. Не слишком быстро. Нам лучше привести себя в порядок, а, девочки?’


Синтия, Чамми и я принялись убирать грязные кружки, тарелки, бумаги, журналы, обувь и обрывки униформы, которые валялись по всему заведению. Если брат Чамми, Волшебник Пранг, был хоть немного похож на свою сестру, а судя по имени, так оно и будет, то это должно было стать редким удовольствием.


В комнату вошел высокий мужчина. Я сразу узнал в нем полицейского в штатском. Чамми, который не умел обращаться с мужчинами, мгновенно покраснел и начал брызгать слюной. Трикси, которая всегда любила поднимать шумиху, невинно сказала: ‘Это Дэвид, и он хочет тебя видеть, Чамми’.


‘О, великий Скотт! Я? Должно быть, произошла какая-то ошибка. Это не могу быть я’.


Она тяжело сглотнула, и ее рука дернулась в сторону, опрокинув настольную лампу, которая упала на проигрыватель, где крутился наш любимый 78-й диск. Раздался жуткий скрежещущий звук, когда игла протащилась по пластинке.


‘О, неуклюжий болван! О, глупый я! Что же я наделал?’ Голос Чамми был расстроенным.


‘Ты испортил Эрта Китт, вот что ты натворил, болван’. Голос Трикси звучал сердито. “Это было ”Успокойся", то, чему тебе нужно научиться, идиот’.


‘О, простите, девочки. Ужасно сожалею и все такое. Я знаю, что я обуза. Вот, я остановлю эту чертову штуку’.


Чамми пошевелилась, и раздался еще один грохот, когда она опрокинула столик с кофейными кружками.


‘Лоукс! Что дальше?’ - был ее полный боли крик.


Раздался взрыв мужского смеха.


‘Дэвид - полицейский, которого ты сбила с ног в прошлом году", - злобно сказала Трикси. ‘Он хочет тебя видеть’.


‘О, боже! Только не это снова! Я не имел в виду...’


Голос Чамми растворился в пустоте. Ее смущение было всепоглощающим. Дэвид выглядел смущенным в присутствии четырех девушек и в хаотичной ситуации, которую каким-то образом – он не знал как – он, казалось, спровоцировал. Синтия пришла на помощь, ее низкий голос разрядил напряжение. Она взяла кофейные кружки и зачерпнула растворимый кофе с ковра.


‘Ерунда. Конечно, Дэвид приехал не по поводу прошлогоднего несчастного случая. Не хотите ли чашечку кофе? В нем могут быть какие-то пушинки, но их можно снять, когда они всплывут на вершину ’. Несколькими словами она успокоила всех. ‘Мы говорили о необыкновенном приключении Чамми на скамье подсудимых прошлой ночью’.


‘Вот почему я приехал’. Он повернулся к Чамми. ‘Это был очень смелый поступок, который ты совершил. С тобой сейчас все в порядке?’


‘Лоукс, да. Со мной все в порядке. Я выскакиваю, как пробка. Но как ты узнал об этом на самом деле?’


‘Я был там. Я видел, как ты шел по набережной. Разве ты не помнишь?’


‘ Нет. ’ Чамми выглядел рассеянным.


‘Что ж, я хочу. Думаю, я всегда буду помнить, как ты выглядел, когда сошел с той лодки. Ты заслуживаешь медали’.


‘ Я? Почему?’


‘За все, что ты сделал той ночью’.


‘О, пустяки. Это было ерундой. Любой поступил бы так же’.


‘Я так не думаю. Я действительно так не думаю’.


Чамми не удалось заставить сказать что-нибудь еще. Она сидела на краешке стула, напряженная и неловкая, выглядя так, словно хотела оказаться за тысячу миль отсюда.


Вечер прошел приятно. У полицейских и медсестер всегда много общего. Из предыдущего опыта, когда я жила в домах престарелых, я поняла, что если мы хотим устроить импровизированную вечеринку, нам нужно всего лишь отправить приглашение в ближайший полицейский участок, и нас наводнят здоровые молодые копы, жаждущие попытать счастья. Дэвиду определенно нравилось быть в центре внимания четырех молодых девушек, хотя одна из них была слишком застенчива, чтобы разговаривать.


Разговор неизбежно зашел об опыте работы Чамми в доках и, в частности, о судовой женщине, которая вызывала у нас болезненное восхищение. Нам не терпелось узнать больше о жизни такой женщины, и мы пытались разговорить Чамми о ней. Но это было бесполезно. Бедняжка Чамми, возможно, и могла быть экспансивной с нами, девочками, но в смешанной компании она теряла дар речи от дискомфорта. Следует помнить, что в те дни даже среди акушерок, которые видели практически все, сексуальные вопросы были либо неприличны, либо упоминались косвенно и с преувеличенной деликатностью. А жизнь корабельной служанки никоим образом не была деликатной!


Мы спросили Дэвида, слышал ли он о таком персонаже. Он заверил нас, что, хотя каждый экипаж мог бы пожелать иметь такого персонажа, женщина на корабле встречается довольно редко из-за строгого контроля на торговых судах. ‘ Но они действительно существуют, как ты выяснил. Он искоса взглянул на Чамми с веселой усмешкой. Она продолжала смотреть на ковер, кусая губы и грызя ногти.


Часы пробили одиннадцать. Дэвид встал, чтобы уйти. Синтия сказала: ‘Это было так мило. Мы надеемся, что вы придете снова. Чамми, не могла бы ты проводить Дэвида, пока мы приводим себя в порядок?’


Чамми неохотно встала и бросила умоляющий взгляд на Синтию, которая отказывалась замечать ее страдания. В тишине они вышли из комнаты, и несколько минут спустя мы услышали, как закрылась входная дверь.


Чамми снова появилась, розовая, хихикающая и сбитая с толку.


‘Ну?’ - спросили мы все хором.


‘Он попросил меня пойти с ним куда-нибудь’.


‘Конечно. А чего ты ожидал?’


‘Ничего’.


‘ Ничего?’


‘Нет’.


‘Как ты думаешь, зачем он пришел сюда, нарядившись в свой лучший костюм с чистой рубашкой и новым галстуком?’


‘ Это был он? Я не заметил.’


‘Конечно, он был. Это мог видеть любой’.


‘ Но почему? Я не понимаю.’


‘Потому что ты ему нравишься. Вот почему’.


‘Он не может этого сделать. Во всяком случае, не в этом смысле. Я некрасивая. Я даже не привлекательна. Я слишком большая, неуклюжая и неуклюжий. У меня слишком большие ноги. Я спотыкаюсь обо все. Я никогда не знаю, что кому сказать. Моя мама никуда не может меня отвести. Она говорит, что я на полке.’


‘Ну, твоя мать - задница’.


Дэвид участвовал в разгроме Арнема во время войны. Он служил в парашютно-десантном полку, который был первоклассным подразделением. Осенью 1944 года 30 000 военнослужащих были переброшены самолетами в тыл врага, чтобы захватить мосты, перекинутые через каналы и реки на голландско-немецкой границе. В то же время британские танки и пехота были мобилизованы для прорыва с фронта союзников в Нормандии на смену воздушно-десантным войскам. Но все пошло не так, как планировалось, и, следовательно, передовые воздушно-десантные дивизии были отрезаны на вражеской территории без припасов или подкреплений. Дэвид был одним из счастливчиков, которые выжили. Измученный, грязный и полуголодный, он и горстка мужчин пробрались через леса на оккупированную англией и америкой территорию. Он был на войне всего два года, в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, но этот опыт оставил неизгладимый след в его уме и характере, а также оставил шрам на лице.


После войны он не смог устроиться в гражданской жизни. У него едва было время до призыва, чтобы решить, чем он хочет заниматься, а после опасностей и драм войны дома все казалось довольно скучным. Он пробовал работать на фабрике и разносить молоко, он работал в гараже и в пабе, но ни в чем из этого не находил удовлетворения. Его мать беспокоилась, а отец был нетерпелив. Постоянные перестановки ни к чему тебя не приведут. Ты хочешь остепениться. Хорошая постоянная работа с пенсией, вот чего ты хочешь." Дэвид в глубине души думал, что постоянная работа с пенсией была бы хуже смерти, поэтому он снова сменил работу.


Он всегда был тихим мальчиком, который много читал. Он не был особенно хорош в школе, потому что ничто из того, чему учили в школе, не казалось ему важным. Но он жадно читал, и его юный разум и душа трепетали от рассказов о далеких местах со странно звучащими названиями. Он хотел посетить их все и узнать о людях и их обычаях. Армия дала ему шанс сбежать, но ужасы войны разрушили многие из его романтических мечтаний.


Но мирное время ему тоже не нравилось, и новая работа – помощник в скобяной лавке – была хуже всех остальных. Его отец сказал: ‘Держись этого, мальчик, ты должен научиться придерживаться вещей. Когда я был в твоем возрасте ...’


Но Дэвид не был мальчиком. Ему было двадцать пять, и он был более встревожен, чем он или кто-либо другой мог себе представить. Один из пожилых людей в магазине, человек, прошедший Первую мировую войну, оказал ему необходимую помощь. Они сидели в задней части магазина и ели упакованные ланчи, и Дэвид, должно быть, выглядел особенно подавленным в тот день. Они начали разговаривать и предаваться воспоминаниям. Дэвид рассказал об опасном пробирании через лес после Арнема, и мужчина сказал: ‘Забавно, что такие моменты могут быть лучшими в твоей жизни, в каком-то извращенном смысле. Это волнение, выброс адреналина, опасность, неопределенность. Все это способствует насыщенной жизни. Ты не можешь продолжать здесь вот так, взвешивая полфунта шестидюймовых гвоздей и затачивая стамеску. Тебе нужно больше активности, иначе ты сойдешь с ума. Почему бы не обратиться в полицию? "Метрополитен" ищет рекрутов.’


Дэвиду было двадцать семь, когда он поступил в полицейский колледж, и это было лучшее, что он мог сделать. Он ушел из дома, оставив свою мать суетиться и беспокоиться, а отца критиковать, и жил в полицейском общежитии, где были другие молодые люди, прошедшие войну. Тренировка была тяжелее, чем он мог себе представить. Там были многочасовые лекции по каждому аспекту преступности, включая нападение, воровство, подделку документов, взяточничество, нарушения правил дорожного движения, вождение в нетрезвом виде, изнасилования, содомию, педерастию и многое, многое другое. Он должен был быть знаком с Законом о ставках и азартных играх, Законом о лицензировании и Законом о проституции, и это лишь некоторые из них. У него кружилась голова, когда он пытался осознать все это. Но равнодушный школьник, который не считал свои уроки важными, превратился в курсанта полиции, который находил все значимым, и он сдал экзамен лучше всех. Затем он провел два года в патруле в качестве стажера, в течение которых он всегда был с другим констеблем, приписанным к участку или подразделению. Он находил уличную жизнь даже более увлекательной, чем колледж. Это был тяжелый период, но он упивался испытаниями и решил стать сержантом и инспектором, а в конечном итоге стать старшим инспектором.


Его родители были в восторге. Его отец со смешком прокомментировал, что у него не только постоянная работа, но и хорошая пенсия. Его мать стала задумчивой и застенчиво упомянула, что ‘хорошая девушка’ - это то, что ему нужно.


