# Восстание Рональда Рейгана. История окончания холодной войны

Манн Джеймс

Джеймс Манн

ВОССТАНИЕ РОНАЛЬДА РЕЙГАНА

История окончания холодной войны


Посвящается Элизабет и Теду,


кто всегда будет значить для меня больше


чем они могут когда-либо знать


ХРОНОЛОГИЯ


1982


8-10 ноября: умирает генеральный секретарь Советского Союза Леонид Брежнев, и его преемником становится Юрий Андропов.


1983


8 марта: Рейган, выступая перед Национальной ассоциацией евангелистов, осуждает Советский Союз как “империю зла”.


23 марта: Риган объявляет о стратегической оборонной инициативе.


1 сентября: советские военные сбивают южнокорейский коммерческий рейс KAL 007, в результате чего погибают 269 пассажиров.


2-11 ноября: Силы НАТО проводят военные учения Able Archer 83, проверяющие порядок подчинения ядерному оружию; ЦРУ сообщает, что советские официальные лица опасались, что это было началом внезапной ядерной атаки.


20 ноября:На следующий день телеканал ABC выходит в эфир , в котором драматизируются последствия ядерной войны для одного города в Канзасе.


23 ноября: американские ракеты "Першинг II" размещены в Западной Германии.


1984


16-17 января: Рейган произносит речь, призывающую к возобновлению диалога с Советским Союзом и упоминающую возможности для установления мира. Риган встречается в Белом доме с Сюзанной Мэсси и отправляет ее в Москву в качестве посредника в поисках нового культурного соглашения.


9-13 февраля: умирает Андропов; Константин Черненко назначен новым советским лидером.


17 августа: На секретной встрече в Москве советские лидеры жалуются Эриху Хонеккеру на то, что Восточная Германия сближается с Западной Германией.


6 ноября: Рейган побеждает на переизбрании.


1985


10-11 марта: умирает Черненко; Михаил Горбачев становится четвертым советским лидером менее чем за три года.


19-21 ноября: Рейган и Горбачев впервые встречаются в Женеве.


1986


15 января: Горбачев обнародует предложение о безъядерном мире к 2000 году.


26 апреля: в Чернобыле происходит советская ядерная катастрофа.


18 июля: Ричард Никсон посещает Горбачева в Москве, описывает его как лидера со “стальным кулаком”.


13 августа: Жители Западного Берлина спокойно пропустили двадцать пятую годовщину Берлинской стены. Рейган призывает снести стену.


30 августа: Советы задерживают американского репортера Николаса Данилоффа в ответ на арест американцами советского дипломата по обвинению в шпионаже.


28-30 сентября: официальные лица США и СССР объявляют о сделке по освобождению Данилоффа. Вскоре после этого Белый дом объявляет, что Рейган и Горбачев вскоре снова встретятся в Рейкьявике.


11-12 октября: В Рейкьявике Рейган и Горбачев обсуждают резкое сокращение ракет и ядерного оружия, но соглашение не достигнуто.


3-4 ноября: разгорается скандал "Иран-Контрас".


1987


26 февраля: Комиссия Тауэра установила, что Рейган торговал оружием Ирану в обмен на освобождение американских заложников в Ливане. Рейган увольняет начальника штаба Дональда Ригана, назначает его преемником Говарда Бейкера.


28 февраля: Горбачев объявляет, что Советский Союз готов попытаться заключить договор, ограничивающий ракеты средней дальности в Европе, не настаивая на том, чтобы он был частью более масштабного соглашения.


26-27 апреля: Ричард Никсон и Генри Киссинджер предупреждают в статье об опасностях дипломатии Рейгана с Горбачевым. Рейган встречается с Никсоном в Белом доме.


27-28 мая: В Восточном Берлине Горбачев убеждает восточноевропейских лидеров одобрить новую военную доктрину, в которой Варшавский договор считается строго оборонительным союзом.


28 мая: западногерманский подросток Маттиас Руст летит на самолете Cessna через советскую ПВО в Москву; Горбачев отвечает встряской советского военного командования.


12 июня: Рейган в Западном Берлине произносит речь, призывающую Горбачева “снести эту стену”.


7 сентября: С молчаливого согласия Советского союза Эрих Хонеккер совершает первый визит в Западную Германию.


8-10 декабря: Рейган и Горбачев проводят саммит в Вашингтоне, заключают Договор о РСМД.


1988


27 мая: Сенат ратифицировал Договор о РСМД.


29 мая-1 июня: Рейган посещает Москву, говорит, что его описание Советского Союза как “империи зла” было из “другого времени и другой эпохи”.


8 ноября: Буш становится президентом.


7 декабря: В Организации Объединенных Наций Горбачев объявляет о сокращении войск; проводит встречу на Губернаторском острове Нью-Йорка с Рейганом и Бушем.


1989


19 января: Эрих Хонеккер говорит, что Берлинская стена все еще будет существовать через “100 лет”.


22 января: Через два дня после инаугурации Буша советник по национальной безопасности Брент Скоукрофт говорит: “Холодная война не закончена”.


31 мая: Во время поездки в Европу Буш повторяет призыв Рейгана снести Берлинскую стену; призывает к созданию Европы “цельной и свободной”.


4 июня: В Польше кандидаты от оппозиционной Солидарности одерживают победу на парламентских выборах.


13 июня: Рейган в Европе призывает администрацию Буша быть готовым пойти на некоторый “риск”, ведя переговоры с Горбачевым.


11 сентября: Венгрия снимает контроль за поездками восточных немцев в Австрию? Восточные немцы потоком пересекают границы с Венгрией и Чехословакией.


11 октября: Хонеккер уходит с поста лидера Восточной Германии, его сменяет Эгон Кренц.


9 ноября: режим Кренца заявляет, что ослабит ограничения на поездки; на фоне путаницы в отношении того, что означают новые правила, восточные немцы устремляются через Берлинскую стену, и их не остановить.


Введение


О роли Рональда Рейгана в окончании холодной войны сложилось несколько конкурирующих мифологий. С одной стороны, существует мнение, что благодаря конфронтации и драчливости Рейган “выиграл” четырехдесятилетний конфликт Америки с Советским Союзом. Сторонники противоположной точки зрения считают, что сороковому президенту просто повезло или он был совершенно неуместен. Моя цель в этой книге - выйти за рамки этих простых формул, бросить вызов старым стереотипам о Рейгане и, используя новые интервью и недавно доступные документы, оглянуться назад на то, что произошло на самом деле.


Впервые я заинтересовался годами правления Рейгана, работая над другим проектом. Я изучал карьеры членов группы Джорджа У. Внешнеполитическая команда Буша для книги, которая позже была опубликована как Восстание вулканцев . В ходе этого исследования я случайно наткнулся на неизвестный тогда эпизод: администрация Рейгана проводила тщательно продуманные, строго засекреченные учения, призванные обеспечить работу правительства США в различных “нераскрытых местах” за пределами Вашингтона в случае ядерной войны с Советским Союзом. Подробности секретной программы (ключевыми участниками которой были Дик Чейни и Дональд Рамсфелд) заставили меня захотеть подробнее рассмотреть годы правления Рейгана. Куда вписывается этот эпизод? Действительно ли президент Соединенных Штатов был готов рассматривать возможность крупномасштабного ядерного конфликта? В более общем плане, что думал и делал сам Рейган? Риторика Рейгана в отношении Советского Союза была достаточно ясной, но какова была связь между его риторикой и его реальной политикой? Это стало отправной точкой для этой книги. Как и в предыдущих книгах, я хотел изучить скрытые аспекты американской внешней политики и объяснить их в историческом повествовании.


В ходе исследования я обнаружил несколько сюрпризов. Архивы показывают, что в отношениях с Советским Союзом Рейган иногда действовал почти так же, как в деле Иран-Контрас, тайно используя частных посредников низкого уровня для передачи личных сообщений туда и обратно. Даже некоторые планы встреч на высшем уровне с Михаилом Горбачевым проходили не через государственного секретаря, а через скромную американскую писательницу, женщину, которая познакомилась и с Рейганом в Вашингтоне, и с сотрудником КГБ в Москве. Архивы также показывают, что у Рейгана в какой-то момент возникло холодное противостояние внутри Белого дома с бывшим президентом Ричардом Никсоном, которого тайно вернули в его старое пристанище впервые с тех пор, как он уехал после отставки по "Уотергейту". Никсон был более скептичен, чем Рейган, в отношении того, что Михаил Горбачев представлял собой значительные перемены в Москве. Рейган искал поддержки Никсона в его усилиях по сокращению ядерного оружия и баллистических ракет; Никсон отказался ее оказать.


Во время второго срока правления Рейгана в Белом доме его взгляды и политика в целом расходились с его имиджем свирепого воина холодной войны. Действительно, в течение последних трех лет своего президентства Рейган обычно был в числе "голубков" в часто острых американских дебатах о Советском Союзе. Рейган также был в ужасе от возможности ядерной войны, даже во время своего первого срока в Белом доме. Репетиции ядерной войны начала 1980-х, о которых я узнал ранее, совсем не соответствовали общему подходу Рейгана к ядерному оружию. Фактически, эти учения судного дня начала 1980-х годов, возможно, напугали Рейгана и заставили попытаться изменить американскую политику; во время своего второго срока он неоднократно подталкивал американских военных и чиновников министерства обороны согласиться на сокращение ядерного оружия и баллистических ракет.


Рейган все чаще восставал против сил и идей, из-за которых холодная война казалась бесконечной и неразрешимой. С 1986 по 1988 год, период, о котором пойдет речь в этой книге, Рейган все больше расходился во мнениях по поводу советской политики с тремя отдельными, но пересекающимися группами избирателей, каждая из которых сыграла важную роль в влиянии на американскую политику во время холодной войны. Первыми из них были политически правые, то есть те же американские консерваторы, которые поддерживали Рейгана с начала его политической карьеры и на протяжении первых лет его пребывания в Белом доме. Такие журналы, как National Review и обозреватели, такие как Джордж Уилл, презирали разворачивающуюся дипломатию Рейгана с Горбачевым.


Второй электорат, выступавший против Рейгана, состоял из так называемых реалистов, группы чиновников, которые объединились для управления американской внешней политикой во времена администраций Никсона и Форда, включая Никсона, Генри Киссинджера и Брента Скоукрофта. В 1970-х годах эта группа боролась с консерваторами (включая самого Рейгана), когда они преследовали дилемму с Советским Союзом. Однако в середине 1980-х они вместе с консерваторами выступили против усилий Рейгана и его государственного секретаря Джорджа П. Шульц, сократить арсеналы ракет и ядерного оружия, которые были в центре военной стратегии Америки на протяжении всей холодной войны.


В-третьих, ведущие представители американской разведки и министерства обороны также оспаривали мнение Рейгана о Горбачеве. Они утверждали, что советское руководство меняется не так сильно, как полагали Рейган и Шульц, и что Горбачев представляет собой просто новое лицо все той же старой советской внешней политики.


В конце президентства Рейгана все эти избиратели работали над тем, чтобы замедлить дипломатию Рейгана с Советским Союзом. Когда Рейган покинул свой пост, новая администрация Джорджа Буша-старшего вступила в должность, убежденная, что Рейган зашел слишком далеко с Горбачевым. Буш заморозил дипломатию с Горбачевым на большую часть своего первого года пребывания у власти, вплоть до падения Берлинской стены.


Два десятилетия спустя, после интервенции США в Ирак в 2003 году, возникает соблазн рассматривать американскую внешнюю политику как бесконечную борьбу между, с одной стороны, ястребиными неоконсерваторами и, с другой стороны, более осторожными реалистами. И поэтому тем более заманчиво наложить на события 1980-х годов философскую борьбу послеиракской среды.


Однако на самом деле это было бы неточно. Когда смотришь на то, что на самом деле произошло в последние годы холодной войны, обнаруживаешь, что история развивалась не так, как мы могли бы представить сегодня. Когда Рейган начал разбираться с Горбачевым и рассматривать вопрос о сокращении ядерных вооружений, как правые политики, так и сторонники реалистической внешней политики были против него. "Национальное обозрение" Уильяма Бакли с одобрением опубликовало критику Никсоном и Киссинджером советской политики Рейгана. Во время своего второго срока в Белом доме Рейган неоднократно пренебрегал советами своих старых друзей-консерваторов, одновременно отвергая идеи истеблишмента национальной безопасности. Эта книга - попытка рассказать историю той эпохи, периода, предшествовавшего окончанию холодной войны.


Любой, кто пишет о Рональде Рейгане, сталкивается с особой проблемой: Рейган редко предпочитал объяснять изменения в своей политике или свои нередкие изменения в стратегии или тактике. У него были проницательные политические инстинкты, но он редко, если вообще когда-либо, озвучивал свои глубинные мотивы. Его интервью того времени, его частные встречи, его автобиография и его дневники мало что могут предложить по вопросам политических суждений, компромиссов или причин, по которым он изменил курс.


Рейган был доволен тем, что оставил у всех впечатление, что он был человеком простых принципов, лидером, совершенно лишенным хитрости. Его часто считали просто инструментом других: сначала политически правых, а в последующие годы “умеренной” группы чиновников, включая Шульца. Иногда казалось, что эти впечатления имеют смысл, пока люди, которые, как считалось, контролировали Рейгана, неожиданно не проигрывали крупную политическую битву (или, иногда, свои собственные рабочие места).


Способ Рейгана избежать пространных объяснений состоял в том, чтобы предложить несколько уклончивых фраз, которые прекратили бы дискуссию. Когда лидеры консерваторов жаловались на его ухаживания за Горбачевым, Рейган отвергал их аргументы, говоря: “Я просто думаю, что они неправы”, не уточняя, как и почему. Как у любого политика, у Рейгана было эго, но в его конкретном случае эго заключалось вовсе не в словах или оправданиях, которые он произносил. Скорее, это было в его публичных выступлениях. Он с гордостью отмечал численность толпы, собравшейся на его выступления, или то, как сильно они приветствовали его, или то, сколько писем или звонков он получил после того, как появился на телевидении. Когда иногда казалось, что его действия не соответствуют изложенным им принципам, Рейган просто переформулировал эти принципы и предоставил другим бороться с противоречиями. Из-за того, что он был таким непрозрачным, Рейгана нельзя было понять ни по одним его словам, ни по одним его действиям.


Я решил исследовать роль Рейгана в окончании холодной войны с помощью четырех повествовательных частей. Каждый из них по-своему освещает то, как действовал Рейган, роль, которую он играл, влияние на его мышление и основополагающую динамику в последние годы его правления.


В части I рассматривается история Рейгана и Никсона, двух ведущих антикоммунистических политиков времен холодной войны. Отношения между двумя мужчинами и прогресс их политической карьеры дают некоторое представление об особой эволюции Рейгана. Их разные взгляды на холодную войну помогают объяснить, как Рейган, после кампании против войны с Советским Союзом в 1970-х годах, стал таким решительным сторонником ослабления напряженности в отношениях с Советским Союзом при Горбачеве десятилетие спустя.


Во второй части рассматриваются любопытные отношения Рейгана с неофициальным советником Сюзанной Мэсси, которую он снова и снова приглашал в Белый дом, чтобы поговорить о жизни в Советском Союзе, хотя она не была признанным ученым или экспертом. История Мэсси дает некоторое представление об идеях Рейгана и его размышлениях о Советском Союзе в середине 1980-х годов, когда он начал менять свой подход к режиму, который он называл империей зла.


Часть III рассказывает о знаменитой речи Рейгана у Берлинской стены в июне 1987 года. Речь была винтажной для Рейгана. Произнеся слова “Мистер Горбачев, разрушьте эту стену”, Рейган пренебрег советами практически всей своей внешнеполитической команды, вплоть до Шульца. Они боялись, что упрек оттолкнет Горбачева или поставит под угрозу его положение в Москве. Рейган рассудил, как оказалось, правильно, что Горбачев сможет с этим справиться. Речь Рейгана была гораздо меньшим отклонением от американской политики, чем принято считать, тем не менее, в ней была изложена мощная идея в простых выражениях и драматичным образом. Речь подтвердила антикоммунизм, на котором Рейган основывал свою карьеру, но она также начала считаться с идеей о том, что при Горбачеве советская система может измениться. Жестко сформулированная речь также подтвердила поддержку в Соединенных Штатах последующих усилий Рейгана по сотрудничеству с Горбачевым.


Наконец, в части IV описывается ослабление напряженности времен холодной войны в последние два года пребывания Рейгана у власти. Рейган приветствовал Горбачева в Вашингтоне, а затем посетил Москву, где провозгласил, что эпоха “империи зла” прошла. В промежутке между этими двумя саммитами Рейган добился одобрения Сенатом крупного договора с Советским Союзом о контроле над вооружениями, преодолев оппозицию консерваторов из его собственной партии. Благодаря этим усилиям Рейган способствовал растущему осознанию внутри Соединенных Штатов того, что Америке не нужно существовать в состоянии постоянной вражды с Советским Союзом — и что, по сути, холодная война подходит к концу.


Вышло несколько биографий Рейгана, но они по самой своей природе не могут быть сосредоточены конкретно на последних годах холодной войны. Отдельно также вышло несколько книг о переговорах эпохи Рейгана с Советским Союзом (включая чрезвычайно подробные мемуары самого Шульца). Но эти книги, как правило, сосредоточены, по понятным причинам, на дипломатии, а не на политических суждениях и президентских выборах, связанных с завершением холодной войны.


Моя собственная цель была иной. Я хотел найти то, что было уникальным для Рейгана в этот период — личную роль и взгляды самого президента, помимо работы его подчиненных или дипломатии его администрации. Рейган действовал не только через подчиненных, таких как Шульц; у него были свои необычные советники и посредники. Члены его внешнеполитической команды часто считали риторику Рейгана помехой; фактически, это была неотъемлемая часть его общего подхода к Советскому Союзу.


Роль любого президента по своей сути более политическая, чем роль любого из чиновников, работающих на него. Президенты должны выбирать, когда выдвигать инициативы, а когда отступать, какой путь избрать, когда секретари кабинета расходятся во мнениях. Они должны решить, что поддержит американский народ и как добиться одобрения или молчаливого согласия конгресса. Рейган, в частности, столкнулся со значительным сопротивлением своим усилиям уменьшить зависимость Америки от ядерного оружия и своим складывающимся отношениям с Михаилом Горбачевым.


В середине-конце 1980-х годов холодная война шла на спад. Восхождение Горбачева вызвало серию политических и бюрократических баталий в Вашингтоне. Рональд Рейган был в центре этих конфликтов. Это история роли Рейгана.


ЧАСТЬ I

ДВА АНТИКОММУНИСТА


-1-

ТАЙНЫЙ ВИЗИТ


В последние дни апреля 1987 года американские газеты опубликовали обычную фотографию советских солдат, строевых на Красной площади в Москве, готовящихся к ежегодному первомайскому параду, - взмах рук и ног, выстроенных параллельно на фоне собора Василия Блаженного. Это было то, что газеты называют искусством наполнения, предназначенным не для передачи новостей или изменений, а скорее для восприятия обычного мира.


Американцы, привыкшие к напряженности времен холодной войны, были озабочены более приземленными занятиями. Той весной "Лос-Анджелес Лейкерс", возглавляемые Мэджиком Джонсоном и Каримом Абдул-Джаббаром, лишили "Бостон Селтикс" Ларри Берда звания чемпионов Национальной баскетбольной ассоциации, после того как "Селтикс" сами победили "Чикаго Буллз" и их молодую звезду Майкла Джордана. Доминирующая компьютерная компания Америки IBM объявила, что будет сотрудничать с Microsoft, новоиспеченной фирмой-разработчиком программного обеспечения из Сиэтла, в разработке новой системы, которая могла бы выполнять несколько задач одновременно в разных “окнах".” В музыке благотворительная песня о борьбе со СПИДом “That's What Friends Are For”, созданная в соавторстве Стиви Уандера, Элтона Джона, Дион Уорвик и Глэдис Найт, только что получила премию "Грэмми" за лучшую песню года, в то время как "Грейсленд" Пола Саймона был признан лучшим альбомом. Колонки светской хроники сообщили американцам, что кинорежиссер Вуди Аллен и Миа Фэрроу ждут ребенка. Журнал Time писал о растущей проблеме увеличения расходов на обучение в колледже: Стэнфордский университет повысил плату за обучение до 11 880 долларов.


Поздно вечером 27 апреля 1987 года, пасмурным, прохладным весенним днем, в Белый дом тайно проник посетитель. Репортеры и фотографы перелезли бы друг через друга, чтобы поговорить с ним и сфотографировать его, если бы знали, что он был там, но внимание прессы было отвлечено. Президент Рональд Рейган встретился с журналистами двумя часами ранее, произнося проповеди обо всем, от СПИДа до скандала "Иран-Контрас", и корреспонденты были заняты подачей своих репортажей. Вертолет низко спикировал на посадочную площадку Белого дома. Выступила знакомая фигура: Ричард М. Никсон, тридцать седьмой президент Соединенных Штатов, который жил в уединении с тех пор, как тринадцать лет назад был вынужден уйти в отставку.


У дипломатического входа в Белый дом начальник штаба Говард Бейкер и советник по национальной безопасности Фрэнк Карлуччи ждали, протянув руки. 1 Знаменитые встречающие поспешно сопроводили Никсона внутрь и подняли на частном лифте на второй этаж, в жилые помещения Белого дома, которые в настоящее время занимают Рональд и Нэнси Рейган. Никсон, конечно, сам когда-то жил там, но не возвращался в свое старое пристанище с 9 августа 1974 года, дня, который он позже назвал “кошмарным концом долгого сна”.2 С тех пор он дважды бывал в Белом доме, но только на официальных церемониях внизу: в 1979 году Никсон был в списке гостей Джимми Картера на государственном обеде в честь китайского лидера Дэн Сяопина, а в 1981 году он присоединился к Картеру и Джеральду Форду во время тридцатипятиминутной остановки на территории Белого дома, прежде чем три экс-президента вылетели в Египет, чтобы представлять Соединенные Штаты на похоронах Анвара Садата. На этот раз мероприятие было более интимным: Никсона пригласили внутрь и наверх для частной беседы с Рейганом.3


Глаза Никсона осматривали жилые помещения, отмечая изменения с характерной для него смесью расчета и негодования. Рейганы, никогда не отличавшиеся скупостью, придали этому месту ощущение роскоши. “Я бы не узнал его из-за роскошной обстановки и оформления”, - написал Никсон в служебной записке для своих личных файлов несколько часов спустя. “Когда я оглядел зал, я бы оценил, что на эту цель было израсходовано по меньшей мере 2 миллиона долларов, а не 1 миллион долларов, о котором сообщалось в прессе.”В отличие от этого, — размышлял Никсон про себя, — его жена Пэт потратила меньше денег на косметический ремонт и сосредоточилась на общественных помещениях нижнего этажа Белого дома, таких как столовые и бальный зал.4


Рейган, одетый в коричневый костюм, ждал его за письменным столом в кабинете наверху, заполненном фотографиями и памятными вещами. Никсон слишком хорошо помнил эту конкретную комнату. Когда-то это была спальня, та самая, где спал Никсон в бытность президентом. Когда он сел рядом с Рейганом, а Бейкер и Карлуччи устроились в креслах напротив них, Никсон попытался разрядить обстановку, пустившись в рассказ о том, когда он впервые переступил порог этой комнаты. В 1966 году, когда Никсон, покинувший свой пост, был в городе на ежегодном ужине вашингтонского корпуса прессы, президент Линдон Джонсон пригласил его после этого заглянуть в Белый дом. К удивлению Никсона, его проводили наверх, в эту самую комнату, которая уже тогда была спальней. Джонсон предпочел поболтать с ним, лежа на кровати, в то время как леди Берд Джонсон уютно устроилась под одеялом. Три года спустя, когда Никсоны переехали в Белый дом, он обнаружил, что под кроватью были провода — провода, то есть для записи на магнитофон.


Рейган посмеялся над этой историей и ее иронией. Система записи на пленку в Белом доме, конечно, была тем, что в конечном итоге привело к отставке Никсона.


Возвращаясь от своих размышлений к текущей ситуации, Никсон предпринял свою неуклюжую попытку пошутить еще на один заключительный шаг. Он сказал, что Карлуччи мог бы вести письменные записи о встрече, если бы захотел, а затем пошутил: “Я предполагаю, что это место не записано на пленку”. Пытаясь сгладить неловкость, Рейган спросил Никсона, не хочет ли он чего-нибудь выпить. Никсону, который выпил свою долю коктейлей в Белом доме, возможно, понравился бы один, но он решил, что предложение Рейгана показалось немного запоздалым и формальным. Он отказался.


Это не должно было стать светским мероприятием. Рейган и его главные помощники пригласили Никсона на эту тайную встречу в Белом доме, чтобы поговорить о Советском Союзе. Они хотели одобрения Никсоном далеко идущих новых шагов, которые Рейган готовился предпринять вместе с секретарем Коммунистической партии Советского Союза Михаилом С. Горбачевым, шагов, которые были направлены на ослабление ядерного противостояния времен холодной войны. Никсон не собирался давать Рейгану то, что он хотел.


Это была не просто встреча двух мужчин или даже двух президентов. Рейган и Никсон были чем-то большим: они были двумя самыми успешными антикоммунистическими политиками за всю холодную войну. Их карьеры охватывали практически весь период. В конце 1940-х годов Никсон, будучи молодым конгрессменом, возглавил кампанию против Элджера Хисса, бывшего сотрудника Госдепартамента, который в конечном итоге был осужден за лжесвидетельство по обвинению в работе в качестве агента Советского Союза. В начале 1980-х Рейган, будучи президентом, назвал Советский Союз “империей зла”.


Когда дело дошло до внешней политики времен холодной войны, Гарри Трумэн занимал почетное место среди лидеров Америки; его администрация разработала как стратегию, так и структуру сдерживания Советского Союза. Сенатор Джозеф Маккарти, обозначивший параноидальные внешние границы американского антикоммунизма, был символом эпохи. Если бы не чисто электоральная политика, понимание настроений и избирательных привычек нации, никакие другие американские лидеры времен холодной войны не могли сравниться с этими двумя людьми, Никсоном и Рейганом. Каждый из них трижды проводил полномасштабную общенациональную кампанию за Белый дом. Каждый из них дважды становился президентом. Никсон также дважды избирался вице-президентом Дуайта Д. Эйзенхауэра. Из десяти президентских выборов в Соединенных Штатах в эпоху холодной войны, с конца Второй мировой войны по 1984 год, было только два (1948 и 1964), на которых ни Никсон, ни Рейган не фигурировали ни в качестве кандидатов в президенты, ни в качестве кандидата в вице-президенты.


Эти два человека были, по сути, одного поколения; оба родились за полвека до начала Первой мировой войны. Рейган был на два года старше Никсона. Однако в политическом плане Никсон был высокопоставленной фигурой, начав баллотироваться на пост президента гораздо раньше. В 1940-1950-х годах, пока Рейган занимался актерской карьерой, Никсон занимал посты конгрессмена, сенатора и вице-президента. Большую часть времени, пока Рейган был губернатором Калифорнии, его первой работой в общественной жизни, Никсон затмевал его как президента Соединенных Штатов.


И все же Рейган, как только он начал заниматься политикой, доказал, что обладает непревзойденным контактом с американскими избирателями, к которому стремился Никсон, но всегда терпел неудачу. Никсон никогда не мог избавиться от точного представления о том, что он был профессиональным политиком; Рейган, не проводивший предвыборную кампанию за государственную должность до пятидесяти пяти лет, сумел создать впечатление, хотя и неточное, что он был кандидатом поневоле, тем, кто стоял вне политики и чья карьера была в другом месте. Личность Никсона была построена на том факте, что наряду с победами он испытывал невзгоды; он проиграл президентские выборы 1960 года, потерпел неудачу, когда баллотировался на пост губернатора Калифорнии в 1962 году, и, наконец, потерял Белый дом и поддержку нации в середине своего второго срока. Напротив, Рейган побеждал практически на всех выборах, на которых он баллотировался. Даже единственное исключение, когда Рейган не победил, продемонстрировало его популярность: в 1976 году Рейган бросил вызов действующему президенту Джеральду Форду в борьбе за выдвижение от республиканской партии, выиграв несколько праймериз, прежде чем потерпел поражение.


-2-

“ПРИШЛО ВРЕМЯ ПОГЛАДИТЬ РОННИ”


Рейган и Никсон относились друг к другу в сердечной, хотя и осторожной манере более четверти века, начиная с президентской кампании Никсона в 1960 году. В то время Рейган все еще был демократом, преданным поклонником Франклина Рузвельта и Гарри Трумэна. В 1950 году Рейган даже проводил кампанию за демократов против Никсона, когда Никсон баллотировался в Сенат против Хелен Гэхаган Дуглас (чей муж, актер Мелвин Дуглас, был другом Рейгана).


Рейган все больше разочаровывался в демократах на протяжении 1950-х годов. Сначала надеясь, что Дуайт Эйзенхауэр сможет баллотироваться в президенты от демократов, он проголосовал за Эйзенхауэра по списку республиканцев. Позже в том же десятилетии Рейган начал выступать против зла большого правительства, высоких налогов и коммунизма во время поездки по стране в качестве представителя General Electric. Никсон, который заметил, о чем говорил Рейган, попросил его поддержки в кампании 1960 года против Джона Ф. Кеннеди. Рейган дал свое согласие и сказал Никсону, что планирует сменить регистрацию своей партии на республиканскую. Но Никсон попросил его не делать этого: по словам Никсона, было бы лучше, если бы Рейган поддержал его и проводил за него кампанию как за демократа. Оглядываясь назад, можно сказать, что этот эпизод был полон иронии. Несмотря на помощь Рейгана, Никсону так и не удалось привлечь на свою сторону многих демократов; но два десятилетия спустя сам Рейган создаст новое республиканское большинство благодаря своей поразительной способности привлекать на свою сторону ранее лояльных избирателей-демократов.1


Рейган, наконец, зарегистрировался как республиканец в 1962 году, поддержав проигравшую Никсону гонку за пост губернатора Калифорнии. Затем, поощряемый богатыми друзьями-консерваторами, Рейган сам начал заниматься республиканской политикой — и на какое-то время в 1960-х годах он стал потенциальным соперником Никсона. За неделю до выборов 1964 года Рейган выступил по общенациональному телевидению с речью от имени Барри Голдуотера, повторив свои любимые антиправительственные темы. Голдуотер крупно проиграл, но речь Рейгана превратила его из актера в восходящую политическую звезду, естественного наследника консервативного электората Голдуотера.


После победы Рейгана на губернаторских выборах в Калифорнии в 1966 году некоторые из его сторонников-консерваторов и собственный штаб Рейгана начали выдвигать его имя в качестве возможного кандидата в президенты. Ведущим кандидатом на выдвижение от республиканской партии в 1968 году был Никсон, который стремился занять центральное место в партии, между консерваторами Голдуотера-Рейгана справа и либеральным крылом партии, которое поддерживало Нельсона Рокфеллера, слева.


В июле 1967 года пути Никсона и Рейгана пересеклись в северной Калифорнии, где оба были гостями the Bohemian Grove, ежегодного эксклюзивного мужского мероприятия для руководителей бизнеса и политических лидеров. Выступая с главной речью перед собравшимися, Никсон возродил некоторые из своих традиционных антисоветских тем. “Они [советские лидеры] стремятся к победе, а мир в настоящее время является средством достижения этой цели”, - заявил Никсон.


За пределами официальных заседаний Никсон и Рейган сели наедине, чтобы обсудить президентскую политику. На скамейке под высокими секвойями Никсон исследовал намерения Рейгана относительно предстоящей президентской кампании. Никсон сказал, что планирует участвовать в президентских праймериз. Он попытается объединить партию, проводя кампанию только против Линдона Джонсона и демократов, а не против других республиканцев. Это послание было идеально составлено, чтобы воззвать к лояльности Рейгана. Одно из устойчивых клише республиканской политики, Одиннадцатая заповедь, гласящая, что “ты не должен плохо отзываться ни о ком из коллег-республиканцев”, возникло во время губернаторской кампании Калифорнии 1966 года, когда Рейган был новым кандидатом, не прошедшим проверку. Его политические стратеги пытались предотвратить нападки со стороны его основного оппонента-республиканца, мэра Сан-Франциско Джорджа Кристофера. “Мы создали [Одиннадцатую заповедь] для его защиты”, - вспоминал Стюарт Спенсер, политический консультант Рейгана в кампании 1966 года.2


Во время их встречи в Богемной роще Рейган сказал Никсону, что он действительно не хочет баллотироваться на пост президента, но позволит выдвинуть свое имя в качестве кандидата от любимого сына из Калифорнии. Он сказал, что хотел сделать это, чтобы сохранить партийное единство в составе делегации штата и сгладить разногласия между силами Рокфеллера и Голдуотера, которые преследовали партию в 1964 году.3 Таким образом, Рейгану, как и Никсону, удавалось продвигать свои собственные политические интересы, прикрывая их тем, что было лучше для Республиканской партии.


Как он часто делал, Рейган изображал скромность. По мере развертывания президентской кампании 1968 года он начал ездить по стране с речами, и хотя он не участвовал в праймериз, но и не отказался от выдвижения. Однако полномасштабная кампания Рейгана в тот год так и не состоялась. Никсону удалось заручиться поддержкой других видных консерваторов, включая Голдуотера и Строма Термонда, лидера недавно появившихся южных республиканцев. Собственные помощники Рейгана, казалось, были гораздо более восторженными по поводу кампании 1968 года, чем Сам Рейган, который только что освоился в своей новой жизни на посту губернатора. “Мы настаивали ... , но Рейган на самом деле не был заинтересован в том, чтобы быть президентом [в 1968 году]”, - позже с сожалением заключила Лин Нофзигер, которая занимала должность директора по коммуникациям Рейгана, когда он был губернатором Калифорнии. “Должен сказать, он оказал нам чертовски мало помощи .... То, что мы сделали, мы сделали в значительной степени самостоятельно”.4 Когда открылся Национальный съезд республиканцев в Майами, Нофзигер и бывший сенатор Калифорнии Уильям Ноулэнд убедили Рейгана отказаться от своего статуса простого любимого сына кандидата от калифорнийских республиканцев и объявить себя полноправным общенациональным кандидатом. Они надеялись, что Рейган справа и Рокфеллер слева смогут собрать достаточно делегатов, чтобы отказать Никсону в выдвижении.


Рейган согласился с этой стратегией в последнюю минуту, но она не принесла пользы. На съезде в Майами Никсон легко победил при первом голосовании. Позже Уильям Сафайр, работавший на Никсона, заметит, что потенциальный вызов со стороны Рейгана был “единственным, о котором когда-либо беспокоился Никсон”. Рейган позже утверждал, что почувствовал облегчение, когда кандидатуру Никсона выдвинули. “Я знал, что не был готов стать президентом”, - сказал Рейган.5


После того, как Никсон был избран президентом в 1968 году, они с Рейганом больше не считали себя соперниками. Из Белого дома Никсон был сердечен с Рейганом — это понятно, поскольку Рейган был республиканским губернатором крупнейшего штата в стране. В ответ Рейган относился к Никсону со значительным уважением.


Однако в частном порядке Никсон говорил о Рейгане с презрением. Брент Скоукрофт, который работал в Совете национальной безопасности (СНБ) в качестве помощника Генри Киссинджера, вспоминал годы спустя, что президент считал Рейгана легковесным политиком, кем-то, кого не следует воспринимать слишком серьезно. “Никсон периодически звонил мне и говорил: ‘Пришло время погладить Ронни. Найди ему место для президентской миссии’, ” сказал Скоукрофт. “Итак, мы бы послали Рейгана туда, сюда и в другое место”.6 Рейган совершил четыре поездки за границу в качестве президентского эмиссара Никсона, встретившись с восемнадцатью главами государств. Никсон всегда обеспечивал его всем необходимым: самолетом ВВС, охраной секретной службы и другими помощниками для оплаты всех расходов Рейгана. Рейган позже шутил, что однажды он посетил семь европейских стран для Никсона с общим количеством 5,11 долларов в кармане.


Хотя официальные лица, такие как Скоукрофт, легкомысленно относились к этим поездкам, они служили политической цели. Никсон использовал их, чтобы извлечь выгоду из антикоммунистических убеждений Рейгана. Самая важная миссия была направлена на Тайвань менее чем через три месяца после того, как Никсон ошеломил мир, объявив, что Генри Киссинджер, его советник по национальной безопасности, нанес секретный визит в Пекин. 10 октября 1971 года националистическое правительство Чан Кайши праздновало свое шестидесятилетие, и Никсон направил Рейгана в Тайбэй в качестве своего специального посланника на торжества. Поездка в некоторой степени убедила Чана Цзиньтао и его помощников в том, что Соединенные Штаты их не бросят. Что еще более важно, миссия Рейгана помогла Никсону защитить свои политические фланги дома, продемонстрировав, что самый видный консервативный политик Америки работает бок о бок с Никсоном и не будет возражать против его нового открытия отношений с Китаем.


Из Сакраменто Рейган решительно защищал Никсона на протяжении всего Уотергейтского скандала до самого конца его президентства. 6 августа 1974 года, когда поддержка Никсона в Вашингтоне стремительно падала, Рейган сказал, что он наконец изменил свое мнение и пришел к выводу, что Никсон не рассказал общественности правду об Уотергейте. Даже тогда Рейган сказал, что по-прежнему считает, что Никсону не следует уходить в отставку и что вместо этого следует продолжить “конституционный процесс” импичмента.7 Никсон подал в отставку три дня спустя после того, как даже Барри Голдуотер сказал ему, что он потерял практически всю поддержку в Сенате и что самому Голдуотеру, возможно, придется голосовать за импичмент.


Два месяца спустя, когда Никсон — к тому времени бывший президент в депрессии, отверженный и маргинализированный — был госпитализирован в Калифорнии с потенциально опасными для жизни тромбами в ноге, явно обезумевший Рейган позвонил, чтобы подбодрить его. “Правительство . Рейган позвонил и сказал Трише: "Я просто надеюсь, что твой отец знает, как много людей любят его и поддерживают его", ” написала Джули Никсон Эйзенхауэр своему отцу в рукописной записке. “Что мы хотим рассказать вам об этом звонке, так это то, что губернатор. Рейган едва мог говорить, потому что был так взволнован — по-настоящему плакал”.8


Постепенно отношения между Никсоном и Рейганом начали меняться. В середине-конце 1970-х годов Рейган был восходящей республиканской звездой, в то время как Никсон оставался политической неприкосновенностью. Бывший президент начал ухаживать за начинающим кандидатом в президенты, регулярно посылая ему письма, служебные записки, речи и газетные вырезки, обычно предлагая советы. Рейган всегда отвечал любезно, хотя и осторожно.


20 августа 1976 года, после того как вызов Рейгана президенту Форду провалился на съезде республиканцев, Никсон послал ему написанную от руки записку с утешением. “Немного выиграв и немного проиграв, я могу сказать, что побеждать намного веселее!” Сказал Никсон. “Но вы можете гордиться тем, что, проиграв, вы вели себя великолепно.... Продолжайте бороться и выступать за те идеалы, в которые вы так глубоко верите”. Благодарственное письмо Рейгана содержало лакомые кусочки внутренней политики и антирокфеллеровских настроений, которые, он знал, понравились бы Никсону. “Там, где делегаты имели свободу голоса, мы преуспели”, сказал он. “Поражение потерпели те три северо-восточных штата, где партийная структура контролировала голосование, и я подозреваю, что ”Рокки" контролировал партийную структуру".9


Рейган, казалось, хотел сблизиться с Никсоном, но его жена Нэнси позаботилась о том, чтобы сохранялась определенная дистанция. Когда Рейганы путешествовали по Европе в 1978 году, они оказались в Париже в то же время, что и Никсон, который совершал свой первый визит за границу после своей отставки. Ричард Аллен, консервативный эксперт по внешней политике, который путешествовал с Рейганами, предположил, что он мог бы позвонить Никсону и договориться о встрече.


“Это отличная идея”, - сказал Рейган Аллену.


“Нет, Ронни, нет”, - сказала Нэнси Рейган. “Нет, я не хочу. Мы не должны видеть Никсона”. Она выиграла спор.10


Со своей стороны, Никсон, хотя и проявлял заботу о Рейгане, не принимал его сторону во внутриполитических баталиях республиканцев. Никсон действовал внутри партии только за кулисами, в частных беседах с друзьями и политиками-республиканцами, потому что после его отставки по Уотергейту ни один кандидат не добивался его общественного одобрения. Он, конечно, не поддержал брошенный Рейганом в 1976 году вызов Форду, который, в конце концов, был вице-президентом при Никсоне и стремился увековечить внешнюю политику Никсона. В 1980 году, когда Рейган стал президентом, первым кандидатом Никсона в президенты от республиканской партии был Джон Коннелли, который был министром финансов при Никсоне и с тех пор его любимым политиком.


После того, как Рейган стал кандидатом от республиканской партии, Никсон начал посылать ему практические советы относительно кампании по всеобщим выборам. Проводите мероприятия в закрытом режиме в последние, поздние осенние дни кампании, чтобы не потерять голос, сказал ему Никсон. И придерживайтесь своей проверенной предвыборной речи. Рейган, гораздо более опытный оратор и исполнитель, чем Никсон, не нуждался в этом совете, но все равно послал Никсону свою благодарность.


В предвыборный штаб Рейгана и его новую администрацию входило несколько республиканцев, которые ранее работали на Никсона. Аллен, который стал первым советником Рейгана по национальной безопасности, работал в Белом доме при Никсоне; так же как и Мартин Андерсон, советник по внутренней политике, и Кен Хачигян, спичрайтер. Более того, за кулисами Никсон пошел на многое, пытаясь поставить некоторых чиновников из своей собственной администрации, которые ему больше всего нравились, на высшие уровни нового кабинета Рейгана.


Через две недели после выборов 1980 года Никсон отправил Рейгану подробную личную записку с рекомендациями на уровне кабинета министров, объяснив, что он пишет “как человек, который был там и который не стремится абсолютно ни к чему, кроме вашего успеха на посту”. Он рекомендовал Коннелли как лучшего кандидата как на пост министра обороны, так и на пост главы Административно-бюджетного управления. Для ЦРУ он рекомендовал Уильяма Кейси, другого выпускника администрации Никсона, который возглавлял кампанию Рейгана; на должность заместителя директора ЦРУ он предложил Вернону Уолтерсу, который некоторое время был заместителем директора ЦРУ в администрации Никсона, снова получить ту же работу. (Кейси получил работу; Уолтерса назначили странствующим послом.)


Никсон посвятил сердцевину своей докладной записки убеждению Рейгана в том, что лучшим выбором на пост госсекретаря был бы Александр Хейг, бывший заместитель советника Никсона по национальной безопасности и глава аппарата Белого дома. “Он умен, силен и в целом разделяет ваши взгляды на внешнюю политику”, - писал Никсон. “Он был бы лично предан вам и не стал бы злословить о вас ни официально, ни неофициально”. Бывший президент изо всех сил предостерегал против назначения Джорджа Шульца, бывшего министра труда и казначейства при Никсоне, государственным секретарем при Рейгане. “Джордж Шульц проделывал превосходную работу на всех правительственных должностях, на которые я его назначал”, - сказал Никсон избранному президенту. “Однако я не верю, что он обладает той глубиной понимания мировых проблем в целом и Советского Союза в частности, которая необходима для этого периода”.11


Рейган не принял всех предложений Никсона; например, он с самого начала признал, что дерзкая, волевая Коннелли не впишется в его администрацию. Рейган, однако, последовал рекомендации Никсона о назначении Хейга государственным секретарем. Аллен, который был ведущим советником Рейгана по внешней политике во время предвыборной кампании, позже утверждал, что Никсон был движущей силой выдвижения Хейга, манипулируя событиями за кулисами и тесно сотрудничая с членами кухонного кабинета Рейгана.12


Как только Рейган занял Белый дом, личные записки Никсона к нему приобрели характер писем поклонников; они часто были лестными и елейными. “Пат и мои реакции были одинаковыми: ‘слава Богу, Рональд Рейган,’” Никсон писал в начале 1981 году, когда Рейган помиловал Марк почувствовал, бывший заместитель директора ФБР, который был осужден за одобрение незаконных взломов для наблюдения; Никсон не знал, что чувствовал себя уже глубокая глотка, Боба Вудворда основным источником для "Вашингтон Пост" со статьями об Уотергейтском скандале.


“Реджи Джексон раньше был мистером Октябрем. Теперь вы заслуживаете этой награды”, - написал Никсон 31 октября 1981 года, когда Рейган завершал успешный месяц, кульминацией которого стало законодательное одобрение продажи самолетов системы АВАКС и другого военного оборудования Саудовской Аравии. В конце 1981 года он написал Рейгану записку, в которой говорилось: “Мне нравится [Лех] Валенса и я восхищаюсь им, но в моей книге "Время промахнулось: президент Рейган должен был стать Человеком года”.


К таким похвалам перемежались фрагменты внутренних политических советов такого рода, которые мог дать только Ричард Никсон. В конце 1982 года Никсон направил Рейгану длинное письмо, в котором призывал президента подготовиться к кампании по переизбранию в 1984 году, пригласив в свою команду людей, которые могли бы участвовать в резких нападках на демократов. “Вам нужны по крайней мере два или три чокнутых, которые возьмутся за оппозицию, чтобы вы могли выйти на большую дорогу”, - писал Никсон, признанный мастер в этой технике. Вице-президент Буш был хорошим агитатором и хорошим солдатом, но Никсон утверждал, что он не подходил на роль разделывателя орехов. “Вам нужен кто-то (или двое) в Кабинете министров и Республиканской партии, которые являются тяжеловесами и которые нанесут удар по оппозиции, как я сделал для Эйзенхауэра в 1954 году, а Тед Эгню сделал для меня в 1970 году”.13


-3-

ДВЕ ШКОЛЫ МЫСЛИ


В 1970-х годах в Республиканской партии по поводу холодной войны возникли две школы мышления, одну из которых символизировал Никсон, а другую - Рейган. Двое мужчин были дружелюбны, если не друзьями, отношения, усиленные их идентификацией друг с другом как политиков. Оба приняли антикоммунизм в конце 1940-х годов. На обоих оказал влияние Уиттекер Чемберс, бывший член коммунистической партии, который публично рассказал о своей жизни в партии, описав бывшего сотрудника Госдепартамента Элджера Хисса как советского агента.


В начале своей карьеры оба мужчины говорили о возможном триумфе Америки в холодной войне. Для Рейгана это была постоянная тема: однажды он сказал пораженному посетителю: “Моя теория о том, как закончится холодная война, такова: мы побеждаем, они проигрывают”.1 В 1950-х и начале 1960-х годов Никсон повторял похожий рефрен. “Я знаю, что разговоры о победе над коммунизмом в наши дни не модны”, - сказал он в одной из речей 1963 года, добавив, что не может принять идею сосуществования с Советским Союзом, потому что это было “другим словом для обозначения ползучей капитуляции”.2


И все же, несмотря на это поверхностное сходство, взгляды Никсона и Рейгана на Советы имели разное происхождение и развивались по-разному. В результате они в конечном итоге оказались по разные стороны баррикад в серии философских и фракционных столкновений среди республиканцев.


Для Никсона политика была на первом месте: он победил на выборах в Конгресс в 1946 году, и только впоследствии, будучи новым членом Комитета Палаты представителей по антиамериканской деятельности, он ухватился за антикоммунизм, особенно в деле Хисса, быстро осознав привлекательность этого вопроса для избирателей. Его взлет в республиканской политике был настолько стремительным, что в течение шести лет он стал вице-президентом. Впоследствии, с начала 1950-х годов, антикоммунизм для Никсона был связан главным образом с вопросами внешней политики и геополитики: проблема, которую следовало решить, заключалась в том, как справиться с Советским Союзом. Основная идея Никсона, тщательно оттачиваемая с конца 1950-х годов на протяжении всей его карьеры, заключалась в том, что Москвой управляют жесткие лидеры и что он был американским чиновником, наиболее квалифицированным и опытным, чтобы иметь с ними дело.


Можно было бы назвать это статичной версией американского антикоммунизма: Никсон часто предполагал, что американские и советские лидеры были вовлечены в бесконечную серию геополитических вызовов друг другу. В чем нуждалась Америка, утверждал он, так это в чиновниках в Вашингтоне, которые могли бы противостоять Советам, как это сделал он, будучи вице-президентом, во время знаменитых “кухонных дебатов” с Никитой Хрущевым в Москве в 1959 году. Никсон редко говорил об изменении самой советской системы; предполагалось, что это постоянный, хотя и неприятный факт жизни. Послание Никсона американской общественности основывалось на сохранении того, что, как он однажды в частном порядке сказал Х. Р. Холдеману, было его “позицией как оператора высшей лиги… необычные способности мирового государственного деятеля”.3


Антикоммунизм Рейгана гораздо глубже укоренился в его личности и политической карьере. Он не ухватился за антикоммунизм после того, как стал политиком; антикоммунизм пришел первым, а политика - позже. Действительно, причина антикоммунизма привела Рейгана в политику. Будучи актером и либеральным демократом, он присоединился к организациям киноиндустрии в конце 1940-х годов, в конечном итоге став президентом Гильдии киноактеров в разгар забастовки рабочих из-за роли профсоюзов в создании съемочных площадок. Во время этой забастовки и в других местах Рейган оказался втянутым в ожесточенные бои того периода за коммунистическое влияние в Голливуде, регулярно вступая в стычки с другими деятелями левого толка, такими как сценарист Далтон Трамбо, который некоторое время был членом коммунистической партии. Рейган и его сподвижники, такие как актриса Оливия де Хэвилленд, пытались заручиться поддержкой заявлений, отвергающих коммунизм в Соединенных Штатах; такие оппоненты, как Трамбо, отказались.


В письме 1960 года издателю Playboy Хью Хефнеру, который опубликовал статью Трамбо и защищал его право на свободу слова, Рейган напомнил, как формировались его взгляды в ту эпоху. “Когда-то я думал точно так же, как вы думаете .... Потребовалось семь месяцев, чтобы встретиться с коммунистами и людьми, находящимися под коммунистическим влиянием, за столом почти ежедневных заседаний, в то время как пикеты бунтовали перед воротами студии, дома бомбили, а крупная промышленность почти остановилась ”. Что беспокоило Рейгана больше всего, писал он, так это открытие, что члены коммунистической партии действовали тайно и не говорили правды. “Я, как и вы, буду защищать право любого американца открыто практиковать и проповедовать любую политическую философию от монархии до анархии”, - сказал он Хефнеру. “Но это не относится к коммунисту. Партийная дисциплина обязывает его отрицать, что он коммунист, чтобы он мог путем подрывной деятельности и хитрости навязать нежелающему этого народу власть Международной коммунистической партии, которая фактически является правительством Советской России”.4 Антикоммунизм для Рейгана, таким образом, не был в первую очередь внешней политикой или геополитикой; он носил личный и моралистический характер, обусловленный его опытом общения с людьми, которых он считал искушенными и изворотливыми, которые не придерживались ценностей маленького городка Среднего Запада, которые он впитал в юности.


Стюарт Спенсер, который в качестве политического консультанта более двух десятилетий участвовал в кампаниях как за, так и против Рейгана, сказал, что постепенно понял, что Рейган был практичным политиком, менее страстным, чем может свидетельствовать его консервативная общественная позиция. Было, однако, одно исключение. “Он был одержим одним - коммунистической угрозой”, - сказал Спенсер. “Все остальное было второстепенным”. Когда Спенсер спросил Рейгана, почему он хотел быть президентом, он вспомнил: “Я бы получил речь и программу о коммунизме.” Спенсер пришел к выводу, что коммунизм был "движущей силой его участия в политической жизни. Это было единственное, о чем он действительно глубоко думал .... Во всем остальном, от социального обеспечения до налогообложения, он действовал по правилам”.5


Это было преувеличением, поскольку оказалось, что Рейган действительно заботился о налогах, а в списке забот Рейгана, составленном Спенсером, тема ядерного оружия, о которой Рейган также очень заботился, была опущена. Но не было никаких сомнений в том, что антикоммунизм занимал первое место в приоритетах Рейгана и что его взгляды отличались от взглядов Никсона. Версия Рейгана была трансформационной; он не желал признавать постоянство Советского Союза. Его антикоммунизм был основан на том, что он считал ненадежностью членов коммунистической партии, включая советских лидеров; их философии; и их политической системе. Это была другая сторона обычно светлой личности Рейгана. “Я думаю, коммунизм был единственной вещью, которую Рейган действительно ненавидел”, - сказал Кеннет Адельман, работавший в администрации Рейгана. “Трудно было ненавидеть кого-либо или что-либо еще в его жизни”.6


Персонализированная версия антикоммунизма Рейгана также подразумевала, однако, что, как только советский лидер сможет доказать, что он скорее прямолинеен, чем лжив, и пытается изменить советскую систему, тогда Рейган, возможно, захочет — фактически, более охотно, чем Ричард Никсон, — поверить этому лидеру и попытаться вести с ним бизнес.


Потребовалось некоторое время, вплоть до 1970-х годов, чтобы эти различные версии антикоммунизма вырвались наружу. Никсон и Рейган вторили друг другу в своих нападках на администрации Кеннеди и Джонсона, причем оба неоднократно утверждали, что демократы были слишком сговорчивы по отношению к Советскому Союзу. После того, как Никсон, будучи президентом, начал двигать американскую внешнюю политику в отношении Советского Союза и Китая в поразительно новых направлениях, Рейган воздержался от критики его. Он воспринял американскую открытость Китаю, например, как стратагему, которая сковала бы советские войска в Азии и которая в противном случае могла бы быть использована в Европе.


Когда в июне 1973 года Никсон устроил роскошную вечеринку у бассейна в своем поместье в Сан-Клементе для Леонида Брежнева, представив советского лидера Бобу Хоупу, Фрэнку Синатре, Джину Отри и множеству других голливудских знаменитостей, Рейган был одним из немногих политических лидеров, приглашенных на торжества. Он, по-видимому, был тронут этим событием и впечатлен искусством дипломатии Никсона с Брежневым. “Я просто думаю, что очень плохо, что [Уотергейт] отвлекает внимание людей от того, что я считаю самым блестящим достижением любого президента этого столетия, а это неуклонный прогресс в направлении мира и ослабления напряженности”, - заявил Рейган несколькими днями позже. Из Белого дома Никсон продолжал осыпать Рейгана брифингами, телефонными звонками и официальными поездками; Рейган оставался на стороне Никсона до самого горького конца.7


Только после того, как Никсон покинул Белый дом, Рейган бросил полномасштабный вызов внешней политике, которую проводил Никсон. К 1975 году политическая динамика изменилась. Рейган был в состоянии бросить вызов Джеральду Форду, преемнику Никсона, на выборах президента от республиканской партии в 1976 году. Хотя Форд был президентом Соединенных Штатов, он никогда не побеждал на выборах за пределами своего избирательного округа в Гранд-Рапидс, штат Мичиган. Рейган обладал прочной базой внутри Республиканской партии, потому что он был одновременно ведущим республиканцем Калифорнии и признанным лидером растущего консервативного крыла партии. Более того, Форд разозлил консервативных республиканцев, включая Рейгана, в самом начале своего президентства, назначив Нельсона Рокфеллера своим вице-президентом.8


Рейган завершил свой второй срок на посту губернатора Калифорнии и покинул Сакраменто в начале 1975 года. Ему было шестьдесят три года, и он уже не был таким застенчивым или нерешительным в отношении выдвижения своей кандидатуры на пост президента, как в 1968 году. События за рубежом работали в его пользу. Весной 1975 года войска Северного Вьетнама захватили Южный Вьетнам, вынудив американцев к унизительному, хаотичному выводу войск из страны. Среди республиканцев-консерваторов наметилась вакансия политического лидера, который говорил бы как об Америке как о силе добра в мире, так и о необходимости восстановления американской военной мощи.


Кампания Рейгана против Форда на выборах 1976 года от республиканской партии была сосредоточена на внешней политике, особенно американской политике по отношению к Советскому Союзу. Рейган, в частности, нацелился на две цели: во-первых, на Генри Киссинджера, архитектора советской политики в качестве советника по национальной безопасности и государственного секретаря как при Никсоне, так и при Форде, и, во-вторых, на d étente, неопределенное слово, используемое для описания ослабления напряженности между Вашингтоном и Москвой и нескольких соглашений о контроле над вооружениями и торговле, заключенных между двумя правительствами. Дéтенте восходит к встрече Ричарда Никсона на высшем уровне с Брежневым в Москве в мае 1972 года. В течение следующих двух лет, пока Рейган поддерживал администрацию Никсона, главным претендентом на пост президента был сенатор Генри Джексон, демократ, который был решительным сторонником сильной национальной обороны.


Политика дéтенте, казалось, вобрала в себя несколько интеллектуальных тенденций 1960-х и начала 1970-х годов. Некоторые американские ученые утверждали, что политические системы Соединенных Штатов и Советского Союза постепенно сближаются и что обе страны могут эволюционировать к какому-то виду демократического социализма. Другие утверждали, что советская система больше не соответствует тоталитарной модели, что после смерти Сталина она стала более плюралистичной, что советское руководство сейчас пользуется большей народной поддержкой и легитимностью, чем в прошлом.9


Безусловно, Никсон и Киссинджер сами не выдвигали подобных аргументов. Вместо этого они утверждали, особенно перед консервативной аудиторией, что дебатирование было всего лишь временной тактикой, направленной на то, чтобы обойти американских либералов с фланга и противодействовать Демократическому конгрессу, который в ответ на войну во Вьетнаме стремился сократить участие Америки и развертывание войск за рубежом. Позже Киссинджер утверждал, что целью дéтенте было не устранение враждебных отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом, а просто контроль над ними. Фактически, Киссинджер утверждал, что он разделял те же антисоветские цели, что и консервативные и неоконсервативные критики дéтенте.


“Все это время Никсон и я считали Советский Союз идеологически враждебным и угрожающим в военном отношении”, - позже писал Киссинджер.10 Однако Никсон и Киссинджер не обращались с этим вопросом к аудитории либералов, умеренных или независимых избирателей. Сначала они верили, что д éтенте окажется политически популярным в Соединенных Штатах — предположение, которое подтвердилось в ходе кампании 1972 года, когда Никсон одержал уверенную победу на переизбрании, но было подвергнуто сомнению четыре года спустя, после того как Советский Союз бросил новые вызовы американской внешней политике на Ближнем Востоке, в Африке и в других местах.


Выступая против Форда в 1976 году, Рейган сказал, что политика д éтенте стала “улицей с односторонним движением, которая просто дает советам то, что они хотят, ничего не получая взамен”. В предвыборных выступлениях он регулярно обещал избирателям-республиканцам, что в случае избрания “я назначу нового государственного секретаря”. Он сказал, что руководство Киссинджером американской внешней политикой “точно совпало с потерей американского военного превосходства”. По словам Рейгана, под руководством Киссинджера Соединенные Штаты действовали “так, как будто мы ожидали, что Советы унаследуют землю .... Если бы вы были российским чиновником и слышали, как американский госсекретарь делал вам строгие предупреждения за попытку доминировать в ситуации в Анголе, но все это время вы знали, что он собирает чемоданы, чтобы приехать в Москву для переговоров по новому соглашению об ограничении вооружений, вы бы действительно отнеслись к его словам серьезно?”11


Поначалу нападки Рейгана не имели большого эффекта. В 1976 году он проиграл первые пять республиканских праймериз, включая Нью-Гэмпшир, Флориду и Иллинойс. К концу марта в прессе появилось много слухов о том, что он может уйти в отставку. Действительно, в гостиничном номере накануне праймериз в Северной Каролине Нэнси Рейган заговорила с Лин Нофзигер, пресс-секретарем Рейгана, о том, как убедить ее мужа отказаться от участия. “Лин, ты знаешь, что должен вывести Ронни из этой гонки”, - сказала она ему. “Мы не можем больше ставить его в неловкое положение.”Услышав этот разговор, Рейган в гневе отказался рассматривать возможность ухода. “Я собираюсь оставаться в этом до конца”, - сказал он им. Вскоре Рейган победил на праймериз в Северной Каролине, одержав ошеломляющую победу над действующим президентом.12


После Северной Каролины Рейган продолжил побеждать на праймериз в Техасе, Алабаме, Джорджии и Калифорнии, оставляя кандидатуру республиканца под вопросом до Национального съезда республиканцев в Канзас-Сити в июле того же года. Там Рейган и его сторонники устроили Форду последнее испытание на прочность, стремясь привлечь на свою сторону некоторых делегатов, внеся в партийную платформу пункт, призывающий к “Морали во внешней политике”. Оно безошибочно отвергло политику Киссинджера по уничтожению. В 1975 году администрация Форда из уважения к советскому руководству отказалась разрешить изгнанному советскому Диссидент Александр Солженицын посетит Белый дом. Планк “Мораль во внешней политике” восхвалял Солженицына как “маяк человеческого мужества и нравственности” и за его “убедительное послание о том, что мы должны смотреть миру в лицо без иллюзий относительно природы тирании”.13 Форд и его советники (включая главу администрации Белого дома Дика Чейни) решили, что, если они попытаются победить в этом совете, выдвижение самого Форда может оказаться под угрозой срыва, поскольку некоторые делегаты могут разозлиться настолько, что переключатся на Рейгана. Таким образом, силы Форда приняли планку “Мораль” как часть республиканской платформы, и Форд выиграл номинацию. Тем не менее, в вопросе о дéтенте Рейган победил Форда и Киссинджера и заручился поддержкой Республиканской партии.


Кандидат от демократической партии Джимми Картер победил на всеобщих выборах в ноябре того года. В течение следующих четырех лет в радиокомментариях, которые Рейган часто писал сам, он выдвигал те же темы, что и во время своей предвыборной кампании 1976 года. “Мы продолжаем верить, что сможем сохранить мир с Советским Союзом, и что их лидеры внизу, должно быть, очень похожи на нас”, - жаловался он в одном из радиокомментариев 1978 года. Но он сказал, что советские лидеры продолжали заниматься предательством, обманом, разрушениями и кровопролитием. “Ди éтенте — разве это не то, что фермер ест со своей индейкой — перед Днем благодарения?” Рейган закончил. “Это Рональд Рейган. Спасибо, что выслушали”.14


Рейган изобразил дéтенте в терминах, сходных с теми, которые он использовал для описания голливудских битв 1940-х годов: Америка была честной, открытой и добродетельной; советское руководство было двуличным, скрытным и злым. В очередной раз его изображение подняло вопрос о том, как он мог бы отреагировать в будущем, если бы были советские лидеры, которые не совсем вписывались в эту парадигму.


Результатом этой борьбы за д éтенте стало формирование двух различных точек зрения внутри Республиканской партии на внешнюю политику: команды Никсона-Киссинджера и сторонников Рейгана. В группу Никсона входили не только бывший президент и Киссинджер, но и другие, кто служил в администрации Никсона, такие как бывшие помощники Киссинджера Брент Скоукрофт и Александр Хейг. Они рассматривали холодную войну, прежде всего, как геополитическую борьбу. Надлежащими целями внешней политики США, по их мнению, были стабильность и баланс сил, отвечающий американским интересам. С этой точки зрения, Советский Союз представлял собой устойчивое, неизменное присутствие; его лидерство было прочно закреплено.


Сторонники Рейгана, с другой стороны, рассматривали холодную войну не как испытание военной и дипломатической стратегии, а как борьбу идей и экономических систем. С этой точки зрения, Америка не должна просто принимать Советский Союз как неприятную реальность и пытаться с ним справиться; скорее, она должна стремиться изменить природу советской системы, которая, по мнению Рейгана, не была ни легитимной, ни прочно установившейся у себя дома. Коммунизм, писал он в 1975 году, был “временным отклонением от нормы, которое однажды исчезнет с лица земли, потому что оно противоречит человеческой природе”.15 В то время как группа Никсона стремилась сохранить отношения с Советским Союзом, которые были выработаны в начале 1970-х годов, республиканцы Рейгана не приняли статус-кво и стремились бросить ему вызов.


“Концепция d étente заключалась в том, что "Мы здесь, они здесь, такова жизнь, и название игры - мирное сосуществование и предотвращение войны’, ” вспоминал госсекретарь Рейгана Джордж Шульц много лет спустя. “Рейган открыто отверг эту концепцию. Потому что [он считал], что их система фатально порочна, наша - нет. А наша - открытая, представительная, демократическая. И поэтому он не принял принцип détente”.16


-4-

ИМПЕРИЯ ЗЛА


Вражда между бывшей внешнеполитической командой Никсона и сторонниками Рейгана временно сошла на нет во время правления администрации Картера, когда республиканцы смогли объединиться друг с другом, чтобы бросить вызов президенту-демократу. Внешняя политика Советского Союза становилась все более напористой, кульминацией которой стало вторжение в Афганистан в декабре 1979 года. К концу десятилетия сам Никсон начал характеризовать Советский Союз языком, который звучал поразительно похоже на рейгановский. В книге Никсона В книге "Настоящая война", опубликованной в 1980 году, он с тревогой отметил, сколько стран стали коммунистическими за предыдущие шесть лет. “Соединенные Штаты олицетворяют надежду, свободу, безопасность и мир. Советский Союз олицетворяет страх, тиранию, агрессию и войну”, - писал Никсон. “Если это не полюса добра и зла в человеческих делах, то понятия добра и зла не имеют никакого значения”.1


После того, как Рейган выиграл выдвижение на пост президента от республиканской партии в 1980 году, легко победив Джорджа Буша и нескольких других кандидатов, ветераны администрации Никсона приложили немало усилий, чтобы укрепить команду Рейгана. Киссинджер устроил ужин в своей нью-йоркской квартире в честь Нэнси Рейган. Брент Скоукрофт, бывший заместитель Киссинджера, ставший советником по национальной безопасности в администрации Форда, нанес частный визит советскому послу Анатолию Добрынину от имени Рейгана. “Он охарактеризовал Рейгана как прагматичного и не такого неисправимого антисоветчика, каким его представляли его публичные заявления”, - позже писал Добрынин.2


Со своей стороны, Рейган и его помощники еще больше стремились заручиться поддержкой внешнеполитической сети Никсона. Сторонники Рейгана в то время были крайне неуверенны в своих перспективах завоевать Белый дом. Барри Голдуотер, последний консервативный республиканец, выдвинувший свою кандидатуру на пост президента, потерпел сокрушительное поражение. Ричард Аллен, главный советник кампании Рейгана по национальной безопасности, сказал интервьюеру в 1977 году, что, хотя он поддерживает кандидатуру Рейгана, он сомневается, что какой-либо консервативный республиканец сможет стать президентом, по крайней мере, в течение многих лет. В 1978 году Аллен сказал Рейгану в личной записке, что ему необходимо решить “проблему того, как вас воспринимает широкий слой общественности: для многих вы производите впечатление ‘бряцающего оружием’, ‘нажимающего на кнопки’ или ‘слишком желающего послать морскую пехоту’. Этот ложный образ радостно раздувается средствами массовой информации....” Аллен посоветовал Рейгану вообще не отступать по вопросам, но “смягчить подачу вашего послания”.3


Именно это чувство хрупкости и страх поражения в стиле Голдуотера побудили Рейгана за несколько дней до и во время съезда республиканцев 1980 года реализовать идею избрания Форда своим кандидатом в вице-президенты. Помощники Форда выступили с предложением, чтобы Форд действовал в качестве сопрезидента в администрации Рейгана и чтобы Киссинджер имел эффективный контроль над американской внешней политикой. На первый взгляд, эта идея казалась абсурдной: всего четыре года назад Рейган пообещал избирателям-республиканцам, что он заменит Киссинджера на посту государственного секретаря. Тем не менее Рейган и его помощники несколько дней колебались по поводу этой идеи и начали переговоры с советниками Форда, включая Киссинджера и Алана Гринспена, пока сам Форд, наконец, не сказал "нет" в последние часы перед тем, как Рейган должен был назвать своего кандидата на пост президента.


Даже после победы Рейгана на ноябрьских выборах сохраняющаяся неуверенность снова побудила его, как избранного президента, назначить Хейга своим первым государственным секретарем. Хейг не только пользовался сильной личной поддержкой Никсона, он также был символом преемственности внешней политики республиканских администраций начала 1970-х годов. Готовясь к избранию нового президента, советские лидеры надеялись, что Рейган окажется таким же, как Никсон: отъявленным антикоммунистом, с которым они могли бы вести дела, как во времена дé тенте. Они были крайне недовольны администрацией Картера , которая отреагировала на советское вторжение в Афганистан бойкотом московской Олимпиады 1980 года и введением ряда торговых ограничений в отношении Советского Союза. “Настроение в Москве было такое: "Кто угодно, только не Картер’, потому что Картер так раздражал нас в конце своего президентства ...”, - вспоминал Александр Бессмертных, в то время сотрудник советского Министерства иностранных дел. “Когда Рейган победил на выборах, в Москве все были счастливы”.4


Пытаясь разобраться с Рейганом, Советы воспользовались одним американским советником с хорошими связями: Ричардом Никсоном. Через несколько дней после победы Рейгана над Картером Никсон отправился в Вашингтон для частной беседы с советским послом Анатолием Добрыниным. “Он решил поговорить со мной о Рейгане и попросил меня довести его взгляды до сведения [Леонида] Брежнева”, - позже вспоминал Добрынин. Никсон сообщил Советам, что Рейган был прагматичным политиком, но что потребуется много времени, чтобы установить с ним отношения. “Никсон продолжал говорить, что он поддерживал частные контакты с Рейганом, который снова и снова консультировался с ним по различным вопросам”, - писал Добрынин много лет спустя. Никсон надеялся “внести позитивный вклад, опираясь на свой собственный многолетний опыт, чтобы помочь Рейгану составить лучшее представление о Советском Союзе и его политике”.5


Рейгану потребовалось всего девять дней после его инаугурации, чтобы объявить, что его администрация будет отличаться от администрации его предшественников и что Хейг не будет направлять его и держать в узде. Перед первой президентской пресс-конференцией Рейгана он принял участие в двух подготовительных “совещаниях по расследованию убийств”, на которых его помощники задавали вопросы, которые, по их мнению, могли быть заданы журналистами. Ни один из ответов Рейгана на вопросы о Советском Союзе на этих репетициях не был особенно характерным. Но на самой пресс-конференции 29 января 1981 года, когда его спросили, считает ли он, что ликвидация все еще возможна, Рейган произнес несколько новых фраз о советском вероломстве, слов, на которые, как он понимал, его госсекретарь и другие советники наложили бы вето на подготовительных сессиях:


Что ж, до сих пор денте был улицей с односторонним движением, которую Советский Союз использовал для достижения своих собственных целей. Мне не нужно придумывать ответ на то, каковы, по моему мнению, их намерения; они повторили это. Я не знаю ни одного лидера Советского Союза со времен революции, включая нынешнее руководство, который не повторял бы более одного раза на различных коммунистических конгрессах, что они придерживаются своей решимости, что их целью должно быть продвижение мировой революции и единого мирового социалистического или коммунистического государства, какое бы слово вы ни использовали.


Теперь, пока они делают это и пока они, в то же время, открыто и публично заявляют, что единственная мораль, которую они признают, - это то, что способствует их делу, то есть они оставляют за собой право совершить любое преступление, солгать, обмануть, чтобы достичь этого, и это морально, а не аморально, и мы действуем по другому набору стандартов, я думаю, когда вы ведете с ними дела, даже при разрядке напряженности, вы помните об этом.6


Ричард Аллен, советник Рейгана по национальной безопасности, заметил, что, когда Рейган сказал это, Хейг, казалось, ахнул. После окончания пресс-конференции, возвращаясь в Овальный кабинет, Рейган повернулся к своему советнику по национальной безопасности и сказал: “Послушай, Дик, они действительно лгут и жульничают, не так ли?” Аллен быстро ответил: “Да, сэр”.7


Позже в тот же день советский посол Добрынин пожаловался Хейгу на “враждебное заявление” Рейгана, которое, по его словам, “несомненно произведет самое неблагоприятное впечатление” на советское руководство. “Как он собирается вести с нами дела?” Спросил Добрынин. Хейг объяснил, что Рейган не хотел никого обидеть в Москве, а вместо этого просто выражал свои собственные глубокие убеждения. Добрынин возразил, что такое объяснение только ухудшает ситуацию.8


Эта пресс-конференция была всего лишь началом длительной риторической кампании, в ходе которой Рейган попытался изменить язык, идеи и сами мыслительные процессы, используемые в американских дискуссиях о Советском Союзе. Целью было лишить Советский Союз его легитимности, выразить чувство морального осуждения режима и охарактеризовать холодную войну как битву идей и идеалов. В первой речи Рейгана в Европе, обращении к британским членам парламента в Вестминстере 8 июня 1982 года, он говорил о “марше свободы и демократии, который оставит марксизм-ленинизм на свалке истории”. Помощники Рейгана намеренно дали ему эту фразу, чтобы вставить в речь как насмешливое переиначивание слов Льва Троцкого, который сказал в 1917 году, что противники большевистской революции будут отправлены на “свалку истории”.9 Рейган также предупреждал, несколько абстрактно, об опасностях “тихого, мертвящего примирения с тоталитарным злом.” Тем не менее, Вестминстерская речь также была по-своему оптимистичной в отношении будущего Советского Союза, более оптимистичной, чем были Никсон или Киссинджер: “Советский Союз не застрахован от реальности того, что происходит в мире. Такое случалось в прошлом — небольшая правящая элита либо ошибочно пытается ослабить внутренние волнения с помощью усиления репрессий и иностранных авантюр, либо выбирает более мудрый курс. Оно начинает позволять своему народу голосовать за свою собственную судьбу.”10


Идеологическое наступление Рейгана достигло кульминации в его речи перед Национальной ассоциацией евангелистов в Орландо, штат Флорида, 8 марта 1983 года, событие, которое символизировало растущую власть евангелистов в американской политике. В то время движение за замораживание ядерного оружия набирало силу как в Соединенных Штатах, так и в Европе. Две крупные религиозные организации Америки, Национальный совет церквей и Национальная конференция католических епископов, склонялись к поддержке моратория. Приглашая Рейгана выступить на съезде в Орландо, Роберт П. Дуган-младший, директор Национальной ассоциации евангелистов, написал Майклу Диверу в Белый дом, чтобы сказать, что евангелисты “еще не заняли твердой позиции по вопросу о замораживании ядерной программы. Таким образом, они являются основным блоком поддержки администрации”.11


Рейган воспользовался случаем, чтобы изобразить Советский Союз как силу тьмы. Холодная война и гонка вооружений между Соединенными Штатами и Советским Союзом не были результатом какого-то “гигантского недоразумения”, заявил Рейган; скорее, они были “борьбой между правильным и неправильным, добром и злом”. Выбирая слова, которые запомнились бы на десятилетия, Рейган назвал Советский Союз “империей зла”.12 Стюарт Спенсер, давний политический советник Рейгана, выступал против использования такой риторики, и Рейган позже признал, что Нэнси Рейган это тоже не понравилось. Однако Рейган позже признал, что произнес речь об “империи зла” “с заранее обдуманным злым умыслом.... Я хотел сообщить [советскому лидеру Юрию] Андропову, что мы признали Советы такими, какие они есть”.13


Таким образом, Рейган переделывал американский подход к Советскому Союзу в соответствии со своей собственной трансформационной версией антикоммунизма. Холодная война, с точки зрения Рейгана, была в первую очередь не внешнеполитической борьбой, а моральной; сердцевиной проблемы была природа советской системы. Во времена администрации Никсона Соединенные Штаты имели дело с Советским Союзом прежде всего как с конкурирующей сверхдержавой. Теперь Рейган клеймил советский режим как репрессивный и отвратительный.


Риторика Рейгана сопровождалась поразительной серией политических изменений, направленных на то, чтобы повернуть вспять ход холодной войны. В течение первых трех лет своего пребывания у власти Рейган одобрил существенное наращивание оборонной мощи, серию тайных разведывательных операций, кампанию по ограничению доступа СССР к западным технологиям и серию секретных директив по национальной безопасности - все это было направлено на то, чтобы бросить вызов Советскому Союзу. В начале 1982 года, перед Вестминстерской речью, в которой марксистско-ленинская доктрина была отправлена на “свалку истории”, Рейган издал NSDD-32, директиву по национальной безопасности, в которой говорилось, что Соединенные Штаты будут стремиться подорвать советский контроль над Восточной Европой. 17 января 1983 года он пошел значительно дальше, утвердив NSDD-75, приказ, который обязывал администрацию Рейгана проводить политику поиска перемен внутри самого Советского Союза.


В NSDD-75 говорилось, что “основным направлением” американской политики будет “сдерживание и со временем обращение вспять советского экспансионизма” путем конкуренции с Москвой в военной мощи и в международной дипломатии. Это само по себе было ужесточением давней политики Америки в холодной войне. Что еще важнее, в документе говорилось, что политика администрации Рейгана будет направлена и на другую цель:


Содействовать, в доступных нам узких пределах, процессу перемен в Советском Союзе в направлении более плюралистической политической и экономической системы, в которой власть привилегированной элиты постепенно уменьшается. США признают, что советская агрессивность имеет глубокие корни во внутренней системе, и что поэтому отношения с СССР должны учитывать, способствуют они укреплению этой системы и ее способности к агрессии или нет.14


Рейган утвердил эту директиву менее чем за два месяца до своей речи “Империя зла”. Речь была, по сути, публичной версией секретной политики. NSDD-75 был подготовлен одним из самых ястребиных помощников Рейгана: Ричардом Пайпсом, гарвардским историком по советским делам. “Как показала наша неудачная война во Вьетнаме, остановить коммунистическую экспансию военными средствами было невозможно”, - позже объяснял Пайпс. “Нужно было нанести удар в самое сердце советского империализма, в его систему.”Новая политика Рейгана не призывала к применению военной силы против Советского Союза, но это было, по словам другого помощника Рейгана, “конфиденциальным объявлением экономической и политической войны”.15


Тем не менее, по собственному последующему рассказу Пайпса, Рейган лично подчеркнул во время заключительного обсуждения Советом национальной безопасности NSDD-75, что он не хотел, чтобы в документе было что-либо, что могло бы помешать “компромиссу и тихой дипломатии” с советскими лидерами.16 Действительно, документ также включал раздел, в котором говорилось, что политика администрации Рейгана должна быть направлена на “вовлечение Советского Союза в переговоры с целью попытаться достичь соглашений, которые защищают и укрепляют У.Интересы С.”. Таким образом, называя Советский Союз империей зла и бросая вызов его политике по всему миру, Рейган в то же время закладывал основу для переговоров с советским руководством.


Через две недели после речи об “империи зла” Рейган обнародовал последний элемент своей новой советской политики: Стратегическую оборонную инициативу, предложение о системе, которая сбивала бы приближающиеся ракеты и таким образом защищала Соединенные Штаты от ядерного нападения. SDI (или “Звездные войны”, как прозвали ее оппоненты), без сомнения, была самой масштабной и дорогостоящей из оборонных программ Рейгана. Это был также радикальный отход от прошлых американских представлений о национальной безопасности. Предыдущие американские президенты справлялись с угрозой ядерного оружия с помощью политики сдерживания и “гарантированного взаимного уничтожения”. Они приняли идею о том, что нет способа защитить Соединенные Штаты от советского ядерного нападения, и вместо этого полагались на возможность нанести ответный массированный американский ядерный удар по Советскому Союзу; по этой логике лидеров двух сверхдержав удерживало бы от ядерной войны определенное знание того, что это привело бы к катастрофическому ответу, стоившему миллионов жизней в их собственных странах.


К 1984 году, когда первый срок правления Рейгана подходил к концу, стало ясно, что его администрация принципиально отличается по характеру от администрации Никсона и Форда, двух его предшественников-республиканцев. В то время как Никсон провел три встречи на высшем уровне за три года с Леонидом Брежневым между 1972 и 1974 годами, Рейган избегал встреч на высшем уровне в течение своего первого срока. В тот период в его внешней политике доминировала неуклонно антисоветская политика министра обороны Каспара Уайнбергера; Уильяма Кейси, директора ЦРУ; Джин Киркпатрик, посла в Организации Объединенных Наций; и ряда чиновников второго уровня, таких как заместитель министра обороны Ричард Перл.


Хейг, назначенец Рейгана, который символизировал преемственность с эпохой Никсона-Киссинджера, был смещен с поста госсекретаря в 1982 году и был заменен Джорджем Шульцем, бывшим министром финансов, которого Никсон в своей докладной записке Рейгану обвинил в недостатке глубокого понимания внешней политики. Джек Ф. Мэтлок-младший, который работал советским специалистом в Совете национальной безопасности при Рейгане, а позже послом США в Москве, кратко описал основное разногласие в подходах между Хейгом и Рейганом. “Он [Хейг] был менее оптимистичен, чем Рейган и Шульц, в отношении того, что Советский Союз может измениться, и поэтому ставил перед политикой США более ограниченные цели, чем они в конечном итоге сделали”, - писал Мэтлок. “[Он], весьма вероятно, удовлетворился бы чем-то похожим на прекращение огня на месте. Это уменьшило бы давление на внутренние реформы в Советском Союзе…. Мир казался бы западной общественности более безопасным, но разделение между Востоком и Западом осталось бы. Холодная война, возможно, на какое-то время затихла бы, но в результате не закончилась бы”.17


Ветераны Никсона отреагировали на советскую политику первого срока Рейгана со своеобразной смесью ужаса и восхищения. Они были ошеломлены риторикой Рейгана и его акцентом на моральных проблемах и идеалах, а не на геополитике, как основе американской внешней политики. Тем не менее, старая команда Никсона также признавала, что Рейгану удалось заручиться общественной поддержкой своего оборонного строительства и антисоветской политики и преодолеть оппозицию либералов и демократов — целей, к которым стремились никсонианцы, но которых не смогли достичь в 1970-х годах. “Рейган преуспел в том, что хотели сделать Никсон и Форд”, - заметил Питер Родман, бывший помощник Киссинджера.18


Никсониты стремились в этот период играть роль посредников между администрацией Рейгана и Советским Союзом. Никсон и Киссинджер время от времени встречались с Добрыниным, чтобы поделиться информацией о том, что думает Белый дом при Рейгане, и дать советы о том, как справиться с Рейганом. В этих беседах они иногда высказывались в резких выражениях о президенте. “Генри Киссинджер… подчеркнул, что у администрации Рейгана не было последовательной программы действий с Советским Союзом, потому что Рейган никогда не думал об этом серьезно, а Государственному департаменту характерно не хватало инициативы и смелости предлагать новые идеи”, - записал Добрынин.19 И наоборот, Никсон и Киссинджер также давали советы Белому дому Рейгана о том, что думают Советы и о том, как вести себя с Москвой.


Казалось, что восторжествовала гармония. Киссинджер был главой президентской комиссии, назначенной Рейганом для изучения американской политики в Центральной Америке. Брент Скоукрофт возглавлял другую комиссию, назначенную для изучения развертывания ракет. Публично никсониты продолжали поддерживать Рейгана на протяжении всего его первого срока, подавляя разногласия, которые вырвались наружу только пару лет спустя.


-5-

НИКСОН ОБНАРУЖИВАЕТ “СТАЛЬНОЙ КУЛАК” ГОРБАЧЕВА


6 ноября 1984 года Рейган был избран на второй срок, победив Уолтера Мондейла везде, кроме Миннесоты и округа Колумбия. Подводя итоги кампании две недели спустя, Генри Киссинджер пожаловался в своей газетной колонке, что и демократы, и республиканцы ошибочно предположили, что холодная война может быть каким-то образом разрешена. Демократы утверждали, что мира можно достичь путем переговоров, в то время как республиканцы говорили так, как будто военная мощь приведет к миру. Киссинджер высмеивал все подобные предложения. “Окончательного ‘счастливого конца’ не бывает”, - писал Киссинджер. “О чем бы они ни договорились, Соединенные Штаты и Советский Союз останутся сверхдержавами, глобально противостоящими друг другу. Идеологическая враждебность будет продолжаться. Конкретные, точные договоренности могут и даже должны быть достигнуты. Но они, скорее всего, ослабят напряженность, чем положат ей конец”.1


Это было классическое утверждение веры в постоянство холодной войны. С этой точки зрения, поскольку основой конфликта между двумя сверхдержавами была геополитика, и поскольку ни у Соединенных Штатов, ни у Советского Союза не было военной мощи, чтобы победить друг друга, у холодной войны не могло быть способа закончить. Более того, поскольку у каждой державы было достаточно ядерного оружия, чтобы уничтожить другую, и каждая сторона рассматривала свое ядерное оружие как основополагающее для своей безопасности, бесконечный характер холодной войны был неразрывно связан с ядерным противостоянием. Этот статичный взгляд не смог принять во внимание возможность того, что холодная война была также битвой идей, в которой система убеждений одной из двух сверхдержав могла рухнуть, или что это было экономическое соперничество, в котором одна из двух сверхдержав могла не продержаться долго. Точка зрения Киссинджера также не предполагала возможности того, что американский президент или советский лидер могут рассмотреть вопрос о ликвидации своего ядерного арсенала.


Ричард Никсон и Генри Киссинджер не считали себя примерами инертности времен холодной войны или сопротивляющимися фундаментальным переменам. Они просто применяли свои взгляды на то, как работала холодная война, основываясь на собственном опыте работы в правительстве. Однако в течение следующих нескольких лет Рональд Рейган и новый советский лидер постепенно начнут действовать по-другому, основываясь на других предположениях. Никсониты все время настаивали бы на том, что этого не могло произойти, что возможность далеко идущих перемен была иллюзорной.


Новый советский лидер Михаил Горбачев был назначен генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза 11 марта 1985 года. Во время первого президентского срока Рейгана советское руководство удивительно быстро перешло от Леонида Брежнева, который умер в ноябре 1982 года после восемнадцати лет пребывания у власти, к Юрию Андропову, который провел у руля пятнадцать месяцев, к Константину Черненко, который продержался всего одиннадцать месяцев. Таким образом, Горбачев стал четвертым советским лидером за четыре года. В Москве переход стареющих советских лидеров от слабости к болезни, от вахты смерти к похоронам стал почти ритуалом; повторяющиеся смерти служили символом распадающейся системы и руководства, неспособного собрать энергию для перемен. Горбачева выбрали прежде всего потому, что в возрасте пятидесяти четырех лет он был относительно молод, здоров, с твердым голосом и вряд ли собирался умереть в ближайшее время.


Горбачев представлял новое поколение советских лидеров. Они были известны как шестидесятники, что по-русски означает “люди шестидесятых”. Они достигли совершеннолетия в начале 1960-х годов, в короткий период, когда Никита Хрущев бросил вызов ортодоксальному сталинизму, между ужасающими репрессиями сталинской эпохи и застоем брежневских лет.2 Горбачев и лидеры из его окружения, такие как Эдуард Шеварднадзе, которого он вскоре назначил своим министром иностранных дел, стремились заставить Советский Союз снова двигаться, активизировать или даже изменить систему.


Таким образом, приход к власти Горбачева выдвинул на первый план старые и нерешенные вопросы в Соединенных Штатах о природе советского режима и его коммунистической системы: можно ли когда-либо изменить эту систему? Имела ли значение для Соединенных Штатов природа режима? Была ли холодная война в первую очередь конфликтом танков и ракет или это было соперничество убеждений и экономических систем?


Никсон набросал свое собственное видение вечной холодной войны через несколько месяцев после вступления Горбачева в должность. В своих статьях как в New York Times, так и более подробно в журнале Foreign Affairs бывший президент предупреждал, что Горбачев представляет собой всего лишь новое лицо той же старой советской политики. “Мы должны с самого начала разубедить себя в слишком распространенном мнении, что, если бы только два лидера [американский и советский] могли выработать новый "тон" или "дух" в своих отношениях, наши проблемы были бы решены”, - сказал Никсон. “Такие факторы не имеют значения, когда между нациями существуют непримиримые разногласия”. Широкое освещение в прессе личных качеств Горбачева — его крепкого рукопожатия, чувства юмора и более модной одежды — представляло собой одержимость стилем, а не содержанием, писал Никсон. “Любой, кто достигает вершины в советской иерархии, обязан быть преданным коммунистом и сильным, безжалостным лидером, который поддерживает политику распространения советского господства на некоммунистический мир.”3 Слова Никсона звучали трезво и осмотрительно, но они оказались в значительной степени ошибочными. В течение следующих нескольких лет Горбачев продемонстрировал, что он был преданным коммунистом, но не безжалостным, и что он не настаивал на советском господстве в некоммунистическом мире. Действительно, он даже ослабил хватку в отношении восточноевропейских стран, уже находившихся на советской орбите.


Никсон сформировал это первоначальное суждение о Горбачеве на расстоянии, в своем доме в Седл-Ривер, штат Нью-Джерси. Следующим летом Никсон посетил Москву и впервые встретился с Горбачевым. Заседание в Кремле поздно вечером 18 июля 1986 года длилось более полутора часов. После этого Никсон написал личную записку на двадцати шести страницах и отправил копию Рейгану. Он снова изобразил нового советского лидера как человека, преследующего те же цели, что и его предшественники:


Горбачев - третий генеральный секретарь СССР, которого я встречал. Он, без сомнения, самый способный. Хотя и не такой быстрый, он такой же умный, как Хрущев. В отличие от Хрущева, у него нет комплекса неполноценности.... Горбачев такой же жесткий, как Брежнев, но более образованный, более умелый, более утонченный.... Брежнев использовал топор для разделки мяса на своих переговорах, Горбачев использует стилет. Но за бархатной перчаткой, которую он всегда носит, скрывается стальной кулак .... По сути, он самый приветливый из всех советских лидеров, которых я встречал, но в то же время, без сомнения, самый грозный, потому что его цели те же, что и у них, и он будет более эффективен в попытках их достижения.4


Личные впечатления Никсона о Горбачеве соответствуют общепринятым американским образам времен холодной войны: начиная с 1940-х годов, советских лидеров так часто характеризовали как обладающих стальными кулаками (или суровым взглядом, или железной решимостью), что американцы иногда забывали, что все эти металлургические аллюзии были просто метафорами. На самом деле Горбачев был не таким уж грозным; под экономическим давлением новый советский лидер начал устанавливать более ограниченные цели для советской внешней политики.


В то время как взгляды Никсона на Горбачева воплощали старые стереотипы, его впечатления об американской политике были такими же проницательными, как всегда. Он дал Горбачеву несколько мудрых советов о том, почему ему следует попытаться вести дела с администрацией Рейгана. Никсон сказал Горбачеву, что было бы ошибкой пытаться избежать переговоров с Рейганом в надежде, что преемник Рейгана займет более мягкую линию. Никсон отметил, что Рейган имел возможность провести любую сделку, которую он заключал с Советским Союзом, через Сенат — в отличие, например, от Джимми Картера, который вел переговоры по предложенному договору о стратегических вооружениях контроль, который не смог получить одобрения Сената. Более того, Никсон сказал Горбачеву, что Советский Союз должен захотеть убедиться, что после ухода Рейгана с поста президента в 1988 году он будет поддерживать хорошие отношения с Москвой и не будет стоять у нее на пути. “Неспособность достичь соглашения, пока президент Рейган находится у власти, может привести к возникновению ситуации, при которой президент Рейган может стать решительным критиком советско-американских инициатив своего преемника”, - утверждал Никсон.5


Что касается вопроса о том, иметь дело с Рейганом или переждать его, Горбачева почти не требовалось убеждать. Согласно советским записям встречи с Никсоном, Горбачев сам поднял этот вопрос. Некоторые утверждали, что ему следует отложить любые надежды на соглашение с Вашингтоном до следующих президентских выборов, сказал советский лидер. “Это означало бы, что мы готовы ждать еще три или четыре года”, - сказал Горбачев. “Но за это время многое могло измениться.... В сегодняшней напряженной атмосфере мы просто не можем позволить себе ждать”.6 Это было смутное, мимолетное признание огромных проблем советской экономики и отчаянной потребности советского руководства в соглашениях, которые ограничили бы их военные расходы.


Никсон и Киссинджер вряд ли были уникальны в выражении мнения о том, что приход Горбачева практически ничего не изменил в советской внешней политике. На самом деле, они просто выражали общепринятую в то время точку зрения в правительстве США, особенно в Пентагоне и разведывательном сообществе США.


В июне 1985 года Уильям Кейси, директор ЦРУ, сообщил Рейгану, что Горбачев и его соратники “не являются реформаторами и либерализаторами ни во внутренней, ни во внешней политике СССР”. Министр обороны Каспар Уайнбергер и ведущий специалист ЦРУ по советскому союзу Роберт М. Гейтс считали, что Горбачев был “просто новым, более умным и утонченным сторонником советского глобального империализма за рубежом и коммунизма у себя дома”, по словам Гейтса. Они нашли подтверждение своим убеждениям в некоторых советских действиях за рубежом в течение первых двух лет правления Горбачева, особенно в продолжающейся советской войне в Афганистане. И все же они допустили ошибку, экстраполировав из этих событий радикальные выводы о характере Горбачева и будущем направлении его политики. Они оказались в ловушке шаблонного мира стальных кулаков и старого вина в новых бутылках. Они не смогли увидеть динамику, которая способствовала переменам. Рейган пришел бы к пониманию ситуации лучше и быстрее, чем они.


-6-

ОТМЕНА


В течение нескольких месяцев Никсон и Киссинджер открыто порвали с Рейганом. Их поддержало немало других лиц на вершине американского внешнеполитического истеблишмента, которые были пропитаны геополитикой бесконечной холодной войны. Катализаторами этих перемен стали встреча Рейгана с Горбачевым на высшем уровне в Рейкьявике в октябре 1986 года и, в более общем плане, его готовность двигаться к миру без ядерного оружия.


Рейган прибыл в Белый дом с заслуженной репутацией консервативного республиканца, ястреба национальной обороны и сторонника открыто конфронтационной политики по отношению к Советскому Союзу. Однако после того, как он стал президентом, его собственные советники были все больше озадачены, обнаружив, что он также выступает за отмену ядерного оружия. “У Рейгана был совершенно наивный взгляд на ядерное оружие, в чем я убеждался снова и снова”, - вспоминал много лет спустя Кеннет Адельман, помощник Рейгана и некоторое время директор Агентства по контролю над вооружениями и разоружению. “Все мы, которые были консерваторами, думали, что когда [Джимми] Картер сказал: ‘Я хочу ликвидировать ядерное оружие", это была самая глупая вещь, которую мы когда-либо слышали. Мы все смеялись над этим, а потом у нас появился наш герой [Рейган], который говорит вещи действительно более экстремальные, чем когда-либо делал Картер, и его в этом не остановить ”.1


Некоторые комментаторы утверждали, что на протяжении всей карьеры Рейгана можно обнаружить свидетельства антиядерных настроений. Верно, что он время от времени выражал тревогу по поводу воздействия ядерного оружия. На Республиканском национальном съезде 1976 года, после того как президент Форд принял кандидатуру республиканца, он вызвал Рейгана на трибуну и предложил ему обратиться к аудитории. Рейган, который не подготовил речь, экспромтом говорил об ужасах мира, где у великих держав есть ракеты и ядерное оружие, “которые могут за считанные минуты… практически уничтожить цивилизованный мир, в котором мы живем.” Рейган сказал собравшимся республиканцам, что его только что пригласили написать письмо для капсулы времени. “Внезапно меня осенило: те, кто прочтет это письмо через сто лет, будут знать, были ли выпущены эти ракеты”.2


Однако эти замечания бросаются в глаза только задним числом. Чаще всего ранний Рейган принимал воинственную позу. Более репрезентативной цитатой из эпохи 1960-х и 1970-х годов была реакция Рейгана на захват Северной Кореей USS Pueblo и его американского экипажа в 1968 году. На вопрос, что бы он сделал, Рейган ответил: “Сколько человек было на том корабле?” Когда ему сказали, что их было шестьдесят восемь, Рейган продолжил: “Верно, верно, шестьдесят восемь. Я скажу вам, что бы я сделал, я бы отправил им сегодня вечером телеграмму с перечнем шестидесяти восьми городов, и я бы сказал им, что собираюсь бомбить по одному городу в час, пока не верну мальчиков ”.3 (Будучи президентом, Рейган совсем по-другому отреагировал на захват американских заложников в Ливане. Бомбардировок города продолжительностью в час не было; вместо этого Рейган вел переговоры об освобождении заложников, не признавая, что он это сделал.)


В то время, когда Рейган прибыл в Белый дом, не было никаких оснований считать его антиядерным. Он провел две длительные кампании на пост губернатора и еще две на пост президента, не сообщив избирателям, что выступает за отмену ядерного оружия. Его обращение к конвенции 1976 года было произнесено только после того, как закончился его первый вызов Форду — и даже тогда речь была скорее выражением беспокойства по поводу ядерного оружия, чем конкретным призывом к его отмене. Во время своей предвыборной кампании 1980 года Рейган говорил о необходимости программ гражданской обороны, чтобы помочь Соединенным Штатам пережить обмен ядерными ударами.


Не было оснований думать о Рейгане как о противнике ядерного оружия и в первые годы его пребывания в Белом доме. После вступления Рейгана в должность его администрация не только предприняла шаги по укреплению гражданской обороны, но и одобрила новую оборонную политику, которая включала планы “затяжной” ядерной войны. Новая администрация также начала обширные приготовления к тому, чтобы федеральное правительство работало с командами чиновников за пределами Вашингтона, если президент и вице-президент будут убиты или выведены из строя во время обмена ядерными ударами с Советским Союзом. (Среди ведущих участников этой секретной программы “преемственности правительства” были бывший министр обороны Дональд Рамсфелд и член Конгресса Дик Чейни.) Во время первого президентского срока Рейгана движение за замораживание ядерной программы набрало силу как в Европе, так и в Соединенных Штатах. Рейган решительно выступал против этого движения, утверждая, что Соединенные Штаты должны наращивать свои силы и размещать ракеты "Першинг" в Европе, чтобы компенсировать военную мощь Советского Союза.


Однако представляется вероятным, что оппозиция Рейгана ядерному оружию выкристаллизовалась в эти первые годы пребывания в Белом доме. Став президентом, Рейган был постепенно вынужден столкнуться с реальностью того, что означала бы ядерная война, и признать необходимость мгновенных суждений и возможность ошибки. По некоторым данным, включая самого Рейгана, он был ошеломлен, когда Пентагон проинформировал его о деталях американского планирования ядерной войны — сколько советских городов подвергнется нападению, сколько людей будет убито и что произойдет с Соединенными Штатами Государства в результате советского нападения. Белый дом и Пентагон провели подробные учения по ведению ядерной войны, в которых Рейгану иногда приходилось участвовать. Брифинг 1982 года о военном плане Пентагона, известном как SIOP, или Единый интегрированный оперативный план, “ясно дал понять Рейгану, что стоит ему кивнуть головой, как вся слава императорской России, все надежды и мечты крестьян на Украине и все первопроходческие поселения в Казахстане исчезнут”, - написал один американский чиновник, присутствовавший на брифинге.4


Осенью 1983 года, в разгар движения за замораживание ядерной программы, телеканал ABC выпустил фильм "На следующий день после", рассказывающий о том, что случилось бы с одним городом, Лоуренсом, штат Канзас, в результате ядерной войны. В фильме Канзас-Сити подвергся удару ядерных ракет, а расположенный неподалеку Лоуренс пострадал от последствий атаки. После просмотра записи перед ее выходом в эфир Рейган записал в своем дневнике, что она была “очень эффективной и повергла меня в глубокую депрессию .... Моя собственная реакция: мы должны сделать все возможное, чтобы иметь сдерживающий фактор и сделать так, чтобы ядерной войны никогда не было ”. Вскоре после этого Рейгана снова проинформировали о планировании ядерной войны в Ситуационной комнате Белого дома, и он написал , что это напомнило ему фильм. “И все же в Пентагоне все еще оставались люди, которые утверждали, что в ядерной войне "можно победить", ” заметил Рейган. “Я думал, они сумасшедшие”.5


Той осенью два других эпизода подчеркнули для Рейгана возможность просчета, который мог привести к ядерной войне. 1 сентября 1983 года самолет корейских авиалиний был сбит после отклонения от курса на советскую территорию; советские официальные лица ошибочно полагали, что это мог быть военный самолет. Два месяца спустя, когда НАТО проводило масштабные военные учения под названием "Умелый лучник", сотрудники американской разведки обнаружили, что советские официальные лица, следящие за деятельностью союзников, полагали, что Советский Союз вот-вот подвергнется нападению. Однажды в ноябре Рейган записал в своем дневнике, что Советы “настолько настроены на оборону, настолько параноидальны в отношении нападения, что, ни в коей мере не проявляя мягкости по отношению к ним, мы должны сказать им, что никто здесь не собирается делать ничего подобного”.6


Похоже, что к концу 1983 года Рейган увидел, услышал и стал свидетелем достаточно в качестве президента, чтобы поддержать попытку отменить ядерное оружие. В ноябре того же года, во время поездки в Азию, он начал туманно рассказывать о своих убеждениях. “Я знаю, что говорю от имени людей повсюду, когда говорю, что наша мечта - увидеть день, когда ядерное оружие будет стерто с лица этой земли”, - сказал Рейган в речи перед японским парламентом. В то время эти слова, по понятным причинам, были встречены со скептицизмом. Через несколько недель Рейган начал просить своих спичрайтеров вставить в речь о советских отношениях другое выражение его надежд на мир без ядерного оружия. На собрании за собранием он поднимал тему отмены смертной казни. “Бюрократия и слышать об этом не хотела”, - сообщил госсекретарь Джордж Шульц.7


Рейган упорствовал. После своего переизбрания в 1984 году и на протяжении всего своего второго срока он все более ясно давал понять окружавшим его высокопоставленным чиновникам, что хотел бы найти способ двигаться к миру без ядерного оружия. Его помощники спорили с ним, но безрезультатно. “Он периодически говорил: ‘Давайте избавимся от них [ядерного оружия]’, ” вспоминал Фрэнк Карлуччи, который занимал пост советника по национальной безопасности в 1986-87 годах. “И я воскресил старую статью, написанную [Джоном] Пойндекстером [предшественником Карлуччи], в которой говорилось, что мы не можем от них избавиться, переделал ее и отправил обратно .”Рейган не был убежден и не изменился. В какой-то момент в 1987 году Карлуччи привлек Ричарда Перла, убежденного сторонника американской военной мощи, который был главным советником министра обороны Каспара Уайнбергера по советской политике, чтобы попытаться убедить Рейгана в том, что было бы неправильно ликвидировать ядерное оружие. Перл обнаружил, что Рейган “был по-своему настроен на безъядерный мир”.8


Джордж Шульц сказал своим коллегам из Госдепартамента, что президент заслужил право на свои взгляды. “Когда вы победите в сорока восьми штатах из пятидесяти, вы тоже сможете говорить об уничтожении ядерного оружия”, - сказал Шульц.9


Рейган и Горбачев впервые встретились друг с другом в Женеве в ноябре 1985 года. Мероприятие привлекло почти три тысячи корреспондентов со всего мира, чтобы проанализировать каждое слово и жест — и на то были веские причины, поскольку это был первый саммит сверхдержав между американским и советским лидерами более чем за шесть лет. Когда Рейган вышел на улицу без пальто и шляпы в морозную погоду для своей первой встречи с советским лидером, корреспонденты восприняли это как признак жизненной силы Рейгана. Годы спустя личный помощник Рейгана, исполнительный помощник Джим Кун, признал, что Рейган сам надень пальто и шарф, и что Кун неоднократно убеждал его снять их ради внешнего вида. “Горбачев намного моложе, и я подумал: ‘Горбачев собирается выйти из этой машины без пальто, без шляпы, Рейган будет закутан, как [немощный] старик’, ” вспоминал Кун. После нескольких просьб Рейган, явно раздраженный, снял пальто и швырнул его в Куна. “Ладно, черт возьми, будь по-твоему”, - сказал Рейган. Он вышел поприветствовать Горбачева, который был закутан в темное пальто и шарф и нес фетровую шляпу.10


Два лидера не достигли далеко идущих соглашений в Женеве. Они согласились на совместное заявление, в котором говорилось, что “ядерная война не может быть выиграна и никогда не должна вестись”, заявление, которое, хотя и казалось самоочевидным, оказалось имеющим некоторое скромное значение как стимул для будущих, более конкретных переговоров. Во время встреч Горбачев неоднократно высказывался категорически против Стратегической оборонной инициативы Рейгана, но Рейган отказывался уступать. Это был саммит, на котором два лидера познакомились друг с другом, впервые оценив друг друга. Каждый лидер сомневался в другом, но каждый уехал, думая о возможностях заключения каких-то солидных сделок в будущем. Они договорились о двух дальнейших встречах в последующие годы в Вашингтоне и Москве.


Рейган записал свои первые впечатления о Горбачеве и его жене Раисе в частном письме своему старому другу Джорджу Мерфи, другому бывшему актеру, который в конечном итоге стал консервативным сенатором-республиканцем от Калифорнии. “Он твердо верит в их систему (как и она), и он верит пропаганде, которую они распространяют о нас”, - писал Рейган. “В то же время он практичен и знает, что его экономика находится в безвыходном положении. Я думаю, наша задача - показать ему, что ему и им будет лучше, если мы заключим несколько практических соглашений, не пытаясь склонить его к нашему образу мышления ”.11 Со своей стороны, Горбачев сказал другим, что, по его мнению, Рейган был “настолько перегружен стереотипами, что ему было трудно воспринимать доводы разума”. И все же Горбачев пришел к выводу, что Рейган хотел улучшить отношения с Советским Союзом и что был шанс на прогресс по важным вопросам.12


В течение двух месяцев, 15 января 1986 года, Горбачев внезапно обнародовал масштабное предложение о безъядерном мире к 2000 году. Его широко разрекламированная инициатива появилась в ТАСС, советской службе новостей, через несколько часов после того, как она была направлена в Белый дом, и советский посол Анатолий Добрынин позже признал: “Было бы нечестно отрицать, что прокламация Горбачева содержала элементы пропаганды”. По словам Джека Мэтлока, советского специалиста в Совете национальной безопасности в то время, большинство американских официальные лица и агентства предпочитали просто напросто отвергнуть эту идею, но Рейган лично вмешался, чтобы настоять на положительном ответе. Затем Белый дом опубликовал заявление, в котором говорилось, что Соединенные Штаты тщательно изучат эту идею.13


Инициатива Горбачева отражала возросшую решимость изменить направление внешней политики его страны. По словам Анатолия Черняева, главного советника Горбачева по внешней политике, первоначальной стратегией советского лидера после вступления в должность была попытка создать разногласия между Западной Европой и Соединенными Штатами, оказывая косвенное давление на Вашингтон с целью ограничения его военных расходов. Но к началу 1986 года, после почти года пребывания на посту генерального секретаря, Горбачев решил вместо этого добиваться контроля над вооружениями посредством прямого диалога с администрацией Рейгана.14


В августе, когда Горбачев был в отпуске в Крыму, Министерство иностранных дел направило ему проект письма Рейгану, в котором отражались стандартные позиции советского правительства. Прочитав статью, Горбачев назвал ее “просто дерьмом”. Он хотел ускорить процесс и приложить больше усилий для достижения прорыва.15 Он приказал своим помощникам предложить Рейгану встретиться с ним относительно скоро в Лондоне или Рейкьявике, Исландия. Рейган вскоре дал свое согласие; американские официальные лица объяснили, что переговоры будут проводиться с ограниченной целью подготовки к вашингтонскому саммиту, который два лидера ранее обсуждали.


Рейган и Горбачев встретились в Рейкьявике 11 и 12 октября 1986 года на том, что оказалось одним из самых бурных саммитов за всю холодную войну. Рейган влетел на встречу на фоне обычных в Соединенных Штатах предостережений о том, что Горбачев не представляет ничего нового для советской внешней политики. “Он был протеже Юрия Андропова, тогдашнего главы КГБ, и Михаила Суслова, тогдашнего главного идеолога партии”, - писал Генри Киссинджер в Newsweek . “Ни один из этих людей, скорее всего, не был скрытным голубем”.16 Однако в Рейкьявике Горбачев быстро отошел от советского прошлого, обнародовав поразительный пакет советских предложений по контролю над вооружениями; они представляли собой серию уступок по отношению к американским позициям. Горбачев предложил, чтобы Соединенные Штаты и Советский Союз наполовину сократили свои стратегические вооружения, включая тяжелые межконтинентальные баллистические ракеты. Он также предложил, чтобы обе страны ликвидировали все свои ракеты средней дальности в Европе.


Рейган, Шульц и остальная часть американской команды все больше воодушевлялись инициативами Горбачева. На второй день обе стороны пытались согласовать детали возможных соглашений. Рейган и Горбачев начали говорить о том, чтобы пойти еще дальше в направлении ликвидации всех баллистических ракет или, возможно, всего ядерного оружия. “Меня бы устроило, если бы мы ликвидировали все ядерное оружие”, - сказал Рейган. “Мы можем это сделать”, - ответил Горбачев.17 Тем не менее, в конце концов стало ясно, что все предложения Горбачева, от начала до конца, сопровождались единственным условием: Соединенные Штаты должны принять жесткие ограничения на развитие Стратегической оборонной инициативы Рейгана (СОИ), ограничив все исследования лабораториями. Это было условие, которое Рейган не желал принимать. В конце второго дня, после того как они были мучительно близки к заключению самых далеко идущих соглашений по контролю над вооружениями в истории холодной войны, Рейган и Горбачев покинули саммит в Рейкьявике вообще без соглашения.


Рейган покинул собрание сердитым и расстроенным. “Я просто никогда раньше не видел Рональда Рейгана таким, никогда не видел у него такого взгляда”, - сказал Кун, который сопровождал его после встреч и во время полета обратно в Вашингтон. “Он не был уверен, что поступил правильно, сказав, что взамен мы должны получить СОИ, вместо того чтобы отказаться от него в обмен на ликвидацию всех ядерных ракет”.18


В то время Рейкьявик был широко воспринят как провал. Оглядываясь назад, можно сказать, что это был поворотный момент в противостоянии времен холодной войны по поводу ядерного оружия, несмотря на отсутствие соглашения. Каждая сторона видела, как далеко готова зайти другая. Обе стороны пришли к пониманию, что они могут попробовать еще раз. “Как мы все знаем, как только вы выкладываете позиции на стол, вы можете сказать: ‘Я отозвал их’, но они не отозваны”, - сказал Шульц. “Они есть. Мы видели ваши итоги, и поэтому мы знаем, в чем они заключаются, и вскоре все они вернулись на стол переговоров ”.19


Рассекреченные документы показывают, что вскоре после Рейкьявика Рейган попытался побудить правительство США задуматься о том, что будет означать отмена баллистических ракет и как этого можно достичь. В докладной записке Пойндекстера Рейгану от 1 ноября 1986 года излагались планы исследования на тему “как наилучшим образом осуществить переход к миру без наступательных баллистических ракет”. Президенту сказали, что такое исследование будет “продолжением предложений, которые вы сделали в Рейкьявике”. (Вскоре военные чиновники начали присылать ответы о том, насколько дорогостоящим будет такое изменение : U.Армии США потребовалось бы больше дивизий, флоту - больше средств противолодочной обороны, Военно-воздушным силам - больше бомбардировщиков.)20


Рейкьявик также, казалось, изменил отношения между Рейганом и Горбачевым. Сразу после этого Горбачев заявил, что был раздражен. Через два дня после окончания саммита он заявил Политбюро, что Рейган “проявил крайний примитивизм, мировоззрение пещерного человека и интеллектуальное бессилие”. Однако подобные высказывания, казалось, были рассчитаны на сторонников жесткой линии в коммунистической партии. Какое бы раздражение он ни испытывал, вскоре оно прошло, и Горбачев начал видеть Рейгана в другом свете. По словам Черняева, советника Горбачева по внешней политике, именно в Рейкьявике “он убедился, что между ним и Рейганом "все наладится".... После Рейкьявика он больше никогда не говорил о Рейгане в своем ближайшем окружении, как раньше .... Никогда больше я не слышал заявлений типа: ”Администрация США - политическая мразь, которая способна на все".21


-7-

ВОЗМУЩЕНИЕ КОНСЕРВАТОРОВ


В воскресенье вечером, когда саммит в Рейкьявике закончился беспорядками, Брент Скоукрофт ужинал с вице-президентом ДжорджемБушем-старшим в Военно-морской обсерватории в Вашингтоне, резиденции вице-президента. Они были старыми друзьями, которые тесно сотрудничали в прошлом: Буш был директором ЦРУ, а Скоукрофт был советником по национальной безопасности в последний год правления администрации Форда. Двое мужчин смотрели по телевизору сцены, в которых Рейган покидал саммит с мрачным лицом, а Шульц, измученный и подавленный, рассказывал на пресс-конференции о своем глубоком разочаровании.


“Боже, разве это не позор?” - спросил Буш, демонстрируя свою преданность Рейгану. Нет, ответил Скоукрофт, “Это было бы худшим, что могло с нами случиться”. Он был счастлив, что сделка сорвалась. Что особенно беспокоило Скоукрофта, так это идея о том, что Соединенные Штаты должны покончить с баллистическими ракетами или вывести их из Европы, оставив континент под угрозой обычных вооруженных сил Советского Союза и его союзников по Варшавскому договору. “Это было бы катастрофой для нас, абсолютной катастрофой”, - верил Скоукрофт.1


Скоукрофт отражал атмосферу мнений среди тех, кто был вовлечен в американскую внешнюю и оборонную политику на протяжении предыдущих десятилетий. Даже несмотря на то, что в Рейкьявике не было достигнуто соглашения, осознание того, что Рейган и Горбачев были близки к этому — что они, фактически, говорили об отмене или ограничении баллистических ракет и ядерного оружия, — вызвало интенсивную контрреакцию в Вашингтоне и среди союзников Америки. Премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер; канцлер Западной Германии Гельмут Коль; и премьер-министр Франции Франсуа Оис Миттеран, все выразили обеспокоенность по поводу последствий вывода американских ракет из Европы. Шульц и Государственный департамент поддержали то, на что Рейган был готов согласиться в Рейкьявике, но реакция в Пентагоне и Совете национальной безопасности была холодной. Американские военные чиновники, включая, в частности, Объединенный комитет начальников штабов, были благодарны за то, что спор по поводу Стратегической оборонной инициативы поддержал соглашение, которого они изначально не хотели.


“Вожди думали, что избежали пули, когда Горбачев настоял на том, что цена должна быть SDI”, - вспоминал Колин Пауэлл, прибывший в Белый дом при Рейгане через пару месяцев после Рейкьявика. Адмирал Уильям Кроу, председатель Объединенного комитета начальников штабов, сказал Рейгану, что он и другие начальники были расстроены идеей ликвидации баллистических ракет. Джон Пойндекстер, советник по национальной безопасности, доказывал Рейгану важность ядерного оружия. “Рейкьявик напугал всех. Это было воспринято как пугающее доказательство того, что Рональд Рейган может совершить нечто ужасно безрассудное”, - вспоминал Нельсон Ледски, помощник Рейгана в Совете национальной безопасности.2


Возражения против ограничения ракет и ядерного оружия были связаны с более широким, более обобщенным беспокойством: распространенным в то время в Вашингтоне представлением о том, что Горбачев был типичным советским лидером, стремящимся обычным образом восстановить советскую военную мощь, и что Рейган мог позволить этому произойти. “Я был на стороне ястребов и очень боялся, что этот добрый старый джентльмен [Рейган] будет облапошен”, - вспоминал много лет спустя Фриц У. Эрмарт, другой помощник Совета национальной безопасности при Рейгане. “Теперь, вы знаете, я вспоминаю тот [период] с некоторым смущением.... Некоторые из нас беспокоились, что Горбачеву действительно удастся каким-то образом оживить систему.3


В авангарде этого потока критики выступления Рейгана в Рейкьявике были Ричард Никсон и Генри Киссинджер. После отставки Никсона в 1974 году его пути с Киссинджером разошлись. Их отчуждение было основано, прежде всего, на том факте, что после того, как Уотергейт привел к отставке Никсона в 1974 году, бывший президент жил в позоре и изоляции, в то время как его бывший госсекретарь оставался в центре внимания. В эти годы Киссинджеру часто приписывали внешнеполитические инициативы администрации Никсона, такие как открытие отношений с Китаем и détente с Советским Союзом, и нередко роль самого Никсона была сведена к минимуму.


В Рейкьявике Рейган и Горбачев начали расшатывать основы холодной войны, предлагая перспективу мира без баллистических ракет или ядерного оружия. В последующие месяцы Никсон и Киссинджер публично заявляли о себе как о защитниках существующего порядка времен холодной войны. Какое-то время эти два человека действовали независимо друг от друга, как и на протяжении предыдущих двенадцати лет. Однако, в конце концов, Никсон и Киссинджер решили объединиться в скоординированной общественной кампании, направленной на то, чтобы окатить холодной водой дипломатию Рейгана с Горбачевым.


В апреле 1987 года синдикат Los Angeles Times распространил комментарий, озаглавленный “Ричардом Никсоном и Генри Киссинджером”, беспрецедентную совместную статью двух бывших архитекторов политики Денте. Оно было опубликовано не только в "Los Angeles Times", но и в "Washington Post и, несколько недель спустя, в "Национальном обзоре" Уильяма Ф. Бакли , консервативном журнале, который долгое время был любимым изданием Рональда Рейгана. “Поскольку мы глубоко обеспокоены этой опасностью, мы, которые посетили несколько саммитов и участвовали во многих переговорах с советскими лидерами, впервые выступаем совместно с тех пор, как мы оба покинули свой пост”, - писали Никсон и Киссинджер.4


Тон статьи был мрачным. В ней предупреждалось о надвигающейся катастрофе, если Рейган продолжит курс на Рейкьявик. Никсона и Киссинджера особенно беспокоили попытки вывести ракеты или ядерное оружие из Европы. Они предположили, что администрация Рейгана может, пусть и непреднамеренно, “создать самый глубокий кризис альянса НАТО за его сорокалетнюю историю — альянса, поддерживаемого семью администрациями обеих партий.”Никсон и Киссинджер предложили, чтобы администрация Рейгана согласилась с ликвидацией ракет в Европе, только если это можно увязать с отдельной сделкой по сокращению обычных вооруженных сил. Такая увязка сделала бы трудным, а не невозможным достижение какого-либо соглашения вообще.


Никсон и Киссинджер ясно дали понять, что их беспокоит не просто НАТО или Европа: они были глубоко против идеи ликвидации ядерного оружия. “Советская стратегия с момента окончания Второй мировой войны заключалась в том, чтобы использовать страх Запада перед ядерным оружием, неоднократно призывая к его окончательной отмене”, - утверждали Никсон и Киссинджер. “Любой западный лидер, который потворствует неискренним фантазиям Советов о безъядерном мире, подвергается невообразимой опасности”. Подробнее об этой теме в отдельном интервью с В журнале Time Никсон утверждал, что “ядерное оружие помогало сохранять мир в течение 40 лет”.5


Другой их общей темой было то, что Горбачев был традиционным советским лидером, стремящимся восстановить традиционную советскую внешнюю политику и военную мощь. Внешняя политика Горбачева, “можно сказать, является более тонким воплощением исторических советских образцов”, - писали двое мужчин. В начале 1987 года Киссинджер встретился с Горбачевым, когда впервые за десятилетие посетил Москву. Вернувшись домой, он вынес свой вердикт. “Горбачев и его соратники кажутся менее скованными прошлым и более напористыми по отношению к советской власти”, - написал Киссинджер в колонке в Newsweek . Даже если внутренние реформы Горбачева увенчались успехом, сказал Киссинджер, “это автоматически не гарантирует более благоприятной внешней политики. Напротив, оно может предоставить дополнительные ресурсы для экспансионизма и идеологических вызовов”.6


Прежде всего, Никсон и Киссинджер предостерегали Рейгана от попыток играть роль миротворца или беспокоиться о своем месте в истории. Президент, говорили они, “должен всегда помнить, что, как бы его ни восхваляли в сегодняшних заголовках, суд истории сурово осудил бы ложный мир”.7


Среди давних сторонников Рейгана в правых политических кругах реакция на Рейкьявик была значительно хуже. Никсон и Киссинджер сформулировали свою критику в осторожной манере специалистов по внешней политике. Другие не были так ограничены, особенно лидеры консервативных групп.


В начале 1987 года Рейган встретился в Комнате Рузвельта Белого дома с группой консерваторов, таких как Пол Вейрих из Комитета за выживание свободного конгресса, Филлис Шлафли из Eagle Forum и Говард Филлипс из Консервативного собрания. Консерваторы осудили политику Рейгана в отношении Советского Союза и его переговоры с Горбачевым. Когда заседание закончилось, президент ушел в ледяном молчании. Выйдя на улицу, Рейган повернулся к Джиму Куну и отметил, насколько это отличалось от подобных собраний в прошлом. “Аплодисментов не было”, - заметил Рейган.8


Обозреватели консервативных газет становились все более свирепыми. Джордж Уилл, который организовал шесть званых обедов для Рейганов в своем доме в Вашингтоне и помогал редактировать вестминстерскую речь Рейгана в 1982 году, выступил против президента. “Ответ благоразумного человека на вопрос Горбачева — ‘Чего вы боитесь?’ — это "Вас и, возможно, Рональда Рейгана", — писал Уилл в апреле 1987 года. “Рейган, похоже, принимает суть катехизиса антиядерных левых, представление о том, что угроза миру носит технологический, а не политический характер — представление о том, что угроза заключается в существовании ядерного оружия, а не в природе советского режима”.


В колонке под названием “Железная улыбка Горбачева: почему демократические лидеры на это клюют?” Чарльз Краутхаммер неоднократно прибегал к традиционным металлургическим метафорам. “Мистер Горбачев, ваши железные зубы обнажаются”, - писал он.9


Рейгану всегда удавалось отводить вопросы о его советской политике от политически правых. За несколько дней до саммита в Рейкьявике его бывшая помощница Лин Нофзигер отправилась в Белый дом, чтобы предупредить Рейгана, что консерваторы обеспокоены тем, что Горбачев может попытаться обмануть или манипулировать им. На встрече один на один в жилых помещениях Белого дома Рейган быстро успокоил тревоги Нофзигера. “Я не хочу, чтобы вы когда-либо беспокоились о том, что я имею дело с коммунистами”, - сказал Рейган. “У меня все еще есть шрамы на спине от борьбы с коммунистами в Голливуде.”Нофзигер покинул заседание успокоенным.10 Но к весне 1987 года Рейган обнаружил, что ему придется работать значительно усерднее, чтобы преодолеть недоверие консерваторов — и действительно, они продолжали критически относиться к Рейгану до конца его пребывания в Белом доме.


-8-

БЕСЕДА


Ко времени тайного визита Никсона в Белый дом 28 апреля 1987 года Рейган и его главные помощники, включая Шульца и его нового начальника штаба Говарда Бейкера, были в ярости. Никсон и Киссинджер, некогда архитекторы войны с Советским Союзом, теперь придавали высокий уровень достоверности аргументу о том, что Рейган был соблазнен Горбачевым.


Фрэнк Карлуччи, советник Рейгана по национальной безопасности, рекомендовал президенту встретиться по отдельности как с Никсоном, так и с Киссинджером. Рейган быстро отверг Киссинджера, своего главного противника середины 1970-х годов. Никсон, однако, был другим; Рейган не сказал бы "нет" бывшему президенту, которого он когда-то так решительно поддерживал. Когда Карлуччи предложил идею тайно доставить Никсона в Белый дом для тихой беседы, ответ Рейгана был: “Отличная идея”.1


Как только Никсон устроился в мягком кресле рядом с Рейганом в резиденции Белого дома, на глазах у Бейкера и Карлуччи, он перехватил инициативу. Он сказал, что понимает, что администрация недовольна публичной критикой, но они с Киссинджером были искренни. Никсон рассказал Рейгану и его помощникам о аргументах, которые он уже высказал публично. Сделка по ликвидации ракет и ядерного оружия в Европе была ошибочной; превосходство СССР в обычных вооружениях было гораздо более значительным, чем ядерное оружие, и любое соглашение, заключенное администрацией Рейгана, должно касаться этой проблемы.2


Никсон стремился посеять разногласия внутри администрации, нацелившись непосредственно на государственного секретаря, которого в тот день не было в Белом доме. Никсон рассматривал Шульца как движущую силу дипломатии Рейгана с Горбачевым. Во время правления администрации Никсона Шульц занимал три должности на уровне кабинета министров, но все они были связаны с внутренней экономикой, а не внешней политикой, и после того, как Рейган был избран президентом, Никсон выступил против назначения Шульца государственным секретарем. Теперь, на секретной встрече в Белом доме, Никсон ясно дал понять, что, по его мнению, Шульц не подходит для работы с Советским Союзом.


“Я сделал один выстрел в Шульца, который, как мне показалось, был довольно эффективным”, - вспоминал Никсон в служебной записке, которую он написал для своих личных файлов несколько часов спустя. Никсон добился этого, использовав свой любимый риторический прием настаивать на том, что он не делает того, что на самом деле собирался сделать. “Я представил это, сказав, что не хочу, чтобы у кого-нибудь возникла мысль, что я имею что-то против него [Шульца]”, - сказал Никсон, пересказывая свой собственный разговор. “Я сказал, что он был великим министром финансов, великим министром труда и великим директором OMB [Управление по управлению и бюджету], и что он проделал выдающуюся работу по ведению переговоров с [председателем AFL-CIO Джорджем] Мини в течение определенного периода. Но я сказал, что переговоры с Мини сильно отличались от переговоров с Горбачевым”.3


Рейган спросил Никсона о его мнении о Горбачеве, который говорил, что не хочет гонки вооружений - ни ядерных, ни обычных. Никсон ответил со скептицизмом, что Горбачев представляет что-то новое. Он “не смог бы занять свое нынешнее положение или сохранить его, если бы не хотел быть в состоянии нейтрализовать Европу или доминировать в ней с помощью обычного или ядерного шантажа”, - сказал Никсон.


Рейган защищал свое предложение ликвидировать баллистические ракеты. Это было оружие, которое беспокоило его, сказал он Никсону, потому что “всего лишь палец на кнопке мог привести их в действие”. Он подтвердил, что они с Горбачевым обсуждали идею ликвидации всего ядерного оружия, и ясно дал понять, что был бы рад это сделать. “Очевидно, что Рейган считает, что формула Рейкьявика (стремящаяся к резкому сокращению баллистических ракет и ядерного оружия) по-прежнему является хорошей идеей”, - писал Никсон. Пытаясь опровергнуть утверждения о советском превосходстве в обычных вооружениях, Рейган сказал Никсону, что Соединенные Штаты и Западная Европа вместе обладают “огромным превосходством над Советским Союзом, что означало бы, что они проиграли бы гонку вооружений любого рода”.


Дважды во время встречи Рейган пытался найти компромисс с Никсоном, предполагая, что их две позиции относительно того, как вести себя с Горбачевым, не слишком расходятся. Никсон не ответил; ему было неинтересно. В другой раз Бейкер предложил Никсону и Киссинджеру заверить своих контактов в Советском Союзе, что все американцы едины в желании заключить сделку с Горбачевым. Никсон возразил. “Я, конечно, мог видеть, к чему он клонит, и указал, что не думаю, что это хорошая идея”, - написал он. Предприняв еще одну попытку, Бейкер сказал, что это укрепило бы американскую позицию на переговорах, если бы Киссинджер и Никсон ясно дали понять, что поддерживают администрацию. Никсон отверг эту попытку. “Боюсь, мы просто не согласны с этим пунктом”, - сказал он.


Встрече президента и экс-президента поразительно не хватало теплоты. Рейган “был вежлив во всем, но, думаю, я почувствовал определенную прохладу с его стороны”, - писал Никсон. “Я не знаю, была ли Нэнси в резиденции в то время, но если и была, он не предложил ей зайти и поздороваться. Я предполагаю, что она, вероятно, такая же отсталая, как и Шульц ”.


Никсон вышел со встречи, полагая, что Рейган выглядел “гораздо старше, более уставшим и менее энергичным лично, чем на публике”. Более того, подумал Никсон, “Рейган, откровенно говоря, не казался в курсе проблем — конечно, не таким осведомленным, как, например, Горбачев, что, конечно, не было бы удивительно”.


Вывод Никсона о президенте был убийственным: “Ему [Рейгану] ни за что нельзя позволить участвовать в частной встрече с Горбачевым”.


-9-

СМЕНА РОЛЕЙ


Рейган и Никсон завершили замечательную смену ролей. В 1970-х годах Никсон стремился к рабочему соглашению с Советским Союзом; в конце концов, Рейган стал ведущим республиканским критиком этой политики денте. Теперь, в 1980-х годах, Рейган добивался соглашений с Советским Союзом, которые ослабили бы ядерную опасность холодной войны, а Никсон, к которому присоединились Генри Киссинджер и другие ветераны администрации Никсона, пренебрежительно отнеслись к его усилиям. Ястреб Рейган превратился в голубя; голубь Никсон вернулся ястребом.


Полезно обобщить влиятельные круги, которые выступили против Рейгана в начале 1987 года, когда он и Горбачев добивались ограничения ракет и ядерного оружия. Во-первых, консервативные сторонники Рейгана покинули его — если не во всех отношениях, то уж точно в его политике по отношению к Советскому Союзу. “Для Западной Европы, свет в ближайшее время может быть снова,” оплакивали Национального обзора в одном Кассандра-как редакционных; он считается Рейгана пытается договориться с Горбачевым, чтобы быть “катастрофическими.”


Во-вторых, разведывательное сообщество США утверждало, что, несмотря на стилистические изменения, Горбачев пытался восстановить советскую власть традиционным способом. Подводя итог своим взглядам на Горбачева до конца 1987 года, Роберт Гейтс, заместитель директора ЦРУ и ведущий специалист по советскому союзу, пришел к выводу: “Он изменил тон и облик советской внешней политики, но не суть”.1


В-третьих, многие представители американской элиты национальной безопасности — те, кто, подобно Никсону и Киссинджеру, были непосредственно вовлечены в определение политики в отношении Советского Союза на протяжении предыдущих четырех десятилетий, — решительно сопротивлялись попыткам Рейгана обуздать или ликвидировать ядерное оружие и баллистические ракеты. Даже Фрэнк Карлуччи, которого Рейган назначил своим советником по национальной безопасности в конце 1986 года, сказал президенту, что у него проблемы с далеко идущими идеями, которые обсуждались в Рейкьявике.2


Против всех этих сил Рейган имел несколько собственных преимуществ. Первым была его личная популярность, подчеркнутая его ошеломляющей победой на выборах 1984 года. Второй причиной была свобода действий, которой он пользовался в качестве президента на второй срок. Сохраняя полномочия главы исполнительной власти страны, он не был бы обязан снова баллотироваться на переизбрание.


Чем объясняется поразительное расхождение между Рейганом и его критиками из правого крыла и из вашингтонского внешнеполитического истеблишмента? Почему Рейган с гораздо большей готовностью рассматривал далеко идущие изменения в холодной войне, рассматривал Горбачева, по крайней мере, потенциально, как проводника фундаментальных перемен в Советском Союзе? Как Рейган и Никсон пришли к таким разным выводам?


Многие объясняли поведение Рейгана краткосрочной реакцией на политические проблемы, с которыми он столкнулся в то время. В конце 1986 года разразился скандал "Иран-Контрас"; выяснилось, что Совет национальной безопасности при Рейгане тайно продавал оружие Ирану и использовал прибыль для финансирования повстанцев "Контрас", сражавшихся против правительства Никарагуа. В последующие месяцы президентство Рейгана достигло своего пика. Он перетасовал высшие чины своей администрации; Карлуччи был назначен на место Джона Пойндекстера на посту советника по национальной безопасности, а Бейкер занял место Дональда Ригана на посту главы аппарата Белого дома. 9 марта 1987 года на обложке журнала Time появилась фотография Рейгана с вопросом: “Сможет ли он выздороветь?” Согласно этому анализу, стремление Рейгана заключить сделку с Горбачевым представляло собой попытку возродить его собственную ослабевающую администрацию после "Иран-контрас".


Однако это объяснение не соответствует фактам. Никсон и другие критики советской политики Рейгана были расстроены прежде всего его готовностью в Рейкьявике рассмотреть вопрос о ликвидации баллистических ракет и ядерного оружия. Но саммит в Рейкьявике состоялся задолго до того, как разразился скандал "Иран-Контрас". "Иран-Контрас" не подтолкнуло Рейгана к попытке ликвидировать баллистические ракеты; напротив, это замедлило усилия, которые уже предпринимались. Рассекреченные архивы показывают, что вскоре после Рейкьявика Белый дом Рейгана приказал Пентагону начать изучение и разработку планов по достижению цели Рейгана - ликвидации баллистических ракет. Инициатива ослабла, когда "Иран-контрас" привела к отставке Пойндекстера, а Карлуччи, его преемник, ясно дал понять, что ему не нравится то, что произошло в Рейкьявике. “Карлуччи не согласился с предложением президента уничтожить баллистические ракеты или с его стремлением ликвидировать ядерное оружие”, - с грустью заключил Джек Мэтлок, в то время ведущий советский эксперт СНБ.3


Таким образом, решимость Рейгана вести дела с Горбачевым требует других объяснений, помимо "Иран-контрас". Во-первых, Рейган и государственный секретарь Джордж Шульц имели больше непосредственных контактов с новым советским руководством, чем другие американцы. Они имели дело непосредственно с Горбачевым и его министром иностранных дел Эдуардом Шеварднадзе, и это позволило им лучше почувствовать стремление Горбачева, фактически растущее отчаяние, заключить сделку с Соединенными Штатами, которая могла бы ограничить советские военные расходы и высвободить ресурсы для терпящей крах советской экономики. Гейтс и другие сотрудники ЦРУ смогли тщательно изучить все объективные признаки перемен или отсутствия перемен в Советском Союзе, однако с расстояния Вашингтона им было нелегко судить о намерениях или душевном состоянии Горбачева.


Даже те, кто смог встретиться с Горбачевым один раз, как Никсон, были склонны рассматривать его через призму холодной войны, со всеми ее устаревшими образами бархатных перчаток и стальных кулаков. Рейган и Шульц, неоднократно встречаясь с Горбачевым, смогли интуитивно, пусть и несовершенно, понять, что эти клише не подходят. Фриц Эрмарт, сменивший Мэтлока на посту советского специалиста в Совете национальной безопасности, в то время с глубоким подозрением относился к намерениям Горбачева. Много лет спустя он размышлял о том, почему он был неправ, а Рейган и Шульц более точны. “Большая часть революционного потенциала Горбачева — не только его общепризнанные цели, но и эти области наивностиé — были раскрыты на этих встречах один на один”, - сказал Эрмарт. Генерал Уильям Одом, офицер армейской разведки, занимавший пост директора Агентства национальной безопасности с 1985 по 1988 год, сказал два десятилетия спустя, что, по его мнению, он тоже недооценивал Рейгана в этот период. “Рейган понял, что пытался сделать Горбачев, и он хотел, чтобы тот сделал как можно больше из этого”, - сказал Одом.4


Взгляды и поведение Рейгана нельзя полностью объяснить как результат его прямого контакта с Горбачевым. Он также следовал до конца идеям и политике, которые начал формулировать в свой первый срок, задолго до того, как Горбачев стал советским лидером. Эти идеи включали в себя желание поговорить с советским руководством, даже добиваясь далеко идущих изменений в советской политической и экономической системах. Обе эти цели были закреплены в NSDD-75, политической директиве, в которой излагался основополагающий подход администрации Рейгана к Советскому Союзу; документ был утвержден за несколько недель до речи Рейгана об “империи зла”.


Ястребы, которые отстаивали жесткую политику в отношении Советов, обнаружили, что Рейган, хотя и поддерживал их, также вмешивался в дискуссии на высоком уровне, чтобы подчеркнуть важность компромисса и дипломатии. Консерваторы, которых воодушевила риторика Рейгана и наращивание им оборонной мощи, либо упустили, либо намеренно проглядели этот аспект Рейгана. Со своей стороны, либералы были склонны не замечать или отмахиваться от разговоров Рейгана об отмене ядерного оружия. Эту линию мышления Рейгана тоже можно было найти в его речах еще до прихода к власти Горбачева. Оно было значительно более значительным, чем кто-либо мог оценить в то время.


Помимо этих других факторов, между Рейганом, с одной стороны, и критиками вроде Никсона, с другой, существовало самое важное различие из всех: разногласия по поводу природы холодной войны. Взгляд Никсона на холодную войну как на геополитическое состязание, в котором каждая сторона способна уничтожить другую, подразумевал, что ни одна из сторон никогда не сможет победить. Однако для Рейгана соперничество Америки с Советским Союзом касалось экономических систем и идеалов. Когда на холодную войну смотрели таким образом, можно было представить, что одна сторона может потерпеть неудачу и оказаться на “куче пепла истории”.


Восхождение Горбачева на пост советского лидера вывело эти глубинные различия на поверхность. Ранние характеристики Горбачева на Западе были сосредоточены на его внешности и стиле: телегеничный и харизматичный, уверенный в себе и уравновешенный. Для Никсона такие черты были изначально подозрительными, и для него было лишь небольшим логическим шагом начать изображать восхождение Горбачева к превосходству как просто поверхностное изменение, прикрывающее основную преемственность. Но для Рейгана, профессионального актера, навыки Горбачева по связям с общественностью не были недостатком.


Когда стало ясно, что новый советский лидер настаивает на внутренних реформах, такие скептики, как Никсон и Киссинджер, сначала ошибочно обеспокоились тем, что Горбачев, возможно, пытается восстановить советскую военную мощь и агрессивную внешнюю политику. Напротив, Рейган все больше стремился заключить сделку с Горбачевым, чувствуя, что Соединенные Штаты могут добиться хороших условий и в то же время оказать Горбачеву некоторую помощь, необходимую ему для продолжения внутренних реформ внутри Советского Союза — изменения советской системы, которое всегда интересовало Рейгана больше, чем Никсона.


Никсон и Рейган были современниками. С 1940-х годов они были самыми выдающимися и наиболее успешными антикоммунистическими политиками Америки. Однако к 1980-м годам у них были разные взгляды и политические предписания. Один из них, Никсон, инстинктивно рассматривал события в Советском Союзе как продолжение прошлого. Другой, Рейган, искал фундаментальных изменений.


ЧАСТЬ II

НЕОФИЦИАЛЬНЫЙ СОВЕТНИК


-1-

НОВЫЙ ДРУГ


При формировании своего представления о Советском Союзе у Рональда Рейгана была подруга — хорошо одетая, привлекательная, говорящая по-русски пятидесятилетняя женщина, чьи представления о том, что происходило в Москве и Ленинграде, произвели на президента Соединенных Штатов большее впечатление, чем отчеты и анализ Центрального разведывательного управления. Ее звали Сюзанна Мэсси. Она была писательницей, а не признанным советологом. Она впервые встретилась с президентом 17 января 1984 года, когда советник по национальной безопасности Роберт К. Макфарлейн привел ее в Овальный кабинет, чтобы она представила Рейгану отчет о недавнем визите в Советский Союз. Они сразу поладили.1


Обстановку трудно было назвать интимной. Рейгана окружали несколько других высокопоставленных чиновников, включая Макфарлейна, вице-президента Джорджа Буша и трех главных помощников Рейгана в Белом доме: Майкла Дивера, Джеймса Бейкера и Эдвина Миза. Тем не менее, когда Мэсси продолжила описывать настроения в Москве, она сосредоточилась непосредственно на президенте, как будто он был единственным человеком в комнате. Что бы она ни делала, это срабатывало. Рейган по натуре был таким отстраненным и безличным, что даже уважаемые гости иногда задавались вопросом, знает ли он их имена — и все же в этом случае Рейган установил своего рода связь с Мэсси. Он пригласил ее вернуться в Белый дом после ее следующей поездки в Москву, и она возвращалась снова, и снова, и снова. Отчеты о назначениях президента показывают, что Мэсси встречался с Рейганом в Белом доме примерно двадцать раз в последующие годы, чаще, чем любой советский эксперт или кто-либо еще, кроме его непосредственных подчиненных. Иногда к Рейгану присоединялись на этих заседаниях официальные лица высшего уровня, такие как его советник по национальной безопасности. Иногда советники не приглашались. На вопрос много лет спустя, принимал ли он участие во встречах Рейгана в Белом доме с Мэсси, Дональд Риган, глава администрации Белого дома с 1985 по 1987 год, ответил: “Нет, это всегда было частным, и обычно наверху, в семейных покоях”.2


Мэсси и Рейган начали посылать друг другу письма, которые были в основном о Советском Союзе, но иногда переходили на личные темы. “Как ты это делаешь, Супермен?” Спросила Мэсси в письме летом 1985 года, после того как Рейган вернулся в Белый дом после операции по поводу полипа в толстой кишке. Она послала Рейгану маленькие записки на его день рождения. Рейган ответил взаимностью. Когда Мэсси стала бабушкой, президент не только поздравил ее, но и написал отдельную записку, адресованную внуку, Сэмюэлю Роберту Мэсси, которая начиналась так: “Добро пожаловать! Ваше прибытие в этот захватывающий и бросающий вызов мир вызывает гораздо большую радость, чем вы можете себе представить прямо сейчас ....” Помощники Рейгана в Белом доме начали описывать Мэсси в своих служебных записках друг другу как личного фаворита Рейгана. Попросив выделить в расписании Рейгана немного времени для Мэсси, один помощник написал другому: “Это важно для президента — ему очень нравится Сюзанна”.3


Нет никаких доказательств того, что это была какая-то романтическая связь; Мэсси не была Моникой Левински. Она была очарована Советским Союзом, заинтересована в создании роли для себя, а также чрезвычайно искусна в установлении связей с влиятельными людьми. До встречи с Рейганом она преуспела в ухаживании за рядом американских военных лидеров и сенаторов США и подружилась с ними. Она презирала формальности и институциональные структуры, и в этом отношении прежде всего у нее было нечто общее с самим Рейганом. Соперницей Мэсси за внимание в Белом доме при Рейгане — человеком, которого она не любила, порицала и которому завидовала, — не была Нэнси Рейган. Именно Джек Мэтлок, ведущий специалист Совета национальной безопасности по советскому союзу, олицетворял для Мэсси правительственную бюрократию США, которую она часто пыталась обойти. (Со своей стороны, Мэтлок, который впоследствии стал выдающимся послом США в Москве, считал Мэсси маргинальной фигурой, несмотря на ее частые встречи с президентом.)


В письме 1986 года, которое олицетворяло стиль и подход Мэсси, она сказала Рейгану: “У меня есть некоторые мысли об этом [ситуации в Ленинграде], которыми я хотела бы поделиться с вами неофициально. В любом случае [sic ] можем ли мы сделать это в одиночку или, что лучше всего, с миссис Рейган, с которой я всегда хотела встретиться?”4 Проницательная в вопросах власти Мэсси, без сомнения, понимала, что Нэнси Рейган может быть могущественным союзником и сторонником. Миссис Рейган действительно пару раз присоединялась к своему мужу для бесед с Мэсси, но никогда не устанавливала с ней таких теплых отношений, как с президентом.


В интервью для этой книги Нэнси Рейган с холодной отстраненностью вспомнила Мэсси и ту роль, которую она играла. “Она была напористой”, - лаконично заметила миссис Рейган. Однако Нэнси Рейган позаботилась о том, чтобы Мэсси был приглашен на крупные церемониальные мероприятия, включая государственный ужин в Белом доме в 1987 году в честь Михаила Горбачева и, много лет спустя, похороны Рональда Рейгана. Мэсси была благодарна за эти приглашения. Она признала, что все считали Нэнси Рейган жестким оператором, но Мэсси считала, что это была роль миссис Рейган была вынуждена играть, чтобы компенсировать привычную конгениальность своего мужа и его нелюбовь к конфронтации. Она сравнила ситуацию с кабинетом врача. “Ты знаешь, как всегда, когда есть замечательный гинеколог, у него отвратительная медсестра?” Спросила Мэсси.5


Рейган получил ряд преимуществ от своих регулярных контактов с Мэсси. Она была его источником русских историй и пословиц. Именно Мэсси познакомил Рейгана с русской пословицей, которую он выучил наизусть, а затем повторял снова и снова, к немалому раздражению Михаила Горбачева, на протяжении всего саммита и переговоров по контролю над вооружениями во время его второго срока: Доверяй без проверки (“Доверяй, но проверяй”).


Рейган также черпал у Мэсси свои впечатления о русском народе и его истории как о существе, отдельном от советского правительства или Коммунистической партии. Когда Рейган отправился в Женеву на свою первую встречу с Горбачевым, у него была с собой книга Мэсси "Страна жар-птицы: красота старой России" . Он читал это так внимательно, что на одном из подготовительных заседаний, посвященных предстоящему саммиту, Рейган прервал Пола Нитце, своего главного переговорщика по контролю над вооружениями, чтобы сказать: “Я нахожусь в 1830 году [в книге Мэсси].... Что случилось со всеми этими мелкими лавочниками в Санкт-Петербурге в 1830 году и со всем этим предпринимательским талантом в России? Как это могло просто исчезнуть?” Доверие Рейгана к Firebird было поразительным, потому что, когда книга Мэсси впервые была опубликована в 1980 году, уничтожающая рецензия в “Нью-Йорк Таймс” отклонила это как “комикс с тяжелым дыханием” и "детский лепет леденца на палочке".6


Мэсси служила и другим целям. Рейган время от времени использовала свои поездки в Советский Союз для закулисной дипломатии. В историях и воспоминаниях о советско-американских отношениях в годы правления Рейгана, таких как книги Мэтлока и государственного секретаря Джорджа Шульца, кратко рассказывается о Мэсси. Однако рассекреченные досье администрации Рейгана показывают, что на нескольких этапах она играла более значительную роль, чем описано в этих историях: она передавала сообщения туда и обратно в Москву относительно сроков, обстоятельств и условий встреч на высшем уровне Рейгана с Горбачевым. Среди ее собеседников в Москве был чиновник из КГБ. В конце концов, прямой доступ Мэсси к Рейгану стал настолько угрожающим для других членов правительства США, что они начали кампанию против нее, предупреждая в секретных записках, что КГБ может каким-то образом использовать ее для влияния на президента.


Сага о Сюзанне Мэсси предлагает взглянуть сквозь призму собственных идей, инстинктов и склонностей Рональда Рейгана относительно Советского Союза. Оценивая администрацию Рейгана и, в частности, ее политику в отношении Советского Союза, иногда трудно различить, какие элементы принадлежат явно Рейгану, а какие представляют собой просто его одобрение того, что делали другие. Например, некоторые аспекты дипломатии Рейгана в области контроля над вооружениями были в значительной степени работой внешнеполитических советников, таких как Шульц, который с 1983 года осторожно подталкивал Рейгана к попыткам достичь некоторых соглашений с Москвой. Политические советники и друзья Рейгана также повлияли на его советскую политику — прежде всего, Нэнси Рейган, которая годы спустя признала: “Да, я действительно немного подтолкнула Ронни” к переговорам с Горбачевым.7 Тем не менее, продолжающееся использование Рейганом Мэсси было его собственной заслугой. Он решил встретиться с ней и выслушать ее из числа всех доступных ему ученых и экспертов; и поэтому стоит изучить, откуда она родом, что она представляла и какие идеи о Советском Союзе вызвали у Рейгана ее интерес.


Контакты Рейгана с Мэсси также важны, потому что они проливают свет на то, как изменился взгляд президента на Советский Союз в последние годы его пребывания в Белом доме. В 1984 году, когда Мэсси была представлена Рейгану, советник по национальной безопасности (Макфарлейн) пытался использовать ее, чтобы умерить ястребиные наклонности президента. Напротив, три года спустя другой советник по национальной безопасности (Карлуччи) попытался ограничить доступ Мэсси к Рейгану из-за опасений, что Рейган стал слишком голубиным по отношению к Советскому Союзу. На протяжении всего этого периода сама Мэсси оставалась неизменной; она продолжала говорить то же самое о России и ее народе. Но представления президента о Советском Союзе значительно изменились. Мэсси не была причиной этого сдвига, но по ее продолжающимся поездкам в Белый дом можно проследить постепенную эволюцию Рейгана.


-2-

ЗАПРЕТ НА ВЪЕЗД В СТРАНУ ЖАР-ПТИЦЫ


Если Рональд Рейган сразу же увлекся Сюзанной Мэсси, то это потому, что история ее жизни казалась похожей на сюжет фильмов категории "Б", которым он посвятил большую часть своей голливудской карьеры. В нем были элементы трагедии и надежды, невзгод и чрезмерных амбиций. Идеи Мэсси о России — чрезвычайно романтические, духовные, даже мистические по своей природе — выросли из экстраординарных обстоятельств ее собственной жизни, особенно из потрясающего опыта рождения сына, больного гемофилией.


Мать Мэсси, швейцарка по имени Сюзанна Нобс, подростком жила в России в последние годы правления царя Николая. Она гостила в русской семье в 1914 году, когда началась Первая мировая война. Оказавшись в ловушке внутри страны, она оставалась там несколько лет, пережив потрясения Русской революции, прежде чем, наконец, смогла бежать. Позже она вышла замуж за швейцарского дипломата Мориса Рорбаха, который был направлен в Соединенные Штаты. Мэсси, старшая из трех дочерей, родилась в Нью-Йорке, но большую часть ее детства семья прожила в Филадельфии, где ее отец служил генеральным консулом Швейцарии. Ее мать научила Сюзанну любить русский балет и познакомила ее с русскими друзьями.


После окончания Вассара Мэсси была одной из пяти женщин из колледжей по всей стране, выбранных Time Inc. в качестве стажерки. Она продолжала работать исследователем в журнале Time (работа, предназначенная исключительно для женщин) и начинающим репортером в журнале Life . Следуя обычаю 1950-х годов, она отложила свою многообещающую карьеру, когда вышла замуж. Ее муж, Роберт Мэсси, бывший стипендиат Родса и офицер разведки ВМС США, стал автором статей в журналах, сначала для Collier's, а затем для Newsweek . Борясь за деньги, пара переехала из меблированной комнаты в Нижнем Вест-Сайде Манхэттена в тесную квартирку в округе Вестчестер, где родился их первый сын Роберт. Пять месяцев спустя их пригородный распорядок был перевернут: Сюзанна заметила синяки на теле своего сына, а укол в палец ноги, полученный в результате лабораторного анализа, не остановил кровотечение. Неизбежный диагноз: гемофилия. Мэсси вступили в жизнь, полную повторяющихся медицинских кризисов и бесконечного страха перед травмами, выпрашиванием донорской крови и сражениями с врачами и больницами.1


По прошествии нескольких лет Сюзанна Мэсси искала что-нибудь, что позволило бы ей на несколько часов отвлечься от болезни своего сына. “Чтобы сохранить свой разум нетронутым, не метаться в своей клетке, как охваченное паникой животное, мне пришлось сделать что-то тяжелое, что-то ментально сложное”, - писала она позже. Она решила изучать русский язык. Ее мать познакомилась с языком в разгар русской революции, в обстановке, похожей на ту, что была в "Докторе Живаго" ; в отличие от этого, обстановка для изучения русского языка Сюзанной Мэсси не могла быть более обыденной. Она записалась на образовательную программу для взрослых в средней школе Уайт-Плейнс, которая предлагала языковые курсы за восемь долларов в семестр. В первый вечер занятий женщина по имени Светлана сказала ей: “Сюзанна, у тебя русская душа”. Мэсси приняла эти слова близко к сердцу .2


Тем временем Роберт Мэсси перешел в другой журнал, Saturday Evening Post. В течение многих лет он предлагал различным журналам статью о гемофилии. Наконец, Post купилась на эту идею. Наряду с общей статьей о гемофилии Роберт Мэсси также представил краткую врезку под названием “Самый известный гемофилик” о русском царе Николае, его жене Александре, их сыне-гемофилике Алексисе и их целителе верой Григории Распутине. Post убрала вторую часть из-за нехватки места, но Сюзанна Мэсси призвала Роберта превратить рассказ в книгу, которая повествовала бы об истории России и в то же время поведала миру о гемофилии, болезни их сына. Роберт Мэсси провел несколько лет в Нью-Йоркской публичной библиотеке; Сюзанна была его исследователем и редактором. Книга, опубликованная в 1967 году, называлась "Николас и Александра"; она стала бестселлером и, в конечном счете, голливудским фильмом.3


После публикации книги Мэсси впервые отправились в Советский Союз. Это оказало глубокое влияние на Сюзанну Мэсси. Она отождествляла страдания русского народа со своим собственным тяжелым положением. Позже она написала:


Контакт, который я почувствовал, был глубоким и непосредственным. Гемофилия десять лет готовила меня к этим встречам. Они знали ужас от стука в дверь, телефонного звонка ночью, мучительное осознание того, что в один ужасный момент жизнь может быть разбита вдребезги. Причины были другими, но психологический результат был тем же. Мы разделяли рефлексы людей, которые живут в страхе. Я знал, что значит чувствовать удушье, не иметь возможности путешествовать, не иметь возможности определиться со своей карьерой, жить в изоляции от остального мира.4


В течение следующих нескольких лет Сюзанна Мэсси возвращалась в Россию снова и снова: восемь поездок за немногим более чем четыре года. Она брала интервью у российских писателей для книги под названием "Живое зеркало: пять молодых поэтов из Ленинграда" ; одной из тем книги был писатель-диссидент по имени Иосиф Бродский, впоследствии лауреат Нобелевской премии по литературе.


Затем, когда Мэсси готовилась совершить свой девятый визит в 1972 году, советские власти без объяснения причин отклонили ее просьбу о выдаче визы. Очевидно, она слишком сблизилась с российским диссидентским сообществом. Мэсси внезапно оказалась отрезанной от страны и культуры, которые стали центром ее жизни. Охота за визой привела Мэсси в Вашингтон. Она начала заводить политических друзей и союзников, которые могли бы убедить советские власти изменить свое мнение или оказать на них давление. Она поговорила с сенатором Генри Джексоном, ведущим противником Конфликт администрации Никсона с Советским Союзом. Джексон только что ввел то, что было известно как поправка Джексона-Вэника, положение, которое лишало Советский Союз торговых льгот до тех пор, пока власти не откроют путь для еврейской эмиграции. Мэсси поощряла усилия Джексона, надеясь, что, найдя способ вывезти евреев из Советского Союза, сенатор, возможно, также найдет способ вернуть ее обратно. В течение следующего десятилетия, продолжая общаться с Джексоном, Мэсси также поддерживал связь с несколькими другими членами Сената: Биллом Коэном от штата Мэн, Джоном Хайнцем от Пенсильвании, Сэмом Нанном от Джорджии, Элом Гором-младшим от Теннесси, Тедом Стивенсом от Аляски. Мэсси была настолько одержима возвращением в Советский Союз, что, не сумев получить визу, дважды подписывалась на туристические круизы на кораблях, которые ненадолго останавливались в Ленинграде.5


Конец 1970-х она провела за написанием книги "Земля жар-птицы", которая позже привлекла внимание Рональда Рейгана. Это была история русской культуры до советской эпохи, рассказанная в романтической манере. “Это темная сторона истории России, которая чаще всего подчеркивалась не только в Советском Союзе, но и на Западе”, - написала она во введении к книге, опубликованной в 1980 году. “В результате такой однобокой концентрации возникшая картина старой России слишком часто является стереотипом, которому не хватает глубины и точности.... Эти проявления красоты, которые так блестяще создавала старая Россия, пронизанные духовными качествами русского народа, возможно, являются тем, что нам больше всего нужно сейчас открыть заново, чтобы компенсировать холодность и безличность все более бессердечного, технологического и материалистического современного мира ”. Неуклонно негативная рецензия в New York Times сделала все возможное, чтобы рекомендовать в качестве альтернативы книгу Джеймса Биллингтона "Икона и топор" .6


В 1970-х и начале 1980-х Мэсси также наладил связи с американскими военными службами. Ее пригласили прочитать лекцию о русской культуре в Военной академии Соединенных Штатов в Вест-Пойнте, а затем она стала выступать в военных учреждениях, таких как Военный колледж армии в Карлайлских казармах, Пенсильвания. Она обнаружила, что ей гораздо легче ладить с американскими военными чиновниками, чем с учеными или дипломатами. Когда она обратилась в Государственный департамент за помощью в получении советской визы, советский дежурный Джек Мэтлок оказал казалось, отмахнулось от нее, сказав, что ее настойчивые просьбы неуместны. Но у людей в форме было для нее больше времени; они стали восприимчивой аудиторией для ее размышлений о жизни и истории России. Ее сеть друзей и контактов в вооруженных силах включала Эндрю Гудпастера, бывшего командующего НАТО, который стал суперинтендантом в Вест-Пойнте; Уильяма Э. Одома, профессора из Вест-Пойнта, который в конечном итоге стал главой Агентства национальной безопасности; и Тайруса В. Кобба, другого профессора из Вест-Пойнта, который позже работал в штате Совета национальной безопасности.


Когда Кобба пригласили в Советский Союз по официальной программе военного обмена, он попросил у Мэсси семь подписанных экземпляров ее книги для советских чиновников, и Мэсси, все еще продолжавшая добиваться визы, с радостью подчинилась. Один из получателей прислал ответное сообщение о том, что ей следует связаться с сотрудником советского посольства в Вашингтоне. Мэсси начала ухаживать за ним, во многом так же, как она преследовала американских чиновников. Когда Юрий Андропов, давний руководитель КГБ, в 1982 году стал лидером коммунистической партии, советский контакт Мэсси в Вашингтоне попросил ее надписать экземпляр "Страны жар-птиц" для Андропова. Она сделала это, осторожно подписав книгу “с надеждой на будущее великой русской земли” — словами, в которых намеренно избегались любые упоминания о Советском Союзе или правительстве.


Наконец, эти усилия окупились. Весной 1983 года она была приглашена в советское представительство при Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке для встречи с Георгием Арбатовым, директором Московского института США и Канады и старшим советником Андропова. Он сказал, что слышал, что у нее все еще были проблемы с визой.


“Попробуй еще раз”, - сказал Арбатов. Она сделала. Вскоре после этого она получила советское приглашение посетить Москву, одобрения которого она ждала более десяти лет.7


-3-

БОЯЗНЬ ВОЙНЫ


Мэсси прилетела в Москву в сентябре 1983 года. По совпадению, ее поездка, которая была запланирована заблаговременно, состоялась во время пика напряженности в отношениях между Соединенными Штатами и Советским Союзом. За несколько дней до ее прибытия советские военные сбили южнокорейский коммерческий рейс KAL 007 над островом Сахалин, в результате чего погибли 269 пассажиров, в том числе 61 американец. Международная федерация ассоциаций пилотов воздушных линий в ответ призвала запретить коммерческие рейсы в Москву, и в течение двух недель большинство западных авиакомпаний подчинились. Из Москвы не было рейсов в Нью-Йорк, Лондон, Рим, Франкфурт или Токио или из них. Мэсси прилетел в Париж и сел на рейс Air France, единственной крупной западной авиакомпании, которая, используя пилотов, не входящих в профсоюз, бросила вызов бойкоту. В самолете, которым она летела в Москву, был еще только один пассажир. Когда она прибыла в аэропорт Шереметьево, там было практически безлюдно.1


Те недели часто напоминали о вражде между Советским Союзом и администрацией Рейгана. Советский лидер Юрий Андропов назвал инцидент в КАЛЕ “изощренной провокацией” американских спецслужб. В экстраординарном заявлении к советскому народу Андропов обвинил администрацию Рейгана в угрозе миру во всем мире. “Даже если у кого-то и были какие-то иллюзии относительно возможной эволюции к лучшему в политике нынешней американской администрации, последние события окончательно развеяли их”, - сказал советский лидер. Советский министр иностранных дел Андрей Громыко отменил визит в Организацию Объединенных Наций после того, как губернаторы Нью-Йорка и Нью-Джерси отказались разрешить его гражданскому самолету приземлиться в гражданских аэропортах своих штатов. Советский Союз отозвал домой двадцать советских ученых, которые учились в американских университетах; они были последними советскими исследователями в Соединенных Штатах в соответствии с соглашением о культуре, действие которого было прекращено в 1979 году после советского вторжения в Афганистан.2


В Москве Мэсси позвонила в Институт США и Канады, ее официальных хозяев, чтобы поблагодарить их за одобрение ее визита после стольких лет отказов в визе. Она ожидала провести время в Москве, осматривая церкви и музеи. Вместо этого ее быстро пригласили в институт поболтать. Оказавшись там, она была препровождена в кабинет Радомира Богданова, заместителя директора.


Институт США и Канады не был независимым аналитическим центром. Он тесно сотрудничал с несколькими частями советского режима, включая Центральный комитет коммунистической партии, Министерство иностранных дел, вооруженные силы и КГБ. Институт, в котором работало около трехсот сотрудников, был основан в 1960-х годах Георгием Арбатовым, ведущим московским специалистом по Соединенным Штатам, чиновником, который открыл дорогу для визита Мэсси. Арбатов был особенно близок к советскому лидеру Юрию Андропову, бывшему главе КГБ.3


В начале 1980-х годов Арбатов и его институт находились на пике своего влияния в Москве не только из-за восхождения Андропова, но и из-за того, что происходило в Вашингтоне. После того, как Рейган вступил в должность, советский посол-ветеран Анатолий Добрынин обнаружил, что у него больше нет того доступа к высшим уровням администрации, который он имел в годы правления Никсона-Киссинджера. С точки зрения Москвы, администрация Рейгана мало общалась с советским посольством в Вашингтоне, а Добрынин не предлагал особого понимания. В результате работа Института США заключалась в том, чтобы решать из Москвы важные вопросы, на которые советское посольство в Вашингтоне не получило ответов: что представляла собой новая администрация Рейгана? Каковы были источники власти Рейгана? Почему он был так популярен в Соединенных Штатах? Планировал ли он втянуть Соединенные Штаты в войну с Советским Союзом?


Радомир Богданов, заместитель директора, был невысоким, коренастым и лысеющим; он имел небольшое сходство с Никитой Хрущевым. Коллеги по институту считали его грубым и вульгарным. У него было острое чувство юмора и несколько подружек.


Он пришел в институт не из академических кругов или Министерства иностранных дел, как это делали некоторые из его специалистов. Скорее, Богданов был ведущим сотрудником разведки КГБ. Он служил резидентом КГБ, или начальником резидентуры, в Нью-Дели в 1960-х годах, в эпоху, когда Советский Союз укреплял свои связи с Индией. В КГБ он считался одним из самых опытных ветеранов “активных мер”, то есть распространения ложных слухов и другой дезинформации.4


Богданов был знакомой фигурой американским журналистам, сотрудникам посольства и специалистам по контролю над вооружениями. Он регулярно выступал в качестве собеседника для гостей из Соединенных Штатов, предлагая официальную советскую точку зрения словами, которые выходили за рамки формулировок Министерства иностранных дел. В институте в Москве и на конференциях по разоружению за рубежом Богданов добровольно высказывал мнения и темы, которые соответствовали целям советской политики. “На протяжении всего периода позднего застоя и ранней гласности Богданов был одним из немногих людей, к которым приезжие иностранцы могли прийти за интервью”, - заметил Дэвид Ремник, корреспондент Washington Post в Москве в 1980-х годах.5


Многие из тех, кто имел дело с Богдановым, поняли, что он был из КГБ. То же самое сделала Мэсси, судя по ее последующему рассказу. Она была достаточно знакома с советскими учреждениями, чтобы знать, что заместитель директора организации часто был представителем КГБ.6 Во всяком случае, связи Богданова в разведке повышали его статус. Когда Андропов стал генеральным секретарем Коммунистической партии после смерти Брежнева в ноябре 1982 года, его восхождение продемонстрировало, что КГБ стоял на вершине институциональной иерархии в Москве.


На протяжении всего начала 1980-х Богданов постоянно предупреждал приезжих американцев о том, что политика администрации Рейгана так или иначе приведет к катастрофе. “В нынешней администрации Рейгана есть люди, готовые нажать на кнопку”, - сказал Богданов Николасу Данилоффу из U.S. News and World Report в начале 1982 года. “Они опасные люди, и они уверены, что есть только один способ справиться с Советским Союзом — уничтожить его в ядерной войне”. Строубу Тэлботту из Время, позже в том же году он заявил: “Эти люди в Белом доме - непредсказуемые идеологи. Они думают, что мы настолько слабы, что можем быть раздавлены экономическим давлением. Они не понимают, как эта опасная иллюзия может сыграть на руку некоторым людям здесь”.7


На встрече с Мэсси в сентябре 1983 года Богданов передал свое обычное мрачное послание о советско-американских отношениях. На этот раз он пошел на шаг дальше. “Ты не знаешь, насколько близка война”, - сказал он ей. Мэсси наблюдала за Советским Союзом из Соединенных Штатов, а не из Москвы, и ее внимание было сосредоточено на русской культуре, а не на дипломатии высокого уровня. Теперь она неожиданно получила предупреждение о возможном начале войны от чиновника с хорошими связями в то время, когда после инцидента в КАЛЕ Советский Союз казался все более изолированным от Запада.


Она вернулась в Соединенные Штаты в смятении, полная решимости найти какой-нибудь способ ослабить враждебность. Она следовала этому заданию со своим обычным упорством, используя связи на высоком уровне, которые она неустанно развивала в течение предыдущего десятилетия. Сначала она попыталась добиться встречи с советником Рейгана по национальной безопасности Уильямом Кларком через знаменитого российского виолончелиста Мстислава Ростроповича, знакомого, который хорошо знал Кларка. Этот план провалился, потому что 17 октября, прежде чем Мэсси смог договориться о встрече, Рейган внезапно заменил Кларка в Совете национальной безопасности на Роберта К. “Бада” Макфарлейна.


Ничуть не смутившись, Мэсси обратилась к Биллу Коэну, одному из сенаторов, с которыми она подружилась. Коэн и Макфарлейн были старыми друзьями. Какое-то время в конце 1970-х Макфарлейн служил помощником республиканца в Сенатском комитете по вооруженным силам, членом которого от республиканской партии был Коэн. Мэсси сказала Коэну, что то, что она видела и слышала в Москве, похоже, выходит за рамки обычной советской агрессивности. Соединенные Штаты должны что-то предпринять, чтобы попытаться изменить ситуацию, сказала она. Коэн позвонил новому советнику по национальной безопасности, который согласился встретиться с Мэсси. Она передала в Белый дом бормотание Богданова о возможности войны. Двум правительствам нужно было найти способы снова начать переговоры, утверждала Мэсси. Даже маленькие шаги, конкретные шаги, помогли бы. Она предложила вернуться в Москву, чтобы попытаться договориться о новом культурном соглашении между двумя странами взамен того, действие которого было приостановлено, когда советские войска вошли в Афганистан.


Для Макфарлейна доклад Мэсси о настроениях в Москве был всего лишь еще одним признаком того, что климат между Вашингтоном и Москвой становится опасным. Он уже видел другие, более серьезные признаки. Той осенью Рейган и его администрация столкнулись с тем, что стало известно как военная паника 1983 года.


ЦРУ начало получать сообщения о том, что Советский Союз считает, что администрация Рейгана, возможно, готовится нанести внезапный ядерный удар по Советскому Союзу. Основным источником был Олег Гордиевский, резидент КГБ, или начальник резидентуры, в Лондоне, который девятью годами ранее был завербован МИ-6, британской разведывательной службой. Гордиевский рассказал своим британским кураторам, что в течение первого года правления администрации Рейгана Андропов, тогдашний глава КГБ, приказал советским разведчикам по всему миру следить Американские действия указывали на признаки подготовки к войне; он боялся, что новая команда нанесет первый ядерный удар. Осенью 1983 года Гордиевский сообщил, что советские официальные лица встревожились еще больше, наблюдая, как Соединенные Штаты и страны НАТО начинают подготовку к военным учениям, известным как Able Archer 83. Это была проверка процедур получения командованием НАТО одобрения от стран-членов на применение ядерного оружия. Согласно первоначальным планам, сам Рейган собирался принять участие в учениях.8


Сообщения о том, что Советы боялись, что на них вот-вот нападут, начали поступать в Белый дом ранней осенью 1983 года. Макфарлейн сначала отверг эти сообщения; он полагал, что они представляли собой попытку советского союза посеять разногласия между Соединенными Штатами и их союзниками перед размещением американских ракет "Першинг" в Европе позже той осенью. Но другие сообщения из стран Варшавского договора в Восточной Европе и от европейских дипломатов, казалось, подтверждали то, что говорил Гордиевский: советские официальные лица открыто выражали беспокойство по поводу возможного американского нападения. Макфарлейн отнесся к этим сообщениям достаточно серьезно, чтобы посоветовать Рейгану не участвовать в "Умелом лучнике", и учения продолжились без него.9


Во время "Умелого лучника" силы НАТО изменили форматы своих сообщений таким образом, которого советские разведчики не видели на предыдущих учениях НАТО. В ходе практических учений НАТО также повысило уровень готовности воображаемых сил на несколько ступеней до уровня повышенной боеготовности. Гордиевский сообщил, что КГБ, наблюдая за Эйбл Арчером, полагал, что подлинные силы приведены в состояние повышенной готовности, и серьезно воспринял идею о том, что НАТО может быть на грани превентивного нападения. Сам Гордиевский начал беспокоиться; он все больше расстраивался из-за своих британских кураторов и ЦРУ. “Это было: ‘Господи, что происходит? Я работаю на вас, ребята, во имя мира, а не во имя конфронтации и войны’, ” вспоминал Фриц Эрмарт, который позже изучал эпизод "Умелый лучник" для ЦРУ. “Он был встревожен развитием событий и атмосферой и был готов возложить часть вины за это на политику США”.10


В Вашингтоне директор ЦРУ Уильям Кейси передавал отчеты Гордиевского о советской военной угрозе непосредственно Рейгану и Макфарлейну. Некоторые из наиболее ястребиных советских экспертов в разведывательном сообществе США, включая Эрмарта, считали в то время, что Кейси не следовало распространять панические сообщения. “Я был обеспокоен тем, что они [советские чиновники] проводили операции влияния здесь и в Европе, передавая сообщения о том, что они пытаются напугать нас”, - сказал Эрмарт в интервью. “Я был зол на Кейси за то, что он недостаточно тщательно проверил это дело. Не то чтобы Гордиевский не был честен”.