Но девушки были для него таким же большим провалом, как и все тупиковые работы, за которые он брался. Он был тихим и довольно застенчивым и всегда помнил о шраме на своем лице. ‘Ни одна девушка не захочет меня", - подумал он. Кроме того, несколько неудачных романов убедили его, что девушки в основном глупы и зациклены на себе. Его не интересовали их заботы, а их не интересовало то, что поглощало его. Несколько женщин-полицейских казались интересными, но они были либо замужем, либо постоянно встречались с кем-то другим. Он хотел девушку, которая могла бы отвлечься от своих ногтей или волос. Одна девушка лукаво спросила его: "Тебе нравится, как я выщипала брови?’ Он был ошеломлен. Брови? Он никогда их не замечал. Девушка обиделась и спровоцировала ссору. На самом деле он не был рассержен или разочарован. Инцидент подтвердил в его сознании, что девушки немного пустоваты, и мужчина не может ожидать ничего другого.


Так было до тех пор, пока он не увидел Чамми, шатающегося по набережной. Он встречал ее несколько раз раньше и с удовольствием вспоминал тот день, когда она врезалась в него на велосипеде и сбила его с ног, одновременно потеряв сознание. Она была крупной, сильной девушкой, но, когда она неуверенно пробиралась к трем мужчинам, стоящим у ворот дока, он мог видеть, что у нее едва хватало сил нести свою сумку. Его защитные инстинкты пробудились. Он слышал необычную, искаженную историю ночного сторожа о том, как она отправилась посмотреть на женщину на лодке и поднялась по веревочной лестнице, и он не знал, что с этим делать. В то время он ничего не знал ни о рождении ребенка, ни об опасных обстоятельствах рождения. Он просто подумал, что это девушка, которая отличается, чье главное занятие - не ее брови или ногти, и после того, как он посадил ее в такси, он решил увидеть ее снова.


Его первый визит оставил монастырь в волнении. Даже сестры с интересом щебетали. Это было последнее, чего кто-либо ожидал. Вечер первого свидания Чамми стал поводом для непрошеных советов и бесполезной помощи. Во-первых, что ей надеть? Она достала несколько вещей из своего гардероба, ни одна из которых не была особенно привлекательной.


‘У тебя должно быть что-то новенькое’.


‘ Но что? - Спросил я.


Мы все одалживали и обменивались одеждой друг у друга, но ничто из того, что мы носили, не подходило Чамми, так что в конце концов мы безнадежно вздохнули и одолжили ей красивый шарф. Она также была в нерешительности по поводу того, о чем ей следует говорить.


‘Я не умею ладить с парнями. Со мной никогда раньше не встречался парень. Что я собираюсь сказать?’


‘Послушай, не будь дурочкой. Он не мальчик, он взрослый мужчина, и он не пригласил бы тебя на свидание, если бы у него не было причин считать тебя интересной’.


‘О, лоукс! Это будет катастрофа, я знаю это. Что, если я упаду или скажу что-нибудь чертовски глупое? Моя мама говорит, что ты никуда не можешь меня отвезти’.


‘Ну, твоя мама ведь не сводит тебя куда-нибудь, не так ли? Забудь “мама”. Подумай о Дэвиде’.


Раздался звонок в дверь, и Чамми упал на коврик у двери, врезавшись в нее.


‘Наслаждайся", - прошептали мы все хором, но она, похоже, не собиралась этого делать.


Мы не видели ее, когда она вошла, но после того первого вечера визиты Дэвида в монастырь стали более частыми, и Чамми чаще выходила из дома. К нашему глубокому разочарованию, она ничего не сказала, но стала тише и меньше походила на добрую старую подругу, веселую старую подругу. Мы, конечно, пытались навести справки, но максимум, что мы смогли от нее вытянуть, это то, что "Полицейская работа очень интересна. Гораздо шире, разнообразнее и интереснее, чем вы могли бы подумать’.


"Что-нибудь еще?’ - нетерпеливо спросили мы.


‘ Что еще? ’ невинно спросила она.


‘Ну ... что-нибудь ... вроде как ... интересное?’


‘Я рассказал ему о своих планах стать миссионером, если ты это имеешь в виду’.


Мы глубоко вздохнули. Это было безнадежно. Если все, о чем они когда-либо говорили, это столичная полиция и миссионеры, какое у них могло быть будущее? Бедный старый Друг. Возможно, ее мать была права, и она действительно была на полке.


Это было еще одно из тех напряженных времен. Мы летели. Одиннадцать родов за два дня и ночи, послеродовые визиты, дородовая клиника, лекции, которые нужно было посетить, и постоянно звонивший телефон.


Я был на первом вызове и рад возможности отдохнуть после беспокойной ночи и бессонного дня. Зазвонил телефон. Я устало поднял трубку.


‘У моей жены схватки. Она сказала мне вызвать акушерку’.


Я поспешно собрала свою сумку и посмотрела на расписание дежурств, чтобы узнать, кто теперь будет дежурить первым. Имя Чамми было вверху списка. Я подбежал к ее комнате и забарабанил в дверь.


‘Чамми! Я ухожу. Ты на первом вызове’.


Ответа не последовало. Я постучал еще раз и ворвался в комнату.


‘Ты на первом ...’


Мой голос затих, и я отступила, смущенная, виноватая в непростительном вторжении – это была одна из тех вещей, которые вы никогда не должны делать. Чамми была в постели со своим полицейским.


СВАДЬБА


Чамми вышла замуж за своего полицейского, и она также стала миссионером. Миссис Фортескью-Чолмели-Браун, ее мать, пыталась организовать светскую свадьбу с приемом в отеле "Савой", но Чамми отказалась. ‘Ты в долгу перед своей семьей, дорогая", - сказала она, оказывая давление. Она все еще отказывалась. Она хотела, чтобы простое венчание в нашей местной церкви Всех Святых провел наш местный настоятель с приемом в церковном зале. "Но мы не можем объявить в Times, что прием состоится в церковном зале на Ост-Индской Док-роуд!’ Мэтр воскликнул в тревоге. - А как же фотографии? Мне придется сообщить Tatlers и светские новости . Семья ожидает. Мы не можем допустить, чтобы репортеры и фотографы пришли в церковный зал, чего уж там.’


Но Чамми был непреклонен: никаких объявлений, никаких фотографов.


Затем встал вопрос о свадебном платье. Мама хотела отвести ее к Норману Хартнеллу, королевскому портному, за свадебным платьем. Чамми отказалась еще более решительно. Она не собиралась наряжаться, как фея рождественской елки. ‘Но ты должна, дорогая. Мы все одеты Хартнеллом’. Нет, она не сдвинулась с места. Она наденет сшитый на заказ костюм. ‘Но ты должен надеть белое, дорогой. Девственно белое для свадьбы’. ‘Я не имею на это права, ’ злобно ответила Чамми. Это положило конец любым дальнейшим просьбам.


Свадебная процессия покинула Ноннатус-Хаус, и я совсем не уверен, что Преподобная Мать одобрила бы вызванный этим беспорядок, если бы увидела это. Но она была далеко, в Чичестере, так что это не имело значения. Сестры были по-настоящему взволнованы, потому что ничего подобного никогда не происходило в монастыре, а мы, девочки, были в состоянии, граничащем с паникой, пытаясь подготовиться. Миссис Би пекла всю неделю и в последнее утро добавляла последние штрихи к восхитительным блюдам, но Фреду, бойлеру, пришлось зайти к ней на кухню, чтобы заняться котлом, что чуть не свело ее с ума, и мы все думали, что она уйдет. Сестра Жюльен разобралась с ними и успокоила повара, что было к лучшему, потому что без нее прием провалился бы.


Среди всей этой суматохи подготовки нужно было заняться рутинной работой. У каждого из нас был свой обычный список дородовых или послеродовых посещений, купания младенцев, присмотра за кормлением и так далее. Кроме того, нужно было позаботиться об общей участковой медсестре, особенно об инъекциях инсулина.


День начался плохо для Трикси, потому что она первым делом вымыла и уложила волосы, а потом поехала на велосипеде по своим делам, так что ее волосы растрепались, и когда она вернулась, они выглядели растрепанными. Она продолжала причитать: ‘Что мне делать со своими волосами? Они повсюду, и я ничего не могу с ними поделать!’ Синтия посоветовала Vitapointe и дала ей тюбик, но Трикси в спешке схватила тюбик тонального крема, которым размазала по волосам. И тогда ее волосы были покрыты жиром, что выглядело намного хуже. Синтия посоветовала вымыть их еще раз.


‘Но уже слишком поздно. Я не могу пойти на свадьбу с мокрыми волосами’, - плакала Трикси.


‘Ну, ты, конечно, не можешь пойти на свадьбу с розовым кремом для лица на волосах!’


Приготовления начались всерьез. Необходима была маска для лица, затем тонизирующий лосьон; ногти были отполированы. Чулок не хватало, или они не подходили друг другу, или были сбиты в длину. Юбку нужно было выгладить.


‘Будь осторожен. Слишком жарко’.


‘Но я не могу отказаться’.


‘Тебе придется оставить его, чтобы стало прохладнее’.


‘У меня нет времени’.


‘Тебе придется. Если будет слишком жарко, юбка испортится’.


‘Глупая штука. Почему бы нам не купить что-нибудь получше?’


Нужно было найти заколки для волос, вынуть бигуди, поменять местами помады, понюхать духи.


‘Думаю, мне нравится мускус’.


‘Фрезия больше подходит для свадьбы’.


‘Здесь слишком светло’.


‘Ну, мускус слишком тяжелый’.


‘Нет, это не так. Не будь таким несчастным’.


Нам говорят, что глаза - это окно в душу. Но для нас, девочек, этого было недостаточно. Глаза нуждались в серьезном украшении. Брови пришлось выщипать, ресницы подкрутить, тени для век растушевать, подводку подводить с дрожащей поспешностью, тушь ...


‘Проклятье!’


‘ Что случилось? - спросил я.


‘Эта тушь высохла’.


‘Тогда плюнь на это’.


‘Это отвратительно’.


‘Нет, это не так. Сохраняет влажность. Вот возьми немного моего’.


‘Нет, если ты плюнул на это, большое тебе спасибо’.


‘Пожалуйста, сам’.


Трикси решила, что единственное, что можно сделать, это еще раз вымыть волосы, и теперь она отчаянно пыталась их высушить.


‘Эта дурацкая сушилка бесполезна. Неужели у нас нет лучшей?’


‘Я получу свое’.


‘Твой дует слишком сильно. Я пробовал это раньше’.


‘Нищим выбирать не приходится’.


Аксессуары требовали тщательного обдумывания. Брошь была приколота, затем снята, примерено ожерелье, поменяны серьги, рассмотрены браслеты. Шарфы нужно было сравнить.


"Знаешь, это подходит к твоему платью’.


‘Думаю, этот мне больше нравится. Это контраст’.


‘Нет. Слишком доминирующий. Попробуй вон тот’.


‘Как это выглядит?’


‘Лучше, намного лучше. Мне это нравится’.


‘Хорошо, тогда я надену это. Нет, не буду. Эта глупая вещь будет только мешать. Я вообще не буду носить шарф’.


Единственным человеком, который не носился как угорелый по приготовлениям к свадьбе, была сама невеста. Чамми была совершенно спокойна и собранна и тихо улыбалась всем нам в нашем волнении.


"Разберитесь в себе’, - сказала она. ‘Я полностью готова. Я просто пройдусь по коридору и проведу полчаса в часовне в одиночестве, пока не придет время перейти через дорогу к церкви.’


Одна вещь, которую нужно было решить, заключалась в том, кто должен остаться, чтобы быть на дежурстве. Сестра Джулианна была непреклонна в том, что мы, девочки, все должны присутствовать на свадебной церемонии и приеме, поэтому затем началась дискуссия о том, кто из сестер должен остаться в Ноннатус-Хаусе.


‘Свадьбы - для молодых", - сказала сестра Эванджелина. ‘Я останусь’.


‘Нет, нет. Это было бы несправедливо", - хором ответили ее сестры. ‘Мы знаем, что ты хотела бы поехать. Мы составим расписание и будем делать это по очереди’.