В начале 1984 года под руководством Эрмарта ЦРУ провело специальную оценку национальной разведки, в которой “угроза войны” была отвергнута как просто советская пропагандистская кампания. “Мы твердо верим, что советские действия не вдохновлены, и советские лидеры не осознают подлинной опасности неминуемого конфликта или конфронтации с Соединенными Штатами ...”, - заключалось в нем. “Недавняя советская пропаганда ‘запугивания войной’… направлено в первую очередь на дискредитацию политики США и мобилизацию ‘мирного’ давления среди различных аудиторий за рубежом.” Однако исследование, проведенное британской разведкой в том же году, показало, что советские официальные лица серьезно относились к возможности нанесения по ним ядерного удара. Несколько лет спустя другой обзор, проведенный Президентским консультативным советом по внешней разведке, аналогичным образом показал, что советские чиновники не просто притворялись, но на самом деле искренне боялись войны.11


Хотя в разведывательном сообществе мнения о значении “военной паники” разделились, этот эпизод оказал явное и неоспоримое влияние на самого Рейгана. Однажды в конце ноября 1983 года, в конце своего утреннего брифинга по разведке, президент спросил Макфарлейна, действительно ли Советы думают, что Соединенные Штаты планируют ядерное нападение. “Как они могли в это поверить?” - недоумевал он. Макфарлейн напомнил президенту, что Советы были раздражены, потому что новые ракеты "Першинг", которые Соединенные Штаты устанавливали в Европе, могли поражать советские цели в течение семи минут, намного больше быстрее, чем межконтинентальные ракеты из Соединенных Штатов. Сам Рейган позже признался, что в этот период его все больше беспокоило то, как советские официальные лица относились к Соединенным Штатам. В своей автобиографии 1990 года он сказал, что к концу 1983 года начал понимать, “что многие советские чиновники боялись нас не только как противников, но и как потенциальных агрессоров, которые могут нанести по ним ядерный удар первым”.12


Когда администрация Рейгана и ее союзники начали развертывание новых ракет "Першинг" в Европе в конце 1983 года, Советский Союз в ответ приостановил участие во всех переговорах с Соединенными Штатами по контролю над вооружениями. По словам Макфарлейна, в декабре, как раз перед отъездом из Вашингтона, чтобы провести Рождество в Калифорнии, Рейган сказал, что хотел бы найти какой-то способ начать новые переговоры на высоком уровне с Москвой. Будучи государственным секретарем, Шульц более года мягко поощрял президента устанавливать более регулярные и прямые контакты с советскими лидерами. В конце года за игрой в гольф в Палм-Спрингс Рейган и Шульц долго говорили о важности открытия новых каналов связи с советским руководством.13


В растущем стремлении Рейгана к диалогу было политическое измерение. Он готовился баллотироваться на переизбрание в 1984 году, и его оппоненты-демократы уже начали использовать возросшую напряженность в отношениях с Советским Союзом как возможный вопрос предвыборной кампании. 3 января 1984 года в речи в Национальном пресс-клубе бывший вице-президент Уолтер Ф. Мондейл, ведущий кандидат от Демократической партии, предупредил, что при администрации Рейгана “возрос риск ядерной войны”. “До полуночи осталось три минуты, а мы вообще почти не разговариваем с Советами”, - утверждал Мондейл. Он пообещал, что, если его изберут президентом, у него будут “регулярные контакты” с Москвой. “Мистер Рейган может стать первым президентом со времен Гувера, который никогда не встречался со своим советским коллегой”, - заявил Мондейл. 14


Две недели спустя, 16 января 1984 года, Рейган выступил с речью о Советском Союзе, которая была поразительно примирительной по тону. Это ознаменовало явное изменение акцентов по сравнению с его публичными заявлениями предыдущих трех лет. В своей Вестминстерской речи в 1982 году Рейган отправил коммунистическую систему на “свалку истории”, а в следующем году он осудил советский режим как “империю зла”. Однако на этот раз президент подчеркнул важность уменьшения возможности конфронтации между двумя странами. “Ни мы, ни Советский Союз не можем желать устранения различий между нашими двумя обществами и нашими философиями, - заявил Рейган, - но мы всегда должны помнить, что у нас есть общие интересы, и главный из них - избежать войны и снизить уровень вооружений”.15


Несколькими неделями ранее Рейган поручил своим помощникам подготовить речь, которая могла бы положить начало согласованной попытке новых переговоров с Москвой в 1984 году. Речь была готова еще до конца декабря, но была отложена до января по просьбе Нэнси Рейган, проконсультировавшейся со своим астрологом Джоан Куигли. Большая часть речи была подготовлена Джеком Мэтлоком, в то время помощником Совета национальной безопасности по советским делам, и чиновниками Госдепартамента. Однако заключительную часть речи написал сам Рейган, который изложил абстрактную идею общих интересов Соединенных Штатов и Советского Союза в своем собственном отличительном стиле - сентиментальном обращении к обычным, неискушенным американцам:


Просто представьте со мной на мгновение, что Иван и Аня могли бы оказаться, ну, скажем, в комнате ожидания или делить укрытие от дождя или бури с Джимом и Салли, и не было бы языкового барьера, который помешал бы им познакомиться. Стали бы они тогда обсуждать различия между их соответствующими правительствами? Или они обнаружили бы, что сравнивают записи о своих детях и о том, чем друг другу приходилось зарабатывать на жизнь? Прежде чем расстаться, они, вероятно, затронули бы амбиции и хобби, а также то, чего они хотели для своих детей, и проблемы сведения концов с концами. И когда их пути разошлись, возможно, Аня сказала бы Ивану: ‘Разве она не была милой? Она также преподает музыку.’ ... Возможно, они даже решили бы, что как-нибудь скоро соберутся все вместе за ужином. Прежде всего, они бы доказали, что люди не развязывают войн.16


Отрывок был неправдоподобным, старомодным и слащавым. По словам Мэтлока, то, что Рейган написал первым, пришлось пересмотреть, потому что оно также было сексистским: в черновике Рейгана Иван и Джим говорили о своей работе, в то время как Аня и Салли обменивались заметками о детях и кулинарии.17 Тем не менее, произнесение речи означало, что Рейган впервые добивался общественной поддержки в Америке идеи ослабления военных действий с Советским Союзом. В то время советские официальные лица отвергли эту увертюру как политический трюк. “В любое другое время подобная речь американского президента была бы расценена как ощутимый шаг к улучшению отношений с Советским Союзом”, - размышлял Добрынин много лет спустя. “Но со всеми другими негативными факторами, не говоря уже о предстоящих президентских выборах, было трудно поверить в искренность Рейгана”.18


-4-

НЕВЕРОЯТНЫЙ ЭМИССАР


Совет национальной безопасности решил принять предложение Мэсси вернуться в Москву в качестве неофициального посредника. Была надежда, что она сможет помочь в возобновлении культурных обменов между Соединенными Штатами и Советским Союзом, что станет первым шагом к ослаблению общей напряженности. Можно было бы привести правдоподобный довод в пользу отправки Мэсси, который написал книгу о русской культуре.


С точки зрения администрации Рейгана, в использовании Мэсси таким образом было несколько преимуществ. Она не была официальным представителем правительства США и, следовательно, не могла подвергаться осаде со стороны Советов с требованиями оправдать все действия и высказывания администрации Рейгана за предыдущие три года. Если бы Белый дом Рейгана сам предложил возобновить культурные обмены, Советы, вероятно, отвергли бы эту идею как уловку, направленную на отвлечение внимания от недавнего размещения ракет "Першинг" в Европе. Более того, через Мэсси и ее неофициальные контакты в Москве администрация Рейгана надеялась обойти двух высокопоставленных советских чиновников, которые регулярно доминировали во всех решениях, касающихся Соединенных Штатов: Анатолия Добрынина, посла в Вашингтоне, и его босса Андрея Громыко, министра иностранных дел. “Мы не хотели, чтобы все проходило через Добрынина”, - сказал Джек Мэтлок, советский эксперт СНБ, который чувствовал, что и Громыко, и Добрынин отнесутся холодно к идее возобновления контактов.1


Отправка такого частного лица, как Мэсси, была незаконной, но Роберт Макфарлейн, советник Рейгана по национальной безопасности, имел склонность вести дела с другими правительствами вне обычных каналов. Он узнал о ведении американской внешней политики, будучи военным помощником Генри Киссинджера, в то время, когда Киссинджер, будучи советником по национальной безопасности, держал Государственный департамент, даже государственного секретаря, в неведении относительно дипломатии администрации Никсона с Советским Союзом, Китаем и Северным Вьетнамом. Неуклюжие попытки Макфарлейна применить киссинджеровскую тайную дипломатию в конечном итоге привели к крупнейшей катастрофе администрации Рейгана - скандалу "Иран-Контрас", когда Макфарлейн попытался выйти за рамки правительственной бюрократии США, чтобы иметь дело с руководством в Тегеране.


Мэсси был не единственным проводником Рейгана в закулисных дискуссиях с Москвой. В этот же период администрация также получила предложение о помощи из маловероятного источника: сенатора Эдварда Кеннеди, демократа из Массачусетса, одного из самых известных критиков администрации. Один из помощников Кеннеди, доктор Лоуренс Горовиц, встречался в Москве с Вадимом Загладиным, заместителем начальника международного отдела Центрального комитета Коммунистической партии. В течение нескольких лет Горовиц служил переносчиком секретных сообщений между СНБ Рейгана и Загладиным. Кеннеди знал об этих секретных обменах; долгое время госсекретарь Джордж Шульц не знал.2


В какой-то момент Макфарлейн также добивался, чтобы Рейган назначил Брента Скоукрофта, бывшего советника по национальной безопасности и бывшего помощника Киссинджера, эмиссаром для частных бесед с высшими советскими лидерами. Но вскоре после того, как Макфарлейн обсудил эту идею с Рейганом и пригласил Скоукрофта приехать в Белый дом для обсуждения миссии, Шульц страстно возразил, утверждая, что вся советская дипломатия должна проходить через него и Государственный департамент. Рейган знал, как вести подобные конфронтационные баталии добродушно, неконфронтационно . Когда Скоукрофт прибыл в Белый дом несколько дней спустя, чтобы более подробно обсудить, что он должен сказать от имени Рейгана во время предстоящего визита в Москву, Рейган в течение двадцати минут рассказывал ему истории о фильме "Паттон": как был снят фильм, почему речь Паттона была в начале фильма. Затем президент встал и сказал: “Что ж, удачи!” — таким образом, оставив Скоукрофта сбитым с толку, Шульца смягченным, а Макфарлейна на самом деле не униженным.3


Мэсси, который никогда не служил в правительстве, был посредником иного рода, чем Скоукрофт. Ее посылали не для встречи с высшими советскими руководителями; ее просили изучить лишь обычные культурные обмены, а не важные дипломатические вопросы, такие как контроль над вооружениями. Тем не менее, Мэсси быстро и проницательно продвигалась к повышению своего статуса. Перед отъездом в Москву с культурной миссией СНБ Мэсси сказала, что у нее есть единственная просьба. Она хотела встретиться лицом к лицу с Рейганом. Она утверждала, что было бы важно иметь возможность сообщить советским официальным лицам, что она встречалась с президентом и что то, что она говорила, имело его личное одобрение.4


Макфарлейн дал свое согласие. Ему понравилась идея представить Мэсси президенту. Он чувствовал, что она могла бы помочь Рейгану лучше относиться к людям и обычной жизни внутри Советского Союза. Он обнаружил, что президенту было неудобно иметь дело с концептуальными вопросами, такими как контроль над вооружениями и дипломатия баланса сил, и что Рейган всегда находил проблемы более привлекательными, если они излагались в человеческих терминах. Мэсси был идеальным средством для достижения цели Макфарлейна - представить Рейгану Советский Союз живым, чтобы он начал видеть в противнике Америки в холодной войне нечто большее, чем абстракцию.


Встреча была назначена на 17 января 1984 года, на следующее утро после речи Рейгана “Иван и Аня”. В том же обращении президент говорил о необходимости поиска “конкретных действий, которые мы оба можем предпринять, чтобы снизить риск американо-советской конфронтации”. Сидя в Овальном кабинете с Рейганом и его советниками, Мэсси спросила, что она должна сказать, находясь в Москве. Могла ли она сказать советским чиновникам, что встречалась с президентом и что его недавно объявленные усилия по улучшению отношений с Советским Союзом были чем-то большим, чем просто уловкой в год выборов? Могла ли она сказать, что, если Рейган победит на переизбрании в ноябре, его подход, заключающийся в стремлении избежать конфронтации, продолжит определять советскую политику во время его второго срока? Рейган сказала, что могла бы.


Как и надеялся Макфарлейн, Мэсси также начал описывать ситуацию внутри Советского Союза. Она была оживленной: она рассказывала русские анекдоты; она оживленно пересказывала свои споры с советскими официальными лицами об американской политике; она говорила о трудностях русского народа, его экономическом отчаянии и его способности страдать. Она также говорила о темах, которые редко упоминались внешнеполитическими советниками Рейгана, таких как поиск духовных ценностей внутри Советского Союза. Рейган уделил этому пристальное внимание. Заседание, состоявшееся сразу после обычного утреннего брифинга Рейгана по национальной безопасности, длилось не более получаса. Но Рейган был заинтригован. Он пригласил ее вернуться.


Рейгану было семьдесят два года. Стоит напомнить, что на тот момент, через три года своего президентства, у него было удивительно мало контактов с Советским Союзом, его лидерами или его народом. К настоящему времени он был заинтересован в попытках ослабить напряженность в отношениях с Москвой и уменьшить или устранить опасность ядерного оружия, но у него было мало личного опыта, которым он мог бы руководствоваться. Он никогда не ездил в Советский Союз. Он встречался с советским лидером только один раз в своей жизни, когда был губернатором, на вечеринке, на которой президент Ричард Никсон уступил Калифорния во время визита Леонида Брежнева в Соединенные Штаты. В начале 1983 года, после того как Шульц сменил Александра Хейга на посту государственного секретаря, вспоминал: “До меня наконец дошло, что президент Рейган никогда по-настоящему не разговаривал с высшим коммунистическим лидером, и что он хотел его провести”. Шульц организовал встречу в Белом доме, на которой Рейган впервые поговорил с Анатолием Добрыниным, советским послом, и встреча прошла хорошо. Тем не менее, представления Рейгана о Советском Союзе и его лидерах сформировались четырьмя десятилетиями ранее, во время антикоммунистических баталий в Голливуде в 1940-х годах, и его ранние впечатления сохранились. Пару лет спустя, когда Добрынин уходил с поста посла, чтобы вернуться в Москву, Рейган выразил удивление тем, что такой лощеный, вежливый дипломат мог представлять империю зла. “Он действительно коммунист?” Спросил Рейган.5


Сюзанна Мэсси начала служить Рейгану окном в Советский Союз. Она описала президенту страну и российский народ в терминах, которые он понял и счел полезными. Рейган постоянно находился в поиске историй, анекдотов и пословиц о предметах, с которыми ему пришлось бы выступать публично. Что касается Советского Союза, то он не хотел продолжать выдумывать вымышленных Иванов и Аней; он предпочитал говорить о людях и деталях, взятых (выборочно) из реальной жизни. Рейгану нужны были эти материалы не только для его выступлений и пресс-конференций, но и для его частных встреч тоже. Как обнаружили Скоукрофт и бесчисленное множество других посетителей, почти навязчивая привычка Рейгана рассказывать истории служила целям избежания конфронтации, преодоления бюрократических споров и избегания тонкостей политики, в которых Рейган часто не был хорошо осведомлен. Его помощники говорили с Рейганом о бросковых весах, SLCMS (крылатых ракетах подводного базирования) и ДОВСЕ (обычных вооруженных силах в Европе). Для Рейгана такие брифинги были необходимы, но недостаточны. Он был политическим лидером, которому нужно было уметь публично оправдывать свою политику, и он искал новые способы думать и говорить о Советском Союзе на своих собственных условиях. С этой целью он обратился, минуя своих советников, к Мэсси.


В начале 1984 года Мэсси была кем угодно, только не внушительной фигурой. Она развелась со своим мужем и жила в квартире подруги в Нью-Йорке. Кроме того, у нее практически не было ни гроша. Она едва могла позволить себе стоимость билета на поезд из Нью-Йорка в Вашингтон. Совет национальной безопасности Макфарлейн согласился оплатить расходы на ее поездку в Москву, но от нее потребовали перевести расходы на ее кредитную карточку, а затем она с трудом оформляла документы, чтобы получить возмещение. Она была настолько невероятным эмиссаром, насколько можно было себе представить, для переговоров между двумя мировыми сверхдержавами.


-5-

ЖАЖДА РЕЛИГИИ


Менее чем через месяц после их первой встречи Рейган отправил Мэсси записку, в которой содержится указание на то, как президент относился к событиям в Советском Союзе и почему Мэсси вызвал его интерес. За прошедшее время, 9 февраля 1984 года, умер советский лидер Юрий Андропов. Письмо Рейгана Мэсси, составленное его собственным почерком, перепечатанное его сотрудниками и отправленное 15 февраля, начиналось с упоминания о “великих переменах” в Москве. “Я смею надеяться, что может появиться больше шансов для общения с новым руководством”, - сказал Рейган. Затем президент перешел к более важному вопросу: “Наблюдая сцены похорон (Андропова) по телевизору, я задавался вопросом, какие мысли должны быть у людей в такое время, когда их вера в отсутствие Бога или бессмертия сталкивается со смертью. Как и вы, я продолжаю верить, что жажда религии все еще может стать основным фактором, способствующим изменению нынешней ситуации”.1


Рейган говорил и писал о религии в Восточной Европе и ее потенциале для осуществления политических изменений с первых дней своего президентства. Он уделил пристальное внимание необычайному воздействию поездки папы Иоанна Павла II в Польшу в 1979 году. “У меня было ощущение, особенно в связи с визитом Папы Римского в Польшу, что религия вполне может оказаться ахиллесовой пятой Советов”, - написал Рейган в одном из писем через несколько месяцев после того, как пришел в Белый дом.2


На протяжении всей своей карьеры Рейган всегда был более настроен на религиозные темы, чем его политические помощники или советники по внешней политике. “Он верил в Армагеддон, что было для меня очень тревожной темой”, - вспоминал его давний политический советник Стюарт Спенсер. “Я спорил с ним об этом, не то чтобы я эксперт по библейским вопросам, но я бы просто сказал: ‘Об этом немного страшно говорить’. Он бы сказал: ‘Да, но это произойдет’.” Имея дело с Советским Союзом, Рейган на протяжении всего своего президентства продолжал поднимать вопросы о религии и церквях. Колин Пауэлл, который был последним советником Рейгана по национальной безопасности, сказал, что ему и другим официальным лицам приходилось время от времени предупреждать Рейгана о чрезмерном акцентировании религии в его отношениях с Советами.3


Сюзанна Мэсси была в состоянии как поддержать собственные инстинкты Рейгана по этому вопросу, так и поделиться анекдотами, которых он жаждал. Религия была важным компонентом собственных интересов Мэсси в Советском Союзе. “В России я увидела религию живой; осажденной, измученной, но живой”, - написала Мэсси после своего первого визита в 1967 году. “В государстве, где великие соборы были превращены в непристойные ‘антирелигиозные’ музеи, где Бога официально объявили умершим, это был великолепный пример Его непреходящей силы в сердцах людей.” Она изучала историю Русской православной церкви для своей книги " Земля жар - птицы " . “Церковь всегда представляла чаяния русского народа и давала ему вдохновение и силу в самые мрачные часы его истории”, - утверждал Мэсси в речи в православной семинарии в 1981 году. “Не было более мрачных дней, чем за последние 60 лет”.4


Устанавливая свои отношения с Рейганом, Мэсси, похоже, с самого начала в значительной степени полагалась на их общий интерес к религии. В ее первом письме Рейгану, благодарственном письме, которое она написала после их встречи в январе 1984 года, говорилось о Советском Союзе: “Самый вдохновляющий и обнадеживающий аспект - это великое возрождение духовности, особенно среди молодежи”. Несколько недель спустя Мэсси отправила президенту и его жене экземпляры “Страны жар-птицы” и двух других своих книг с сопроводительной запиской, в которой говорилось: "Говорят, что Бог пишет прямо, используя кривые линии".5


Наряду со своим интересом к религии Мэсси регулярно продвигала еще одну смежную тему: идею о том, что Рейган должен провести четкое различие между Советским Союзом и русским народом. Мэсси была одновременно антикоммунисткой и русофилкой: она питала антипатию к советскому режиму, а также глубоко сентиментально, если не мистически, относилась к русской “душе”. Фрагменты обычной жизни в Советском Союзе, которые она рассказала Рейгану во время их встреч, передали ощущение дистанции между русским народом и лидерами его коммунистической партии. Она сообщила Рейгану, что люди в Ленинграде и Москве говорили о русских как о нас или мы, но относились к советам как к им или them, как к "им" . “Незаметно, но безошибочно, с каждым днем во всех отношениях русские начинают выглядеть и действовать все больше как русские”, - сказала она в одной из речей.6


Взгляд Мэсси на Советский Союз явно понравился Рейгану, потому что он, казалось, соответствовал различию, которое он часто проводил, говоря о Соединенных Штатах: обычные люди (которых Рейган изображал скромными, но мудрыми) против правительства (которое по своей сути было отстраненным и злобным). Тем не менее, в некоторых отношениях изображение Мэсси также, казалось, противоречило некоторым образам Советского Союза, которые на протяжении многих лет продвигали американские консерваторы, включая самого Рейгана. Она утверждала, что Советский Союз не был монолитом и что повседневная жизнь там протекала вне контроля властей.


То, что предложил Мэсси, было разновидностью русского национализма, но оно отличалось от версии, выдвинутой советскими властями. Она принижала то, что называла “культом Второй мировой войны”, утверждая, что советский режим разжигал воспоминания о том, что называлось Великой Отечественной войной, чтобы изобразить себя защитником российской территории от захватчиков. Мэсси утверждал, что это был “манипулируемый” национализм, в отличие от более подлинной версии, в которой подчеркивались русская религия, история и культура.7


Как и все остальные, кто встречался с Рейганом, Мэсси нашла его непрозрачным. (Даже Нэнси Рейган однажды сказала о своем муже: “Вокруг него стена. Он позволяет мне подойти ближе, чем кому-либо другому, но бывают моменты, когда даже я чувствую этот барьер ”). Мэсси, которая вызывала у Рейгана такой интерес, что его приглашали снова и снова беседовать с ним, сказала в интервью два десятилетия спустя: “Честно говоря, Рейган был самым закрытым, сдержанным человеком, которого когда-либо можно было встретить, и я нашла это интересным.”Во время их встреч, по ее словам, Рейган большую часть времени задавал вопросы и слушал ее рассказы о жизни в России, почти ничего не говоря. Постепенно до нее дошло, чего добивался Рейган: “Он пытался понять русский характер, он пытался что-то понять в людях”. Большинство советских экспертов в правительстве США говорили и думали не так, как Рейган, и не были настроены на его интересы. Большинство экспертов ЦРУ плохо рассказывали истории; Мэсси рассказывал.8


Осенью 1985 года, когда Рейган готовился к своему первому саммиту с Михаилом Горбачевым в Женеве, ЦРУ развернуло обширную кампанию по его подготовке. Там были служебные записки, информационные бюллетени и стопки других материалов. Директор ЦРУ Уильям Кейси организовал для президента часовой брифинг с советскими экспертами ЦРУ во главе с Робертом Гейтсом, в то время заместителем директора агентства по разведке. Гейтс и другие эксперты ЦРУ довольно долго говорили о стратегии и геополитике, о Горбачеве и Политбюро, о советских расходах на оборону и его роли в третьем мире. Они обнаружили, что президент не был особенно заинтересован. Рейган начал уделять гораздо более пристальное внимание, когда аналитик ЦРУ по имени Кей Оливер начала говорить о повседневной жизни в Советском Союзе и о таких проблемах, как алкоголизм, коррупция, экономический застой и возрождение религии. “Я думаю, его захватил брифинг Оливер, потому что она описала Советский Союз с точки зрения людей, повседневной жизни и условий, в которых они жили”, - позже писал Гейтс.9


В течение недель, предшествовавших этому первому саммиту в Женеве, Рейган был полон решимости убедиться, что он оставит свой собственный отпечаток. Один из распространенных стереотипов о Рейгане заключается в том, что он был настолько пассивен, что просто соглашался с тем, что говорили ему подчиненные. Это часто было верно в отношении рутинных вопросов, но в тех немногих крупных событиях, к которым он проявлял особый интерес, Рейган мог оказаться более активным участником и более вовлеченным в мельчайшие детали, чем даже такие известные президентские микроменеджеры, как Ричард Никсон и Джимми Картер. Когда чиновники Государственного департамента, объясняя планы женевского саммита, допустили ошибку, назвав его частную встречу с Горбачевым “тêте-à-т êте”, Рейган прервал их и запретил французскую фразу. “Если мы не будем осторожны, мы собираемся перейти от t ête-à-t ête обратно к d étente”, - сказал он им. “Давайте назовем это ”один на один"".10


Это была простая семантика, но настойчивое требование Рейгана о личном контроле затронуло и суть советско-американской дипломатии. Всю осень 1985 года чиновники Госдепартамента и их советские коллеги пытались выработать совместное коммюнике é, которое Рейган и Горбачев могли бы подписать в конце своих переговоров в Женеве. Эти официальные лица просто следовали прошлой практике; для американских президентов и иностранных лидеров было обычным делом приезжать на саммит с официальными письменными результатами, уже согласованными до начала переговоров. До женевского саммита, к разочарованию чиновники Государственного департамента и Совета национальной безопасности, Рейган категорически отказался согласиться с этой стандартной процедурой. Никаких заранее подготовленных коммюнике é, приказал президент. “Он хотел, чтобы встреча в Женеве была его участников встречи; он считал, что любое заявление должно быть составлено после его встречи с Горбачевым и должно отражать то, что произошло”, - вспоминал Джек Мэтлок, в то время советский специалист в Совете национальной безопасности при Рейгане. Мэтлок признал, что в то время он считал, что президент ведет себя неразумно. Но, оглядываясь назад, Мэтлок сказал, что он понял, что Рейган точно понял, что заранее подготовленное коммюнике é было бы слишком сдерживающим. “Если бы мы хотели отойти от конфронтационной психологии, которая характеризовала отношения до тех пор, было бы лучше не связывать руки нашим лидерам, даже слабо, до их встречи”, - сказал Мэтлок.11


Советские дипломаты были особенно огорчены, когда узнали о подготовке Рейгана к его первой встрече с Горбачевым. Их главным источником был Артур Хартман, американский посол в Москве, который вернулся в Вашингтон, чтобы помочь с проведением саммита, и разговаривал во время своего пребывания с советским послом Анатолием Добрыниным. “Чтобы идти в ногу со временем, Рейган изучал историю, чтобы получить лучшее представление о русской ‘душе’, Советском Союзе и мотивах его политики”, - сообщил Добрынин в Москву после разговора с Хартманом. “Он предпочитал устные сообщения и истории людей, живших в Советском Союзе, особенно тех, кто встречался с советскими лидерами”.12


Саркастическая ссылка Добрынина на исследование Рейгана о русской “душе” намекала на то, как Рейган заимствовал у Мэсси и ее идей. В этот период она путешествовала взад и вперед по Советскому Союзу для написания книги о Ленинграде. Записи Белого дома показывают, что Рейган разговаривал по телефону с Мэсси в ее летнем доме в штате Мэн в августе, а затем встретился с ней в Овальном кабинете 3 сентября 1985 года, в присутствии вице-президента Буша, Макфарлейна и Мэтлока. Рейган попросил своих планировщиков организовать ее приезд в Белый дом до того, как Мэсси отправится в очередную поездку в Ленинград в конце сентября.13 В этот период президент читал "Страну жар-птицы" Мэсси и расспрашивал высокопоставленных американских чиновников о ранней российской истории, которую он почерпнул из книги.


Из Ленинграда Мэсси отправила президенту письмо, в котором пожелала ему успехов на саммите и описала настроение русских. “Есть большая надежда, что каким-то образом наши отношения наладятся”, - написала она. “Жизнь действительно так тяжела, есть так много вещей, которые нуждаются в улучшении, и это то, что, кажется, занимает главное место в сознании каждого”. Она приложила фотографию Театральной улицы Ленинграда, включая театр, где в 1836 году состоялась премьера пьесы Николая Гоголя "Генеральный инспектор". Она догадывалась, что Рейган, как бывший актер, может быть заинтересован, и он заинтересовался. Он ответил письмом, отправленным через дипломатическую почту и доставленным Мэсси консульством США в Ленинграде. И снова письмо было составлено собственноручно Рейганом:


Дорогая Сюзанна:


Большое вам спасибо за ваше письмо и фотографию ‘Театральной улицы’.


Хотите верьте, хотите нет, но я только что прочитал об архитекторе [Карло] Росси, проектировавшем театр и другие здания. Конечно, я читал об этом в вашей великолепной книге, которая будет у меня с собой в Женеве, потому что я только наполовину прочитал ее. Большое вам спасибо за то, что прислали ее мне. Я действительно наслаждаюсь этим, и это также помогло предстоящей встрече.


Я надеюсь, что мы сможем открыть несколько дверей и действительно заняться делом установления мира во всем мире. Я благодарен за ваши добрые пожелания и ваши молитвы. Еще раз, моя искренняя благодарность.


Искренне ваш,


Рональду Рейгану14 лет


В Женеве, во время второго дня встреч с Горбачевым, Рейган дал госсекретарю Джорджу Шульцу свое согласие продвигаться вперед с чем-то в письменном виде, что правительства двух стран могли бы опубликовать в конце саммита. (Шульц, осторожно принимая во внимание нелюбовь Рейгана к французским словам и оборотам, решил избегать слова коммюникеé и вместо этого назвал его согласованным заявлением.) Два лидера остановились на своем расплывчатом, обобщенном утверждении о том, что ядерную войну выиграть невозможно и никогда не следует вести — словах, которые перекликались с некоторыми речами Рейгана за предыдущие два года.


В Женеве и после нее Рейган, казалось, задавался вопросом, мог ли Горбачев втайне быть верующим — вопрос, который был тесно связан с его дискуссиями с Мэсси о духовной природе русского народа. “Как ни странно, на этих встречах он дважды упомянул имя Бога”, - написал Рейган в письме Эльзе Сандстрем, активистке республиканской партии Калифорнии, которая работала над его политическими кампаниями и передала президенту свои молитвы перед саммитом в Женеве. Отвечая другому автору письма, Рейган написал: “Он [Горбачев] возбудил мое любопытство — дважды на наших встречах он упоминал имя Господа и один раз процитировал стих из Библии”.15


На самом деле Горбачев не был религиозным. Мимолетные упоминания советского лидера о Боге и Библии, вероятно, представляли собой попытку адаптировать свое послание и аргументы таким образом, чтобы они могли понравиться Рейгану. Каким бы ни был смысл слов Горбачева, женевский саммит ознаменовал начало новой тенденции: на протяжении последних лет своего президентства Рейган продолжал лелеять мечту о том, что Горбачев мог бы быть верующим. Когда Горбачев кратко употребил фразу “Боже, благослови” на последующей встрече на высшем уровне, Рейган обратил на это внимание и указал на это Колину Пауэллу, в то время своему советнику по национальной безопасности. “Мне пришлось сказать президенту: ‘Не рассматривайте это как выражение религиозной веры’, ” вспоминал Пауэлл. ‘Это почти идиоматично. Он не готов встать перед вами на колени”.16


-6-

АРЕСТ И ЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ


В 1986 году, когда Рейган пытался просчитать свои следующие шаги с Горбачевым, Мэсси часто присутствовала в Белом доме, встречаясь с президентом до или после своих поездок в Советский Союз. Записи Белого дома показывают, например, что Рейган разговаривал с Мэсси в Овальном кабинете около сорока пяти минут 20 мая 1986 года в присутствии главы администрации Белого дома Дональда Ригана, советника по национальной безопасности Джона Пойндекстера и Нэнси Рейган. Она вернулась менее чем через три недели, 6 июня, чтобы пообедать наедине с президентом и первой леди во внутреннем дворике перед Овальным кабинетом. 23 сентября она вернулась на ланч, который длился час сорок минут в Овальном кабинете, — и снова Рейганы решили поговорить с Мэсси самостоятельно, без Риган, Пойндекстера или кого-либо из советских специалистов из Совета национальной безопасности или Госдепартамента. (После сентябрьского обеда у Мэсси была отдельная дневная встреча с Пойндекстером.)1


Президент и его жена в этот момент взвешивали возможности для дальнейших встреч на высшем уровне с Горбачевым до окончания второго срока Рейгана. Женевский саммит проходил на нейтральной территории. Перед отъездом Горбачев в принципе согласился с концепцией проведения еще двух саммитов, сначала в Вашингтоне, а затем в Москве. Однако детали не были оговорены. Горбачев не соглашался назначить дату следующего саммита, потому что хотел заранее получить гарантии того, что он принесет конкретные результаты, особенно что-то по контролю над вооружениями.


Во время этих визитов в Белый дом в 1986 году Мэсси по-новому описал президенту повседневную жизнь в Советском Союзе: нехватку товаров, длинные очереди и другие признаки экономического спада и социального бедствия. Она также передала впечатления от того, что говорили обычные люди в Советском Союзе.


Безусловно, самым значительным событием того года была ядерная авария в Чернобыле 25-26 апреля. Мэсси сказал Рейгану и государственному секретарю Джорджу Шульцу, что простые россияне рассматривают катастрофу как подтверждение библейского пророчества. В Книге Откровений упоминается звезда под названием Полынь, которая падает на землю, отравляя воды и убивая множество людей. Полынь - это название обычной травы, а украинское слово для ее обозначения - чернобыль. Эта апокалиптическая интерпретация Чернобыльской катастрофы не могла не привлечь внимания Рейгана, учитывая его случайные упоминания об Армагеддоне. По словам Шульц, у Мэсси была и более политическая интерпретация: “Она чувствовала, что Чернобыль имел огромное символическое значение: он показал, что советская наука и технология были несовершенными, что руководство лгало и было оторвано от реальности, что партия больше не могла скрывать свои неудачи.” Мэсси просто передавала то, что говорили обычные россияне (и что сообщали иностранные корреспонденты); однако она привлекала внимание к этим взглядам во время своих личных встреч с президентом и госсекретарем.2


Рейган использовал Мэсси не только для ее рассказов об уличной жизни и разговорах в России, но и для случайных сообщений, которые она передавала между Москвой и Вашингтоном. Конкретная миссия, ради которой Рейган впервые согласился встретиться с Мэсси в начале 1984 года — сообщить в Москву, что он хотел бы возобновить переговоры о новом культурном соглашении, — вскоре была передана обратно профессиональным дипломатам. (В конце концов, в Женеве Рейган и Горбачев достигли окончательного соглашения о ряде культурных, образовательных и научных обменов.)


Тем не менее, Мэсси продолжала встречаться со своим советским связным Богдановым во время своих визитов в Москву. Его принадлежность к КГБ ее не останавливала. Она заметила, что многие из людей в советском руководстве, которые читали книги или много путешествовали, имели какое-то отношение к КГБ. Более того, она считала, что основой поддержки Горбачева в те ранние годы была просвещенная группа или фракция внутри КГБ.3


В Москве Мэсси не сделала ничего, чтобы развеять впечатление, что у нее были личные связи с Рейганом и она могла передавать послания советских официальных лиц непосредственно в Овальный кабинет. Со своей стороны, Богданов, ее главный собеседник, похоже, предположил Мэсси, что то, что он сказал, отражало взгляды высшего советского руководства, включая самого Горбачева.


Время от времени в последние месяцы советские официальные лица обращались к американским чиновникам или частным лицам, которые поддерживают связь с высокопоставленными должностными лицами в нашем правительстве, и предлагали комментарии, которые, как они предполагают, отражают ваши взгляды .... Однако комментарии, полученные таким образом, не всегда были последовательными, и поэтому мне трудно определить, в какой степени они на самом деле отражают ваши взгляды.4


Горбачев сказал, что ему нравится идея конфиденциального канала для неофициальных сообщений, а затем назначил своим представителем своего посла в Вашингтоне Анатолия Добрынина. Рейган ответил, что Добрынин может передавать конфиденциальные сообщения Горбачева Шульцу, и сказал, что надеется, что Горбачев предоставит аналогичный доступ Артуру Хартману в Москве. Теоретически, тайные эмиссары, такие как Мэсси и Богданов, были устранены. И все же этот эпизод 1985 года не положил конец неофициальному распространению посланий (и, фактически, возможно, просто представлял попытку Рейгана успокоить Шульца, который хотел, чтобы все коммуникации проходили через него). После этого Мэсси все еще носил в Белый дом послания от Богданова, которые были восприняты президентом как исходящие непосредственно от Горбачева. Рейган время от времени все еще передавал Мэсси личные послания для возвращения в Москву.


Ранней осенью 1986 года Рейган столкнулся с новым кризисом, когда Николас Данилофф, московский корреспондент US News and World Report, был внезапно задержан и обвинен в шпионаже. Советская акция была предпринята ровно через неделю после того, как ФБР арестовало Геннадия Захарова, советского ученого из штата Секретариата Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке, и предъявило ему обвинение в шпионаже в течение трехлетнего периода, в течение которого он пытался завербовать и заплатить сотруднику американского оборонного подрядчика. Захаров подвергался судебному преследованию в Соединенных Штатах; он не пользовался дипломатическим иммунитетом, поскольку не входил в состав советской миссии при Организации Объединенных Наций. Выступая против Данилоффа, Советы, казалось, явно стремились к обмену: Данилофф на Захарова.


Рейган был разгневан. ЦРУ заверило его, что Данилофф не был шпионом. Более того, арест Данилоффа был всего лишь последним в серии подобных эпизодов. “Все это происходит по шаблону”, - записал он в своем дневнике. “Мы ловим шпиона, как и в этот раз, а Советы хватают американца — любого американца и подставляют его, чтобы потребовать обмена пленными”.5


Это дело положило начало почти месячной лихорадочной дипломатии между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Оно также вызвало интенсивные внутренние трения внутри администрации Рейгана. В СНБ Пойндекстер и его помощники хотели подвести черту, строго запретив любую торговлю; но Шульц и Государственный департамент призывали к осторожности и тихой дипломатии. Шульц был в ярости на ЦРУ, полагая, что его оперативники скомпрометировали Данилоффа, используя имя корреспондента при попытке связаться с источником в Москве и упомянув его имя в письменном сообщении. Государственный секретарь сказал Рейгану, что из-за неумелого поведения ЦРУ (о котором Данилофф не знал) советские официальные лица имели достаточные юридические основания попытаться привлечь Данилоффа к суду.6


Частный обед Мэсси с Рейганами 23 сентября 1986 года состоялся на самом пике этой напряженности. Записи их разговора нет, но Рейган впоследствии отправил ее на встречу с Шульцем. Госсекретарь записал то, что она ему рассказала, в своих собственных мемуарах.


Ее послание состояло в том, что Горбачев почти наверняка не приказывал арестовать Данилоффа — это были ‘они’ режима. Горбачев, по ее словам, теперь имел в виду ‘они’, поскольку ‘они’ получили Хрущева. Он находился под давлением сторонников жесткой линии, и его пространство для маневра было узким. Она призвала президента не слишком давить на Горбачева в вопросе Данилоффа, поскольку, по ее мнению, такое давление пойдет на пользу тем в СССР, "кто хочет остановить этот процесс улучшения".7


Тупик вокруг Данилоффа задерживал все остальные деловые отношения между Рейганом и Горбачевым. Президент пытался организовать саммит в Вашингтоне, который, в свою очередь, расчистил бы ему путь для посещения Москвы до того, как он покинет Белый дом. Горбачев с еще большим нетерпением ждал новой встречи с Рейганом, на которой он надеялся на новые соглашения по контролю над вооружениями, которые позволили бы ему сократить расходы на оборону. В середине сентября, в разгар дела Данилоффа, Шеварднадзе неожиданно передал Рейгану предложение Горбачева о быстрой встрече в ближайшее время в Рейкьявике, которая могла бы подготовить почву для более насыщенного саммита в Вашингтоне.


28 сентября, через пять дней после частного обеда Мэсси с Рейганами, была разработана сделка по освобождению Данилоффа. Шульц и Шеварднадзе разработали план на встрече в Нью-Йорке. Он включал последовательность спланированных шагов. Во-первых, Данилофф был освобожден и вывезен самолетом из Советского Союза. Затем Захаров не стал оспаривать обвинения в шпионаже и был немедленно выслан из Соединенных Штатов. Затем советские власти согласились разрешить ведущему диссиденту Юрию Орлову и его жене покинуть страну. Освобождение Орлова позволило администрации Рейгана заявить, что это был не просто обмен Захарова на Данилоффа, шпиона для корреспондента газеты. Наконец, 30 сентября Белый дом объявил, что Рейган и Горбачев встретятся в Рейкьявике только через десять дней.


Результат — разрешение дела Данилофф и соглашение о встрече в Рейкьявике — стал фундаментальным поворотным моментом для Рейгана, для его советской политики и для его отношений с собственными сторонниками-консерваторами.


Это был момент, когда правое крыло необратимо отвернулось от политики Рейгана в отношении Советского Союза, и когда президент решил в любом случае продвигаться вперед с Горбачевым, несмотря на отсутствие его обычной поддержки со стороны ястребов. Примирительную речь Рейгана “Иван и Аня” в январе 1984 года можно было бы объяснить политикой в год выборов. Гармоничный женевский саммит 1985 года можно было бы рассматривать просто как встречу без конкретных результатов. Но действия Рейгана осенью 1986 года нельзя было списывать со счетов подобным образом.


В Конгрессе консерваторы, такие как представитель Джек Кемп, пришли в ярость из-за рассмотрения дела Данилоффа. На страницах газетных статей комментаторы, включая Уильяма Сафайра и Чарльза Краутхаммера, высмеивали администрацию. Любимый обозреватель Рейгана Джордж Уилл был особенно язвителен. “Когда администрация рушится быстро и окончательно, как это сделала администрация Рейгана во время фиаско с Данилоффом, разумным предположением является то, что в администрации, подобно воздушному шару, не было ничего, кроме воздуха”, - писал Уилл в колонке, опубликованной 18 сентября 1986 года. В другой колонке две недели спустя Уилл осудил администрацию за неспособность признать сохраняющиеся идеологические различия между Америкой и Советским Союзом. “Администрация считает, что Горбачев хочет положить конец гонке вооружений, чтобы он мог повысить уровень жизни своего народа”, - писал Уилл. “Администрация разделяет национальное тщеславие, полагая, что, если советские лидеры просто увидят наши супермаркеты и плавательные бассейны, они поймут всю глупость попыток выиграть гонку вооружений с такой богатой нацией”.8


Тщеславие или нет, это было именно то, во что верил Рейган. Уилл перефразировал одну из любимых реплик президента; Рейган часто говорил, что хотел бы устроить советским лидерам турне по Соединенным Штатам, чтобы они могли увидеть их процветание. Фрэнк Карлуччи, который служил советником Рейгана по национальной безопасности и министром обороны, вспоминал время, когда он летел с Рейганом на вертолете: “Он посмотрел вниз и сказал: ‘Видишь все эти красивые дома? Если бы я мог просто пригласить Горбачева приехать и посмотреть на некоторые из этих домов, я уверен, он бы изменил свои взгляды”.9


На самом деле, представления Рейгана о Советском Союзе и Горбачеве были гораздо ближе к истине, чем у его консервативных критиков. Мемуары и исторические материалы эпохи Горбачева демонстрируют, что в конце лета 1986 года советский лидер решил, что ему срочно необходимо новое соглашение с Соединенными Штатами об ограничении советских военных расходов. “Если мы не отступим по некоторым конкретным, может быть, даже важным вопросам, если мы не сдвинемся с позиций, которые занимали долгое время, мы в конце концов проиграем”, - сказал Горбачев своим коллегам по Политбюро. “Мы будем втянуты в гонку вооружений, с которой не сможем справиться. Мы проиграем, потому что прямо сейчас мы на пределе возможностей”.10


Вскоре после публикации колонок Уилла о деле Данилоффа ему позвонил президент. “Джордж, мне уже не так нравится читать тебя, как раньше”, - сказал Рейган. Уилл ответил, что “Мне уже не так нравится наблюдать за вами, как раньше”. Рейган пригласил его в Белый дом для беседы, в ходе которой он призвал обозревателя подумать о том, что происходит на местах в Советском Союзе. Там все действительно меняется, сказал ему Рейган; жизнь открывается. Например, сказал Рейган, некоторые из этих людей, посещающих церкви в России, не старые бабушки, а молодые люди. Говоря это, Рейган передавал взгляды на советскую жизнь, которые он получил от Мэсси.


Действительно, осенью 1986 года в одном из сообщений прессы кратко упоминалось, что Мэсси способствовал изменению взглядов Рейгана на Советский Союз: в начале октября, возможно, подстрекаемый колонками Уилла и другой критикой того, как он вел дело Данилофф, журнал Time опубликовал статью под названием “Неужели Рейган смягчился?".”В нем говорилось, что Рейган “стал рассматривать русских больше не как вырезанных из картона коммунистов, а как человеческих существ в многомерном обществе, история которого уходит корнями за пределы революции 1917 года”. Далее в статье сообщалось, что Сюзанна Мэсси была писательницей, “с которой у Рейгана сложились особые отношения”.11


Советники Рейгана иногда шутили друг с другом, что у него актерская память: как только Рейган вбивал что-то себе в голову, говорили они, это было трудно вытащить. Когда президент встречался с Горбачевым в Рейкьявике в середине октября, он запомнил новую фразу. Это была русская пословица, которой его научила Сюзанна Мэсси: Доверяй без проверки (“Доверяй, но проверяй”). Он использовал эту фразу утром на открытии саммита в Рейкьявике, а затем повторял ее так часто в течение следующих двух лет, как в публичных выступлениях, так и на частных встречах, что на одном саммите Горбачев проворчал: “Вы говорите это каждый раз”. С практической точки зрения эта фраза мало что значила. Но оно действительно отразило изменение отношения в Белом доме при Рейгане, готовность попытаться вести дела с Горбачевым и изучить, пусть и осторожно, возможность соглашений с ним.12


Легко представить, что эта серия событий осенью 1986 года развивалась по-другому. В этот момент Рейган вполне мог согласиться с теми, кто выступал за жесткую позицию по отношению к Горбачеву. Не только консервативные обозреватели, но и некоторые советники в его собственной администрации призывали его поступить именно так. В принципе, президент был бы на разумных основаниях. Задержание Данилоффа представляло собой очевидную попытку советских властей ответить на арест Захарова захватом заложника, которого можно было использовать для торговли. Рейган мог бы отвергнуть любую сделку в отношении Данилоффа и вместо этого занять позицию, согласно которой американский корреспондент должен быть освобожден и отправлен домой без каких-либо переговоров. Более того, Рейган мог бы отвергнуть просьбу Горбачева в разгар этого кризиса о внезапной, быстрой встрече в Рейкьявике.


Каким был бы результат? Конечно, никто никогда не может знать наверняка. Но стоит иметь в виду политическую динамику в Москве в 1986 году. Власть самого Горбачева как советского лидера опиралась на те же институты, что и у его предшественников: Коммунистическую партию, КГБ и советских военных. В то же время Горбачев также начал пытаться реформировать советскую политическую систему. В долгосрочной перспективе эти два аспекта руководства Горбачева оказались принципиально несовместимыми друг с другом. Однако Горбачев этого не знал, и в 1986 году, после всего лишь года пребывания у власти, он только начинал процесс политических перемен.


Решив разобраться с Горбачевым в этот критический момент, Рейган дал советскому лидеру время и свободу действий, необходимые ему для продвижения своих внутренних реформ. Горбачев смог показать “силовым министерствам” в Москве — прежде всего, КГБ и военным, — что как советский лидер он может справиться с американцами и добиться компромиссов от Рейгана. Это, в свою очередь, укрепило позиции Горбачева в Москве, когда он начал свои внутренние реформы. Эти изменения оказались необратимыми; пять лет спустя, когда КГБ организовал переворот сторонников жесткой линии против Горбачева, они провалилось, потому что было слишком поздно возвращаться к догорбачевской эпохе. Но в 1986 году перемены не были прочными; более того, они едва начались. На одной из встреч в начале того года он сказал своим ближайшим помощникам, что “здесь, на самом верху, мы лучше информированы. Мы яснее, чем кто-либо другой, понимаем, что необходимы радикальные перемены”. Однако на тот момент Горбачев был слишком скован традиционной советской идеологией и обязательствами перед своими старыми друзьями и союзниками, чтобы осуществить какие-либо столь радикальные перемены.13


Если бы Рейган отверг Горбачева осенью 1986 года, это ослабило бы руку Горбачева, особенно в отношениях с КГБ и советскими военными. У них было бы больше сил противостоять его реформам, как внутри страны, так и за рубежом; традиционалисты в Москве могли бы утверждать, что Советский Союз все еще противостоит непреклонной, неизменной угрозе со стороны своего американского противника. Трудно представить, как Горбачев убедил советских военных остаться в стороне и разрешить мирные демократические революции в Восточной Европе в 1989 году, если советско-американские отношения оставались напряженными и враждебными в течение предыдущих трех лет.


Следовал ли Рейган летом и осенью 1986 года четкой, сознательной стратегии предоставления Горбачеву времени для демонтажа советской системы? Конечно, нет. На этом этапе сам Горбачев не знал, к чему ведут его внутренние реформы. Но Рейган получил представление о стиле Горбачева и его личности во время их первой встречи в Женеве, и он также получал сообщения об изменениях, происходящих в советском обществе, от Мэсси и других.


Стоит отметить, как взгляды Рейгана и Шульца контрастировали с тем, что советские специалисты ЦРУ говорили о Горбачеве в то время. В служебной записке в начале 1986 года Роберт Гейтс, ведущий советский аналитик ЦРУ и вскоре ставший его заместителем директора, утверждал, что “все, что мы видели с тех пор, как Горбачев пришел к власти, заставляет нас полагать, что в отношении фундаментальных целей и политики он пока остается в целом таким же негибким, как и его предшественники”.14


Интерпретация Горбачева, которая лежала в основе политики Рейгана в этот период, была, по сути, той, которую передал Мэсси: Горбачев стремился двигать Советский Союз в новых направлениях, и на него не следовало давить слишком сильно, потому что он находился под давлением сторонников жесткой линии, которые хотели загнать его реформы в тупик. Возможно, эта точка зрения была несколько упрощенной, потому что Горбачев не был полностью отделен от сторонников жесткой линии в коммунистической партии, КГБ и вооруженных силах; они привели его к власти и поддерживали с ними обширные связи. И все же взгляды Рейгана, разделяемые Шульцем, оказались более точными, чем взгляды ЦРУ или американских консерваторов, которые изображали Горбачева просто еще одним советским лидером, просто порождением обычных сил в советском аппарате. Рейган действовал инстинктивно, и в этот важный момент его инстинкты оказались верными.


-7-

ДЕРЖИТЕ ЕЕ ПОДАЛЬШЕ


Ее частые визиты в Белый дом в конце концов настигли Сюзанну Мэсси. Она совершила ошибку, как и многие другие в отношениях с Рональдом Рейганом, переоценив глубину его дружбы. В начале 1987 года Мэсси потерпела две серьезные неудачи. Во-первых, она безуспешно пыталась превратить свою неофициальную роль советника и носителя сообщений в официальную правительственную работу высокого уровня. Во-вторых, чиновники воссозданного Совета национальной безопасности развернули против нее кампанию, намекая, что она может быть проводником или подставным лицом в попытках КГБ повлиять на Рейгана.


Мэсси действовал на удивление без институциональной поддержки. Она не занимала официальной академической должности; она могла претендовать только на вольную принадлежность в качестве научного сотрудника и приглашенного ученого к Российскому исследовательскому центру Гарварда (ныне Центр российских и евразийских исследований Дэвиса). Ей не хватало денег. По ее собственной логике, поскольку она уже работала консультантом и эмиссаром президента, почему бы не превратить эту деятельность в оплачиваемую работу? В середине 1986 года сенатор Билл Коэн и сенатор Джон Хайнц, двое ее друзей, предложили Рейгану нанять ее. “Ее присутствие в СССР в официальном качестве вашей администрации могло бы стать двусторонним каналом для укрепления взаимопонимания и улучшения отношений”, - утверждали два сенатора-республиканца в письме президенту.1


В их письме не указывалось, какую работу следует дать Мэсси, но через несколько месяцев Мэсси сама это сделала. От ее амбиций захватывало дух. Администрация объявила, что Артур Хартман, который служил послом США в Москве с 1981 года, возвращается домой. Мэсси добивался назначения на его место. “Я хочу эту работу, потому что знаю, что в это критическое и волнующее время перемен в Советском Союзе я могу выполнить эту работу для вас лучше, чем кто-либо другой”, - написала Мэсси в записке, которую она отправила непосредственно Рейгану. Она сильно просчиталась. Хотя о назначении еще не было объявлено, к моменту получения записки Мэсси Рейган уже определился со своей кандидатурой, и выбор был очевиден: Джек Мэтлок, советский эксперт СНБ с 1983 года.2


Рейган поспешно отправил Мэсси обратно записку, в которой утверждал, что был “удивлен”, получив ее просьбу. “Я понятия не имел, что вам будет интересно стать ‘Нашим человеком’ в Москве”, - написал президент. Под напечатанным письмом Рейган нацарапал постскриптум. “Вы действительно ”доверенный советник ...", и я надеюсь, что вы им останетесь", - сказал он.3


Но вскоре консультативная роль Мэсси была поставлена под сомнение из-за трудностей администрации Рейгана и конфликтов из-за дипломатии Рейгана с Горбачевым. Скандал "Иран-Контрас" разразился в ноябре 1986 года, разоблачив тайные операции Совета национальной безопасности по установлению контактов с Ираном и получению средств для повстанческих сил, сражающихся с левым сандинистским правительством Никарагуа. На фоне разворачивающихся расследований в Конгрессе и Министерстве юстиции Рейган назначил нового советника по национальной безопасности Фрэнка Карлуччи и нового заместителя Колина Пауэлла. Они провели тщательную чистку в СНБ, сменив большую часть его персонала и установив новые порядки, согласно которым все должно было делаться честно и по уставу. Никаких секретных операций и никакого “фриланса”, - предупредил Пауэлл новую команду СНБ.4


Мэсси не имел никакого отношения к "Иран-контрас". Тем не менее, ее связи с Белым домом при Рейгане были установлены при тех же двух советниках по национальной безопасности, Роберте Макфарлейне и Джоне Пойндекстере, которые отвечали за секретные контакты с Ираном. Когда Карлуччи пришел к власти, он не беспокоился о Мэсси; у него были гораздо более серьезные заботы, прежде всего попытка предотвратить то, что казалось возможным крахом президентства Рейгана. Тем не менее, Мэсси вскоре привлек его внимание.


3 февраля 1987 года Мэсси прибыл в Белый дом и провел еще одну встречу с Рейганом один на один. Сообщалось, что в то время он находился в уединении, а в его администрации царил беспорядок. На прошлой неделе специальный комитет Сената опубликовал свой первый публичный доклад об Иран-Контрас, а заболевший директор ЦРУ Уильям Кейси подал в отставку. В тот день Мэсси разговаривала с Рейганом всего пять минут, но она передала ему рукописное послание, полученное ею в Москве, которое, как говорили, пришло от Михаила Горбачева. Рейган отправил Мэсси и ее записку государственному секретарю Джорджу Шульцу в Государственный департамент. “Я знаю, что сегодня вечером вы встречаетесь с Сюзанной Мэсси”, - написал Рейган. “Она передала эту рукописную записку от Горбачева. Он попросил ее передать это мне лично”.5


Мэсси часто беседовала с Богдановым в Москве. “Иногда мне передавали небольшие послания для Рейгана, всегда тщательно сформулированные и с самого начала”, - сказала она. В записке, которую Мэсси нес по этому случаю, предлагалась некая форма советско-американского соглашения о “национальном примирении” в Афганистане, которое открыло бы путь к прекращению войны, которую там вели советские войска. Рейган сказал Шульцу, что, по его мнению, Соединенным Штатам не следует соглашаться с этим советским предложением, и госсекретарь согласился с президентом. Шульц, однако, был раздражен готовностью Рейгана согласиться с закулисной дипломатией Мэсси. “Я скептически относился к тому, что это послание действительно исходило от Горбачева”, - позже писал Шульц. “Это было передано Сюзанне Мэсси Радомиром Богдановым, заместителем директора Советского института США и Канады и офицером КГБ.... Это был еще один пример путаницы, которую создают многочисленные неофициальные каналы”.6


Мэсси вернулся на очередную встречу с Рейганом в Белом доме менее чем через три недели, 25 февраля, посетив тем временем Москву. Однако на этот раз встречи один на один не было. Карлуччи дал слово: всякий раз, когда Мэсси встречался с президентом, он хотел быть там. “У нее [Мэсси], похоже, не было никаких планов — но именно поэтому я хотел присутствовать на встрече. Я хотел убедиться”, - объяснил Карлуччи в интервью два десятилетия спустя. “У них были замечательные отношения, и в конце встреч она целовала его в щеку. Она была совершенно безобидной”.7


Другие члены правительства США не были так уверены, и они стремились полностью прекратить контакты Рейгана с Мэсси. Мимолетное упоминание Карлуччи вопроса о том, была ли у Мэсси “повестка дня”, намекает на более масштабную проблему, лежащую в основе: это был не Иран-Контрас, а саммит в Рейкьявике и подозрение, что, как выразился журнал Time, Рейган “смягчился” по отношению к Советскому Союзу. Встреча на высшем уровне в Рейкьявике с Горбачевым в октябре прошлого года привела к ошеломляющему заявлению Рейгана о том, что он был бы готов двигаться в направлении ликвидации ядерного оружия. Даже несмотря на то, что эти переговоры сорвались, когда Рейган отказался ограничить свою стратегическую оборонную инициативу, эхо продолжало ощущаться в течение длительного времени, особенно в вашингтонском истеблишменте национальной безопасности. Воинствующие чиновники в Пентагоне, ЦРУ и других ведомствах — наследие четырех десятилетий холодной войны — опасались того, что Рейган может сделать в своих будущих отношениях с Горбачевым. “После Рейкьявика за Рейганом кто-то наблюдал весь оставшийся срок его пребывания у власти”, - вспоминал Нельсон Ледски, который в 1987-88 годах входил в Совет национальной безопасности при Рейгане. “Его окружали такие люди, как Карлуччи, Пауэлл, [глава администрации Белого дома Говард] Бейкер, Шульц”.8


Неизбежно растущее недоверие бюрократии национальной безопасности к Рейгану все больше распространялось на Мэсси, которого публично назвали незадолго до Рейкьявика одним из главных факторов, повлиявших на отношение президента к Советам. В начале 1987 года беспокойство по поводу Мэсси вылилось в кампанию перешептываний на высоком уровне — хотя, что характерно для Вашингтона, она велась тайно с использованием секретных документов.


Начиная с начала марта 1987 года служебные записки Белого дома о Сюзанне Мэсси — то есть обычные документы, в которых обсуждалось время или темы для разговоров на ее встречах с президентом, — стали сопровождаться другим секретным файлом. Оно было помечено как “Документ разведки СНБ”. Хотя титульный лист этого документа разведки сейчас находится в файлах Президентской библиотеки Рейгана, его содержание не было рассекречено. Однако интервью с одним из высокопоставленных чиновников Совета национальной безопасности при Рейгане в этот период проясняют суть разведывательного документа: в нем, по-видимому, высказывалось предположение, что Мэсси использовался советским КГБ в попытке повлиять на Рейгана. Конкретное обвинение было особенно отвратительным: оно очерняло Мэсси, пытаясь косвенным образом связать ее с безвкусным, раздутым из сенсаций делом о московском шпионаже, которое заполняло газеты в тот период.


В январе 1987 года Клейтону Лоунтри, бывшему охраннику морской пехоты посольства США в Москве, было предъявлено обвинение в шпионаже после того, как он признался в передаче секретной информации Советскому Союзу. У морского пехотинца завязался роман с женщиной, которая была переводчицей русского языка в посольстве, а она, в свою очередь, затем представила Лоунтри своему “дяде Саше”. Он оказался офицером КГБ, который начал получать секретные документы от Лоунтри. Когда дело получило огласку в первые недели 1987 года, газеты поместили на первых полосах статьи, утверждавшие, что Лоунтри позволил агентам КГБ бродить по американскому посольству ночью.9


Ничто из этого не имело никакого отношения к Мэсси. Но секретная вашингтонская кампания против Мэсси утверждала, что “дядя Саша”, агент КГБ, ведущий дело Лоунтри, был тем самым сотрудником КГБ, который отдельно разговаривал с Мэсси. “Дядя Саша также был куратором Сюзанны Мэсси”, - заявил в интервью для этой книги один чиновник, работавший в Совете национальной безопасности при Рейгане.10 Обвинение заключалось не в том, что Мэсси сознательно работала на КГБ, а в том, что она была одурачена, невольно будучи использованной КГБ в качестве того, что У.С. сотрудников разведки в ту эпоху холодной войны обычно называли “агентом влияния”.


Представляется чрезвычайно вероятным, что даже это надуманное утверждение было ложным. Контактом Мэсси в КГБ был Богданов — факт, о котором она сообщила в Белом доме Рейгана с самого начала своих бесед с Макфарлейном в Совете национальной безопасности в 1983 году. Во время судебного преследования Клейтона Лоунтри “Дядя Саша” впоследствии был идентифицирован как сотрудник КГБ по имени Алексей Ефимов, а не Богданов.11 Имело смысл, что они были бы другими людьми. Действительно ли КГБ поручил бы тайную работу по заманиванию в ловушку скромных морских охранников тому же самому человеку, который проводил свои дни, распространяя советскую точку зрения о контроле над вооружениями и мировых делах среди видных американских ученых, журналистов и дипломатов? Если это так, то предполагаемый “дядя Саша”, должно быть, был одновременно самым занятым и разносторонним агентом КГБ.


Как оказалось, обвинения против Лоунтри оказались значительно менее разрушительными, чем первоначально сообщалось. Позже в ходе детального анализа был сделан вывод, что Лоунтри никогда не допускал агентов КГБ в посольство. Тем не менее, в первые месяцы 1987 года, после того как разразилась история с Лоунтри, в Вашингтоне использовали дело московского посольства, чтобы отбить у Шульца охоту вести бизнес в Москве.12 И в то же время обвинение, связывающее Мэсси с “дядей Сашей”, было использовано в попытке отговорить Рейгана от разговора с Мэсси.


Чиновники из Совета национальной безопасности прибегли и к другим уловкам, чтобы попытаться обуздать Мэсси. Когда она вернулась из очередной поездки в Советский Союз в апреле 1987 года и попросила, как обычно, встретиться с Рейганом, Фриц Эрмарт, ведущий советский специалист в СНБ, составил записку Мэсси для подписания президентом. Эрмарт отправил предлагаемое письмо Карлуччи 23 апреля 1987 года с сопроводительной запиской, в которой говорилось, что написанное им было “разработано для того, чтобы препятствовать будущим визитам”. В нем говорилось:


Дорогая Сюзанна:


Большое вам спасибо за ваше письмо от 13 апреля.


Я рад, что ваша поездка в Советский Союз прошла успешно. Как вы можете себе представить, обстановка здесь стала довольно бурной. Именно по этой причине я не смог ответить на ваш звонок и не смогу встретиться с вами примерно 1 мая. Однако я был бы очень признателен, если бы вы проинформировали Фрэнка Карлуччи или ключевых членов его штаба о ваших впечатлениях от нынешней советской ситуации или, возможно, послали бы ему более подробный отчет о своих впечатлениях.


Мы с Нэнси передаем наши наилучшие пожелания.


Искренне,


[Рональд Рейган]


Эрмарт объяснил содержание письма Карлуччи в сопроводительной записке: “Президент может счесть его слишком недружелюбным. Но, если он ответит в своем естественном стиле, он, безусловно, будет поощрять будущие запросы о доступе. Это становится тем случаем, когда нам нужен его совет ”.13


Как и предполагал Эрмарт, Рейган действительно, по-видимому, счел письмо слишком недружелюбным. Оно так и не было отправлено. Вместо этого Мэсси была предоставлена встреча с Рейганом, о которой она просила. Тем не менее, попытки отделить Рейгана от Мэсси продолжались. 30 апреля Карлуччи отправил Рейгану служебную записку с копиями вице-президенту Джорджу Бушу и главе администрации Белого дома Говарду Бейкеру, в которой ставились под сомнение взгляды Мэсси на Советский Союз и, в частности, ее позитивное отношение к русскому национализму. Карлуччи писал:


Помимо своих художественных проектов, мисс Мэсси с энтузиазмом изучает то, что она называет “возрождением русского духа”, возрождением интереса среди русских к своей истории, культуре, народным обычаям и религии. Это возрождение имеет, с нашей точки зрения, много положительных аспектов, например, поиск морального ориентира, которого не смогла обеспечить коммунистическая идеология. Однако оно также демонстрирует негативные черты, такие как крайний шовинизм по отношению к нерусским (почти 50% советского населения), антисемитизм и враждебность ко всем западным влияниям, включая демократию и свободу мысли.14


-8-

ЗАМЕТКИ КАРЛУЧЧИ


Остается загадкой: какого рода делами занимались в поездках Мэсси взад-вперед между Москвой и Овальным кабинетом? Любая оценка роли Мэсси как носителя сообщений зависит от характера сообщений. Что Рейган и Горбачев (или Богданов, якобы представляющий его) пытались сказать друг другу?


Ответ можно найти в рукописных заметках, сделанных во время встречи Мэсси с Рейганом 25 февраля 1987 года — встречи, на посещении которой настоял Карлуччи. Эти заметки сделаны рукой Карлуччи, что он подтвердил в интервью для этой книги. Они демонстрируют, что дискуссии, проводимые косвенно, через Мэсси, напрямую касались сути дипломатии Рейгана на высшем уровне с Горбачевым.


Бурная встреча в Рейкьявике закончилась, так и не решив вопроса о том, когда и увидятся ли два лидера друг с другом снова. Теоретически, Горбачев должен был отправиться в Вашингтон на следующий саммит, а затем Рейган - в Москву. Но даты не были назначены — и фактически, Горбачев ясно давал понять, что не хочет проводить еще одну встречу с президентом, пока не будет уверен, что будут достигнуты ощутимые результаты.


Как показывают записи Карлуччи, в начале встречи 25 февраля Мэсси сделал обзор ситуации внутри Советского Союза и роли Горбачева как советского лидера. Он “продвигался вперед”, - сказала она. Он и его команда работали в направлении децентрализации и большей культурной открытости. Она говорила об усилиях по возрождению жизни в деревнях и “скромной попытке к плюрализму”.


Далее, как показывают заметки, Мэсси не смог удержаться от уничижительной ссылки на Мэтлока, нового посла США в Москве. “Джек бюрократ, неверное сообщение”, - написал Карлуччи, резюмируя то, что Мэсси говорил президенту. Мэтлок был бюрократом, и его назначение послало неправильный сигнал Советам.


Вскоре дискуссия перешла к советско-американской дипломатии. Мэсси утверждал, что президент должен пойти на решающую уступку Горбачеву: Рейган должен сначала посетить Москву, где-нибудь в 1987 году, перед любым саммитом в Вашингтоне. Она утверждала, что изменение порядка проведения саммитов успокоит советскую гордость. Она также сказала, что советский чиновник (то есть Богданов) сказал ей, что Горбачев беспокоился о своей личной безопасности; существовала угроза, что на него могут совершить покушение, если он приедет в Соединенные Штаты.


Как показывают записи Карлуччи, Рейган не купился ни на один из этих советских аргументов. Он сказал Мэсси:


Я жду их ответа. Хочу быть здесь. Тогда я иду туда. Если они будут ждать еще дольше, я не смогу туда пойти.1


Рейган настаивал сначала на встрече на высшем уровне в Вашингтоне. Он предупреждал, что если Советы в ближайшее время не примут приглашение Вашингтона, у него не будет времени посетить Москву для проведения второго саммита позже.


Затем заметки Карлуччи показывают прямой диалог между президентом (П.) и Мэсси (С.М.).


С.М. Если у вас есть, что мне сказать ему, я мог бы добраться до него и услышать, что он хочет сказать.


П. Послушайте, я понимаю, насколько он занят, но мы больше всего хотим принять его здесь. Есть ли о чем поговорить в Женеве [месте проведения американо-советских переговоров по контролю над вооружениями]. R [Рейкьявик] должен был указать путь к решению. Мы не остыли. Очень хотим видеть его здесь.


С.М. Ему нечего показать. Нужно что-то показать. То, что он пришел сюда, выглядит так, будто он бежит за тобой.


П. Мы хотели бы услышать его реакцию.


С.М. Я мог прочитать его ответ.


П. Мы по-прежнему стремимся туда.2


Трудно избежать вывода, что Богданов из КГБ и президент Соединенных Штатов использовали поездки Мэсси в своих собственных целях. Богданов и, возможно, другие в Москве использовали Мэсси, чтобы убедить президента пойти на большие уступки из симпатии к Горбачеву. Богданов мог выдвигать идеи, выдвигать предложения или аргументы и умолять о понимании в Вашингтоне так, как Горбачев не смог бы сделать сам. Президент, со своей стороны, использовал Мэсси для передачи сообщений Горбачеву, которые не должны были проходить через Государственный департамент или другие официальные правительственные каналы.


2 марта 1987 года, через пять дней после встречи Мэсси с Рейганом и Карлуччи, официальные лица в Белом доме подготовили письменное заявление, с которым Мэсси должен был выступить в Москве. Копия этого документа сейчас хранится в архиве президентской библиотеки Рейгана. В сообщении из пяти строк через один интервал говорится:


Первая леди и я по-прежнему с большим нетерпением ожидаем возможности приветствовать Вас и госпожу Горбачеву в Соединенных Штатах в 1987 году, а также моего приезда в СССР в следующем году. Нам многое предстоит обсудить в ходе нашего продолжающегося диалога с глазу на глаз, и я хотел бы надеяться услышать это от вас в ближайшее время.3


Файлы показывают, что помощники персонала Белого дома планировали доставить это сообщение Federal Express в квартиру Мэсси в Нью-Йорке. В интервью два десятилетия спустя Мэсси сказала, что никогда не получала такого FedEx, потому что к тому времени она переехала из Нью-Йорка в Кембридж. Но Мэсси подтвердила, что она получила это же сообщение из Белого дома Рейгана, лично или по телефону, и доставила его в Москву.4


С Federal Express или без нее, это была закулисная дипломатия Рейгана в ее квинтэссенции. Президент Соединенных Штатов общался с генеральным секретарем Коммунистической партии Советского Союза не по дипломатической почте, не через своего государственного секретаря, не по горячей линии, установленной в Белом доме и Кремле, а через одинокого, своеобразного носителя сообщений — нервного, предприимчивого американского автора, не имеющего официальных полномочий, но с безграничной верой в “душу” России.


ЧАСТЬ III

BERLIN


-1-

РЕЧЬ


Весной 1987 года, когда консерваторы возмущались примирительным подходом Рональда Рейгана к Михаилу Горбачеву, его помощники спорили по поводу речи, которую президент должен был произнести во время поездки в Европу. В июне президент должен был отправиться в Венецию на ежегодный экономический саммит лидеров семи крупнейших промышленно развитых стран. Оттуда по планам он должен был остановиться на день в Берлине. Вопрос был в том, что он должен был там сказать.


Речь, с которой Рейган в конце концов выступил, сейчас считается одним из самых запоминающихся моментов его президентства. Видеозаписи этой речи воспроизводятся практически в каждом документальном фильме об администрации Рейгана или окончании холодной войны. 12 июня 1987 года Рейган, стоя перед Бранденбургскими воротами и Берлинской стеной, обратился к Горбачеву со своим знаменитым призывом: “Мистер Горбачев, снесите эту стену”.


Речь о Берлинской стене находится в эпицентре исторических споров о Рональде Рейгане и его президентстве. В последующие годы возникли две радикально отличающиеся точки зрения. С одной стороны, речь была единственным триумфальным моментом, ведущим к окончанию холодной войны. С другой стороны, речь была просто демонстрацией, без содержания. Обе точки зрения неверны. Ни в одном из них не рассматриваются должным образом сложности или основополагающее значение речи о Берлинской стене.


Для американских консерваторов речь о Берлинской стене приобрела культовый статус. Это был последний вызов Рейгана Советскому Союзу — и, как они полагают, Михаил Горбачев фактически капитулировал, когда в ноябре 1989 года он не смог вмешаться, поскольку немцы внезапно начали разрушать стену. В музее президентской библиотеки Рональда Рейгана в Сими-Вэлли, Калифорния, участок Берлинской стены находится за главными дверями, откуда открывается вид на Тихий океан, памятник, выбранный в качестве непреходящего символа президентства Рейгана.


Среди самых преданных последователей Рейгана сложилась целая мифология о речи о Берлинской стене. Их можно назвать триумфальной школой — президент выступил, Советы дрогнули, стена рухнула. Представитель Дана Рорабахер, конгрессмен из Калифорнии и бывший спичрайтер Рейгана, утверждала в интервью для этой книги, что однажды после речи Рейгана Михаил Горбачев собрал своих помощников и сказал: “Вы знаете, этот Рейган, как только он вцепится в вас, он уже никогда не отпустит ... и если он говорит об этой стене, он никогда не отпустит, если мы что-нибудь не предпримем. Итак, что нам нужно сделать, так это найти способ разрушить стену и в то же время сохранить лицо ”.1


Это вымысел: за два десятилетия, прошедшие с речи Рейгана, не появилось никаких доказательств, подтверждающих рассказ Рорабахера. Триумфальная школа не в состоянии объяснить связь между речью Рейгана и событиями 1989 года. Еще более проблематично, что триумфальная школа игнорирует фактическую политику Рейгана в отношении Советского Союза во время речи о Берлинской стене. С осени 1986 года и до конца своего президентства в январе 1989 года Рейган фактически неуклонно продвигался к рабочему соглашению с Горбачевым, проводя серию саммитов и подписывая соглашения с советским лидером о контроле над вооружениями. В то время многие американские консерваторы, которые сейчас принадлежат к триумфальной школе, были в ярости на Рейгана.


Противоположная точка зрения на речь Рейгана о Берлинской стене гласит, что это был не более чем трюк. Приверженцы того, что можно было бы назвать театральной школой, не просто либералы или демократы с общей враждебностью по отношению к Рейгану. В театральную школу также входят, заметное место, ветераны администрации Джорджа Буша-старшего 1989-93 годов: так называемые реалисты, которые склонны были считать администрацию Рейгана чрезмерно моралистичной в своей внешней политике и недостаточно ориентированной на такие проблемы, как стабильность и баланс сил. Приверженцы театральной школы отмечают, что, если рассматривать речь о Берлинской стене строго как заявление о внешней политике, в ней даже не было сказано ничего особенно нового. Давним принципом американской политики было то, что стена должна быть разрушена.


В своей книге 1995 года "Окончание холодной войны, объединение Германии и трансформация Европы" Филип Зеликов и Кондолиза Райс, которые оба служили в администрации Джорджа Буша-старшего, принижали значение речи о Берлинской стене. Стена. Они утверждали, что администрация Рейгана несерьезно подкрепила речь действиями. “Американские дипломаты не рассматривали этот вопрос как часть реальной политической повестки дня”, - писали они.2


В интервью для этой книги Брент Скоукрофт, который служил советником по национальной безопасности Джорджа Буша-старшего, назвал линию Рейгана “снести эту стену" "крайне банальной. Эту [речь] все помнят сейчас. В то время это заявление было неуместным ”. Несмотря на точку зрения Скоукрофта, президент Джордж Буш-старший почувствовал себя вынужденным повторить слова Рейгана во время своего первого президентского визита в Европу весной 1989 года. “Я пытался убедить его [Буша] не делать этого”, - вспоминал Скоукрофт. “Он был очень предан Рейгану. Он не собирался отступать от программы Рейгана”.3


Внутри самой администрации Рейгана даже некоторые из внешнеполитических чиновников, которые играли центральную роль в общей дипломатии президента с Советским Союзом и особенно восхищались ею, похоже, согласились, по крайней мере неявно, с интерпретацией театральной школы. В своих мемуарах на 1138 страницах, наиболее подробном отчете о внешней политике Рейгана, который существует, государственный секретарь Джордж Шульц вообще не упоминает об этой речи. Джек Мэтлок, который сначала был советским советником Рейгана в Совете национальной безопасности, а затем американским посол в Москве также не обратил внимания на речь в своей собственной книге о Рейгане и Горбачеве.


Однако театральная интерпретация также не выдерживает критики. В ней не учитывается роль Рейгана как политического лидера. Как президент, Рейган был ответственен не только за определение американской внешней политики, но и за завоевание и поддержание ее общественной поддержки. Именно эта задача принципиально отличает любого президента от его внешнеполитических советников; именно поэтому роль Ричарда Никсона в сближении Америки с Китаем имела больший вес, чем роль Генри Киссинджера.


Во время речи о строительстве Берлинской стены Рональд Рейган уже подвергался нападкам в Соединенных Штатах за то, что его якобы принял Горбачев. Консерваторы были особенно возмущены. В сентябре 1986 года, когда КГБ арестовало корреспондента американского журнала Николаса Данилоффа в отместку за арест советского агента в Соединенных Штатах, Рейган скорее договорился об обмене, чем провел твердую линию. Отдельно ястребы в истеблишменте национальной безопасности были расстроены тем, что на саммите в Рейкьявике в октябре 1986 года Рейган говорил об отмене ядерного оружия.


И все же для Рейгана эти события были всего лишь прологом: у него было значительно больше дел, которые он хотел вести с Горбачевым. К весне 1987 года он успешно вел переговоры о проведении еще двух саммитов в Вашингтоне и Москве. Что еще более важно, его администрация продвигалась к заключению новаторского соглашения с Советским Союзом о контроле над вооружениями: Договора о ядерных силах средней дальности, который в конечном итоге должен был быть ратифицирован Сенатом. Идея такого договора начала вызывать значительную оппозицию в Вашингтоне.


Речь о Берлинской стене развернулась в прямо противоположном направлении от того, как она появилась. Это была антикоммунистическая речь, которая помогла сохранить поддержку президента, стремящегося улучшить отношения Америки с Советским Союзом. Это продемонстрировало американской общественности, что, даже продолжая вести дела с Горбачевым, Рейган не был введен в заблуждение харизматичным советским лидером и не изменил своих убеждений о природе советской системы. Речь о Берлинской стене была, в реальном смысле, политической предпосылкой для последующих усилий президента сотрудничать с Горбачевым в ослаблении напряженности времен холодной войны.


Это не означает, что речь Рейгана была просто политикой или грандиозным обманом. В ней также содержался значительный содержательный смысл. Требуя, чтобы Горбачев “снес эту стену”, Рейган излагал то, что составляло американские условия или, по крайней мере, идеи, по окончанию холодной войны. Во время выступления казалось, что атмосфера холодной войны предыдущих четырех десятилетий уже уступала место чему-то новому. Горбачев искал новые отношения с Соединенными Штатами. Западная и Восточная Германия двигались навстречу друг другу.


Открытым вопросом было, к чему все это приведет. Речь о Берлинской стене послужила напоминанием о том, что Соединенные Штаты были готовы пойти на компромисс с Горбачевым, но не за счет принятия постоянного раздела Берлина (или, расширительно, постоянного раздела Германии или Европы). В этом смысле речь была адресована как европейцам, так и американцам.


На первый взгляд речь о Берлинской стене казалась очевидным продолжением серии ранних антикоммунистических выступлений Рейгана: речи 1982 года, в которой он отправил марксизм-ленинизм на “свалку истории”, и еще более известной речи 1983 года, в которой Рейган заклеймил Советский Союз “империей зла”. Однако речь о Берлинской стене была иной, потому что в ней приходилось считаться с новым фактором: восхождением Горбачева. В то время как многие в Соединенных Штатах отвергали Горбачева как просто новое лицо той же старой советской политики, Рейган и Шульц этого не делали. Именно по этой причине советская политика Рейгана подверглась нападкам.


Таким образом, хотя речь у Берлинской стены подтвердила антикоммунизм, на котором Рейган основывал всю свою политическую карьеру, она также признала идею о том, что советская система, возможно, меняется. “Мы много слышим из Москвы о новой политике реформ и открытости”, - заявил Рейган в Берлине. “Некоторые политические заключенные были освобождены. Некоторые иностранные новостные передачи больше не глушатся .... Являются ли это началом глубоких перемен в советском государстве?”


В речи не было попытки ответить на этот вопрос. Но далее в ней был предложен новый критерий для оценки Горбачева и нового советского руководства:


Есть один знак, который Советы могут подать, который был бы безошибочным, который значительно продвинул бы дело свободы и мира. Генеральный секретарь Горбачев, если вы стремитесь к миру, если вы стремитесь к процветанию Советского Союза и Восточной Европы, если вы стремитесь к либерализации: подойдите сюда, к этим воротам!... Мистер Горбачев, снесите эту стену!


Речь Рейгана также предложила Горбачеву то же тематическое послание, которое другие чиновники администрации Рейгана, в частности Шульц, неоднократно передавали на частных встречах: в ней предлагалось, что способ сделать Советский Союз более процветающим - это присоединиться к международной системе и разрушить барьеры, которые отделяли Советский Союз и его восточноевропейских союзников от остального мира. Советскому лидеру нужно было снести стены, если он хотел возродить экономику своей страны.


Речь о Берлинской стене была результатом мучительного процесса в администрации Рейгана. Составление речи и решение Рейгана ее произнести отражали бурную динамику последних лет холодной войны, как за рубежом, так и в Вашингтоне. Это была действительно замечательная история.


-2-

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ГОДОВЩИНА


13 августа 1986 года Западный и Восточный Берлин отмечали отдельно и по-разному двадцать пятую годовщину эпохального дня, когда сотрудники службы безопасности Восточной Германии внезапно установили колючую проволоку, разделив город. Первоначальные барьеры, возведенные за ночь с 12 на 13 августа 1961 года, были быстро заменены бетонным сооружением со сторожевой башней и прожекторами, известным как Берлинская стена. Четверть века спустя стена оставалась неизменным символом холодной войны, барьером длиной почти в тридцать миль, который разделял кварталы, разделял семьи и не позволял жителям Восточного Берлина бежать на Запад, как они стремились сделать во все возрастающем количестве.


В Восточном Берлине двадцать пятая годовщина была отмечена военным парадом. Большие отряды войск и бронированных автомобилей медленно продвигались по широкому, просторному бульвару под названием Карл-Маркс-Аллея. Генеральный секретарь Коммунистической партии Восточной Германии Эрих Хонеккер (который в 1961 году, будучи главным помощником по вопросам безопасности предыдущего лидера Восточной Германии Вальтера Ульбрихта, лично наблюдал за строительством стены) стоял на трибуне вместе с другими представителями коммунистической партии и военными. Гигантский баннер на трибуне провозглашал “25 лет антифашистской оборонительной стене.” На плакатах на близлежащих улицах было изображение солдата в форме и шлеме из Восточной Германии со словами: “13 августа 1961-86: пример для рабочих мест и вооруженных сил”.


В Западном Берлине канцлер Германии Гельмут Коль на церемонии в немецком рейхстаге (здании парламента) провозгласил, что “мы никогда не привыкнем и не сможем привыкнуть к этому памятнику бесчеловечности”. Берлинская стена, продолжил Коль, “является, пожалуй, наиболее заметным выражением моральной пропасти между свободной демократией и тоталитарной диктатурой”.1 У стены было несколько небольших народных протестов со стороны западных немцев. В одном из них, на контрольно-пропускном пункте Чарли, пункте пересечения границы между Восточным и Западным Берлином, ночью собралось около трехсот человек, в некоторых случаях они на несколько коротких мгновений переходили границу, прежде чем их отбрасывали сотрудники службы безопасности Восточной Германии или они предусмотрительно возвращались обратно самостоятельно. Пара протестующих бросала камни в восточногерманских охранников. Советский посол в Восточной Германии Юлий Квицинский впоследствии подал официальный протест властям союзников в Западном Берлине, назвав демонстрации “широкомасштабной провокационной кампанией".”


В целом, однако, празднование годовщины в Западном Берлине прошло сдержанно. Западные немцы все больше нервничали из-за возможности ядерной конфронтации между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Они начинали учиться жить со стеной и двигаться к принятию и примирению с Восточной Германией. Сам Коль, осудив безнравственность стены, осторожно добавил несколько нот надежды на улучшение отношений с правительством Хонеккера. “Мы по-прежнему готовы к политике небольших шагов в интересах немецкого народа”, - сказал он. Другие западногерманские чиновники пошли дальше. Эберхард Дипген, мэр Западного Берлина, курировал планы реконструкции района вокруг Рейхстага вдоль границы между двумя частями города; план был основан на том, что жителям Западного Берлина пора быть реалистами и перестать мечтать о том, что стена рухнет.2


Американская точка зрения была иной. За два дня до двадцать пятой годовщины строительства стены Белый дом опубликовал стенограмму так называемого интервью, которое президент Рональд Рейган дал Das Bild, газете с самым большим тиражом в Западной Германии. Слова Рейгана были, по сути, просто набором письменных ответов на письменные вопросы, представленные газетой, — ответы такого рода, которые обычно составлялись от имени президента чиновниками администрации Рейгана более низкого уровня. Тем не менее, высказывания Рейгана попали на первые полосы новостей в Германии. “Я хотел бы, чтобы стена рухнула сегодня, и я призываю ответственных демонтировать ее”, - заявил он. “Ни один режим не сможет достичь подлинной легитимности в глазах своего собственного народа, если с этими людьми собственное правительство обращается как с заключенными”.3


Президент, возможно, никогда не видел этих слов до того, как они были обнародованы. Но на следующий день Рейгана снова спросили о Берлинской стене на пресс-конференции в Чикаго. Президент немного помялся, затем предложил ответ, аналогичный тому, что был изложен в письменном виде накануне. “Не странно ли, что во всех этих ситуациях, когда другие люди возводят стены, чтобы не впускать врага, и есть только одна часть мира и одна философия, где они должны возводить стены, чтобы удержать своих людей внутри?” он спросил. “Может быть, они скоро поймут, что с этим что-то не так”.4


К 1980-м годам Берлин на протяжении многих лет был темой, которой американские лидеры избегали. “Берлин был третьим рельсом для всех”, - заметил Барри Левенкрон, специалист Госдепартамента по Европе. “Эта тема только что была поднята”.5 Причина заключалась в бурной истории Берлина, находившегося в центре ранних споров времен холодной войны, и в неустойчивом равновесии, возникшем в результате строительства Берлинской стены в начале правления администрации Кеннеди.