Так вот что они сделали.


Мы отправились в церковь, прошли по разрушенной войной дороге, мимо места взрыва, где когда-то была церковь Святого Фрайдсвайда, завернули за угол, пересекли Ост-Индию Док-роуд к церкви Всех Святых на южной стороне дороги. Ни машин, ни цветов, ни подружек невесты – ничего подобного. Мы могли бы отправиться на дневную прогулку. Чамми была одета в простой серый костюм, туфли на плоской подошве, без макияжа и шляпы. Она выглядела как обычно, но почему-то больше, чем она сама, больше, чем Чамми, которую мы успели полюбить.


Социальное разделение в церкви было заметным. Выдающийся класс Фортескью-Чолмели-Браунс сидел по одну сторону прохода, а Томпсоны, выкрикивающие suburbia, - по другую. Мы сидели на стороне Чамми с монахинями и несколькими медсестрами из больницы Святого Томаса. На стороне Дэвида было с полдюжины рослых молодых полицейских. Полицейские пришли только потому, что Дэвид был популярен, и ради возможности получить бесплатное пиво. Кроме того, они были заинтригованы. На что, черт возьми, была похожа девушка, которая хотела стать миссионеркой? И чего, во имя всего святого, они могли ожидать от свадебной вечеринки, устроенной группой монахинь.


Они вошли в церковь, и их направили в сторону Дэвида, где они застенчиво сели среди родственников Томпсонов. Но когда вошла толпа молодых медсестер в широких юбках с узкими талиями и туфлях на высоких каблуках и села рядом с Чамми, их настроение воспарило. Они не могли поверить в свою удачу и попытались наклониться вбок на скамьях, чтобы установить зрительный контакт с помощью кивков и улыбок. Но девушки, конечно, проигнорировали их.


Медсестры из больницы Святого Томаса приехали, потому что им было трудно поверить, что Чамми вообще выходит замуж. Они были убеждены, что она прочно стоит на полке, ей уготована достойная жизнь старой девы. К сожалению, они также были снисходительны. ‘Это правда, что она выходит замуж за полицейского, моя дорогая? При всех ее связях, несомненно, она могла бы добиться большего? Должно быть, она была в отчаянии, это все, что я могу сказать. Они скромно сидели среди Фортескью-Чолмели-Браунов, понимая, что группа молодых людей на другой стороне пытается привлечь их внимание, но намеренно поворачивали свои хорошенькие головки, чтобы изучить расположение Креста у противоположной стены. Воздух был насыщен тестостероном, но флирт пришлось подавить, когда Чамми вошла под руку со своим отцом.


Свадебная церемония была прекрасной, любовь между этими двумя молодыми людьми-единомышленниками наполнила церковь золотым светом. Перед Богом и присутствующими они дали друг другу обеты на всю жизнь и вышли на солнечный свет как муж и жена.


На приеме полицейские направились прямо к молодым медсестрам, которые быстро забыли свои высокопарные манеры и изящество. Казалось, все было готово для старой доброй вечеринки. Фортескью-Чолмели-Брауны выстроились в очередь для церемониального рукопожатия и представления, но Томпсоны не знали, что делать, и стояли с застенчивым видом, пока Чамми не спасла их: ‘О, да ладно, мэтр, давайте не будем беспокоиться обо всем этом. Давай просто смешаемся. Так будет намного приятнее.’


Лицо Мэтр, наполовину скрытое изысканной шляпкой, выглядело немного кислым. Она подошла к миссис Томпсон, матери Дэвида.


‘ Вы родственник семьи Бейли-Томпсонов из Уилтшира? - спросил я.


‘Нет’.


‘ Ах! Ну... э-э... может быть, с Томпсонами-Бреттами из Индии?’


‘Я так не думаю’.


‘Ну, ты мог бы им быть, ты знаешь. Это была большая семья’.


‘Я не могу точно сказать, мадам. Я не знаю, был ли кто-нибудь из моих родственников за границей. Мы родом из Баттерси, и все мы занимались торговлей’.


‘О, правда? Как очень интересно’.


‘Да. У нас есть милое местечко с красивым садом. В самый раз, чтобы маленький ребенок мог по нему побегать. Ты должен как-нибудь прийти ко мне на чашечку чая’.


‘Зачарованный’. С болезненной улыбкой леди склонила голову.


‘И когда у нас появятся внуки, мы будем гораздо чаще видеться друг с другом, я уверен’.


‘О, без сомнения, без сомнения. Приятно было побеседовать с вами, миссис Томпсон’.


И бедная леди пересекла социальную пропасть, чтобы поговорить со своей компанией о недостатках другой стороны.


Полковник Фортескью-Чолмели-Браун, в сером фраке и шляпе, начал беседу с мистером Томпсоном, в свадебном наряде "Братья Мосс" и фетровой шляпе.


‘Послушай, старина, давай вместе нюхнем’.


‘Не возражай, если я это сделаю. Ты за это платишь’.


‘Ну, э-э, да. Обычай, ты знаешь. Noblesse oblige. Отец невесты и все такое.’


‘И я отец жениха, так что это в некотором роде роднит нас’.


‘Родственники!’


‘Ну, в некотором смысле’.


‘Должен сказать, я не думал об этом с такой точки зрения. Расскажи мне немного о себе. Я из Индии, бывшийвоенный. Ты был на службе?’


‘Ну да, сэр. Во время Первой мировой войны я был ординарцем у офицеров Третьей стрелковой дивизии в Восточном Суссексе’.


- Штатный санитар? - Спросил я.


‘ Да, сэр.’


‘Как интересно. Как ужасно интересно’.


Полковник не выглядел заинтересованным. Вскоре он пересек комнату, чтобы присоединиться к своей жене.


‘Ни одного пукка-сахиба во всей комнате. Никого, с кем стоило бы поговорить’.


‘Она действительно подвела нас. Мы никогда не могли никуда ее взять, и я совершенно уверен, что никогда не сможем. Полагаю, я должен пойти и “пообщаться” с ее друзьями, как она выражается, но это будет в последний раз, уверяю вас. Думаю, я поговорю вон с той пожилой леди, сидящей в одиночестве вон там.’


Пожилой леди была сестра Моника Джоан, которая была полностью поглощена блюдом с желе и бланманже. Миссис Фортескью-Чолмели-Браун любезно подошла к ней.


‘ Могу я представиться? - спросил я.


Сестра Моника Джоан резко подняла глаза.


‘Побуждать себя? Что! Побуждать себя? Моя добрая женщина, да будет известно, что я совсем не одобряю побуждение. Ребенок должен появиться естественным путем, и подавляющее большинство так и сделает, без необходимости во всех этих побуждениях. И что делает беременная женщина вашего возраста? Это неприлично. И теперь ты спрашиваешь меня, можешь ли ты заставить себя. Ты планируешь аборт? Это что? Говорю тебе, это незаконно, и я не буду иметь к этому никакого отношения. Проваливаю с тобой.’


Бедная мать, потрясенная до глубины души, вернулась к своему мужу.


‘Я никогда не переживу этого, никогда", - пробормотала она.


‘Держи язык за зубами, старушка’, - парировал полковник. ‘Это не может продолжаться долго, а потом они отправятся в Сьерра-Леоне, как я понимаю’.


‘Слава Богу за это. Лучшее место для нее", - решительно заявила Мэтр.


Сестра Джулианна была в тихом восторге от того, как выросла Чамми. Многие девушки приходили в Ноннатус Хаус, стремясь стать медицинскими миссионерками, но каким-то образом Чамми всегда оставалась в ее памяти. Она посмотрела на высокую, счастливую девушку, стоявшую в другом конце комнаты, и с нежностью вспомнила свою неловкость, когда она впервые попала в монастырь, спотыкаясь о вещи или натыкаясь на неподвижные предметы. Больше всего она помнила, как Чамми училась кататься на велосипеде с тем милым мальчиком Джеком, который помогал ей. Именно тогда проявился истинный характер девочки – она была неукротимой. Сестра Жюльенна усмехнулась про себя, глядя через комнату на Дэвида, полицейского, с которым Чамми каким-то образом умудрился столкнуться и чуть не потерял сознание. Так вот как все было спланировано милостивым Господом!


Сестра Джулианна была глубоко романтичной душой, и она снова улыбнулась про себя, вспомнив Джейн и преподобного Торнтона Эпплби-Торнтона. Возможно, Богу там понадобилась небольшая помощь! Она никогда раньше не пыталась сводничать, но когда преподобный джентльмен приехал из своей миссии в Сьерра-Леоне, чтобы изучить акушерскую практику сестер в качестве образца для медицинского обслуживания, которое он хотел внедрить в свою миссию, она бесстыдно навязала Джейн его компанию. Успех ее маленького плана был впечатляющим. И теперь Чамми собиралась присоединиться к ним в Сьерра-Леоне в качестве первой квалифицированной акушерки, в то время как Дэвид подал заявление в тамошнюю полицию.


Сестра Жюльенна улыбнулась окружавшим ее счастливым лицам, миссис Би, оказавшейся в своей стихии среди всего этого общественного питания, Фреду, который неторопливо ходил вокруг, передвигал стулья, убирал со стола и, очевидно, отпускал остроты на благо всех. Она посмотрела на медсестер из больницы Святого Томми, которые хохотали над полицейскими, и подумала, как приятно видеть, как молодые люди веселятся. И тут ее взгляд упал на холодное лицо миссис Фортескью-Чолмели-Браун. Это неправильно, подумала она. Я должна подойти и перекинуться с ней парой слов.


После обычных любезностей сестра Жюльенна перешла прямо к делу.


‘Матери и дочери редко понимают друг друга’.


‘ Что заставляет тебя говорить подобные вещи? ’ осторожно спросила миссис Браун.


‘Опыт’.


‘Опыт? У вас нет детей’.


‘Нет, но у меня есть семья. Я одна из семьи из девяти человек, и я видела напряженность в отношениях между моей матерью и ее пятью дочерьми. Ни одна из нас не оправдала ее ожиданий. Она не присутствовала ни на одной из их свадеб. Ни на одной! И когда я принял религиозные обеты, она была возмущена. По ее словам, я ставил семью в неловкое положение. Как видишь, я знаю все о недопонимании между матерями и дочерьми.’


Миссис Браун сидела молча. Она не собиралась поддаваться на уговоры. После минутной паузы сестра продолжила.


‘Камилла - прекрасная молодая женщина. Ты можешь ею очень гордиться. В ней есть задатки благородства. У нее сильный характер, непоколебимое стремление к своей цели и, прежде всего, умственное и физическое мужество. Именно на этих качествах была построена Британская империя.’


Сестра Джулианна забила гол. Миссис Фортескью-Чолмели-Браун происходила из колониальной семьи. Ее отец был официальным советником раджа и администратором Бенгалии. Ее муж, губернатор Раджастана. Она знала все о качествах, которые построили Британскую империю. После паузы она сказала: ‘Что ж, хотела бы я это увидеть’.


‘Так и будет, уверяю тебя. С годами матери и дочери всегда становятся ближе друг к другу. Камилла и Дэвид...’


Вмешалась миссис Браун: ‘Этот Дэвид! Этот парень, за которого она выходит замуж. Обычный полицейский. Я спрашиваю вас! Что это за брак?’


‘Может, он и обычный полицейский, но у меня есть все основания полагать, что он прекрасный молодой человек и будет хорошим мужем. У него героический послужной список на войне. Ты знаешь, он прилетел и приземлился за немецкими позициями в Арнеме, и не только выжил, но и помог выжить другим.’


‘ Я этого не знала. ’ Лицо леди смягчилось.


‘Нет. Наверное, нет. Это не то, о чем он говорит’.


Приближалось время речей. Сестра Джулианна чувствовала, что у нее осталось не более нескольких минут наедине с матерью невесты, и должна внести в ситуацию немного юмора.


‘Еще кое-что. В течение многих лет после того, как Дэвида демобилизовали из армии, отец Дэвида (она указала на мистера Томпсона) сильно не одобрял своего сына. Ничего из того, что мог сделать мальчик, не было достаточно хорошим для мистера Т. Итак, вы видите, что между отцами и сыновьями могут возникать те же недоразумения и напряженность. Часто хуже. Сын не оправдывает ожиданий отца и зарабатывает его упреки. И когда ему это удается, очень часто может возникнуть мужское соперничество, когда отец отчаянно пытается победить своего сына в той самой игре, которую он затеял.’


Впервые за этот день миссис Фортескью-Чолмели-Браун расхохоталась. Чамми, которая с опаской наблюдала за своей матерью, с изумлением посмотрела через комнату.


‘О, как верно. Я слишком хорошо знаю этот синдром. Мой собственный муж проявляет смертельное соперничество с нашим сыном из-за гребли. Парню намного лучше, чем ему, но он не может или не хочет этого видеть. Он проходит дополнительные курсы подготовки и возвращается измотанным, едва способным пошевелить мышцей, и нуждается в физиотерапии. Он повредит спину или что-то в этом роде, прежде чем признает поражение. Я не могу передать вам, какая атмосфера иногда царит в нашем доме, когда эти двое мужчин соревнуются друг с другом.’


Две дамы посмотрели друг на друга, чуть не корчась от смеха, но подавили смешки, потому что речи вот-вот должны были начаться. Сестре удалось прошептать: "Я точно знаю, что ты имеешь в виду’.


Свадебные речи были предсказуемыми и очаровательными. Полковник с любовью говорил о своей единственной дочери и сказал, что гордится ее карьерой медсестры. Мы, девочки, хлопали и кричали: ‘Слушайте, слушайте!’ Шафер сказал, что Дэвид - заслуга полиции, и Сьерра-Леоне повезет, если она заполучит его, и полицейские затопали ногами и зааплодировали.


Прибыли парни из группы молодежного клуба "Южный Поплар", а с ними пришел свадебный гость, который был приглашен в церковь, но не пришел. Мы все задавались вопросом, почему. Это был Джек, местный парень лет тринадцати, который сыграл важную роль в обучении Чамми ездить на велосипеде, когда она впервые приехала в Ноннатус-Хаус. Он появлялся рано и поздно, водил ее по дорогам, помогал рулить и сохранять равновесие, выкрикивал инструкции на бегу рядом с ней, пока она не овладела этим искусством. Затем он назначил себя на должность телохранителя, чтобы держаться подальше от местных ребятишек, которые дразнили ее. В знак ‘спасибо’ полковник подарил мальчику велосипед.


Между Чамми и Джеком установилась тесная связь, и она была удивлена и немного опечалена тем, что он не пришел на ее свадьбу. Когда он вошел, немного отстав от других мальчиков, она крикнула: ‘Джек! Ты пришел – я так рада", - и бросилась к нему. В своем восторге она, вероятно, заключила бы его в объятия, но он быстро отступил со словами: ‘Держитесь, мисс, держитесь’. Поэтому она пожала руку в манере, которую предпочитают мальчики этого возраста. Не стоит позорить его перед другими ребятами.


Миссис Би отложила значительную часть застолья для мальчиков из шпионского клуба, зная, что это будет необходимо, и пока все они ели, Чамми удалось перекинуться парой слов с Джеком.


‘Ну, я бы не пропустил вашу свадьбу, мисс, но я не хотел приходить со всеми этими пижонами, типа, поэтому я пришел с парнями, типа, и ’я должен присутствовать’ для вас, мисс. Я сделал это на слесарном мастерстве в школе.’


Он вытащил из кармана пакет в коричневой бумаге и украдкой сунул его ей в руки, убедившись, что стоит спиной к остальным, чтобы они не могли видеть. ‘Это для вас, мисс’.


Затем он быстро повернулся и смешался с другими парнями.


Чамми вернулась к мужу и открыла посылку. Это был крошечный велосипед, тщательно сконструированный из проволоки и металла.


Заиграл оркестр SPY club, несколько фальшиво, но в хорошем ритме, и счастливая пара возглавила танец. В семь часов они уехали, чтобы сесть на ночной поезд в Корнуолл, где проводили свой медовый месяц. Приехало такси, чтобы отвезти их на Паддингтонский вокзал, и большая толпа собралась у церковного зала, чтобы пожелать им всего хорошего и проводить их. Джек не стал махать вместе со всеми нами. Он побежал к задней части холла, схватил свой велосипед и погнался за такси, а Чамми и Дэвид в изумлении смотрели из заднего окна. Он был сильным мальчиком и быстрым велосипедистом. Он всю дорогу следовал за такси и вышел на платформу, чтобы помахать им рукой, когда поезд отходил с Паддингтонского вокзала.


ТАКСИ!


Сестра Моника Джоан выздоровела от пневмонии, вызванной прогулкой по Ист-Индской Док-роуд сырым ноябрьским утром в одной ночной рубашке; с триумфом пережила шок, травму и унижение, вызванные обвинением в магазинной краже; пережила испытание обвинением и судебным разбирательством перед судьей и присяжными; и теперь, в возрасте девяноста двух лет, выглядела подготовленной к следующему десятилетию.


Это было прекрасное лето, и у сестры Моники Джоан было несколько родственников, которых она решила навестить. Ранее я описывал племянницу, живущую в Соннинге-на-Темзе, которой она завещала два прекрасных чиппендейловских стула. Еще одна племянница со своими тремя детьми жила поближе, в Ричмонде, что было все еще приличным расстоянием для очень пожилой леди, путешествующей одной на автобусе. Но, не побоявшись, она отправилась в путь.


Я не уверен, говорила ли она кому-нибудь, куда направляется (вероятно, нет), но в монастыре снова поднялась всеобщая тревога, потому что сестра Моника Джоан пропала, было восемь часов и время повечерия. Без сомнения, были произнесены молитвы за ее безопасность, которые, должно быть, достигли ушей Всемогущего или того, кто следит за этими мелкими делами, потому что в этот момент зазвонил телефон, и племянница в Ричмонде сказала, что ее тетя была с ними, наслаждаясь обществом троих детей. На вопрос, может ли она остаться на ночь, племянница сказала, что это будет трудно, потому что у них маленький дом и нет свободной кровати, но ее тетя может переночевать на диване. В этот момент сестра Жюльенна допустила тактическую ошибку, которую она свободно признала позже. Ночь на диване не причинила бы сестре Монике Джоан никакого вреда, но сестра Джулианна поколебалась и сказала, что ей действительно следует вернуться в монастырь.


Подумав, что уже слишком поздно просить их посадить ее на автобус, сестра сказала им посадить ее в такси, которое будет оплачено по прибытии.


Это была серьезная ошибка, которая в последующие дни и недели привела к серии инцидентов, вышедших из-под контроля. Сестра Моника Джоан, вероятно, не ездила в лондонском такси с тех пор, как они были запряжены лошадьми. Будучи монахиней, она дала обет жить в бедности, и если куда-то отправлялась, то садилась на автобус или поезд - самый дешевый из доступных маршрутов. Современное такси было новым и восхитительным опытом.


За обедом на следующий день Сестра была переполнена своими племянницей и племянником из Ричмонда и их тремя восхитительными дочерьми. ‘Такие хорошенькие девушки, разве вы не знаете, такие привлекательные’. Она не могла вспомнить их имен, но у одной из них, бедняжки, были прыщи. Такое несчастье в этом возрасте. В тот же день она отправится на рынок на Крисп-стрит, чтобы найти что-нибудь подходящее для того, у кого есть пятна.


Она кружила по рынку, не обращая внимания на косые взгляды и шепчущие предупреждения, которые ей бросали покупатели, которые все настороженно следили за ней с тех пор, как их обвинили в мелкой краже.


Она вернулась домой к новому киоску, которым управляла женщина с бусами и цветами на шее и в волосах, которая продавала лекарственные средства и зелья из трав и цветов в красивых горшочках с экзотически звучащими названиями, гарантированно способными вылечить что угодно. Вросшие ногти на ногах, язвы желудка, геморрой, ухудшающееся зрение, зубная боль – все это можно было вылечить ее средствами. Сестра Моника Джоан была в бреду восторга. Это было то, что она искала всю свою жизнь, заверила она женщину за прилавком – эссенция календулы, настойка шиповника, настой одуванчика, и все это так просто объяснялось в маленькой брошюре. Она полистала буклет и сравнила его со своими заметками по астрологии, жизненным силам и земным центрам и пришла к счастливому выводу, что все раскрыто. Не только та, у кого прыщи, милое дитя, была бы вылечена, но и ее будущее было бы светлым.


На следующий день сестре Жюльенне довольно неприятно позвонил племянник, который сказал, что его тетя разбудила весь дом в три часа ночи искаженной историей о цветочной эссенции, и если у тебя болит палец на ноге, потри ею свой палец на ноге, и ему станет лучше, и если у тебя болит животик, потри им свой животик, и боль пройдет, и если та, у кого прыщи, вотрет ее в свои прыщи, они пройдут, и разве это не чудесно? Племянник ответил, что это было совсем не чудесно. На следующий день ему и его жене нужно было идти на работу, а детям - в школу, и понимала ли она, в какое время ночи это было? Сестра Моника Джоан ответила, что да, она думала, что знает, но она была так уверена, что та, у кого прыщи, должна немедленно услышать хорошие новости, так что не могла бы она поговорить с ней? Племянник ответил, что, конечно, нет, было десять минут четвертого, и девочке нужно было идти в школу. Она сдавала экзамены на отлично и нуждалась во сне.


Сестра Джулианна извинялась и говорила, что понятия не имела, что сестра Моника Джоан была активна посреди ночи, когда племянник прервал ее, сказав, что это ни в коем случае не конец истории. Примерно через час их всех снова разбудили, и сестра Моника Джоан объяснила, что она не хотела, чтобы та, у кого прыщи, думала, что к ней проявляют особую благосклонность, но прыщи - это такое несчастье в этом возрасте, разве он не знал, и она не хотела, чтобы две младшие девочки чувствовали себя обделенными, поэтому у нее тоже есть небольшой подарок для них, который она вручит им лично.


После этого, по словам племянника, он отключил телефон, и сестра Жюльенна согласилась, что при данных обстоятельствах это было лучшее, что он мог сделать.


В следующую субботу сестра Моника Джоан решила снова поехать в Ричмонд. Она подробно обсудила это со всеми за большим обеденным столом. Она должна быть уверена, что снова увидит этих дорогих гелей, и как здорово обнаружить, что у тебя есть юные и хорошенькие внучатые племянницы, о существовании которых ты и не подозревал, и это напомнило ей о ее собственных молодых днях с сестрами в большом доме и обо всем том веселье, которое они когда-то проводили.


Сестра Жюльенна была рада узнать, по крайней мере, куда она направляется по этому случаю, и позвонила племяннику, чтобы сказать ему, чтобы он ожидал свою тетю. Она убедилась, что у сестры Моники Джоан достаточно денег на проезд в автобусе.