Германия была разделена с тех пор, как американские, британские и французские войска и Советская Красная Армия оккупировали страну после Второй мировой войны. В последующие годы зоны трех западных союзников были объединены в Западную Германию, в то время как территория, находящаяся под советским контролем, стала Восточной Германией. Город Берлин, расположенный в Восточной Германии, более чем в ста милях от Запада, сам был разделен оккупирующими державами, и эти подразделения в конечном итоге стали Западным и Восточным Берлином. При Иосифе Сталине Советский Союз ввел сухопутную блокаду в попытке вытеснить западные державы из Берлина, но союзники ответили воздушным десантом в Берлин в 1948-49 годах, и Советы в конце концов отступили.


В течение первых шестнадцати лет после окончания войны в отдельных районах Берлина существовала свобода передвижения. Фактически это означало, что жители Восточного Берлина могли отреагировать на экономические лишения и политические репрессии коммунистического правительства Восточной Германии переездом в Западный Берлин, а часто и оттуда в другие районы Западной Германии. Многие жители Восточного Берлина и другие восточные немцы пошли этим путем — тем более после того, как восточногерманский режим во главе с Вальтером Ульбрихтом подавил восстание, вспыхнувшее в Восточном Берлине в 1953 году. Ульбрихт неоднократно призывал Москву сделать что-нибудь, чтобы остановить отток, или позволить ему действовать самостоятельно.


В 1958 году Никита Хрущев вызвал новый берлинский кризис, заявив, что в течение шести месяцев он либо отменит формальные договоренности четырех держав об оккупации города, либо передаст контроль над доступом в Берлин Восточной Германии Ульбрихта. В то время он отражал безрассудную уверенность в Москве после советского запуска ее спутника Sputnik. “Берлин - это яички Запада”, - однажды сказал Хрущев. “Каждый раз, когда я хочу заставить Запад кричать, я сжимаю Берлин”. Однако администрация Эйзенхауэра стояла на своем, и Хрущев пропустил крайний срок, решив вместо этого нанести визит в Соединенные Штаты.6


В 1959 году Ульбрихт попытался коллективизировать оставшиеся частные сельскохозяйственные угодья в Восточной Германии, вызвав новый исход на Запад, который вскоре достиг 10 000 человек в месяц, а затем продолжал расти. Более 120 000 восточных немцев покинули страну в 1959 году и более 180 000 в 1960 году. Общая численность населения Восточной Германии сокращалась.7 Поток беженцев не только лишил экономику Восточной Германии профессионалов и другого необходимого персонала, но и подорвал контроль коммунистического режима над страной. Ульбрихту и его помощникам приходилось быть осторожными в подавлении инакомыслия, или в введении трудовой дисциплины, или в проведении воинской повинности, потому что они должны были беспокоиться о том, что недовольные уедут на Запад.


Ульбрихт оказал давление на Хрущева, чтобы тот оказал ему больше поддержки и помог остановить отток. В 1961 году, вскоре после того, как Джон Ф. Кеннеди сменил Эйзенхауэра на посту президента, Хрущев намеренно возобновил напряженность вокруг Берлина, в очередной раз предположив, что он может вытеснить западные державы или ограничить их доступ в город. Реакция Кеннеди казалась жесткой: на встрече на высшем уровне в Вене в начале июня он ясно дал понять, что Соединенные Штаты будут готовы применить силу для защиты западного присутствия в Берлине и права союзных держав въезжать в город и выезжать из него. В обращении к американскому народу несколько недель спустя Кеннеди сказал: “Мы не можем и не позволим коммунистам вытеснить нас из Берлина ни постепенно, ни силой”. Он также увеличил оборонный бюджет, предпринял шаги по увеличению численности армии и добился разрешения на призыв резервистов.8


Однако ответ Кеннеди также оставил лазейку, возможность, которой сначала Ульбрихт, а впоследствии и Хрущев решили воспользоваться. Безусловно, американский президент был конкретен в защите западного присутствия в Берлине; по сути, Кеннеди придерживался политики администрации Трумэна во время берлинской воздушной переброски. В то же время, однако, Кеннеди не взял на себя никаких обязательств перед жителями Восточного Берлина. Это подсказало Ульбрихту и Хрущеву возможное решение: почему бы не согласиться с Кеннеди и не оставить западные державы в покое в Западном Берлине, но также отрезать Восточный Берлин от Запада?


Через две недели после венского саммита Ульбрихт провел пресс-конференцию, на которой, обсуждая различные районы Берлина, он в какой-то момент выступил со странным опровержением: “Ни у кого нет намерения строить стену”. Эти замечания вызвали то, что немцы называли Torschlusspanik — страх, что открытая дверь с Востока на Запад вот-вот закроется. Число беженцев резко возросло.9


В течение следующих недель, в июле и начале августа 1961 года, Ульбрихт заручился поддержкой Москвы и своих союзников по Варшавскому договору в строительстве баррикады между Восточным и Западным Берлином. Наконец, в ночные часы с 12 на 13 августа помощники Ульбрихта и Министерство безопасности, или Штази, провели операцию "Роза" - кодовое название, которое они использовали при подготовке. Они натянули колючую проволоку, которую тайно накапливали неделями; перерезали телефонные линии между Восточным и Западным Берлином; и ограничили движение автомобилей, метро и поездов между двумя частями города. Они тщательно не предпринимали ничего, чтобы ограничить перевозки между Западным Берлином и Западной Германией, таким образом избегая любого повторения неудавшегося эмбарго 1948-49 годов.


Кеннеди сказал своим советникам, что ожидает строительства стены или чего-то подобного. По расчетам Кеннеди, это был бы способ положить конец советско-американской напряженности из-за Берлина без войны. Это было решение, которое позволило бы стабилизировать город и, помимо этого, сохранить статус-кво в Европе. “Президент Кеннеди в то время — и это было примерно за десять дней до возведения Стены — решил, что им придется что-то предпринять, потому что Восточная Германия истекала кровью из-за оттока людей, чрезвычайно ценных людей, и это разрушило бы весь Восточный блок, который советы считали основополагающим фактором своей безопасности”, - вспоминал Уолт У. Ростоу, заместитель советника Кеннеди по национальной безопасности, в интервью четверть века спустя. “Президент Кеннеди продолжал говорить, что, когда они возведут стену, или что бы это ни было, что преградит выход, мы ничего не сможем с этим поделать, потому что он едва смог бы объединить западный альянс в защиту Западного Берлина.... Если бы мы снесли колючую проволоку, они могли бы предпринять другие действия, чтобы остановить отток населения, отодвинуть стену еще дальше”, - сказал Ростоу. “Сносить ее было бы бесполезно. Советы не собирались становиться свидетелями роспуска Восточного альянса. А Запад не собирался форсировать роспуск Восточного альянса”.10


Два года спустя, когда стена стала постоянным атрибутом Берлина, Кеннеди посетил город, решив произнести там одну из своих самых запоминающихся речей, в обращении которой содержались ярые антикоммунистические темы:


В мире много людей, которые на самом деле не понимают или говорят, что не понимают, в чем заключается большая проблема между свободным миром и коммунистическим миром. Пусть они приезжают в Берлин!


Некоторые говорят, что коммунизм - это волна будущего. Пусть они приезжают в Берлин!


И есть некоторые, кто говорит, что в Европе и в других местах мы можем работать с коммунистами. Пусть они приезжают в Берлин!…


Все свободные люди, где бы они ни жили, являются гражданами Берлина, и поэтому, как свободный человек, я горжусь словами ‘Я - берлинец’.


Артур М. Шлезингер-младший, помощник Кеннеди, а позднее его биограф, сообщил, что визит Кеннеди был принят “так, как если бы это было второе пришествие”. Когда президент выступал перед ратушей Шöенеберг, мэрией Западного Берлина, “Истерия почти зримо распространилась по площади. Кеннеди сначала был взволнован, затем встревожен; он чувствовал, как он заметил по возвращении, что, если бы он сказал: ”Маршируйте к стене — разрушьте ее", его слушатели вышли бы маршем".11


Однако на самом деле реакция западных немцев на Кеннеди была значительно более сложной, чем признается в триумфальном отчете Шлезингера. Позволив строительству Берлинской стены пройти беспрепятственно, Кеннеди остановился на решении, которое позволило избежать войны между сверхдержавами. Однако он также продемонстрировал западным немцам, что готов согласиться с разделом Берлина.


Некоторые жители Западного Берлина, в том числе несколько самых известных жителей города, были встревожены пассивностью американцев. Среди них был мэр Западного Берлина Вилли Брандт (который, фактически, стоял на трибуне рядом с Кеннеди во время его речи “Берлинер”). В интервью более чем четыре десятилетия спустя Эгон Бар, давний соратник Брандта и советник по внешней политике, вспоминал, что, когда восточные немцы построили стену, “это была горькая ситуация для нас”, которая побудила Брандта направить гневный протест Кеннеди. “Нам никто не помогал”, - сказал Бар. “Эта проклятая стена была началом нашей мысли о том, что мы должны сами заботиться об интересах Германии”.12


“Я не большой поклонник Кеннеди”, - сказал Эберхард Дипген, которому было двадцать лет, когда была построена стена, а позже он занимал пост мэра Западного Берлина в 1980-х и мэра воссоединенного Берлина в 1990-х годах. “Своей политикой он фактически создал проблему Стены. Когда он сократил американские гарантии со всего Берлина до западной части города, он сделал строительство стены политически возможным”.13


Для этих немцев признание Кеннеди Берлинской стены преподало урок: те, кто стремился преодолеть разделение Берлина или Германии, не могли полагаться исключительно на американцев. Им нужно было посмотреть на другую сторону: на Москву, Восточную Германию или Восточный Берлин.


Существовала грубая корреляция между теми жителями Западного Берлина, которые были расстроены решением АМЕРИКИ разрешить строительство стены, и теми, кто годы спустя играл активную роль в стремлении улучшить отношения с Советским Союзом или дистанцироваться от американской внешней политики. В течение десятилетия после возведения стены Брандт, будучи канцлером Германии, начал свою политику Ostpolitik, разработав новаторские соглашения с Советским Союзом, Польшей, а затем Восточной Германией.


Со своей стороны, Дипген годы спустя часто пытался воспрепятствовать тому, что американцы хотели сделать в Берлине. Когда в начале 1987 года официальные лица США начали говорить о возможности того, что Рейган выступит с речью перед Берлинской стеной и Бранденбургскими воротами, главным противником этой идеи был мэр Западного Берлина Эберхард Дипген.


После знаменитой речи Кеннеди тема Берлина практически исчезла из американского политического дискурса. Эту тему лучше было оставить в покое, обсуждать ее было слишком рискованно.


-3-

ДНЕВНОЙ ВИЗИТ КАНДИДАТА В ПРЕЗИДЕНТЫ


На протяжении многих лет Рональд Рейган неоднократно высказывал ту же жалобу на Берлинскую стену, что и Вилли Брандт: что Джон Ф. Кеннеди должен был что-то сделать, чтобы остановить ее строительство. В одном из писем, написанных незадолго до его президентской кампании 1980 года, он сказал одному из своих последователей: “Я согласен с вами по поводу упущенной возможности в Берлине, когда мы могли бы снести стену и предотвратить ее завершение без каких-либо военных действий”.1


Рейган посетил Берлин всего один раз менее чем за день до своего прибытия в Белый дом. Это было во время турне Рейгана по нескольким европейским столицам в конце 1978 года, как раз когда он готовился к своей второй кампании по выдвижению республиканской партии в президенты. Советники Рейгана по внешней политике во главе с Ричардом Алленом, бывшим помощником Ричарда Никсона, стремились помочь Рейгану преодолеть представления о том, что он был бы слишком опасен во внешней политике — именно те опасения, которые погубили кандидатуру консервативного предшественника Рейгана-республиканца Барри Голдуотера в 1964 году.


В служебной записке, адресованной непосредственно Рейгану летом 1978 года из его офиса в Институте Гувера при Стэнфордском университете, Аллен сказал:


Для многих вы производите впечатление “бряцающего оружием”, “нажимающего на кнопки” или “слишком охотно посылающего морскую пехоту”. Этот ложный образ с радостью усиливается средствами массовой информации…


Аллен предположил, что, не меняя своих твердых взглядов, Рейган, возможно, захочет


чтобы смягчить изложение вашего послания.... В конце концов, вы пытаетесь показать себя с лучшей стороны; при этом вам придется казаться более “президентским”, чем респондентом викторины.2


С Рейганом во время его поездки в Европу в конце 1978 года были Аллен, его жена Нэнси и давний советник Рейгана Питер Ханнафорд. Во время их первой остановки в Лондоне Рейган посетил парламент для переговоров с лидером оппозиции от Консервативной партии Маргарет Тэтчер (которая через пять месяцев станет премьер-министром). Они встречались однажды раньше, когда Рейган посещал Лондон тремя годами ранее. По этому случаю Рейган и Тэтчер в общих чертах обсудили экономические проблемы и важность свободных рынков. На этот раз главным предметом обсуждения была новая мобильная советская баллистическая ракета SS-20, оружие средней дальности, которое могло поражать цели в Западной Европе изнутри Советского Союза.3


В Бонне Рейган встретился с канцлером Германии Гельмутом Шмидтом, а также с Гельмутом Колем, тогдашним лидером консервативного Христианско-демократического союза. Шмидт был высокомерен, и даже Коль был поражен в то время отсутствием опыта у Рейгана. “Он понятия не имел о Европе или о Германии”, - размышлял Коль в интервью три десятилетия спустя. “У него были, скажем так, минимальные знания о мире. Но он был очень открытым, и в своих отношениях со мной Рейган был невероятно дружелюбен с самого начала.” В течение нескольких лет дружба Рейгана с Колем, как оказалось, имела огромное значение для прочных отношений между Соединенными Штатами и Западной Европой.4


Рейган и его сопровождающие вылетели в Берлин, где остановились в отеле Kempinski. На следующее утро берлинские официальные лица устроили Рейгану и его сопровождающим экскурсию по городу. Рейганы увидели Берлинскую стену и сфотографировались на контрольно-пропускном пункте Чарли, одном из пунктов пересечения границы между Восточным и Западным Берлином.


Позже, после брифинга американских военных, Рейган сказал, что хотел бы пересечь границу Восточного Берлина. Сотрудники консульства США сопровождали его и его сопровождающих в очень короткой поездке через контрольно-пропускной пункт Чарли на Александерплац в Восточном Берлине, менее чем в полумиле отсюда. Эта дневная экскурсия была единственным разом, когда Рейган побывал в коммунистической стране по другую сторону европейского железного занавеса, почти до конца своего президентства; он не посещал Советский Союз до своей поездки в Москву в 1988 году.


Рейгану и всем остальным в его партии было приказано держать свои американские паспорта на виду и прижатыми к стеклу автомобиля. На Александерплац, в центре Восточного Берлина, Нэнси Рейган и жена Ханнафорда отправились посмотреть на государственный универмаг, в то время как Рейган, Аллен и Ханнафорд ждали снаружи. Внезапно трое мужчин стали свидетелями того, как восточногерманские полицейские (сокращение от Volkspolizisten, “народная полиция”) остановили одинокого молодого человека с сумками для покупок. “Они потребовали от него предъявить документы, удостоверяющие личность, и их обращение выглядело как чистое преследование”, - позже писал Ханнафорд.


Никто из них не слышал разговора между мужчиной и полицией и не видел, как произошло что-то еще. Однако Ханнафорд позже утверждал: “Глядя на эту сцену, Рональд Рейган, самый сильный поборник свободы, какого только можно было найти, увидел в этом пример авторитарного угнетения в действии. Это событие, о котором он много раз упоминал по возвращении в Соединенные Штаты”.5 Если так, то это была самая тонкая из возможных тросточек для обоснования внешнеполитических суждений; это подняло вопрос о том, знал ли Рейган, что иногда происходит на остановках расовых меньшинств в Соединенных Штатах.


Десятилетия спустя помощники, сопровождавшие Рейгана, во многом разъяснили более широкий смысл этой поездки 1978 года. Аллен утверждал в интервью, что Рейган, стоя у Берлинской стены, сказал ему: “Дик, мы должны найти способ разрушить эту штуку”. Ханнафорд сказал, что вид Восточного Берлина “оказал очень сильное влияние на Рейганов”. Когда Ханнафорд показали место, где ранее был застрелен молодой восточногерманец при попытке к бегству, он сказал: “Вы могли видеть, как напряглись мышцы челюсти [Рейгана], и чувство решимости было очень, очень сильным”.6


Однако помощники Рейгана поделились этими воспоминаниями только много лет спустя, задним числом, после падения Берлинской стены. Неясно, как много остановка в Берлине значила для Рейгана в то время. Новостная заметка о Рейгане на следующий день в Die Welt , консервативной ежедневной газете Западной Германии, была посвящена его критике администрации Картера и, в частности, беспокойству в Европе по поводу советских ракет SS-20. На газетной фотографии Рейганов на контрольно-пропускном пункте Чарли изображена пара, чопорно и одиноко стоящая под дождем, а Нэнси Рейган прикрывается зонтиком.7 Берлин казался не более чем очередной беспорядочной остановкой перед кампанией для начинающего кандидата в президенты.


Когда Рейган в следующий раз вернулся в Берлин в середине 1982 года, в городе царило смятение. К тому времени он уже был президентом почти полтора года, и его администрация была в разгаре кампании по установке новых американских ракет средней дальности "Першинг" и крылатых ракет в Европе, чтобы помочь компенсировать советские SS-20. Хотя эти усилия были решительно поддержаны западногерманским правительством канцлера Гельмута Шмидта, они также активизировали сильное оппозиционное движение.


На саммите западных лидеров НАТО в Бонне Рейгана приветствовали триста тысяч антивоенных демонстрантов, что стало крупнейшим собранием немцев со времен Второй мировой войны. На той неделе аналогичные собрания прошли в Лондоне, Париже, Риме и Нью-Йорке. Рейган стремился помешать антиядерному движению, заявив в речи перед парламентом Западной Германии: “Для тех, кто выступает за мир, мое сердце с вами. Я был бы во главе вашего парада, если бы верил, что марширование в одиночку может создать более безопасный мир”.8


Когда 11 июня 1982 года Рейган прилетел в Западный Берлин с трехчасовым визитом, десятки тысяч демонстрантов собрались, чтобы осудить его, неся плакаты с надписями “Назад в Голливуд” и “Убирайся, ковбой”. Во время марша звонили церковные колокола, подчеркивая поддержку западногерманскими церквями антиядерного движения. В конце концов, митинг в Западном Берлине перерос в насилие, когда тысячи молодых протестующих, надев шлемы для защиты, разбивали витрины магазинов, переворачивали автомобили, бросали камни и тротуарный материал и устраивали поджоги. В попытке сдержать беспорядки полиция Западного Берлина натянула колючую проволоку; применила слезоточивый газ, водометы и дубинки; и вела ожесточенные бои с демонстрантами вдоль Курфюрстендамм, широкого бульвара в центре Западного Берлина.9


Рейган выбрал случай, чтобы обнародовать то, что он назвал “новой берлинской инициативой”. Это был сборник предложений, ни одно из которых не имело далеко идущих последствий, по снижению рисков ядерной войны посредством обмена информацией и уведомления о военных учениях. Он предложил не пускать американские ракеты в Европу, если Советы ликвидируют свои SS-20 и другие ракеты средней дальности. “Если председатель Брежнев согласится на это, мы готовы отказаться от всех наших крылатых ракет наземного базирования и ракет ”Першинг II", - сказал Рейган. Советский президент Леонид Брежнев находился к тому времени на последних шести месяцах своей жизни, и предложения Рейгана ни к чему не привели.10


Рейган не обошел вниманием тему стены. Действительно, во время своей поездки 1982 года он предложил предварительный просмотр тем, которые он будет более полно продвигать пять лет спустя. Сразу по прибытии в Западный Берлин он сказал одной аудитории:


Вы знаете, если бы у меня была возможность, я бы хотел задать советским лидерам один вопрос — на самом деле, я мог бы засунуть этот вопрос в бутылку и швырнуть ее через стену, когда я приду туда сегодня. Я действительно хочу услышать их объяснения. Почему там эта стена? Почему они так боятся свободы по эту сторону стены? Ну, правда в том, что они до смерти боятся этого, потому что знают, что свобода захватывает, и они не осмеливаются оставить свой народ вкусить ее.11


Рейган нанес еще один быстрый визит на контрольно-пропускной пункт Чарли. Его спросили, что он думает о стене. “Она такая же уродливая, как и идея, стоящая за ней”, - сказал он.12


В 1980-х годах западные немцы в целом и жители Западного Берлина в частности становились все более невосприимчивыми к подобной риторике американских лидеров. В какой-то момент во время своего визита 1982 года Рейган попытался привлечь внимание к связям между американцами и жителями Берлина, напомнив о декларации Джона Ф. Кеннеди “Я - берлинец”. Хотя Рейган время от времени жаловался на бездействие Кеннеди, позволившего построить стену, он, казалось, был счастлив присоединиться к речи Кеннеди, которую американцы так хорошо знали. “Мы все помним волнующие слова Джона Кеннеди, когда он посетил Берлин”, - сказал Рейган. “Я могу только добавить, что мы в Америке и на Западе тоже по-прежнему берлинцы и всегда будем ими”.13


Тем не менее, эти ссылки на риторику Кеннеди послужили лишь для того, чтобы затушевать разногласия, возникшие между Соединенными Штатами и Западной Германией. Действительно, в 1983 году, когда американские официальные лица предложили идею масштабного празднования двадцатой годовщины “берлинской” речи Кеннеди, они, к своему ужасу, обнаружили, что немцев это не особенно заинтересовало.14 В Соединенных Штатах речь была предметом гордости; в Западном Берлине о ней вспоминали с оттенком меланхолии. В результате годовщине позволили пройти в безвестности.


Затянувшееся испытание воли между Соединенными Штатами и Советским Союзом по поводу ракет средней дальности в Европе все больше выбивало немцев из колеи. Западногерманские правительства Шмидта и Коля, сменивших его в октябре 1982 года, поддержали развертывание "Першинга II" и крылатых ракет. Обоснование было ясным: без этих американских ракет советские SS-20 могли бы позволить Москве подвергнуть Западную Европу ядерному шантажу. Однако однажды администрация Рейгана и ее западные союзники решили, что НАТО следовало развернуть свои собственные ракеты средней дальности в ответ на действия Советов, тогда многие в Западной Германии начали высказывать новый набор опасений: что холодная война может перерасти в ядерный конфликт, который может начаться на немецкой земле. Возможно, с новым развертыванием ракет, которые не могли пересечь Атлантический океан, администрация Рейгана и Советский Союз, чьи отношения в 1983 году были более напряженными, чем когда—либо со времен карибского ракетного кризиса, могли бы меньше колебаться в отношении ведения ограниченной ядерной войны, которая затронула бы только Европу. “Европейцы боялись, что Америка не будет достаточно заинтересована в опасностях этого нового оружия, потому что оно все равно не сможет достичь Америки”, - объяснил Рихард фон Вайцзеккер, который занимал пост мэра Западного Берлина в первые годы правления Рейгана и стал президентом Западной Германии в 1984 году.15


Всплеск антиядерных настроений способствовал возникновению необычной новой формы немецкого национализма, которая иногда охватывала давние разногласия между Западной и Восточной Германией. В какой-то момент бывший канцлер Западной Германии Вилли Брандт назвал новые ракеты, размещенные на немецкой земле, “делом рук дьявола”. Президент Восточной Германии Эрих Хонеккер подхватил фразу Брандта и начал использовать ее сам. Хонеккер также начал говорить о “коалиции разума” между Бонном и Берлином, предполагая, что он хотел бы, чтобы как американские, так и советские ракеты были убраны с немецкой земли.


По словам Эгона Кренца, главного помощника Хонеккера и предполагаемого наследника, советские официальные лица были возмущены тем, что говорил Хонеккер. В июле 1984 года две статьи в Правде, органе советской коммунистической партии, внезапно предупредили об опасностях воссоединения Германии. Несколько недель спустя Хонеккер был вызван на секретную встречу в Москву. Там самые высокопоставленные лидеры Советского Союза — среди них генеральный секретарь Коммунистической партии Константин Черненко, министр обороны Дмитрий Устинов и подающий надежды молодой чиновник коммунистической партии Михаил Горбачев — уведомили Хонеккера, что он должен проводить свою внешнюю политику в соответствии с политикой Москвы и не должен слишком дружить с западными немцами.


Черненко предупредил, что “вопрос, касающийся развития отношений между ГДР [Восточной Германией] и ФРГ [Западной Германией], является вопросом нашей общей глобальной политики. Этот вопрос напрямую затрагивает Советский Союз и все социалистическое сообщество”. Он сказал, что не видит, как потепление в отношении Западной Германии могло бы как-то компенсировать ущерб, причиненный американскими ракетами.16


Горбачев, будучи помощником Черненко, был особенно откровенен, предупреждая восточных немцев не сбиваться с пути истинного. “На этих переговорах Горбачев, так сказать, придерживался жесткой линии”, - вспоминал Кренц. “Он очень резко критиковал Хонеккера”.17


Другие факторы, помимо развертывания ракет, также подталкивали Западную и Восточную Германию друг к другу. В середине 1980-х мощные экономические силы побудили Хонеккера повернуться лицом к Западу. Восточные немцы отчаянно нуждались в твердой валюте. В 1983 году Франц Йозеф Штраус, премьер-министр Баварии, который был самым видным консервативным политиком Западной Германии, помог организовать поддерживаемый правительством заем в размере одного миллиарда марок (тогда около четырехсот миллионов долларов) Восточной Германии, что стало знаковой сделкой.


В последующие годы Хонеккер искал и получал все возрастающие объемы финансовой помощи от Западной Германии. Взамен Хонеккер был готов разрешить большему числу восточных немцев эмигрировать на Запад и облегчить западным немцам посещение своих семей на Востоке. К середине 1984 года Хонеккер горячо и публично говорил о том, чтобы совершить то, что стало бы первым визитом восточногерманского лидера в Западную Германию. Сопротивление Москвы вынудило его отложить эту идею. В том же В комментарии “Правды”, выступавшей против воссоединения Германии, Советы также предупреждали, что Западная Германия использует "экономические рычаги и политические контакты" для подрыва коммунистической системы Восточной Германии.18


Короче говоря, к середине 1980-х годов Западная Германия начала проводить сознательную стратегию ослабления напряженности времен холодной войны путем примирения с Восточной Германией. В некотором смысле это усилие было естественным продолжением политики Ostpolitik 1970-х годов, стремления Брандта улучшить отношения с Советским Союзом и Восточной Европой. “В конечном счете мы были убеждены — я могу сказать это также от имени Вилли Брандта — что мы пытаемся преодолеть разделение Германии”, - сказал Эгон Бар, давний помощник и советник Брандта.19


Западные немцы все больше уставали от конфронтации времен холодной войны и скептически относились к американской политике. Изменение настроений можно было заметить не только в общественном мнении или внутри оппозиционной социал-демократической партии, но и среди более консервативных лидеров Западной Германии. В Западном Берлине мэр Эберхард Дипген, член консервативного Христианско-демократического союза, начал искать нового сотрудничества с восточными немцами по таким местным вопросам, как дорожное движение и поставки газа. “В те времена западные немцы были на пути к тому, чтобы все больше и больше соглашаться с разделением Германии”, - размышлял Дипген в интервью много лет спустя.20


Коль, будучи канцлером Западной Германии, в целом сопротивлялся этим тенденциям. Он проявил себя как особенно решительный сторонник Рейгана и, в более общем плане, американской политики в Европе. Коль предупреждал об опасностях “финляндизации”, ссылаясь на политику Финляндии во время холодной войны по сохранению нейтралитета и отказу оспаривать авторитет Советского Союза в международных делах. Движение за мир в Западной Германии возродило предложение, впервые выдвинутое бывшим министром иностранных дел Польши Адамом Рапацким, о создании безъядерной зоны, которая охватила бы Восточную и Западную Германию, Польшу, Чехословакию и, возможно, в конечном итоге также другие страны. Коль вкратце отверг эту идею, утверждая, что это означало бы, что американцы будут фактически отброшены к Ла-Маншу, оставив Советский Союз доминировать в Европе.21


Однако Коль и правительство Западной Германии также стремились вести дела с Восточной Германией способами, которые вызывали беспокойство у администрации Рейгана. Американские официальные лица жаловались, что западные немцы придают слишком много легитимности правительству Хонеккера. Безусловно, Советскому Союзу не понравилась идея визита Хонеккера в Западную Германию, но та же перспектива взволновала и администрацию Рейгана. Например, в середине 1986 года американские официальные лица были встревожены сообщениями о том, что правительство Коля подумывает о соглашении с Хонеккером, которое официально признало бы постоянным раздел города Берлина после Второй мировой войны; западные немцы официально признали бы Восточный Берлин частью Восточной Германии, а восточные немцы согласились бы на включение Западного Берлина в состав Западной Германии.22


Даже торжественные мероприятия становились проблематичными. В 1987 году город Берлин официально отмечал свое 750-летие, и официальные лица Западной и Восточной Германии начали готовить отдельные мероприятия в ознаменование этого события. К осени 1986 года три союзные державы в Берлине дали понять, что три главы их государств — королева Елизавета, президент Франции Франсуа Миттеран и президент Рейган — посетят Западный Берлин в какой-то момент в юбилейный год. Но затем Хонеккер пригласил молодого мэра Западного Берлина Эберхарда Дипгена приехать в Восточный Берлин на его празднование. Официальные лица союзников опасались, что такой визит подорвет их правовую позицию в отношении того, что Берлин по-прежнему должен считаться объединенным городом, управляемым союзниками по Второй мировой войне; визит Дипгена вместо этого мог подкрепить утверждение Хонеккера о том, что Восточный Берлин был столицей Восточной Германии.


Американские официальные лица были все более встревожены. “Западные немцы проводили много времени, заискивая перед восточными немцами, перед Хонеккером”, - сказал Нельсон Ледски, который до 1985 года занимал пост министра США в Западном Берлине, а позже работал специалистом по Европе в Совете национальной безопасности при Рейгане. Джон К. Корнблюм, сменивший Ледски в Западном Берлине, утверждал в интервью много лет спустя: “На этом этапе немецкой истории западные немцы в основном отказались от воссоединения. И они пытались договориться с Востоком”.23


Постепенно, к концу 1986 года, высшие американские чиновники, имеющие дело с Западной Германией, решили, что Соединенным Штатам необходимо предпринять что-то кардинальное, чтобы остановить дрейф к примирению и взаимному принятию между двумя Германиями. “В Германии существовало мнение, что мы должны жить за стеной”, - утверждал Ричард Берт, который был послом Рейгана в Западной Германии. “Они думали: ‘Мы должны найти небольшие способы объединиться’. И их идея ‘маленьких способов’ заключалась в основном в том, чтобы перекачивать немецкие марки на Восток, чтобы откупиться от восточных немцев.” К концу 1986 и началу 1987 года, - сказал Берт, - американские официальные лица пришли к выводу, что “мы обязаны напомнить западным немцам, что это все еще разделенная страна”.24


-4-

“ОН ВСЕ ИСПОРТИЛ”


Рональд Рейган не обращал внимания на Германию в первые месяцы 1987 года. Как и его внутренние советники или сотрудники Белого дома. Все они пытались спасти его президентство от краха.


Скандал "Иран-Контрас" разразился в ноябре 1986 года. Разоблачения о том, что администрация тайно поставляла оружие Ирану, а затем использовала полученную прибыль для повстанческих сил в Никарагуа, вызвали серию расследований, не имевших аналогов со времен Уотергейта. Генеральный прокурор Эдвин Миз провел ограниченное расследование, затем специальная комиссия, возглавляемая сенатором Джоном Тауэром, провела трехмесячный пересмотр политики, и в конечном итоге специальный прокурор Лоуренс Уолш провел обширное уголовное расследование. Конгресс, тем временем, учредил свой собственный объединенный комитет для изучения этого дела. В течение нескольких месяцев пресса была полна предположений о том, что Рейгану может быть объявлен импичмент или его заставят уйти в отставку, как это сделал Ричард Никсон двенадцатью годами ранее.


Администрация Рейгана была в смятении. Несколько ее высших должностных лиц были либо уволены, либо подали в отставку. Советник по национальной безопасности Джон Пойндекстер был быстро смещен вместе с Оливером Нортом, центральным оперативником в деле "Иран-Контрас"; Фрэнк Карлуччи заменил Пойндекстера. В течение трех месяцев Рейган уволил главу администрации Белого дома Дональда Ригана и назначил на его место бывшего сенатора Говарда Бейкера. Ощущение потрясения усилилось тем, что директор ЦРУ Уильям Кейси перенес инсульт, перенес операцию на головном мозге и подал в отставку; он умер через несколько месяцев. Роберт Макфарлейн, бывший советник Рейгана по национальной безопасности, который одобрил иранскую инициативу, предпринял попытку самоубийства.


Драма разворачивалась на фоне интриги, которая была необычной даже для Белого дома времен Рейгана. Увольнение главы администрации Белого дома последовало за несколькими неделями маневрирования, в котором Нэнси Рейган играла центральную руководящую роль. Она неоднократно конфликтовала с Риган, которая в какой-то момент бросила трубку; она считала, что ее муж не видит, что Риган виновата во многих трудностях администрации. “Ронни никогда не видел того Дона, которого видели все остальные, потому что Дон не позволял ему”, - вспоминала она годы спустя. “Итак, Ронни никогда не знал обо всех вещах, которые происходили в офисе, и обо всех людях, которые приходили ко мне и говорили: ”Вы должны что-то сделать, чтобы убрать оттуда этого человека".1 В конце концов, миссис Рейган собрала гораздо большую команду, включая советника Рейгана Майкла Дивера, политического стратега Стюарта Спенсера и, в конечном счете, вице-президента Джорджа Буша, чтобы заставить Риган уйти в отставку.


Скандал оказал влияние не только на персонал Белого дома или остальную часть администрации, но и на самого Рейгана. В серии пресс-конференций, выступлений и свидетельских показаний Комиссии Тауэра он неоднократно пытался оправдать то, что произошло, но его объяснения не получили общественной поддержки. “Раньше у него всегда была точка зрения: ‘Я буду делать то, что правильно, и если это правильно, я могу донести это до американского народа, а затем продать им", ” размышлял о нем госсекретарь Джордж Шульц много лет спустя. “И вы должны были сказать: ‘На этот раз, мистер Президент, что вы сделанное было неправильным, вот почему вы не могли это продать, потому что все могли видеть, что это неправильно”.2 26 февраля 1987 года Комиссия Тауэра сообщила о своем выводе о том, что, вопреки более ранним заявлениям самого Рейгана, его администрация фактически торговала оружием Ирану в обмен на освобождение американских заложников в Ливане. Рейган был расстроен докладом. Исполнительный помощник Рейгана Джим Кун отметил, что день доклада о башне “был одним из трех дней во время президентства Рональда Рейгана, когда он, казалось, был не в себе. (Другими двумя случаями, по его словам, были последний день переговоров в Рейкьявике с Горбачевым и день операции на груди Нэнси Рейган.)3


К концу февраля администрация Рейгана пребывала в таком смятении, что New York Times ежедневно выпускала пакеты новостей под общим заголовком "БЕЛЫЙ ДОМ В КРИЗИСЕ". Рейгана широко изображали как президента-неудачника, администрация которого была бы слишком измотана, чтобы чего-либо добиться в течение последних двадцати двух месяцев пребывания у власти. На обложке "Time" за 9 марта 1987 года была фотография явно стареющего Рейгана с морщинистым и одутловатым лицом. В заголовке на обложке спрашивалось: “Может ли Рейган восстановиться?” Журнал процитировал одного подающего надежды молодого республиканца, который чувствовал, что ответ был отрицательным: “Говорит Ньют Гингрич, конгрессмен-республиканец-консерватор из Джорджии: ‘Он никогда больше не будет тем Рейганом, которым был до того, как все испортил. Ему нелегко вернуть наше доверие и нашу веру”.4


В начале марта 1987 года Говард Бейкер занял пост главы администрации Рейгана в Белом доме, приведя с собой новую команду помощников. Новая команда взяла в качестве своей главной миссии желание возродить президентство Рейгана и восстановить его популярность. “Рейган набрал 37 процентов голосов в опросах. Он не был хромой уткой, он был дохлой уткой”, - вспоминал Кен Дуберштейн, который работал на Рейгана во время его первого президентского срока и вернулся при Бейкере заместителем главы администрации Белого дома.5


“Мы должны были сделать то, что показало бы, что он все еще может управлять”, - сказал Томас Гриском, еще один новый сотрудник Белого дома. Гриском, бывший помощник Бейкера в Сенате, был назначен директором по коммуникациям Белого дома, заменив архиконсерватора Патрика Бьюкенена. Больше, чем любая другая, эта кадровая перестановка, казалось, символизировала большую перемену в настроениях внутри администрации: от воинственных к примирительным, от вызова существующему порядку и институтам к работе внутри них.


Но как новая команда должна продемонстрировать, что Рейган все еще может управлять страной? Одним из первых решений было то, что президент должен как можно больше путешествовать, особенно по Соединенным Штатам, но также и за рубежом. Команда Бейкера сравнила ситуацию Рейгана с ситуацией Никсона во время Уотергейта. “Мы не собирались позволить ему попасть в ловушку в Белом доме”, - сказал Гриском. “Я вспомнил те образы Ричарда Никсона, сидящего там в Белом доме и смотрящего телевизор. Мы не собирались позволить этому случиться”.6


Гриском тесно сотрудничал с главным специалистом по опросам Рейгана Ричардом Виртлином. Они обнаружили, что, хотя американцы не спешили принимать объяснение Рейгана по поводу "Иран-Контрас", общественность также не следила внимательно за повседневными событиями. Вашингтон был поглощен "Иран-Контрас", но общественность плохо это понимала. Таким образом, у Рейгана была возможность отвлечь внимание от "Иран-Контрас", показав, что он активно занимается другими проблемами и в других местах.


Рейган не покидал Соединенные Штаты в течение пяти месяцев, начиная с его встречи на высшем уровне с Михаилом Горбачевым в Рейкьявике в октябре 1986 года. Даже ранней весной президент отважился выехать за пределы страны только один раз, и то недалеко: он совершил двухдневную поездку в Оттаву, чтобы встретиться с премьер-министром Канады Брайаном Малруни. Однако позже той весной расписание Рейгана требовало, чтобы он, как обычно, присутствовал на ежегодной встрече лидеров ведущих промышленно развитых стран мира. Сессия должна была состояться в Венеции. Как только он уже будет в Европе на экономическом саммите, у него появится шанс отправиться в другое место. Например, Соединенные Штаты уже пообещали, что Рейган посетит Западный Берлин где-то в 1987 году на праздновании 750-й годовщины основания Берлина. Советники Рейгана начали рассматривать остановку в Берлине как шанс показать американской общественности и всему миру, что "Иран-Контрас" не положила конец президентству Рейгана.


-5-

АНТИСОВЕТСКИЕ ШУТКИ


Репертуар Рональда Рейгана включал, казалось бы, бесконечный запас антикоммунистических шуток. Когда он встречался с гостями из Советского Союза или других мест на передовой холодной войны, он неизменно предлагал что-нибудь из этого кладезя материалов. Рассказывать эти шутки было естественно для Рейгана, но они также служили другим целям. Они поддерживали легкий тон и настроение встречи, уводя дискуссию от важных деталей политики, в которых Рейган не был хорошо разбирающимся. Не случайно, они также передали собственные основополагающие убеждения и ценности Рейгана.


“Вопрос: Каковы четыре неправильные вещи в советском сельском хозяйстве?” он спрашивал ошарашенного посетителя. “Ответ: весна, лето, осень и зима”. Рейган с удовольствием пересказывал историю жителя Москвы, который купил автомобиль, и продавец сказал ему, что он будет готов к определенному сроку четверть века спустя. “Утром или днем?” - спросил покупатель. “Почему это имеет значение для свидания так далеко?” - удивился продавец. “Потому что сантехник приедет утром.” На встрече с канцлером Западной Германии Гельмутом Шмидтом, которая, надеялся Шмидт, будет посвящена необходимости возрождения отношений с Советским Союзом, Рейган внезапно спросил, слышал ли немецкий лидер о том, что произошло, когда президент СССР Леонид Брежнев продемонстрировал матери свой личный запас дорогих иностранных автомобилей. “Очень хорошо”, - ответила его мать. “Но что произойдет, если придут коммунисты и заберут их?”1


Большая часть этого юмора была о жизни внутри Советского Союза. Но Рейган даже держал под рукой несколько дополнительных историй о жизни в других коммунистических странах. Когда мэр Западного Берлина Эберхард Дипген нанес краткий визит в Белый дом 4 марта 1987 года, президент был готов к его приему. Сначала он приветствовал Дипгена несколькими словами по-немецки, одними из немногих немецких, которые он знал. “Haben Sie einen Streichholz?” он спросил мэра, что по—немецки означает “У вас есть спички?” Этой фразе президент научился у немецкой актрисы во время своего пребывания в Голливуде.


Затем Рейган быстро полез в свой мешок с шутками. “Почему [лидер коммунистической партии] Эрих Хонеккер последним покинул Восточную Германию?” Спросил Рейган. Дипген не мог догадаться. “Потому что кто-то должен был выключить свет”, - сказал ему Рейган.2 В данных обстоятельствах шутка была довольно острой. В то время Дипген рассматривал приглашение Хонеккера посетить Восточный Берлин. Он стремился уехать, но союзники возражали, придерживаясь своей давней позиции, что Восточный Берлин временно находится под советским контролем, а не во владениях Хонеккера. Рейган, как обычно, избегал запутываться в сложностях этих вопросов. Его встреча с Дипгеном состоялась через несколько дней после того, как Комиссия Тауэра опубликовала доклад об Иран-Контрас, а Дональд Риган был уволен с поста главы администрации Белого дома. В тот вечер Рейган готовился к телевизионному обращению к нации, в котором он впервые в тщательно выверенных выражениях признал, что со стороны его администрации “было ошибкой” отправлять оружие в Иран. Двадцатиминутная встреча с Дипгеном была ограничена общими фразами.


Вместо этого задача предостеречь Дипгена выпала Джону Уайтхеду, заместителю госсекретаря Джорджа Шульца. Уайтхед, бывший инвестиционный банкир Goldman Sachs, обладал как раз теми полномочиями, которые позволяли держать мэра в узде. Он был ветераном Второй мировой войны, принимал участие во вторжении в день "Д" на пляже Омаха, а позже, будучи американским бизнесменом, побывал в Берлине во время строительства Берлинской стены. Уайтхед только что вернулся из поездки в Восточную Европу, где по указанию Шульца он изучал перспективы тамошних перемен; в Варшаве он встретился как с генералом Войцехом Ярузельским, так и с Лехом Валенсой, выразив таким образом поддержку движения Солидарности Валенсы со стороны США.3


Уайтхед ясно дал понять, что Соединенные Штаты, а не Дипген, будут играть ведущую роль в определении времени и условий любых встреч с коммунистическим лидером, таким как Хонеккер. Он напомнил мэру, что союзники все еще являются суверенами в Западном Берлине, и что город обязан своей продолжающейся свободой Берлинской воздушной операции 1948-49 годов. Американцы имели давние эмоциональные связи с городом, продолжал Уайтхед; он собственными глазами видел, как жители города даже рыли туннели, чтобы бежать на Запад. Дипген утверждал, что пришло время сделать Берлинскую стену более проницаемой; более тесные контакты между двумя немецкими правительствами могут заставить жителей Восточной Германии усомниться в правлении. Заместитель госсекретаря отклонил его просьбы. Когда дело доходит до Берлинской стены, вы не должны уклоняться от конфронтации, сказал он Дипгену. Западные немцы не смогли бы самостоятельно справиться с Восточной Германией, потому что они были бы слишком мягкими.4


Западногерманскому мэру не удалось добиться одобрения администрацией Рейгана своего предполагаемого визита в Восточный Берлин. Вместо этого ему предложили утешительный приз, который мог бы помочь укрепить позиции Дипгена на родине. Во время его визита в Вашингтон Белый дом объявил, что Рейган официально принял приглашение Дипгена посетить Западный Берлин в июне.


Соединенные Штаты примут участие в праздновании годовщины Берлина, но на своих собственных условиях — условиях, которые подчеркивали продолжающееся советское присутствие в Восточной Европе.


На той же неделе, 6 марта 1987 года, американские официальные лица в Западной Германии отправили в Вашингтон первый проект речи, которую они хотели, чтобы Рейган произнес в Западном Берлине. Копия этого оригинального текста на двадцати трех страницах с грифом “Секретно” была получена для этой книги в соответствии с Законом о свободе информации. Это было написано Джоном Корнблюмом, круглолицым офицером дипломатической службы в очках, который в то время служил министром США и заместителем коменданта в Западном Берлине, должностным лицом, отвечающим за американское присутствие там.


Корнблюм провел большую часть своей карьеры, работая над проблемами Германии и Центральной Европы в Вашингтоне, Бонне и Берлине. То, что он написал, отражало беспокойство правительства США по поводу развития событий в Западной Германии — в частности, опасения, что либо правительство Коля в Бонне, либо правительство Дипгена в Западном Берлине согласятся с постоянным разделением Берлина, либо признают Восточный Берлин частью Восточной Германии. Ключевой раздел черновика Корнблюма был ближе к концу речи, где он хотел, чтобы Рейган сказал: “Нам нет необходимости жертвовать нашими принципами, такими как статус Берлина, в поисках слабых компромиссов с Востока”.5


Корнблюм не избегал темы Берлинской стены. Напротив, в его проекте неоднократно указывалось на стену. Этот факт неудивителен. Сам Рейган уже нападал на стену, как во время своей поездки в Берлин в 1982 году, так и в своих выступлениях в 1986 году по случаю двадцать пятой годовщины ее строительства. Привлечение внимания к злу Берлинской стены не было чем-то оригинальным или уникальным для Рейгана; это было обычным рефреном в выступлениях официальных лиц США. Черновик речи Корнблюма включал некоторые из обычных тем:


Берлинцам по восточную сторону этой стены нечего праздновать. Их заставляют терпеть прославление коммунистической диктатуры… Ваше мужество и ваше единство гарантируют, что однажды эта уродливая стена исчезнет....


Европа должна быть воссоединена. Барьеры для контактов должны быть разрушены. Мы должны начать с уродливой стены, которая разделяет этот великий город. Мы должны продолжать помогать людям в Восточной Германии и Восточной Европе пользоваться полным самоопределением и демократическими правами.6


Хотя проект Корнблюма поносил стену и призывал к ее разрушению, он не включал то, что позже стало самым ожесточенно обсуждаемым и, в конечном счете, самым знаменитым элементом речи Рейгана. В его тексте не содержалось призыва к советскому лидеру Михаилу Горбачеву снести стену.


Советский лидер в первые два года своего пребывания на этом посту участвовал в бурной дипломатической деятельности, которая вызвала значительное волнение, особенно в Западной Европе. Он предложил ликвидировать ядерное оружие к 2000 году; он также начал устанавливать хорошие рабочие отношения с Маргарет Тэтчер и Франсуазой Миттераном. Утвердилось мнение, что Горбачев был новатором, в то время как Соединенные Штаты цеплялись за статус-кво. Идея, лежащая в основе этого раннего проекта речи, заключалась в том, что Рейгану нужно было ответить Горбачеву, а не бросить ему вызов. В сопроводительном письме объяснялось, что речь “поможет развеять впечатление, что Горбачев перехватил инициативу”. В частности, Корнблюм предложил Рейгану внести ряд конкретных политических предложений. Соединенным Штатам, по его словам, следует предложить улучшить воздушное сообщение с Берлином. Следует призвать к проведению международных конференций одновременно в Западном и Восточном Берлине. Возможно, Олимпийские игры 1992 года можно было бы провести в обеих частях города.


Эти идеи были призваны донести мысль о том, что американская политика в отношении Европы открыта для изменений — даже в то время, когда Соединенные Штаты спокойно отвергали идею улучшения отношений между двумя Германиями. В сопроводительном письме, которое сопровождало черновик Корнблюма, говорилось, что Рейган должен подчеркнуть, что “мы не стоим на месте в Европе — мы куда-то движемся”. Выступление Рейгана в Западном Берлине также должно продемонстрировать советским официальным лицам, что, хотя Соединенные Штаты были готовы иметь дело с Горбачевым, “мы не откажемся от принципиальных позиций ради этого”.7


Много лет спустя, после окончания холодной войны, Корнблюм окажется втянутым в ожесточенный спор со спичрайтерами Рейгана по поводу его роли в речи о Берлинской стене. Корнблюм иногда приписывал себе заслуги за то, что вдохновил на ключевую фразу в речи. Два десятилетия спустя он писал, что Рейгану “на наш взгляд, было необходимо обратиться к Горбачеву с прямым призывом разрушить Берлинскую стену”.8 Однако идея призыва, адресованного конкретно Горбачеву, не содержится в речи, которую Корнблюм направил в Вашингтон, и не фигурирует в других записях. Речь Корнблюма заставила бы президента припереться к стене, но в более безличной форме; не было бы призыва к лидеру Советского Союза убрать ее.


Бывшие спичрайтеры Рейгана, с другой стороны, утверждали, что Корнблюм хотел, чтобы Рейган полностью избегал темы Берлинской стены. Один из них, Питер Робинсон, приписывал Корнблюму мнение о том, что в речи президента не должно быть “никаких ударов в грудь. Никаких оскорблений советского союза. И никаких подстрекательских заявлений о Берлинской стене”.9 Однако запись демонстрирует, что это обвинение неверно. В речи, которую Корнблюм направил в Белый дом в начале марта, неоднократно осуждалась Берлинская стена и содержался призыв к ее сносу.


Проект Корнблюма был всего лишь первым шагом в принятии решения о том, что Рейган должен сказать и сделать, находясь в Западном Берлине. Чиновники Госдепартамента и американские дипломаты за рубежом могли бы внести предложения относительно того, что мог бы сказать Рейган. Они могли даже облечь свои идеи в форму проекта речи. Что бы они ни делали, работа по подготовке прозы для Рональда Рейгана всегда ложилась на спичрайтеров Белого дома.


-6-

ОРАТОР И ЕГО ПИСАТЕЛИ


Политическая карьера Рейгана в немалой степени основывалась на его умении произносить речи. Впервые он привлек к себе внимание всей страны в 1964 году своим телевизионным обращением от имени проигравшей президентскую кампанию Барри Голдуотера — речью, в которой отразились идеи, которые он оттачивал перед аудиторией более десяти лет.1 Двенадцать лет спустя, произнеся уступительную речь Джеральду Форду на Республиканском национальном съезде в 1976 году, он поставил себя во главе Республиканской партии.


Когда Рейган решал политические вопросы или повседневную работу правительства, он часто был пассивен и отчужден. Но когда дело доходило до выступлений, он был внимателен к деталям. Иногда он произносил речь с контактной линзой, предназначенной для чтения одним глазом, но не другим, чтобы он мог при необходимости опустить взгляд и прочитать текст речи. Государственный секретарь Джордж Шульц однажды слышал, как Рейган советовал Маргарет Тэтчер о том, как пользоваться телесуфлером. Убедитесь, что страницы речи пронумерованы на телесуфлере, и продолжайте переворачивать страницы вашего письменного текста, сказал Рейган, чтобы, если машина внезапно сломается, вы знали, где находитесь в печатной копии. Обязательно включите в речь несколько цитат; уместно открыть печатную страницу и прочитать эти слова — чтобы, напротив, аудитории не показалось, что вы читаете другие части речи .2


Рейган разработал окончательный текст речи с пометками через каждые несколько строк, в каждом месте он хотел сделать паузу и перевести дыхание, чтобы его речь текла равномерно.3 Это был Рейган (без сомнения, думающий о Франклине Д. Беседы у камина Рузвельта), которому пришла в голову идея пятиминутного выступления президента в прямом эфире по радио каждую субботу. Когда он репетировал эти радиопередачи, он делал это с часами, отмечая, где он должен быть в тексте через одну, две, три и четыре минуты. Как только Рейган выходил в эфир, помощник показывал ему жестом, когда проходила каждая минута. Рейган либо слегка ускорял, либо замедлял свое выступление по мере необходимости, чтобы речь заканчивалась ровно через пять минут — именно то, что было нужно вещателям.4


Наедине со своими помощниками Рейган иногда позволял себе такого рода туалетный юмор или ненормативную лексику, которых публика никогда не видела. Во время своей предпрезидентской поездки в Западную Германию он рассмеялся, когда обнаружил, что немецкие слова, обозначающие вход и выход, - это Einfahrt и Ausfahrt; с тех пор он и Ричард Аллен, советник по внешней политике, который сопровождал его в поездке, часто обменивались шутками о фарте.5 Когда в 1984 году умер советский лидер Юрий Андропов и помощники предложили президенту поехать в Москву на похороны, Рейган возразил: “Я не хочу чтить память этого придурка”.6


Однако на публике, и особенно в своих речах, Рейгану удалось передать мир невинности и добра, возвращающий к эпохе пьесы Торнтона Уайлдера "Наш город" . Никто не мог бы лучше вызвать эмоции ностальгии, детства и романтики по Америке маленьких городков — частей нации, чье прошлое было более славным, чем их будущее. Ричард Никсон обычно пытался воззвать к той же ностальгии по маленькому городку, вспоминая, как мальчиком он слышал гудок поезда, когда тот проезжал ночью. Однако Никсону удалось передать, вместо этого, только возмущение тяжелой жизнью в маленьких городках. Именно Рейган мог заставить поезд свистеть.


В речах Рейгана часто рассказывались истории обычных людей, героев, которые не получили признания, которого они заслуживали. Он говорил о Рое Бенавидесе, награжденном Медалью Почета во Вьетнаме, или Ленни Скутнике, федеральном служащем, который прыгнул в ледяные воды реки Потомак, чтобы спасти женщину после авиакатастрофы. Именно Рейган ввел обычай приглашать одного или нескольких таких героев присутствовать на его ежегодном обращении к Конгрессу о положении в Союзе, чтобы он мог указать на них под бурные аплодисменты.


Его поклонение героям не ограничивалось речами. Фредерик Райан, который отвечал за назначения президента и составление расписания, вспоминал, что каждую неделю или две Рейган передавал своим помощникам какую-нибудь новость с именем, обведенным кружком, — кто-то, кто совершил что-то, что Рейган считал героическим, возможно, пожарный, который вытащил кого-то из горящего здания. “Я хотел бы встретиться с этим человеком”, - сказал бы Рейган, и помощники бросились бы наутек, чтобы доставить этого человека в Белый дом.7 Однако в своих выступлениях герои и другие простые американцы обычно служили определенной цели. Они были процитированы от имени идей, которые Рейган хотел донести: его враждебность к большому правительству, налогам и коммунизму, а также его вера в постоянно растущую Америку. “Не позволяйте никому говорить вам, что лучшие дни Америки позади, что американский дух побежден”, - сказал он, указывая на Скутника во время своего первого обращения к Нации в 1982 году. “Мы слишком часто видели его триумф в нашей жизни, чтобы перестать верить в это сейчас”.8


В начале своей карьеры Рейган написал много собственных речей. О его работе можно судить по текстам, написанным его собственным почерком, таким как радиокомментарии, которые он самостоятельно готовил в 1970-х годах, в период между работой губернатором и президентством.9 В Белом доме у Рейгана, как и у других президентов, была команда спичрайтеров, которые готовили его замечания во время публичных выступлений. Что касается важных выступлений, Рейган принимал участие в ранней встрече с главными помощниками и спичрайтерами, чтобы обсудить, что он должен сказать. Позже, после того как спичрайтер составлял текст, Рейган редактировал черновик, вычеркивая абзацы, добавляя дополнительные мысли. Ему особенно нравилось делать это по средам после обеда, которые он часто проводил в Овальном кабинете, или в Кэмп-Дэвиде по выходным.10


Команда по составлению речей выполняла ряд функций. Они помогли придумать некоторые из рейгановских острот для таких мероприятий, как ежегодные ужины клуба "Гридирон" и Ассоциации корреспондентов Белого дома, двух групп вашингтонских репортеров. Они также были ответственны за то, чтобы удостовериться в том, чего президент не сказал, путем отбора и проверки переданных ему анекдотов — потому что предполагалось, что как только Рейган раздобудет историю, которая ему понравится, он будет рассказывать ее снова и снова.


Дане Рорабахер, которая работала спичрайтером при Рейгане, однажды рассказали из вторых рук неподтвержденную историю о больном ветеране, который был инвалидом, а затем, вопреки всем ожиданиям, выздоровел. Мужчина позвонил в Администрацию ветеранов, чтобы сказать, что ему больше не нужны выплаты по инвалидности, только чтобы узнать, что на это ушло много дней, потому что — так гласит история — никто не знал, как остановить государственные выплаты. Рорабахер упомянул эту историю президенту, но не в черновике речи, а в непринужденной беседе. Рейган, которому эта история понравилась, немедленно начал использовать ее. Рорабахер получил выговор. “Дана, просто имей в виду — каждый раз, когда в течение этого президентства ты что-то говоришь [Рейгану], тебе лучше убедиться, что это проверено”, - сказал ему помощник Белого дома. “Потому что он предполагает, что вы говорите правду”.11


Спичрайтерам не нужно было быть экспертами в конкретных областях политики. Некоторые из них даже не были хороши в правописании. Рорабахер был известен среди спичрайтеров тем, что однажды перевел “Голливуд Боул” как “Голливудский кишечник” и превратил фразу “свершившийся факт” в разновидность греческого сыра: “фета компли”.12 Что имело значение для спичрайтера, так это способность излагать идеи простыми способами и на языке Рейгана. Несколько авторов речей вышли из консервативного движения, рекомендованные администрации Рейгана такими фигурами, как Уильям Ф. Бакли-младший., редактор National Review . Они работали над консервативными политическими кампаниями, читали такие журналы, как Human Events , и были погружены в такие книги, как "Свидетель" Уиттекера Чемберса, его мемуары о природе коммунизма после многих лет работы советским агентом.


Движущей силой в бюро по написанию речей была фигура по имени Энтони Р. (Тони) Долан. Он был страстным консерватором с начала 1960-х годов, когда, будучи подростком, учеником приходской школы, вступил в Гражданский антикоммунистический комитет Коннектикута. Он был журналистом, сначала в Yale Daily News, а затем в Stamford Advocate , где в 1978 году получил Пулитцеровскую премию за расследование организованной преступности в Коннектикуте. Он писал для National Review и познакомился с Бакли, который был его наставником.13


Долан наблюдал за Рейганом и восхищался им с начала 1960-х годов, когда он прочитал одну из речей Рейгана для General Electric. Когда Рейган объявил, что баллотируется на пост президента в 1980 году, Долан искал работу в предвыборной кампании. Сначала ничего не открылось, но в конце концов Бакли написал Уильяму Кейси, который в то время руководил кампанией Рейгана. После победы Рейгана на выборах Кейси рекомендовал Долана в Белый дом в качестве спичрайтера. Результатом стала интересная и продолжающаяся связь: Кейси, глава ЦРУ, который вел тайные войны с Советами по всему миру, и Долан, спичрайтер, который подготовил некоторые из наиболее важных речей Рейгана о Советском Союзе.


Воинственный Долан рассматривал советское руководство как нечто сродни мафии, которую он расследовал в маленьком городке Коннектикут: банда лидеров, правящих главным образом за счет страха, которые могут свергнуть власть, если кто-то раскроет их блеф и если обычные граждане больше не будут бояться. Для Долана отношения с Советским Союзом, таким образом, были равносильны ремейку фильма 1950-х на берегу моря . Это было упрощением, но это также отражало мнение, которого придерживались в то или иное время другие члены администрации Рейгана, более стесненные своей работой, чем Долан, вплоть до государственного секретаря Джорджа Шульца, включая его. “Интерпретация Советского Союза Шульцем заключалась в том, что это была мафия”, - заметил Томас Саймонс, специалист по советскому союзу, который занимал пост заместителя помощника госсекретаря по советским делам в администрации Рейгана. “Это было очень персонализировано. Он думал, что они были своего рода головорезами”.14


Именно Долан составил проект Вестминстерской речи Рейгана 1982 года, в которой говорилось, что марксизм-ленинизм когда-нибудь останется на “куче пепла истории”. Долан, опять же, был главным автором речи Рейгана 1983 года, в которой Он назвал Советский Союз “империей зла”. Процесс составления этих и других речей привел Долана и команду спичрайтеров к частым конфликтам с центристскими, неконсервативными чиновниками в Белом доме при Рейгане, в частности с Дэвидом Гергеном, который был советником Рейгана по коммуникациям, и Ричардом Дарманом, главным помощником главы администрации Белого дома Джеймса Бейкера. Сражения были особенно напряженными перед Вестминстерской речью о Советском Союзе; Герген сам написал несколько черновиков, Долан представил конкурирующие версии, а Рейган даже незаметно отправил черновики консервативному обозревателю Джорджу Уиллу для его предложений. Сражения продолжались от Вашингтона до Лондона за несколько часов до произнесения речи; в конце концов, Рейган произнес речь, которую подготовил Долан, но со значительными сокращениями. Долан, ничуть не смутившись, вставил некоторые из удаленных отрывков в речь Рейгана об “империи зла” девять месяцев спустя.


Сражения были более сложными, когда Рейган выступал за границей. В таких случаях проекты должны были быть отправлены в Государственный департамент и Совет национальной безопасности для комментариев о последствиях для внешней политики. Когда Рейган выступал на мероприятии внутри Соединенных Штатов, эти внешнеполитические ведомства играли меньшую роль, и иногда составители речей могли вставить реплики, на которые было бы наложено вето, если бы Рейган выступал за границей.


Речь Рейгана, в которой он назвал Советский Союз “империей зла”, была произнесена в Соединенных Штатах, в Национальной ассоциации евангелистов во Флориде, аудитории, перед которой Рейган, как можно было ожидать, выступит с речью на консервативные темы. С самого начала это выступление рассматривалось скорее как внутренняя политика, чем как внешняя, и, таким образом, фразе об “империи зла” уделялось значительно меньше внимания, чем если бы Рейган выступал в Лондоне или Москве. В отличие от этого, чиновники Государственного департамента и Совета национальной безопасности рассматривали черновики речи Рейгана 1987 года “разрушьте эту стену” снова и снова, фраза за фразой, слово за словом.


Сам Рейган оставался в стороне от этих сражений. Долан и другие спичрайтеры стремились выдвинуть то, что они считали консервативными ценностями Рейгана, используя такие лозунги, как “Пусть Рейган будет Рейганом”. Президент часто поддерживал их, но делал это на расстоянии. “Он работал в голливудской системе, где есть режиссеры и сценаристы”, - вспоминал Долан много лет спустя. “В Голливуде нельзя слишком дружить со сценаристами, иначе они слишком преисполнятся собственной значимости”.


-7-

ОДНА СВОБОДНАЯ НОЧЬ В ЗАПАДНОМ БЕРЛИНЕ


Во время предыдущей президентской поездки Рональда Рейгана в Западный Берлин в 1982 году он произнес свою речь перед дворцом Шарлоттенбург в приятном, преимущественно жилом районе в паре миль от центра города и разделительной линии с Восточным Берлином. Безопасность была одним из важных факторов. Планировщикам приходилось беспокоиться о массовых антиядерных демонстрациях против Рейгана, которые действительно оказались шумными, а иногда и насильственными.


Как только Рейган согласился снова посетить Западный Берлин в 1987 году, тамошние официальные лица США начали пытаться решить, где ему следует выступить. Они искали место, которое привлекло бы внимание. Джон Корнблюм, министр США в Западном Берлине, начал думать о сайте, который сделал бы смелое заявление, имеющее глубокий резонанс в истории Германии. Президент может появиться прямо перед Бранденбургскими воротами.1 Ворота - самая известная достопримечательность Берлина, сам символ города. Он был построен в 1791 году как символ мира, затем сыграл символическую роль в бурной истории Германии, начиная с завоевания Наполеона и заканчивая приходом к власти Гитлера.


Бранденбургские ворота находились в Восточном Берлине в советском секторе примерно в пятидесяти ярдах за Берлинской стеной. Ворота были закрыты с западной стороны с тех пор, как была построена стена. Для Корнблюма и других американских чиновников именно в этом и заключался смысл. Американский лидер не мог подойти прямо к Бранденбургским воротам (по крайней мере, не без страха быть застреленным восточногерманскими пограничниками). Но если бы трибуну для выступлений разместили правильно, Рейган мог бы появиться на телевидении с гигантскими воротами в рамке прямо за его спиной и со стеной между ним и воротами. Ни один образ не мог бы лучше драматизировать продолжающийся раскол Берлина, Германии и Европы.


Корнблюм обсудил с официальными лицами Западного Берлина идею выступления Рейгана перед Бранденбургскими воротами. Они сказали ему, что это невозможно; проблемы с безопасностью были бы слишком велики. Корнблюм, который никогда не отказывался утверждать власть и суверенитет США или союзников в Западном Берлине, напомнил тамошним чиновникам, что американцы, британцы и французы по-прежнему отвечают за безопасность в городе. Несмотря на опасения Западной Германии, он рекомендовал Вашингтону, чтобы Рейган произнес свою речь на фоне Бранденбургских ворот и Берлинской стены.


Вначале помощники Рональда Рейгана в Белом доме плохо представляли, что он может сказать в Берлине. Новый советник Белого дома по коммуникациям Томас Гриском приступил к работе в начале марта вместе со своим собственным боссом, главой аппарата Белого дома Говардом Бейкером. Гриском курировал спичрайтеров. Их основными целями были помочь Рейгану оправиться от скандала "Иран-контрас" и продемонстрировать, что он не был президентом-хромой уткой.


Гриском знал, чего он не хотел: он считал, что это не должно быть просто речью о Германии или американской политике в отношении Германии. Первоначальные инструкции Грискома к речи заключались в том, что Рейган не должен пытаться подражать знаменитой речи 1963 года Джона Кеннеди “Я - берлинец”. Он не хотел, “чтобы там был Рональд Рейган, говорящий по-немецки и пытающийся сблизиться с немецким народом”, - впоследствии объяснил Гриском. “Это было не в стиле президента, и Кеннеди уже очень хорошо это проделал”. Вместо этого речь Рейгана следует рассматривать в более широком контексте меняющихся отношений Америки с Советским Союзом.2


В начале апреля главный спичрайтер Рейгана Тони Долан поручил своему тридцатилетнему помощнику Питеру Робинсону подготовить текст речи Рейгана. Робинсон, как и Долан, был обязан своей работой Уильяму Ф. Бакли. Робинсон был политическим консерватором; его любимый профессор колледжа, Джефф Харт, работал с Бакли в National Review . После окончания Дартмута Робинсон учился в Оксфорде и безуспешно пытался написать роман. В 1982 году, спустя три года после окончания колледжа и оставшись без работы, он написал Бакли за советом или помощью. Оказалось, что собственный сын Бакли, Кристофер, как раз заканчивал работу по написанию речей у вице-президента Джорджа Буша. Робинсон перешел на работу к вице-президенту и пару лет спустя стал спичрайтером при Рейгане.3


В конце апреля 1987 года, в качестве подготовки к написанию речи Рейгана, Робинсон отправился в Европу в составе передовой группы Белого дома и секретной службы, организующей президентскую поездку. В Западном Берлине его первой остановкой была беседа с Корнблюмом, чтобы обсудить, что должен сказать Рейган.4


Это был холодный разговор. Корнблюм был профессиональным дипломатом, который проводил свои дни, общаясь с западногерманскими чиновниками и Государственным департаментом у себя на родине. Он был занят прежде всего борьбой за сохранение суверенитета Америки и союзников над Западным Берлином и за то, чтобы растущее сближение между Западной и Восточной Германией не зашло слишком далеко. Рассекреченные депеши Госдепартамента за этот период показывают, что Корнблюм пытался убедиться, что Эберхард Дипген, мэр Западного Берлина, не пытался поехать на церемонии в Восточный Берлин и не приглашал Эриха Хонеккера из Восточной Германии на церемонии в Западном Берлине.5


Корнблюм не был скромным человеком. Он был склонен проявлять уважение к тем, с кем изо дня в день вел дела, но также отчужденно и пренебрежительно относился к тем, кого считал менее осведомленным. Он не был склонен проявлять терпение к молодому консервативному спичрайтеру из Вашингтона, даже к тому, кто работал в Белом доме. На самом деле, Корнблюм считал, что он все равно уже подготовил текст речи Рейгана, что делало поездку спичрайтера излишней. Со своей стороны, Робинсон не был расположен отдавать дань уважения бюрократу Госдепартамента. Белый дом поручил ему подготовить речь президента, и он ожидал, что она воплотит традиционные антикоммунистические ценности Рейгана, что, конечно, означало сосредоточение внимания на Советском Союзе. Он не хотел увязать в деталях внутригерманской дипломатии.


Вся встреча длилась всего около пятнадцати минут. По последующему рассказу Робинсона, Корнблюм сказал ему, что президенту следует держаться подальше от темы Берлинской стены. Со стороны Рейгана было бы неразумно разжигать общественные чувства по поводу разделенного города. Робинсон сказал, что Корнблюм сообщил ему, что жители Западного Берлина “давно привыкли к структуре, которая их окружала”.6


Описание Робинсона вызывает недоумение, потому что на самом деле собственный проект речи Корнблюма для Рейгана, отправленный в Вашингтон месяцем ранее, атаковал стену и призывал ее разрушить. (“Барьеры для контактов должны быть разрушены. Мы должны начать с уродливой стены, которая разделяет этот великий город”.)7 Более того, в ней содержалось осуждение “коммунистической диктатуры".” Однако Корнблюм также включил ряд скромных политических предложений (таких как совместное проведение конференций в Западном и Восточном Берлине), призванных придать речи Рейгана позитивный характер и ориентацию на будущее. Целью было передать ощущение перемен и таким образом разрядить общественное настроение в Западном Берлине в пользу новых, более гармоничных отношений с Востоком.


Представляется вероятным, что на своей встрече с прибывшим в Белый дом спичрайтером Корнблюм подчеркнул конкретные политические меры, которые он предложил. Вполне возможно, что он предостерегал Робинсона от чрезмерного внимания к Берлинской стене и утверждал, что многие жители Западного Берлина привыкли к реальности разделенного города. Кажется правдоподобным, что Робинсон, возможно, воспринял слова Корнблюма как предупреждение о том, что Рейгану не следует критиковать наличие Берлинской стены. На этом этапе Робинсон понятия не имел, что Корнблюм сам написал речь, в которой призывал демонтировать стену. Он не видел более раннего проекта Корнблюма и правильно понял, что Рейган не собирался произносить речь, подготовленную Государственным департаментом. Робинсон покинул собрание в гневе, решив, что в сборе идей для речи Рейгана такой дипломат, как Корнблюм, ничем не поможет.


У Робинсона был единственный свободный вечер в Западном Берлине. Он договорился поужинать с несколькими западными немцами. Друг дал ему имя Дитер Эльц, бывший сотрудник Всемирного банка, который много лет жил в Вашингтоне, а затем в возрасте шестидесяти лет ушел на пенсию и переехал в Западный Берлин. Эльц и его жена Ингеборг только недавно вернулись из Соединенных Штатов и мало кого знали в городе. Когда Робинсон попросил Эльцев пригласить нескольких жителей Западного Берлина к себе домой, Дитер Эльц с трудом кого-либо нашел. В конце концов он завербовал пару членов местного Ротари-клуба и их жен.8


За ужином Робинсон расспросил сидящих за столом немцев об их жизни в Западном Берлине. Что, по их мнению, должен был сказать американский президент во время выступления в городе? В середине ужина Ингеборг Эльц заговорила о Берлинской стене. Каждый раз, когда Эльзы хотели просто навестить семью в Восточной Германии или проехать через Восточную Германию на летние каникулы в Австрию, им приходилось иметь дело со стеной и ее многочисленными проявлениями: пугающими пограничными контрольно-пропускными пунктами, угрожающей восточногерманской полицией, обысками автомобилей, транзитными визами, на оформление которых требовались месяцы. Конечно, в Москве Михаил Горбачев говорил о переменах, используя такие слова, как гласность и перестройка, но в Западном Берлине эти лозунги не имели большого практического значения.


Пока Ингеборг Эльц говорила, Робинсон делал заметки. В какой-то момент спичрайтер Белого дома нацарапал в своем блокноте такие слова: “Если русские готовы открыться, тогда стена должна рухнуть. Откройте Бранденбургские ворота”.9


Эти два предложения установили ключевую связь, которая стала ключевым элементом речи Рейгана несколько недель спустя: связь между реформами Горбачева и Берлинской стеной. Конечно, в прошлом Рейган и другие американские официальные лица призывали к разрушению стены, но эта идея сделала еще один шаг вперед: она превратила стену в лакмусовую бумажку для определения того, действительно ли Советский Союз меняется или нет.


Продолжающиеся разговоры Горбачева о далеко идущих переменах сделали концепцию сноса стены более не невообразимой. То, что Ингеборг Эльц сказала Робинсону, было идеей, которая уже витала в воздухе. Действительно, всего несколькими неделями ранее Washington Post опубликовала комментарий Дмитрия К. Саймса, специалиста по советским делам, под заголовком "РАЗРУШЕНИЕ БЕРЛИНСКОЙ СТЕНЫ: у ГОРБАЧЕВА ЕСТЬ ШАНС ДОБИТЬСЯ УСПЕХА в сфере СВЯЗЕЙ С общественностью". Если бы Горбачев сделал это, писал Саймс, то “образ империи зла, столь пагубный для международной эффективности советского союза, исчез бы в одночасье”.10


По иронии судьбы, этот разговор за ужином в доме Элзес оказал такое длительное воздействие. Робинсон обращался не к широкому кругу граждан Западного Берлина, а всего лишь к шести англоговорящим гостям, наскоро и наугад собранным парой, которая только что переехала домой из Соединенных Штатов. Эльзы имели мало связей с политической или интеллектуальной элитой Западного Берлина; они принадлежали к среднему классу, были консервативны, но не вовлечены, процветали, но не обладали властью. Тем не менее, то, что они рассказали Робинсону, отражало отношение многих других жителей Западного Берлина: стена была не просто дипломатической проблемой, но продолжающимся возмущением и трудностями повседневной жизни города.


Присутствуя на этом обычном ужине, Робинсон вел себя не столько как спичрайтер, сколько как журналист или романист; он собирал материал. Оглядываясь назад, можно сказать, что результаты были поразительными. Его рукописные записи беседы тем вечером показывают, что в дополнение к идее открытия Бранденбургских ворот гости ужина предложили несколько других деталей, которые в конечном итоге всплывут в речи Рейгана. Один из гостей предположил, что президент мог бы процитировать название песни Марлен Дитрих: “Ich hab’ noch einen Koffer in Berlin” (“У меня все еще есть чемодан в Берлине”). Другой предложил ему словосочетание “Берлинский шнауце”, жаргонное выражение, обозначающее грубую, дерзкую личность, которая у других немцев ассоциировалась с Берлином. Робинсон записал эти фразы и вставил их в речь президента.


На следующий день официальные лица США и Западного Берлина устроили спичрайтеру Белого дома экскурсию по городу, включая Бранденбургские ворота и здание Рейхстага. Когда группа остановилась у Берлинской стены, они заметили несколько граффити, в том числе лозунг, который западногерманский чиновник перевел для Робинсона. “Эта стена падет”, - говорилось в нем. “Убеждения становятся реальностью”.11 Робинсон послушно записал эти слова в свой блокнот. Они тоже принадлежали Рейгану.


Робинсон больше не разговаривал с Корнблюмом. Высокопоставленный американский дипломат в Западном Берлине уделял гораздо больше внимания главе делегации Белого дома: Биллу Хенкелю, который отвечал за предварительную подготовку к поездке Рейгана. Официальные лица Западного Берлина, вплоть до мэра Эберхарда Дипгена, все еще возражали против идеи выступления американского президента с речью у Бранденбургских ворот.


“Мы обсуждали, каким было бы лучшее место, и это было не очень просто”, - объяснял Дипген много лет спустя. “В то время у нас в Берлине была совершенно особая ситуация. С одной стороны, большинство людей были благодарны американцам, они были друзьями американцев. И с другой стороны, Берлин был центром сосредоточения очень фундаменталистской позиции выходцев из Западной Германии, потому что все те, кто не хотел идти в армию, они приехали в [Западный] Берлин.”Дипген намекал на западногерманскую политику поощрения молодых немцев к переезду в Западный Берлин путем освобождения их от военной службы. В результате Западный Берлин стал центром политических левых, и его политические демонстрации были особенно склонны к насилию, как обнаружил Рейган во время своего предыдущего визита в Берлин пятью годами ранее. “Это был вопрос безопасности”, - сказал Дипген о своем несогласии с речью у Бранденбургских ворот. 12


Корнблюм понял, что мэр Западного Берлина не согласится на строительство Бранденбургских ворот, но ему было все равно. “Мы можем прислушаться к мэру, но здесь мы главные”, - сказал он Хенкелю. Они посетили встречу с официальными лицами Западного Берлина, которые предложили четыре других места, включая конференц-зал и фабрику. Корнблюму они показались скучными. Он повел Хенкеля посетить другие места, а затем к тому, что находится перед Бранденбургскими воротами. “Смотрите, вот как это будет выглядеть по телевизору”, - сказал Корнблюм.13 Хенкель был убежден. Перед отъездом в Вашингтон он выбрал место у Бранденбургских ворот.


-8-

КОНКУРИРУЮЩИЕ ПРОЕКТЫ


Вернувшись в Вашингтон, чтобы написать берлинскую речь Рейгана, Питер Робинсон был полон решимости сосредоточиться на Берлинской стене и различиях между тоталитаризмом и свободой. Он попытался изложить на бумаге то, что услышал за ужином в Берлине: что стандартом для оценки политики гласности Михаила Горбачева (политической открытости) в Советском Союзе было то, откроет ли он Берлинскую стену. В раннем варианте речи Робинсон написал: “Если вы действительно верите в гласность, герр Горбачев, разрушьте эту стену.”Тони Долану, который в качестве главного спичрайтера Рейгана был боссом Робинсона, понравилась эта идея, но он счел речь в целом слишком прозаичной. Он отправил его обратно Робинсону для переписывания, сказав, что мог бы сделать лучше.1 Во второй черновик Робинсон включил слова “Если вы искренне верите в гласность, герр Горбачев, снесите эту стену”.


20 мая 1987 года Робинсон завершил проект, который одобрил Долан. “За моей спиной стоит стена, которая разделяет весь европейский континент”, - говорилось в речи. Вооруженная охрана и контрольно-пропускные пункты вдоль границы Европы служили “инструментом для навязывания обычным мужчинам и женщинам воли тоталитарного государства”. Новый проект Робинсона продолжался:


Мы много слышим из Москвы о новой политике открытости и либерализации — если использовать русский термин “гласность”. Некоторые политические заключенные были освобождены. Трансляции Би-би-си больше не глушатся....


Являются ли это началом глубоких перемен в советском государстве? Или это символические жесты, предназначенные только для того, чтобы вселить ложные надежды на Запад? Невозможно сказать.


Но есть один знак, который Советы могут подать, и который будет безошибочным.


Генеральный секретарь Горбачев, если вы стремитесь к миру, приезжайте в Берлин. Если вы стремитесь к процветанию Советского Союза и Восточной Европы, приезжайте в Берлин.


Подойдите сюда, к этой стене.


Herr Gorbachev, machen Sie dieses Tor auf .2


Заключительными словами были немецкие слова, означающие “откройте эти ворота”. Робинсон, следуя примеру слов Джона Кеннеди “Я бин эйн берлинец”, предварительно решил перевести ключевую фразу на немецкий. Долан нацарапал фразу “снесите эту стену” обратно в черновик.


Этот отрывок сохранился и с незначительными изменениями стал основой речи Рейгана в Берлине. Однако черновик от 20 мая был всего лишь начальной сценой в затянувшейся драме. После того, как Долан дал свое согласие, речь начала циркулировать по бюрократическим кругам в Вашингтоне. То, что последовало в течение следующих трех недель, было эпической борьбой внутри администрации Рейгана, натравливающей внутренних советников и авторов речей Рейгана на его внешнеполитическую команду.


Чиновникам Госдепартамента не понравилось то, что написал Робинсон. Казалось, что оно полно старой риторики времен холодной войны, возврата к прошлому, как раз в то время, когда ситуация в Советском Союзе, казалось, менялась. “Я просто подумал, что это проявление дурного вкуса”, - вспоминал Томас Саймонс, ветеран дипломатической службы, занимавший пост заместителя помощника госсекретаря по европейским делам. Розанна Риджуэй, босс Саймонса, была особенно обеспокоена воздействием речи, потому что она считала, что собственное положение Горбачева на вершине советского руководства было хрупким. Риджуэй опасался, что сторонники жесткой линии в Москве могут воспользоваться жесткой речью Рейгана в качестве оружия против него, утверждая, что Горбачеву бесполезно пытаться вести дела с Соединенными Штатами. “Те из нас, кто был осведомлен о том факте, что внутри Советского Союза шла серьезная борьба, на самом деле не были убеждены в том, что вы должны были продолжать публично бросать в этого парня всякие штуки”, - сказал Риджуэй.3


В то время чиновники Госдепартамента пытались добиться заключения новых соглашений с Советским Союзом о контроле над вооружениями, и они чувствовали, что речь, подобная той, которую подготовил Робинсон, усложнит ситуацию. Они инстинктивно с подозрением относились к спичрайтерам Белого дома Рейгана, особенно когда речь заходила о чем-либо, связанном с Советским Союзом. “Нас просто поразило, что каждый раз, когда мы куда-то направлялись или собирались встретиться с Советами, выступали спичрайтеры”, - сказал Риджуэй. Чиновники Госдепартамента также находились в разгаре дипломатической кампании в Восточной Европе, целью которой было выяснить, смогут ли Соединенные Штаты увеличить некоторую дистанцию между своими коммунистическими правительствами и Советским Союзом. В речи, написанной Робинсоном, Восточная Европа изображалась как находящаяся под контролем Москвы, и в этом смысле она также угрожала инициативам Госдепартамента.


У чиновников Госдепартамента и членов Совета национальной безопасности при Рейгане была своя программа выступления Рейгана, и они проводили встречи и рассылали телеграммы в соответствии с ней. Они рассматривали остановку Рейгана в Берлине как возможность для новой серии политических шагов — тех, которые уже были изложены в проекте речи, присланном Джоном Корнблюмом, американским министром в Западном Берлине. Они включали в себя изменение правил для международной авиации, совершающей полеты в город и из него, совместное проведение международных конференций в Западном и Восточном Берлине и проведение Олимпийских игр или каких-либо других спортивных соревнований высокого уровня в обеих частях города. Однако чиновники Госдепартамента ожидали, что Берлинская стена послужит лишь фоном, риторическим и визуальным, для того, что они официально назвали Президентской инициативой по Берлину. Акцент должен был быть сделан на дипломатии, а не на риторике.


Таким образом, в то время как спичрайтеры Белого дома Рейгана совершенствовали формулировки призыва снести стену, его внешнеполитическая команда двигалась в совершенно других направлениях. Чиновники Совета национальной безопасности и Государственного департамента консультировались с Великобританией и Францией (двумя другими суверенными державами в Западном Берлине) о возможностях и деталях будущих международных конференций в Берлине и будущих обменах между Восточным и Западным Берлином. В одной телеграмме Госдепартамента, например, говорилось, что Соединенные Штаты “хотели бы поощрять больше молодежных обменов на районном уровне между восточной и западной частями города”. Совет национальной безопасности составил письма для Рейгана, которые тот направил премьер-министру Великобритании Маргарет Тэтчер и президенту Франции Франсуа Миттерану, которые президент подписал и разослал 16 мая 1987 года, заручившись их поддержкой.4 года спустя трудно представить, как столько усилий могло быть потрачено на такие маленькие шаги.


Берлинская “инициатива” привела к тайной бюрократической борьбе с участием Пентагона и разведывательного сообщества США. Авиационные правила для Берлина не менялись с конца 1940-х годов: американские самолеты должны были подлетать к городу на высотах десять тысяч футов или меньше, в то время как советские самолеты должны были летать на высоте более десяти тысяч футов. Правила были разработаны для предотвращения столкновений, и они сработали. Однако с появлением реактивных самолетов американские компании, выполняющие рейсы в Западный Берлин, такие как Pan American, жаловались, что правила полетов на малой высоте изнашивают их двигатели и требуют от них тратить много тысяч долларов на покраску своих самолетов. От имени коммерческих авиалайнеров американские дипломаты в Западном Берлине рекомендовали ослабить ограничение высоты полета. Однако представители американской разведки и военно-воздушных сил воспротивились этому. Они утверждали, что полеты на малой высоте облегчили им возможность видеть и фотографировать советскую и восточногерманскую военную технику на земле.