Но скромный лондонский двухэтажный автобус не входил в планы сестры Моники Джоан. Однажды испытав прелести лондонского такси, об автобусах не могло быть и речи. О, какое удовольствие и величие сидеть одному в просторном салоне, пока компетентный водитель прокладывает свой путь по улицам. Нет ничего ужасного в том, чтобы выходить из одного автобуса и с тревогой ждать другого. Не стойте без дела – просто езжайте прямо из Поплара в Ричмонд (примерно пятнадцать миль по центру Лондона). Сестра Моника Джоан была в восторге от вновь обретенной легкости передвижения. Никакой суеты, поисков проездного на автобус. Никакой возни с пенни и шиллингами, чтобы заплатить автобусному кондуктору. И, казалось, это ничего не стоило. Тебе просто нужно было сказать: ‘Оплата будет произведена по прибытии", - и он ушел, дорогой человек.


Первые два раза племянник не жаловался, от него ожидали, что он оплатит проезд на такси, но после третьего раза он вежливо позвонил сестре Жюльенне и как можно тактичнее спросил ее, может ли она выделить его тете достаточно денег, чтобы оплатить собственное такси. Сестра, которая с растущей тревогой из-за истощения мелких денежных средств монастыря заплатила за четыре обратных такси, согласилась, что ситуация выходит из-под контроля и что ей придется что-то делать, хотя она и не была уверена, что именно. Племянник особо отметил, что все они были в восторге от визитов его тети, а девочки обожали ее и часами сидели, слушая ее. Она была очаровательна. Это была всего лишь плата за такси ...


Среди монахинь разгорелась серьезная дискуссия о том, как лучше справиться с проблемой монтажа. Сестра Джулианна очень серьезно поговорила с сестрой Моникой Джоан об обетах бедности, необходимости экономить ради содержания монастыря, стоимости проезда на такси и необходимости везде, где это возможно, ездить на автобусе. Сестра Моника Джоан была очень сговорчивой и полностью понимала, что вела себя экстравагантно, поэтому согласилась в будущем ездить на автобусе. Но, возможно, она забыла. Или, возможно, она не смогла устоять перед искушением, когда увидела блестящее черное такси на улице. Или, возможно, ее намерения были благими, но шел дождь, а сестра Моника Джоан не выносила дождя. Какова бы ни была причина, ситуация оставалась прежней. Сестра Жюльен чувствовала себя обязанной возместить племяннику все расходы на такси, понесенные на сегодняшний день, потому что ответственность за монахиню несет монастырь, а не ее семья.


Сестры провели дальнейшие обсуждения. В начале своего следующего путешествия послушница Рут отвезла сестру Монику Джоан на автобусную остановку, посадила ее в нужный автобус, заплатила кондуктору и сказала ему, где ей выйти. Но сестра Моника Джоан была хитрой, и она всегда получала то, что хотела. Она любезно поблагодарила Послушницу Рут за ее помощь, мило помахала на прощание и довольно просто вышла на следующей остановке и взяла такси.


Все зашло слишком далеко. Сестра Жюльенна была вынуждена сообщить преподобной матери Иисусу Эмануэлю. Из монастырских фондов регулярно утекали крупные суммы денег, и она, казалось, не могла это контролировать. Было созвано собрание всех сестер в Материнском доме в Чичестере, на котором было предложено присутствовать финансовому консультанту. Присутствовали тридцать две сестры, работавшие в Материнском доме, и многие из них были очень критичны к сестре Монике Джоан. Ее поведение было возмутительным. Сначала она устроила скандал в Ордене через судебное разбирательство по обвинению в предполагаемой краже, и теперь, вместо того , чтобы быть смиренной и раскаивающейся, какой была бы любая другая монахиня, она тратила деньги с безрассудной самоотверженностью. Почему они должны экономить и влачить жалкое существование, в то время как она разъезжает по Лондону как герцогиня?


Преподобная Мать указала младшим сестрам, что сестра Моника Джоан более пятидесяти лет самоотверженно служила беднейшим из бедных в условиях невообразимой нищеты, и политикой Ордена было предоставлять привилегии и удобства пожилым сестрам, ушедшим на пенсию с ухода за больными. Две или три пожилые сестры высказались, чтобы сказать, что они также посвятили свою жизнь самоотверженному служению бедным и нуждающимся и что они определяют "удобства и привилегии" как варенье по воскресеньям или случайную чашку чая в постели. Они не могли одобрить такси повсюду. Это был вопрос о том, что было разумно.


Преподобная Мать вздохнула; сестра Моника Джоан никогда не была разумной. Она спросила финансового консультанта, независимого аудитора и бухгалтера, о его мнении.


Бухгалтер сказал, что он тщательно изучил финансы Ордена и заметил, что приданое сестры Моники Джоан Ордену в 1906 году, когда она давала свои пожизненные обеты, было больше, чем у всех остальных сестер, вместе взятых. Кроме того, очень большое наследство, которое она получила в 1922 году после смерти своей матери, немедленно перешло в фонды монастыря. Если бы не эти два крупных депозита денег, бухгалтер усомнился, смогли бы Сестры вообще продолжать свою работу.


Это решило дело. Капитул постановил, что финансы должны быть предоставлены сестре Джулиенне для использования по ее усмотрению. Все еще было несколько кислых лиц и бормотаний о ‘нечестности’, которые преподобная Мать развеяла, сказав, что она уверена, что все сестры почувствуют облегчение от этого решения, так как многие были бы встревожены мыслью о пожилой леди, одиноко путешествующей по Лондону на автобусе, особенно учитывая, что ее разум блуждал, как показал недавний скандал. "Давай посмотрим правде в глаза. Она дряхлая, и ее не следует выпускать", - пробормотала одна из младших сестер. На это преподобная Мать резко ответила, что замечание было жестоким, и она не потерпит мысли о том, что сестра Моника Джоан будет заперта в доме, как заключенная.


Сестра Джулианна почувствовала облегчение от решения Капитула и смогла оплатить еще несколько поездок на такси в Ричмонд и обратно без дальнейших беспокойств. Тем не менее, у нее состоялся еще один небольшой разговор с сестрой Моникой Джоан об ограничении числа посещений, необходимости экономии и обетах бедности. Сестра Моника Джоан, должно быть, приняла это близко к сердцу; возможно, напоминание о ее жизненных обетах укололо ее совесть, или, возможно, она просто хотела немного отвлечься. В конце концов, она всегда была предприимчивой душой, искавшей испытаний. Следующее, что мы услышали, было то, что многие свидетели видели ее стоящей на светофоре у туннеля Блэкуолл. Когда загорался красный свет и движение останавливалось, она, пошатываясь, выходила на дорогу, обходила спереди легковые автомобили и грузовики, стучала в окно машины и просила изумленного водителя отвезти ее в Ричмонд.


Что бы ни говорили о монахинях, от них не ожидают, что они будут брать лифты у незнакомых мужчин. Реакцию водителей можно только представить. Сестра Моника Джоан была бы в полном монашеском облачении своего Ордена. Если бы вы были бизнесменом, идущим на очередную встречу, такое видение, неуверенно пробирающееся по дороге, должно было бы выглядеть как посещение Бога – или, возможно, дьявола. Когда видение постучало в твое окно и завело длинную, запутанную байку о хорошеньких племянницах в Ричмонде, и как она купила у продавщицы на рынке новый лосьон для прыщей, но она подозревала, что на самом деле от угрей они гарантированно исчезнут, и именно поэтому ей нужно было добраться до Ричмонда, но автобусы ходили так трудно, что ты, вероятно, подумал бы, что немного сошел с ума, особенно если бы бизнес-ланч состоял из жидких продуктов.


Все без исключения водители отказались, но сестра Моника Джоан настаивала на том, что, по ее мнению, было вполне разумной просьбой. У мужчины была машина, а у нее нет, подчеркивала она. Для него, конечно, не составит труда сделать небольшой крюк в Ричмонд? Она знала адрес – в чем была трудность? Она была дамой, склонной становиться чрезвычайно сердитой и раздражительной, если не добивалась своего, и многие разговоры заканчивались язвительностью.


Несколько раз, пока она все еще говорила, загорался зеленый свет, и движение возобновлялось. Грузовики на свободной полосе проезжали пугающе близко, когда она стояла на дороге. Водитель машины, который все еще пытался бы ее урезонить, не мог завестись, и сзади раздавались бы гудки, улюлюканье и крики разочарованных автомобилистов. В конце концов (и это случалось несколько раз) она соглашалась с тем, что водитель машины едет не в Ричмонд и не будет сворачивать с дороги, чтобы отвезти ее, и она, пошатываясь, возвращалась на тротуар, только для того, чтобы попытаться снова, когда загорался красный свет и на ближней полосе останавливалась другая машина.


После полудюжины таких попыток она была поймана с поличным двумя полицейскими, которые наблюдали за ее действиями в течение нескольких минут, а затем задержали ее за создание помех движению транспорта и за то, что она подвергла опасности свою жизнь и жизни других людей. Сестра Моника Джоан была очень чувствительна к полицейским и яростно протестовала, оказавшись между двумя из них и будучи препровожденной обратно в монастырь.


После этой маленькой эскапады сестра Жюльенна умоляла ее взять такси и отложить расходы.


Сестре Монике Джоан из городского совета Уондсуорта пришло распечатанное письмо, в котором говорилось, что женская сумочка с небольшим количеством денег, молитвенником, парой очков и набором вставных зубов была найдена и ожидает ее передачи в бюро по розыску пропавших вещей в Западном Лондоне. Сестра Жюльенна не хотела рисковать. Было заказано такси, чтобы забрать сестру Монику Джоан, отвезти ее по указанному в письме адресу и вернуть в монастырь.


Четыре часа спустя такси вернулось. Водитель сказал, что, когда он добрался до Западного Лондона, она сказала, что забыла или потеряла листок бумаги с адресом. Она знала, что должна пойти в бюро по розыску пропавших вещей, но не была уверена, в какое именно. Поэтому она велела ему объехать все бюро по розыску утраченного имущества в этом районе, которых насчитывалось пятнадцать по всему Фулхэму, Патни, Челси, Уимблдону, Кингстону, Твикенхэму и дальше на запад, до Хэмптон-Корта. Ни одна сумочка не была возвращена. По его словам, он, должно быть, пропустил ту, где она была. В любом случае, пожилая леди, похоже, получила удовольствие. Она хорошо провела день. Ей так понравилось переходить Хаммерсмит-Бридж, что она велела ему вернуться назад, а затем пройти по нему еще раз, сказал он. Он позаботился о ней и благополучно доставил домой. Стоимость была настолько астрономической, что сестра Джулианна подумала, что ей придется снова проконсультироваться с Преподобной Матерью. Чем все это закончится?


Послушница Рут была первой, кто встал в то утро. Она готовилась к своим профессиональным обетам на первом курсе и хотела провести час уединенного богослужения в часовне, прежде чем к ней присоединятся ее сестры. Было четыре часа утра, и было лето, занималась заря, и в мир возвращался свет. Она тихо прошла по коридору, завернула за угол и обнаружила сестру Монику Джоан, лежащую на полу. Она дышала, но ее глаза были широко открыты и пристально смотрели, ее пульс участился, и она периодически подергивалась. Она описалась , и ее нельзя было разбудить. Послушница Рут принесла подушку, положила ей под голову и укутала теплым одеялом. Затем она позвонила врачу и разбудила сестру Жюльенну. Вместе они отнесли бесчувственную фигуру обратно в ее палату и положили на кровать. Двадцать минут спустя прибыл врач, осмотрел пациентку и подтвердил то, что они оба подозревали: у сестры Моники Джоан случился инсульт. Она не приходила в сознание и умерла в тот вечер, в час повечерия. Последние слова последней службы этого дня: ‘Господи, даруй нам тихую ночь и совершенный конец’.


Покой в смертный час - одно из величайших благословений, которое может дать Бог. Смерть может быть очень ужасной, но покой может преобразить ее. Сестра Моника Джоан не получала никакого навязчивого медицинского лечения, никаких лекарств, никаких расследований причины инсульта, никаких попыток продлить ее жизнь или отсрочить смерть. Она получила любящий уход от своих сестер и смогла спокойно умереть. Это идеальный конец.


Ее тело два дня покоилось в монастырской часовне, и местные жители приходили выразить свое почтение. Затем ее отвезли в Дом матери в Чичестере на заупокойную службу.


Смерть сестры Моники Джоан глубоко потрясла меня. Я не ожидал, что она умрет; я почему-то верил, что она неуничтожима. Я не мог смириться с потерей. Магия и загадочность этой необыкновенной женщины преследовали меня. Внезапно вся красота, веселье и очарование, которые она заключала в себе, исчезли, оставив меня совершенно опустошенным.


Зная о моем душевном состоянии, сестра Джулианна однажды сказала мне со своим обычным блеском в глазах: ‘Сегодня утром в часовне я думала о сестре Монике Джоан. Возможно, это было довольно неприлично с моей стороны, но чтение Ветхого Завета об Илии, возносящемся на Небеса в огненной колеснице, натолкнуло меня на эту мысль. Тебе не кажется, что сестра Моника Джоан, возможно, отправилась прямиком на Небеса на такси?’


ADIEU


Дэвид и Чамми отправились в Сьерра-Леоне. Чамми открыла первую акушерскую службу на миссионерской станции и управляла небольшой больницей. Дэвид поступил на службу в полицию и стал старшим офицером в силах. Работа оказалась для них тяжелее и требовательнее, чем они могли себе представить, но у них хватило силы молодости и идеализма, чтобы пройти через это. Прежде всего, у них была любовь поддерживать друг друга во времена кризиса. Они оставались в Африке на протяжении всей своей жизни, и мы с Чамми переписывались в течение нескольких лет. У них была семья, но она продолжала свою работу в качестве преподавателя. Она, должно быть, была отчаянно занята, а в сложившихся обстоятельствах нелегко бесконечно продолжать писать письма старой коллеге-медсестре. Несколько лет мы обменивались рождественскими открытками, но в конце концов они иссякли. Она была уникальным персонажем, и знакомство с ней было счастьем и привилегией.


Трикси была единственной из нашего небольшого круга, кто не продолжал ухаживать за больными. Она вышла замуж за молодого человека, который обеими ногами твердо стоял на лестнице государственной службы. Он поступил на дипломатическую службу, и Трикси пошла с ним. Я часто задавался вопросом, как ей это удалось, потому что дипломатия никогда не была ее сильной стороной! Я просто не мог представить ее в одном из посольств Ее Величества. Когда я знал ее, она была веселой, сообразительной и умной, но острой на язык и жестоко прямолинейной. Возможно, она привнесла глоток свежего воздуха в елейную атмосферу дипломатической службы. Она путешествовала со своим мужем по многим крупным столицам мира и стала довольно искушенной, но резкие комментарии, произносимые с молниеносной быстротой, оставались ее визитной карточкой.


Я не часто видела Трикси в течение этих лет. Мы встретились снова, только когда пара уехала на пенсию в Эссекс, к тому времени мы обе были бабушками. Я заметила маленькую внучку, которая выглядела точь-в-точь как Трикси, когда та была маленькой. Маленькой девочке было около десяти лет, и у нее на все был ответ. Она уже была опытным менеджером и командовала своими тремя младшими братьями с непревзойденным мастерством.


Трикси отвела меня на уличный рынок в Бэзилдоне, где мы стали свидетелями того, как дочери Меган Мэйв на работе продавали свои фрукты и овощи. Позже ее комментарий был таким: "Мы никогда не меняемся, не так ли? И более того, наши дети и внуки не меняются.’


Трикси, безусловно, смягчилась с годами.


Синтия почувствовала призвание к религиозной жизни и была принята в орден в качестве послушницы. Она была действующей послушницей, поскольку уже была квалифицированной медсестрой и акушеркой. Но религиозная жизнь тяжела, и от любого новичка требуется многое духовно и физически. Доброта и чистота Синтии всегда впечатляли меня и влияли на меня больше, чем она когда-либо знала, но, возможно, ее разум не выдержал напряжения. У нее появились признаки клинической депрессии примерно в период полового созревания, и это было состояние души, которое преследовало ее в течение многих лет. Она покинула орден и стала медсестрой в больнице, затем вернулась в монастырь, чтобы возобновить свои жизненные обеты, но снова ушла. Почему Бог так часто заставляет хороших людей так сильно страдать? Это вопрос, который я часто задавал себе. Сестра Джулианна перевела вопрос в другую сторону и сказала: ‘Бог очень любит тех, кому он предписывает сильно страдать’. Это загадка, окутанная тайной, которую мы не можем постичь.


Синтия много лет хромала по жизни, то попадая в психиатрические больницы, то выходя из них. Ей назначали множество лекарств, а также электрошоковую терапию. Настоящий депрессивный человек живет жизнью внутреннего ада, который мало, а иногда и ничто не может облегчить. Мое сердце обливалось кровью за нежную Синтию, но я ничего не мог сделать, чтобы помочь.


В возрасте тридцати девяти лет она встретила священника, который был вдовцом и имел сына. Они поженились, и его душевные потребности были даже больше, чем ее собственные. Каким-то образом необходимость заботиться о нем и организовывать его жизнь стала смыслом ее существования и вылечила ее. Мы, никто из нас, не можем понять сложности человеческого разума. Она стала очень счастливой и успешной женой викария и посещала медицинские учреждения. Ее муж Роджер также был знатоком классической литературы. В возрасте шестидесяти пяти лет он ушел из министерства, и несколько лет они жили как пара подростков-хиппи. Имея не более чем по рюкзаку на каждого и бюджет в &# 163;3 доллара в день, они преодолели сотни миль по Греции, Израилю, Иордании и Турции, исследуя архитектурные руины древних цивилизаций. Они спали в маленьких кафе, в автобусах, под звездами на пляжах, в полях, в оливковых рощах и лимонных садах. Они ничего не планировали, а просто шли туда, куда вела их фантазия.


После выхода на пенсию муж Синтии вступил во Всемирную ассоциацию миссионеров Англиканской церкви. Это означало, что его можно было попросить стать местоблюстителем любой церкви, дома или за границей, в которой временно не было священника.


Супругам было обоим около семидесяти лет, когда однажды вечером зазвонил телефон.


‘Это Всемирная ассоциация миссионеров. Не могли бы вы съездить в Лиму? Только что был застрелен викарий’.


‘Звучит отвратительно. Ну да, конечно. Когда я тебе понадоблюсь?’


‘На следующей неделе’.


‘Осмелюсь сказать, мы могли бы поехать. Я должен спросить свою жену’.


В сторону: ‘Синтия, не могли бы мы поехать в Лиму на послезавтрашней неделе? Викария застрелили’.


‘ Где Лима? - спросил я.


‘Перу. Южная Америка’.


‘Ну, да, я думаю, мы могли бы. Двух недель достаточно, чтобы собрать здесь вещи. На какой срок?’


В телефонную трубку: ‘Да, мы могли бы уехать. Надолго ли?’


‘ Три месяца. Возможно, шесть. Не совсем уверен.’


‘Все в порядке. Пришлите нам детали, авиабилеты и т.д., и мы отправимся’.


Синтия – тихая, чувствительная, депрессивная – в старости вела жизнь, полную романтики и захватывающих дух приключений, о которых мало кто из нас осмелился бы помыслить, а тем более набраться смелости осуществить.


Некоторые люди описали мою первую книгу "Вызовите акушерку" как духовное путешествие, и они правы – так оно и есть. Я в долгу перед Сестрами больше, чем мог бы вернуть. Вероятно, они не знают, насколько велик мой долг. Слова ‘если Бог действительно существует, то это должно иметь значение для всей жизни’ нельзя было отбросить. Мы с сестрой Джулианной провели много часов, обсуждая эти темы, и влияние ее доброты повлияло на мое развитие. Мы переписывались, и я навещал ее всю свою жизнь, и я брал своих собственных детей с собой в Материнский дом; мы жили в фургоне на территории монастыря.


Я оставался очень близок к ней и всегда обращался к ее молитвам и мудрости в любой трудный момент моей жизни. Она всегда хорошо направляла меня. В 1991 году у сестры Джулианны развилась опухоль головного мозга, и в течение последних трех месяцев ее жизни я навещал ее каждую пятницу. Это был полезный опыт, несмотря на то, или, возможно, потому, что ее состояние ухудшалось с каждой неделей. Времени было мало и становится все меньше, чтобы передать, если не словами, то в безмолвном сочувствии, мою любовь и благодарность. В прошлую пятницу она была в глубоком бессознательном состоянии, и было очевидно, что ее жизнь подходит к концу. Она умерла два дня спустя, в воскресенье утром – прекрасным июньским днем, в тот час, когда ее сестры возносили Хвалу, первую монашескую службу, приветствующую рассвет.


Для меня было особой честью получить приглашение присутствовать на ее похоронах в Материнском доме. Служба представляла собой заупокойную мессу по усопшим, как предписано Книгой общих молитв. Похороны монахини проходят очень тихо и благоговейно. Ее сестры не скорбят; они скорее выражают радость от того, что жизнь, отданная на служение Богу, исполнена. Для них смерть - не враг. Смерть воспринимается как друг.


В конце службы, когда пели plainsong, одна из сестер взяла стопку сложенных одежд, которые все это время лежали на алтаре. Преподобная Мать подошла к ней с протянутыми руками ладонями вверх. Сестра надела одежду на руки Преподобной Матери, которая повернулась и медленно пошла к гробу. Она положила небольшую ношу в центр гроба, повернулась и поклонилась алтарю. Это была сложенная ряса, увенчанная золотым крестом и четками, которые сестра Жюльенна носила всю свою исповедальную жизнь, и они пошли с ней на могилу на кладбище сестер в монастырском саду.


Покойся с миром навеки, покойся с миром, любимая сестра Жюльенна.


Сестра Эванджелина умерла несколько лет назад. По ее собственной просьбе ее похоронили в Попларе, а не на кладбище сестер при монастыре. Она всегда была одной из людей, и именно такой она хотела, чтобы ее помнили.


Послушница Рут приняла свои последние обеты и практиковала свое призвание около двадцати лет. Но в середине 1970-х годов она столкнулась с духовным кризисом, который на религиозном языке называется ‘черной ночью души’. Это самый ужасный опыт, возможно, более сокрушительный, чем самый худший вид развода. Это хорошо известно и задокументировано в монастырской литературе и является духовным явлением, которого следует опасаться, но в некотором смысле приветствовать, поскольку это испытание души, а страдание может привести к обогащению духовного опыта. Сестра Рут мучилась в течение лет без передышки и в конце концов отказалась от своих жизненных обетов и покинула орден.


Сестра Бернадетт, вдохновенная акушерка, у которой я научилась всем практическим навыкам профессии, также покинула Орден, но совсем по другой причине. Она добросовестно работала акушеркой на протяжении 1960-х и 70-х годов. В 1980-х годах, когда вирус ВИЧ поразил западный мир и когда медицинский и сестринский персонал был уязвим к заражению, она ухаживала за больными СПИДом в то время, когда уровень смертности был близок к 100 процентам. На протяжении 1980-х годов в Англиканской церкви шли дебаты о рукоположении женщин, и в 1993 году Генеральный Синод проголосовал за то, чтобы женщины могли быть допущена к священству. Сестра Бернадетт не могла этого вынести. Глубокое религиозное убеждение, основанное на теологии и истории, подсказало ей, что это неправильно. Ей было за семьдесят, и она страдала от артрита, но у нее хватило смелости отстаивать свои убеждения, чтобы покинуть англиканскую церковь. Это означало, что ей придется расстаться с сестрами, с которыми она разделила свою жизнь. Она была принята в римско-католический орден, где вела строгую жизнь уединенной созерцательницы, посвящая свое время молитве и медитации.