Рассекреченные архивы администрации Рейгана показывают, что 6 мая 1987 года Совет национальной безопасности провел специальное заседание своей Группы по обзору политики специально для обсуждения Берлина. Среди участников были представители канцелярии вице-президента Джорджа Буша, Центрального разведывательного управления, Объединенного комитета начальников штабов, Министерства обороны и Государственного департамента. Темой той встречи, по-видимому, было урегулирование внутренних разногласий в правительстве США по поводу идеи изменения авиационных правил для Берлина.5


“Дело в том, что, когда я сидел там, в Берлине, я больше беспокоился об инициативе air, чем об этом предложении”снести стену", - признал Корнблюм в интервью два десятилетия спустя. “Воздушная инициатива была ключевой частью [речи Рейгана] с оперативной точки зрения”.6 Консервативные спичрайтеры Рейгана часто вступали в противоречие с его более умеренными внутренними и политическими советниками. Но в 1987 году новая команда Рейгана в Белом доме, возглавляемая главой администрации Говардом Бейкером, нервничала из-за резкого ослабления поддержки со стороны правых. (Один из лидеров консерваторов, Ричард Вигери, написал, что “символический конец революции Рейгана наступил с назначением Говарда Бейкера главой администрации Белого дома”.7) Результатом стало то, что для разнообразия сотрудники Белого дома были склонны поддерживать авторов спичей.


Новая команда Рейгана в Белом доме также особенно стремилась показать, что он все еще активный и вовлеченный президент, несмотря на "Иран-контрас". Томасу Грискому, давнему помощнику Бейкера, назначенному директором по коммуникациям Белого дома, речь Робинсона понравилась с того момента, как он ее увидел. “В тот момент возникли реальные вопросы о том, закончилось ли это президентство”, - позже размышлял Гриском. Он чувствовал, что пассаж о Берлинской стене привлечет внимание. Это была бы фраза, которую люди запомнили бы.8


Гриском был склонен поддерживать пламенную риторику команды спичрайтеров таким образом, каким не были такие предшественники, как Ричард Дарман и Дэвид Герген. В Белом доме Гриском стал ведущим сторонником речи Робинсона наряду с Доланом, главным спичрайтером. Гриском решил с самого начала убедиться, что президенту понравилась идея. Он хотел знать, что Рейган видел речь, понимал ее значение и был доволен ею.9


Спичрайтеры Белого дома сговорились передать речь Робинсона о Берлинской стене в руки Рейгана как можно раньше, прежде чем Госдепартамент или Совет национальной безопасности успеют организовать свою оппозицию.10 Другие спичрайтеры, которым было поручено составить то, что Рейган мог бы сказать во время других выступлений в ходе своей европейской поездки, поспешили закончить свои собственные черновики, чтобы весь пакет можно было быстро отправить Рейгану.


Утром в понедельник, 18 мая 1987 года, Гриском и спичрайтеры Белого дома отправились в Овальный кабинет на встречу с Рейганом, чтобы спланировать его визит в Европу. Помощники изложили основные моменты в своих выступлениях. Один из них, Джош Гилдер, дал обзор того, что он писал для встречи президента с Папой Иоанном Павлом II. В конце концов, пришло время для речи о Берлинской стене. Робинсон спросил Рейгана, что он думает о проекте. Рейган просто сказал, что он ему понравился. Разочарованный тридцатилетний спичрайтер спросил, есть ли у президента какие-либо дальнейшие идеи. Робинсон отметил, что эта речь могла быть услышана по радио по всей Восточной Германии или даже на всем пути в Москву. Было ли что-то конкретное, что президент хотел сказать людям в Восточной Европе? “Ну, там есть отрывок о разрушении стены”, - ответил Рейган. “Эта стена должна рухнуть”.11


Кажущееся небрежным одобрение Рейгана вряд ли было удивительным, по крайней мере, не в такой формулировке. Не далее как прошлым летом, в двадцать пятую годовщину ее строительства, он сам призвал снести стену. Однако он никогда прежде не призывал Горбачева свергнуть его; новая формулировка отличалась от того, что Рейган говорил раньше. Если президент и заметил это различие, он не обсуждал его во время встречи со спичрайтерами. Но встреча достигла своей цели. Гриском покинул Овальный кабинет, удовлетворенный тем, что Рейган не только знал о отрывке о сносе стены, но и понравился ему.


В течение следующей недели чиновники Госдепартамента во главе с Риджуэем развернули интенсивную кампанию против речи “снесите эту стену”. Они хотели, чтобы проект Робинсона был отменен. Вместо этого, утверждали они, Рейган должен представить какую-то версию проекта, который Корнблюм отправил в Госдепартамент из Берлина.


Риджуэй обратилась со своими жалобами в Совет национальной безопасности. Тамошние чиновники должны были пытаться представлять интересы американской внешней политики в администрации Рейгана. СНБ отвечал за урегулирование очных споров, подобных этому.


Новый советник Рейгана по национальной безопасности Фрэнк Карлуччи, которого привели в Белый дом после разразившегося скандала "Иран-Контрас", быстро обнаружил, что ему ненавистно иметь дело со спичрайтерами Белого дома. Он передал задачу прояснения внешнеполитических выступлений Рейгана своему заместителю Колину Пауэллу.12 Весной 1987 года Пауэлл также был новичком на своей работе. Ранее он работал военным помощником министра обороны Каспара Уайнбергера и хотел вернуться к своей карьере в армии. Он командовал армейским корпусом в Западной Германии, когда Карлуччи убедил его перейти в СНБ. В самый первый день пребывания Пауэлла там у него произошла стычка со спичрайтерами. Он усомнился в том, что проект речи Рейгана по поводу оборонного бюджета был слишком резким. Тони Долан, главный спичрайтер Белого дома, разразился “тирадой”, вспоминал позже Пауэлл в своих мемуарах. “Это должен был быть еще более жесткий район, чем фронт-офис Пентагона”, - заключил Пауэлл.13


Когда разгорелся спор по поводу планов выступления о Берлинской стене, Пауэлл представлял интересы Государственного департамента, передав его возражения Грискому. В одной памятке команда Пауэлла предлагала инструкции о том, как полностью переписать речь. Призыв к Горбачеву снести стену был заменен более успокаивающим “Стене пора рухнуть”.14 26 мая Пауэлл и Совет национальной безопасности проиграли первую стычку. Вопрос заключался в том, продолжать ли проект Робинсона, призывающий Горбачева снести Берлинскую стену, или выбросить ее. Кто—то - возможно, Гриском или его босс Говард Бейкер — решил, что проект Робинсона выживет.


В тот день Пауэлл отправил Риджуэю в Государственный департамент записку. Написанную почерком Пауэлла на бланке Белого дома, в ней говорилось:


Roz—


Вот рабочий проект от авторов речей. Мы работаем над тем, чтобы вставить элементы версии Корнблюма, а также наши собственные комментарии.


На данный момент нам нужно работать с этим проектом, в отличие от совершенно нового проекта.


Колину15


Решающее значение имело последнее предложение Пауэлла. Чиновники Госдепартамента и Совета национальной безопасности не смогли бы отменить проект Робинсона, подчеркивающий Берлинскую стену как символ непреходящих различий между Западной и Восточной Европой, между свободой и коммунизмом. Они могли попытаться пересмотреть или отредактировать то, что написали спичрайтеры, но это послужило бы основой для того, что собирался сказать Рейган.


-9-

ВАРШАВСКИЙ ДОГОВОР


В то время как помощники Белого дома все еще обсуждали, что именно Рональд Рейган сказал бы Михаилу Горбачеву о Берлинской стене, сам Горбачев по совпадению посетил Берлин. 27 мая 1987 года советский лидер вместе со своей женой Раисой вылетел в Восточный Берлин, чтобы встретиться с генеральными секретарями других коммунистических режимов Восточной Европы. Поводом стало очередное заседание Варшавского договора, военного альянса, организованного под советским руководством как аналог НАТО.


В Берлине к Горбачеву присоединилась группа стареющих лидеров, каждый из которых обладал абсолютной властью в своих собственных владениях. Групповые фотографии, сделанные восточногерманской газетой, демонстрируют их чопорность, формальность и полное отсутствие юмора или гибкости — люди, потерянные во времени, которое пролетало мимо них быстрее, чем они знали или могли даже опасаться.1 Ведущим был Эрих Хонеккер из Восточной Германии. Помимо Горбачева, гостями были генерал Войцех Ярузельский из Польши, Тодор Живков из Болгарии, Джошуа Кáд áр из Венгрии, Густав Густавк из Чехословакии и Николае Чау ṣэску из Румынии. Днем они беседовали в конференц-зале. Однажды вечером они посетили концерт в богато украшенном Шаушпильхаусе в честь 750-летия города Берлин.


На таких собраниях Горбачев иногда высказывал резкие нападки на Рональда Рейгана, изображая его бесхитростным и воинственным. Впоследствии и в других ситуациях Горбачев не переставал восхвалять Рейгана, но это было не то, что он говорил своим восточноевропейским коллегам, по крайней мере, не в первые годы своей жизни. “Его оценки Рейгана в то время полностью отличались от того, что он сказал позже”, - вспоминал Эгон Кренц, член Политбюро Восточной Германии, который присутствовал на встрече Варшавского договора 1987 года в Восточном Берлине в качестве главного помощника Хонеккера и два года спустя ненадолго стал преемником Хонеккера. Кренц сказал, что Горбачев “обычно говорил нам, что Рейган был стариком с упрощенным взглядом на мир, который интеллектуально не мог следовать за ним”.2


Возобладала иллюзия коммунистической солидарности. И все же под поверхностью таилась напряженность. К середине 1987 года Горбачев двигался в новых направлениях. После двух лет пребывания у власти он пришел к выводу, что не сможет достичь своих целей — оживления советской экономики, ослабления гонки вооружений с Соединенными Штатами, налаживания новых отношений с Западной Европой, — если он также не проведет далеко идущие реформы внутри Советского Союза. “Горбачев приходил к осознанию того, что наш успех во внешних делах — где события, казалось, набирали обороты — был связан с нашей внутренней ситуацией”, - писал его главный советник по внешней политике Анатолий С. Черняев.3


Горбачев предполагал, что он сможет осуществить эти реформы под руководством Коммунистической партии и что это не поставит под угрозу ни партию, ни социалистическую систему. Целью было вдохнуть новую жизнь в эту систему, ослабив командный подход к экономике "сверху вниз", открыв путь для инакомыслия и поощряя более свободный поток информации. Политика гласность (открытость) утвердилась в течение нескольких месяцев после ядерной катастрофы в Чернобыле в апреле 1986 года, которая продемонстрировала, что советские чиновники шли на многое и опасными способами, чтобы скрыть информацию. Советским средствам массовой информации было рекомендовано стать более активными и писать о проблемах в Советском Союзе, а не делать вид, что их не существует. Горбачев также настаивал на серьезных кадровых перестановках. “Чернобыль показал Горбачеву, что существовал уровень чиновников, которые обманывали его, которые не говорили ему правды”, - вспоминал Анатолий Адамишин, заместитель министра иностранных дел. “Поэтому он решил сменить верхние средние уровни [правительства]”.4


16 декабря 1986 года, чтобы придать драматизм новому политическому климату, Горбачев разрешил ведущему диссиденту Советского Союза Андрею Сахарову вернуться в Москву после семи лет внутренней ссылки в закрытом городе Горьком. Сахаров, физик, который когда-то руководил советской разработкой водородной бомбы, на протяжении десятилетий был убежденным сторонником свободы слова и демилитаризации советской внешней политики. В начале 1987 года на заседании Центрального комитета коммунистической партии Горбачев открыто, хотя и туманно, говорил о возможности избрания должностных лиц путем выборов с тайным голосованием. “Демократия не является противоположностью порядка”, - сказал он в одной из речей той зимой. “Это порядок большей степени, основанный не на безоговорочном повиновении, бездумном выполнении инструкций, а на полноценном активном участии всего сообщества во всех делах общества”.5


Внутренние реформы Горбачева вызывали глубокое беспокойство у других коммунистических лидеров Восточной Европы. Их собственная власть долгое время основывалась на сохранении такого же контроля над инакомыслием и политической оппозицией, какой был установлен в Советском Союзе. В Праге, куда Советский Союз направил войска для подавления кратковременного движения к либерализации в 1968 году, начала ходить едкая шутка о том, что, возможно, Чехословакии пришло время оказать Советскому Союзу некоторую “братскую помощь”.6


Последствия перемен в Советском Союзе особенно сильно сказались на Восточной Германии, где Хонеккер оставался на вершине иерархии коммунистической партии с 1971 года. Другие официальные лица Восточной Европы на словах поддерживали горбачевскую политику гласности. “То, что происходит в Советском Союзе, правильно, абсолютно правильно, и должно быть полностью поддержано”, - сказал Василь Билак, бескомпромиссный идеолог коммунистической партии Чехословакии.7 Напротив, Хонеккер и его помощники ясно дали понять, что у них нет намерения идти по пути гласности.


Весной 1987 года Курта Хагера, восточногерманского коммунистического чиновника, отвечающего за культуру и идеологию, спросили о реформах Горбачева. “Если бы ваш сосед решил отремонтировать стены своего дома, вы бы чувствовали себя обязанным отремонтировать и свой дом?” Возразил Хагер.8 Режим Хонеккера ввел цензуру на освещение в восточногерманской прессе событий внутри Советского Союза. Фрэнк Херольд, который с 1984 по 1988 год был московским корреспондентом органа коммунистической партии Восточной Германии Новая Германия позже вспоминал, что в последние два года пребывания там ему было запрещено сообщать о том, что происходило в политической и интеллектуальной жизни, потому что темы были слишком деликатными и слишком угрожающими режиму Хонеккера. “Я освещал только науку, спорт и изобразительное искусство, никакой политики вообще”, - сказал Херольд.9


Для простых восточных немцев было особенно деморализующим видеть, что даже Советский Союз был открыт, в то время как их собственное правительство - нет. Даже при том, что они не могли прочитать о реформах Горбачева в восточногерманских газетах, они могли слышать сообщения о них из других источников, таких как западногерманские, британские и американские радиостанции. “У Горбачева был очень сильный отклик среди населения Восточной Германии”, - вспоминала Беттина Урбански, которая в 1987 году была ответственным редактором по социалистическим странам в восточноберлинской газете Berliner Zeitung . “Чем больше он продвигался к реформам, тем более ограничительным становилось правительство [Восточной Германии], как внутренне, так и внешне настаивающее на строительстве стены”.10 Лотар де Мезирэ, адвокат и лидер лютеранской церкви, который после падения стены недолгое время занимал пост премьер-министра Восточной Германии, сказал, что, по его мнению, поворотный момент в распаде Восточной Германии наступил в 1986 и 1987 годах. “Было ясно, что Хонеккер не собирался следовать за Горбачевым”, - сказал Мейзиèре. “В то время я был активистом протестантской церкви, и мы пытались удержать людей от отъезда из страны, говоря им, что они могут помочь добиться перемен. Но люди больше в это не верили”.11


На встрече в Восточном Берлине Горбачев обнародовал еще одно существенное изменение в поведении восточноевропейских лидеров. Это изменение касалось не внутренней политики, а военной доктрины. Было объявлено, что Варшавский договор отныне будет считаться исключительно оборонительным союзом. Его члены никогда не начнут войну и не нанесут первый ядерный удар. У них не было территориальных амбиций в Европе или за ее пределами. Страны Варшавского договора “не считают какое-либо отдельное правительство или группу людей своими врагами”, - заявили они в письменном заявлении, опубликованном 28 мая 1987 года.12 Для восточноевропейских лидеров, таких как Хонеккер, эта новая доктрина означала, что они были менее способны, чем в прошлом, оправдывать репрессивную политику у себя дома. Как они могли оправдать жесткую линию на основе внешней угрозы, если врага больше не было?


Изменение военной доктрины было направлено на то, чтобы продемонстрировать миру — прежде всего, Западной Европе, — что Советский Союз больше не следует рассматривать как угрозу. Горбачев решил сосредоточиться на Европе. “Очевидно, что ни один вопрос не может быть решен без Европы”, - сказал он своим помощникам весной 1987 года. “Нам это даже нужно для наших внутренних дел, для перестройки [его термин для реструктуризации советского общества]. А во внешней политике Европа просто незаменима. У них самая сильная буржуазия не только экономически, но и политически”.13


Эти изменения в характере Варшавского договора были обнародованы в то время. Западные официальные лица и советские специалисты быстро осознали их значительное значение. Однако Горбачев на этом не остановился. За закрытыми дверями в Берлине он впервые высказал идею о том, что Советский Союз не пошлет свои войска в Восточную Европу для сохранения братских режимов коммунистической партии, как это было в Венгрии в 1956 году и в Чехословакии в 1968 году. Такие лидеры, как Хонеккер, больше не могли полагаться на советское военное вмешательство, чтобы спасти их, если они сами не могли удержать ситуацию в целости. Американские спецслужбы узнали об этом аспекте организации Варшавского договора лишь несколько лет спустя. Это оказалось важным шагом к прекращению холодной войны.14


Когда Горбачев стал лидером коммунистической партии, советские военные руководители поддержали его стремление к переменам, надеясь, что экономические реформы помогут усовершенствовать военные технологии, которые, как они понимали, все больше и больше отставали от западных. Но к 1987 году Горбачев понял, что он не сможет добиться серьезных изменений в Советском Союзе, если оставит вооруженные силы нетронутыми. “Дилемма Горбачева заключалась в том, что он не мог избежать посягательства на прерогативы военных, если хотел оживить экономику, и не мог избежать изменения советской военной доктрины, если хотел ослабить международную напряженность, чтобы уделить больше внимания внутренним реформам”, - заметил Джек Мэтлок, который регулярно беседовал с Горбачевым после прибытия в качестве американского посла в Москву в 1987 году.15


Горбачев начал конфликтовать с генералами и министерством обороны по таким вопросам, как военные расходы и его переговоры с администрацией Рейгана о контроле над вооружениями. “Наше военное командование, а также некоторые члены политического руководства были решительно недовольны рвением Горбачева идти на серьезные уступки ради достижения соглашений с Вашингтоном”, - писал Анатолий Добрынин, давний советский посол в Вашингтоне, вернувшийся в Москву в 1986 году.16


Были также признаки того, что советское военное руководство было недовольно изменением доктрины с наступательной на оборонительную военную стратегию. Менее чем за две недели до того, как новая доктрина была объявлена в Восточном Берлине, советские военные руководители ознакомили с ней начальников штабов других восточноевропейских государств на заседании в Москве. Объясняя решение Горбачева, министр обороны СССР Сергей Соколов осторожно добавил, что “единственный способ окончательно сокрушить агрессора - это нанести решительные удары.” Поскольку силы НАТО продолжали модернизировать свои вооруженные силы и совершенствовать свои технологии, сказал Соколов, “мы ни при каких обстоятельствах не можем согласиться на односторонние сокращения”.17 Эти слова, казалось, были направлены против Горбачева.


В разгар встречи стран Варшавского договора, во время второго дня пребывания Горбачева в Восточном Берлине, он и весь остальной мир были ошеломлены событием, в возможность которого никто бы не поверил. Девятнадцатилетний стажер западногерманского банка по имени Матиас Руст, преследуя неясную, самопровозглашенную миссию “мира во всем мире”, вылетел на одномоторном самолете Cessna из Хельсинки в Москву, посадил самолет на мост недалеко от Красной площади, а затем вырулил на остановку между собором Василия Блаженного и Кремлем. Советские силы противовоздушной обороны засекли полет на радаре, но не захотели сбивать его, опасаясь еще одного инцидента, подобного катастрофе корейских авиалиний в 1983 году. Вместо этого они позволили самолету беспрепятственно летать на малой высоте в течение почти пяти часов над четырьмя сотнями миль советской территории, ни разу не принудив его к посадке, так и не приняв решения, может ли это быть стая птиц или какой-то самолет. Оказавшись в Москве, Руст вышел из самолета и попросил отвезти его к Горбачеву.18


Советский лидер был в ярости на своих генералов. В Восточном Берлине он быстро проинформировал Варшавский договор, пообещав, что примет “суровые меры против тех, кто несет ответственность за фиаско. Это даже хуже, чем Чернобыль”, - сказал им Горбачев. “Это серьезное затруднение”. Лидеры Восточной Европы были встревожены. “Это очень серьезный вопрос, если возможно улететь так далеко незамеченным или остановленным”, - предупредил Хонеккер, который построил свою карьеру и, по сути, весь свой режим на способности убедиться, что пограничники были бдительны и готовы стрелять. “С точки зрения дежурной системы, это абсолютно невероятно!”19


Вернувшись в Москву, Горбачев воспользовался этим инцидентом как поводом встряхнуть свое военное командование. Министерство обороны и генералы внезапно стали предметом шуток и насмешек, подорвав их обычный престиж в Советском Союзе. На поспешно созванном заседании Политбюро Горбачев повернулся к Сергею Соколову и сказал: “При нынешних обстоятельствах я бы немедленно подал в отставку”. Соколов так и сделал, и Горбачев приступил к замене примерно сотни других генералов и полковников, большинство из которых были консервативными военными лидерами, выступавшими против его реформ.20 “Это положит конец сплетням о оппозиции военных Горбачеву, о том, что он их боится, и они близки к его смещению”, - сказал Горбачев Анатолию Черняеву, своему советнику по внешней политике.21


Потрясения Горбачева имели глубокие последствия не только для Советского Союза, но и для Восточной Европы. Его внутренние реформы — ослабление контроля над прессой и разговоры о выборах — подорвали основы правления коммунистической партии. В то время Горбачев верил, что его собственная советская коммунистическая партия сможет провести демократизацию и при этом сохранить контроль, но лидеры Восточной Европы не питали подобных иллюзий. Новая стратегия Варшавского договора, основанная на обороне, а не на нападении, казалось, предвещала более ограниченную роль их вооруженных сил. Когда Горбачев сменил высшее руководство советских вооруженных сил, он укрепил свои позиции в проведении переговоров о контроле над вооружениями и новом ослаблении напряженности с Западом. В то время как советники Рональда Рейгана ломали голову над тем, как призвать Михаила Горбачева снести Берлинскую стену, Горбачев начал создавать спокойный климат, в котором стена в конечном итоге была бы снесена.


-10-

“Я ДУМАЮ, МЫ ОСТАВИМ ЭТО В”


Даже после того, как Рональд Рейган обсудил речь о Берлинской стене с Гриском и его спичрайтерами в Овальном кабинете, внешнеполитическая команда все еще пыталась скрыть текст от президента. Опасаясь, что Рейгану понравится и одобрит проект Робинсона, чиновники Государственного департамента и Совета национальной безопасности прибегли к тактике затягивания. 27 мая Грант Грин, чиновник СНБ, написал одному из административных помощников Рейгана:


Мы понимаем, что рассматривается возможность направления Бранденбургского обращения президенту сегодня вечером или первым делом завтра ....


При рассмотрении пересмотренного проекта становится ясно, что серьезные разногласия все еще сохраняются. У нас было совсем немного времени для рассмотрения пересмотренного проекта .... Мы не согласны с тем, чтобы речь была направлена президенту в ее нынешнем виде.1


Из Государственного департамента Розанна Риджуэй, помощник госсекретаря по Европе, продолжала говорить Белому дому, что ей не понравилась вся суть речи Робинсона о Берлинской стене. В служебной записке Колину Пауэллу, заместителю советника по национальной безопасности, Риджуэй объяснил:


В проекте подчеркивается важность исторических системных конфликтов и различий между Востоком и Западом. Мы предпочитаем смотреть в будущее, делая акцент на преодолении барьеров, стоящих перед нами задачах и областях, в которых может быть достигнут прогресс. Западные немцы, которые работают над развитием хрупкого диалога с Востоком, несколько раз выражали нам озабоченность по поводу того, чтобы в речи президента не было слишком резкого осуждения Востока.2


Пауэлл поручил опытному помощнику из штаба СНБ Питеру В. Родману переписать и оспорить речь Робинсона строка за строкой. Во времена администраций Никсона и Форда Родман служил помощником Генри Киссинджера; эти двое были достаточно близки, что Родман позже помогал писать мемуары Киссинджера. Таким образом, он был тесно вовлечен в политику дéтенте по отношению к Советскому Союзу, против которой выступал Рейган. Родман, тем не менее, считал себя консерватором. Он не видел противоречия в том, чтобы работать сначала на Киссинджера, а затем на Рейгана. (Позже он будет служить чиновником Пентагона в администрации Джорджа У. Буша.)


По мнению Родмана, провальная политика Никсона и Киссинджера была направлена на сохранение позиций Америки за рубежом и на то, чтобы обойти левых политиков с фланга в условиях суматохи войны во Вьетнаме, в то время как Демократический конгресс предпринимал шаги по возвращению американских войск домой. Родман считал, что в изменившемся политическом климате 1980-х годов Рейган, благодаря своей популярности, смог добиться успеха в некоторых вопросах (таких как, например, Ангола), где Киссинджер не смог заручиться поддержкой общественности или конгресса.3 Однако, несмотря на эти усилия свести к минимуму философские различия между реалистами и консерваторами, Родман был склонен скептически относиться к молодым антикоммунистическим спичрайтерам Рейгана, которые знали меньше, чем он, о деталях и истории различных внешнеполитических споров.


В конце мая 1987 года Родман был ответственным лицом в Совете национальной безопасности и Государственном департаменте, когда они снова и снова пытались пересмотреть речь о Берлинской стене. Государство и СНБ уже потерпели поражение в своей попытке полностью исключить черновик Робинсона. Затем они попытались отредактировать речь, предложив существенные изменения в некоторых отрывках и попытавшись удалить другие.


Возражения касались всего - от общей политики до самых сокровенных деталей. От имени Государственного департамента Родман попытался убрать аллюзию на песню Марлен Дитрих “Ich hab’ noch einen Koffer in Berlin” (“У меня все еще есть чемодан в Берлине”), которую Робинсон подобрал на своем ужине в Западном Берлине. Родман сказал, что у строчки “неправильный тон — ностальгия и заброшенность, а не приверженность”. Представители Госдепартамента добавили, что это старая немецкая песня, которая в любом случае не особо ассоциируется с Дитрих. В результате Соломонова компромисса строчка осталась в, но не в Дитрих: в своей фактической речи Рейган приписал песню ее немецкому композитору Полу Линке.


Некоторые предложения Родмана были приняты. Ранние версии речи включали строчку “Генеральный секретарь Горбачев, если вы стремитесь к миру, приезжайте в Берлин”. (Эти слова напомнили речь Джона Ф. Кеннеди 1963 года: “Кое-кто в Европе и в других местах говорит, что мы можем работать с коммунистами. Пусть они приезжают в Берлин.”) Но в своей критике Родман утверждал, что со стороны Рейгана было бы глупо произносить эти слова, потому что ко времени выступления президента Горбачев фактически недавно присутствовал на заседаниях организации Варшавского договора в Берлине и только что отбыл. Предполагалось, что Рейган должен был сказать Горбачеву вернуться в Берлин? Это стало слишком запутанным, и линия исчезла.4


Среди удалений, которых добивался Родман, была строка, призывающая Горбачева снести Берлинскую стену. При редактировании Родманом черновика речи от 27 мая 1987 года весь отрывок из четырех абзацев о сносе стены зачеркнут большой буквой X.


Родман пользовался поддержкой высокопоставленных чиновников. 1 июня Пауэлл написал короткую записку, в которой говорилось, что “у нас (и Государственного департамента) по-прежнему возникают серьезные проблемы с этой речью.... Мы по-прежнему считаем, что некоторые важные тематические отрывки (например, стр. 6-7) неверны ”. В самом верху страницы 6 первое предложение гласило: “Мистер Горбачев, снесите эту стену!”5


Это была не просто война записок. В конце мая высшие должностные лица внешнеполитической команды Рональда Рейгана провели время в телефонных разговорах и на встречах, пытаясь изменить речь — в частности, убрать слова “Господин Горбачев, снесите эту стену”. Сначала они направили свою лоббистскую кампанию на Томаса Грискома, чиновника Белого дома, ответственного за надзор за спичрайтерами. В какой-то момент Робинсона вызвали в офис Грискома, где он обнаружил ожидающего его Колина Пауэлла. Пауэлл сказал, что ему не понравился тон речи.


Робинсон защищал то, что он написал, а Гриском поддерживал своего спичрайтера. Сам Рейган уже видел, процитировал и чувствовал себя комфортно с репликой о сносе стены, отметил Гриском. В интервью два десятилетия спустя Пауэлл объяснил, что он просто выполнял свою работу, чтобы передать возражения Государственного департамента. “Фантастическая” фраза о разрушении Берлинской стены осталась в речи, отметил Пауэлл, “и Государственный департамент сказал: ‘О, о, это может быть проблемой.”Я думаю, у госсекретаря были сомнения по поводу того, что мы, возможно, тыкали пальцем в глаз Горбачеву, в то время как пытались наладить с ним отношения".6


Через несколько дней после встречи с Пауэллом спор был поднят на самый высокий уровень администрации Рейгана. Глава администрации Белого дома Говард Бейкер вызвал Грискома в свой кабинет в Западном крыле для встречи с государственным секретарем Джорджем Шульцем. Секретарь сказал, что у него возникли проблемы с берлинской речью. Он был обеспокоен тем, что, если Рейган произнесет фразу, призывающую Горбачева снести стену, это может отбросить назад прогресс, достигнутый к настоящему времени в улучшении отношений между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Действительно, такая речь могла бы даже поставить под угрозу положение Горбачева и проводимые им внутренние реформы. (Шульц в интервью для этой книги сказал, что не помнит, чтобы приводил подобный аргумент. “Я не могу представить, чтобы кто-то возражал против его заявления: ”Мистер Горбачев, снесите эту стену", - сказал Шульц.)7


Гриском ответил, что “Мистер Горбачев, снесите эту стену” - лучшая фраза во всей речи. “Это звуковой фрагмент, за который все ухватятся”, - сказал он Шульцу и Бейкеру. Это будет одна из последних поездок президента в Европу, и берлинская речь предоставила ему возможность сказать что-то запоминающееся, утверждал он. Более того, указал Гриском, фраза о стене на самом деле не представляла собой какого-либо существенного изменения в американской внешней политике. Соединенные Штаты всегда придерживались позиции, что Берлинская стена должна быть снесена.


Бейкера не убедили. В конце концов, решение вернулось к президенту. Заместитель Бейкера Кеннет Дуберштейн сообщил Рейгану в Овальном кабинете, что в его администрации возник спор по поводу слов “Мистер Горбачев, снесите эту стену”. Дуберштейн сказал, что, по его мнению, это была отличная линия, но что Государственный департамент решительно возражал против нее на том основании, что она может быть слишком подстрекательской. Рейган спросил Дуберштейна, согласен ли он. Помощник Белого дома не дал прямого ответа. Вы президент, сказал он. Вам решать. Рейган опустил взгляд на свой стол, снова поднял глаза и сказал: “Я думаю, мы оставим это”.8


-11-

РОК-КОНЦЕРТ


Споры о том, что Рейган скажет в Берлине, продолжались даже после его отъезда в Европу. В 8:45 утра 3 июня 1987 года президент и его жена вылетели из Белого дома на вертолете на военно-воздушную базу Эндрюс, откуда сели на самолет Air Force One, вылетающий в Венецию. К тому времени Рейгану было семьдесят шесть лет, и он путешествовал все меньше и меньше; это был первый раз, когда он покинул континентальную часть Соединенных Штатов после саммита в Рейкьявике почти восемь месяцев назад.


В то же утро чиновники из его Совета национальной безопасности собрались в Ситуационной комнате Белого дома, месте, где высокопоставленные чиновники пытаются разрешить внешнеполитические кризисы. Они пытались еще раз добиться одобрения изменений в берлинской речи Рейгана:


3 июня 1987


Меморандум для Колина Л. Пауэлла


От: Питер У. Родман


Тема: Обращение президента: Бранденбургские ворота


Прилагается переделанная берлинская речь, отражающая нашу встречу в зале заседаний этим утром .... Вы указали, что планируете позвонить Тому Грискому по этому поводу.1


На этот раз советники Рейгана по внешней политике пожаловались на несколько пассажей в речи, в которых описывалась жизнь в Западном Берлине. По замыслу авторов речи, президент должен был восхвалять экономические успехи, достигнутые там за четыре десятилетия после Второй мировой войны: “Там, где была нужда, сегодня изобилие — еда, одежда, автомобили, замечательные товары Кудамма [Курфюрстенсдамм, главная торговая улица Западного Берлина]; даже домашние компьютеры”.


Родман вычеркнул слова "еда, одежда" и остальную часть следующего предложения. “Покровительственный, а также материалистичный”, - прокомментировал он.


Группа по внешней политике также попыталась вырезать отрывок, в котором спрашивался жителей Западного Берлина, почему они продолжают жить в городе, несмотря на его изоляцию в восточногерманских окрестностях, историю угрожающей советской блокады и мрачное присутствие стены. “Что вас здесь держит?” в речи задавался вопрос. Это наводило на мысль, что у жителей Западного Берлина был образ жизни, “который упрямо отказывается бросить этот хороший и гордый город на произвол окружающих, которые просто жестоки”.


Чиновники Государственного департамента и Совета национальной безопасности предупредили, что Рейгану не следует спрашивать жителей Западного Берлина, почему они остались там. По их мнению, эти слова были слишком негативного тона. На самом деле, некоторые люди жили в Западном Берлине по своекорыстным причинам: потому что это был один из самых субсидируемых городов в Европе, или потому, что проживание там давало им освобождение от призыва в армию, которому подлежали другие западные немцы.


В другой предложенной редакции Родман вычеркнул отрывок, спрашивающий, почему люди живут в Западном Берлине. Предложение, в котором Восточная Германия названа “просто жестокой”, было дополнительно выделено. “Это должно выйти наружу”, - написал Родман. “Западные немцы не хотят, чтобы оскорбляли восточных немцев”.2


Этот последний вызов внешнеполитической команды Рейгана провалился. Пассаж о еде, одежде и автомобилях Западного Берлина остался в речи. Какие слова могли бы лучше проиллюстрировать простым берлинцам разницу между двумя экономическими системами? Линия, осуждающая Восточную Германию как “жестокую”, была не просто сохранена, но и укреплена. В речи, с которой Рейган в конечном итоге выступил, он назвал Восточную Германию “окружающим тоталитарным присутствием, которое отказывается высвобождать человеческую энергию или устремления”.


Короче говоря, внешнеполитические советники Рейгана хотели, чтобы речь шла о реальной дипломатии, а не о политической свободе. Они хотели, чтобы речь сгладила различия между Востоком и Западом. Они стремились вести дела с Горбачевым и боялись — как оказалось, слишком обеспокоенные, — что советское руководство может отреагировать на жесткую речь Рейгана отказом вести переговоры с Соединенными Штатами. Они не смогли осознать, насколько Горбачев стремился, если не сказать отчаялся, выработать соглашения, которые ограничили бы советские военные расходы. Они не видели, до какой степени Соединенные Штаты занимали все более сильную позицию в отношениях с Москвой.


Кроме того, внешнеполитическая команда Рейгана была обеспокоена влиянием речи в Западной Германии и Западном Берлине. Верно, обычные западные немцы не хотели участвовать в восточногерманской системе: ее вездесущем аппарате безопасности Штази и высокопарной экономике. И все же чиновники Госдепартамента и Совета национальной безопасности не хотели, чтобы Рейган произносил конфронтационную речь в то время, когда политическая и интеллектуальная элита в Западном Берлине и в Западной Германии, казалось, стремилась преодолеть риторику времен холодной войны прошлого.


Сама идея речи Рейгана перед Бранденбургскими воротами чрезвычайно взволновала некоторых западногерманских чиновников. Они не хотели, чтобы речь произносилась — не там, не перед Берлинской стеной. И вот, за несколько недель до выступления Рейгана было проведено еще одно испытание воли по поводу выступления — не в Вашингтоне, а в Западном Берлине.


Когда в апреле передовая команда Рональда Рейгана впервые решила, что президент должен выступить перед Бранденбургскими воротами, официальные лица в Западном Берлине возразили. Сайт, по их мнению, был слишком чувствительным: провокационным и переполненным эмоциями. Было бы слишком сложно защитить президента. Мэр Западного Берлина Эберхард Дипген, тогда пытавшийся снизить напряженность в отношениях с Восточным Берлином и другими официальными лицами Западного Берлина, даже вслух беспокоился, что восточные немцы каким-то образом вмешаются, чтобы помешать Рейгану выступить перед стеной.3 Они предположили, что Рейган мог бы вместо этого выступить в Рейхстаге, который имел историческое значение, но не символизировал холодную войну так, как это делала Берлинская стена. Американские официальные лица, сославшись на свои законные полномочия, решили проигнорировать жалобы Германии. В рамках рамок, установленных после Второй мировой войны, Соединенные Штаты, Великобритания и Франция по-прежнему являлись суверенными державами в своих частях города.


В последние недели перед визитом Рейгана беспокойство в Западной Германии по поводу его выступления и места его проведения стало настолько сильным, что этот вопрос дошел до канцлера Германии Гельмута Коля. Министр иностранных дел Ханс-Дитрих Геншер утверждал, что это событие может разозлить Горбачева и создать новую напряженность в отношениях с Советским Союзом. “Общая атмосфера общественного мнения была такой: ‘Какой дурак президент Рейган, он делает нашу жизнь невыносимой, он отталкивает Михаила Горбачева", - вспоминал Вальтер Ишингер, который в то время служил в Бонне помощником Геншера. “1987 год был временем, когда мы предпринимали двусторонние усилия по улучшению отношений с Восточной Германией и с Хонеккером. Итак, наше отношение было таким: ”О, нет, вот идет Рональд Рейган со своим молотком".4


Коль был гораздо более готов поддержать американского президента, чем его министр иностранных дел. Его собственные взгляды были гораздо ближе к взглядам Рейгана. Канцлер Германии сам публично призывал к разрушению Берлинской стены. 30 апреля 1987 года, когда в Западном Берлине открылись официальные церемонии празднования 750-летия города, Коль сказал собравшимся: “Не может быть и речи о нормальности, пока стена и колючая проволока разделяют этот город, наше отечество и, следовательно, Европу”.5


В предыдущие годы Рейган делал все возможное, чтобы установить личные отношения с Колем и оказывать ему услуги. Во время визита в Западную Германию в мае 1985 года он принял участие вместе с Колем в церемониях на военном кладбище в Битбурге, несмотря на то, что выяснилось, что на нем находятся могилы членов Ваффен-СС, военного подразделения нацистской полицейской охраны Генриха Гиммлера. План посетить Битбург вызвал волну протестов в Соединенных Штатах, и несколько главных помощников Рейгана, включая государственного секретаря Джорджа Шульца, убеждали его не ехать. Но канцлер Германии выступил со страстным личным призывом, заявив, что “президент Рейган мог бы поехать в Битбург, или он мог бы отменить встречу и увидеть падение правительства Коля”.6


Рейган тогда поддержал Коля, и теперь, два года спустя, канцлер Германии был готов согласиться с речью Рейгана у Бранденбургских ворот. “У нас была борьба внутри нашего правительства, потому что Геншер был немного обеспокоен тем, что это может перерасти в своего рода конфронтацию”, - вспоминал Хорст Тельчик, который был главным советником Коля по внешней политике. “Проблема заключалась в том, подходящее ли сейчас время для этого. И что ж, в конце концов, канцлер решил, что все в порядке. Я сказал канцлеру: ”Смотрите, это наш самый сильный союзник".7


Официальные лица Западного Берлина пытались предотвратить выступление у Берлинской стены, поднимая новые проблемы безопасности. Планировщики Белого дома Рейгана говорили, что им нужна аудитория примерно в сорок тысяч человек, но помощники Дипгена заявили, что собрать такую большую толпу будет невозможно. Конечно, пришлось бы проводить проверки безопасности тех, кто собирался встретиться с президентом США, а у правительства Западного Берлина не было времени или персонала, необходимых для проверки такого количества людей.


Американские официальные лица в очередной раз отвергли возражения правительства Дипгена. Они решили самостоятельно собрать толпу для поддержки Рейгана из представителей американской общины в Западном Берлине и ведущих немецких работодателей. “Мы ходили по всем здешним крупным компаниям и сказали, что хотим пригласить всех ваших людей на встречу с президентом”, - сказал Джон Корнблюм, глава дипломатической миссии США в Западном Берлине. “Вы даете нам свои списки занятых, и мы прогоняем их через полицейский компьютер”. Соединенные Штаты и их союзники сохранили прямой контроль над полицейским управлением Западного Берлина. В течение нескольких дней американские официальные лица брали списки примерно шестидесяти тысяч работников немецких компаний и прогоняли их одного за другим через компьютеры представительства США, проверяя даты их рождения и полицейские досье, чтобы убедиться, что в списке нет самозванцев или нарушителей спокойствия. Всем, кто прошел проверку, выдали билет и сказали принести на мероприятие удостоверение личности с фотографией.8


Когда представители секретной службы США прибыли в Западный Берлин, у них возникли свои собственные вопросы безопасности. Что, если бы кто—то в Восточном Берлине - скажем, представитель Министерства государственной безопасности Восточной Германии, известного как Штази, — попытался выстрелить в американского президента? Официальные лица США решили установить огромный пуленепробиваемый экран за трибуной, где должен был выступать Рейган.


В конце концов, американцы были так обеспокоены безопасностью Рейгана, что прибегли к экстраординарной мере, с оттенком иронии. Чтобы заложить основу для антисоветской речи Рейгана, Соединенные Штаты обратились за негласной помощью и сотрудничеством к Советскому Союзу.


9 июня 1987 года американский дипломат нанес визит в просторное посольство Советского Союза на Унтер-ден-Линден в Восточном Берлине, в нескольких сотнях ярдов от Бранденбургских ворот. Он попросил советское сотрудничество в обеспечении того, чтобы поездка Рейгана прошла гладко. По словам Эгона Кренца, члена Политбюро, отвечавшего в то время за безопасность коммунистического режима Восточной Германии, этот американский чиновник предоставил Советам всю подробную информацию о передвижениях американского президента в Западном Берлине: Рейган отправлялся из замка Бельвю в Рейхстаг, он выходил на балкон в Рейхстаге, и он произнесет речь перед Бранденбургскими воротами, которая будет длиться двадцать минут. За день до прибытия Рейгана весь район Тиргартен в Западном Берлине рядом с местом выступления должен был быть закрыт, в то время как сотрудники службы безопасности США и Западной Германии прочесывали район, прилегающий к Берлинской стене, в поисках оружия или взрывчатки. Во время мероприятия в Рейхстаге и во время речи Рейгана у Бранденбургских ворот снайперы, вооруженные автоматами, будут размещены на крыше Рейхстага, просматривая весь периметр на 360 градусов. Официальные лица США также проинформировали советское посольство о том, что для усиления речи Рейгана у Бранденбургских ворот будут использованы громкоговорители. По их словам, речь могла быть слышна по восточногерманскую сторону Стены.9


Советские чиновники передали эти подробности Кренцу, приказав сотрудникам службы безопасности Восточной Германии убедиться, что во время визита Рейгана не возникнет никаких проблем. Кренц подумал, что это показательно, что Соединенные Штаты обратились за помощью к Советскому Союзу. Это был просто еще один признак того, что Советы все еще контролировали Восточный Берлин, точно так же, как американцы, британцы и французы были высшими властями в Западном Берлине.10


Для восточногерманских чиновников встреча между американцами и Советами вызвала еще один ряд опасений. Их режим, Германская Демократическая Республика, не имел народной легитимности; он зависел от советской поддержки и советских войск. Что произошло бы, если бы Советский Союз изменил курс? Эта перспектива больше не казалась такой надуманной. Горбачев не только ослаблял контроль над инакомыслием у себя дома, но и стремился изменить отношения Советского Союза с Западом. Он даже вносил изменения в Варшавский договор, военный союз, от которого зависела безопасность Восточной Германии. Возможно ли было, что две сверхдержавы смогли бы выработать какую-то сделку, какое-то соглашение, которое подорвало бы восточногерманское правительство Эриха Хонеккера?


Любопытно, что выводы, к которым Кренц пришел в Восточном Берлине, совпадали с некоторыми взглядами немцев по другую сторону Берлинской стены. Дипген, мэр Западного Берлина, также крайне недоверчиво относился к двум сверхдержавам; он тоже опасался, что Соединенные Штаты и Советский Союз могут сотрудничать, даже вступать в заговор, против немцев.


Дипген потерпел неудачу в своих попытках принять участие в церемониях в Восточном Берлине и провести Хонеккера через стену на мероприятие в западной части города, посвященное 750-летию города Берлин. Администрация Рейгана недвусмысленно выступила против поездки Дипгена в Восточный Берлин, а Советский Союз отверг идею поездки Хонеккера в Западный Берлин. “У меня нет доказательств, но казалось, что русские и Соединенные Штаты не хотели этого”, - размышлял Дипген два десятилетия спустя.11 Подобных взглядов придерживались многие другие в Западной Германии. После того, как Хонеккер официально отклонил приглашение Дипгена об обмене визитами, представительство США в Западном Берлине телеграфировало в Вашингтон: “Нам кажется вероятным, что этот эпизод укрепит веру многих здесь… что на немецкой земле распоряжаются могущественные иностранцы, а не немцы, восточные или западные”.12


У Дипгена и Кренца были разные цели и интересы. Будучи мэром Западного Берлина, Дипген стремился к примирению с восточными немцами, которое могло бы каким-то образом преодолеть разногласия Берлинской стены. На Востоке Кренц пытался просто сохранить жесткий контроль правительства Восточной Германии по свою сторону стены. Западногерманские официальные лица надеялись, что Горбачев олицетворял начало фундаментальных перемен в Москве. Руководство Восточной Германии надеялось на обратное, на то, что Горбачев сохранит статус-кво.


Тем не менее, в своем общем недоверии к сотрудничеству между Вашингтоном и Москвой и Дипген, и Кренц отражали точку зрения скрытого немецкого национализма, которая была распространена в середине-конце 1980-х годов. Рональд Рейган рассматривал холодную войну как экономический и идеологический конфликт между Соединенными Штатами и Советским Союзом. И все же в Берлине было немало немцев, которые рассматривали холодную войну также как борьбу против мира, в котором доминировали две сверхдержавы.


Ни один из этих лидеров, ни на Западе, ни на Востоке, не предполагал, что произойдет на улицах Берлина за неделю до прибытия Рональда Рейгана. Внезапно политики с обеих сторон столкнулись с неприятной реальностью, что поп-культура оперирует своей собственной динамикой, своей собственной дипломатией.


Было начало июня, время года, когда в Берлине начинается период великолепной прохладной летней погоды. Вечером в субботу, 6 июня 1987 года, десятки тысяч молодых жителей Западного Берлина собрались у здания Рейхстага, примерно в двухстах ярдах от Берлинской стены, чтобы послушать первый из трех рок-концертов под открытым небом со звездными британскими исполнителями. Хедлайнером первого вечера был Дэвид Боуи; в воскресенье вечером за ним должны были последовать the Eurythmics (“Sweet Dreams Are Made of This”), а в понедельник - Фил Коллинз и Genesis. RIAS (Радио в американском секторе), западно-берлинская радиостанция, основанная во времена американской оккупации, неделями рекламировала рок-концерты в Рейхстаге, и эти радиопередачи можно было услышать в Восточном Берлине. В ночь первого концерта громкоговорители были повернуты в сторону Берлинской стены, чтобы Боуи и его гитару было слышно с другой стороны.


В Восточном Берлине по меньшей мере тысяча молодых людей собрались возле железнодорожного вокзала Фридрихштрассе, надеясь услышать звуки. Появилось около двухсот восточногерманских полицейских, установили большое металлическое заграждение, не позволяющее никому подходить слишком близко к Берлинской стене, и велели толпе расходиться по домам. Вскоре после полуночи восточногерманская молодежь начала бросать бутылки и камни в полицию.


На вторую ночь около трех тысяч восточных немцев снова собрались по свою сторону Берлинской стены, чтобы послушать звуки концерта Eurythmics. Снова восточногерманская полиция установила временное металлическое ограждение, чтобы держать их подальше. На этот раз несколько молодых людей из Восточной Германии прорвались через забор и начали перестрелку с полицией. Они начали выкрикивать лозунги: “Долой стену” и “Стена должна пасть”. Полиция преследовала их по Унтер-ден-Линден, главному бульвару Восточного Берлина, который спускался к Бранденбургским воротам и за ними к стене.


В последнюю ночь насилие усилилось. Около тысячи восточногерманских полицейских с дубинками ворвались в толпу примерно из четырех тысяч восточных немцев, собравшихся послушать концерт Genesis. Некоторых протестующих избили, утащили и посадили в полицейские фургоны. На третью ночь восточногерманские протестующие выпустили новую серию песен и призывных криков. Некоторые из них пели “Интернационал”, социалистический гимн. Другие скандировали: “Мы хотим свободы”. Третьи озвучили самый удивительный и новый лозунг из всех: молодые восточные немцы кричали: “Горбачев! Горбачев!”13


Демонстрации не распространились. Их нельзя было сравнить с массовым восстанием рабочих, которое угрожало восточногерманскому режиму в 1953 году. Тем не менее, никаких беспорядков в Восточной Германии не было более десяти лет. Свидетели сказали, что некоторые молодые люди на рок-концерте, казалось, были просто пьяны. Тем не менее, три ночи стычек из-за рок-концерта вновь продемонстрировали сохраняющееся скрытое недовольство простых восточных немцев Берлинской стеной и собственным правительством. Западногерманские политические лидеры, возможно, были готовы принять, по прагматическим соображениям, наличие стены как непреходящий, хотя и неприятный факт жизни в городе. Многие восточные немцы не были готовы.


Скандируя “Горбачев, Горбачев”, протестующие выразили надежды, которые советский лидер вселял в Восточную Германию. Они обнажили напряженность в отношениях между Советским Союзом и восточногерманским режимом Хонеккера, который отвергал стремление Горбачева к гласности. Разногласия между советским и восточногерманским правительствами были проиллюстрированы их разной реакцией на то, что произошло на рок-концерте.


Пресс-секретаря советского Министерства иностранных дел Бориса Пядышева спросили о ночах беспорядков в Восточном Берлине. “Крича ‘Горбачев, Горбачев’, мы ни в малейшей степени не раздражены этим”, - ответил он. “Мы можем быть только довольны этим”. Напротив, восточногерманские официальные лица сначала отрицали, что вообще имели место какие-либо инциденты, а позже предположили, что они были результатом “провокации” Западной Германии.14


Поскольку Рейган должен был прибыть в Берлин через несколько дней, демонстрации в Восточной Германии встревожили американских дипломатов. Многие из них вспомнили катастрофические события 1956 года, когда Радио Свободная Европа, американская радиостанция, финансируемая Центральным разведывательным управлением, транслировала призывы к венгерской революции. У венгров, вышедших на улицы, создалось ложное впечатление, что администрация Эйзенхауэра может вмешаться от их имени. Вместо этого Соединенные Штаты не предприняли никаких действий, поскольку восстание было подавлено.


Ричард Берт, посол США в Западной Германии, отправил нервную телеграмму госсекретарю Джорджу Шульцу и советнику по национальной безопасности Фрэнку Карлуччи, сообщив им, что беспорядки в Восточном Берлине означают, что “речь будет иметь еще больший резонанс, чем могла бы иметь в противном случае. Будет особенно важно найти правильный баланс между вселением надежды и противостоянием тоталитаризму, в то же время давая понять, что [Рейгановское] видение перемен мирными средствами ”.


К этому времени Берт понял, что было бы неразумно пытаться самостоятельно возобновить ожесточенные дебаты о том, должен ли президент сказать: “Мистер Горбачев, снесите эту стену”. Этот вопрос был решен — более или менее.15


-12-

ВЕНЕЦИАНСКАЯ ВИЛЛА


В последние годы своего пребывания в Белом доме Рональд Рейган путешествовал за границу в стиле, который был одновременно неторопливым и царственным. Во время своей первой поездки в Европу в качестве президента в 1982 году он закрыл глаза и ненадолго задремал во время встречи с Папой Иоанном Павлом II в конце долгого дня. С тех пор помощники и его жена Нэнси позаботились о том, чтобы у него было достаточно времени отдохнуть за границей, прежде чем он встретится с иностранными лидерами.


Президент должен был принять участие в саммите G7, встрече лидеров семи ведущих экономических держав мира, которая должна была начаться в Венеции в понедельник, 8 июня 1987 года. Рейганы прибыли почти на пять дней раньше, в ночь на среду, 3 июня, и удалились в уединение в восьми милях за городом, во дворце восемнадцатого века, Вилле Кондулмер. Вилла и ее обширные сады использовались как отель и поле для гольфа, но весь комплекс был освобожден для Рейганов. Приготовление пищи и обслуживание взяли на себя стюарды Белого дома. Личный врач Рейгана и парикмахер Нэнси Рейган также путешествовали в президентской свите.


Передовая команда Белого дома привезла из Португалии специальную кровать и установила ее на вилле. Рейганы спали на этой кровати королевских размеров во время государственного визита в Лиссабон в мае 1985 года и сочли ее особенно удобной. Помощники Белого дома не смогли объяснить прессе, были ли кровати на вилле Кондулмер (или где-либо еще в Италии) слишком мягкими, слишком жесткими или слишком маленькими.1 Когда Рейганы прибыли на виллу около полуночи, президент принял снотворное "Далмане" и крепко проспал до 8:45 утра, он выскользнул и позавтракал, в то время как Нэнси Рейган спала до 10:00 утра2


Они оставались на вилле в течение следующих двух дней. Официальный график Рейгана эвфемистически называл эти дни “Вашингтонская работа / личное время”, но главной задачей было преодоление смены часовых поясов. Помощники привезли видеокассеты для президента, и Рейганы провели свою первую ночь в Италии за просмотром фильма Джона Уэйна 1947 года под названием " Ангел и злодей" . На вторую ночь они выбрали Лорел и Харди. Однажды вечером на вилле помощник Белого дома подарил Рейганам кассету с более современным фильмом, Шанхайский сюрприз, в главных ролях Шон Пенн и Мадонна; Рейганы продержались всего пятнадцать минут, прежде чем отказаться от него.3


В ту субботу Рейганы вылетели в Рим с визитом в Ватикан. Президент провел часовую встречу один на один с папой Иоанном Павлом II, который готовил визит в Польшу на следующей неделе. Одной из главных тем повестки дня был Михаил Горбачев; Рейган поделился с папой своими впечатлениями о советском лидере и проинформировал его об американо-советских переговорах по контролю над вооружениями.


Но пока папа говорил, Рейган на мгновение снова задремал, как и в 1982 году. Официальный фотограф Белого дома Билл Фитцпатрик заметил, что глаза Рейгана закрыты, и намеренно уронил камеру, издав шум, который разбудил президента. На обратном пути из Рима в Венецию Джим Кун, личный помощник президента, предложил Рейганам объяснение своей склонности засыпать во время встреч с Папой Римским. “По какой-то причине голос папы Римского оказывает гипнотическое воздействие на президента”, - сказал им Кун. “Это не его вина. Если бы он снова встретился с Папой Римским, сложились бы те же обстоятельства. Вы ничего не можете с этим поделать, господин президент”.4


Рейганы наслаждались еще одним днем отдыха на вилле Кондулмер. Президент встречался со своими главными помощниками, готовясь к экономическому саммиту и поездке в Берлин. Одной из тем, которую сотрудникам снова пришлось затронуть, был внутренний спор внутри администрации по поводу речи, которую Рейган должен был произнести у Бранденбургских ворот. Госсекретарь Джордж Шульц, который присоединился к Рейганам в Венеции, позвонил главе администрации Говарду Бейкеру и заместителю главы администрации Кеннету Дуберштейну, объяснив, что Госдепартамент по-прежнему выступает против некоторых формулировок в речи. Шульц сказал, что разделяет возражения своего ведомства и надеется, что его взгляды будут доведены до президента.


Помощники Белого дома ежедневно встречались с Рейганом на вилле Кондулмер. Дуберштейн полагал, что сообщение Шульца было просто для протокола, формальностью, которая позволила бы ему сказать подчиненным в Государственном департаменте, что он сделал все, что мог. Он знал, что Шульц регулярно виделся с Рейганом и мог встретиться с ним наедине, когда хотел. Дуберштейн рассуждал, что если бы госсекретарь все еще был по-настоящему настроен по поводу берлинской речи, он не стал бы заявлять о своем несогласии в телефонном разговоре с сотрудниками Белого дома; он бы попросил пять минут времени, чтобы встретиться с Рейганом наедине.5 В результате последний протест Шульца был отклонен. Еще раз, в последний раз, Государственный департамент проиграл спор, и речь о Берлинской стене осталась в силе.


К первой неделе июня, задолго до того, как Рейган приземлился в Западном Берлине, любой житель города, который был внимателен, знал бы, что в речи президента прозвучит призыв снести Берлинскую стену. Чиновники администрации Рейгана не пытались скрыть, что это будет центральной темой выступления.


Белый дом опубликовал письменный текст “интервью”, которое Рейган дал Deutsche Press-Agentur, службе новостей Западной Германии. На самом деле, это снова было не интервью в обычном значении этого слова, а письменные ответы на письменные вопросы, выпущенные от имени Рейгана, но подготовленные его сотрудниками. Это был тот же формат, который использовался летом 1986 года, когда Рейган сказал: “Я хотел бы, чтобы сегодня рухнула стена, и я призываю ответственных демонтировать ее”.6 На этот раз, 2 июня 1987 года, Рейган сказал в предполагаемом интервью: “Одним словом, мы хотим, чтобы пала Берлинская стена, чтобы воссоединение всех четырех районов города в одно целое снова стало реальностью”. Шульц, тем временем, предложил аналогичный предварительный просмотр речи другой западногерманской аудитории. Выступая перед журналистами в Западном Берлине, он призвал убрать “разделительную линию в Европе, которая включает в себя Берлинскую стену”. Америка предпочла бы видеть Берлин открытым городом без стены, сказал госсекретарь.7 Неудивительно, что западногерманская пресса восприняла эти высказывания как главную новость. Рейган: МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ СТЕНА РУХНУЛА! гласил заголовок на первой полосе Berliner Morgenpost 4 июня, за восемь дней до визита Рейгана.8


В Восточном Берлине Эрих Хонеккер получил послание. Лидер коммунистической партии Восточной Германии дал собственное интервью голландским газетам, заявив, что не видит оснований для демонтажа Берлинской стены, поскольку обстоятельства, которые привели к строительству стены, не исчезли. 4 июня Министерство иностранных дел Восточной Германии вызвало ведущего дипломата США в Восточном Берлине, чтобы выразить протест против высказываний Рейгана в интервью о Берлинской стене. Восточногерманский дипломат заявил, что любые вопросы, касающиеся “государственной границы Германской Демократической Республики”, являются его собственным делом. Соединенные Штаты не должны вмешиваться во внутренние дела Восточной Германии, сказал он.9


Эти предварительные просмотры речи Рейгана служили цели информирования немецкой общественности о том, что грядет. Администрация следила за тем, чтобы никто в Берлине, по обе стороны стены, не был застигнут врасплох речью Рейгана у Бранденбургских ворот. Слова “снесите эту стену” должны были стать драматическим сюрпризом в первую очередь для внутренней аудитории Рейгана, то есть для американцев у себя дома, которые не заметили бы, сколько раз Рейган или другие американские официальные лица говорили подобные вещи.


Анонсы также помогли предотвратить любые призывы западногерманских официальных лиц в последнюю минуту к тому, чтобы Рейган преуменьшил важность стены в своей речи. В результате сражения между западными немцами и американцами в последнюю минуту разгорелись из-за вопроса о том, где Рейган должен произнести свою речь (должно ли это быть у Бранденбургских ворот?), а не из-за того, что он должен сказать.


Хотя предварительные интервью Рейгана и Шульца ясно дали понять, что президент призовет к демонтажу стены, они не раскрыли, что президент намеревался напрямую обратиться к Горбачеву с просьбой демонтировать ее. Это действительно должно было стать сюрпризом.


Когда Рейган покидал Соединенные Штаты, его помощники все еще пытались преодолеть представления, сложившиеся во время скандала с "Иран-Контрас", — прежде всего, о том, что он был политически ущербным президентом, "хромой уткой", которая просто безучастно проведет оставшиеся двадцать месяцев своего срока в Белом доме. “Сейчас уже не утро, но и не закат президентства Рейгана”, - заявил один высокопоставленный чиновник Белого дома в интервью Washington Post .10


И все же выступление Рейгана во время четырехдневного экономического саммита в Венеции, казалось, лишь усилило эти впечатления о Рональде Рейгане в упадке. “76-летний президент на этой неделе является тенью себя прежнего .... Его руководство неблагоприятно сравнивается с руководством г-на Горбачева”, - сообщила Guardian . “Мистер Рейган напоминает старого быка, раненого и одеревеневшего, бросающего вызов толпе, которая ждет следующего акта”, - писала Financial Times .11


В конце встречи на высшем уровне Рейган провел пресс-конференцию в венецианском отеле Cipriani, на которой он, казалось, нащупал несколько ответов. Первые три вопроса и пять из первых семи были о "Иран-Контрас". Советник по национальной безопасности Фрэнк Карлуччи поручил президенту отклонить эти вопросы, сказав, что он на экономическом саммите; Поэтому Карлуччи был встревожен, услышав, что Рейган снова ввязался в скандал, настаивая, что он понятия не имел, что его помощники организуют поддержку никарагуанских контрас.12 В какой-то момент президент предположил, что Соединенные Штаты, возможно, были бы готовы мириться с более низкой стоимостью доллара по отношению к другим валютам. Помощники вскоре поспешили исправить запись и разъяснить, что это был не тот случай. Говоря о дипломатии в Организации Объединенных Наций, Рейган не смог произнести слова “Совет безопасности”; после минутной заминки он сказал “комитет”.


Его спросили о Михаиле Горбачеве. Почему у Горбачева был такой сильный имидж в Европе как человека мира? “Ну, может быть, потому, что это так необычно”, - ответил Рейган. “На моей памяти это первый советский лидер, который когда-либо выступал за фактическую ликвидацию оружия, уже созданного и находящегося на месте”. Репортер настаивал. “Вы ему доверяете?” Рейган вернулся к своему стандартному ответу, знакомым словам, данным ему Сюзанной Мэсси. “Ну, он представительный джентльмен, но я процитировал ему русскую пословицу... , Доверяй, но не проверяй. Это означает ”доверяй, но проверяй".13


-13-

БРАНДЕНБУРГСКИЕ ВОРОТА


12 июня 1987 года Рональд Рейган приземлился в аэропорту Темпельхоф в Западном Берлине после девяностоминутного перелета на самолете Air Force One из Венеции. Это должна была быть всего лишь однодневная поездка; не было необходимости доставлять Рейганов на специальной европейской кровати в Берлин. Действительно, весь визит Рейгана в Берлин длился едва ли пять часов.


Он ехал из аэропорта с мэром Западного Берлина Эберхардом Дипгеном, политическим лидером, который месяцами пытался помешать Рейгану выступить перед Берлинской стеной. Дипген к этому времени смирился с неизбежным, придя к выводу, что две сверхдержавы не позволят ему осуществить обмен с Восточной Германией, которого он так страстно добивался.1 Рейган и Дипген сели за стол переговоров с президентом Западной Германии Рихардом фон Вайцзекером. Годы спустя президент Германии вспоминал, что визит Рейгана казался в основном мероприятием для СМИ. Рейган не сказал фон Вайцзеккеру, что он планировал сказать в своей речи.2


Американский президент проехал на кортеже к рейхстагу, в котором до нацистской эпохи размещался парламент Германии. Во время холодной войны он использовался только для церемониальных мероприятий, в то время как западногерманский парламент заседал в Бонне. Рейган осмотрел там выставку, посвященную Плану Маршалла, а затем вышел на балкон, чтобы посмотреть сверху на Берлинскую стену, находившуюся в нескольких сотнях футов от него. Министерство государственной безопасности Восточной Германии, печально известное Штази, управляло зданием с восточной стороны стены, в месте, которое позволяло ему слышать как можно больше разговоры, насколько это возможно в Западном Берлине. Всегда внимательная секретная служба США установила большой щит из пуленепробиваемого стекла вокруг балкона, чтобы защитить Рейгана от этого аванпоста Штази на те несколько минут, когда он будет находиться на балконе. Джон Корнблюм, министр США в Западном Берлине, подумал в то время, что эта конкретная мера предосторожности была немного глупой, поскольку было маловероятно, что Штази попытается выстрелить в Рейгана из своего собственного здания. Когда Рейган смотрел на стену, репортер спросил его, думает ли он, что ее когда-нибудь снесут. Он ответил библейской аллюзией. “Ну, Иерихон не длился вечно”, - ответил Рейган.3


Оттуда было всего три минуты езды на машине до специальной платформы, которая была возведена для выступления Рейгана прямо с западной стороны Берлинской стены, на заднем плане - Бранденбургские ворота в Восточном Берлине. Толпа, собравшаяся в поддержку Рейгана, оказалась намного меньше сорока тысяч, которых хотели и ожидали официальные лица США. По оценкам берлинской полиции и внутреннего правительства США, эта цифра составляла двадцать тысяч человек, а некоторые думали, что толпа была еще меньше. Участникам раздали американские флаги, которыми они время от времени размахивали.4


Помощники подготовили для президента специальную версию его речи, в которой все неанглийские слова были транслитерированы (для немецкого Ich hab’ noch einen Koffer в Берлине, текст Рейгана гласил: “Иш хоб стук и-нен Кофр в Берлине”. Немецкая улица Кудамм стала “Ку-черт”, а президент Германии фон Вайцзеккер был переведен как “Веселый ВИТЕС-экер”. Как обычно, Рейган пометил свою версию текста диагональными черточками, чтобы делать паузы в нужных местах (“Генеральный секретарь Горбачев, если вы стремитесь к миру /// если вы стремитесь к процветанию Советского Союза и Восточной Европы /// если вы стремитесь к либерализации /// приходите сюда, к этим воротам”). 5


Канцлер Западной Германии Гельмут Коль и его жена Ханнелоре, которая присоединилась к партии Рейгана в рейхстаге, сидели на трибуне вместе с ним. Сначала Дипген, а затем Коль поприветствовали толпу. Представляя американского президента, канцлер Германии обратил внимание на Берлинскую стену позади него и сказал, что это не может быть ответом истории на немецкую проблему. Наконец, Рейган, одетый в белую рубашку с красным галстуком, без особых усилий произнес речь, над которой его администрация билась неделями.


Большое вам спасибо. Канцлер Коль, действующий мэр Дипгена, дамы и господа: Двадцать четыре года назад президент Джон Ф. Кеннеди посетил Берлин, выступая перед жителями этого города и всего мира в ратуше. Что ж, с тех пор два других президента приезжали, каждый в свою очередь, в Берлин. И сегодня я сам совершаю свой второй визит в ваш город.


Мы, американские президенты, приезжаем в Берлин, потому что наш долг - говорить в этом месте о свободе. Но я должен признаться, что нас привлекают сюда и другие вещи: ощущение истории в этом городе, который более чем на 500 лет старше нашей собственной страны; красота Грюневальда и Тиргартена; прежде всего, ваше мужество и решимость. Возможно, композитор Пол Линке что-то понимал в американских президентах. Видите ли, как и многие президенты до меня, я прихожу сюда сегодня, потому что, куда бы я ни шел, что бы я ни делал: “Я живу ночью эйнен Коффер в Берлине.” [У меня все еще есть чемодан в Берлине.]


Наше сегодняшнее собрание транслируется по всей Западной Европе и Северной Америке. Я понимаю, что это видят и слышат также на Востоке. Тем, кто слушает меня по всей Восточной Европе, я передаю мои самые теплые приветствия и добрую волю американского народа. Особое слово для тех, кто слушает в Восточном Берлине: хотя я не могу быть с вами, я обращаюсь со своими замечаниями к вам так же уверенно, как и к тем, кто стоит здесь передо мной. Ибо я присоединяюсь к вам, как я присоединяюсь к вашим соотечественникам на Западе, в этой твердой, неизменной вере: Es gibt nur ein Berlin . [Существует только один Берлин.]


Позади меня стоит стена, которая окружает свободные сектора этого города, часть обширной системы барьеров, которая разделяет весь европейский континент. Со стороны Прибалтики, на юге, эти барьеры пересекают Германию полосой колючей проволоки, бетона, собачьих упряжек и сторожевых вышек. Дальше на юг, возможно, никакой видимой стены не будет. Но все равно остаются вооруженные охранники и контрольно-пропускные пункты — все еще ограничение права на передвижение, все еще инструмент навязывания обычным мужчинам и женщинам воли тоталитарного государства. И все же именно здесь, в Берлине, стена проступает наиболее отчетливо; здесь, пересекая ваш город, где фото в новостях и телевизионный экран запечатлели в сознании всего мира это жестокое разделение континента. Стоя перед Бранденбургскими воротами, каждый человек - немец, отделенный от своих собратьев. Каждый человек - берлинец, вынужденный смотреть на шрам.


Президент фон Вайцзеккер сказал: “Германский вопрос остается открытым до тех пор, пока закрыты Бранденбургские ворота”. Сегодня я говорю: пока эти ворота закрыты, пока этому шраму стены позволено стоять, открытым остается не только немецкий вопрос, но и вопрос свободы для всего человечества. И все же я пришел сюда не для того, чтобы оплакивать. Ибо я нахожу в Берлине послание надежды, даже в тени этой стены, послание триумфа.


Весной 1945 года жители Берлина вышли из своих бомбоубежищ и обнаружили разрушения. За тысячи миль отсюда народ Соединенных Штатов протянул руку помощи. А в 1947 году государственный секретарь — как вам уже говорили — Джордж Маршалл объявил о создании того, что станет известно как план Маршалла. Выступая ровно 40 лет назад в этом месяце, он сказал: “Наша политика направлена не против какой-либо страны или доктрины, а против голода, нищеты, отчаяния и хаоса”.


Несколько минут назад в Рейхстаге я видел выставку, посвященную 40-летию плана Маршалла. Меня поразила надпись на сгоревшем, разрушенном здании, которое восстанавливалось. Я понимаю, что берлинцы моего поколения помнят, как видели подобные вывески, разбросанные по западным секторам города. Надпись гласила просто: “План Маршалла помогает здесь укрепить свободный мир”. Сильный, свободный мир на Западе - эта мечта стала реальностью. Япония поднялась из руин и стала экономическим гигантом. Италия, Франция, Бельгия — практически каждая нация в Западной Европе пережила политическое и экономическое возрождение; было основано Европейское сообщество.


В Западной Германии и здесь, в Берлине, произошло экономическое чудо, Wirtschaftswunder . Аденауэр, Эрхард, Рейтер и другие лидеры понимали практическую важность свободы — точно так же, как правда может процветать только тогда, когда журналисту предоставлена свобода слова, так и процветание может наступить только тогда, когда фермер и бизнесмен пользуются экономической свободой. Немецкие лидеры снизили тарифы, расширили свободную торговлю, снизили налоги. Только с 1950 по 1960 год уровень жизни в Западной Германии и Берлине удвоился.


Там, где четыре десятилетия назад были руины, сегодня в Западном Берлине сосредоточено самое большое промышленное производство из всех городов Германии — оживленные офисные здания, прекрасные дома и квартиры, величественные проспекты и раскидистые газоны парковой зоны. Там, где культура города, казалось, была уничтожена, сегодня есть два великих университета, оркестры и опера, бесчисленные театры и музеи. Там, где была нужда, сегодня изобилие — еда, одежда, автомобили — замечательные товары Ку'дамма. Из разрухи, из полного разорения вы, берлинцы, на свободе восстановили город, который снова считается одним из величайших на Земле. У Советов, возможно, были другие планы. Но, друзья мои, было несколько вещей, на которые Советы не рассчитывали: берлинская герц, берлинский юмор, я и берлинский шнауц . [Берлинское сердце, берлинский юмор, да, и берлинский шнауц.]


В 1950-х годах Хрущев предсказал: “Мы похороним вас”. Но сегодня на Западе мы видим свободный мир, который достиг беспрецедентного за всю историю человечества уровня процветания. В коммунистическом мире мы видим неудачи, технологическую отсталость, снижающийся уровень здравоохранения, даже нехватку самого элементарного — слишком мало еды. Даже сегодня Советский Союз все еще не может прокормить себя. Итак, по прошествии этих четырех десятилетий перед всем миром стоит один великий и неизбежный вывод: свобода ведет к процветанию. Свобода заменяет древнюю ненависть между народами вежливостью и миром. Свобода - это победитель.


И теперь сами Советы, возможно, в какой-то мере начинают понимать важность свободы. Мы много слышим из Москвы о новой политике реформ и открытости. Некоторые политические заключенные были освобождены. Некоторые иностранные новостные передачи больше не глушатся. Некоторым экономическим предприятиям было разрешено работать с большей свободой от государственного контроля. Являются ли это началом глубоких изменений в советском государстве? Или это символические жесты, призванные породить ложные надежды на Западе или укрепить советскую систему, не меняя ее? Мы приветствуем перемены и открытость; ибо мы верим, что свобода и безопасность идут рука об руку, что продвижение свободы человека может только укрепить дело мира во всем мире.


Есть один знак, который Советы могут подать, который был бы безошибочным, который значительно продвинул бы дело свободы и мира. Генеральный секретарь Горбачев, если вы стремитесь к миру, если вы стремитесь к процветанию Советского Союза и Восточной Европы, если вы стремитесь к либерализации: подойдите сюда, к этим воротам! Господин Горбачев, откройте эти ворота! Мистер Горбачев, мистер Горбачев, снесите эту стену!


Я понимаю страх войны и боль разделения, которые терзают этот континент, и я заверяю вас, что моя страна приложит усилия, чтобы помочь преодолеть это бремя. Безусловно, мы на Западе должны противостоять советской экспансии. Поэтому мы должны поддерживать оборону с неприступной силой. И все же мы стремимся к миру; поэтому мы должны стремиться к сокращению вооружений с обеих сторон. Начиная с 10 лет назад, Советы бросили вызов западному альянсу новой серьезной угрозой, сотнями новых и более смертоносных ядерных ракет SS-20, способных поразить любую столицу Европы. Западный альянс ответил, взяв на себя обязательство по контрразведке, если Советы не согласятся обсудить лучшее решение, а именно ликвидацию такого оружия с обеих сторон. В течение многих месяцев Советы отказывались вести серьезные переговоры. Когда Североатлантический союз, в свою очередь, готовился приступить к контрразведке, были трудные дни — дни протестов, подобных тем, что были во время моего визита в этот город в 1982 году, — и Советы позже вышли из-за стола переговоров.


Но, несмотря на все это, альянс держался стойко. И я приглашаю тех, кто протестовал тогда — я приглашаю тех, кто протестует сегодня, — отметить этот факт: поскольку мы оставались сильными, Советы вернулись за стол переговоров. И поскольку мы остались сильными, сегодня у нас есть вполне достижимая возможность не просто ограничить рост вооружений, но и впервые стереть с лица Земли целый класс ядерного оружия. Пока я выступаю, министры НАТО встречаются в Исландии, чтобы рассмотреть ход реализации наших предложений по ликвидации этого оружия. На переговорах в Женеве мы также предложили глубокие сокращения стратегических наступательных вооружений. И западные союзники аналогичным образом выступили с далеко идущими предложениями по уменьшению опасности обычной войны и наложению полного запрета на химическое оружие.


Пока мы добиваемся этих сокращений вооружений, я обещаю вам, что мы сохраним способность сдерживать советскую агрессию на любом уровне, на котором она может произойти. И в сотрудничестве со многими нашими союзниками Соединенные Штаты реализуют Стратегическую оборонную инициативу — исследования, направленные на то, чтобы основывать сдерживание не на угрозе наступательного возмездия, а на средствах обороны, которые действительно защищают; короче говоря, на системах, которые будут нацелены не на население, а на его защиту. Этими средствами мы стремимся повысить безопасность Европы и всего мира. Но мы должны помнить важный факт: Восток и Запад не доверяют друг другу не потому, что мы вооружены; мы вооружены, потому что не доверяем друг другу. И наши разногласия касаются не оружия, а свободы. Когда президент Кеннеди выступал в мэрии 24 года назад, свобода была окружена, Берлин находился в осаде. И сегодня, несмотря на все давление, оказываемое на этот город, Берлин надежно защищен своей свободой. И сама свобода преобразует земной шар.


На Филиппинах, в Южной и Центральной Америке демократия получила второе рождение. По всему Тихоокеанскому региону свободные рынки творят чудо за чудом экономического роста. В промышленно развитых странах происходит технологическая революция — революция, отмеченная быстрыми, драматическими достижениями в области компьютеров и телекоммуникаций.


В Европе только одна нация и те, кого она контролирует, отказываются присоединиться к сообществу свободы. И все же в этот век удвоенного экономического роста, информации и инноваций Советский Союз стоит перед выбором: он должен произвести фундаментальные изменения, или он устареет. Таким образом, сегодняшний день представляет собой момент надежды. Мы на Западе готовы сотрудничать с Востоком, чтобы способствовать подлинной открытости, разрушить барьеры, разделяющие людей, создать более безопасный и свободный мир.


И, конечно, нет лучшего места, чем Берлин, место встречи Востока и Запада, чтобы начать. Свободные жители Берлина: Сегодня, как и в прошлом, Соединенные Штаты выступают за строгое соблюдение и полное выполнение всех частей Соглашения четырех держав 1971 года. Давайте воспользуемся этим событием, 750-летием этого города, чтобы вступить в новую эру, стремиться к еще более полной, насыщенной жизни для Берлина будущего. Давайте вместе поддерживать и развивать связи между Федеративной Республикой и западными районами Берлина, что разрешено соглашением 1971 года.


И я приглашаю г-на Горбачева: давайте работать над сближением Восточной и западной частей города, чтобы все жители всего Берлина могли пользоваться благами, которые дает жизнь в одном из величайших городов мира. Чтобы еще больше открыть Берлин для всей Европы, Востока и Запада, давайте расширим жизненно важный воздушный доступ к этому городу, найдя способы сделать коммерческое авиасообщение с Берлином более удобным, комфортным и экономичным. Мы ожидаем того дня, когда Западный Берлин сможет стать одним из главных авиационных узлов во всей Центральной Европе.


Вместе с нашими французскими и британскими партнерами Соединенные Штаты готовы помочь провести международные встречи в Берлине. Берлину было бы вполне уместно служить местом проведения заседаний Организации Объединенных Наций или всемирных конференций по правам человека и контролю над вооружениями или по другим вопросам, требующим международного сотрудничества. Нет лучшего способа вселить надежду на будущее, чем просвещать молодые умы, и для нас было бы честью спонсировать летние молодежные обмены, культурные мероприятия и другие программы для молодых берлинцев с Востока. Я уверен, что наши французские и британские друзья поступят так же. И я надеюсь, что в Восточном Берлине можно найти орган, который будет спонсировать визиты молодых людей из западных секторов.


Последнее предложение, близкое моему сердцу: спорт представляет собой источник удовольствия и облагораживания, и вы, возможно, заметили, что Республика Корея — Южная Корея — предложила разрешить проведение определенных Олимпийских игр 1988 года на Севере. Международные спортивные соревнования всех видов могли бы проходить в обеих частях этого города. И есть ли лучший способ продемонстрировать миру открытость этого города, чем предложить в каком-нибудь будущем году провести Олимпийские игры здесь, в Берлине, на Востоке и Западе?


За эти четыре десятилетия, как я уже говорил, вы, берлинцы, построили великий город. Вы сделали это, несмотря на угрозы — советские попытки навязать Восточную границу, блокаду. Сегодня город процветает, несмотря на проблемы, связанные с самим наличием этой стены. Что вас здесь держит? Конечно, многое можно сказать о вашей стойкости, о вашем непокорном мужестве. Но я верю, что есть нечто более глубокое, нечто, что включает в себя весь внешний вид Берлина, его ощущения и образ жизни — не просто сантименты. Никто не смог бы долго прожить в Берлине, не избавившись полностью от иллюзий. Вместо этого нечто, видевшее трудности жизни в Берлине, но решившее принять их, продолжающее строить этот добрый и гордый город в противовес окружающему тоталитарному присутствию, которое отказывается высвобождать человеческую энергию или устремления. Нечто, что говорит мощным голосом утверждения, что говорит "да" этому городу, "да" будущему, "да" свободе. Одним словом, я бы предположил, что вас удерживает в Берлине любовь — любовь глубокая и неизменная.


Возможно, это проникает в корень вопроса, в самое фундаментальное различие из всех между Востоком и Западом. Тоталитарный мир порождает отсталость, потому что он совершает такое насилие над духом, подавляя человеческий импульс творить, наслаждаться, поклоняться. Тоталитарный мир считает оскорблением даже символы любви и поклонения. Много лет назад, прежде чем восточные немцы начали восстанавливать свои церкви, они возвели светское сооружение: телевизионную башню на Александерплац. Практически с тех пор власти работают над исправлением того, что они считают единственным серьезным недостатком башни, обрабатывая стеклянную сферу наверху всевозможными красками и химикатами. И все же даже сегодня, когда солнце попадает на эту сферу — ту сферу, которая возвышается над всем Берлином, — свет осеняет нас крестным знамением. Там, в Берлине, как и в самом городе, символы любви, символы поклонения не могут быть подавлены.


Когда я минуту назад выглянул из Рейхстага, этого воплощения немецкого единства, я заметил слова, грубо написанные аэрозольной краской на стене, возможно, молодым берлинцем: “Эта стена падет. Убеждения становятся реальностью”. Да, по всей Европе эта стена падет. Ибо она не может противостоять вере; она не может противостоять истине. Стена не может противостоять свободе.


И я хотел бы, прежде чем закончить, сказать одно слово. Я прочитал, и с тех пор, как я здесь, меня расспрашивали о некоторых демонстрациях против моего прихода. И я хотел бы сказать только одно, и тем, кто это демонстрирует. Интересно, задавали ли они когда-нибудь себе вопрос о том, что, если у них будет такое правительство, к которому они, по-видимому, стремятся, никто никогда больше не сможет делать то, что они делают. Спасибо вам, и да благословит вас всех Бог.


Позже Рейган записал в своем дневнике, что “Я получил потрясающий прием — его 28 раз прерывали аплодисментами”. Однако другие свидетели сообщили, что аудитория казалась на удивление сдержанной. Некоторые из главных помощников Рейгана позже в тот же день выразили разочарование в связи с вялой явкой и реакцией; на протяжении большей части речи раздавались лишь вежливые, разрозненные аплодисменты. Однако, когда Рейган произнес слова “Мистер Горбачев, откройте эти ворота”, толпа зааплодировала сильнее. Затем Рейган, с его искусным чувством времени, дважды повторил имя советского лидера, чтобы подчеркнуть то, что должно было произойти: “Мистер Горбачев, мистер Горбачев, снесите эту стену!” При этих словах толпа громко зааплодировала.6


Пока Рейган говорил, несколько сотен жителей Восточного Берлина собрались по другую сторону стены, пытаясь услышать или хотя бы увидеть, что происходит. Из западногерманского телевидения и радио они знали, что американский президент выступит с речью в 14:00. За час до этого они группами прогуливались по Унтер-ден-Линден, главному бульвару Восточного Берлина, который тянется к Бранденбургским воротам. Когда они достигли Парижской площади, открытой площади, соединяющей бульвар и ворота, они обнаружили, что она была оцеплена. Многие жители Восточного Берлина собрались к востоку от этого нового барьера, слушая музыку, которая предшествовала речи Рейгана. Прибыла восточногерманская полиция, Volkspolizei.


В 13:58 громкоговоритель предупредил: “Вас просят продолжать свой путь. Не оставайтесь на месте”. Сообщение повторилось. Полицейские вошли в толпу, призывая людей покинуть этот район и, в одном случае, попросив у нескольких молодых людей их документы. Но большая часть толпы осталась на месте; несколько человек сказали полицейским, что не понимают, почему им пришлось уйти.


Власти Восточной Германии не стремились к конфронтации. Толпа собралась практически в том же месте, где в предыдущие выходные вспыхнули столкновения, когда жители Восточного Берлина собрались послушать рок-концерты по другую сторону стены. Эти предыдущие протесты привлекли внимание международной прессы, и режим Хонеккера не хотел привлекать к себе внимание очередными репрессиями. Полиция не предприняла никаких дальнейших действий.


В течение следующего часа, пока Рейган выступал, восточногерманская толпа стояла там, изображая странную, безмолвную картину. Они не могли слышать речь; барьер, возведенный на Парижской площади, отделял их слишком далеко. Сквозь арки Бранденбургских ворот они могли время от времени видеть вдалеке американские флаги, которыми размахивали во время речи Рейгана. Некоторые смотрели в бинокль на Запад, а другие сажали детей себе на плечи, чтобы те увидели флаги. Через час, когда они увидели, что толпы в Западном Берлине начинают расходиться, зеваки из Восточного Берлина тоже начали расходиться.7


Некоторые жители Западного Берлина были далеко не так подавлены. Власти Западного Берлина выставили на улицы десять тысяч полицейских, чтобы помочь сохранить спокойствие в городе во время визита Рейгана. Тем не менее, как перед речью Рейгана, так и в течение нескольких часов после нее происходили ожесточенные уличные бои между протестующими и полицией. Молодые жители Западного Берлина в масках бросали булыжники в полицию и били окна банков и универмагов. Полиция оцепила Кройцберг, район города, где проходило большинство демонстраций. Заключительные слова речи Рейгана — “если у них будет такое правительство, к которому они, по-видимому, стремятся, никто никогда больше не сможет делать то, что они делают” — были поспешно добавленной реакцией на интенсивность этих демонстраций в Западном Берлине.