Амбиции - обоюдоострый меч. Одна сторона преодолеет застой и приведет к новой жизни; без амбиций человечество все еще жило бы в пещерах. Но другая сторона может быть разрушительной, приводя к чувству потери и сожаления. Я был амбициозен, и мои цели были высоки. Я планировала стать медсестрой в больнице или, по крайней мере, сестрой-наставницей, и мне пришлось бы подниматься по лестнице иерархии сестринского дела. Участковая медсестра и акушерка были лишь нижней ступенькой на этой лестнице. На самом деле мне не хотелось покидать Сестер, но я знала, что, если я останусь с ними, я застою. Я любила сестер и их преданную жизнь, и мне нравились веселье и свобода районной работы в доклендсе, но продолжение этой работы сделало бы меня непригодной для работы в больнице, которая в те дни была действительно очень строгой. Я покинула Сестер в 1959 году, чтобы стать штатной акушеркой в лондонской больнице на Майл-Энд-роуд, где мне нравилось видеть больше персонажей кокни. Но потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к суровости и дисциплине больничной рутины. В конце концов переезд окупился , и через пару лет я получила свою первую должность младшей сестры в знаменитой женской больнице Элизабет Гаррет Андерсон на Юстон-роуд (сейчас, к сожалению, закрытой). Позже я стала там ночной сестрой, что в те дни означало общее руководство больницей в течение всей ночи. Затем я стала палатной сестрой больницы Марии Кюри в Хэмпстеде.


Я поднималась по служебной лестнице, как и ожидалось. Но потом я встретила одного молодого человека, и идеи стать медсестрой в больнице показались мне довольно неуместными. На момент написания этой книги мы были счастливы в браке около сорока пяти лет. После рождения наших детей я перестала работать медсестрой полный рабочий день, но продолжала работать неполный рабочий день.


В 1973 году, после двадцатилетней карьеры медсестры и акушерки, я совсем оставила сестринское дело. Всю свою жизнь я была несостоявшимся музыкантом, и благодаря интенсивной учебе, поддерживаемой моим мужем, я получила лицензию Лондонского музыкального колледжа, а позже стипендию и двадцать пять лет преподавала музыку.


IN MEMORIAM CYNTHIA


Эта книга была посвящена Синтии еще в 2004 году, но она так и не прочла ее. В июне 2006 года Синтия умерла. Шесть лет назад у нее был рак, который успешно вылечили, и они с Роджером продолжили свои приключения, но в 2004 году у него развилась застойная сердечная недостаточность, от которой он умер примерно через восемнадцать месяцев. Клиническая депрессия снова затуманила разум Синтии во время его последней болезни, а затем произошел рецидив рака.


Она умерла так же, как жила, тихо, мирно и без суеты. Она мягко отпустила жизнь и сказала многим людям, что смерть - это то, чего она хотела. Она знала, что она приближается, и была довольна. ‘Надеюсь, я была полезна", - прошептала она мне за несколько дней до своей смерти. Синтия приняла свое последнее причастие, и она, которая была практически безгрешна, исповедалась и получила Святое Помазание.


Ее пасынок, ее сестра и я были с ней в течение последних пяти дней ее жизни, и в последний день, когда, по всей видимости, она была без сознания, я медленно и четко сказал ей: ‘Я так благодарен, что был с тобой’. Ее веки дрогнули, и она скорее выдохнула, чем произнесла слова: ‘И я тоже’. По моему опыту, умирающие всегда знают, кто с ними, и нуждаются в любви, которую они приносят.


Синтия была крестной матерью моей старшей дочери Сюзанны, которая на той неделе прислала ей открытку. Для меня это было полной неожиданностью, и я прочитала ее Синтии вслух. Слова были такими прекрасными, что я заплакала, читая их, а Синтия улыбнулась своей медленной, милой улыбкой и прошептала: ‘Я тоже помню’.


Это может показаться бессмысленно сентиментальным тем, кто не знает ни того, ни другого персонажа, но для меня необходимо свидетельство моему дорогому другу, и поэтому я привожу открытку моей дочери полностью:


Дорогая Синтия,


Я много думаю о тебе в настоящее время, но больше всего я вспоминаю прошлые времена и то, что ты значил для меня на протяжении многих лет.


Когда я была маленькой девочкой, я помню, как дважды уронила миску с желе на пол, и во второй раз миска разбилась! Я была так расстроена, что плакала, но ты не рассердился.


Я помню, как было весело, когда ты повел нас на колокольню церкви Роджера. Ты позволил нам звонить в колокола – ты сказал, что не будет иметь значения, если все люди в деревне подумают, что сейчас неподходящее время.


Я помню, как спала в фургоне, и мне всю ночь не давали уснуть совы и колокола. Совсем недавно я помню, как навещала тебя, когда наши девочки были маленькими. Ты пригласил нас на чудесную прогулку вдоль побережья и приготовил для них особенный пудинг со смайликами.


Совсем недавно ты прислал мне кое-что из своих украшений и залатал моего старого мишку, которого сшил для меня, когда меня крестили.


Все эти вещи - воспоминания, которыми я буду дорожить вечно – они напоминают мне о тебе, моя Крестная. За эти годы я пришла к пониманию, что ты, по сути, такая, какой должна быть крестная мать. Спасибо тебе за то, что ты есть. Благословляю тебя, сейчас и всегда.


Твоя любящая крестница


Сюзанна ХХХ


ПРОЩАЙ, ИСТ-ЭНД


Сестры открыли Nonnatus House в 1870-х годах, чтобы удовлетворить потребности женщин, живущих в крайней бедности. Однако в 1960-х годах ситуация начала быстро меняться, и старый образ жизни исчез.


Один за другим доки закрывались; на смену старым грузовым судам пришли воздушные перевозки, и докеры стали лишними. В то же время начался снос поврежденного бомбами имущества и трущоб, и люди были переселены из Лондона в новые города. Для многих это было потрясением, особенно для старшего поколения, которое всю свою жизнь прожило в радиусе двух-трех улиц, рядом со своими детьми и внуками. Программа переселения разрушила большую семью, которая обеспечивала единство и была силой жизни в Ист-Энде на протяжении поколений. Семьи в пригороде начали новую, более обеспеченную жизнь и начали стыдиться своего старого диалекта кокни с его характерным акцентом, своеобразной грамматикой, восхитительным порядком слов, двойными и тройными отрицаниями, бэк-сленгом и рифмованным жаргоном. К сожалению, старый жаргон кокни практически исчез.


В 1960-х годах обширные районы Лондона были снесены, а вместе с ними исчезли Канадские здания. Из старого тополя ушло сердце.


Я бродил по зданиям после того, как их эвакуировали. Там, где маленькие девочки играли в хоп-скотч и скакали вприпрыжку, где мальчики играли в футбол или шарики, где женщины в бигудях и косынках сплетничали, а мужчины обменивались чаевыми на скачках, где кипела человеческая жизнь во всем ее богатстве, теперь был город-призрак. Глухие звуки эхом отражались от стен высотных зданий, крышка мусорного бака покатилась по булыжникам, сломанная дверь ударилась о стену. Во дворе, куда когда-то катили свои тележки костеры, стояли ряды муниципальных мусорных баков. Там, где когда-то были бельевые веревки, увешанные чистым бельем, теперь по грязи волочились оборванные веревки. Там, где прогуливался угольщик со своей лошадью и тележкой, стояло объявление – ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Лестницы, по которым женщины поднимали все, включая ребенка в коляске, были забаррикадированы табличкой "ОПАСНО". Темные углы, где когда-то слышались хихиканье и поцелуи, теперь были грязными, заваленными мусором, занесенным ветром со двора. Окна, на которых трепетали сетчатые занавески, были заколочены досками. Двери, которые всегда были открыты, теперь навсегда закрылись. Никакого движения, никакой жизни, никакой человечности. Я покинул Здания и никогда не возвращался.


ВСЕ КОНЧЕНО


Исход традиционного народа кокни повлиял на практику сестер, особенно когда доклендс стал ‘умным’. Новоприбывшие не знали и не особенно хотели знать о монахинях. Национальная служба здравоохранения и мода ходить в больницу, чтобы родить ребенка, значительно сократили их акушерскую практику. Появление таблеток в 1963 году привело к полному прекращению этой практики. Женщины впервые в истории получили контроль над собственной фертильностью, и уровень рождаемости резко упал. На протяжении 1950-х годов сестры рожали около 100 детей в месяц. В 1964 году это число сократилось до четырех или пяти.


Сестры, которые так много сделали, чтобы помочь самым бедным в трущобах Поплара, больше не были нужны.


Они приехали в Поплар в 1879 году, когда там практически не было медицинской помощи или сестринского ухода, и их самоотверженность спасла жизни тысяч бедных женщин. Их знали и любили все, кто жил в этом районе, но в дивном новом мире современных технологий монахини внезапно показались абсурдно старомодными. История этих героических женщин была забыта.


Это может показаться печальным исходом. Но Сестры были прежде всего религиозным орденом, живущим по монашеским обетам в служении Богу, и они смотрели на это иначе. Столетием ранее они были призваны ухаживать за больными и принимать роды у тех, кто не мог позволить себе медицинскую помощь. Это призвание они добросовестно выполняли почти 100 лет. Если бедняки больше не нуждались в них, значит, они выполнили свою миссию и были вполне довольны. ‘Это совершилось", - были последние слова Христа с креста. Выполненный и завершенный труд всей жизни - это триумф.


Монахини закрыли свою сестринскую и акушерскую практику и занялись другой работой – наркоманией, приютом для бездомных, работой с глухими, помогая азиатским женщинам интегрироваться в британскую жизнь, а в 1980-х годах они начали работать с больными СПИДом. Они продолжают выполнять эти и другие задачи в новом тысячелетии.


В 1978 году дом Ноннатус был закрыт после девяноста девяти лет служения жителям Поплара. Сестры переехали в Материнский дом, чтобы ожидать Божьего призвания к работе – они не знали, какой или где. Они уехали тихо и без суеты. Возможно, только местное духовенство и горстка пожилых людей знали об их отъезде.


И на этом моя история заканчивается, с закрытием Ноннатус Хаус.


КОНЕЦ


Глоссарий


Этот глоссарий, составленный Терри Коутс, магистром, RN, RM, ADM, Dip Ed.


Послед . Также известен как плацента (см. Ниже). Его называют последом, потому что он выходит из матки после рождения ребенка.


Амниотическая жидкость . Вода, которая окружает ребенка в утробе матери.


Дородовой период . Термин, используемый для описания всего периода беременности от зачатия до начала родов.


Переднее предлежание . Затылок ребенка при родах обычно находится в передней части таза матери. Переднее предлежание является наиболее благоприятным для принятия ребенком нормальных родов.


Бледная аспиксия . Новорожденный ребенок, который стал очень бледным (серо-белым), потому что не пытается дышать, а сердцебиение стало опасно медленным.


Ателектаз . Неполное расширение долек (скоплений альвеол) или сегментов легкого может привести к частичному или полному коллапсу легкого. Разрушенная ткань, неспособная осуществлять газообмен, позволяет неокисленной крови проходить через нее в неизмененном виде, вызывая гипоксемию (недостаточное насыщение крови кислородом). Ателектаз может присутствовать при рождении (неполное расширение легких) или во взрослом возрасте (из-за коллапса легкого). Прогноз зависит от своевременного устранения любой обструкции дыхательных путей, облегчения гипоксии и повторного расширения разрушенной доли (долей) или легкого (ов).


б.д. Медицинская стенография, используемая в качестве инструкции к рецептам, означает "два раза в день". От латинского bis die .


Шейка матки . Шейка матки - это шейка матки или утробы.


Кесарево сечение . Операция по извлечению ребенка через разрез в брюшной полости матери


Хлоралгидрат . Хлоралгидрат был мягким седативным и обезболивающим средством, применявшимся на ранних стадиях родов. Препарат давали в виде напитка либо с водой и глюкозой, либо с фруктовым соком. Хлоралгидрат раздражает желудок и часто вызывает рвоту, поэтому больше не используется.


Схватки . Схватка - это периодическое сокращение мышц матки, которые болезненны во время родов.


Предлежание пуповины . Пуповина прощупывается у шейки матки через неповрежденные плодные оболочки.


Корона . Верхняя часть головы ребенка, обычно появляющаяся первой. Когда появляется верхняя часть головы, говорят, что это корона.


Увенчанный . Когда во время родов головка ребенка достигает наибольшего диаметра во влагалищном отверстии, говорят, что головка ‘увенчана’.


Кюретка . Хирургический инструмент различных размеров и форм, используемый для удаления нездоровых или нежелательных тканей.


D и C . Дилатация и выскабливание (D и C) - это операция по удалению любых кусочков плаценты или мембраны из матки для предотвращения дальнейшего кровотечения или инфекции.


Свидания . Дата, когда должен родиться ребенок.


Эклампсия . Эклампсия - редкое и тяжелое последствие преэклампсии. Оно характеризуется конвульсиями и является нечастой причиной смерти матери и нерожденного ребенка.


Эргометрин . Эргометрин - это окситоцин, который заставляет мышцы матки сокращаться после родов.


Укачивание Евы . Устаревший метод реанимации. Компрессии грудной клетки более эффективны и используются при реанимации "рот в рот".


Наружный головной вариант (ECV) . Поворот будущего ребенка или плода в положение, более благоприятное для нормальных родов.


Обескровить . Большая потеря крови. Возможно, смертельный исход.


Первая стадия родов . Первая стадия родов начинается с регулярных болезненных схваток до полного раскрытия шейки матки.


Щипцы . Щипцы используются для мягкого удержания ткани во время операции или хирургических вмешательств.


Полный срок . Продолжительность беременности составляет девять месяцев (сорок недель). Полным сроком считается беременность от тридцати восьми до сорока двух недель.


Дно . Верхняя часть матки.


Гэмджи . Впитывающая ткань.


Газовоздушный аппарат . Газ и воздух были популярной формой обезболивания при родах. Сейчас воздух заменен на кислород, но термин ‘газ и воздух’ все еще используется. Слово "газ’ тоже изменилось с годами: в настоящее время используется ‘газ’ - закись азота.


Беременность . Срок беременности - это количество недель беременности.


Ягодичная мышца . Большая ягодичная мышца - это большая мышца в нижней части.


Шприц Хиггинсона . Тип гибкого шприца с длинной насадкой, обычно используемый для введения клизм.


Я . Внутримышечно или в мышцу.


IV . Внутривенное вливание может быть более широко известно как капельное (в данном случае кровяное).


Лобелин . Стимулятор дыхания.


Левая сторона . Какое-то время было популярно укладывать женщин на левый бок во время родов. Теперь женщинам рекомендуется выбирать наиболее удобную для них позу для родов. Положение на левом боку используется редко.


Меноррагия . Чрезмерный приток менструальной крови.


Медсестра. Должность медсестры в настоящее время редко используется акушерками. Акушерство - это совершенно отдельная профессия. Многие акушерки обучались на медсестер, но эта двойная квалификация сейчас встречается реже.


Акушерские щипцы . Щипцы используются для захвата головки плода, чтобы облегчить родоразрешение при трудных родах.


Затылочный бугор . Или затылочный бугор - это затылочная часть головы ребенка.


Ос . Раскрытие шейки матки, которая ведет в матку.


Средний отит . Воспаление или инфекция среднего уха.


Окситоциновые препараты . Такие препараты, как окситоцин или эргометрин, которые заставляют мышцы матки сокращаться после родов и используются либо для облегчения отхождения плаценты, либо для контроля кровотечения после отхождения плаценты.


Педиатр . Врач, специализирующийся на уходе за детьми.


Брюшина . Слизистая оболочка брюшной полости.


Патологоанатомическая лаборатория . Лаборатория, куда будут отправлены образцы крови для подтверждения инфекции.


Петидин . Препарат, используемый для облегчения боли при родах.


Промежность . Участок кожи между влагалищем и анусом.


Чахотка . Туберкулез легких. Больше не используется в научных целях.


Розовый глаз . Конъюнктивит также известен как ‘розовый глаз’, воспаление конъюнктивы глаза. Конъюнктива - это мембрана, которая покрывает глаз.


Пинардс . Простой стетоскоп в форме трубы, используемый акушеркой для прослушивания сердцебиения ребенка перед рождением.


Питоцин . Раннее запатентованное торговое название окситоцинового препарата, используемого для индукции родов или лечения инертности матки.


Питуитрин . Гормон, вырабатываемый гипофизом, который способствует лактации. Гормон также стимулирует сокращение матки и ранее использовался для стимулирования родов.


Плацента . Также известная как послед. Система жизнеобеспечения ребенка, снабжающая его кислородом и питательными веществами и удаляющая отходы жизнедеятельности, пока он растет в утробе матери. Плацента также вырабатывает необходимые гормоны во время беременности.


Послеродовой период . Время сразу после родов, когда акушерка продолжала заботиться о матери и ребенке.


Послеродовой бред . Послеродовое психическое состояние, известное сейчас как послеродовой психоз. Менее тяжелая форма называется послеродовой депрессией.


Мешочек Дугласа . Небольшая область в форме мешочка, расположенная позади матки и перед прямой кишкой.


Преэклампсия . Заболевание, характерное для беременности. Симптомами являются: высокое кровяное давление, белок в моче и отек (набухание).


Примигравида . Женщина, беременная своим первым ребенком.


Выпадение пуповины . Происходит после разрыва плодных оболочек и пуповина оказывается вне матки.


Возвращение головы . Обычное корректирующее движение головы ребенка во время родов, чтобы вернуть ей естественную линию плеч.


Вторая стадия . Вторая стадия (родов) - это время, когда шейка матки полностью открыта, и мать начинает тужиться до появления ребенка.


Специальная диета . Считалось, что ограниченная диета и потребление жидкости улучшат симптомы преэклампсии. Теперь доказано, что эти ограничения никак не повлияли на течение преэклампсии и больше не применяются. Преэклампсия лечится с помощью отдыха и медикаментозной терапии.


SRN . Медсестра, зарегистрированная в штате.


Золотистый стафилококк . Бактерия, которая обычно встречается на коже человека и слизистых оболочках (слизистая оболочка рта, носа и т.д.). Она совершенно безвредно живет на коже и в носу примерно у трети нормальных здоровых людей.


Стафилококковая инфекция . Золотистый стафилококк может заразить раны во время или после родов или во время хирургических процедур. Эти инфекции могут стать серьезными.


Третья стадия . Третья стадия родов - это время от рождения ребенка до окончания отделения плаценты (последа) и контроля кровотечения.


Поперечное лежание . Когда ребенок лежит поперек материнской утробы (вместо того, чтобы быть параллельным позвоночнику матери) и поэтому не может опуститься через таз для нормальных родов.


Гладкая мускулатура . Устаревший термин для обозначения гладкой мускулатуры.


Щипцы Volsellum . Щипцы, предназначенные для удержания шейки матки во время гинекологических процедур.


БИБЛИОГРАФИЯ


Источники для главы ‘Потерянные дети’


Бут, Чарльз, ’Жизнь и труд жителей Лондона", тома. I-IX, Журналы Королевского статистического общества, 1887.


Бут, генерал Уильям, В самой мрачной Англии, 1890 год.


Фишман, профессор У. Дж., Ист-Энд, 1888 , Дакворт, 1988.


Фишман, профессор У. Дж., Улицы Восточного Лондона , Дакворт, 1979.


Джордан, Джейн, Джозефина Батлер, Джон Мюррей, 2000 год.


Китинг П., ред., В неизвестную Англию, 1866-1913, Фонтана, 1976.


Мирнс, Эндрю и Престон, Уильям, Горький плач отверженного Лондона , 1883.


Уильям, А.Э., Барнардо из Степни, Аллен и Анвин, 1943.


Источники для главы ‘Нэнси’


Джордан, Джейн, Джозефина Батлер, Джон Мюррей, 2000 год.


Моберли Белл, Э., Джозефина Батлер, констебль, 1962.


Петри, Глен, Исключительное беззаконие (Кампании Джозефины Батлер) , Макмиллан, 1971.


Стаффорд, Энн, Возраст согласия, Ходдер и Стаутон, 1964.


Уильямсон, Джозеф, Забытый святой , The Wellclose Trust, 1977.


Источники для глоссария


Словарь медсестры Балли èре, 7-е издание, ред. Б. Кейп, Балли èре Тиндалл, 1968.


Майлз, М., Учебник для акушерок, под ред. В. Рут Беннетт и Л. К. Брауна, Черчилль Ливингстон, 1999.


Стейблз, Д., Физиология деторождения с анатомией и смежными биологическими науками, Балли èре Тиндалл, 1999.


1 ‘Молодость - такая замечательная вещь. Какое преступление тратить ее на детей’. Джордж Бернард Шоу. Цитата в названии главы - из Шекспира, Двенадцатая ночь акт 2, сцена 3.


2 Акушерки святого Раймунда Ноннатуса - это псевдоним. Я взяла имя в честь святого Раймунда Ноннатуса, покровителя акушерок, беременных женщин, родов и новорожденных младенцев. Он был доставлен с помощью кесарева сечения (‘non natus’ по-латыни означает ‘не рожденный’) в Каталонии, Испания, в 1204 году. Его мать, что неудивительно, умерла при его рождении. Он стал священником и умер в 1240 году.


3 Значение слишком грубо, чтобы печатать, но заинтересованные могут проконсультироваться Грубый сленг кокни с рифмами автор: Джейд Джейнс, издано издательством Abson Books, Лондон, 1971.


4 Полный словарь акушерских терминов приведен в конце книги.


5 Для этой главы я опирался на несколько источников. Для получения дополнительной информации полный список приведен в библиографии.


6 Видишь Вызови акушерку , стр. 221.


7 Чарльз Бут, Жизнь и труд жителей Лондона , Тома. С I по IX, Журналы Королевского статистического общества, 1887.


8 Если вы хотите знать, почему мать заняла такую позицию и чем закончилась история, вам придется прочитать Вызови акушерку !


9 Джейн Джордан, Джозефина Батлер , Джон Мюррей, 2000.


10 Для этого рассказа о жизни Джозефины Батлер я сослался на несколько источников, все из которых подробно описаны в Библиографии.


11 Закрытая больница была официальным термином для больницы, лечащей венерические заболевания. Инфицированные пациенты не могли выйти и были заперты. Фактически это была тюрьма.


12 Это эссе не задумывалось как медицинский анализ туберкулеза. Я не врач и не обучалась на туберкулиновую медсестру. Это просто предназначено для того, чтобы дать историческую справку об истории семьи Мастертон для тех, кому это может быть интересно. Моим основным источником информации была книга Белая чума автор Рен и Жан Дюбуа, опубликованный в 1953 году издательством Victor Gollancz Ltd.


13 Моя благодарность Обществу Мэри Стоупс за прочтение и одобрение этого эссе.