Рейган отправился в аэропорт Темпельхоф, где принял участие в мероприятии, которое впервые побудило его посетить город: спонсируемая американцами вечеринка по случаю дня рождения с тортом в честь 750-летия основания Берлина. Он следовал за президентом Франсуа Миттераном и королевой Елизаветой, которые уже принимали участие в аналогичных юбилейных торжествах в предыдущем месяце. Американский президент осмотрел демонстрацию Берлинского воздушного транспорта, пожимая руки трем пилотам ВВС США, которые принимали участие в операции почти четыре десятилетия назад.


Рейганы вылетели на самолете Air Force One в Бонн, взяв с собой Гельмута Коля и его жену. Промежуточная остановка была формальностью: Бонн был столицей Западной Германии, и американскому президенту нужно было появиться там. Она длилась всего около девяноста минут, и Рейган не покидал территорию аэропорта. Он стоял вместе с Колем во время исполнения национальных гимнов, проводил смотр войскам и разговаривал с канцлером Германии около сорока пяти минут в комнате в аэропорту. Затем он вернулся к своему самолету для долгого обратного перелета через Атлантику. В 9:47 вечера по вашингтонскому времени Рейган вернулся в Белый дом. Ему не суждено было вернуться в Берлин до конца своего президентства. Он сказал то, что хотел сказать.


-14-

ПОЧЕМУ БЫ НЕ “МИСТЕР HONECKER”?


Призыв Рейгана снести стену оказал небольшое влияние на Восточную Германию, по крайней мере в то время. Довольно много восточных немцев знали, что он сказал — они слышали речь по западногерманскому радио и телевидению, — но никто не думал, что это приведет к каким-либо изменениям. “Никто не верил, что стена рухнет в ближайшее время”, - вспоминала много лет спустя Беттина Урбански, журналистка из Восточного Берлина. “Молодые люди даже не могли вспомнить время, когда еще не существовало стены”.1


Обычные восточные немцы оказались в изоляции. Западный Берлин, расположенный так близко, не играл никакой роли в их жизни. Даже телевизионные и радиопередачи, происходящие в Западном Берлине, казались такими, как будто они доносились откуда-то издалека. “Сводки погоды для Западного Берлина были такими же, как для нас, но новости были похожи на новости из Бразилии или Анголы”, - вспоминала Маритта Адам-Ткалец, тогда молодой редактор газеты. “Я помню речь Рейгана. Я подумал: ”Сумасшедший".2


“Кажется, я сказал: ‘Он сумасшедший", - сказал Дж öрг Халт ö фер, который в то время был чиновником коммунистической партии, работавшим в министерстве торговли Восточной Германии. Халт öфер был, по его собственному последующему признанию, оппортунистом, тем, кто вступил в партию, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, и он узнал достаточно, чтобы быть циничным. “Я знал, что газета коммунистической партии Восточной Германии ”Новая Германия" лжет, поэтому я предположил, что западное телевидение тоже лжет", - сказал он. Халт öфер считал идею разрушения Берлинской стены нереалистичной, потому что он знал, что коммунистический режим Восточной Германии не смог бы выжить без стены. “Открыть ворота было то же самое, что положить конец Германской Демократической Республике”, - сказал он. “Было невозможно создать другую систему рядом с капиталистической системой без стены”.3


Информационное агентство Восточной Германии, также контролируемое Коммунистической партией, сообщило, что Рональд Рейган призвал уничтожить “объекты пограничной безопасности”, привычный эвфемизм для обозначения Берлинской стены. Выступление американского президента было направлено всего лишь на “эффектное шоу”, заявило информационное агентство. Рейган “не мог скрыть своего сожаления по поводу того, что преобладающая часть Европы, которая является социалистической, не желает пользоваться западной свободой, что выражается, в частности, в многочисленной армии безработных”.4


На высших уровнях восточногерманского руководства было меньше бравады. Эгон Кренц, член Политбюро и возможный преемник Хонеккера, вспоминал много лет спустя, что речь Рейгана застала восточногерманский режим врасплох и вызвала внутренние дебаты. “Большинство, включая меня, думали, что президент Рейган просто намеревался спровоцировать”, - сказал Кренц. “Мы думали, что власти США прощупывают почву, чтобы понять, как далеко они могут зайти с новым советским правительством, потому что Горбачев находился у власти всего два года”.5


Хонеккер, однако, придерживался более конспиративных взглядов. По словам Кренца, Хонеккер подозревал, что речь о Берлинской стене была результатом тайного сговора между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Восточногерманский лидер подумал, что слова Рейгана и его появление перед Бранденбургскими воротами отражают более широкое стратегическое взаимопонимание с Горбачевым, в соответствии с которым Советский Союз, казалось, был готов шаг за шагом отказаться от Восточной Германии. После отстранения Хонеккера от власти в 1989 году он еще больше уверовал в то, что две сверхдержавы сотрудничали друг с другом в течение нескольких лет, и что визит Рейгана в Берлин был всего лишь частью более масштабной схемы.6


Недавно рассекреченный материал показывает, что Хонеккер был особенно встревожен ключевой фразой в речи Рейгана. Его расстроила формулировка: американский президент призвал г-на Горбачева, а не г-на Хонеккера, снести стену. В формальном смысле это была стена Восточной Германии. Действительно, власти Восточной Германии — Хонеккер и его босс, лидер коммунистической партии Вальтер Ульбрихт — сыграли ведущую роль в строительстве стены в 1961 году, несмотря на первоначальное нежелание Советского Союза.7 И все же Рейган, адресуя свое обращение к Горбачеву, преуспел в том, чтобы донести более масштабную основополагающую реальность: Восточная Германия никогда бы не существовала без советской поддержки и советских войск. Американский президент нашел новый способ напомнить миру, что Хонеккер был незначительным в более широком плане вещей, просто лидером режима-сателлита.


Рассекреченные телеграммы Госдепартамента показывают, что 18 июня 1987 года, менее чем через неделю после возвращения Рейгана из Берлина, восточногерманский дипломат в Вашингтоне пригласил сотрудника Госдепартамента на обед и поинтересовался значением речи у Бранденбургских ворот. “Он жалобно спросил, был ли призыв Рейгана к Горбачеву [а не Хонеккеру] снести стену вызван политикой США в отношении Берлина или просто сделан для того, чтобы оскорбить правительство ГДР [Восточной Германии]”, - сообщил чиновник.


Короче говоря, Хонеккер не был готов снести стену — но он, по крайней мере, хотел бы, чтобы его попросили.8


Идея советско-американского заговора была целиком в воображении Хонеккера. Безусловно, к середине 1987 года внешняя политика Горбачева начала меняться; лучшим доказательством этого стала военная доктрина, ориентированная на оборону, объявленная на сессии Организации Варшавского договора за две недели до визита Рейгана. Горбачев также пытался наладить новые отношения с Западной Германией в рамках более масштабных усилий по обхаживанию Западной Европы. Менее чем через месяц после поездки Рейгана в Берлин Горбачев принимал Рихарда фон Вайцзеккера, президента Западной Германии, во время визита в Москву.


Однако ни одно из этих событий в середине 1987 года не было равносильно советско-американскому заговору против восточногерманского режима. Когда Рональд Рейган призвал к разрушению Берлинской стены, советские официальные лица и советская пресса немедленно осудили его речь в той же манере, что и восточногерманский режим, назвав слова Рейгана возвращением к риторике холодной войны. “Западный Берлин - плохое место для игры мускулами”, - сказал Валентин Фалин, ведущий советский эксперт по Германии. Правда, газета коммунистической партии, обвинила Рейгана в том, что он плакал “крокодиловыми слезами”, и заявила, что западные союзники своими собственными враждебными действиями вынудили Восточную Германию построить Берлинскую стену. Известия, официальная советская газета, напомнили своим читателям, что годом ранее Горбачев оставил запись в книге почетных гостей у Бранденбургских ворот, восхваляя восточногерманских пограничников.9 В другой колонке "Известий" предупреждалось, что существующее разделение Германии помогло предотвратить военный конфликт между Востоком и Западом. “В то время как немецкий вопрос остается открытым, вопрос о войне в Европе также остается открытым”, - сказал он.10 Когда фон Вайцзеккер посетил Москву, Горбачев даже отказался разрешить публикацию комментариев западногерманского президента о Берлинской стене или о разделенной Германии. Советский лидер хотел быть жестким, а не примиренческим. “С немцами нужно обращаться таким образом”, - сказал Горбачев помощнику. Они уважают твердость—ordnung [порядок]”.11


Хотя сам Советский Союз все еще поддерживал Хонеккера, некоторые из его восточноевропейских соседей этого не сделали. 14 июня, через два дня после речи Рейгана, венгерские телевизионные станции показали видеозапись появления американского президента у Бранденбургских ворот, включая его призыв снести Берлинскую стену. Несколькими днями ранее венгерское телевидение также показало репортаж о протестах в Восточной Германии во время рок-концертов в Западном Берлине. Один венгр объяснил тогда, что политика Горбачева по Гласность предоставила правительству Венгрии достаточно свободы действий, чтобы время от времени наносить удары по стареющим лидерам Восточной Германии и Чехословакии.12 Берлинская речь Рейгана не была причиной этих разногласий в Восточной Европе, но, напомнив всем о стене, она усугубила подспудную напряженность и помогла вывести ее на чистую воду.


Для западных немцев речь Рейгана была тревожной. Канцлер Германии Гельмут Коль быстро одобрил речь Рейгана, но другие западногерманские официальные лица были менее восторженными. “В то время люди [в Западной Германии] думали, что Рейган не поддерживал Горбачева так сильно, как следовало бы”, - утверждал Карстен Д. Фойгт, немецкий специалист по Соединенным Штатам. “Все американцы продолжали взывать к свободе, но мы чувствовали, что было бы сильнее, если бы они больше сотрудничали с Горбачевым”.13


“Тема стены была в некотором смысле табу”, - вспоминал Ханс-Отто Брäутигам, представитель Западной Германии в Восточном Берлине. “Все считали стену невыносимой, нецивилизованной — но вы ничего не могли с этим поделать. Тема была такой, к чему не хотелось прикасаться, потому что она была такой эмоциональной. Для жителей Западного Берлина в речи Рейгана использовались выражения, которых им действительно не хватало в течение некоторого времени. В его словах была прямая привлекательность. Но в целом никто в Германии в то время не верил, что есть шанс открыть стену в ближайшем будущем”.14


Хильдегард Буксейн сидела в одном из первых рядов во время речи Рональда Рейгана - привилегия, которой она пользовалась как помощник мэра Западного Берлина. Когда Рейган призвала Михаила Горбачева снести Берлинскую стену, одна немка рядом с ней пробормотала, что он “националистический мечтатель”, а другая сказала, что он предается фантазиям.15


В Соединенных Штатах призыв Рейгана снести Берлинскую стену не был воспринят особенно серьезно. В то время основное внимание в новостях уделялось предстоящим слушаниям в Конгрессе по делу "Иран-контрас", а не Советскому Союзу или Восточной Германии.


Через несколько часов после речи Рейгана Генри Киссинджер появился на телевидении, чтобы высказать свое мрачное суждение сиплым голосом. На вопрос, реально ли надеяться, что Советский Союз смягчит свою политику в отношении Берлина, Киссинджер ответил: “Они могли бы до некоторой степени смягчить ее, но они не снесут стену”. Американцы ни в коем случае не должны чрезмерно радоваться реформам Горбачева, сказал Киссинджер в интервью программе ABC "Доброе утро, Америка". “Цель состоит в том, чтобы сделать Советский Союз сильнее”.16


В редакционной статье, опубликованной через несколько дней после возвращения Рейгана из Европы, New York Times сравнила Рейгана с музыкантом, пытающимся воспроизвести старые мелодии в Ривер-Сити. В Washington Post обозреватель Джим Хогленд написал о речи Рейгана: “История, вероятно, запишет вызов снести стену как бессмысленную насмешку, прозвучавшую как широкий жест, который не был задуман как часть последовательной политики”.17


Государственный департамент, который так долго выступал против речи Рейгана в Берлине, быстро попытался объяснить это и ослабить ее воздействие. Чиновники Госдепартамента составили так называемое “руководство для прессы” - серию внутренних тезисов для высокопоставленных должностных лиц США и представителей прессы, которые они используют при ответах на вопросы журналистов. В день выступления Рейгана у Бранденбургских ворот Государственный департамент поручил своим должностным лицам сказать: “Речь говорит сама за себя. Мы консультируемся с нашими британскими, французскими и немецкими союзниками.” Руководство для прессы объяснило, что Рейган “предложил возможные шаги по налаживанию контактов между Востоком и Западом внутри Берлина, чтобы расширить роль Берлина как места встреч во всем мире”. Чиновникам Госдепартамента было поручено сообщить журналистам, что “мы призываем другую сторону присоединиться к нам в преодолении барьеров и дальнейшем открытии Берлина для всей Европы, Востока и Запада”. Нигде в руководстве Госдепартамента для прессы не появлялись слова "Берлинская стена", или фраза "снести", или имя Горбачева .18


В течение следующих месяцев чиновники Госдепартамента занимались выполнением небольших практических шагов, которые они назвали Берлинской инициативой Рейгана. Под этим они подразумевали не снос стены, но постепенные шаги в отношении Берлина, которые они первоначально предложили, должны быть в центре речи Рейгана.


Американские дипломаты добросовестно изучали совместно с правительствами других стран возможности проведения международных конференций по обе стороны Берлинской стены. Может ли Комиссия по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ), организация, члены которой находятся как в Западной, так и в Восточной Европе, собраться в одно и то же время как в Западном, так и в Восточном Берлине? “Посольство Берлин решительно поддерживает… рекомендация предложить Берлину ”по обе стороны стены" для следующей встречи СБСЕ", - телеграфировал американский дипломат. Советы вскоре обдали это предложение холодной водой. Как насчет проведения Олимпийских игр в обеих частях Берлина? Эта идея послужила основой для дипломатических телеграмм и встреч; она также не прижилась.19


Если бы это зависело от Государственного департамента, призыв Рейгана “Мистер Горбачев, разрушьте эту стену” был бы забыт. Но это было не так. В течение нескольких месяцев после визита Рейгана эти слова неоднократно всплывали в публичных дискуссиях о Берлине и холодной войне. 3 июля 1987 года во время визита в Западный Берлин премьер-министр Франции Жак Ширак вызвал раздражение советских и восточногерманских официальных лиц, поддержав то, что сказал Рейган. Ширак выразил сожаление по поводу того факта, что Берлин был разделен “бесчеловечной, абсурдной стеной.”Стена была “варварской”, - сказал он, потому что она была возведена для защиты идеологии в ущерб свободе и правам человека.20


Сам Рейган также не был склонен отступать от своей позиции. В течение последующих месяцев, всякий раз, когда президент публично говорил о Советском Союзе, он включал несколько слов о разрушении Берлинской стены. Это стало частью репертуара Рейгана. На собрании в ратуше Лос-Анджелеса в августе того года он сказал, что попросил “чтобы Советы присоединились к нам в смягчении разделения Берлина и начали с демонтажа Берлинской стены.” В своем обычном субботнем выступлении по радио три дня спустя он сказал, что, если советские официальные лица хотят улучшить отношения с Соединенными Штатами, “они могут уйти из Афганистана, они могут снести Берлинскую стену, они могут разрешить свободные выборы в Европе”.21


-15-

В ОДИНОЧКУ


Длительная борьба вокруг берлинской речи еще раз продемонстрировала, в какой степени отношения администрации Рейгана с Михаилом Горбачевым отражали стиль и мышление самого президента.


Рейгана часто изображали как инструмент более крупных сил и более напористых личностей из его окружения. В первые годы его пребывания в Белом доме политика Рейгана в отношении Москвы часто рассматривалась как отражение ястребов в его администрации, таких как Уильям Кейси, директор его ЦРУ, или Каспар Уайнбергер, его министр обороны. Во время второго президентского срока Рейгана, когда он продолжал вести дела с Горбачевым, его иногда изображали как фигуру-руководителя госсекретаря Джорджа Шульца, настоящего архитектора обширной дипломатии Америки с Москвой. “Совершенно очевидно, что Шульц продал свою сделку и Рейгану, и [главе администрации Белого дома Говарду] Бейкеру”, - написал Ричард Никсон в записке для себя после посещения Белого дома весной 1987 года.1


Собственное поведение Рейгана часто способствовало такому восприятию. Президент редко интересовался деталями того, что обсуждалось внутри его администрации; неделями он оставался отстраненным или инертным перед лицом растущего противоречия. И все же, в конце концов, именно Рейган задавал тон и принимал решения. Шульц руководил деталями американской дипломатии в отношениях с Москвой, но Рейган должен был обеспечить общее направление и предложить идеи и риторику, которые обеспечили бы поддержку как в Конгрессе, так и среди американской общественности.


Когда дело касалось Советского Союза, Рейган нередко, казалось, двигался в нескольких направлениях одновременно. Он менял направление с тонким чувством времени. Всего девятью месяцами ранее, столкнувшись с такими же сильными разногласиями внутри своей администрации по поводу того, как реагировать на заключение в тюрьму Советским Союзом американского репортера Николаса Данилоффа, Рейган встал на сторону Шульца. Он привел в ярость консерваторов, согласившись на переговоры и пакетную сделку по освобождению Данилоффа в неявном обмене на освобождение советского шпиона в Нью-Йорке и ведущего советского диссидента. На этот раз, когда помощники Рейгана разделились по поводу Берлина, президент отклонил призывы Шульца. Вместо этого он предпочел произнести речь, в которой подтвердил основную ценность политической свободы и напомнил Горбачеву, что Соединенные Штаты не смирятся с продолжающимися разногласиями в Европе.


Не только Шульц, но и многие другие официальные лица, занимающиеся внешней политикой, выступали против идеи того, чтобы президент призвал Горбачева снести Берлинскую стену. Советские специалисты в Государственном департаменте и Совете национальной безопасности неоднократно пытались переписать речь. Колин Пауэлл, заместитель советника по национальной безопасности, координировал и поддерживал бюрократическую оппозицию. Глава администрации Белого дома при Рейгане Говард Бейкер также был настроен сомнительно.


Вопрос, поднятый Шульцем и другими, был довольно простым: каков будет эффект в Москве от слов “Господин Горбачев, снесите эту стену”? Будет ли Горбачев настолько раздражен, что откажется от попыток договориться с Рейганом и потеряет интерес к примирительной политике по отношению к Соединенным Штатам? Могла ли эта речь укрепить позиции тех, кто стремился ограничить масштабы его реформ? Короче говоря, был ли Горбачев достаточно настойчив в налаживании новых связей с Соединенными Штатами и достаточно уверен в своем лидерстве, чтобы противостоять риторике Рейгана?


Отвергая предупреждения Госдепартамента, Рейган вынес собственное суждение о Горбачеве. Он делал ставку на советского лидера. Это основывалось, по крайней мере частично, на собственном восприятии Рейгана. Он дважды встречался с Горбачевым на саммитах в Женеве и в Рейкьявике и переписывался с ним до и после этих встреч. Он получил представление о том, как отчаянно Горбачев хотел новых соглашений, чтобы смягчить международный климат и ограничить советские военные расходы.


Драматический призыв “снести эту стену” был в некотором роде пиар-уловкой. Томас Гриском, директор по коммуникациям Белого дома, признал, что ему понравилась и одобрил фразу, потому что это был идеальный звуковой фрагмент, который помог привлечь внимание президента к телевизионным новостям в Соединенных Штатах. Само по себе заявление Рейгана о том, что Берлинская стена должна быть разрушена, не было ничего нового. Рейган говорил это раньше, как и другие американские официальные лица. Правда, место произнесения речи — перед Бранденбургскими воротами — было новым, но это только подчеркнуло, что эта речь предназначалась скорее для телевидения, чем для международной дипломатии.


Новым элементом в содержании берлинской речи Рейгана было не то, что стена должна быть разрушена, а то, что ее должен снести сам Горбачев. Это послужило ряду целей. Слова Рейгана привлекли внимание к тому факту, что коммунистические режимы Восточной Европы все еще зависели от Советского Союза; Хонеккер, который лично наблюдал за строительством стены, никогда бы не получил свою работу без Москвы. Что еще более важно, в речи был сформулирован стандарт, по которому следует судить о Горбачеве: будут ли его реформы ограниченными по масштабам или они изменят существующий порядок в Европе? Речь подтвердила давнее мнение Рейгана о том, что идеологические различия между Соединенными Штатами и Советским Союзом по-прежнему имеют фундаментальное значение. Наконец, речь подкрепила общественную поддержку Рейгана и поддержку конгресса внутри Соединенных Штатов, поскольку он готовился к дальнейшей дипломатии с Горбачевым. Он защищал свои политические фланги, особенно справа.


Рейган, конечно, никогда не озвучивал подобные расчеты. Он не говорил о лежащей в основе стратегии или тактике. Мир увидел только простую истину: поймать Рейгана на каком-нибудь макиавеллиевском маневре было бы все равно что поймать его на том, что он красит волосы. Насколько можно было судить, он был нерефлексирующим человеком, тем, кто рассматривал события в простых терминах. Действительно, вполне может быть, что Рейган основывал свои решения в основном на инстинкте. Возможно, он никогда не объяснял даже самому себе соображений, лежащих в основе изменений в политике, причин, по которым он иногда придерживался принципов, а затем в другое время отбрасывал эти принципы в сторону в пользу дипломатии или переговоров.


Берлинская речь была в значительной степени плодом спичрайтеров Рейгана. Президент больше не готовил свои собственные речи. И все же Рейган разговаривал с авторами, предлагал им идеи и выбирал, когда и как защищать их работу перед лицом возражений со стороны других членов своей администрации. Через несколько дней после возвращения Рейгана из Берлина он отправил сообщение Энтони Долану, главному спичрайтеру Белого дома, сказав, как сильно ему понравилась речь о Берлинской стене. Архивы показывают, что Долан отправил любезный ответ, датированный 15 июня 1987 года, в котором говорилось: “Учитывая все, что вы рассказали нам о том, чего хотели в Берлине, включая план и убийственные реплики, которые вы нам дали, — это было особенно великодушно с вашей стороны”.2


В Берлине Рейган изложил то, во что он долгое время верил о Советском Союзе. Он признал возможность того, что Горбачев может представлять собой перемену, но также выразил скептицизм по поводу того, как далеко Горбачев был бы готов зайти. Произнеся свою берлинскую речь, Рейган теперь занимал позицию для последних восемнадцати месяцев дипломатии с Горбачевым.


ЧАСТЬ IV

ВСТРЕЧИ на ВЫСШЕМ УРОВНЕ


-1-

“ПРЕКРАТИ ДАВИТЬ”


У Рональда Рейгана была любимая фраза, объясняющая, почему он не ходил на встречи на высшем уровне с советскими лидерами во время своего первого срока. “Они продолжают умирать на мне”, - сказал он.1 Это было буквально правдой; Рейган был вынужден иметь дело с четырьмя советскими лидерами в течение первых пятидесяти месяцев своего пребывания в Белом доме. Но, как обычно, острота Рейгана была не полной историей.


Рейган написал от руки письмо советскому президенту Леониду Брежневу в апреле 1981 года, в период, когда он приходил в себя после попытки Джона У. Хинкли-младшего совершить на него покушение. Президент также направил письма двум преемникам Брежнева, Юрию Андропову и Константину Черненко. Однако ни в одной из этих переписок не содержалось какого-либо предложения о встрече. На протяжении первых лет пребывания Рейгана у власти он концентрировался на быстром увеличении американского арсенала самолетов, военных кораблей и другого вооружения. В 1983 году он попросил свой Совет национальной безопасности подготовить подробную докладную записку , в которой анализировались издержки и выгоды встречи на высшем уровне с Андроповым, но многие в его администрации выступали против такой встречи, если только Советский Союз заранее не предоставит взамен что-то осязаемое. Прежде чем спор смог быть разрешен, шумиха вокруг советского расстрела самолета Korean Airlines и собственная болезнь Андропова перечеркнули любую возможность встречи на высшем уровне.2


В начале 1984 года отсутствие саммитов стало политической проблемой после того, как кандидат в президенты от Демократической партии Уолтер Мондейл указал, что Рейган может покинуть свой пост в качестве первого американского президента со времен Герберта Гувера, который не смог сесть за стол переговоров с лидером Советского Союза. Рейган начал думать о возможности проведения саммита в год выборов, обращаясь за советом ко всем, от государственного секретаря Джорджа Шульца до своего недавно назначенного внешнего советника Сюзанны Мэсси. “Она укрепила мое внутреннее чувство, что мне пора лично встретиться с Черненко”, - записал Рейган в своем дневнике после разговора с Мэсси.3


Однако вместо саммита Рейган отразил нападки Мондейла другими способами. Его речи о Советском Союзе приняли более примирительный тон. Рейган беседовал с китайскими лидерами в Пекине. Он встретился в Вашингтоне с советским министром иностранных дел Андреем Громыко. Даже если Рейган был готов направить приглашение на саммит, Советы были не в настроении отвечать; они не хотели помогать ему выиграть второй срок. Советские лидеры “хотели бы оказать риторическую помощь кампании кандидата от Демократической партии Уолтера Мондейла — не потому, что они знали его, а потому, что они предпочитали кого угодно Рейгану”, - вспоминал Анатолий Добрынин, советский посол в Вашингтоне.4


Ближе к концу кампании 1984 года Советы признали политическую силу Рейгана и изменили позицию. Той осенью советский чиновник обратился к Томасу Саймонсу, одному из чиновников Госдепартамента, отвечавших за советские дела, и предположил, что Москва могла бы помочь президенту выиграть переизбрание. Но было слишком поздно. “Президенту не нужна ваша помощь”, - ответил Саймонс. Я знаю, с сожалением сказал советский чиновник.5


После переизбрания Рейгана саммит с Советским Союзом был на повестке дня практически с самого начала. Рейган обладал политической широтой президента, которому не пришлось бы снова баллотироваться, и мог сосредоточиться на том, чего он мог бы достичь, прежде чем покинуть свой пост. Со своей стороны, советские лидеры быстро осознали, что Рейган пробудет в Белом доме еще четыре года и что им придется каким-то образом иметь с ним дело.


Президента особенно интересовали громкие саммиты в Вашингтоне и Москве. Рейган понял, что саммит, на котором советский лидер приезжал в Соединенные Штаты или на котором американский президент совершал поездку в Советский Союз, имел политическое значение, выходящее далеко за рамки любой подобной встречи на нейтральной территории. Только два советских лидера когда-либо приезжали в Вашингтон: Никита Хрущев в 1959 году и Леонид Брежнев в 1973 году. Никсон был единственным американским президентом, посетившим Москву.


Рейган также испытывал растущее давление со стороны некоторых ближайших союзников Америки, требуя начать личную встречу с советскими лидерами. Канцлер Западной Германии Гельмут Коль был особенно нетерпелив. Вражда между Вашингтоном и Москвой во время первого президентского срока Рейгана помешала Западной Германии наладить более тесные экономические связи, к которым она стремилась, с Восточной Европой. “Нашим главным интересом было вернуть вторую администрацию Рейгана на саммит с Советами, потому что мы узнали, что пространство для маневра [Западной] Германии было резко ограничено этим тупиком между двумя сверхдержавами”, - вспоминал Хорст Тельчик, советник Коля по внешней политике. “Мы чувствовали, что, когда они начали саммиты, мы получим новый шанс развивать наши отношения с центральноевропейцами”.6


Коль был первым западноевропейским лидером, посетившим Белый дом после переизбрания Рейгана. 30 ноября 1984 года он убедил Рейгана присоединиться к нему в заявлении, в котором говорилось, что американский президент будет готов к встрече на высшем уровне с советским лидером на “тщательно подготовленной встрече”.7 В заявлении даже не упоминалось имя Черненко, который к этому времени был неизлечимо болен.


Несколько недель спустя премьер-министр Маргарет Тэтчер посетила Кэмп-Дэвид. Она только что встретилась в Лондоне с Горбачевым, тогда восходящей звездой в Политбюро, которого уже рассматривали как возможного преемника Черненко. Во время выступления в Лондоне Горбачев говорил о возможности сокращения или даже ликвидации ядерного оружия. Впоследствии Тэтчер публично похвалила его, заявив, что “мы можем вести дела вместе”. В Кэмп-Дэвиде она сказала Рейгану, что, по ее мнению, Горбачев стремится к переменам в советской политике. Личный помощник Рейгана Джим Кун позже вспоминал , что ранние впечатления Тэтчер от Горбачева оказали большое влияние на Рейгана.8


Когда Черненко умер менее чем через три месяца и Горбачев был выбран его преемником, Рейган действовал с удивительной готовностью. 11 марта 1985 года, в тот же день, когда Политбюро назначило Горбачева следующим генеральным секретарем Коммунистической партии, Рейган написал ему частное письмо, в котором сказал: “Я хотел бы пригласить вас посетить меня в Вашингтоне при первой же удобной возможности…. Я хочу, чтобы вы знали, что я с нетерпением жду встречи, которая могла бы принести результаты, полезные как для наших стран, так и для международного сообщества в целом”.9 В некотором смысле это было просто сердечным обращением к новому советскому лидеру, но значение этого нельзя было переоценить: это было также первое предложение Рейгана о встрече на высшем уровне после более чем четырех лет пребывания в Белом доме.


Горбачев ответил две недели спустя, сказав, что у него “позитивное отношение” к предложению Рейгана о встрече. Однако Горбачев отказался взять на себя обязательства по поездке в Вашингтон. Когда несколькими неделями позже госсекретарь Джордж Шульц попытался организовать встречу на высшем уровне в Вашингтоне, министр иностранных дел СССР Андрей Громыко ответил: “Это невозможно. Мы можем найти европейский город”.10


Даже первые два саммита Рейгана с Горбачевым, в Женеве в 1985 году и Рейкьявике в 1986 году, рассматривались в то время просто как предвестники более важных встреч в Соединенных Штатах и Советском Союзе. Действительно, главным ощутимым результатом первой встречи Рейгана с Горбачевым в Женеве стало объявление о том, что два лидера официально договорились о встрече на высшем уровне в Вашингтоне и последующем в Москве. Пресс-службе сообщили, что Рейган направил официальное приглашение Горбачеву посетить Вашингтон, когда двое мужчин стояли снаружи, без советников, на парковке возле Женевского озера; Горбачев, как говорили, принял приглашение на месте и, в свою очередь, пригласил Рейгана в свою собственную столицу. Эта версия событий должна была донести до мира ощущение спонтанности и личной близости между двумя лидерами. Реальность заключалась в том, что Рейган разработал планы последующих саммитов задолго до Женевы в ходе частных переговоров в Вашингтоне с Добрыниным.11


После Женевы Горбачев отказался назначить дату встречи на высшем уровне в Вашингтоне. На этот раз настала очередь Советов заранее добиваться уступок, точно так же, как это делали Соединенные Штаты в первые годы пребывания Рейгана в Белом доме. Горбачев не хотел ехать в Вашингтон, пока обе стороны не договорятся о конкретных соглашениях по контролю над вооружениями, которые можно было бы подписать во время его пребывания там.


Встреча Рейгана и Горбачева в Рейкьявике в октябре 1986 года в настоящее время считается самой значительной и бурной из всех встреч между двумя лидерами, потому что именно там они внезапно начали обсуждать возможность ликвидации ядерного оружия и ракет. Однако в то время Рейкьявик даже не характеризовался как полномасштабный саммит; скорее, это была наспех организованная деловая встреча, целью которой было просто заложить основу для саммита в Вашингтоне. Встреча “ни в коем случае не является заменой саммита”, - написал один из чиновников Совета национальной безопасности в служебной записке, подготовленной к встрече. Действительно, желание Рейгана провести саммит в Вашингтоне быстро стало частью интенсивных переговоров в Рейкьявике.


“Кстати, не могли бы мы поговорить о дате вашего визита? Вы собираетесь высказать свои предложения или мне следует назвать дату?” Рейган спросил советского лидера во время утреннего открытия их тамошних переговоров. Горбачев уклонился от ответа на вопрос. “Я завершу свою мысль”, - сказал он, возвращаясь к обсуждению контроля над вооружениями.12


В Рейкьявике царил хаос, и к началу 1987 года все еще не была назначена дата вашингтонского саммита, хотя такое мероприятие обсуждалось почти два года. Горбачев все еще стремился заключить одно или несколько соглашений о контроле над вооружениями, прежде чем согласиться на визит.


К началу 1987 года Рейган и его жена Нэнси с возрастающим нетерпением ожидали визита Горбачева. "Иран-Контрас" пошатнула популярность президента и угрожала крахом его президентства. Поскольку демократы контролировали Конгресс, у Рейгана было мало надежды получить одобрение каких-либо значительных инициатив во внутренней политике. Одним из способов противодействия разрушительному воздействию "Иран-Контрас" было произнесение громких речей, подобных той, что прозвучала у Берлинской стены. Однако Рейганы также стремились к чему-то более осязаемому, к каким-то внешнеполитическим достижениям, которые выходили бы за рамки риторики. Этой цели послужили бы встречи высокого уровня с Горбачевым.


Нэнси Рейган проявила себя вместе со своим мужем как сильный и решительный сторонник встречи на высшем уровне с Горбачевым в Соединенных Штатах. Миссис Рейган пользовалась влиянием с самого начала правления администрации. В Белом доме Рейган называл свою жену “Мамочкой” - прозвище, которое позволяло другим знать о ее важной, но неоднозначной роли. Мировые лидеры уделяли необычайно пристальное внимание Нэнси Рейган, тщательно изучая ее позиции и взгляды. “Миссис У Рейган была большая проблема с нами, немцами — она, очевидно, питала большие подозрения из-за нацистов”, - размышлял бывший канцлер Западной Германии Гельмут Коль два десятилетия спустя. Коль приписал подозрительность Нэнси Рейган к немцам влиянию ее еврейских друзей в Голливуде (неправдоподобное предположение, поскольку Рональд Рейган, которого Коль считал близким по духу немцам, имел тех же голливудских друзей, что и его жена).13


Даже в первые годы пребывания Рейгана в Белом доме Нэнси Рейган ясно дала понять о своем желании улучшить отношения с Советским Союзом. “С самого начала она хотела, чтобы он был ”президентом мира", - сказал Джек Мэтлок, карьерный дипломат и советский специалист, который работал советским специалистом в Совете национальной безопасности Рейгана, а позже послом Рейгана в Москве.14


В начале 1982 года, когда напряженность в отношениях между Вашингтоном и Москвой приближалась к своему пику, Нэнси Рейган взяла за правило говорить советскому послу Добрынину, что она хотела бы посетить Советский Союз, согласно последующему рассказу Добрынина. На фоне непрекращающихся фракционных споров администрации Рейгана по поводу советской политики первая леди с самого начала была одной из голубок. “Нэнси Рейган была обеспокоена репутацией своего мужа как примитивного воина холодной войны”, - писал Ричард Пайпс, профессор Гарварда, который служил советником Рейгана по советским делам в первые годы администрации. Другой из более ястребиных помощников Рейгана, Томас К. Рид, жаловался, что “оказавшись в Белом доме, Нэнси предпочла комфорт дéтенте конфликтам распада Советского союза”.15


Миссис Рейган не пыталась скрыть, что она думала. “Когда мир стал таким опасным, я почувствовала, что было нелепо, чтобы эти две вооруженные до зубов сверхдержавы сидели там и не разговаривали друг с другом”, - написала она в своих собственных мемуарах. “Я призвал Ронни встретиться с Горбачевым как можно скорее, особенно когда понял, что некоторые люди в администрации не одобряют никаких реальных переговоров”.16


Власть Нэнси Рейган иногда преувеличивалась. По многим вопросам, которые рассматривались президентом, она вообще не высказывала никаких мнений, если они у нее действительно были. Даже когда она пыталась оказать влияние, она не всегда добивалась своего. В частной жизни Рейган часто мог быть упрямым, упрямо отказываясь подчиняться влиянию своей жены или помощников. “Временами проигрывала даже миссис Рейган”, - сказал Кун.17 В частности, иностранные лидеры обнаружили, что, как только им удалось завоевать лояльность Рональда Рейгана, он стал пренебрегать советами своей жены.


В 1985 году и Нэнси Рейган, и государственный секретарь Джордж Шульц яростно выступали против запланированного Рейганом посещения немецкого кладбища времен Второй мировой войны в Битбурге. Проблема была решена в телефонном разговоре между Колем в Бонне и Рейганом в Белом доме. Коль подозревал, что Нэнси Рейган подслушивала разговор. Западногерманский канцлер заявил, что не желает отменять мероприятие в Битбурге. Если американский президент хотел отменить его самостоятельно из-за вызванных этим острых разногласий, пусть будет так, сказал Коль; но он, как канцлер, не уступит. После долгой паузы Рейган ответил: “Хорошо, Хельмут, я иду”.18


В течение карьеры Рейгана его жена разработала для себя довольно специфическую роль. “Она была директором по кадрам”, - объяснил Стюарт Спенсер, политический консультант, который часто советовал Рейгану с 1960-х по 1980-е годы. “Она не имела никакого отношения к политике. Время от времени она что-нибудь говорила, а он смотрел на нее и говорил: ‘Эй, мамочка, это моя роль’. Она затыкалась. Но когда дело дошло до того, кто является главой администрации, кто политическим директором, кто пресс-секретарем, она внесла свой вклад, потому что ему не нравились кадровые решения…. С годами она развивалась — она знала, кто лучше всего подходит ее мужу. Она знала, в чем были его слабые и сильные стороны”.19


После того, как Рейган стал президентом, Нэнси Рейган получила и другую работу, традиционную для первой леди. Она отвечала за церемониальную часть Белого дома: светские мероприятия и государственные обеды. Это была задача, которая ей особенно нравилась; она с самого начала стремилась восстановить ощущение величия (и роскоши) на мероприятиях в Белом доме.


В начале 1987 года эти две роли — начальника отдела кадров и директора по организации торжеств в Белом доме — объединились, чтобы дать Нэнси Рейган больше власти, чем она когда-либо имела прежде. В начале года она лично вмешалась, чтобы убедить своего мужа уволить Дональда Ригана с поста главы администрации Белого дома и заменить его Говардом Бейкером. В новом штате Белого дома никому не нужно было напоминать о риске навлечь на себя неудовольствие первой леди. Когда миссис Рейган поинтересовалась возможностью встречи на высшем уровне с Горбачевым в Вашингтоне, ее слова имели даже больший вес, чем они имели бы тремя годами ранее.


Вместе Рональд и Нэнси Рейган стали настолько настойчивы в проведении нового саммита, что их усилия начали раздражать государственного секретаря Джорджа Шульца. Во время первого президентского срока Рейгана Шульц был среди чиновников администрации, пытавшихся убедить президента начать встречи с советскими лидерами, но Рейган еще не был готов к этому. Теперь позиции президента и госсекретаря поменялись местами. В конце мая 1987 года Шульц позже вспоминал: “Звонил [советник по национальной безопасности] Фрэнк Карлуччи. Президент и Нэнси, по его словам, говорили о том, чтобы пригласить Горбачева приехать в Соединенные Штаты и посетить их ранчо на День благодарения. ‘О, прекрати", - сказал я. ”Оставьте идею саммита в покое; перестаньте настаивать".20


-2-

СДЕЛКА С ПОСТАВКАМИ ОРУЖИЯ И ЕЕ ПРОТИВНИКИ


Рейган добился прорыва, в котором он нуждался для вашингтонского саммита, когда Горбачев сделал значительную уступку по контролю над вооружениями в начале 1987 года.


Бурная встреча двух лидеров в Рейкьявике в октябре прошлого года закончилась без соглашения. Горбачев призвал к далеко идущим сокращениям ракет или ядерных боеголовок; он также предложил Соединенным Штатам и Советскому Союзу ликвидировать свои ракеты средней дальности в Европе. Рейган отреагировал с энтузиазмом. Однако оказалось, что все предложения советского лидера зависели от готовности Америки ограничить расходы и исследования в рамках Стратегической оборонной инициативы, новой президентской программы противоракетной обороны. Рейган отказался; Рейкьявик расклеился.


28 февраля 1987 года Горбачев внезапно объявил, что Советский Союз отменит условие о том, что соглашение о запрете ракет средней дальности в Европе должно быть частью более крупного пакета. Вместо этого, по словам Горбачева, он был готов согласиться на отдельную сделку по этому вопросу “без промедления”, тем самым отказавшись от попыток заставить Рейгана заранее ограничить работы по противоракетной обороне. Советские официальные лица объяснили, что Горбачев и его помощники хотели завершить, по крайней мере, соглашение об ограниченном контроле над вооружениями, пока Рейган был у власти. Они не хотели ждать еще два года нового американского президента; Горбачеву нужно было быстрее ослабить напряженность в отношениях с Соединенными Штатами, чтобы он мог продолжить свои реформы внутри Советского Союза.1


“Мы исходим из предположения, что, как бы ни было трудно вести дела с Соединенными Штатами, мы обречены на это. У нас нет выбора”, - сказал Горбачев другим советским лидерам, согласно стенограммам заседания Политбюро двумя днями ранее. “Наша главная проблема - устранить конфронтацию. Это центральный принцип всей нашей внешней политики”.2


Заявление Горбачева не могло быть сделано в лучшее время для Рейгана. Он только что сменил главу администрации Белого дома и столкнулся с широко распространенным скептицизмом в отношении того, что он может чего-либо добиться до конца своего срока. Рейган избегал общения с прессой с начала скандала "Иран-Контрас", но он поспешил в комнату брифингов Белого дома, чтобы похвалить новое предложение Горбачева.


Во время визита в Москву шесть недель спустя Шульц сказал Горбачеву, что администрация Рейгана готова продвигаться вперед по договору о запрещении ракет средней дальности в Европе. Они начали обсуждать детали, и Горбачев предположил, что он мог бы подписать соглашение во время поездки в Соединенные Штаты. Разговаривая с Рейганом по защищенному телефону из Москвы, госсекретарь радостно сообщил о перспективах саммита. “Он говорил о падении до конца года”, - сказал Шульц Рейгану. Когда Шульц вернулся в Соединенные Штаты, он немедленно вылетел на ранчо Рейганов под Санта-Барбарой, чтобы из первых рук рассказать им о Москве.3


Однако в этот момент Рейган начал сталкиваться с растущим сопротивлением перспективе заключения договора как внутри Соединенных Штатов, так и в Европе.


Оппозицию в Вашингтоне возглавляли ветераны американской дипломатии времен холодной войны: Ричард Никсон, Генри Киссинджер и Брент Скоукрофт. Эти ведущие фигуры республиканской внешнеполитической иерархии нападали на президента с возрастающей интенсивностью с тех пор, как они с Горбачевым говорили в Рейкьявике об отмене ядерного оружия. Им не понравилось то, что говорилось о договоре, запрещающем ракеты в Европе. “Если мы ударим неправильный вид сделки, мы смогли создать наиболее глубокий кризис НАТО в своей 40-летней истории”, - написала Никсон и Киссинджер в воскресенье Вашингтон Пост менее чем через две недели после того, как Шульц вернулся из Москвы. По их словам, именно серьезный риск такого договора заставил их впервые после отставки Никсона объединиться по общественному вопросу.4


Через два дня после этой статьи Никсон нанес свой секретный визит в Белый дом. Рейган пригласил его для переговоров о перспективах саммита и соглашения о контроле над вооружениями. Памятная записка Никсона самому себе с той сессии показывает, что через несколько минут после того, как он сел за стол переговоров с Рейганом, он начал подвергать сомнению переговоры администрации с Горбачевым. Никсон бросил вызов тому, что он позже назвал “позицией Рейгана-Шульца”, то есть их стремлению к соглашению, ограничивающему ядерное оружие.5


Суть послания Никсона заключалась в том, что Рейган должен быть более ястребиным в отношениях с Горбачевым. В какой-то момент Никсон сказал Рейгану, что сделка с Советами на самом деле не улучшит положение Рейгана в глазах американской общественности. В конце концов, сказал Никсон, опросы показывают, что военные действия помогают президенту гораздо больше, чем дипломатия. Вспоминая эту часть разговора в своей личной записке для собственных записей позже тем же вечером, Никсон написал: “Я указал, что многие люди чувствовали, что моя популярность возросла из-за моей поездки в Китай. На самом деле, ситуация улучшилась лишь незначительно. Что действительно привело к нему, так это бомбардировки и минирование Хайфона”.6


Никсон утверждал, что саммит в Вашингтоне должен быть посвящен не контролю над вооружениями, а другим вопросам, таким как Афганистан и Центральная Америка. Он также раскритиковал детали соглашения о контроле над вооружениями, которое предполагали Рейган и Шульц. Горбачев предложил сделку, по которой две сверхдержавы уберут все ракеты средней дальности из Европы, но по-прежнему оставят сотню таких ракет в другом месте. В результате Советский Союз сохранил бы ракеты средней дальности в Азии. Никсон утверждал, что Рейган должен быть в состоянии убедить Горбачева отказаться и от ракет в Азии.


Более широкая жалоба Никсона заключалась в том, что любое соглашение о выводе этих ракет из Европы оставило бы Советский Союз с большим преимуществом в обычных вооруженных силах. Рейган отметил, что в его собственных беседах с глазу на глаз с Горбачевым в Женеве и особенно в Рейкьявике советский лидер казался искренним в своем желании уменьшить советскую военную мощь, включая обычные силы. Горбачев сказал, что не хочет продолжать бесконечную гонку вооружений между двумя сверхдержавами. Никсон думал, что Рейган был наивен, веря в Горбачева. В своей последующей служебной записке он написал, что эта часть его разговора с Рейганом была “несколько тревожной”.7


Высокопоставленные критики Рейгана с гораздо большим энтузиазмом, чем он сам, говорили о ценности ядерного оружия. Американское ядерное оружие было ключевым элементом американской стратегии предотвращения советской агрессии, и его поставки не должны сокращаться, утверждали они. Главным выразителем этой точки зрения был Брент Скоукрофт, который был помощником Киссинджера и советником президента Форда по национальной безопасности.


“Не является самоочевидным, что меньшее количество ядерного оружия ipso facto означает лучшую стратегическую ситуацию”, - писал Скоукрофт весной 1987 года. “Мы в течение примерно 40 лет полагались на угрозу ядерного оружия, чтобы сдерживать советские орды”. Скоукрофт особенно возражал против вывода ракет средней дальности из Европы. Эти ракеты могли доставить ядерное оружие вглубь советской территории, утверждал Скоукрофт, и их присутствие убедило Европу в том, что Соединенные Штаты встанут на ее защиту.8


В интервью почти два десятилетия спустя Скоукрофт продолжал верить, что он был прав. Американские ракеты средней дальности в Европе “были тем, на что мы рассчитывали в случае нападения, чтобы отрезать советские войска на передовой от их поставок”, - сказал Скоукрофт. “Что нам нужно было сделать, так это перерезать советские линии снабжения, чтобы ослабить силу любого нападения”. Ракеты средней дальности дали американцам такую возможность, утверждал Скоукрофт, и “было неправильно отказываться от них в переговорах”.9


Рейган и Шульц указали, что Соединенные Штаты все еще были бы в состоянии защитить Европу многими сотнями единиц ядерного оружия, которые они могли бы использовать от бомбардировщиков или с американских кораблей в море. Договор, обсуждаемый с Горбачевым, вообще не затронет эти другие виды ядерного оружия; он будет распространяться только на ракеты средней дальности в Европе. Тем не менее, нападки на предлагаемую сделку не ослабевали.


Была неизбежная ирония в том факте, что критика примирительной позиции Рейгана по отношению к Горбачеву исходила от многих из тех же бывших чиновников, которые в 1970-х годах были сторонниками соглашения с Советским Союзом.


В какой-то степени их реакция, возможно, отражала их чувство отчуждения от дипломатии администрации Рейгана. В течение многих лет Никсон и Киссинджер были в центре всех разговоров между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Теперь они были снаружи. Они не только не были ответственны за предлагаемое новое соглашение о поставках вооружений, но и не имели никакого отношения к нему со стороны общественности. Действительно, они могли привлечь значительно больше общественного внимания как противники дипломатии администрации Рейгана, чем как ее сторонники.


Во время своего разговора с Рейганом Никсон в частном порядке признал, что мотивы Киссинджера, в частности, могут вызывать подозрения. Бывший президент сказал, что он слышал, что Шульц “лезет на стену, потому что он чувствовал, что Киссинджер и я пытались саботировать его соглашение”. Никсон признал, что могло показаться, что “если бы соглашение было заключено самим Киссинджером [sic ], он приветствовал бы его как историческое достижение”. Тем не менее, бывший президент продолжал, в то время как другие могли бы поверить в это о Киссинджере, сам Никсон, безусловно, не поверил.10


Осуждения со стороны внешнеполитической элиты также отражали общее неверие в то, что Рональд Рейган мог нести ответственность за улучшение отношений с Советским Союзом — или, более того, что любое соглашение о контроле над вооружениями, заключенное при Рейгане, могло иметь подлинное значение. В конце концов, Рейган был главным противником дéтенте в 1970-х годах. Его первые годы в Белом доме привели к периоду напряженности времен холодной войны, беспрецедентному со времен карибского кризиса. В первые годы своего президентства он последовательно отвергал усилия по контролю над вооружениями. Как же тогда могли эти ветераны détente серьезно отнестись к тому, о чем Рейган сейчас пытался договориться? Бывшие чиновники правильно поняли политическую динамику, лежащую в основе некоторых дипломатических отношений Рейгана с Горбачевым — прежде всего, желание Рейгана восстановить авторитет и отвлечь внимание общественности от "Иран-Контрас". Где они допустили ошибку, так это в том, что отвергли долгосрочную ценность и влияние самой дипломатии.


Прежде всего, бывшие чиновники отражали неизменный взгляд не только на Рейгана, но и на Советский Союз. Они отказались признать возможность фундаментальных изменений в лице противника Америки в холодной войне. Они неоднократно утверждали, что Горбачев был еще одним советским лидером с теми же внешнеполитическими целями, подходами и допущениями, что и у тех, кто был до него. “Горбачев предпринял первые шаги к реформированию внутри страны, но ни на дюйм не отступил от позиции Москвы за рубежом”, - писали Никсон и Киссинджер в своем комментарии для "Вашингтон пост" в апреле 1987 года. “Действительно, можно сказать, что его политика является более тонким воплощением исторических советских образцов”.11


В этом Никсон и Киссинджер оказались неправы. Горбачев действительно находился в эпицентре глубокой трансформации советской внешней политики. Оглядываясь назад, можно сказать, что первые признаки этого изменения были в 1986 году, когда Горбачев начал предлагать сокращение ядерных вооружений, и в начале 1987 года, когда он так стремился к сделке о поставках вооружений и новому саммиту с Рейганом, что отказался от своих условий. Такие критики, как Никсон и Киссинджер, склонны были отмахиваться от этих усилий как от косметических тактических маневров Горбачева в интересах все той же старой советской внешней политики. Но вскоре изменения в советском поведении стали неоспоримыми. Всего через месяц после публикации статьи Никсона-Киссинджера Горбачев появился в Восточном Берлине, чтобы выдвинуть новую военную доктрину, согласно которой Варшавский договор отныне будет рассматриваться просто как “оборонительный” союз, который больше не будет рассматривать Соединенные Штаты и их союзников как врагов. Эта новая доктрина подорвала поддерживаемые советским союзом режимы в Восточной Европе — ведь если с Запада не было угрозы, то чем можно было оправдать политические репрессии, изоляцию или экономические лишения?


Оглядываясь назад, кажется очевидным, что Рейган и Шульц понимали Горбачева лучше, чем Никсон и Киссинджер. Они быстрее интуитивно поняли, что его руководство Советским Союзом может означать для американской внешней политики. Они, казалось, поняли то, чего не поняли старые хозяева, что, даже если Горбачев стремился сохранить контроль Коммунистической партии у себя дома, он в то же время пытался изменить отношения Советского Союза с Европой и остальным миром. В результате в интересах Америки было вести с ним как можно больше деловых отношений.


Традиционное вашингтонское мировоззрение, примером которого служили Никсон, Киссинджер и Скоукрофт, состояло в том, чтобы рассматривать холодную войну как вопрос стратегических расчетов: развертывание войск, вооруженные силы, зарубежные базы, ядерное оружие. Рейган и Шульц, напротив, склонны были рассматривать холодную войну как состязание идей и экономических систем. На протяжении всей своей антикоммунистической карьеры Рейган всегда больше заботился об идеологии, чем Никсон; теперь тот же интерес к идеологии сделал его инстинктивно более открытым для советского лидера, чьи слова и идеи звучали иначе, чем у его предшественников. Когда Никсон и Киссинджер пытались минимизировать влияние Горбачева, говоря, что он продвинулся к реформам только внутри страны, а не за рубежом, они упустили из виду тот факт, что внутренние реформы Горбачева имели далеко идущие последствия для советской внешней политики. Лидеры Восточной Европы, такие как Эрих Хонеккер в Восточной Германии, были вынуждены объяснить, почему они также не могли допустить гласности.


Наконец, критики дипломатии Рейгана 1987 года не отдавали должное гибкости президента. По их логике, Рейган был ястребом по отношению к Советскому Союзу; следовательно, он останется ястребом. Если его действия во время второго срока казались все более мягкотелыми, их следует сбрасывать со счетов. Но зигзагообразный подход Рейгана к советской политике не вписывался в такое линейное мышление. Действительно, необычная смесь агрессивности Рейгана по отношению к Советскому Союзу в первые годы его пребывания в Белом доме и стремления к компромиссу позже имела смысл в качестве тактики ведения переговоров. Оно смутило и выбило из колеи его советских коллег. Оно не было полностью преднамеренным, но оно было эффективным.


Те, кто критиковал предложенную Рейганом сделку с Горбачевым, упустили из виду большее политическое значение, которое эта дипломатия имела бы внутри обеих стран. Внутри Советского Союза это дало Горбачеву передышку для продолжения его внутренних реформ. Это позволило ему противостоять влиятельным кругам, таким как вооруженные силы и КГБ, которые больше не могли утверждать, что Советский Союз не должен рисковать внутренними переменами перед лицом непосредственной внешней угрозы.


Примирительная позиция Рейгана по отношению к Горбачеву имела широкие политические последствия и внутри Соединенных Штатов. Это способствовало формированию представления о том, что холодная война подходит к концу. Рейган был лидером консервативного крыла Республиканской партии более двух десятилетий, с момента поражения Барри Голдуотера в 1964 году. Его готовность заключить соглашение с Советским Союзом о контроле над вооружениями имела значительно больший вес из-за его собственной репутации и безупречных связей с правым крылом Республиканской партии.


Джимми Картер, предшественник Рейгана, пытался добиться ратификации соглашения с Советским Союзом о контроле над вооружениями. Он потерпел сокрушительное поражение. Более умеренный республиканец почти наверняка столкнулся бы с аналогичными трудностями. Джек Мэтлок, который служил американским послом в Москве как при Рейгане, так и при президенте Джордже Буше-старшем, считал, что, если бы Буш был президентом вместо Рейгана в 1987 и 1988 годах, он не смог бы добиться одобрения Сенатом предложенной сделки с Горбачевым.12


Во время визита в Москву в 1986 году Никсон предложил Горбачеву, чтобы Советский Союз попытался заключить с Рейганом какое-то соглашение о контроле над вооружениями, а не ждал, пока преемник Рейгана придет в Белый дом, потому что у Рейгана было больше шансов добиться одобрения Сенатом любой сделки, которую он заключил. Если бы Советы ждали нового американского лидера, утверждал Никсон, то Рейган, как бывший президент, мог бы стать несравненно мощным противником. Предположение Никсона о том, что Горбачев был просто еще одним советским лидером, оказалось далеко от истины, но он лучше, чем кто-либо другой, понимал политическую динамику холодной войны внутри Соединенных Штатов.


На протяжении первых месяцев 1987 года Рейган и Шульц были вынуждены ликвидировать еще один источник потенциальной оппозиции их соглашению с Горбачевым: союзников Америки. Лидеры Западной Европы были встревожены дискуссией между Рейганом и Горбачевым в Рейкьявике о сокращении или ликвидации ядерного оружия и баллистических ракет. Они опасались, что Западная Европа может оказаться более уязвимой для нападения обычными силами, в котором Советский Союз и его союзники по Варшавскому договору имели значительное преимущество.


Самым важным и наиболее уязвимым из европейских лидеров был западногерманский канцлер Гельмут Коль. Во время первого срока Рейгана в Белом доме Коль столкнулся с сильной внутренней оппозицией, когда поддержал размещение американских ракет средней дальности на территории Германии. Теперь, всего четыре года спустя, Рейган говорил об удалении тех же американских ракет. Безусловно, в соответствии с обсуждаемым соглашением Советы также уберут свои собственные ракеты, те, которые первоначально побудили американцев к развертыванию. Тем не менее, советско-американская сделка, казалось, поставила Коля в неловкое положение.


Весной 1987 года, вскоре после того, как его госсекретарь вернулся из Москвы с набросками соглашения, Рейган приступил к работе над Колем. Если бы президенту удалось убедить его согласиться на сделку, это помогло бы отвести критику не только в Западной Европе, но и в Вашингтоне. Никсон, Киссинджер и Скоукрофт основывали свои возражения в значительной степени на том влиянии, которое такое соглашение оказало бы на отношения Америки с Западной Европой. Одобрение Коля подорвало бы их.


6 мая президент согласился возглавить согласованную кампанию, направленную на то, чтобы заставить канцлера Германии согласиться с запретом на американские и советские ракеты в Европе. На следующей неделе он позвонил Колю, чтобы пролоббировать его. “Я думаю, он будет сотрудничать”, - записал Рейган в своем дневнике.13 День за днем Совет национальной безопасности отслеживал каждую возможную подсказку о том, что может предпринять Западная Германия. Наконец, в начале июня Коль одобрил предложение Рейгана-Шульца и получил за него одобрение западногерманского бундестага.


Решение канцлера было далеко от энтузиазма. Он сказал, что соглашение содержало “очень серьезный недостаток для нас, немцев”, потому что оно оставило бы Советский Союз с “сокрушительным превосходством” в тактическом ядерном оружии и “явным превосходством” в обычных вооруженных силах.14 Он дал свое согласие на советско-американское соглашение с одной важной оговоркой. Военно-воздушные силы Западной Германии располагали семьюдесятью двумя ракетами "Першинг", которые несли американские ядерные боеголовки. Соглашение, разработанное Шульцем и Горбачевым, касалось только ракет Соединенных Штатов и Советского Союза. Коль сказал, что, соглашаясь с устранением американских Першингов, Западная Германия намеревалась сохранить своих собственных.


Наконец, летом 1987 года два тесно связанных вопроса были решены по вкусу администрации Рейгана. В июле Горбачев объявил, что решил поддержать всемирный запрет на советские и американские ракеты средней дальности, а не просто убрать такие ракеты из Европы. Советский Союз перестал настаивать на сохранении ста ракет в Азии — изменение, которое приветствовалось в Китае, Японии и других азиатских странах.


Однако у Западной Германии все еще была проблема, потому что советские официальные лица настаивали на том, что любая сделка должна также охватывать семьдесят две западногерманские ракеты с американскими боеголовками. На Коля оказали дополнительное давление дома, чтобы он поддержал движение двух сверхдержав к разоружению. И оппозиционные социал-демократы, и министр иностранных дел Ханс-Дитрих Геншер убеждали его отказаться от западногерманских ракет; но собственные консервативные сторонники Коля убеждали его не сдаваться.


Публично Рейган поддержал позицию Коля, заявив, что Соединенные Штаты не могут позволить себе говорить или вести переговоры от имени Западной Германии. В частном порядке Рейган обратился к западногерманскому канцлеру. “Мы ясно дали понять Колю и Геншеру, что они не собираются нарушать это соглашение”, - вспоминал Мэтлок. 26 августа канцлер Германии уступила. Он пообещал, что после того, как Соединенные Штаты и Советский Союз подпишут свое соглашение и введут его в действие, Западная Германия демонтирует свои собственные ракеты "Першинг". Возражения союзников были преодолены. Контуры сделки между Рейганом и Горбачевым были завершены.15


-3-

ВЫСТУПЛЕНИЕ ШУЛЬЦА


Очевидный вопрос заключается в том, почему Михаил Горбачев должен был быть таким сговорчивым. В течение первых девяти месяцев 1987 года Горбачев пошел не на одну, а на несколько существенных уступок администрации Рейгана. Он перестал настаивать на том, чтобы Соединенные Штаты ограничивали исследования в области стратегической противоракетной обороны. Он заложил основу для далеко идущего соглашения о запрете ракет средней дальности. В процессе переговоров по этому соглашению он отказался от двух предыдущих советских позиций: что сделка должна распространяться только на Европу и что Советский Союз должен иметь возможность сохранить сто ракет средней дальности в Азии.


Каковы были глубинные причины поведения Горбачева? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться к советской экономике и к серии предложений, которые Горбачев получал в 1987 году от американских гостей о том, как Советский Союз мог бы трансформироваться. Госсекретарь Джордж Шульц, в частности, разработал новый набор тем для предложения Горбачеву, которые хорошо соответствовали как интересам советского лидера, так и его уязвимым местам в то время.


Во время второго президентского срока Рейгана Шульц начал включать в свои речи и показания в Конгрессе некоторые материалы, которые имели мало общего с деталями американской внешней политики или дипломатии. Он часто отходил от текущих событий для абстрактного обсуждения будущего. Он делал это так часто, что репортеры, которые уже слышали предыдущие версии, закатывали глаза.


То, что говорил Шульц, представляло собой версию набора идей, которые в конечном итоге стали популяризироваться как глобализация. То, что говорил государственный секретарь в конце 1980—х, было поразительно похоже на то, что будут утверждать в следующем десятилетии видные сторонники глобализации — такие, например, как президент Билл Клинтон или обозреватель New York Times Томас Фридман. Шульц регулярно говорил об информационной революции, влиянии все более быстрых компьютеров и телекоммуникаций, скорости, с которой деньги и капитал перетекали из одной страны в другую, и способах, с помощью которых производство могло быть перенесено по всему миру. “С появлением передачи информации в режиме реального времени объявление, сделанное в Розовом саду, может быть отражено двумя минутами позже на фондовом рынке Сингапура”, - заявил Шульц в одной из речей. В другом он сказал: “Сам процесс производства пересекает национальные границы…. Часто бывает трудно определить, что является ”национальным", а что "иностранным"".1


Разговоры о глобализации начались в конце 1970-х годов, когда экономисты заметили, что производственные компании начинают переносить производство из одной страны в другую. В 1983 году профессор бизнес-школы по имени Теодор Левитт написал статью для Harvard Business Review, в которой он утверждал, что изменения в технологии позволили таким компаниям, как McDonald's и Coca-Cola, работать по всему миру. Он отметил, что потребители во всем мире начинают использовать одни и те же стандартизированные продукты и носить одинаковую одежду, такую как синие джинсы. Статья Левитта называлась “Глобализация рынков”.2


Шульц, экономист по образованию, ранее был деканом школы бизнеса Чикагского университета и министром финансов США. Он не использовал слово глобализация, а просто говорил об информационной революции и ее воздействии. Кое-какую информацию и идеи он почерпнул у своего друга Уолтера Ристона, бывшего председателя Citibank, который рассказал, как легко стало перемещать крупные суммы денег по всему миру почти мгновенно. Ристон также начал говорить и писать о более масштабных политических изменениях, которые произойдут в результате достижений в области коммуникаций и информации. Глобальный рынок означал, что даже демократическим странам придется приспосабливаться к “совершенно новому определению суверенитета”, - писал Ристон. Для коммунистических правительств и других закрытых обществ последствия были бы еще сильнее: они больше не смогли бы контролировать то, что видел и слышал их собственный народ.


Шульц подтолкнул Государственный департамент к изучению этих идей. В 1986 году Ричарду Д. Козларичу, офицеру дипломатической службы и аналитику разведки, специализировавшемуся на международной экономике, было поручено собрать материалы о последствиях информационной революции для американской внешней политики. Козларич подготовил графики увеличения скорости и снижения стоимости персональных компьютеров, замены устаревших товаров, таких как медь, волоконной оптикой. Он нашел примеры того, как производство перемещалось из одной страны в другую. Одной из любимых была этикетка американской компании, производившей интегральные схемы. На этикетке было написано: “Произведено в одной или нескольких из следующих стран: Корея, Гонконг, Малазия [sic ], Сингапур, Тайвань, Маврикий, Таиланд, Индонезия, Мексика, Филиппины. Точная страна происхождения неизвестна ”. В записках, сопровождавших это исследование, были сделаны суровые выводы: “Все чаще, - писал Козларич, - страны, которые не могут или не будут конкурировать на мировом рынке и взаимодействовать с идеями других обществ, обнаруживают, что отстают от передовых новаторов и производителей.”3


Шульц представил эти темы на своих встречах с несколькими министрами иностранных дел. У него была небольшая аудитория, на которую был особенно рассчитан этот материал: высшие руководители Советского Союза, прежде всего Горбачев и его министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе. Во время визита в Москву в апреле 1987 года, после согласования с Рейганом деталей того, что он скажет, Шульц отошел от обычной идиомы советско-американской дипломатии. Во время перерыва в долгом дневном совещании по контролю над вооружениями Шульц привел в действие некоторые графики, которые подготовили Козларич и другие помощники. Он сказал Горбачеву, что мировая экономика быстро меняется, что финансовые рынки и производство становятся международными по своим масштабам и что правительствам придется научиться приспосабливаться к новому миру, где информация важнее полезных ископаемых или тяжелой промышленности.


Скрытый посыл Шульца заключался в том, что, если Советы не выйдут на мировой рынок достаточно быстро, они никогда не догонят его. Ричард Соломон, тогдашний высокопоставленный чиновник Госдепартамента, сказал в интервью два десятилетия спустя, что Шульц был вовлечен в “своего рода психологическую войну”, направленную на то, чтобы сообщить Горбачеву, что советская система терпит крах. “Рейган и Шульц пытались напугать советское руководство”, - вспоминал Соломон.4


Советским лидерам, особенно Горбачеву, не нужно было напоминать об экономических трудностях страны. Весной 1987 года Горбачев находился у власти в течение двух лет. Он был назначен генеральным секретарем в немалой степени из-за того, что в советской иерархии считалось, что, поскольку он был моложе и энергичнее своих предшественников, он мог бы каким-то образом найти способ оживить экономику.


Советская экономика медленно стагнировала с 1960-х годов. Резкий рост цен на нефть, вызванный картелем ОПЕК в 1970-х годах, помог отвлечь внимание от этих хронических проблем; Советский Союз получал новые огромные суммы за счет экспорта нефти и зарабатывал еще больше, продавая оружие странам Ближнего Востока, купающимся в нефтяных доходах. Советский Союз использовал эти доходы на наращивание военной мощи и на иностранные авантюры, такие как вторжение в Афганистан. Но к середине 1980-х годов цены на нефть снижались, как и добыча нефти в СССР.5


Нефтяной бум закончился. Советы остались с экономикой, в которой потребительские товары были в отчаянном дефиците, военные расходы были огромными, а уровень технологий по-прежнему значительно отставал от Западного. Среди тех, кого беспокоила инертность страны, были руководители советских вооруженных сил, которые опасались, что отсталость советской экономики подрывает возможности вооруженных сил. Они с растущим беспокойством наблюдали в конце 1970-х и начале 1980-х годов, как Пентагон разрабатывал новое высокоточное оружие, более совершенное, чем все, что мог произвести Советский Союз. В июне 1984 года высокопоставленный советский военачальник показал сотрудникам Центрального комитета Коммунистической партии документальный фильм о новом американском оружии. Посмотрев его, один советский чиновник написал:


Это было потрясающе: ракеты, наводящиеся на свои цели с расстояния в сотни и тысячи километров; авианосцы, подводные лодки, которые могли делать что угодно, крылатые ракеты, которые, как в мультфильме, могли проходить через каньон и поражать цель диаметром 10 метров с расстояния в 2500 километров. Невероятный прорыв современных технологий. И, конечно, немыслимо дорогой.6


Когда Горбачев пришел к власти в 1985 году, он сосредоточился на восстановлении дисциплины в экономике с помощью кампаний против прогулов и алкоголя. Эти усилия оказались в основном безуспешными, и экономические проблемы усугубились в первые два года его правления. Антиалкогольная кампания привела к резкому падению доходов штата; ядерная катастрофа в Чернобыле 26 апреля 1986 года потребовала миллиардных затрат на ликвидацию последствий.7 Советские чиновники, которые путешествовали за границу, были все больше деморализованы неравенством между коммунистическими и капиталистическими странами. “Я сравнил шумную столицу Таиланда с ее динамично развивающейся экономикой и ее жителями, которые выглядели занятыми и динамичными, с экономическим спадом и народной апатией, которые были столь очевидны ... , особенно во Вьетнаме”, - вспоминал Павел Палащенко, советский чиновник, ставший переводчиком Горбачева, после визита 1987 года в Юго-Восточную Азию. “Контраст был разительным. Это больше нельзя было объяснить разрушительными последствиями войны”.8


Горбачев все чаще обращал свое внимание на помощь экономике путем изменений в советской внешней политике — путем прекращения советской войны в Афганистане и, прежде всего, путем ограничения все более дорогостоящей конкуренции в области вооружений с Соединенными Штатами. В 1986 году, незадолго до встречи в Рейкьявике с Рейганом, Горбачев сказал своему помощнику Анатолию Черняеву, что его наивысшим приоритетом является предотвращение дальнейшего втягивания в гонку вооружений. “Мы проиграем, потому что прямо сейчас мы уже на пределе возможностей”, - сказал Горбачев.9


На протяжении всей своей карьеры Рейган был во многих отношениях архетипичным ястребом. Он был в авангарде противостояния коммунистической идеологии и поддерживал увеличение расходов АМЕРИКИ на оборону для борьбы с советской военной угрозой. И все же для консервативного республиканца взгляды Рейгана также были в некотором роде необычными. Он был далек от того, чтобы изображать Советский Союз всемогущим, время от времени он выражал радостный оптимизм по поводу хрупкости советской системы. В середине 1970-х годов он однажды заявил, что коммунистическая система была всего лишь “ временное отклонение, которое однажды исчезнет с лица земли, потому что оно противоречит человеческой природе ”. Обычные граждане внутри Советского Союза хотели иметь те же обычные потребительские товары и льготы, что и на Западе, и в конечном итоге могли выразить свое недовольство, утверждал Рейган. “Может быть, нам следует разместить несколько миллионов типичных каталогов почтовых заказов в Минске, Пинске и Москве, чтобы подогреть их аппетиты”, - сказал Рейган в одном из своих радиообращений конца 1970-х годов. После женевского саммита он написал другу, что Горбачев, похоже, осознал, что советская экономика в руинах.10


Однако для Рейгана и Шульца было одно дело знать об экономическом тяжелом положении Горбачева, и совсем другое - решать, что они должны сказать ему об этом. Горбачев вряд ли был бы восприимчив к аргументам о том, что советская система была в корне порочной. Советы не были готовы сразу отказаться от всех идей и институтов, которые они разработали за предыдущие семь десятилетий. Они также не собирались выслушивать лекцию о превосходстве капитализма от представителей Соединенных Штатов, своего геополитического противника на протяжении сорока лет. Презентация Шульца Горбачеву была направлена на то, чтобы обойти эти трудности.


Во время одной из первых встреч Шульца с Шеварднадзе он говорил о важности прав человека. Советский министр иностранных дел оборвал его. Мы можем делать некоторые вещи, которые вы хотите, но мы не будем делать их просто для того, чтобы доставить вам удовольствие, сказал Шеварднадзе. Мы будем делать их, только если они служат нашим собственным интересам. Шульц начал искать аргументы в пользу того, почему Советскому Союзу было выгодно изменить свою политику.


Глобализация и информационная революция предложили Шульцу решение. Он утверждал, что Советский Союз должен изменить свои отношения с остальным миром, потому что это сделало бы его экономически сильнее — и наоборот, цепляние за статус-кво ослабило бы его международное положение. “Основным аргументом было то, что мы живем в информационную эпоху, которая требует открытости, и это произойдет по всему миру”, - вспоминал Шульц в интервью. “И любая страна, которая замыкается в себе или остается в стороне от него, эта страна проиграет”.11


Выступление Шульца имело то достоинство, что было сформулировано в терминах неизбежных экономических тенденций. Он не говорил Горбачеву, что тот должен делать, а просто объяснял, как трансформируется международная экономика. Презентация преуменьшила отношения между двумя сверхдержавами и вместо этого подчеркнула более широкий контекст того, что происходило в других частях мира. Фактически, в нем содержалось скрытое предупреждение о том, что Советскому Союзу грозит опасность проиграть другим растущим державам, если он слишком сильно сосредоточится на своем военном соперничестве с Соединенными Штатами. Шульц специально описал Горбачеву, как другие страны, такие как Китай, Сингапур, Южная Корея и Израиль, быстро развиваются в технологическом плане. Ему не нужно было упоминать две другие страны, экономическая мощь которых росла еще более быстрыми темпами: Японию и Западную Германию, обе из которых оправились от разрушений Второй мировой войны.


Набор идей, который Шульц предложил Горбачеву, имел некоторые недостатки. Шульц предлагал Горбачеву оживить Советский Союз, интегрировав его в международную экономику, но после семидесяти лет централизованного планирования Советский Союз был не в состоянии сделать это. В презентации Шульца подчеркивалась простая дихотомия открытого общества и закрытого: по его схеме, в результате информационной революции открытые общества преуспеют, а закрытые потерпят неудачу. Он не предлагал возможности открытия экономики при сохранении жесткого контроля над инакомыслием — подход, который позже применит Китай с необычайным экономическим успехом.


Тем не менее, кажется очевидным, что послание Шульца было хорошо продумано, чтобы понравиться советскому лидеру. “Фундаментальный недостаток Горбачева заключался в том, что он на самом деле не понимал экономических проблем и политики для их решения. Он всегда искал совета”, - писал бывший советский посол Анатолий Добрынин, который вернулся из Вашингтона в Москву в 1986 году и работал в Политбюро в течение следующих трех лет.12


Разговаривая с другими советскими лидерами через два дня после своего разговора с Шульцем, Горбачев, казалось, воспринял некоторые идеи госсекретаря. “Мир взаимосвязан, взаимозависим”, - сказал он Политбюро. В своих мемуарах, написанных почти десять лет спустя, Горбачев описал свою встречу с Шульцем в апреле 1987 года как “важную веху. Это был первый раз, когда мы затронули философские аспекты новой политики, роли и обязанности наших стран”. Он не стал обсуждать особенности лекции Шульца об информационной революции. Но советский лидер сказал, что во время той встречи он пришел к выводу, что в лице Шульца он имеет дело с “серьезным человеком со здравыми политическими суждениями… государственного деятеля, интеллектуала, творца и в то же время дальновидного человека”.13


В то время как Шульц поощрял Горбачева мечтать о возрождении советской экономики, другие члены администрации Рейгана в течение нескольких лет надеялись подорвать эту экономику. Действительно, годы спустя некоторые из бывших помощников Рейгана и консервативных поклонников утверждали, что распад Советского Союза произошел в результате преднамеренной, хотя и негласной, кампании администрации, направленной на доведение страны до банкротства.


“Никто не говорил об этом. Никто не сформулировал это”, - сказала в интервью Джин Киркпатрик, посол Рейгана в Организации Объединенных Наций. “И я имею в виду, что никто и никогда этого не формулировал. Но я думаю, что все это понимали, что это было нашей целью, откровенно говоря, с самого начала ”. Киркпатрик признала, что под “нашей” целью она не обязательно имела в виду все США. правительство, но небольшой группы внутри администрации в первые годы правления Рейгана: прежде всего директора ЦРУ Уильяма Кейси, министра обороны Каспара Уайнбергера, советника по национальной безопасности Уильяма Кларка; и ее саму. По мнению Киркпатрика, Рейган разделял эту цель.14


Согласно этой интерпретации политики администрации Рейгана, меры по свержению советского режима были инициированы Стратегической оборонной инициативой и более широким наращиванием обороны, оба из которых могли потребовать дорогостоящих ответных мер советского союза. Другие элементы включали сотрудничество с Саудовской Аравией с целью снижения цен на нефть; ограничения на экспорт высоких технологий в Советский Союз; и скрытую поддержку движения Солидарности в Польше и повстанцев-моджахедов в Афганистане.15 Кроме того, сообщается, что ЦРУ Кейси осуществило программу экономического саботажа, включая в какой-то момент явно успешную попытку взорвать трубопровод в Сибири.16 В указе Рейгана 1983 года, получившем название NSDD-75, расплывчато говорилось, что одним из направлений американской политики было создание “внутреннего давления” на советский режим.


Есть, однако, несколько проблем с идеей о том, что администрация Рейгана выиграла холодную войну, намеренно доведя Советский Союз до края пропасти.


Во-первых, среди чиновников администрации Рейгана нет единого мнения о том, что подобная стратегия когда-либо была движущей силой американской политики. Возможно, эта стратегия существовала в голове Кейси, но другие члены администрации видели ее иначе. Во время серии дискуссий о советской политике среди ведущих должностных лиц администрации “никто не утверждал, что Соединенные Штаты должны попытаться свергнуть Советский Союз”, - вспоминал Джек Мэтлок, который служил в штате Совета национальной безопасности при Рейгане.17 Даже Уайнбергер, самый ярый ястреб администрации, не верил, что политика Рейгана была направлена на свержение Советского Союза. “Были некоторые люди, которые говорили, что все это было просто попыткой довести Советский Союз до банкротства. На самом деле, на мой взгляд, это было не так”, - сказал Уайнбергер в одном интервью в 2002 году. “В чем он [Рейган] нуждался, в чем нуждались мы, и в этом мы были полностью согласны, так это в восстановлении нашего военного потенциала сдерживания — получить потенциал, который дал бы Советам совершенно ясно понять, что они не смогут выиграть войну против нас”.18


Секретная директива NSDD-75, которая лежит в основе заявлений о том, что администрация Рейгана стремилась развалить Советский Союз, на самом деле была смягчена самим Рейганом до того, как она была утверждена. По последующему рассказу Ричарда Пайпса, советского специалиста из аппарата Совета национальной безопасности, который разработал NSDD-75, президент лично вмешался, чтобы исключить положения, которые санкционировали бы американские усилия по блокированию доступа Советского Союза к твердой валюте и были бы направлены на то, чтобы побудить Советы перевести ресурсы с оборонной промышленности на потребительские товары. Пайпс напомнил, что, подписывая этот приказ, Рейган особо подчеркнул важность компромисса с советским руководством.19


Даже если в ранней администрации Рейгана существовала фракция, которая стремилась развалить Советский Союз, со временем эта группа чиновников все больше проигрывала. “Старые ботинки были безнадежно устаревшими; один за другим мы отходили”, - писал Томас Рид, который впервые работал на Рейгана в Калифорнии в 1960-х годах. Рид, который выступал за жесткую политику противостояния Советскому Союзу, занимал пост министра ВВС при администрации Форда и в первые годы работал в аппарате Совета национальной безопасности Рейгана, прежде чем уйти в отставку.20


Уход Рида был лишь частью более широкой тенденции. Пайпс покинул СНБ в 1983 году; Кларк был заменен несколько месяцев спустя, Киркпатрик ушел в конце первого срока Рейгана. Кейси остался, но умер в начале 1987 года. Тем временем собственные взгляды Рейгана эволюционировали. В интервью для этой книги Киркпатрик сказал, что Рейган в течение многих лет считал, что советские лидеры “не были надежными людьми, что они были агрессивными, экспансионистскими и опасными”. Затем она добавила: “Таковы были его взгляды, и он придерживался этих взглядов, я думаю, до эпохи Горбачева”. Горбачев, по ее словам, изменил мышление Рейгана.21


Тот факт, что Рейган сменил курс, не исключает возможности того, что политика его первого срока оказала долгосрочное влияние на советскую экономику, что в конечном итоге могло привести к распаду страны. Тем не менее, существует мало свидетельств того, что действия Америки привели к падению советского режима. Безусловно, некоторые операции под руководством Кейси служили цели ослабления Советского Союза. Прежде всего, существовала секретная программа в Афганистане, которая сначала продлила войну там, а затем привела к выводу советских войск. Стратегическая оборонная инициатива Рейгана оказала влияние, только если принять спорное предположение Горбачева о том, что Советский Союз был обязан остановить ее или соответствовать ей.


Советская экономика терпела крах из-за глубоко укоренившихся хронических проблем, которые имели мало или вообще ничего общего с политикой администрации Рейгана. Хотя советская система находилась в упадке, она не направлялась к краху, и политика первого срока Рейгана, включая наращивание оборонной мощи и программы тайных действий, не привела к краху. “Несмотря на то, что советский социализм явно проиграл конкуренцию Западу, он был летаргически стабилен и мог продолжать сбиваться с толку еще довольно долго”, - заметил один ученый, изучавший советскую экономику той эпохи.22


Советское руководство было перегружено, и ему пришлось бы так или иначе сократить свои полномочия, но оно могло бы выжить. Столкнувшись с новыми вызовами со стороны Соединенных Штатов, Советский Союз, возможно, попытался бы сократить расходы на оборону в краткосрочной перспективе, медленно восстанавливая силы в долгосрочной перспективе, одновременно поддерживая существующий репрессивный политический порядок.23 (Фактически, вашингтонские критики политики второго срока Рейгана - не только критики из правых политических кругов, но и “реалистичные” советологи, такие как Брент Скоукрофт и Роберт Гейтс, — были обеспокоены тем, что стратегия Горбачева заключалась в восстановлении советской власти таким постепенным образом.)


Вместо этого непосредственной причиной распада СССР был Горбачев. Именно Горбачев принял историческое решение не прибегать к силовому вмешательству в Восточной Европе в 1989 году. Именно Горбачев решил реформировать советскую систему таким образом, чтобы она стала частично открытой и частично закрытой, частично демократизированной, но при этом Коммунистическая партия и КГБ по-прежнему оставались самыми могущественными институтами страны. Это была своеобразная, неработоспособная гибридная договоренность, которая привела, в конечном счете, к распаду Советского Союза.


Политика первого срока Рейгана не определяла, что будет делать Горбачев. Скорее, готовность Рейгана вести дела с Горбачевым дала советскому лидеру время и пространство, необходимые ему для разрушения советской системы. Президент и его госсекретарь дали Горбачеву ясный, хотя и сомнительный сигнал о том, что если он реформирует экономику, если ему удастся интегрировать советскую систему в быстро глобализирующийся мир, то эта система может выжить. Горбачев непреднамеренно разрушил советскую систему. Рейган оказал ему необходимую для этого помощь.


Те, кто имел дело непосредственно с Рейганом во время его второго срока, не верили, что он когда-либо стремился свергнуть советский режим. “Я не думаю, что он когда-либо думал об этом с точки зрения разорения Советского Союза или принуждения его к развалу”, - сказал Фрэнк Карлуччи, который занимал пост советника Рейгана по национальной безопасности и министра обороны. “Он просто считал это паршивой системой, и если бы мы могли убедить их в некоем здравом смысле, они бы изменили свою систему”.


На вопрос два десятилетия спустя, намеревался ли Рейган свергнуть или обанкротить советский режим, западногерманский канцлер Гельмут Коль ответил: “Нет, я так не думаю. Но он действительно думал, что Советский Союз просто жил не по средствам”.24


-4-

ГРАНД ТУР ОТВЕРГНУТ


К началу сентября 1987 года Белый дом Рейгана уже с волнением готовился к саммиту в Соединенных Штатах, хотя Михаил Горбачев еще не дал на него согласия. Документы Белого дома показывают, что чиновники снова и снова взвешивали варианты, площадки и логистику.


Временами внутренние записки читаются так, как будто главным противником Белого дома был не Советский Союз, а Государственный департамент. Чиновники Белого дома, работающие на главу администрации Говарда Бейкера и советника по национальной безопасности Фрэнка Карлуччи, хотели убедиться, что они, а не дипломаты, будут отвечать за все еще незапланированный визит Горбачева в Америку. В одном из списков тем для обсуждения, подготовленных перед встречей Бейкера с государственным секретарем Джорджем Шульцем, указывалось, что “операция личной поддержки президента” отвечала за поездки в Соединенные Штаты королевы Елизаветы и китайского премьера Чжао Цзыяна. Затем в меморандуме излагались аргументы в пользу проведения саммита Горбачева таким же образом:


Предыдущие встречи с Горбачевым (Женева и Исландия) были результатом работы координационной группы, возглавляемой начальником штаба и советником СНБ, и рабочей группы из назначенных ими лиц....


Общий контроль за расписанием и мероприятиями должен осуществляться группой, представляющей все соответствующие агентства (государство, Белый дом, СНБ, USIA и т.д.); сопредседателями группы должны быть Бейкер и Карл Уччи, как это делалось в прошлом. [выделено в оригинале]1


Рейган курировал это планирование. Он ясно дал понять персоналу, что желает как можно более масштабного саммита. Рейганы хотели пригласить Горбачевых в свой дом за пределами Санта-Барбары. Кроме того, сам президент горел желанием взять советского лидера с собой в турне по Соединенным Штатам, чтобы продемонстрировать богатство и процветание страны. “Он хотел свозить Горбачева на автомобильные заводы, он хотел показать ему свою любимую Калифорнию, и он хотел, чтобы он побывал на ранчо”, - вспоминал Колин Пауэлл, тогда молодой армейский офицер, занимавший должность заместителя советника по национальной безопасности, на которого Карлуччи возложил незавидную задачу по организации саммита. “Он был настолько уверен в том, кем мы были и что мы есть, что хотел, чтобы это увидел Горбачев”.2


В меморандумах Белого дома излагались различные сценарии. Самый сложный назывался “Гранд тур”, недельная феерия. После пары дней в Вашингтоне Горбачева можно было бы взять с собой в поездку с несколькими остановками на запад через Соединенные Штаты в Калифорнию. Чиновники Белого дома предложили, например, чтобы Рейган показал Горбачеву “Город, который работает”; среди возможных вариантов были Питтсбург, Атланта и Сент-Луис. Они также предложили отвезти советского лидера в фермерский штат и национальный парк.


Вторым, промежуточным сценарием был саммит “Вашингтон-Калифорния”. После Вашингтона Горбачев мог бы полететь в Лос-Анджелес для выступления с внешнеполитической речью в Совете по международным делам и на каком-нибудь голливудском мероприятии, прежде чем, наконец, отправиться на Тихоокеанское побережье на ранчо Рейгана. Даже в отношении третьего и наиболее ограниченного варианта, названного “Только для Вашингтона”, планировщики Белого дома пытались удовлетворить желание Рейгана показать Горбачеву Соединенные Штаты посредством того, что они назвали мероприятием “За пределами кольцевой автодороги” — отсылка к пригородному шоссе, которое окружает Вашингтон. Они перечислили ряд возможностей, таких как Харперс-Ферри, Западная Вирджиния, и Геттисберг, Пенсильвания. В записках не рассматривался сложный вопрос о том, какие уроки следует извлечь Горбачеву из событий гражданской войны в Америке.3


В середине сентября министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе приземлился в Вашингтоне с письмом от Горбачева Рейгану. Советский лидер ясно дал понять, что хочет поскорее покончить со стадией переговоров и достичь какого-то конкретного соглашения с Рейганом. “Вопрос сейчас в том, сделаем ли мы тот первый шаг, которого народы мира с таким нетерпением ожидают”, - писал Горбачев.4


В письме к Рейгану содержался призыв к дальнейшему прогрессу в ряде областей, включая договор о стратегических вооружениях большой дальности и ограничения Стратегической оборонной инициативы президента. По одному вопросу Горбачев был конкретен: он был готов заключить сделку, запрещающую советские и американские ракеты средней дальности. Горбачев также сказал, что готов поговорить о приезде в Соединенные Штаты; он сказал, что уполномочил Шеварднадзе поговорить с Рейганом и Шульцем о “возможных вариантах развития контактов на высшем уровне.”И все же Горбачев оставался уклончивым — с точки зрения Рейганов, к сожалению, таким — относительно даты саммита. За три дня переговоров в Вашингтоне Шеварднадзе отказался быть прижатым. Советы, казалось, выжидали, не пойдет ли Рейган на какие-то уступки в другом месте в обмен на встречу на высшем уровне.


Рейган и Шульц решили обыграть позитивные элементы в послании Горбачева. Когда Шеварднадзе покидал город, Соединенные Штаты и Советский Союз опубликовали совместное заявление, в котором говорилось, что они достигли “принципиального соглашения” о заключении договора о запрещении ракет средней дальности. В заявлении говорилось, что Шульц отправится в Москву в следующем месяце, чтобы выработать дату саммита поздней осенью, на котором может быть подписан договор. В Белом доме президент предстал перед журналистами, и его спросили, как он отреагирует на жалобы консерваторов на то, что он слишком торопится на саммит. “Я не знаю ничего в своей жизни, чего я ждал более шести лет”, - ответил Рейган.5


Заявление Рейгана о готовящемся договоре было слишком для Генри Киссинджера. Он снова утверждал, что эти ракеты необходимы для тесных отношений между Соединенными Штатами и их союзниками. Когда Шульц позвонил Киссинджеру, чтобы рассказать ему о соглашении, Киссинджер предупредил госсекретаря, что оно “перечеркивает сорок лет существования НАТО”. Публично Киссинджер пошел дальше. Он обвинил администрацию Рейгана в том, что она говорит и ведет себя подобно антиядерным активистам, которые возглавляли массовые уличные демонстрации начала 1980-х годов. “Самый консервативный американский администрация послевоенной эпохи клеймила ядерное оружие аргументами, практически неотличимыми от аргументов Комитета по ядерному разоружению”, - писал Киссинджер в Newsweek . Он утверждал, что предлагаемое соглашение вызвало “кризис доверия” между Соединенными Штатами и Западной Европой. “Многие европейцы убеждены, что создается брешь, которая со временем позволит Советскому Союзу угрожать Европе, при этом щадя Соединенные Штаты”.6 В целом, это было глубокое неправильное понимание того, куда направлялись Горбачев и Советский Союз.


На протяжении всей осени 1987 года в воздухе витало ощущение непостоянства, череда напоминаний о том, что не всегда все происходит упорядоченным образом. В Соединенных Штатах фондовый рынок потерпел крах, упав на 508 пунктов (или более чем на 22 процента) в Черный понедельник, 19 октября. В то время Рейганы были озабочены своими личными трудностями. У Нэнси Рейган был диагностирован рак молочной железы, и она перенесла мастэктомию. В течение нескольких дней президент курсировал между Белым домом и палатой своей жены в военно-морском госпитале Бетесды. Когда один репортер спросил, может ли обвал рынка быть “вашей виной”, Рейган съязвил: “Это моя вина? За что? Несешь печенье моей жене?”7 Через четыре дня после возвращения Нэнси Рейган в Белый дом умерла ее мать, и Рейганы быстро уехали из Вашингтона на похороны в Аризону. Большую часть октября официальные дела Белого дома были второстепенной заботой Рейганов.


В течение того же месяца произошли изменения в высших чинах администрации Рейгана, еще один признак того, что старый порядок уходит. В начале октября министр обороны Каспар Уайнбергер объявил о своей отставке, объяснив это плохим состоянием здоровья его жены. В первые годы пребывания Рейгана в Белом доме Уайнбергер был самым влиятельным ястребом кабинета министров, горячим сторонником новых систем вооружений и расходов на оборону. Но во время второго срока Рейгана члены Конгресса все более скептически относились к его непрекращающимся просьбам выделить больше денег и вооружения. Бывшие старшие помощники Вайнбергера Ричард Армитидж и Колин Пауэлл часто шутили по поводу склонности Вайнбергера к “записи на пленку” — предоставлению Капитолийскому холму точно таких же ответов теми же словами и фразами, которые он неоднократно использовал в прошлом. “Вам нужно немного изменить свои ответы, а госсекретарь Уайнбергер так и не сделал этого, поэтому с Капитолийского холма поступило гораздо больше жалоб”, - вспоминал Армитидж.8


За уходом Уайнбергера всего через несколько месяцев последовала отставка его собственного ведущего специалиста по советскому союзу, помощника министра обороны Ричарда Перла, неоконсерватора, который в течение многих лет яро выступал против соглашений с Советским Союзом о контроле над вооружениями. Перл покинул Пентагон после того, как он тоже обнаружил, что климат на Капитолийском холме становится все более негостеприимным; он неоднократно конфликтовал с сенатором Сэмом Нанном, председателем Сенатского комитета по вооруженным силам.9


Рейган назначил своего советника по национальной безопасности Фрэнка Карлуччи на пост министра обороны вместо Уайнбергера и назначил Колина Пауэлла, заместителя национального советника, на место Карлуччи. Ранее в том же году президент назначил Уильяма Вебстера директором ЦРУ, заменив Уильяма Кейси, который умер от опухоли головного мозга. В предыдущие годы Вайнбергер и Кейси были главными бюрократическими противниками госсекретаря. Теперь, впервые, Шульц был неоспоримым лидером внешнеполитической команды Рейгана. Там, где ранее администрация Рейгана увязала в капризных спорах о том, как вести себя с Советским Союзом, новая команда в составе Шульца, Карлуччи, Пауэлла и Вебстера работала вместе в относительной гармонии.


Консерваторы пришли в еще большее смятение, чем шесть месяцев назад, когда Рейган выбрал умеренного Говарда Бейкера главой администрации Белого дома. Говард Филлипс, председатель Собрания консерваторов, яростно писал, что Рейган стал “главным оратором триумвирата сторонников умиротворения в составе Говарда Х. Бейкера-младшего, Джорджа П. Шульца и Фрэнка К. Карлуччи”. Сенатор Стивен Симмс аналогичным образом предположил, что Рейган изменился: “Мир и свобода неразделимы, как говорил президент. Я обеспокоен тем, что в конечном итоге мы сохраним мир и потеряем свободу.” Обозреватель New York Times Уильям Сафайр, комментируя отставку Уайнбергера, написал: “Русские… теперь поймите, как обращаться с мистером Рейганом: никогда не убивайте человека, который совершает самоубийство”.10


В конце лета и начале осени 1987 года Михаил Горбачев исчез из поля зрения более чем на семь недель. Распространились слухи о том, что он болен, что он перенес приступ пищевого отравления, даже о том, что на него было совершено покушение. Ни одно из этих сообщений не соответствовало действительности. 29 сентября Горбачев вновь появился в Кремле после продолжительного отпуска, стремясь оживить руководство коммунистической партии целым рядом инициатив. Он был занят написанием книги о перестройке для западной аудитории и подготовкой речи к семидесятой годовщине коммунистической революции.11


Но, как вскоре обнаружил Горбачев, в Москве тоже происходили перемены. В следующем месяце на заседании Центрального комитета партии Горбачев столкнулся с оппозицией не только со стороны традиционалистских чиновников коммунистической партии, таких как Егор Лигачев, но и со стороны нового источника: Бориса Ельцина, мэра Москвы-популиста. Ельцин раскритиковал партию за то, что она не продвинулась достаточно далеко или достаточно быстро; он также предупредил о прославлении Горбачева на посту секретаря партии, утверждая, что это была форма культа личности и нарушала принцип коллективного руководства. Простые люди в Советском Союзе начали терять веру в программу реформ Горбачева, сказал Ельцин, который подал в отставку с поста кандидата в члены Политбюро.


Горбачев отреагировал с горечью, назвав Ельцина оппортунистом. “Те, кто указывал на его чрезмерные амбиции и жажду власти, были правы”, - писал Горбачев много лет спустя. “Время только подтвердило эту оценку”. На заседании Центрального комитета лидеры Коммунистической партии один за другим выходили на трибуну, чтобы осудить Ельцина. Этот эпизод изменил политическую динамику в Москве, ослабив позиции Горбачева. Намечались новые линии фронта. Это были уже не просто горбачевские реформаторы против старой гвардии Коммунистической партии. С этого момента советский лидер был вынужден лавировать между одной группой партийных чиновников, все более сопротивляющихся его предложениям о переменах, и другими, которые считали, что советский лидер был слишком осторожен. Горбачеву приходилось беспокоиться о том, что он называл “экстремистами с обеих сторон”.12


Той осенью Эрих Хонеккер, лидер Восточногерманской коммунистической партии, который лично наблюдал за строительством Берлинской стены, наконец совершил новаторский визит в Западную Германию, поездки, которой он добивался более трех лет. Хонеккер вылетел в Бонн для переговоров с канцлером Гельмутом Колем и другими западногерманскими официальными лицами.


Сближение двух немецких правительств было отложено из-за прохладной реакции как в Москве, так и в Вашингтоне, ни одно из которых не стремилось к тому, чтобы его собственный немецкий союзник слишком далеко отошел от своих интересов. Советский Союз был обеспокоен тем, что Восточная Германия станет чрезмерно зависимой от западногерманских займов, в то время как администрация Рейгана была обеспокоена тем, что западные немцы могут прийти к признанию легитимности правительства Хонеккера. Французы и британцы были еще менее воодушевлены событием, которое могло возродить немецкий национализм.


Тем не менее, на фоне ощущения надвигающихся перемен как в Советском Союзе, так и в Соединенных Штатах никто не мог привести убедительных аргументов против экскурсии Хонеккера. В 1984 году советские лидеры основывали свою оппозицию на том, что Западная Германия позволила администрации Рейгана разместить ракеты "Першинг" на территории Западной Германии. К середине 1987 года Соединенные Штаты и Советский Союз продвигались к соглашению о вывозе этих ракет, и сам Горбачев говорил о визите в Вашингтон. Тремя годами ранее Хонеккер просил разрешения Москвы встретиться с Колем и не получил его. Но в 1987 году, когда ему было семьдесят пять лет, Хонеккер не потрудился заранее запросить Москву, по словам Эгона Кренца, который служил под началом Хонеккера, а позже сменил его на посту лидера коммунистической партии Восточной Германии. Вместо этого Хонеккер сам организовал встречу и только после этого попросил согласия у Горбачева.13


“Для Хонеккера это было очень важное путешествие”, - вспоминал Ханс-Отто Брäутигам, в то время представитель Западной Германии в Восточной Германии, который помог организовать поездку. “Он чувствовал себя гораздо ближе к Федеративной Республике [Западная Германия], чем к своему главному союзнику [Советский Союз]”. В ходе пятидневного визита Хонеккер посетил город Вибельскирхен, где он вырос, и посетил могилы своих родителей. На обеде в честь Хонеккера Коль в очередной раз призвал восточногерманского лидера снести Берлинскую стену, как он сделал прошлой весной. Немцы “страдают из-за стены, которая буквально стоит у них на пути и отталкивает их”, - сказал он. Однако Коль также предупредил, что воссоединение Германии “в настоящее время не стоит на повестке дня мировой истории”.14


Более крупным компромиссом, лежащим в основе визита, был скрытый обмен западногерманских денег на ослабление ограничений на поездки в Восточной Германии. Западные немцы предоставили Восточной Германии непрерывную серию займов, плюс дополнительные суммы для освобождения восточногерманских заключенных, и более 500 миллионов долларов в год, чтобы помочь оплатить почтовую доставку, транспорт и другие услуги. В течение первых восьми месяцев 1987 года режим Хонеккера разрешил 867 000 восточным немцам выехать на Запад с такими целями, как краткосрочные свидания с семьей - число, значительно превышающее 100 000, разрешенных за весь год 1982 год, как раз перед тем, как в Западную Германию начали поступать наличные. Западная Германия также увеличила сумму, выплачиваемую каждому отдельному посетителю Восточной Германии, с 33 долларов в 1986 году до 55 долларов в 1987 году. “Нашей стратегией было активизировать контакты и связи между восточными немцами и западными немцами”, - объяснял Хорст Тельчик, главный советник Коля по внешней политике, два десятилетия спустя. “Канцлеру было нелегко принять Хонеккера в Бонне, но главной причиной было договориться с ним, чтобы получить больше поездок, то, что он называл человеческим облегчением”.15


Хонеккер вернулся в Восточный Берлин с чувством триумфа, надеясь, что поездка оживит его режим. Он получил обещания новых денег и ложное чувство легитимности; западные немцы подняли флаг Восточной Германии и заиграли национальный гимн. Фактически, Коль выиграл от сделки, потому что более тесные контакты между Востоком и Западом только еще больше подорвали режим Хонеккера. “Визит Хонеккера в Бонн не сработал”, - сказал Брäутигам. “Руководство Восточной Германии было слишком старым, чтобы рисковать, а страна была слишком слабой. Не было ни денег, ни энергии. Люди становились беспокойными. Это было скучное место. Люди просто хотели выбраться ”.16


В конце октября Шульц вернулся в Москву, чтобы назначить дату вашингтонского саммита, привезя с собой Карлуччи (тогда еще советника по национальной безопасности). Они не ожидали, что встречи будут спорными. Правительства двух стран уже объявили в предыдущем месяце, что они согласовали контуры договора о запрещении ядерного оружия средней мощности, что Горбачев приедет в Соединенные Штаты осенью и что под вопросом остается только время.


Горбачев продолжил удивлять их, внезапно потребовав новых уступок. И снова, как и годом ранее в Рейкьявике, советский лидер настоял, чтобы Рейган согласился с ограничениями Стратегической оборонной инициативы. Он также добивался согласия США по крайней мере на ключевые положения отдельного договора о стратегических вооружениях большой дальности.


Шульц попытался перевести разговор на визит Горбачева в Америку. Он предположил, что лучшим временем будет конец ноября. “Было бы очень желательно, чтобы вы выехали за пределы Вашингтона”, - сказал он, передавая таким образом стремление Рейгана продемонстрировать американский образ жизни. Эти усилия не увенчались успехом. Горбачев предположил, что, возможно, он не захочет встречаться с Рейганом или вообще приезжать в Соединенные Штаты, если не сможет добиться некоторых новых соглашений. “Люди не поймут этого, если два лидера будут продолжать встречаться и им нечего будет показать”, - сказал он.17


Заседание становилось все более напряженным. Горбачев пожаловался, что Соединенные Штаты продолжают изображать Советский Союз врагом. Шульц возразил, упомянув советское вторжение в Афганистан и его смертельную атаку на самолет Korean Airlines. Горбачев, в свою очередь, сослался на инцидент с U-2 1960 года, в ходе которого американский пилот Гэри Фрэнсис Пауэрс был сбит во время полета самолета-разведчика над Советским Союзом. Атмосфера стала настолько напряженной, что, по воспоминаниям опытного переводчика Горбачева Павла Палащенко, ему хотелось крикнуть: “Остановитесь! Должен быть лучший способ сделать это. Почему бы не сделать перерыв ... ?”


Это противостояние произошло всего через несколько дней после бурного совещания руководства коммунистической партии, на котором была поставлена под сомнение политика самого Горбачева. “Это не могло не повлиять на атмосферу и душевное состояние Горбачева”, - размышлял Палажченко годы спустя. “Я думаю, он справедливо чувствовал, что главная опасность исходила от консерваторов, которые могли использовать любую уступку американцам как предлог для критики его внешней политики как слишком мягкой.” В то же время Горбачев, казалось, хотел проверить, может ли Рейган так стремиться к вашингтонскому саммиту после скандала "Иран-контрас", что он отдал бы за это больше.


Государственный секретарь, однако, не уступил. Он предположил, что, если саммита в Вашингтоне не будет, возможно, почти завершенный договор о ракетах средней дальности мог бы быть подписан должностными лицами более низкого ранга в каком-нибудь другом месте. Однако время должно было наступить как можно скорее, чтобы такой договор был ратифицирован до того, как Рейган покинет свой пост. Эти слова сыграли на советских опасениях, что новая администрация или недавно сформированный Сенат США могут решить отказаться от любого договора, заключенного администрацией Рейгана.


Встреча закончилась без соглашения, и госсекретарь отбыл домой без встречи на высшем уровне. На следующий день Рейган провел собственные публичные переговоры. Во время своего еженедельного субботнего радиообращения он сообщил о поездке Шульца. “Дата встречи на высшем уровне не была назначена, но мы не торопимся”, - сказал Рейган. “И мы, конечно же, не будем вынуждены жертвовать существенными интересами только для того, чтобы провести встречу”.18


Горбачев поспешно сменил позицию. Неделю спустя Шеварднадзе, советский министр иностранных дел, прибыл в Вашингтон с письмом от Горбачева. В письме повторялось желание Горбачева, чтобы на его следующем саммите с Рейганом два лидера не только подписали заключенный ими договор о ядерном оружии средней дальности, но и достигли какого-то “принципиального соглашения” по стратегическим вооружениям большой дальности. И все же Горбачев теперь ясно дал понять, что больше не будет откладывать свой визит в Соединенные Штаты, чтобы выторговать это отдельное соглашение.


“Если вас устраивает ваша доступность, то, согласно моему графику мероприятий до конца года, первые десять дней декабря были бы наиболее предпочтительным периодом для моей поездки в Вашингтон”, - сказал Горбачев Рейгану. Он, наконец, отказался от своих предварительных условий и согласился приехать.19


Советский лидер, однако, не был готов совершить грандиозное турне по Америке, о котором мечтали Рейганы. Горбачев не полетел бы в Калифорнию. Он не стал бы устраивать по стране штурм, как это сделал Никита Хрущев в 1959 году. Он не стал бы веселиться с голливудскими звездами, как это делал Леонид Брежнев в 1973 году. Не должно было быть ни национальных парков, ни фермерских штатов, ни посещения ранчо Рейганов, ни даже поездки в Кэмп-Дэвид. Горбачев ясно дал понять, что будет проводить время только в Вашингтоне. В качестве объяснения Горбачев позже возложил часть вины на желание КГБ защитить его. “Службы безопасности (особенно с нашей стороны) хотели избежать осложнений и настоятельно рекомендовали во время этой первой поездки ограничиться Вашингтоном”, - утверждал Горбачев в своих мемуарах.20


Американские официальные лица пришли к другому выводу. “Рейган хотел свозить его во все эти места, а Горбачев ничего этого не хотел”, - вспоминал Колин Пауэлл, который отвечал за организацию поездки для Совета национальной безопасности. “Он приехал заниматься бизнесом. Он приехал не для того, чтобы быть туристом. Он также не хотел, чтобы его считали таким: ‘О боже, господин президент, если бы я только знал [на что похожи Соединенные Штаты], я бы отказался от коммунизма’. Он не хотел, чтобы Рейган использовал его, хотя Рейган и не пытался использовать его”.21


-5-

ДЭНА КУЭЙЛА И ЭРРОЛА ФЛИННА


Если бы можно было сказать, что какой-либо отдельный член Конгресса воплотил консервативную революцию Рональда Рейгана, то это был бы младший сенатор от Индианы, ухоженный, светловолосый, голубоглазый отпрыск издательской семьи по имени Дж. Данфорт “Дэн” Куэйл. В 1980 году, когда Рейган стал президентом, Дэн Куэйл баллотировался в Сенат США против действующего кандидата от демократической партии Берча Бэйя. В то время Куэйл был членом Палаты представителей всего четыре года, в то время как Бейх восемнадцать лет проработал в Сенате.


Динамика американской политической системы менялась. В прошлом Бейх регулярно побеждал своих противников, привлекая подавляющее большинство в промышленных районах Индианы. Однако в 1980 году на фоне роста безработицы и других экономических проблем поддержка его "синих воротничков" снизилась. Куэйл привлек волну денег от того, что тогда было известно как "Новые правые", объединения групп по всей стране, которые выделяли средства консервативным кандидатам. Он добился голосов демократов рабочего класса, подняв социальные вопросы, такие как противодействие абортам. Ожидалось, что гонка будет напряженной, но в день выборов, когда Рейган возглавил список кандидатов от республиканцев, Куэйл легко победил. Это было одно из мест в Сенате, которые перешли к республиканцам.


Куэйл занял место в Сенатском комитете по вооруженным силам. Он стал надежным сторонником укрепления обороны Рейгана и в процессе заключил несколько важных оборонных контрактов для Индианы. В 1986 году республиканцы потеряли контроль над Сенатом, но Куэйл без проблем победил на переизбрании. Он баллотировался как убежденный сторонник Рональда Рейгана.


Затем произошел замечательный сдвиг. Осенью 1987 года, когда Михаил Горбачев готовился вылететь в Вашингтон, Дэн Куэйл взял на себя ведущую роль в оспаривании советской политики Рейгана. Телегеничный молодой сенатор неоднократно ставил под сомнение мудрость соглашения, которое Рейган и Горбачев готовились подписать, известного как договор о ядерных силах средней дальности (РСМД). Куэйл выдвинул многие аргументы, которые ранее выдвигали другие, такие как Ричард Никсон и Генри Киссинджер: американское ядерное оружие в Западной Европе было необходимо для сохранения тесных отношений между Соединенными Штатами и их союзниками, и что запрет на ракеты средней дальности оставил бы Советскому Союзу преимущество в обычных вооруженных силах.


Противник Америки в холодной войне не менялся, утверждал Куэйл. “Давайте не будем питать иллюзий”, - сказал он. “Мы имеем дело, по сути, с тем же Советским Союзом, который существовал на протяжении последних семидесяти лет”. Куэйл предложил поправки к договору, которые привели бы к его гибели. Он предложил не уничтожать некоторые ракеты до тех пор, пока не будет достигнут прогресс в отдельном соглашении, ограничивающем превосходство Советского Союза в обычных вооружениях.1


Временами казалось трудным поверить, что Рейган был президентом-республиканцем. Его договор с Горбачевым встретил более восторженную поддержку со стороны демократов, чем со стороны его собственной партии. Те демократы, которые долгое время выступали за сдерживание гонки вооружений, такие как сенатор Алан Крэнстон и сенатор Клейборн Пелл, быстро одобрили соглашение. Сторонники контроля над вооружениями были рады услышать, что Рейган и его помощники поддерживают некоторые из их собственных аргументов. “Я хочу, чтобы люди Рейгана говорили именно такие заявления, чтобы я мог цитировать их в течение следующих двадцати лет”, - сказал Джеймс Рубин, в то время представитель Ассоциации по контролю над вооружениями (позже старший помощник госсекретаря Мадлен Олбрайт). “Мы хотим одобрения Рейганом договора о контроле над вооружениями”. Позиция Рейгана побудила консервативного обозревателя Джорджа Уилла выступить против того, что он назвал “культом контроля над вооружениями”. Уилл писал, что “Советы хотят побед; мы хотим соглашений. Или, как сказала Джин Киркпатрик, они играют на победу, а мы хотим выйти из игры”.2


Осенью 1987 года единственным кандидатом в президенты от республиканской партии, поддержавшим договор Рейгана, был его собственный вице-президент Джордж Буш. Консервативные республиканцы Джек Кемп, Пэт Робертсон и Пит Дюпон были все против этого. Как и Александр Хейг, чьи негативные взгляды на договор Рейгана были схожи с взглядами других ветеранов администрации Никсона. Один кандидат от республиканской партии, Боб Доул, остался уклончивым. Напротив, все кандидаты от Демократической партии поддержали договор. Той осенью в газете появилась карикатура, на которой Рейган был изображен за своим столом в окружении кандидатов от Демократической партии: Майкл Дукакис, поднимающий вверх большие пальцы, Ричард Гепхардт, похлопывающий Рейгана по спине, Эл Гор и Джесси Джексон, широко улыбающиеся. В подписи к снимку говорилось, что на нем изображен президент со своими “самыми сильными сторонниками”.3


Политические настроения в связи с визитом Горбачева были схожими: реакция республиканцев и консерваторов варьировалась от скептической до враждебной, в то время как у демократов было мало претензий. Ранние планы предусматривали выступление Горбачева на совместном заседании Конгресса в обмен на аналогичное обращение Рейгана позже к советской аудитории. К ужасу Горбачева, от этой идеи пришлось отказаться из-за сильного противодействия республиканцев в Сенате. Джесси Хелмс пригрозил обструкцией, чтобы заблокировать любое приглашение советскому лидеру. Доул, лидер республиканского меньшинства, предупредил, что речь Горбачева может вызвать “довольно безобразную сцену” на Капитолийском холме.4


Буш тоже нервничал из-за визита Горбачева и конфликтов, которые он породил среди республиканцев, особенно в связи с тем, что до президентских праймериз в Нью-Гэмпшире оставалось менее трех месяцев. Будучи вице-президентом, Буш не мог дистанцироваться от договора о РСМД Рейгана — даже несмотря на то, что некоторые из его собственных друзей, такие как Скоукрофт, делали это. Более того, Буш мог выиграть политически, если саммит Рейган-Горбачев пройдет успешно. Однако Буш также позаботился о том, чтобы показать общественности — и избирателям—республиканцам - что он готов критиковать Советы. Когда неожиданно большая толпа из более чем двухсот тысяч человек собралась в торговом центре в Вашингтоне на демонстрацию в защиту еврейской эмиграции из Советского Союза, Буш появился перед телекамерами, пообещав, что он поднимет этот вопрос лично с Горбачевым и поможет сделать его ключевым вопросом на саммите. Сочетая язык Ветхого Завета с синтаксисом берлинской речи Рейгана, Буш воскликнул: “Мистер Горбачев, отпустите этих людей! Отпустите их!”5


Рейгану и его советникам нужна была стратегия по связям с общественностью для поездки Горбачева, чтобы отвести критику от политически правых. Они также поняли, что после завершения саммита им придется набрать достаточное количество голосов в Сенате, чтобы добиться ратификации договора о РСМД, и это тоже стало существенной частью пиар-кампании.


В сентябре 1987 года политические стратеги Рейгана создали фокус-группу для изучения отношения американцев к вашингтонскому саммиту с участием Горбачева. Они пробовали различные лозунги и формулировки: должна ли тема быть “первый шаг к миру”, или “движение к обещанию мира”“ или ”осветление горизонта мира“, или "первый шаг в новом направлении”? Во внутренней записке, описывающей фокус-группу, Томас Гриском, директор по коммуникациям администрации Рейгана, пришел к выводу, что, говоря о саммите, администрация должна подчеркивать ключевые слова, которые хорошо зарекомендовали себя у общественности: “движение” и “мир”.6


Советники пришли к выводу, что одной из потенциальных проблем президента был страх перед советскими обычными вооруженными силами после подписания договора — именно этот вопрос поднимался критиками, включая Никсона и Киссинджера. Решение состояло в том, чтобы Рейган предстал перед толпой военных в форме. В одной из докладных записок Гриском объяснил, что президенту следует “использовать Военную академию США в качестве фона для подготовки сцены для дебатов об обычных вооружениях”. 28 октября Рейган выступил в Вест-Пойнте, сославшись на воспоминания генерала Дугласа Макартура и рассказав анекдот о молодом солдат по имени Шон Лукетина, который на смертном одре прошептал своему отцу: “Бог, честь, страна”. Президент защищал свою советскую политику и надвигающийся договор. “Сейчас некоторые утверждают, что, когда ракеты РСМД будут сняты, наша приверженность Европе ослабнет”, - сказал он. “Однако это просто неправда.... В самой Европе мы сохраним крупные силы многих типов, включая системы наземного базирования, самолеты и подводные лодки, способные доставлять ядерное оружие”.7


Белый дом Рейгана также знал, как вести себя грубо со своими критиками правого толка. Один из советников Белого дома, Том Корологос, призвал в служебной записке в конце ноября, что “... президент поставил в известность всех тех, кто выступает против его договора, что он будет бороться за это и против них. Это не бесплатная поездка. Они должны заплатить определенную цену за противостояние президенту ”.8


Рейган согласился. 3 декабря, за неделю до прибытия Горбачева в Вашингтон, президент дал интервью в Овальном кабинете ведущим четырех ведущих телевизионных сетей: Питеру Дженнингсу из ABC, Дэну Разеру из CBS, Тому Брокоу из NBC и Бернарду Шоу из CNN. В нем он напрямую нацелился на критиков договора о РСМД и саммита. “Я думаю, что некоторые из людей, которые возражают больше всего и просто отказываются даже согласиться с идеей когда-либо достичь какого-либо взаимопонимания [с Советским Союзом], осознают они это или нет, эти люди в основном в глубине своих мыслей приняли, что война неизбежна, и что должна произойти война между двумя сверхдержавами”, - сказал Рейган.9


Консервативные республиканцы клюнули на эту приманку. Вместо того, чтобы проигнорировать замечания президента, они отреагировали с возмущением. На следующий день Куэйл выступил в Сенате, чтобы сказать, что он был “особенно потрясен” комментариями Рейгана, которые, по словам Куэйла, были “абсолютно безответственными”. Таким образом, Рейгану удалось преодолеть сложности договора, изобразив своих противников поджигателями войны, а себя человеком мира.


Однако большую часть времени Рейган поддерживал общественную поддержку не тем, что был воинственным, а тем, что оставался добродушным и отчужденным, демонстрируя черты личности, на которых он построил всю свою карьеру. Он знал, как разрядить сохраняющуюся напряженность американо-советских отношений, прибегнув к голливудской аналогии. Когда его спросили, беспокоился ли он о том, что его затмевают харизма и динамизм Горбачева, Рейган ответил: “Я не возмущаюсь его популярностью или чем-то еще. Боже милостивый, однажды я снимался вместе с Эрролом Флинном”.10


Задачей Колина Пауэлла как нового советника по национальной безопасности было проинформировать Рейгана о вопросах, которые будут включены в повестку дня саммита. Он понял, что Горбачев должен был знать каждый нюанс переговоров о контроле над вооружениями между двумя странами, дальности действия различных ракет, историю и противоречивые толкования предыдущих соглашений. Рейган не знал. “Он ненавидел эзотерику контроля над вооружениями”, - вспоминал Фрэнк Карлуччи, предшественник Пауэлла. “Его не интересовали детали. Когда я отправил ему служебную записку, она вернулась с его инициалами. У него никогда не было никаких комментариев”.11


В преддверии приезда Горбачева Пауэлл несколько раз информировал Рейгана. Он обнаружил, что президент думал о том, что должно было произойти, но не так, как его советники. Он был озабочен церемониальными и личными аспектами саммита. От калифорнийских друзей Рейган получил два комплекта золотых запонок, на которых были изображены мужчины, перекалывающие мечи на орала, традиционный символ мира. Он планировал надеть одну пару, а другую подарить Горбачеву. “Как вы думаете, когда я должен отдать ему запонки?” Рейган спросил своего советника по национальной безопасности. Пауэлл попытался перевести разговор на то, что Горбачев мог бы сказать о советских ракетах SS-18, но Рейган снова и снова говорил о запонках.12 Президент предоставил своим помощникам, особенно Шульцу, вести переговоры по оставшимся деталям договора. Подчиненные Рейгана и их советские коллеги также работали над составлением письменного заявления, которое правительства двух стран могли бы опубликовать после саммита.


Задачей Рейгана было задавать общее направление для администрации и добиваться поддержки политики, которую он хотел. При этом он полагался на ключевые слова, фразы и формулы, которые, по его мнению, сработали бы с обычными американцами. Обсуждая Советский Союз, Рейган снова и снова возвращался к русскому лозунгу, который ему дала Сюзанна Мэсси. В своем интервью телеведущим незадолго до саммита Рейган сказал, как будто это была новая идея: “Думаю, я мог бы подытожить свою собственную позицию по этому поводу, процитировав очень короткую русскую пословицу: Доверяй, но не проверяй. Это означает ”Доверяй, но проверяй".13


Но что означало “проверить”? Рейган полагался на таких помощников, как Шульц, Пауэлл и Карлуччи, чтобы принять решение. На встречах с советскими официальными лицами незадолго до саммита госсекретарь разработал сложную систему перекрестных инспекций американскими и советскими официальными лицами объектов и вооружения, чтобы убедиться, что ракеты средней дальности действительно будут уничтожены.


Препирательства продолжались до кануна саммита. Американские официальные лица передали своим советским коллегам фотографию ракеты "Першинг", оружия, которое было развернуто в Европе и подлежало уничтожению в соответствии с соглашением. Предполагалось, что советские официальные лица должны были подарить своим американским хозяевам фотографию своего аналога - ракеты SS-20, но вместо этого принесли фотографию ракеты в контейнере. Шульц сказал, что Соединенные Штаты не подпишут договор, если Советы собираются нарушить его условия до его подписания. Наконец, маршал Сергей Ахромеев, советский начальник генерального штаба, который был в делегации Горбачева, попросил помощников в Москве прислать фотографию ракеты по факсу, и советские официальные лица доставили ее американцам на следующее утро и пообещали вскоре предоставить настоящую фотографию. Последнее дело о самонадеянности было закрыто.14


-6-

ГОРБАЧЕВ В ВАШИНГТОНЕ


Горбачев прибыл в Белый дом утром 8 декабря 1987 года для начала трехдневных переговоров. К этому времени, после саммитов в Женеве и Рейкьявике, они с Рейганом привыкли к особенностям друг друга. Горбачев знал, что Рейган будет рассказывать антисоветские шутки и повторять те же старые аргументы. Рейган знал, что Горбачев будет защищать советскую систему, говоря, что у Соединенных Штатов тоже есть проблемы.


Первая встреча состоялась между самими Рейганом и Горбачевым, без Шульца, Шеварднадзе или каких-либо других высокопоставленных чиновников. Рейган подарил Горбачеву запонки. Двое мужчин сидели в Овальном кабинете, за их спинами стояли переводчики, а американские и советские блокнотизаторы записывали то, о чем говорили два лидера. Поприветствовав Горбачева, Рейган быстро поднял вопрос о правах человека в Советском Союзе. В частности, Рейган хотел знать, почему советские власти не могут снять сохраняющиеся ограничения на еврейскую эмиграцию.


Пока Рейган продолжал говорить, Горбачев повернулся к своему переводчику и пробормотал: “Он болтайет ещчо” (“Он снова болтает”). Когда подошла его очередь, советский лидер указал, что Соединенные Штаты поддерживают хорошо охраняемую границу с Мексикой и планируют построить обширную систему заграждений, чтобы мексиканцы не пересекали ее. Если для Соединенных Штатов было приемлемо ограничивать иммиграцию, спросил Горбачев, то почему Советскому Союзу было недопустимо вводить ограничения на эмиграцию?


Пока Горбачев говорил, Рейган посмотрел на американского составителя заметок Фрица Эрмарта, советского специалиста в Совете национальной безопасности. “Он не понимает этого, не так ли?” - Прошептал Рейган.1 Затем, обращаясь к советскому лидеру, Рейган возразил, что есть разница между забором, предназначенным для того, чтобы не пускать людей в страну, и забором, предназначенным для того, чтобы держать их внутри. Мексиканцев, которые стремились пересечь границу, привлекли экономические возможности в Соединенных Штатах, сказал Рейган. Это не то же самое, что удерживать людей, которые хотели уехать, внутри страны.


Обмен мнениями по поводу прав человека был относительно кратким. В какой-то момент Горбачев почувствовал себя обязанным предупредить Рейгана: “Господин президент, вы не прокурор, и я здесь не под судом”. Эти двое мужчин уже вели подобные дебаты раньше и ожидали, что проведут их снова. Через несколько минут они решили перейти к другим темам. Оба согласились, что добились значительного прогресса в улучшении отношений со времени их первой встречи в Женеве — иногда, как отметил Горбачев, “ударяя кулаком по столу переговоров” в Вашингтоне и Москве, чтобы держать в узде своих бюрократов.2


На их следующей сессии Рейган выступил так плохо, что его собственные помощники были застигнуты врасплох. Он и Горбачев провели послеобеденные переговоры в кабинете министров Белого дома, окруженные практически всеми американскими и советскими официальными лицами, участвовавшими в саммите: секретарями кабинета, министрами, помощниками по национальной безопасности — всего тридцатью четырьмя людьми. Горбачев начал с широкого обзора ситуации внутри Советского Союза: что пыталась сделать его программа экономических реформ и что он планировал. Он начал говорить о проблемах контроля над вооружениями, нерешенных в отношениях между двумя странами; Шульц взял главная роль в ответе на него. Рейган некоторое время хранил молчание, затем, наконец, взял слово с отступлением об общей важности предоставления людям возможности самим распоряжаться своей жизнью. Он вспомнил одну из своих шуток о жизни в Советском Союзе: американский ученый, собирающийся вылететь из Соединенных Штатов в Москву, обнаружил, что его водитель такси в аэропорт был студентом. Он спросил, чем молодой человек хотел бы заниматься после школы. “Я еще не решил”, - ответил водитель. Приземлившись в Москве, профессор обнаружил, что его русский таксист тоже студент, и задал тот же вопрос. “Мне еще не сказали”, - сказал советский таксист.


История провалилась. Пауэлл, который сидел рядом с президентом, позже написал: “Когда Рейган закончил рассказ, американцам захотелось исчезнуть под столом, в то время как Горбачев смотрел прямо перед собой без всякого выражения”. Советский Союз был страной, богатой анекдотами, сказал он Рейгану. Вмешался Шульц, чтобы сказать, что рабочие группы американских и советских экспертов готовы начать свои переговоры.3


Рейган записал в своем дневнике, что это большое дневное заседание было “далеко не таким хорошим, как сегодняшнее утреннее”.4 Это было мягко сказано. Его госсекретарь и советник по национальной безопасности были настолько встревожены выступлением Рейгана, что оба написали об этом в своих мемуарах. Пауэлл обвинил Шульца в том, что тот в срочном порядке попросил расширить заседание и перенести его в большой кабинет министров. “Внезапные перемены выбили Рональда Рейгана из колеи”, - объяснил Пауэлл.


После окончания заседания Шульц, Пауэлл и глава аппарата Белого дома Говард Бейкер вернулись в Овальный кабинет. “Господин Президент, это была катастрофа”, - сказал госсекретарь президенту. “Вы не можете просто сидеть и рассказывать анекдоты”. Шульц согласился с Пауэллом, что больше не будет официальных заседаний в Кабинете министров; Рейган встретится с Горбачевым либо в Овальном кабинете, либо в другой обстановке поменьше, с меньшим количеством официальных лиц. Пауэлл приказал своим сотрудникам не спать всю ночь, сочиняя и переписывая тезисы для президента, чтобы использовать их на следующих переговорах с Горбачевым на следующее утро.


На второй день Рейган пришел в себя. Перед встречей с Горбачевым он потратил полчаса на тщательное обсуждение тезисов, которые сотрудники Совета национальной безопасности подготовили для него за ночь. Сидя напротив Горбачева в Овальном кабинете вместе с Шульцем, Пауэллом и Карлуччи, Рейган прослеживал американскую позицию. Он и Горбачев говорили о том, как дополнить договор о запрещении ракет средней дальности в Европе другим всеобъемлющим соглашением, которое сократило бы межконтинентальные ракеты наполовину. Два лидера продолжали расходиться во мнениях по поводу стремления Горбачева ограничить стратегическую оборонную инициативу Рейгана. Они поспорили об условиях вывода войск Советского Союза из Афганистана. Хотя большая часть этой дискуссии была серьезной, президент также не смог удержаться и рассказал еще несколько шуток о Советском Союзе. (Сам Рейган позже написал, что Горбачев “взвыл” от этих шуток, хотя никто из других участников, похоже, этого не помнит.) Через два часа Рейган и Горбачев договорились, что их помощники продолжат переговоры, и встреча закончилась.5


Американские и советские команды встречались день и ночь, чтобы подготовить совместное заявление, которое планировали опубликовать правительства двух стран. Переговоры продолжались до последних часов саммита. Советские чиновники пытались добиться от Америки обязательств по максимальному количеству в 5100 баллистических ракет; Соединенные Штаты хотели 4800. Наконец, Карлуччи предложил Ахромееву цифру в 4900 человек; советский маршал согласился, и Горбачев согласился на компромисс. Советские и американские официальные лица сгладили свои разногласия по поводу Стратегической оборонной инициативы с помощью формулировок, которые каждая сторона впоследствии интерпретировала по-своему.6


Значение этого саммита заключалось не в нюансах контроля над вооружениями. Действительно, Рейган и Горбачев добились меньшего прогресса по этим вопросам в своих переговорах в Белом доме, чем годом ранее в Рейкьявике. Скорее, вашингтонский саммит стал важной вехой благодаря своей церемонии, символике и общественному воздействию. Это событие драматизировало американскую общественность так, как ни одно другое событие, что холодная война утихала. Американские политики признали, что реакция общественности на визит Горбачева была в подавляющем большинстве положительной. Во всем этом Рейган был лидером. Когда дело доходило до формирования общественного настроения, особенно в отношении холодной войны, он был движущей силой своей собственной администрации. Он упорно добивался встречи на высшем уровне с Горбачевым в Вашингтоне, понимая, что это будет нечто большее, чем просто очередной раунд дипломатии высокого уровня.


Это был первый саммит Рейган-Горбачев, состоявшийся не на нейтральной территории, а в столице одной из двух сверхдержав. В Вашингтоне это было воспринято как государственный визит. Когда Горбачев прибыл в Белый дом, его встретили церемониями на Южной лужайке, которые включали салют из двадцати одного орудия. Перед Белым домом на Пенсильвания-авеню американские флаги были вывешены бок о бок с флагами Советского Союза, каждый советский флаг представлял собой ярко-красную полосу, окружающую желтые серп и молот.


Рейганы были хозяевами государственного ужина с участием десятков выдающихся американцев, начиная от Генри Киссинджера и Дэвида Рокфеллера и заканчивая романистом Солом Беллоу и звездой бейсбола Джо Ди Маджио. Горбачев сидел за обеденным столом Нэнси Рейган рядом с Ричардом Перлом и через пару мест от Дика Чейни, в то время члена Конгресса. Во время ужина Перл и Чейни, два ярых сторонника американской военной мощи, чокнулись бокалами с Горбачевым и попытались вовлечь его в разговор на такие темы, как советский оборонный бюджет и американская стратегическая оборонная инициатива. Позже Перл сказал журналистам: “Я не думаю, что кто-то из нас убедил другого, но он умный человек”. В какой-то момент пианист Ван Клиберн сыграл “Подмосковные вечера”, и Горбачев и другие советские официальные лица встали, чтобы спеть.7


Центральным событием саммита было подписание договора о запрещении ядерного оружия средней дальности. Это потребовало от Советского Союза уничтожить около 1500 ядерных боеголовок, уже развернутых в Европе и Соединенных Штатах, около 350. Это был первый случай, когда две страны договорились ликвидировать целый класс ядерного оружия. Лидеры двух стран официально одобрили соглашение, о котором велись долгие переговоры, на церемонии в Белом доме в 13:45 во вторник, 8 декабря, в день открытия саммита. Только несколько сотрудников Белого дома, включая Пауэлла, поняли, что конкретное время для подписания было установлено калифорнийским астрологом Джоан Куигли. Нэнси Рейган регулярно спрашивала астролога о благоприятных временах для президентской деятельности с тех пор, как Джон Хинкли совершил покушение на Рейгана в 1981 году; по словам первой леди, ее беседы с Куигли были формой терапии.8


Когда Рейган произнес несколько замечаний на церемонии подписания договора о РСМД, он быстро вернулся к своему обычному рефрену: “Мы прислушались к мудрости старой русской максимы… Доверяй, но не проверяй. Доверяй, но проверяй”. Советский лидер к настоящему времени слышал эту фразу слишком часто. “Вы повторяете это на каждом собрании”, - сказал Горбачев, когда толпа захихикала. “Мне это нравится”, - ответил Рейган.


Деятельность Горбачева не ограничивалась Белым домом. В течение трех дней своего пребывания в Вашингтоне он устраивал приемы в советском посольстве для художников, писателей и ученых; он участвовал в нескольких словесных перепалках с американскими издателями, телекомпаниями и редакторами газет; он ухаживал за американскими бизнесменами. Руководители. Он сел за стол переговоров с лидерами конгресса, заседание, которое было предложено в качестве замены выступления перед Конгрессом, которого изначально добивался Горбачев. Участвовавшие в нем американцы могли месяцами или годами обедать вне дома потом рассказы о том, что они рассказали Горбачеву или он рассказал им. В какой-то момент, по пути из советского посольства в Белый дом, Горбачев приказал своей машине остановиться на Коннектикут-авеню. Он вышел и нырнул в толпу, пожимая руки, как если бы он был американским политическим кандидатом, и в процессе этого отменил расписание Белого дома. “Миссис Рейган был в ярости, потому что президент и все остальные ждали в Белом доме, а Горбачев был там и делал то, чему научился, наблюдая за нами, — управлял толпой, контролировал повестку дня”, - вспоминал Гриском, начальник отдела коммуникаций Белого дома.9


О Горбачеве рассказывали не только в новостных программах американской сети каждый вечер, но и в течение всего дня по кабельному телевидению (где CNN был тогда относительно новым, неоспоримым источником ежеминутных новостей). Широкое освещение советского лидера варьировалось от позитивного до нейтрального тона. Образы Горбачева не соответствовали стереотипам советского лидера с железными кулаками. Он казался явно умнее Брежнева и более искушенным, чем Хрущев, единственный из советских партийных секретарей, посетивший Соединенные Штаты.


К концу трехдневных встреч Горбачев пытался сопоставить рейгановский анекдот с анекдотом и шутку с шуткой. В конце прощального обеда в семейной столовой Белого дома два лидера обнаружили, что убивают время, ожидая, пока их помощники обсудят последние детали совместного заявления, которое два правительства планировали опубликовать. Рейган рассказал Горбачеву о фермере, который вывел трехногого цыпленка. Когда фермера спросили, каков он на вкус, фермер ответил: “Я не знаю, мне никогда не удавалось его поймать”.


Нельзя отрицать, что Горбачев ответил выдумкой о русском, которого обвинили в том, что он поехал на правительственной машине в общественную баню. В свою защиту мужчина ответил, что не мылся два года. Затем советский лидер на мгновение отказался от шутки: “То же самое можно было бы сказать и о наших правительствах”, - сказал он. “Мы бы не хотели оказаться в положении защищающихся, говоря, что мы ничего не сделали, тогда как нам следовало действовать”.10


Когда Горбачев уезжал домой, ведущий ABC News Питер Дженнингс торжественно заявил: “Посмотрите еще раз на эти прощания сегодня днем. Двое мужчин, которые, казалось, действительно были полны решимости не допустить, чтобы враждебные отношения между двумя странами вышли из-под контроля. Два человека, которые говорят, что будут стараться изо всех сил, чтобы сделать мир лучше, чтобы уберечь мир от войны ”. Опрос ABC, проведенный в тот вечер, показал, что 76 процентов американцев считают, что Соединенные Штаты и Советский Союз вступают в новую эру.11


На следующий день после ухода Горбачева Ричард Никсон нацарапал одно из своих случайных частных посланий Рональду Рейгану. Такие записки Никсона обычно были комплиментарными, восхваляющими какую-нибудь речь Рейгана или пресс-конференцию. Эта конкретная заметка начиналась в том же духе. Накануне вечером Рейган выступил с телевизионным обращением к нации по поводу саммита, и Никсон сказал президенту, что это “одно из самых красноречивых ваших выступлений”.


Но затем Никсон выступил с письменным предупреждением Рейгану, в котором неявно отрицательно отзывался обо всем саммите и его последствиях: “Просто помните, Рим был построен не за один день, и требуется более трех дней, чтобы цивилизовать Москву”.12 В записке подчеркивалось, как изменили свою позицию два американских политика-ветерана антикоммунизма. Рейган приветствовал советских гостей; Никсон возразил, сказав, что они все еще нецивилизованны. Никсон, когда-то архитектор détente, теперь скептически относился к визиту Горбачева, который продемонстрировал беспрецедентную теплоту между Вашингтоном и Москвой.


Генри Киссинджер был настроен еще более негативно. Он был расстроен всплеском американского энтузиазма по поводу вашингтонского саммита. Киссинджеру не нравились антиядерные взгляды Рейгана или его ухаживания за Горбачевым. В длинной, язвительной колонке в Newsweek Киссинджер осудил “почти восторг” американской аудитории при Горбачеве, настроение “эйфории” от государственного ужина и “почти экстаз” У.С. официальные лица. Он отказался принимать всерьез идею о том, что Горбачев, возможно, стремится покончить с холодной войной. “Он [Горбачев] неустанно преследовал стратегическую цель - ускорить потерю доверия к стратегической мощи Америки”, - писал Киссинджер. Администрация Рейгана совершала ошибку, если пыталась “помочь” Горбачеву, писал Киссинджер, потому что международные отношения не зависят от “судьбы преходящих личностей.”Сам Рейган“ отразил квинтэссенцию американской мечты: что историю можно повернуть вспять доброй волей”.13


Прежде всего, Киссинджер оплакивал очевидную “озабоченность” Рейгана избавлением от ядерного оружия: “Я не мог избавиться от чувства меланхолии, наблюдая, как лидеры страны, чьи ядерные гарантии защищали свободные народы в течение сорока лет, приняли призыв Горбачева о безъядерном мире - цель, выдвигаемую, хотя и с меньшим щегольством, каждым советским лидером со времен Сталина”.14


Помощники Рейгана беспокоились, что нападения ветеранов истеблишмента национальной безопасности усилят отдельные обвинения со стороны политически правых. К этому моменту лидеры консерваторов осыпали бранью своего бывшего героя. Несколько лидеров правого крыла провели пресс-конференцию, чтобы объявить о создании Альянса против умиротворения, направленного на срыв нового договора о РСМД. Один из них, Говард Филлипс из Консервативной фракции, назвал Рейгана “полезным идиотом для советской пропаганды”.15


Рейган все еще ухаживал за консерваторами, пытаясь, где это было возможно, привлечь их на свою сторону. Еще до того, как Горбачев покинул Вашингтон, Рейган дал интервью в Овальном кабинете пяти консервативным обозревателям. В нем Рейган противоречил Киссинджеру, утверждая, что Горбачев отличался от предыдущих советских лидеров. Там, где Киссинджер уделял внимание геополитике, внимание Рейгана было сосредоточено на идеологии. “В прошлом советские лидеры открыто выражали свое согласие с марксистской теорией единого мирового коммунистического государства”, - сказал Рейган интервьюерам. “Горбачев никогда этого не говорил”.16 Как оказалось, точка зрения Рейгана была значительно ближе к истине, чем Киссинджера: Горбачев был не просто “преходящей личностью”, как предположил Киссинджер. Он изменял советскую идеологию способами, которые имели исключительное значение для американской внешней политики и для соображений баланса сил, которые занимали Киссинджера.


Хотя у "старых ручек", таких как Никсон и Киссинджер, были свои сомнения, а политические правые были взбешены советской политикой Рейгана, американской общественности она явно понравилась. Опросы общественного мнения, показывающие популярность визита Горбачева, были слишком очевидны для кандидатов в президенты, чтобы их игнорировать. Вице-президент Буш, которого перед саммитом показывали по телевидению с увещеваниями в адрес советского лидера, через несколько дней вернулся в выпуски новостей, хвастаясь: “У меня было три частные встречи с мистером Горбачевым!”


В последний день Буш по расписанию позавтракал с Горбачевым в советском посольстве и должен был поехать с ним в Белый дом. Но Горбачева задержали, чтобы поговорить с помощниками о проблемах контроля над вооружениями, а Буша увели в маленькую комнату. Вскоре прибыли советские официальные лица, чтобы извиниться за задержки и предложить Бушу действовать самостоятельно. “О, я буду ждать столько, сколько потребуется”, - сказал им Буш. Он не хотел упускать шанс быть замеченным с Горбачевым.17


Доул, главный соперник Буша на выборах от республиканской партии, в течение нескольких месяцев отказывался сказать, что он будет делать, когда Сенату будет предложено ратифицировать договор о запрещении ракет средней дальности. Горбачев провел краткую частную встречу в Вашингтоне с Доулом, и неделю спустя Доул объявил о своей безоговорочной поддержке договора о РСМД. Встреча на высшем уровне Рейгана с Горбачевым изменила политический климат внутри Соединенных Штатов.


Вашингтонский саммит произвел не менее сильное впечатление и на самого Горбачева. После возвращения в Москву Горбачев начал играть по-другому. 17 декабря, менее чем через неделю после возвращения домой, он представил Политбюро доклад, в котором охарактеризовал вашингтонский саммит как фундаментальный поворотный момент:


В Вашингтоне, вероятно, впервые, мы четко осознали, как много человеческий фактор значит в международной политике. Раньше... мы относились к таким личным контактам просто как к встречам между представителями противоположных и непримиримых систем. Рейган для нас был просто представителем наиболее консервативной части американского капитализма и его военно-промышленного комплекса. Но оказывается, что политики, включая лидеров правительств, если они действительно ответственные люди, представляют чисто человеческие заботы, интересы и надежды обычных людей. люди — люди, которые голосуют за них на выборах и которые связывают имена и личные способности своих лидеров с имиджем страны и патриотизмом. Эти люди руководствуются самыми естественными человеческими мотивами и чувствами.... [И] теперь мы приняли чисто человеческий фактор в международной политике. Это также важный компонент нового мышления, который принес свои плоды. И именно в Вашингтоне мы впервые увидели это так ясно.18


Советский лидер рассматривал подписанное им с Рейганом соглашение о запрете ракет средней дальности как имеющее историческое значение. “Договор о РСМД представлял собой первый хорошо подготовленный шаг на нашем пути выхода из холодной войны, первый предвестник новых времен”, - писал Горбачев в своих мемуарах. “Мы достигли нового уровня доверия в наших отношениях с Соединенными Штатами и инициировали подлинный процесс разоружения, создав систему безопасности, которая была бы основана на всеобъемлющем сотрудничестве вместо угрозы взаимного уничтожения”.19


Благодаря любопытной динамике углубляющаяся дипломатия Горбачева с администрацией Рейгана помогла ускорить его внутриполитические реформы и изменить его взгляд на установленный порядок внутри самого Советского Союза. Горбачев все чаще стал рассматривать конфронтацию времен холодной войны с Соединенными Штатами не просто как проблему внешней политики, но и как проблему внутреннюю: холодная война послужила обоснованием, использованным руководством коммунистической партии для сопротивления переменам и политической либерализации внутри страны.


“Как это ни парадоксально, усилия по разоружению и новым отношениям с Западом — первоначально означавшие "создать благоприятные внешние условия для перестройки” — фактически стали ее локомотивом", - сказал советник Горбачева Анатолий Черняев. “Чтобы добиться успеха с помощью новой внешней политики, нам пришлось разрушить мифы и догмы конфронтационной идеологии. И это, благодаря собственным идеям генерального секретаря и идеям реформистской прессы, немедленно повлияло на интеллектуальную жизнь общества”.20


Рейган и Шульц, игнорируя предупреждения своих критиков, были счастливы помочь Горбачеву изменить советскую политическую систему. Рейгану оставался один год в Белом доме. Он становился все более отстраненным от дел Белого дома, но он знал, какой вопрос внешней политики заслуживает его внимания.


-7-

ЗАСТАВИТЬ ДОГОВОР ВЫГЛЯДЕТЬ ПРОСТО


В начале 1988 года глава администрации Белого дома Говард Бейкер встретился с Рональдом Рейганом, чтобы обсудить идеи для зарубежных поездок в последний год пребывания Рейгана на посту президента. Рейган уже согласился посетить Москву в мае, и он был полон решимости посетить ежегодный экономический саммит промышленно развитых стран в Торонто в июне. Помимо этих двух поездок, Бейкер мог порекомендовать еще несколько: Как насчет Израиля, Индии или Австралии?


Рейган наложил вето на все из них. Он сказал, что не хочет ехать в Израиль, потому что тогда ему пришлось бы выбирать, какие арабские страны посетить в ходе одной поездки, что, несомненно, вызвало недовольство тех, кого он не упомянул. Он исключил Индию, потому что семнадцатью годами ранее уже был там на заправке во время поездки в Азию. “Была середина ночи, и я все это время спал”, - сказал он. “Но я был там, поэтому мне не нужно ехать в Индию.” Когда исполнительный помощник Рейгана Джим Кун поддержал предложение о президентском визите в Австралию, Рейган пошутил :“Что ж, вы, ребята, все свободны ехать в Австралию, но меня вы не возьмете”.1


К 1988 году Рональда Рейгана не интересовали новые предприятия или завоевания. Фактически, он все больше удалялся от повседневной рутины своего собственного президентства. В феврале Рейгану исполнилось семьдесят семь лет; он был старейшим президентом в американской истории. Он также был первым более чем за четверть века, кто прослужил два полных срока. После Дуайта Эйзенхауэра пять президентов покинули Белый дом, не продержавшись в нем восемь лет: один был убит, другой ушел в отставку в середине срока, один решил не добиваться переизбрания, а двое потерпели поражение, добиваясь дополнительных сроков.


Годом ранее, на пике скандала "Иран-Контрас", ходили некоторые предположения, что сам Рейган может пойти по пути Никсона. Но он выжил и к началу 1988 года вернул себе большую часть своей прежней популярности. Опрос New York Times / CBS показал, что после визита Горбачева в Вашингтон рейтинги общественного одобрения Рейгана выросли до 50 процентов, что необычно высоко для президента, вступающего в свой последний год.2 В политическом плане было мало причин менять курс. В результате последний год пребывания Рейгана у власти часто принимал характер длительного прощания. В связи с каждым событием в президентском календаре — обращением о положении в Союзе, презентацией бюджета — журналисты отмечали, что оно будет последним для Рейгана. Помощники Белого дома поддерживали настроение продолжающейся сентиментальности.


Реальность, которую общественность не видела, такова, что к 1988 году Рейган передал большую часть управления своим подчиненным. Когда старшие должностные лица проводили с ним инструктаж, он редко задавал вопросы или давал подробные ответы. В какой-то момент директор ЦРУ Уильям Вебстер выразил недоумение советнику по национальной безопасности Колину Пауэллу. “Я довольно хорошо разбираюсь в людях, но мне нравится получать табель об успеваемости”, - сказал Вебстер. “Я не могу сказать, действительно ли я помогаю ему или нет, потому что он слушает, и у меня не возникает ощущения, что он не согласен со мной или что-то в этом роде.” Пауэлл посоветовал ему не принимать это на свой счет. “Послушайте, - сказал он, - я встречаюсь с ним по дюжине раз на дню, и я в одной лодке”.3


В последний год правления Рейгана три его главных советника пытались решить многие внешнеполитические вопросы самостоятельно. Впервые эту идею предложил государственный секретарь Джордж Шульц. Каждое утро в 7 часов утра Шульц и министр обороны Фрэнк Карлуччи собирались в кабинете Пауэлла в Белом доме. Целью было достичь консенсуса и избежать межведомственных споров такого рода, которые пришлось бы доводить до сведения президента. Иногда министр обороны уступал, а иногда это делал госсекретарь. Шульц, в частности, был рад оставить позади годы препирательств с Уайнбергером. “Мы решили, что мы трое должны договориться о событиях дня, о политических вопросах”, - вспоминал Карлуччи. “Потому что, если бы мы согласились, это было бы все. Рейган прошел тот этап, когда он мог вмешиваться в систему. Мы работали таким образом больше года ”.4


После того, как трое мужчин достигли консенсуса, Пауэлл тщательно проинформировал президента о политике, которую они решили проводить, предоставив ему возможность возразить, если он захочет. Он редко, если вообще когда-либо делал это. “Я бы никогда, никогда не охарактеризовал это так, будто я, Фрэнк и Шульц принимали решения, но мы облегчили ему [Рейгану] процесс принятия решений”, - вспоминал Пауэлл. “Я бы никогда не узурпировал власть президента. Я не думаю, что мы когда-либо делали что-то, с чем он не был согласен”.5 Эта схема принятия решений распространилась от этих трех высших должностных лиц к другим в высших эшелонах администрации Рейгана. Внешнеполитический аппарат правительства США “вроде как работал на автомате”, - сказал Ричард Армитидж, в то время помощник министра обороны. “В целом мы знали, куда Рейган хотел пойти, где были его красные линии”.6


Оглядываясь назад, поведение Рейгана в течение последнего года поднимает вопрос о том, находился ли он на самых ранних стадиях болезни Альцгеймера, которая вывела его из строя полвека спустя. “В прошлом году (в Белом доме) у него начались некоторые проблемы”, - сказал Пауэлл, который в качестве советника по национальной безопасности проводил с Рейганом больше времени, чем кто-либо другой, за исключением его жены и личного персонала. “Я не знаю, была ли у него болезнь Альцгеймера. Я не знаю, когда начинается болезнь Альцгеймера. Но за последний год было несколько случаев, когда он выглядел не таким сосредоточенным, каким должен был быть”.7


Однако Пауэлл также обнаружил, что, когда надвигался кризис или требовались быстрые действия, Рейган проявлял внимательность и решительность. Однажды, когда американские корабли были в эпицентре перестрелки с иранскими канонерскими лодками в Персидском заливе, Пентагон сообщил Пауэллу, что морским пехотинцам требуется разрешение на вход в территориальные воды Ирана. Пауэлл вошел в Овальный кабинет и объяснил ситуацию. Рейган остановил все и внимательно выслушал детали. “Хорошо, продолжайте и делайте это”, - сказал он.8


Самый острый внешнеполитический спор внутри администрации Рейгана в 1988 году касался панамского лидера Мануэля Норьеги. В феврале ему было предъявлено обвинение в торговле наркотиками в Майами, и вскоре после этого Соединенные Штаты ввели экономические санкции против Панамы. В течение следующих месяцев при поддержке Рейгана чиновники Госдепартамента вели переговоры о возможной сделке с Норьегой, в соответствии с которой обвинения против него были бы сняты, а санкции отменены, если бы он покинул страну. Но вице-президент Джордж Буш решительно выступал против снятия обвинительного заключения с Норьеги. К нему присоединились несколько других высокопоставленных чиновников, включая генерального прокурора Эда Миза, министра финансов Джеймса Бейкера и главу аппарата Белого дома Говарда Бейкера. Оппоненты утверждали, что сделка с Норьегой была бы аморальной, уменьшила бы уважение к правоохранительным органам и подорвала бы усилия АМЕРИКИ по пресечению незаконного оборота наркотиков.


Это был не тот спор, который можно было разрешить на утренних встречах Шульца, Пауэлла и Карлуччи. Это был, прежде всего, спор между Рейганом и Бушем. В течение семи лет вице-президент последовательно поддерживал политику администрации, но теперь он сам баллотировался в президенты. Он пережил республиканские праймериз, победив Доула и нескольких соперников-консерваторов, и к этому моменту фактически выиграл номинацию от республиканцев. Сделка с Норьегой вызвала бы критику со стороны общественности в разгар избирательной кампании.


В течение недель внутренних противоречий Рейган, по общему мнению, принимал энергичное участие. Он был непреклонен. Он не хотел использовать американские войска для выдворения Норьеги из Панамы. “Я не сдамся”, - сказал он Бушу и другим оппонентам на одном из заседаний Белого дома в мае. “Эта сделка лучше, чем входить и считать наших погибших. Я просто думаю, что вы чертовски ошибаетесь в этом .... Вы, ребята, согласны с тем, что нам придется идти туда со значительными человеческими жертвами, и как это выглядит для остальной Латинской Америки?”9


В панамском споре Рейган проявил себя прагматиком, а Буш -моралистом. Президент отклонил возражения и одобрил сделку. Вскоре она развалилась в Панаме. Норьега, который первоначально принял соглашение, заявил американским официальным лицам, что его собственные сторонники в панамских силах обороны не согласятся с идеей его ухода. В 1989 году, после того как Буш стал президентом и после нескольких месяцев дальнейших беспорядков в Панаме, более двадцати тысяч американских военнослужащих были направлены, чтобы отстранить Норьегу от власти.


Утром 11 марта 1988 года Сюзанна Мэсси появилась в Белом доме, чтобы передать необычную просьбу одного из главных советников Горбачева в Москве непосредственно Рейгану. Пауэлл, глава администрации Говарда Бейкера и Кеннет Дуберштейн, заместитель Бейкера, собрались вместе с Рейганом в Овальном кабинете, чтобы выслушать послание Мэсси.


Запись этой беседы похоронена в архивах Библиотеки Рейгана; ее содержание не было обнародовано ни в то время, ни в последующие годы. Согласно заметкам, “миссис Мэсси передала президенту устное послание, которое она получила в Москве от секретаря Центрального комитета Анатолия Добрынина”.10


Будучи советским послом в Вашингтоне более четверти века, Добрынин был мастером закулисной коммуникации между советским руководством и американскими президентами со времен Джона Ф. Кеннеди. Хотя в 1986 году Горбачев отозвал его обратно в Москву, Добрынин по-прежнему оставался ключевым советником по вопросам отношений с Соединенными Штатами. Он был частью окружения Горбачева как в Рейкьявике, так и на саммите в Вашингтоне. Мэсси сказала, что, как она понимает, послание, отправленное Добрыниным, исходило “еще выше”, предположительно от самого Горбачева. Это кажется правдоподобным, поскольку в течение тех же недель Добрынин также передавал послания непосредственно от Горбачева Джеку Мэтлоку, послу США в Москве.11 Но также возможно, что Добрынин действовал самостоятельно.


Послание было жалобным. Советские официальные лица полагают, “что президент по-прежнему считает СССР ”империей зла", чьи социальные и политические позиции отправили его на "свалку истории"", - сообщил Мэсси. Эти фразы были, конечно, взяты из прошлых выступлений самого Рейгана. Согласно сообщению Добрынина, несмотря на проявление доброй воли на саммите в Вашингтоне, советские официальные лица все еще были обеспокоены тем, “что общее восприятие Администрацией советского международного поведения не изменилось.”В результате у советских официальных лиц возникла просьба, - сказал Мэсси, - если Рейган считает, что в советской политике произошли изменения“, то для президента было бы важно заявить об этом до московского саммита. Советы спрашивают, какие конкретные шаги они могли бы предпринять в течение следующих нескольких месяцев, чтобы побудить президента к такому заявлению ”.


Это была демонстрация того воздействия, которое осуждение Рейганом Советского Союза оказало на иерархию коммунистической партии. Советские официальные лица теперь, по сути, пытались договориться об изменении того, что Рейган сказал бы о них. Они предлагали обменять свои действия на американские слова — изменение советской политики в обмен на смягчение риторики Рейгана о советской системе. Хотя он продолжал восхвалять Горбачева как лидера, президент все еще не отступил от более широких суждений о Советском Союзе, которые он высказал во время своего раннего годы в Белом доме. “Я не изменился с того времени, когда произнес речь об империи зла”, - заявил Рейган в телевизионном интервью в декабре прошлого года. В том же месяце, когда его старый друг Нэкки Леб из Manchester Union Leader написал редакционную статью, в которой говорилось, что соглашение Рейгана о РСМД “даст преимущество коммунизму”, он написал ей записку, в которой говорилось: “Нэкки, я все тот же Рональд Рейган, каким был, и империя зла - это именно так”.12


В первые месяцы 1988 года Горбачев был особенно чувствителен к американской критике и жаждал услышать несколько хороших слов от Рейгана. Он находился в эпицентре самого далеко идущего поворота советской внешней политики с начала холодной войны: решения вывести советские войска из Афганистана. 8 февраля Горбачев объявил, что афганская война подходит к концу; советские войска будут выведены домой в течение десятимесячного периода, начиная с 15 мая, при условии соблюдения определенных условий. Американские и советские официальные лица в течение нескольких недель продолжали спорить об условиях, в частности о том, будет ли американцам разрешено продолжать поставлять оружие афганским моджахедам. Советы в конце концов уступили.


Внутри Советского Союза консервативная оппозиция горбачевским реформам вырвалась наружу с публикацией в марте письма ленинградской учительницы по имени Нина Андреева, в котором защищалась Сталина и его принципы. Советское руководство раскалывалось на фракции: одна группа при Горбачеве, возглавляемая Александром Яковлевым, настаивала на ускорении реформ, а другая, возглавляемая Егором Лигачевым, сопротивлялась переменам. Вспоминая об этом противостоянии, Горбачев несколько лет спустя писал: “Высшим чинам партийного и государственного аппарата казалось, что верить в то, что нет необходимости заменять существующую систему — Боже упаси — ее нужно было лишь немного доработать”.13 он созвал специальную партийную конференцию в июне 1988 года, чтобы определить будущее направление и темпы его программы реформ; встреча должна была состояться всего через четыре недели после визита Рейгана в Москву. Ослабление антисоветской риторики Рейгана можно было бы представить как признак того, что политика Горбачева преуспела в изменении настроений в Соединенных Штатах. Напротив, консервативные критики Горбачева могли бы воспользоваться продолжающимися риторическими нападками из Вашингтона как демонстрацией того, что советский лидер делал слишком много уступок Соединенным Штатам и мало получал взамен.


В преддверии московского саммита Добрынин, казалось, искал способ начать секретные переговоры в обход официальных каналов Государственного департамента и Советского министерства иностранных дел. Он предложил Мэсси в качестве носителя сообщения. Подняв вопрос о том, какие “конкретные шаги” мог бы предпринять Советский Союз, Добрынин уточнил, что президент мог бы дать свой ответ через Мэсси, который планировал вернуться в Москву в конце марта. Бывший советский посол стремился вновь оказаться в центре советско-американских отношений и вести переговоры напрямую с президентом Соединенных Штатов.


Рейган отверг это предложение. Первоначально, пока Мэсси находился в Овальном кабинете, президент начал размышлять над вопросом о том, что конкретно он мог бы попросить Советы сделать. Должен ли он попросить, чтобы они сократили поставки оружия в Никарагуа, например? Но Рейган не дал немедленного ответа, и в последующие дни президент решил избегать ведения бизнеса с Москвой тем способом, который предложил Добрынин. В то время Шульц регулярно беседовал с Шеварднадзе; советский министр иностранных дел также только что встретился с Рейганом во время поездки в Вашингтон. Когда Мэсси связалась с Белым домом две недели спустя, прежде чем снова отправиться в Советский Союз, она не получила никакого ответа на сообщение Добрынина.14


Рейган не только проигнорировал просьбу Москвы, но и продолжил свои риторические нападки на Советский Союз. 21 апреля 1988 года, выступая на заседании Совета по международным делам в Спрингфилде, штат Массачусетс, Рейган сказал, что его собственные речи о Советах за предыдущие несколько лет “заставили их понять отсутствие иллюзий с нашей стороны относительно них или их системы”. Он хвастался, что был готов говорить о Советском Союзе в простых, резких выражениях, которых советские эксперты долгое время избегали в публичных выступлениях. “Мы отвергли то, что Джин Киркпатрик называла моральной эквивалентностью”, - заявил президент. “Мы сказали, что свобода лучше тоталитаризма. Мы говорили, что коммунизм - это плохо”.15


Горбачев был в ярости. Президент произнес эту речь как раз в тот момент, когда американская делегация во главе с Шульцем прибывала в Москву, чтобы встретиться с Горбачевым и договориться о встрече на высшем уровне. На следующий день советский лидер излил свою ярость на Шульца, Пауэлла и других американских гостей. “Администрация США не отказывается от стереотипов”, - пожаловался он. “Итак, как мне это объяснить? Саммит превратится в перебранку? Он действительно намерен привезти этот идеологический багаж в Москву?”16


Позже Шульц и Пауэлл заявили, что не видели спрингфилдской речи Рейгана до ее произнесения, а другие члены делегации обвинили в этом консервативных спичрайтеров Белого дома. “Это было жестоко и оскорбительно и все остальное”, - сказала Розанна Риджуэй, помощник госсекретаря по делам Европы. “Нас просто поразило, что каждый раз, когда мы куда-то направлялись или собирались встретиться с Советами, выступали авторы речей”.17


Подобные замечания упускали из виду главное в риторике Рейгана. Работа, интересы и приоритеты президента не совпадали с интересами и приоритетами Государственного департамента. Рейган был политическим лидером; ему нужно было получить одобрение общественности и конгресса внутри Соединенных Штатов за свою внешнюю политику, и особенно за свою дипломатию с Горбачевым. Во время выступления в Спрингфилде и на протяжении всей весны 1988 года Рейган стремился добиться ратификации Сенатом договора о РСМД, который он подписал в декабре прошлого года. Рейган осознавал, что его подпись под этим соглашением о РСМД с Горбачевым не была последним шагом в процессе; в конце концов, собственному предшественнику Рейгана не удалось добиться одобрения Сенатом договора о контроле над вооружениями, который он заключил с Советским Союзом. Позже у Рейгана будет время изменить свою риторику об “империи зла”, но он не сделает этого, пока договор о РСМД все еще находится на рассмотрении.


Хотя президент все больше отрывался от рутинных дел, он уделял довольно пристальное внимание советской политике с начала года, особенно потому, что он только что завершил один саммит с Горбачевым и приближался к следующему. Дневник Рейгана свидетельствует о его неизменном интересе. В день Нового года он прочитал послание Горбачева американскому народу по итогам года. Четыре дня спустя он беседовал со своими помощниками о напряженности, возникающей в Москве между Горбачевым и Лигачевым. В середине января он провел выходные в Кэмп-Дэвиде, читая новую книгу Горбачева "Перестройка" .18


Прежде всего, Рейган был озабочен тем, чтобы провести договор о РСМД через Сенат. Противники советской политики Рейгана продолжали принижать договор. Wall Street Journal развернула кампанию против него, опубликовав серию передовиц и колонок. “Договор о РСМД не устраняет реальную угрозу, с которой сталкивается Европа, не сокращает количество ракет, нацеленных на США, и не уничтожает ни одной ядерной боеголовки”, - говорится в редакционной статье журнала от 29 января. “Так в чем же, собственно, заключается актуальность или смысл этого договора? Чего он достигает?” В начале апреля был заключен еще один В редакционной статье Journal Рейгана назвали “утопическим разоруженцем” и попытались связать его с левым крылом Демократической партии: “Администрация, которая когда-то осуждала "империю зла", теперь проводит радикальные сокращения вооружений с такой скоростью, что даже Джесси Джексон аплодирует”, - говорится в газете. Речь Рейгана в Спрингфилде, произнесенная несколько дней спустя, была попыткой ответить на эту критику.19


Ричард Никсон в очередной раз бросил вызов убеждениям Рейгана о Горбачеве и Советском Союзе. Возвращаясь к аргументам, которые он приводил ранее, Никсон заявил, что Горбачев был просто еще одним в длинной череде советских лидеров, стремившихся к мировому господству. “При Горбачеве внешняя политика Советского Союза была более искусной и тонкой, чем когда-либо. Но оно было более агрессивным, а не менее”, - писал Никсон в New York Times Magazine в марте того года. “Как и его предшественники, Горбачев стремится расширить влияние и мощь Советского Союза”.20 Было трудно согласовать слова Никсона с московскими реалиями той весны или с действиями Горбачева, такими как вывод войск из Афганистана. Тем не менее, чиновники администрации Рейгана беспокоились, что бывший президент придаст дополнительную легитимность политическим правым.


Горбачев тоже был обеспокоен. Он сказал американским гостям, что Никсон цепляется за старые стереотипы о Советском Союзе. “Нельзя позволять мертвым хватать живых за фалды и тащить их обратно в прошлое”, - сказал Горбачев.21


Рейган ответил обхаживанием своих противников. Он поддерживал частые контакты с лидерами консерваторов, даже когда они денонсировали договор о РСМД. “У него были замечательные отношения с правым крылом”, - вспоминал Карлуччи. “Периодически он приглашал их в Белый дом, в комнату Рузвельта, и сам заходил и пожимал всем руки, и рассказывал пару анекдотов, и оставлял грязную работу остальным из нас”. Уильям Ф. Бакли-младший жаловался Рейгану, что после того, как Советский Союз уничтожил свои ракеты SS-20 в соответствии с договором, он мог бы заменить их другими ракетами. Рейган проконсультировался со своими советниками и предложил Бакли простой ответ: “Мы не думаем, что с этим мы не можем справиться”.22


Он с уважением относился к ветеранам администрации Никсона, несмотря на их осуждение его советской политики. Он выразил несогласие с их взглядами, но избегал язвительности. Он позвонил Никсону, чтобы поздравить его с днем рождения. Он держал в уме Генри Киссинджера для неофициальных, но престижных назначений. Рейган ранее назначил Киссинджера председателем двухпартийной комиссии по Центральной Америке. В начале 1988 года в Южной Корее должна была состояться инаугурация новоизбранного президента Ро Тхэ У, и церемонии требовали присутствия некоторых видных американцев. Вице-президент Буш, проводивший президентскую кампанию, был недоступен, как и Шульц и Карлуччи. Рейган предложил кандидатуру Киссинджера. (В конце концов, министр финансов Джеймс Бейкер взял на себя задачу представлять администрацию.)23


Результатом этих усилий стало ослабление оппозиции. Некоторые консерваторы продолжали критиковать договор Рейгана, но без той страсти или яда, которые они смогли проявить по другим вопросам. Бакли написал колонку в National Review, изложив те же соображения, которые он обсуждал с Рейганом. Но его колонка придала договору вид неизбежности. В нем восхвалялся Джесси Хелмс, ведущий сенатский противник договора о РСМД, но также Хелмс изображался как странно оторванный от времени и от романтических отношений между Рейганом и Горбачевым: Бакли сравнил Хелмса с “проповедником, который продолжает и продолжает бесконечную проповедь, в то время как жених и невеста стоят там, соприкасаясь руками, в горячем желании завершить свой брак”.24


Тем временем члены старой команды Никсона не могли заставить себя выступить в официальном несогласии с договором о РСМД Рейгана. Самым ярким примером был Киссинджер. Утверждая в предыдущем году, что договор о РСМД приведет к кризису, Киссинджер в начале 1988 года заявил, что договор должен быть одобрен, потому что, если Сенат отклонит его, это тоже приведет к кризису. “Неспособность ратифицировать договор или настаивание на поправках, требующих пересмотра условий, не исправили бы его недостатков”, - сказал Киссинджер. “Это, напротив, значительно увеличило бы все трудности.” Он сказал, что отклонение договора Сенатом “породит кризис в Атлантическом альянсе, который в конечном итоге почти наверняка приведет к одностороннему выводу американских ракет из Европы и подорвет согласованность Североатлантического союза”.25


Большая часть оппозиции в Сенате исходила от республиканцев. Когда Шульц давал показания перед Комитетом по международным отношениям, Хелмс приветствовал его серией обвинений. Демократы поспешили заручиться поддержкой госсекретаря. “Он здесь, потому что мы его пригласили”, - увещевал Хелмса сенатор Клейборн Пелл, председатель комитета. В Комитете по вооруженным силам сенатор Дэн Куэйл возглавил обвинение, жалуясь, что администрация не смогла ответить на вопросы о том, как договор может применяться к футуристическому оружию, такому как лазеры.


У администрации тоже были некоторые трудности с несколькими демократами. Дэвид Борен, председатель Сенатского комитета по разведке, отложил принятие мер по договору, чтобы добиться от администрации обязательств по финансированию спутников наблюдения нового поколения.26 Сенатор Сэм Нанн, председатель Комитета по вооруженным силам, и Роберт Берд подняли конституционный вопрос о том, можно ли считать показания администрации о договоре окончательными и официальными; они не хотели, чтобы администрация Рейгана могла впоследствии “переосмыслить” договор, как это было с договором о противоракетной обороне 1972 года.


Под руководством Шульца администрация выработала договоренности, которые успокоили бы нескольких сенаторов. Госсекретарь заверил Нанна, что все, что чиновники администрации скажут Сенату о договоре, будет авторитетным. Он преодолел возражения Куэйла, вернувшись к Советам за заявлением, в котором соглашался с американской интерпретацией того, как договор будет применяться к лазерам, микроволнам и другому футуристическому оружию. Шульц, наконец, потерял терпение к Куэйлу, сказав ему: “Дэн, ты должен закрыться. Мы не можем допустить, чтобы республиканцы разрушили достижение президента.”27


Противникам не удалось отменить или изменить договор, но они отсрочили его. В процессе они добились одного немаловажного успеха: время и энергия, затраченные на рассмотрение Сенатом договора о РСМД, вынудили администрацию замедлить другие, еще более амбициозные усилия по контролю над вооружениями. На саммите в Вашингтоне в декабре прошлого года Рейган и Горбачев заявили, что надеются договориться о заключении отдельного договора, касающегося межконтинентальных ракет, к тому времени, когда два лидера подпишут его на саммите в Москве. К концу февраля Рейган начал признавать, что на это может не хватить времени. Постепенно он и Горбачев были вынуждены снизить свои ожидания. В конце апреля советский лидер сказал Шульцу, что он надеется, что московский саммит сможет просто сделать заявление о том, что обе стороны добиваются прогресса в заключении договора об оружии большой дальности.28


В начале мая, когда до московского саммита оставалось всего несколько недель, все еще было неясно, будет ли одобрен договор о РСМД ко времени поездки президента. К этому моменту чиновники администрации и их сторонники-республиканцы в Сенате фактически призывали к быстрым действиям. Неспособность добиться ратификации Сенатом была бы воспринята как вотум недоверия политике Рейгана по отношению к Горбачеву. “Наш президент будет в Москве на следующей неделе, и он хотел бы заключить этот договор”, - сказал Боб Доул, лидер республиканского меньшинства. “Я говорю это как республиканец от имени президента-республиканца”.29


В конце концов республиканская оппозиция угасла. Консерваторы провели серию пробных голосований по внесению поправок в договор. Все потерпели неудачу. Хелмс, например, безуспешно доказывал, что Горбачев, как генеральный секретарь Коммунистической партии, не имел полномочий подписывать договор от имени Советского Союза. Ряд консерваторов в Сенате, включая Куэйла, решили, что будут голосовать за договор. И большинство предложенных поправок получили поддержку пятнадцати или менее из ста сенаторов. “Я побежден”, - признал Хелмс.30


27 мая 1988 года, через два дня после того, как Рейган вылетел в Хельсинки для подготовки к московскому саммиту, Сенат ратифицировал договор о РСМД 93 голосами против 5. Это был первый договор о контроле над вооружениями между Соединенными Штатами и Советским Союзом, получивший одобрение Сената с 1972 года. И впервые с начала холодной войны правительства двух стран подписали подлинный договор о разоружении — не просто о сокращении количества оружия, но о его ликвидации и согласии обеспечить соблюдение запрета.


-8-

НЕ ТАКАЯ УЖ И ИМПЕРИЯ ЗЛА


Когда Рональд Рейган отбыл в Советский Союз в мае 1988 года, он почти год не выезжал за пределы Соединенных Штатов. После своей речи у Берлинской стены в июне прошлого года Рейган отважился выехать за пределы Америки только для однодневной остановки в Мексике и обязательного посещения саммита НАТО в Брюсселе. Он и его советники уже давно не пытались скрывать хронические проблемы президента со сном и сменой часовых поясов. Чтобы подготовиться к поездке в Москву, Рейган счел необходимым сначала остановиться на четыре ночи, чтобы выспаться и расслабиться в Хельсинки. Находясь там, президент и его жена по очереди ходили на массаж к финской массажистке, которую им порекомендовал Джордж Шульц. Как обычно, они редко выбирались в город, который посещали. Вместо этого они смотрели специально привезенные для них записи американских сетевых новостных шоу. Они рано ушли на пенсию.1


Когда президент приближался к очередному саммиту, его старые друзья по консервативному движению содрогнулись. В двух колонках Джордж Уилл едко изобразил президента как предавшего дело антикоммунизма. “Четыре года назад многие люди считали Рейгана хранителем пламени холодной войны. Время летит”, - писал Уилл. “Для консерваторов внешняя политика Рональда Рейгана вызвала много удивления, но мало радости. Его четвертый и, надо молиться, последний саммит - подходящий повод для консерваторов оглянуться назад с недоумением и с трепетом смотреть вперед”.2


Перерыв в Хельсинки дал президенту шанс начать решать проблемы слежки, с которыми он вскоре столкнется в Москве. Рейган никогда не проводил ночь за железным занавесом. Его личный опыт пребывания в коммунистической стране был ограничен кратковременной дневной поездкой в Восточный Берлин десятилетием ранее и визитом в Китай в 1984 году (который Рейган назвал “так называемой коммунистической” страной). В Хельсинки, где американские и финские официальные лица постоянно помнили о возможности шпионажа КГБ, Рейган был вынужден беседовать со своими советниками в защищенной комнате, “ящике”, в американском посольстве.


Одной из тем, которые они обсуждали, была идея Рейгана устроить драматическую публичную демонстрацию заботы о советских евреях по прибытии в Москву. Жена русского пианиста, эмигрировавшего в Соединенные Штаты, рассказала Нэнси Рейган о другой русской еврейской паре, Татьяне и Юрии Зиман, которые все еще жили в Москве и годами ждали выездных виз. Первоначальный план Рейгана состоял в том, чтобы сделать квартиру Зиманов своей самой первой остановкой после прибытия в Советский Союз; идея состояла в том, чтобы президент посетил еврейскую семью еще до церемонии своего прибытия в Кремль. Горбачев был в ярости, когда узнал, что Рейганы хотели сделать, по словам посла США Джека Мэтлока. В Москве заместителю министра иностранных дел Александру Бессмертных было приказано передать Мэтлоку, что, если Рейган осуществит эти планы, они поставят в неловкое положение Горбачева и могут иметь катастрофические последствия. Затем Бессмертных вылетел в Хельсинки, чтобы выразить протест непосредственно помощнику госсекретаря Розанне Риджуэй и президентскому окружению. Зиманы, возможно, никогда не покинут Советский Союз, если Рейган посетит их, предупредил Бессмертных. Если он этого не сделает, паре, возможно, вскоре разрешат уехать.


Это были первые проблемы саммита, который даже не начался. Мэтлок помчался в Хельсинки, чтобы посовещаться с Пауэллом и начальником штаба Говардом Бейкером. Все они говорили с Рейганами. Президент решил исключить мероприятие Ziman из своего маршрута и в то же время воспринять слова Бессмертных как обещание позволить паре покинуть страну. “Это было несколько двусмысленно, и мы сказали: ‘Мы интерпретируем то, что вы сказали, как обязательство", ” вспоминал Шульц. Зиманам разрешили уехать несколько месяцев спустя (но только после того, как Рейган, вернувшись в Вашингтон, позвонил советскому послу, чтобы еще раз поинтересоваться их выездными визами).3


В воскресенье, 29 мая 1988 года, президент уехал из Хельсинки в Москву. Глядя из окна самолета Air Force One на советскую территорию, Рейган пробормотал Пауэллу: “Смотри, движения почти нет”. Он привык к машинам, домам и роскоши Соединенных Штатов — материальному благополучию, которое он мечтал продемонстрировать Горбачеву во время своего визита в Соединенные Штаты. Несмотря на три предыдущие встречи Рейгана с советским лидером, символичность прибытия президента в Москву не ускользнула ни от кого, включая самих Рейганов. За предыдущую четверть века Рейган стал самым известным антикоммунистом в американской политической жизни; теперь он прибывал в штаб-квартиру коммунистического движения. “Если бы кто-нибудь сказал мне, когда мы с Ронни только поженились, что в конечном итоге мы поедем в Москву в качестве президента и первой леди и будем почетными гостями советского руководства, я бы предложила ему пройти обследование головы”, - призналась Нэнси Рейган.4


Отменив свой визит к еврейской семье, Рейганы вместо этого отправились прямо из аэропорта в Кремль. Внутри им пришлось подниматься по длинной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой. Михаил и Раиса Горбачевы стояли наверху, ожидая их. Зрители говорили, что Рейган казался ошеломленным и подавленным моментом. Он начал подниматься по ступенькам, остановился, а затем взял свою жену за руку, прежде чем возобновить подъем.5


После церемонии прибытия президент сразу же встретился с Горбачевым в зале Святой Екатерины в Кремле для их первой беседы. На каждом из своих саммитов двое мужчин проводили пару встреч, которые назывались “один на один”, на которых Рейган и Горбачев разговаривали друг с другом без присутствия помощников высшего уровня, таких как Шульц и Эдуард Шеварднадзе, советский министр иностранных дел. (На самом деле, эти двое мужчин были не совсем одни. Каждый привел с собой переводчика и двух других чиновников, чтобы делать заметки.)


Структура этих встреч один на один качественно отличалась от более крупных встреч, на которых к Рейгану и Горбачеву присоединялись их советники. Они были более неформальными и неструктурированными, что позволило двум лидерам продемонстрировать свои приоритеты и индивидуальности. Два лидера оставили подробное обсуждение политики для более крупных встреч.


Именно во время первой встречи один на один в Москве Рейган предпринял смелое, но сомнительное начинание, выходящее далеко за рамки его мандата как президента Соединенных Штатов. Согласно стенограммам их встречи, которые сейчас рассекречены, Рейган тайно пытался убедить Горбачева в существовании Бога.


Встреча началась с любезностей. Оба собеседника согласились с тем, что они и их страны прошли долгий путь со времени их первого саммита в Женеве тремя годами ранее. Затем Горбачев немедленно перешел к сюрпризу, к которому Рейган не был готов: он зачитал вслух и вручил президенту письменное заявление, которое, по его мнению, правительства двух стран должны были подписать во время саммита и которое обязывало Соединенные Штаты и Советский Союз к “мирному сосуществованию".” Рейган неопределенно сказал, что ему понравилась идея и он обсудит ее со своими советниками; он передал листок бумаги одному из своих записных книжек, Томасу Саймонсу. Предложение Горбачева стало предметом серьезной критики в последующие дни.


Затем двое мужчин возобновили свои текущие дебаты о правах человека. Рейган вручил Горбачеву список имен советских граждан, которые, по его мнению, были жертвами репрессий тем или иным образом, начиная с семьи Зиманов и их стремления покинуть страну. Как и в прошлом, Горбачев возразил, утверждая, что Америку можно критиковать и за ее собственные нарушения прав человека.


Внезапно Рейган переключил тему на религию. Он сказал Горбачеву, что то, что он собирался сказать, будет считаться полностью секретным. Согласно авторам заметок, Рейган сказал Горбачеву, что “если станет известно, что это вообще обсуждается, президент будет отрицать, что он что-либо говорил по этому поводу”. Чтобы подчеркнуть этот момент, Рейган повторил несколько минут спустя, что “если бы в комнате был кто-нибудь, кто сказал, что он давал такой совет [Горбачеву по поводу религии], он бы сказал, что этот человек лжет, что он никогда этого не говорил”.6


Планируя московский саммит, Рейган обсуждал со своими помощниками идею сосредоточения внимания на свободе вероисповедания. Он работал со своими помощниками над некоторыми тезисами для разговора с советским лидером; он оттачивал эти идеи во время своего пребывания в Хельсинки.7 Оставшись наедине с Горбачевым, президент начал с обращения от имени религиозной терпимости в Советском Союзе. Он похвалил Горбачева за небольшое смягчение правил для Русской православной церкви. Согласно записям встречи: “Президент спросил Горбачева, что, если бы он постановил, что свобода вероисповедания является частью прав народа, что люди любой религии — будь то ислам с его мечетью, иудейская вера, протестанты или украинская церковь — могли ходить в церковь по своему выбору”.


Горбачев отклонил этот вопрос. Он настаивал на том, что религия не была серьезной проблемой в Советском Союзе. Согласно записям, Горбачев сказал Рейгану, что “он сам был крещен, но сейчас он не был верующим, и это отражало определенную эволюцию советского общества”. Горбачев сказал, что, возможно, сразу после советской революции имели место некоторые “перегибы” в подавлении религии, но времена изменились. Его программа перестройки была разработана для расширения демократических процедур, и она распространялась бы на религию.


Затем Рейган отважился на еще один шаг, который многие американцы сочли бы нежелательным. Президент переключился с попыток убедить Горбачева в ценности религиозной терпимости на пропаганду веры в Бога. Рейган сделал это, рассказав одну из своих фирменных историй. Согласно записям об их встрече:


Президент сказал, что у него есть письмо от вдовы молодого солдата Второй мировой войны. В полночь он лежал в воронке от снаряда, ожидая приказа атаковать. Он никогда не был верующим, потому что ему говорили, что Бога не существует. Но, глядя на звезды, он вознес молитву, надеясь, что, если он погибнет в бою, Бог примет его. Этот листок бумаги был найден на теле молодого русского солдата, который был убит в том бою.8


Горбачев попытался сменить тему. Возможно, Соединенные Штаты и Советский Союз могли бы открыть путь для более тесного сотрудничества в космосе, сказал он президенту. Но президента было не переубедить. Согласно стенограмме, Рейган сказал Горбачеву, что космос находится в направлении небес, но не так близко к небесам, как некоторые другие вещи, которые они обсуждали.


Когда встреча закончилась, Рейган стал еще более прямым и личным. Он отметил, что его собственный сын Рон тоже не верил в Бога. “Президент пришел к выводу, что есть одна вещь, которую он давно хотел сделать для своего сына-атеиста. Он хотел приготовить своему сыну идеальный изысканный ужин, чтобы тот насладился едой, а затем спросить его, верит ли он, что здесь есть повар ”.


Из двух американских составителей заметок, присутствовавших при этом необычном разговоре, один принял усилия Рейгана за чистую монету. “Рейган думал, что сможет обратить Горбачева в свою веру или заставить его прозреть”, - сказал Рудольф Перина, который в то время был директором по советским делам в Совете национальной безопасности. Второй, Томас Саймонс, заместитель помощника госсекретаря, рассматривал пропаганду религии Рейганом отчасти как тактику, направленную на то, чтобы увести Горбачева от обсуждения других существенных вопросов.9


Обращение Рейгана в свою веру было крайне необычным для американского президента, но не совсем беспрецедентным. Девятью годами ранее предшественник Рейгана Джимми Картер ошеломил своих помощников, когда спросил южнокорейского диктатора Пак Чон Хи о его религиозных убеждениях, а затем сказал Пак: “Я бы хотел, чтобы вы узнали о Христе”.10 Религия была постоянной темой, лежащей в основе взглядов Рейгана на Советский Союз. Он наблюдал за влиянием католической церкви в Польше, он говорил с Сюзанной Мэсси о всплеске религиозных чувств в Советском Союзе, он высказал Колину Пауэллу предположение, что Горбачев, возможно, втайне набожен. Секретная беседа один на один в Москве отразила сохраняющуюся веру Рейгана в то, что подавление советской системой религии сделало ее уязвимой перед идеологическими вызовами. Она воплотила его надежду на то, что Горбачев способен изменить систему.


Рейганы были полны решимости провести какое-нибудь кажущееся спонтанным мероприятие с участием обычных людей на улицах Москвы, сравнимое с прогулкой Горбачева по Коннектикут-авеню в Вашингтоне. Планировщики Белого дома рекомендовали прогуляться по торговому району, известному как Арбат. Секретная служба возражала против риска, но Рейганы решили пойти навстречу. Они поехали на лимузине на Арбат и около десяти минут обменивались рукопожатиями с толпами русских. Когда фотографы пожаловались, что трудно получить хороший снимок, Нэнси Рейган нашла старую коляску и встала в нее вместе с мужем, вставляя в рамку фотографию, которая, как они знали, на следующий день появится на первых полосах газет. В преддверии мероприятия некоторые сотрудники КГБ оттолкнули пару американских зрителей, но в целом мероприятие прошло успешно и служило цели показать, что Рейган мог сделать в Москве то, что Горбачев сделал в Вашингтоне. “На мой взгляд, счет с Горбачевым сравнялся”, - писал Джим Кун, исполнительный помощник Рейгана.


Спор по поводу прогулки Рейгана по Арбату стал примером усиленной охраны, которая окружала его на протяжении всего пребывания в Москве. Рейганы остановились в Спасо-Хаусе, резиденции при посольстве США. Президенту сообщили, что в комнатах могут быть установлены жучки или камеры, и что в любое время, когда он захочет ознакомиться с инструктивным документом или поговорить с помощником, ему следует переместиться в охраняемую комнату в здании. Рейган отказался, сказав, что хотел бы иметь возможность читать свой материал в непринужденной обстановке, без этих громоздких процедур. Этот вопрос был доведен до сведения Пауэлла, который постановил, что Рейгану не нужно было заходить в секретную комнату для этих рутинных приготовлений.11


Требования американской безопасности раздражали Горбачева. Когда однажды вечером президент и его жена должны были сопровождать Горбачевых на балет Большого театра, представление пришлось отложить из-за проблем с логистикой. “Горбачеву было доложено, что они [Секретная служба США] хотели сами проверить всех зрителей”, - вспоминал переводчик Горбачева Павел Палажченко. “Это был один из немногих случаев, когда я когда-либо видел Михаила Горбачева в гневе”. Прежде чем окончательно смягчиться, советский лидер поговорил со своими помощниками об отмене ужина Рейганов после балета на его даче.12


Несмотря на одержимость безопасностью, Рейган смог посетить несколько тщательно организованных мероприятий, направленных на демонстрацию интереса к нескольким аспектам советской жизни. Он посетил Данилов монастырь, где заявил, что американцы разделяют “надежду на новую эру религиозной свободы в Советском Союзе”. На встрече с группой советских писателей и художников Рейган выразил надежду, что произведения находящегося в изгнании писателя Александра Солженицына могут быть опубликованы в Советском Союзе. Он также размышлял о своей ранней карьере в кино, говоря, что актеры часто снимались по типажам, а затем добавил, что “политика тоже немного похожа на это”. На самом политически чувствительном мероприятии в расписании президента он встретился в Спасо-Хаусе с почти сотней советских диссидентов, специально приглашенных по этому случаю. “За вас молятся и поддерживают американский народ, более того, люди во всем мире”, - сказал им Рейган. Он говорил о ценностях свободы слова, религии и путешествий. “Я приехал в Москву с этой повесткой дня в области прав человека, потому что, как я уже говорил, мы верим, что это момент надежды”, - сказал он диссидентам. “Мы надеемся, что одна свобода приведет к другой и еще к одной”.13


В речи в Московском государственном университете Рейган выдвинул многие из тех же идей о глобализации, которые годом ранее его госсекретарь высказал в частном порядке Горбачеву. “Связанный сетью спутников и волоконно-оптических кабелей, один человек с настольным компьютером и телефоном распоряжается ресурсами, недоступными крупнейшим правительствам всего несколько лет назад”, - сказал он. “В новой экономике изобретения человека все чаще делают физические ресурсы устаревшими.”Рейган продолжал проводить связь между этими глобальными изменениями, с одной стороны, и экономической свободой и индивидуальной свободой, с другой. “Свобода - это право подвергать сомнению и изменять установленный способ ведения дел”, - утверждал Рейган. Во время сессии вопросов и ответов Рейган сказал студентам, что, как он надеется, они могут с нетерпением ждать “того дня, когда в мире вообще больше не будет ядерного оружия”.14 В конце студенты устроили Рейгану овацию.


Эти события были инсценированы, но они не были просто трюками. С их помощью Рейган не только открыто способствовал политической либерализации, но и ассоциировал Горбачева и его реформы с этими идеалами. Президент поддерживал советского лидера таким образом, который привел в ярость критиков Рейгана в Соединенных Штатах. В то же время его высказывания вселили в Советский Союз надежды на то, что страна находится на пороге политических перемен.


Крупные официальные встречи между американской и советской делегациями, возглавляемыми Рейганом и Горбачевым, не принесли большого прогресса. Во время московского саммита состоялось два пленарных заседания, на которых каждого лидера сопровождали шесть-восемь других высокопоставленных чиновников. К Рейгану присоединились такие помощники, как Шульц, Пауэлл, министр обороны Фрэнк Карлуччи и глава администрации Белого дома Говард Бейкер; на стороне Горбачева были Шеварднадзе, министр обороны Дмитрий Язов, бывший министр иностранных дел Андрей Громыко и бывший посол Анатолий Добрынин.


Вначале два лидера поздравили друг друга с завершением договора о РСМД. Согласно рассекреченным записям этой встречи, Рейган сказал, что он и его помощники “пролили много крови”, чтобы добиться одобрения договора. Горбачев пошутил, что голосование за ратификацию в Сенате 93 голосами против 5 было впечатляющим, но “советская сторона добилась большего успеха - 100 процентами голосов ”за"".15


Обе стороны все еще были привержены завершению более широкого договора о СНВ, охватывающего стратегические вооружения, в течение последних шести месяцев пребывания Рейгана у власти. Но на саммите они повторили старые аргументы и мало что сделали для уменьшения своих разногласий. В один неловкий момент Рейган, стремясь подчеркнуть какой-то момент жестом руки, пролил стакан воды на стол и извинился. “Неважно”, - сказал ему Горбачев. “Неосторожное движение со стаканом воды не имеет большого значения. Если бы это произошло с ракетами ....”16


Во время второй из двух больших встреч советские официальные лица обсудили предлагаемое совместное заявление о “мирном сосуществовании”, которое Горбачев передал Рейгану тремя днями ранее. Это обязало бы обе стороны принять коммюнике саммитаé в котором говорилось:


Оба лидера считают, что ни одна спорная проблема не может быть решена и не должна решаться военными средствами. Они рассматривают мирное сосуществование как универсальный принцип международных отношений. Равенство всех государств, невмешательство во внутренние дела и свобода социально-политического выбора должны быть признаны неотъемлемыми и обязательными стандартами международных отношений.17


Горбачев отметил, что Рейган не высказал никаких возражений, когда заявление было впервые зачитано ему, просто отметив, что его помощникам следует изучить его. Когда советники увидели формулировки, они пришли в ужас. На первый взгляд могло показаться, что это болеутоляющее обязательство избегать применения силы, но в заявлении содержался ряд слов и фраз с давней историей и скрытым политическим содержанием. “Мирное сосуществование” было фразой, которую советские официальные лица использовали с 1920-х годов для описания отношений, которые они представляли себе между социалистической и капиталистической системами. В советском лексиконе терминология не охватывала отношения между самими социалистическими странами, такие как, например, использование советских войск в Венгрии или Чехословакии. Аналогичным образом, расплывчатая фраза “свобода социально-политического выбора” могла быть истолкована как официальное признание американцами советского доминирования в коммунистических системах, которые были навязаны в Восточной Европе и странах Балтии.


“Это была риторика времен холодной войны, которая посылала всевозможные сигналы, но если бы вы не были погружены в знания, вы бы этого не распознали”, - сказал Карлуччи.18 Что еще хуже, помощники Рейгана отметили, что после того, как администрация Никсона согласилась с аналогичными формулировками в рамках процесса денте, Советский Союз не испытывал угрызений совести по поводу отправки своих войск в Афганистан.


Помощник госсекретаря Розанна Риджуэй, которая отвечала за переговоры со своим советским коллегой по поводу официальных заявлений после саммита, отвергла формулировки, предложенные Горбачевым. Однако на второй встрече между советскими и американскими делегациями в полном составе Горбачев возродил этот вопрос и настойчиво настаивал, сосредоточившись непосредственно на Рейгане. Он настаивал на том, что, однажды неопределенно сказав, что ему нравится звучание заявления, американский президент уже дал свое согласие. Риджуэй передал другим членам американской делегации записку, в которой говорилось, что крайне важно помешать Горбачеву получить одобрение Рейгана. Шульц и Карлуччи начали вмешиваться в дискуссию, чтобы высказать свои собственные возражения.


На глазах у официальных лиц обоих правительств Горбачев обратился к Рейгану с призывом использовать свои полномочия президента. “Должны ли мы записать, что американцы не согласились бы с этим пунктом из-за Джорджа Шульца или Фрэнка Карлуччи?” Спросил Горбачев. “Являются ли они непримиримыми партиями?.... Возможно, посол Мэтлок или помощник госсекретаря Риджуэй?”19 Президент, казалось, колебался, стремясь угодить Горбачеву, но не желая подчинять своих подчиненных. “Рейган выглядел неуютно — каковым он и был в импровизированных ситуациях”, - вспоминал Пауэлл.20


Президент сказал Горбачеву, что не хочет быть “подонком на пикнике”. Наконец, Горбачев предложил обеим сторонам сделать перерыв, во время которого американская делегация могла бы пересмотреть заявление, к которому он призывал Рейгана. Американцы сбились в кучу, и помощники Рейгана повторили свои возражения. По словам Пауэлла, Рейган принял их жалобы с “разочарованным пожатием плеч”. Он рассказал об этом Горбачеву, который кратко и сердито попытался спорить дальше. “Горбачев взорвался. У него был вспыльчивый характер”, - сказал Карлуччи. Через несколько мгновений Горбачев сдался и по окончании встречи снова стал дружелюбным.


Несколько советников Рейгана считали, что Горбачев организовал эту кампанию по указке традиционалистских сил в руководстве коммунистической партии. Рядом с Горбачевым на этих встречах сидели Громыко и Добрынин, ветераны советско-американской дипломатии, работавшие с первых дней холодной войны. “У нас сложилось впечатление, что для Горбачева настало время шоу”, - вспоминал Риджуэй. “Если бы он мог добиться одобрения американцами ‘мирного сосуществования’ для всех этих парней, сидящих вокруг него, таких как Добрынин, он бы это сделал. А если нет, он покажет им, что это не возможно. Я убежден, что все это всплыло только потому, что Горбачев все еще боролся внутри Политбюро со многими людьми, которые скептически относились к тому, к чему все шло”.21


Этот эпизод представлял собой ироничную перемену ролей между Рейганом и его собственной внешнеполитической командой. В основе лежал повторяющийся вопрос о том, в какой степени Соединенные Штаты должны смириться с разделениями времен холодной войны. Когда дело доходило до публичной риторики, такой как призыв Рейгана в Берлине к Горбачеву “снести эту стену”, президент был готов играть роль ястреба, в то время как Шульц, Пауэлл и Риджуэй были гораздо более осторожны. Но в вопросах официального дипломатического языка, таких как приверженность “мирному сосуществованию”, они перешли на другую сторону. Рейган был готов попытаться умиротворить Горбачева, в то время как его советники стали ястребами.


Контраст был поразительным. Рейган уделял внимание более широким идеям и принципам, лежащим в основе холодной войны. Он был доминирующей силой в своей администрации в вопросах американской политики и настроений общественности. Его советники по внешней политике считали публичные выступления опасным или легкомысленным развлечением, но они заботились о долгосрочных последствиях письменного заявления. Рейган был в значительной степени равнодушен к нюансам официального коммюникеé. Для Рейгана Берлинская стена была бетонной. “Мирное сосуществование” было просто абстракцией.


Михаил Горбачев приложил все усилия, чтобы дать миру понять, что они с Рональдом Рейганом нравились друг другу. Эти отношения служили важным целям для его внешней политики и для его личного положения как советского лидера. Частная реальность была более сложной.


Присутствие на встрече с Рейганом требовало терпения — иногда большего терпения, чем было у Горбачева. Рейган рассказывал анекдот за анекдотом. Он цитировал письма, которые, по его утверждению, получил. Он повторял одни и те же фразы и реплики снова и снова, никогда не выходя за их рамки и не объясняя их особую значимость для рассматриваемого вопроса. Горбачев был спорщиком, специалистом по аргументации и опровержению. Рейган был рассказчиком. Если у него вообще был стиль ведения дебатов, то он был сродни “веревочному допингу” Мохаммеда Али в боксе: позволяй своему противнику бить самого себя, пока он не выдохнется. После сеанса с Рейганом собеседники часто обнаруживали, что они участвовали в приятных и поверхностных подшучиваниях, но ничего не добились. Им осталось бы гадать, ловко ли Рейган отвел их от их цели, или это просто так получилось.


Для Горбачева этот процесс был невыносимым. Рудольф Перина, помощник в Совете национальной безопасности, который был официальным составителем записей на встречах Рейгана с Горбачевым один на один в Москве, описал содержание бесед. “В целом, Горбачев считал, что он явно умнее Рейгана. В этом был элемент снисходительности”, - сказала Перина. “Иногда, когда Горбачев высказывал умное замечание, он оглядывал зал в тщетной надежде, что там найдется какая-нибудь аудитория, которая признает его превосходный интеллект. Но это были встречи один на один, и там не было никого, кроме тех, кто делал заметки, кто отводил глаза и возвращался к своим заметкам”.22


Когда Рейган прибыл в кремлевский офис Горбачева на их последнюю встречу один на один, советский лидер выразил некоторое явное беспокойство по поводу перспективы снова остаться наедине с американским президентом. Записи показывают, что в начале заседания советский лидер пригласил главу администрации Белого дома Говарда Бейкера, который сопровождал президента на встречу, остаться. Бейкер возразил, сказав, что не планировал участвовать и вместо этого подождет снаружи.23


Рейган вошел с подарком. Он привез Горбачеву джинсовую куртку. По его словам, это был образец американского гардероба, подарок от друга с американского Запада. Горбачев, похоже, на мгновение был сбит с толку. Он спросил Рейгана, пришелся ли пиджак ему по размеру (возможно, интересуясь, не измеряло ли ЦРУ каким-то образом тайно его грудь и талию). Рейган сказал, что не знает. Горбачев тактично назвал куртку “замечательным сувениром. Это был тот, который он оставил бы дома”. Он ответил взаимностью, подарив Рейгану масштабную модель Кремля.


К этому времени Горбачев был готов иметь дело с Рейганом на условиях Рейгана. Советский лидер проводил президента к своему столу и показал некоторые из писем, которые, по его словам, он получал. Он зачитал выдержки из писем; советский лидер подражал стилю Рейгана. Вот письмо из города Гродно в Белоруссии от человека, который назвал своего сына Рональдом и хотел, чтобы американский президент был крестным отцом, сообщил Горбачев. Вот еще одно письмо от кого-то из Тольятти на Волге, кто только что назвал свою новорожденную дочь Нэнси в честь жены президента. И вот еще одно сообщение из Иваново на Украине, от женщины, которая призывала Рейгана и Горбачева ликвидировать все ядерное оружие.24


На этот раз настала очередь Рейгана вернуть разговор к вопросам существа. Он сказал, что прочитал книгу Горбачева "Перестройка" и спросил советского лидера, какие шаги он предпримет дальше. Горбачев сделал обзор политических реформ, которые, как он ожидал, будут предложены на партийной конференции несколько недель спустя. Основным направлением была большая демократизация, сказал Горбачев Рейгану. Он сказал, что Коммунистической партии Советского Союза “пришлось отказаться от некоторых функций, которые она не должна была выполнять должным образом”. Тем не менее, Горбачев предупредил, что все эти изменения будут осуществлены в контексте развития социалистической системы.


Прошло совсем немного времени, прежде чем Рейган снова начал рассказывать истории. На этот раз советский лидер не смог скрыть своего раздражения. Рейган сказал, что в Соединенных Штатах есть примеры того, какие экономические возможности пытался открыть Горбачев своей программой перестройки. Почему, сказал Рейган, он встретил американку, профессиональную пианистку, у которой развился артрит, и она больше не могла играть. Она была дома, и ей нечего было делать. Ее тетя напомнила ей, что она пекла лучшие брауни, которые кто-либо когда-либо пробовал. (Здесь одному из составителей заметок Рейгана, Томасу Саймонсу, пришлось объяснять русскому переводчику, что брауни - это маленькие шоколадные пирожные квадратной формы.25) Женщина начала продавать свои пирожные в продуктовых магазинах.


“Это было три или четыре года назад”, - продолжал Рейган, но прежде чем он смог закончить свой рассказ, Горбачев прервал его. “Я предсказываю, что теперь у нее процветающий бизнес”, - саркастически сказал он, точно зная, к чему неизменно приводили анекдоты Рейгана. Совершенно верно, сказал Рейган: теперь у женщины было занято более тридцати пяти человек, она продавала товары авиакомпаниям и ресторанам и зарабатывала более миллиона долларов в год.


Тем не менее, возобладал сердечный тон. Встреча в основном ограничивалась общими фразами, но Рейган прямо встал на сторону тех, кто хотел улучшить отношения с Советским Союзом. Он сказал Горбачеву, что соблюдает “одно простое правило: вы не попадете в беду, разговаривая друг с другом, и не только о друг друге.”Горбачев жаловался, что в Америке были некоторые люди, которые спрашивали: “Зачем помогать Советскому Союзу расширяться? Не лучше ли было бы, чтобы он был слабым?” Рейган ответил, что он совсем так не чувствовал. Давайте продолжать укреплять доверие друг к другу, сказал он.


То, что последовало, как оказалось, было главным событием саммита.


После беседы два лидера вышли из Кремля на Красную площадь. Они остановились, чтобы поговорить с небольшими группами людей. Взяв на руки маленького мальчика, Горбачев сказал: “Пожмите руку дедушке Рейгану”. Президент публично повторил фразу, которую он использовал в разговоре с Горбачевым несколькими минутами ранее: “Мы решили поговорить друг с другом, а не друг о друге”.


Когда двое мужчин возвращались в Кремль, Рейган столкнулся с тем же вопросом, который ему неоднократно задавали на протяжении последних двух лет. Репортеры вспомнили знаменитый эпитет Рейгана в адрес Советского Союза пятью годами ранее. “Вы все еще думаете, что находитесь в империи зла, господин президент?” - спросил корреспондент ABC Сэм Дональдсон.


Рейган не колебался. “Нет”, - ответил он. “Я говорил о другом времени и другой эпохе”.


Ответ, казалось, был случайным и спонтанным. Однако на самом деле это был именно тот вопрос, который обсуждался между Москвой и Вашингтоном по крайней мере с марта прошлого года, когда Добрынин направил Рейгану послание с просьбой отказаться от его прошлой риторики в отношении Советского Союза. Президент придерживался фразеологии “империя зла” во время вашингтонского саммита полугодом ранее и на протяжении всей кампании в Сенате по ратификации договора о РСМД. Теперь Рейган решил избавиться от ярлыка “империи зла”.


Днем позже, на пресс-конференции непосредственно перед отъездом из Москвы, Рейган снова отверг формулировку “империи зла”. и развил ее дальше, на этот раз подчеркнув личную роль Горбачева. На вопрос, что изменилось за полвека с тех пор, как он назвал Советский Союз “империей зла”, Рейган ответил: “Я думаю, что во многом это заслуга Генерального секретаря, который, как я нахожу, отличается от предыдущих советских лидеров .... Большая часть этого - г-н Горбачев как лидер”. Президент сказал, что прочитал книгу Горбачева "Перестройка" и нашел в ней многое, с чем он мог бы согласиться. В советском правительстве произошли “глубокие перемены”, сказал Рейган, и, хотя между Соединенными Штатами и Советским Союзом существовали фундаментальные разногласия, эти различия “продолжают отступать”.26


Эти слова имели исключительное значение для Горбачева. Рейган придавал чувство признания как самому советскому лидеру, так и проводимым им реформам. В течение многих лет противники политической либерализации внутри Советской коммунистической партии указывали на внешнюю угрозу со стороны Соединенных Штатов как на главную причину сопротивления переменам внутри страны. Теперь Рейган подрывал это обоснование сохранения статус-кво.


Для Горбачева слова Рейгана были выбраны как нельзя более удачно. Советскому лидеру оставалось всего несколько недель до специальной партийной конференции, на которой он должен был настаивать на дальнейших политических изменениях, включая большую открытость в прессе и новые ограничения власти Коммунистической партии. И снова реформаторам внутри партии предстояло сразиться с консервативными силами. В конечном счете, в последующие годы реформаторы продвинулись дальше Горбачева. Но в этот решающий период Рейган помогал укреплять руку Горбачева, давая ему время и передышку, необходимые для того, чтобы открыть советскую политическую систему.


Действительно, решение Рейгана выбросить за борт фразу “империя зла” имело вес в нескольких разных аудиториях. Для американской общественности это означало окончание холодной войны. В Москве это помогло Горбачеву в руководстве коммунистической партии, особенно с ортодоксальными элементами советской иерархии и с ветеранами-чиновниками, такими как Добрынин. Горбачеву не удалось получить одобрение Америки на официальное дипломатическое заявление в поддержку “мирного сосуществования”, но он мог утверждать, что ему удалось изменить риторику Рейгана.


Отказ Рейгана от словосочетания “империя зла” оказал влияние и на более широкую советскую аудиторию. Это укрепило представление о том, что политическая жизнь в Советском Союзе действительно становилась более открытой. Если бы Рональд Рейган, самый решительный и самый видный из всех антикоммунистов, согласился с тем, что реформы Горбачева были признаком фундаментальных перемен, то другие были бы значительно менее скептичны. Русский поэт Андрей Вознесенский заметил после визита Рейгана, что слова президента придали смелости реформаторам по всему Советскому Союзу.27


Горбачев сам признал важность того, что сказал Рейган. “Это означало, что он [Рейган] наконец убедил себя в том, что был прав, полагая тогда, в Рейкьявике, что с меняющимся Советским Союзом можно ‘вести дела’”, - писал Горбачев в своих мемуарах. “На мой взгляд, 40-й президент Соединенных Штатов войдет в историю за свое редкое восприятие”.28


Слова Рейгана предназначались не просто для общественного потребления, но отражали его собственные взгляды. По возвращении в Вашингтон он высказал друзьям-консерваторам, по сути, те же самые позитивные взгляды на Советский Союз. Отвечая на письмо Джорджа Мерфи, бывшего актера и сенатора США, Рейган написал через несколько недель после своего визита в Москву: “Мерф, я впервые верю, что среди людей может произойти волнение, которое заставит бюрократов обратить внимание .... Если бы гласность была просто показухой, им, возможно, пришлось бы выполнить хотя бы некоторые из обещаний или столкнуться с публикой, которую они никогда раньше не видели ”.29


Кажется маловероятным, что Рейган во время такой короткой и тщательно ограниченной поездки имел достаточные основания для таких широких выводов об изменениях в Советском Союзе. Но невозможно было отрицать политическое влияние его слов или суждений о Горбачеве.


-9-

БУШ против РЕЙГАНА


В течение недели после возвращения Рейгана в Вашингтон его позитивные взгляды на Горбачева и Советский Союз были оспорены необычным источником: его собственным вице-президентом ДжорджемБушем-старшим.


В разгар своей президентской кампании Буш ясно дал понять, что он не согласен с тем, что Рейган говорил в Москве. 7 июня, выступая перед группой руководителей телевидения в Лос-Анджелесе, Буша спросили об утверждении Рейгана о том, что в Советском Союзе происходят глубокие перемены. Он ответил: “Я не согласен с тем, что мы знаем достаточно, чтобы утверждать, что происходят такого рода фундаментальные изменения.” Вице-президент признал, что Горбачев “отличался стилистически, очевидно, в соответствии с поколением” от предыдущих советских лидеров, но он сказал, что, когда дело дошло до намерений Горбачева, “мое мнение таково, что присяжные все еще не готовы”. Он не верил, что Советы представляют меньшую угрозу для Соединенных Штатов, чем они были в прошлом. На прямой вопрос обозревателя Джорджа Уилла, не согласен ли он с Рейганом в отношении советской политики, Буш осторожно ответил утвердительно: “Возможно, здесь есть разница”.1


Америка находилась на ранних стадиях политического перехода. Рейган покинет свой пост через полгода, уступив место новому президенту с новой политикой. Теперь, когда они почувствовали себя комфортно с Рейганом, Советы были обеспокоены его уходом. В конце их последней частной беседы в Москве Рейган заверил Горбачева, что сделает все возможное, чтобы следующий президент поддерживал доверительные отношения с Горбачевым и сохранил преемственность в американской политике по отношению к Советскому Союзу. На одном из московских обедов Горбачев порадовал Нэнси Рейган, сказав ей: “Я бы хотел, чтобы ваш муж остался еще на четыре года”.


Тем не менее, Горбачев также продемонстрировал оттенок двойственности в отношении предполагаемых изменений в Вашингтоне. Когда Рейган поднял тему нарушений прав человека в Советском Союзе, Горбачев утверждал, что у Соединенных Штатов были свои собственные проблемы; они просто не смогли их признать. Согласно записям их беседы, “Горбачев сказал, что, по его мнению, преемники президента будут более самокритичны, чем он сам ....”Несмотря на то, что Горбачев нервничал из-за преемника Рейгана, он был доволен перспективой иметь дело с новым президентом, который, возможно, не будет столь жизнерадостно оптимистичен и, возможно, не будет занимать время встреч на высшем уровне отвлекающими историями.2


К середине июня 1988 года президентские праймериз завершились. Буш получил номинацию от республиканцев и готовился баллотироваться на всеобщих выборах против Майкла Дукакиса, губернатора Массачусетса от демократической партии. Рейган сказал Горбачеву, что он надеется и молится за Буша. В конце концов, вице-президент стойко поддерживал Рейгана большую часть предыдущих восьми лет, пока Буш не оказался в разгаре своей собственной президентской кампании 1988 года.


Буш впервые отделил себя от внешней политики президента ранее той весной, когда он агрессивно, но безуспешно подталкивал Рейгана к проведению гораздо более ястребиной политики в отношении Мануэля Норьеги в Панаме. Сначала казалось, что это одноразовое дело, возникшее из-за политической проблемы наркотиков, а не из-за более масштабных вопросов внешней политики. Однако к июню Буш начал дистанцироваться от администрации Рейгана и по центральным вопросам советской политики.


У Буша был политический интерес в том, чтобы навязать общественности жесткий взгляд на Горбачева. Он надеялся подчеркнуть проблемы национальной безопасности в своей осенней кампании против Дукакиса, стремясь заручиться поддержкой правых республиканцев и представить своего оппонента либералом в традициях Джорджа Мак-Говерна. Руководитель предвыборной кампании Буша Ли Этуотер назвал Дукакиса “воздушным шаром, который можно проколоть”.3


В течение следующих месяцев, когда Этуотер был у руля, кампания Буша вызвала серию нападок на Дукакиса за наложение вето на законопроект, который обязывал бы студентов произносить клятву верности в классе, и за предоставление отпуска осужденному убийце по имени Вилли Хортон. Переговоры Рейгана с Горбачевым и его одобрение вызвали сильное противодействие со стороны республиканских консерваторов. Таким образом, с точки зрения избирательной тактики неудивительно, что во время кампании 1988 года Буш занял позицию значительно правее Рейгана в отношении советской политики.


Тем не менее предвыборные заявления Буша о Советах были не просто предвыборной тактикой. Они также отражали подлинные разногласия с Рейганом по поводу Горбачева и Советского Союза. В течение предыдущих восьми лет Буш двигался в направлении, противоположном Рейгану, становясь все более жестким по отношению к Москве, поскольку президент становился все более примирительным.


Во время первого президентского срока Рейгана, на фоне наращивания оборонной мощи и риторики об “империи зла”, Буш неоднократно давал понять в частных беседах, что, по его мнению, президент слишком воинственно настроен по отношению к Советскому Союзу. В одном из разговоров он признался советскому послу Анатолию Добрынину, что во взглядах Рейгана на Советский Союз доминировали голливудские клише и глубоко укоренившиеся стереотипы. “Что ж, он суров, действительно очень суров”, - сказал Буш в 1983 году. Два года спустя, перед первым саммитом Рейгана с Горбачевым, вице-президент сказал Добрынину, что лично желает улучшения атмосферы между Соединенными Штатами и Советским Союзом.4


Ситуация начала меняться после того, как Рейган и Горбачев поговорили в Рейкьявике о ликвидации ядерного оружия. У вице-президента был более традиционный взгляд на ценность этого оружия, и он также был более скептичен, чем Рейган и Шульц, в отношении того, что подход Горбачева представлял собой нечто кардинально новое для советской внешней политики. Буш был ближе по взглядам к Никсону, Киссинджеру и Скоукрофту. Тогда, во время предвыборной кампании 1988 года, вице-президент, каким бы вежливым он ни был, стал самым высокопоставленным критиком дипломатии Рейгана с Горбачевым.


Во время московского саммита Рейган, Горбачев и их делегации договорились попытаться достичь соглашения до конца года по договору, который позволил бы сократить стратегические вооружения. Но в последующие месяцы чиновники администрации Рейгана обнаружили, что это невозможно. Одной из причин было противодействие кампании Буша.


“В конце московского саммита все отношения [между Вашингтоном и Москвой] просто зашли в тупик”, - вспоминала Розанна Риджуэй, помощник госсекретаря США по европейским делам. “Мы работали над договором, но большая часть скептиков, таких как Брент Скоукрофт, Джеймс Бейкер и все эти ребята, говорили, что Джордж Шульц слишком далеко продвинул президента и что мы должны отложить это дело. Их аргументом было то, что у нас осталось всего шесть месяцев, и мы ничего не можем сделать”.5


Джек Мэтлок, который тогда служил послом Рейгана в Советском Союзе и в конечном итоге остался послом Буша, пришел к тому же выводу: Буш хотел, чтобы администрация Рейгана больше не поддерживала отношения с Горбачевым. “Он знал, что ему придется прибегнуть к некоторой жесткой риторике, чтобы умиротворить правое крыло Республиканской партии, и в то же время было бы трудно бороться за ратификацию крупного соглашения о сокращении вооружений”, - писал Мэтлок. “Кроме того, он не хотел, чтобы его администрация выглядела как продолжение администрации Рейгана”.


Со своей стороны, Буш летом 1988 года в частном порядке жаловался, что его беспокоит “сентиментальность” Рейгана по отношению к Горбачеву. Он беспокоился о том, что Рейган и Шульц “слишком упорно продвигались” к окончательному соглашению с советским лидером в последние месяцы правления администрации Рейгана.6


Когда советский министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе посетил Вашингтон в конце сентября, он и Шульц еще раз попытались выяснить, смогут ли они заключить договор о сокращении стратегических вооружений. Они потерпели неудачу; оставалось слишком мало времени. Белый дом Рейгана неохотно пошел на сделку, к которой команда Буша не испытывала энтузиазма.


Горбачев не был расположен сидеть сложа руки и ждать результатов американских выборов. В конце октября 1988 года, когда Буш и Дукакис завершали свои предвыборные кампании, советский лидер выступил принимающей стороной новаторского визита в Москву западногерманского канцлера Гельмута Коля, который проложил путь к перестройке дипломатии и политических раскладов по всей Европе.


На протяжении нескольких предыдущих лет отношения между двумя мужчинами были ледяными. Коль нанес Горбачеву визит вежливости в Кремле сразу после того, как Горбачев был назначен секретарем партии в марте 1985 года. В то время, находясь рядом с министром иностранных дел Андреем Громыко, Горбачев вспомнил о двадцати миллионах советских граждан, погибших во время Второй мировой войны. Любой, кто говорил о единстве Германии, был поджигателем войны, заявил Громыко. В ответ Коль попросил Горбачева представить стену вдоль Москвы-реки, отделяющую части города друг от друга. “Предположим, вы на этой стороне, а ваша мать и ваша сестра жили на другой стороне, и вы пытались попасть отсюда туда — тогда вы поджигатель войны?” - спросил он.7


Первоначальное впечатление Горбачева состояло в том, что Коль был просто агентом американцев. “Правительство в Бонне с немецкой точностью следовало курсу президента Рейгана”, - писал он. Отношения стали еще более напряженными в 1986 году, когда Коль использовал аналогию из нацистской эпохи, чтобы охарактеризовать Горбачева. Канцлер утверждал, что усилия Горбачева по переменам носили чисто косметический характер и имели целью скорее ввести в заблуждение Запад, чем изменить Советский Союз. Американские скептики выдвигали похожие тезисы, но формулировка, выбранная Колем, была уникальной. “Он современный коммунистический лидер, который разбирается в связях с общественностью”, - сказал канцлер Германии в интервью Newsweek . “Геббельс, который был одним из тех, кто нес ответственность за преступления гитлеровской эпохи, также был экспертом по связям с общественностью”.8


Горбачев, взбешенный, заморозил все контакты с Колем, советники которого быстро пришли к выводу, что канцлер допустил серьезную ошибку. Советник Коля по внешней политике Хорст Тельчик был вынужден умолять дружественных чиновников в Венгрии и Чехословакии передать лакомые кусочки информации о том, что происходило в Кремле. Канцлер написал письмо с извинениями Горбачеву, утверждая, что его замечания были вырваны из контекста.


Два года спустя, когда экономика Западной Германии продолжала процветать и по мере того, как она налаживала все более глубокие связи со своими центральноевропейскими соседями, Горбачев и его помощники решили попытаться вести бизнес с Колем. “В 1988 году со стороны Горбачева росло осознание того, что он нуждается в помощи Запада”, - вспоминал Коль. “Он сказал мне, что ему нужно найти подходящего партнера. Нельзя было ожидать, что американцы помогут ему. Европейцы могли бы, и самую сильную роль среди европейцев сыграли немцы”.9


На этот раз, 28 октября 1988 года, советский и западногерманский лидеры установили тесное личное взаимопонимание и рабочие отношения. Коль говорил с Горбачевым об ужасах Второй мировой войны, о своей собственной семье и необходимости мира. Горбачев решил не бросать вызов Колю, когда тот в какой-то момент упомянул надежду на объединенную Германию. “В тот день мы стали свидетелями удивительной метаморфозы”, - сказал советник Горбачева по внешней политике Анатолий Черняев, который вместе с Тельчиком присутствовал на заседании в Москве. “В любом случае, в результате той встречи доверие между Горбачевым и Колем начало быстро расти, доверие, которое вскоре превратилось в настоящую неформальную дружбу”. 10 Вместе с новой личной теплотой пришли западногерманские кредиты на 1,6 миллиарда долларов и серия торговых сделок для западногерманских компаний в Советском Союзе.


Визит Коля в Москву вызвал особую тревогу у лидера коммунистической партии Восточной Германии Эриха Хонеккера, который правильно рассудил, что Горбачев постепенно меняет свое отношение к двум немецким правительствам. По словам Эгона Кренца, помощника Хонеккера, официальные лица Восточной Германии заметили, как Горбачев и министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе перестали поднимать немецкие вопросы в дискуссиях с администрацией Рейгана. Восточные немцы верили, что Горбачев постепенно покидает их. Паранойя Хонеккера еще больше усилилась из-за того, что ему было трудно получить от советских лидеров полный отчет о встрече Коля-Горбачев. Черняев посоветовал Горбачеву не передавать восточногерманскому лидеру стенограммы. “Необязательно, чтобы он был в курсе всего, особенно атмосферы переговоров”, - написал он в одной из служебных записок. “Хонеккер мог бы сделать какие-то ‘идеологические’ выводы, без которых мы вполне можем обойтись…. Мы определяем нашу политику, которая ни в коем случае не идентична политике Хонеккера”.


Переговоры с Колем были всего лишь прологом. К осени 1988 года Горбачев уже готовил гораздо более смелую инициативу, направленную на изменение отношений Советского Союза с Западной Европой.


Президентства не заканчиваются все сразу. Рональд Рейган начал уступать некоторые полномочия своего президентства летом и осенью 1988 года. Отказ от усилий по заключению договора о стратегических вооружениях был лишь частью гораздо более широкой тенденции. Когда члены кабинета министров ушли из его администрации, Рейган позволил вице-президенту Бушу рекомендовать их преемников. Когда Эд Миз ушел с поста генерального прокурора, Буш рекомендовал назначить на его место Ричарда Торнбурга, бывшего губернатора Пенсильвании. Рейган одобрил. Когда Джеймс Бейкер ушел с поста министра финансов, чтобы руководить кампанией Буша, вице-президент предложил Николасу Брейди сменить Бейкера. Рейган согласился и с этим назначением, и то же самое произошло с новым министром образования. Все новые члены кабинета остались в следующей администрации.


Во время избирательной кампании Рейган тратил свое время на рутинные дела и церемонии, одновременно следя за результатами опросов в предвыборной гонке Буша-Дукакиса. В какой-то момент Дэна Куэйла пригласили в Овальный кабинет за советом о том, как вести себя перед транслируемыми по телевидению дебатами вице-президента с Ллойдом Бентсеном. В своем дневнике Рейган назвал Куэйла “прекрасным человеком”, но опека не сработала; Куэйл был опустошен колкостью Бентсена “Ты не Джек Кеннеди”.11 Поздней осенью Рейган сделал несколько остановок в предвыборной кампании Буша в Калифорнии, Висконсине и Огайо — достаточно, чтобы сказать, что он помог своему вице-президенту, но недостаточно, чтобы квалифицировать это как страстные усилия.


Бушу не нужна была большая помощь. Политическая коалиция, которую Рейган собрал для Республиканской партии в 1980 году, осталась в основном нетронутой. Тот факт, что Рейган резко изменил курс в своем подходе к Советскому Союзу, мало что изменил в ходе осенней кампании. В ходе дебатов Буш в какой-то момент туманно намекнул на напряженные дебаты в Вашингтоне о Горбачеве. “Я думаю, что присяжные все еще не пришли к согласию по поводу советского эксперимента”, - сказал он.12 Успешно отразив вызовы со стороны консерваторов на республиканских праймериз, Буш продолжил нападки на Дукакиса и демократов как на слабых в вопросах национальной безопасности на всеобщих выборах. Стратегия сработала; Буш победил, набрав 54 процента голосов.


На протяжении всей той осени Горбачев настаивал на политических переменах в Москве, которые ослабили бы власть Коммунистической партии и в то же время укрепили его собственное положение в руководстве. После встречи на высшем уровне с Рейганом в Москве и последовавшей за ней конференции коммунистической партии главный оппонент Горбачева внутри партии Егор Лигачев снова бросил вызов идеям Горбачева, заявив, что советская внешняя политика должна продолжать отражать “классовый характер международных отношений”. Горбачев ответил реорганизацией руководства. Лигачев был смещен со своего поста ответственного за партийную идеологию и вместо этого назначен ответственным за сельское хозяйство; Андрей Громыко, который руководил советской внешней политикой с первых лет холодной войны, был вынужден уйти в отставку. Оставаясь секретарем коммунистической партии, Горбачев также перенял титул Громыко в качестве председателя президиума Верховного Совета — президента СССР, или главы государства.


Хотя администрация Рейгана находилась в последние месяцы своего правления, дебаты в Вашингтоне о Горбачеве усилились. 14 октября 1988 года Роберт Гейтс, заместитель директора ЦРУ, выступил с речью в Вашингтоне, в которой он в очередной раз поставил под сомнение реформы Горбачева и его внешнюю политику. Гейтс утверждал, что советский лидер проводил стратегию, направленную на то, чтобы сделать Советский Союз более сильным и конкурентоспособным противником Соединенных Штатов. Советские военные программы и развертывание войск не изменились, сказал Гейтс. Большинство этих утверждений о Горбачеве вскоре оказались бы ошибочными. В речи Гейтса была еще одна тема, которая, оглядываясь назад, имела некоторое значение: он утверждал, что экономические реформы Горбачева терпят неудачу, и поднял вопрос о том, что он, возможно, не сможет сохранить контроль в качестве советского лидера.


Речь Гейтса привела государственного секретаря в ярость. У Шульца на протяжении нескольких лет были разногласия с Гейтсом как из-за значимости Горбачева, так и из-за того, что Шульц рассматривал в более общем плане как ненадлежащие попытки ЦРУ использовать анализ разведданных для влияния на политику. Несмотря на то, что администрация находилась на последних месяцах своего правления, Шульц пытался добиться увольнения Гейтса. Он доказывал советнику по национальной безопасности Колину Пауэллу и министру обороны Фрэнку Карлуччи на их ежедневном завтраке, что Гейтс вторгся в политику администрации. Шульц обратился с той же просьбой к Рейгану, но безрезультатно. Президент провел большую часть предыдущих восьми лет, беззаботно избегая споров внутри своей администрации, и его стиль работы вряд ли изменится в последние месяцы пребывания в Белом доме.13


Через несколько недель стало ясно, что Гейтс, а не Шульц, отражает взгляды новой администрации Буша. Через две недели после Дня выборов Буш назначил Скоукрофта, одного из главных критиков политики администрации Рейгана в отношении Горбачева и контроля над вооружениями, своим советником по национальной безопасности. Избранный президент объявил, что Скоукрофт пересмотрит политику в отношении Советского Союза, проводимую Рейганом и Шульцем.


Вскоре после этого Скоукрофт, в свою очередь, объявил о выборе своего собственного заместителя советника по национальной безопасности: старшего эксперта ЦРУ по советскому союзу Роберта М. Гейтса. Не могло быть более четкого сигнала о том, что советская политика последних лет правления Рейгана ставится под сомнение и что новая администрация Буша намерена занять более скептическую, твердолобую позицию по отношению к Горбачеву.


-10-

СТЕНА ПРОСТОИТ “100 ЛЕТ”


В выходные после Дня выборов Юрий Дубинин, советский посол в Вашингтоне, передал государственному секретарю Джорджу Шульцу срочное сообщение: Михаил Горбачев хотел бы еще раз встретиться с Рональдом Рейганом. Советский лидер планировал посетить Нью-Йорк для выступления на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций и надеялся, что сможет там увидеться с президентом. Горбачев очень хотел, чтобы Буш тоже присутствовал на встрече. Помощники Рейгана были встревожены; они опасались, что Горбачев, возможно, планирует обнародовать какое-то новое предложение, к которому они не будут готовы. Бушу тоже было не по себе. Он нервничал из-за того, что Горбачев пытался заставить его взять на себя какие-то обязательства или дать обзор своей политики до того, как он был приведен к присяге в качестве президента.1


Горбачев на самом деле стремился тщательно изучить Буша, но это было всего лишь второстепенной причиной его поездки в Нью-Йорк. Его главной целью было выступление в Организации Объединенных Наций. С лета Горбачев готовил обращение, которое продемонстрировало бы миру кардинально новую советскую внешнюю политику, включающую как новые идеи, так и конкретные шаги в их поддержку. Всегда амбициозный, Горбачев представлял себе это выступление как “полную противоположность знаменитой фултонской речи Уинстона Черчилля” в 1946 году, в которой Черчилль использовал образ “железного занавеса”, опускающегося на Европу. Восстание Черчилля слова символизировали начало холодной войны; Горбачев хотел показать, что она подходит к концу. Горбачев также верил, что триумф за рубежом и дальнейшее признание его роли государственного деятеля помогут укрепить его авторитет внутри страны, во многом таким же образом, как встреча на высшем уровне с Рейганом в Москве принесла политическую пользу Горбачеву несколькими месяцами ранее. “Я не буду отрицать, что я также надеялся, что позитивный международный отклик на мою программу укрепит мои позиции и поможет преодолеть растущее сопротивление переменам внутри Советского Союза”, - позже вспоминал Горбачев.2


Речь, произнесенная в конце концов, была захватывающей по размаху. В качестве ощутимой демонстрации перемен Горбачев объявил, что Советский Союз сократит численность своих вооруженных сил на полмиллиона военнослужащих. Оно также вывело бы шесть бронетанковых дивизий из Восточной Германии, Чехословакии и Венгрии и расформировало бы их; в общей сложности советские силы в этих трех странах сократились бы на пятьдесят тысяч человек и пять тысяч танков. На концептуальном уровне Горбачев ясно дал понять, что Советский Союз отказывается от многих принципов, которые определяли его внешнюю политику на протяжении десятилетий. Он утверждал, что отношения между нациями должны быть свободны от идеологии — тем самым отвергая идею о том, что советская внешняя политика должна основываться на вопросах класса или на конфликте между социализмом и капитализмом. Горбачев также говорил о важности “свободы выбора” для всех стран. “Вмешательство во внутренние процессы [страны] с целью изменения их в соответствии с чьим-либо рецептом было бы еще более разрушительным для установления мирного порядка”, - сказал он. В этом единственном предложении он формально отказался от доктрины Брежнева, которая использовалась для оправдания советского вторжения в Чехословакию и, в более общем плане, сохранения существующего порядка в Восточной Европе.


В более общем плане советский лидер подчеркивал, что нации, особенно ведущие державы, не должны применять силу при разрешении споров и должны вместо этого полагаться на верховенство права и Организацию Объединенных Наций. “Все мы, и в первую очередь самые сильные из нас, должны проявлять сдержанность и отказаться от применения силы на международной арене”, - утверждал он. Он говорил о новом международном порядке. Он высоко оценил Всеобщую декларацию прав человека как ориентир для Советского Союза и остального мира. Наконец, в обращении Горбачева также содержались многие идеи о глобализирующемся мире которое Шульц предлагал ему в течение предыдущих двух лет. Ни для одного государства было невозможно сохранить закрытое общество, когда коммуникации, информация и транспорт расширяли контакты так быстро, сказал Горбачев. Он объявил, что Советский Союз прекратит глушение радиопередач; всем программам "Голоса Америки", "Радио Свободная Европа" и Би-би-си будет разрешен свободный въезд в страну. “Мир становится единым организмом, вне которого ни одно государство не может нормально развиваться, к какой бы социальной системе оно ни принадлежало и какого бы экономического уровня ни достигло”, - сказал Горбачев.3


Переломная речь Горбачева ознаменовала самый большой шаг, который он когда-либо делал на пути к установлению либерального международного порядка. Всего несколькими неделями ранее Гейтс изобразил советского лидера заинтересованным в восстановлении советской власти, чтобы стать более грозным противником Соединенных Штатов. Обращение Организации Объединенных Наций — особенно о сокращении численности войск — противоречило этой интерпретации. Рейган неоднократно утверждал, что Горбачев коренным образом отличается от своих предшественников и что его внешняя политика представляет собой разрыв с прошлым. В течение нескольких лет критики обвиняли Рейгана в чрезмерном оптимизме или легковерии. Но скептики ошибались насчет Горбачева, а Рейган был прав.


Встреча Горбачева с Рейганом и Бушем в тот же день оказалась запоздалой мыслью, событием гораздо меньшего значения, чем прошлые саммиты Рейган-Горбачев или речь, которую Горбачев только что произнес. Заседание проходило на Губернаторском острове в Нью-Йоркской гавани, месте, продиктованном прежде всего соображениями безопасности; первоначально Шульц предлагал музей Метрополитен, но Секретная служба возражала. Сайт также предоставил прекрасную возможность сфотографироваться — Рейган, Горбачев и Буш на фоне Статуи Свободы на заднем плане. Лидеры были рады оказать услугу.


Пауэлл и другие советники Рейгана уже ясно дали понять, что встречу вообще не следует рассматривать как саммит. Не должно быть никаких предложений по существу, потому что администрации Рейгана было слишком поздно что-либо предпринимать. Буш, тем временем, подчеркивал как до, так и во время встречи, что он присутствует только в качестве вице-президента администрации Рейгана, а не как избранный президент; Рейган все еще был главным, и Буш намеревался говорить как можно меньше. Что касается его самого, то Горбачев был сбит с толку; незадолго до этого ему сообщили о крупном землетрясении в Армении, которое потребует от него свернуть свою поездку и вернуться домой как можно скорее.


На Губернаторском острове Горбачев обратил свое внимание на Буша, пытаясь убедить его сказать, что он продолжит политику Рейгана. Горбачев сказал избранному президенту, что его внешнеполитические инициативы были разработаны не просто для показухи; они не были простыми уловками, направленными на то, чтобы удивить или подорвать американскую политику. “Он пытался убедить Буша подписать все, на что согласился Рейган, а Буш этого не сделал, вот в чем была суть встречи”, - вспоминал Томас Саймонс, заместитель помощника госсекретаря. “Послание Горбачева состояло в том, что "президент и я добились прогресса, мы думаем, что это основа для будущего, и я надеюсь, вы согласны’. Но Буш продолжал уклоняться. Он сказал: ”Мне придется сделать обзор, я собираюсь взглянуть на вещи".4


Впоследствии Рейган записал в своем дневнике, что встреча имела “огромный успех”. Горбачев “звучал так, как будто он видел в нас партнеров, делающих мир лучше”, - сказал Рейган.5 Однако к настоящему времени, когда дело дошло до советской политики, Рейган был отправлен в историю. Администрация Рейгана уже перестала предлагать новую политику. Горбачев знал (и позже написал), что Рейган стал "хромой уткой".6


Переход от администрации Рейгана к администрации Буша был необычайно антагонистичным. Теоретически это была просто смена одной республиканской администрации другой, от президента к вице-президенту, который сменил его. Это не должно было быть таким трудным, как переход от администрации Форда к администрации Картера или от Картера к Рейгану. Фактически, кадровые чиновники обнаружили, что передача полномочий Рейгана Бушу была, если уж на то пошло, более злопамятной, чем та, которая предполагала смену партий. Команда Буша была полна решимости взять под контроль новую администрацию, внедрить свой собственный персонал во всю федеральную бюрократию и развеять представления о преемственности с эпохой Рейгана. Назначенные переходные группы встречались редко, если встречались вообще. Чиновникам, которые занимали должности при Рейгане, иногда приказывали освободить свои офисы за день.


В Государственном департаменте те, кто был частью дипломатии Рейгана-Шульца с Горбачевым, были отодвинуты в сторону. Новый госсекретарь Джеймс Бейкер привел свою собственную небольшую сеть помощников; новая команда открыто презирала тех, кто участвовал в саммитах или переговорах предыдущих четырех лет. “Джим Бейкер позвонил мне примерно через неделю после того, как его назначили государственным секретарем”, - вспоминала Розанна Риджуэй, которая отвечала за европейскую политику при Шульце. “Он сказал: ‘Скажите мне, Роз, вам не кажется, что вы все слишком поторопились?’ Я ответил: ”Нет, сэр".7


Внешнеполитическая сеть Никсона-Киссинджера вновь заявила о себе. Рейган и Шульц были на исходе, как и подходы, которых они придерживались: упор на экономику, идеи и риторику как ключевые компоненты американской политики в отношении Советского Союза. Американская стратегия должна была быть перенаправлена на более традиционные вопросы геополитики и баланса сил.


Генри Киссинджер быстро попытался снова поставить себя в центр американской политики. В декабре 1988 года, за месяц до начала работы новой администрации, Киссинджер посетил Белый дом, чтобы поговорить с избранным президентом Скоукрофтом и Бейкером в офисе вице-президента Буша. Он утверждал, что они должны позволить ему попытаться открыть секретный канал связи с Горбачевым от имени новой администрации. В частности, Киссинджер был заинтересован в заключении тихой сделки или взаимопонимании с Горбачевым о будущем Восточной Европы. Советского лидера попросили бы согласиться с тем, что Советский Союз не будет применять силу в Восточной Европе, чтобы остановить политические реформы или либерализацию. В обмен администрация Буша признала бы интересы советской безопасности в Восточной Европе и согласилась бы не пытаться отвлечь такие страны, как Польша, Венгрия и Чехословакия, от их союза с Советами по Варшавскому договору.8


Идея Киссинджера, казалось, предполагала, что речь Горбачева в ООН не следует воспринимать всерьез. В ней Горбачев уже отказался от идеи военного вмешательства. Чиновники Госдепартамента, отвечающие за европейскую и советскую политику, сочли идею Киссинджера паршивой. “Мы подумали: ‘Не говорите с Советами о Восточной Европе, и точка’, ” вспоминал Томас Саймонс. События в Восточной Европе в любом случае развивались в правильном направлении, и Соединенным Штатам не следует “покупать то, что они могут получить бесплатно”, - утверждал Саймонс. Он и другие сотрудники Государственного департамента окрестили идею Киссинджера “Ялта-2” — едкая отсылка к Ялтинской конференции 1945 года, которая проложила путь к разделу Европы после Второй мировой войны.9


19 января 1989 года, в последний полный день Рейгана на посту президента, восточногерманский лидер Эрих Хонеккер выступил с вызывающим прогнозом, направленным прежде всего против Рейгана и его уходящей администрации. Он сказал, что Берлинская стена “все еще будет существовать через 50 и даже 100 лет”.10


Накануне Шульц, присутствовавший на конференции в Вене во время своей последней поездки в Европу в качестве государственного секретаря, еще раз призвал снести Берлинскую стену, повторив частый рефрен Рейгана. Министр иностранных дел Великобритании Джеффри Хоу присоединился к нему, назвав стену “ужасным анахронизмом”. Из Восточного Берлина Хонеккер ответил своей обычной защитой стены, которую, как обычно, он назвал “антифашистским защитным барьером”. Стена была необходима для защиты Восточной Германии и сохранения мира и стабильности, сказал он. Оно защитило восточных немцев от “махинаций западного общества наркоманов” и от того, чтобы их “разграбили” из-за обменного курса одной западногерманской марки на каждые семь восточногерманских марок. “Стена будет оставаться до тех пор, пока не будут устранены причины ее наличия”, - заключил Хонеккер.


Ситуация в Восточной Германии становилась все более мрачной. В 1988 году примерно 9700 восточных немцев бежали, больше, чем за любой год с 1961 года, когда была построена стена. “Мы видели, что люди покидали страну. Они чувствовали, что у Восточной Германии нет будущего”, - вспоминал Лотар де Мезирер, восточногерманский юрист, который в 1990 году занимал пост последнего премьер-министра своей страны перед воссоединением. “В то время я был активистом протестантской церкви. Мы пытались удержать людей здесь, говоря им, что они могут помочь добиться перемен. Но люди в это не поверили”.11


Хонеккер, будучи восточногерманским чиновником, отвечающим за безопасность, руководил строительством стены; десять лет спустя он стал генеральным секретарем Восточногерманской коммунистической партии. В начале 1989 года, в возрасте семидесяти шести лет, он говорил в том же стиле, тем же высокопарным языком и о тех же целях централизованного планирования, что и в прошлом. Кульминацией его новогодней речи перед гражданами Восточной Германии было обещание, что “212 200 квартир будут либо заново построены, либо модернизированы в 1989 году.” Он не упомянул о проблеме, заключающейся в том, что даже если бы была достигнута численная цель, квартиры были бы такими же уродливыми и безжизненными, как и все остальные.


В той же новогодней речи Хонеккер, как обычно, хвастался “непоколебимой дружбой и твердой солидарностью” между лидерами Восточной Германии и Советского Союза. “Мы будем продолжать повышать уровень наших братских отношений, которые являются образцовыми по интенсивности и разнообразию”, - сказал Хонеккер.12 Однако после речи Горбачева в Организации Объединенных Наций признаки перемен были безошибочны. В январе 1989 года Венгрия объявила, что советская танковая дивизия покинет страну в течение шести месяцев, а несколько других подразделений - к концу года. Несколько дней спустя Польша сообщила, что некоторые советские подразделения на ее территории вскоре уйдут. Сам Хонеккер, стремясь показать, что он соответствует духу речи Горбачева, сказал, что Восточная Германия сократит свои вооруженные силы на десять тысяч военнослужащих, что является скромным сокращением.13


Эти сокращения войск в Восточной Европе были важны сами по себе, но они также еще больше подорвали публичные оправдания Хонеккером Берлинской стены. На протяжении десятилетий одной из основных причин строительства стены было сохранение мира и защита Восточной Германии от агрессивного альянса НАТО. Сокращения войск по всей Восточной Европе в 1989 году отражали — на самом деле, были основаны — идею о том, что военная угроза с Запада уменьшилась.


Тем не менее, Хонеккер оставался уверен, что любые изменения в существующем порядке будут относительно незначительными. Вряд ли он был одинок в этом убеждении. В 1989 году во время визита в Мюнхен Джон Маклафлин, сотрудник американской разведки, который позже поднялся на вершину ЦРУ, спросил главу западногерманской разведывательной службы, Bundesnachrichtendienst (BND), о перспективах воссоединения Германии. “Не при моей жизни”, - ответил чиновник.14


Как оказалось, Хонеккер ошибся бы в отношении Берлинской стены, даже если бы предсказал, что она продержится всего один год.


Рональд Рейган полагал, что его последним рабочим днем будет 19 января. Его советники сочли необходимым напомнить ему, что он все еще будет президентом до полудня дня инаугурации и должен будет продемонстрировать этот факт. “Символично, господин президент, что вам нужно прийти в офис утром 20-го”, - сказал президенту глава администрации Белого дома Кеннет Дуберштейн. Рейган согласился. Дуберштейн уполномочил представителя Белого дома Марлина Фитцуотера обнародовать тот факт, что Рейган будет на работе утром в день инаугурации. Это оказалось ошибкой. В течение ночи 19 января и до раннего утра 20 января Дуберштейн и другие официальные лица Белого дома были осаждены телефонными звонками, требующими от Рейгана срочных услуг. В частности, члены Конгресса неоднократно утверждали, что Рейгану еще не поздно помиловать Оливера Норта, который был обвинен и ожидал суда за свою роль в скандале "Иран-Контрас". Эта кампания провалилась.15


Рейган, часто отстраненный от повседневных дел президентства, стал еще более отстраненным со дня выборов. Через две недели после выборов он прилетел в Калифорнию, чтобы купить дом в Бель-Эйр и принять участие в закладке фундамента своей президентской библиотеки в Сими-Вэлли. Вернувшись в Вашингтон, он начал собирать свои бумаги. 6 декабря врач Белого дома привел в Овальный кабинет врача, который создал команду в Лос-Анджелесе для оказания медицинской помощи Рейгану после того, как он покинул Белый дом. По очевидному совпадению, дневник Рейгана показывает, что сразу после этого он встретился с представителями Ассоциации по борьбе с болезнью Альцгеймера, которые вручили ему памятную доску за поддержку.16


Утром 20 января Рейган появился в Овальном кабинете, с которого были сняты все украшения. Его помощникам, собравшимся попрощаться, пришлось встать, потому что в пустом кабинете не было стульев. Они прошли через формальности брифинга с президентом. Будучи советником по национальной безопасности, Колин Пауэлл сообщил Рейгану, что в мире тихо.


Рейган полез в карман и вытащил свою карточку с ядерным кодом — карточку с аутентификационными кодами, которые подтверждают разрешение президента на запуск ядерного оружия. “Колин, что мне с этим делать?” Спросил Рейган, пытаясь отдать карточку. Пауэлл не взял ее. Исполнительный помощник Рейгана, Джим Кун, сказал ему, что он должен оставить ее у себя еще на два часа. “Вы все еще президент, сэр”, - сказал Кун. План, который был разработан с чиновниками национальной безопасности, предусматривал, что Рейган должен был передать карточку военному помощнику как раз перед тем, как он покидал Белый дом на инаугурацию Буша. Наконец, незадолго до полудня Рейган передал ядерную карту, сняв с себя ответственность, которой он не хотел.17


В течение нескольких дней новая команда Буша начала подвергать сомнению предположения администрации Рейгана и выдвигать более негативный взгляд на Горбачева и Советский Союз. “Я думаю, что холодная война не закончилась”, - заявил Брент Скоукрофт, новый советник по национальной безопасности, по телевидению в выходные после инаугурации. Скоукрофт в очередной раз предложил мрачную интерпретацию мотивов Горбачева. “Он заинтересован в создании проблем внутри Западного альянса, и я думаю, он считает, что лучший способ добиться этого - мирное наступление, а не буйствовать, как это делали некоторые из его предшественников”.18


Скоукрофт также с недоверием отнесся к обращению Горбачева к Организации Объединенных Наций. “Это была риторика”, - сказал он. “Нашей мантрой было то, что нам нужны факты на местах. Время красноречий закончилось”. Скоукрофт попросил ЦРУ внимательно следить и выяснить, действительно ли Советский Союз меняет свою политику и развертывание войск.19


То, что последовало в первые месяцы пребывания Буша у власти, было, по сути, замораживанием дипломатических отношений с Горбачевым. Новая администрация не была заинтересована во встречах на высоком уровне или в переговорах, оставшихся от администрации Рейгана по таким вопросам, как контроль над вооружениями. Этот ранний период правления Буша позже стал известен как пауза, но это слово отражает историческую перспективу, которой ни у кого не было в то время. На самом деле, Горбачев и другие советские лидеры все больше переживали из-за того, что отношения, которые они наладили с администрацией Рейгана, разрушались. “Проходили недели и месяцы”, - заметил Горбачев. “Чего они ждали? Некоторые из сигналов, которые мы получали, были довольно тревожными”. Советник Горбачева по внешней политике Анатолий Черняев вспоминал, что в начале 1989 года Горбачев разозлился, когда пожаловался, что Буш “не сделал надлежащих выводов из своей речи в ООН и даже имеет в виду попытки Запада подорвать международные инициативы Советского Союза”.20


Риджуэй, помощник Шульца, который оставался помощником госсекретаря в течение первых нескольких месяцев администрации Буша, много лет спустя утверждал, что замораживание дипломатических отношений с Горбачевым было рискованным и могло иметь долгосрочные вредные последствия. “Я хочу сказать вам, что они [команда Буша] чертовски близки к тому, чтобы потерпеть поражение”, - сказал Риджуэй. “Их мнение о том, чтобы все остановить и посмотреть еще раз — возможно, это было благоразумно, но факт в том, что процесс имел определенный ритм и двигался прямо вперед. Я отдаю Рейгану должное за то, что он покатил дело вниз по склону к тому моменту, когда его было почти невозможно остановить ”.21


Члены новой администрации Буша видели это не так. Они чувствовали, что Рейган и Шульц были чрезмерно очарованы Горбачевым. Они считали, что его положение как советского лидера было шатким и что его в любой момент можно было заменить кем-то по образцу Брежнева или даже Сталина. Они также считали, что Рейган и Шульц преследовали неправильные приоритеты. “Наше представление состояло в том, что холодная война была не из-за баллистических ракет, а в основном из-за Восточной Европы”, - объяснил Скоукрофт в интервью. “Итак, мы отказались от контроля над вооружениями и сосредоточились на выводе советских войск из Восточной Европы”.22


Новая команда Буша решила не следовать предложению Генри Киссинджера выработать взаимопонимание с Горбачевым относительно будущего Восточной Европы. Хотя Скоукрофт был заинтересован, Буш отнесся к этому с подозрением. Тем временем Бейкер, новый государственный секретарь, был особенно без энтузиазма настроен не только по поводу сути идеи, но и по поводу возвращения центральной роли в американской дипломатии Киссинджеру. Вместо этого новая администрация провела серию обзоров советской политики, причем одно из основных исследований было посвящено Восточной Европе. Этим обзором руководила Кондолиза Райс, молодой советский специалист из Стэнфордского университета, которого Скоукрофт ввел в состав Совета национальной безопасности.


Ранней весной 1989 года Райс подготовила докладную записку, в которой утверждала, что американская политика должна выйти за рамки стратегии сдерживания времен холодной войны, разработанной Джорджем Кеннаном четырьмя десятилетиями ранее, чтобы остановить советскую экспансию в Европе. Вместо этого, утверждала Райс, новая стратегия должна заключаться в попытке интегрировать Советский Союз в институты Запада. Было трудно понять, чем этот новый подход Буша сильно отличался от идей, которые были выдвинуты сначала Шульцем в его беседе с Горбачевым в 1987 году, а затем Рейганом в его речи в Московском государственном университете в следующем году. Однако Бушу так понравилась фраза “за пределами сдерживания”, что она послужила основой для его первой речи о советской политике.23


К весне Буш и его советники решили сначала сосредоточиться на переговорах с западными союзниками, прежде чем иметь дело непосредственно с Горбачевым. В конце мая Буш совершил свою первую поездку в Европу, и во время нее он выступил в Западной Германии с речью, в которой изложил свои идеи по созданию интегрированной Европы. Целью, по словам Буша, была “единая и свободная Европа”.24


Речь Буша в тот день была примечательна тем, что в нее также входило: призыв снести Берлинскую стену. Среди его советников по внешней политике было нежелание делать это. Скоукрофт, в частности, призвал Буша не возобновлять риторику Рейгана о стене.25


Скоукрофт проиграл дебаты. Буш, выступая в Майнце, Западная Германия, напомнил своей аудитории о разделении Европы, а затем обратил особое внимание на Берлин. “Нигде разделение между Востоком и Западом не просматривается так отчетливо, как в Берлине”, - заявил Буш. “Там жестокая стена отделяет соседа от соседа и брата от брата”, - сказал новый президент. “Эта стена стоит как памятник краху коммунизма. Она должна рухнуть!”


Следующие слова Буша были безошибочно адресованы не Эриху Хонеккеру, а Горбачеву, лидеру Советского Союза. “Гласность, может быть, и русское слово, ” сказал он, “ но ‘открытость’ - это западная концепция .... Принесите гласность в Восточный Берлин!” От наследия Рейгана оказалось не так-то легко отказаться.


ЭПИЛОГ


Весной 1989 года жизнь внутри Восточной Германии демонстрировала все внешние признаки того, что идет своим чередом. 7 мая 1989 года народ Восточной Германии “проголосовал” на местных выборах. Эрих Хонеккер и его помощники провозгласили триумф стандарта. Согласно официальным данным, кандидаты от коммунистической партии набрали 98,85 процента голосов. Эти кандидаты баллотировались без оппозиции. Законы Восточной Германии о выборах не допускали голосования "против"; единственным способом избежать голосования за утвержденных кандидатов было вычеркнуть все их имена. Почти все из 12.По сообщениям, в стране приняли участие 4 миллиона зарегистрированных избирателей.1


Тремя месяцами ранее, в ночь с 5-6 февраля, Крис Геффруа, двадцатилетний официант из Восточного Берлина, попытался бежать со своим другом в Западный Берлин, перейдя канал и перемахнув через участок Берлинской стены. Геффруа предположил, что, поскольку напряженность в холодной войне ослабевает, приказ стрелять на поражение, отданный восточногерманским пограничникам, больше не будет выполняться. Он ошибался. Пограничники выстрелили в него десять раз, и он умер на месте. Друг тоже был застрелен, но выжил; его арестовали и посадили в тюрьму.


Власти Восточной Германии, однако, не могли так легко контролировать события в соседних странах Восточной Европы. На протяжении весны и лета 1989 года, подстегиваемые тем, что Горбачев поощрял “свободу выбора” для союзников Советского Союза, Венгрия и Польша приступили к политическим и социальным изменениям, имеющим столь далеко идущие последствия, что они поставили под сомнение фундаментальные договоренности, существовавшие в Европе с начала холодной войны.


В мае Венгрия сделала первый шаг, открыв свою границу с Австрией, убрав заборы и колючую проволоку, которые блокировали свободный выезд с ее территории. “У венгерской гласности много лиц, и одно из них - всемирный паспорт, который приблизил Венгрию к Западной Европе”, - объяснил Андраш Коевари, министр внутренних дел Венгрии. Венгерские официальные лица заявили, что новая свобода передвижения будет юридически распространяться только на венгров, а не на жителей других стран Восточной Европы. Однако каждый год более чем миллиону восточных немцев разрешалось проводить свой отпуск в Венгрии, больше, чем в любой другой стране. Летом 1989 года многие из этих восточных немцев совершали поездки в один конец через Чехословакию в Венгрию и пересекали границу, без разрешения, через леса или открытые поля в Австрию. Некоторым это удалось. Другие остались в Венгрии или Чехословакии, надеясь найти какой-то другой способ сделать последний шаг — в некоторых случаях обосновавшись в посольствах Западной Германии в Будапеште или Праге.


4 июня правительство Польши провело открытые парламентские выборы, первые в своем роде за более чем четыре десятилетия. Целью было заручиться общественной поддержкой программы экономических реформ, которую могла бы поддержать не только Коммунистическая партия Войцеха Ярузельского, но и оппозиционное движение Солидарности Леха Валенсы, которое, как считалось, могло бы получить меньшинство мест в законодательном органе. Вместо этого, превзойдя все прогнозы, кандидаты от "Солидарности" выиграли практически все, включая девяносто девять мест из ста в Сенате.


Рональд Рейган, в непривычной роли экс-президента, быстро воспользовался этими изменениями в Венгрии и Польше, призвав новую администрацию Буша перестать быть такой отчужденной по отношению к Михаилу Горбачеву. “Этой весной в мире происходят удивительные вещи”, - сказал Рейган, выступая в Лондоне через девять дней после голосования в Польше. “Это правда, что Запад мог бы спокойно наблюдать, пока это происходит .... Но именно тогда, когда вы сильны и чувствуете себя комфортно, вам следует рисковать.”В частности, сказал Рейган, Соединенные Штаты и их союзники должны “пойти на риск того, что Советы настроены серьезно в своих усилиях по достижению подлинных сокращений вооружений с Западом”.


Как и в Белом доме, Рейган подчеркнул важность личной роли Горбачева как советского лидера, повторив аргументы, которые он приводил, находясь в Белом доме. Высокопоставленные чиновники новой администрации Джорджа Буша-старшего, такие как министр обороны Дик Чейни и заместитель советника по национальной безопасности Роберт Гейтс, утверждали, что американская политика не должна быть сосредоточена на Горбачеве. Рейган утверждал прямо противоположное. “Я считаю, что Михаил Горбачев - лучший из советских людей и, вероятно, единственная надежда изменить ситуацию”, - сказал Рейган.2


Горбачев и лидеры Восточной Европы собрались на саммит организации Варшавского договора в начале июля. Советский лидер ясно дал понять, что он ничего не сделает, чтобы обратить вспять политические изменения в Венгрии и Польше, и что другие коммунистические лидеры не могут рассчитывать на то, что Советский Союз введет войска. Риторика Горбачева была возвышенной. “Мы говорим о конце периода, который длился более сорока лет, о начале перехода к новому международному порядку”, - сказал Горбачев. В своем ответе Хонеккер был менее оптимистичен. “Глядя на состояние международных дел, мы не можем сказать, что произошли фундаментальные изменения к лучшему”, - сказал он Горбачеву и собравшимся лидерам коммунистической партии. (За несколько недель до этого было подслушано, как жена Хонеккера, Марго, размышляла вслух: “Кто бы мог подумать, что контрреволюция придет к нам из Советского Союза?”)3


В конце августа в Польше было сформировано новое коалиционное правительство во главе с "Солидарностью". В течение всего лета лидеры коммунистической партии Польши сопротивлялись, но Горбачев в конце концов помог убедить их уступить место первому некоммунистическому правительству в Варшавском договоре. Через несколько дней Венгрия сбросила следующую туфлю: ее правительство объявило, что с 11 сентября оно отменит ограничения на поездки восточных немцев в Австрию. В результате исход восточных немцев стал более масштабным и неистовым. В Чехословакии толпы восточных немцев у посольства Западной Германии в Праге выходили из-под контроля. Каждый день новые участники забирались в здание по стенам и сидели внутри на корточках, выпрашивая кровати, воду и ванные комнаты.


К сентябрю 1989 года ощущение перемен стало волнующим. “Поляки свергли свое коммунистическое правительство. И в Венгрии вы могли просто почувствовать это, что у коммунистов менялось руководство”, - вспоминал Гельмут Коль, тогдашний канцлер Западной Германии, в интервью много лет спустя. Западная Германия спокойно предоставляла кредиты и другие финансовые льготы для поощрения реформ. “У нас была простая стратегия: мы должны поддерживать поляков, мы должны поддерживать венгров, это означает экономическую поддержку, политическую поддержку, все, что они захотят”, - сказал директор школы Коля советник по внешней политике Хорст Тельчик. Родившийся в Судетах, западной части Чехословакии, Тельчик играл ведущую роль в отношениях Западной Германии с Восточной Европой. В августе Тельчик организовал президенту Венгрии Миклошу Немету тайную встречу в Западной Германии с Колем. В конце сентября, вскоре после снятия ограничений на поездки, Венгрия получила от правительства Западной Германии кредит в размере 500 миллионов марок (около 250 миллионов долларов).4


Восточная Германия была более сложной проблемой. Правительство Коля было осторожным: стремилось использовать свои финансовые рычаги, но неохотно делало что-либо, что могло бы вызвать беспорядки или контрреакцию. В конце сентября министр иностранных дел Западной Германии Ханс-Дитрих Геншер заключил деликатное соглашение с правительством Хонеккера: нескольким тысячам восточных немцев, разбивших лагерь в Праге, будет разрешено уехать в Западную Германию, но только в специальных закрытых поездах, которые будут проходить через территорию Восточной Германии. Эта договоренность позволила Хонеккеру сохранить некоторое лицо, заявив, что те, кто покидал его страну, были изгнаны.


Беженцы в Праге неохотно садились в поезда, опасаясь, что их обманывают и задержат во время пересечения границы через Восточную Германию. В результате Западная Германия согласилась разместить в поездах своих собственных должностных лиц в качестве гарантов соглашения и безопасности беженцев. Уолтера Ишингера, тогда молодого чиновника Министерства иностранных дел Германии, отправили в Прагу на одном из поездов. Там было неотапливаемо и сыро, без еды. Когда поезд проходил через Восточную Германию, другим восточным немцам пришлось блокировать попытки запрыгнуть на него. В предрассветные часы поезд наконец прибыл в западногерманский город Хоф в Баварии. Восточногерманские пассажиры, умирающие от голода и холода, начали кричать: “Freiheit, freiheit (”Свобода, свобода")".5


Их успех побудил других восточных немцев уехать или, по крайней мере, подумать об отъезде. Свобода передвижения была единственным волнующим политическим вопросом в Восточной Германии. Ограничение эмиграции лежало в основе репрессивного аппарата Хонеккера; в конце концов, это было причиной возведения Берлинской стены. “Если и было какое-то массовое недовольство [среди восточных немцев], то это была невозможность выехать за границу”, - писал историк Чарльз С. Майер. Теперь, благодаря соседям Восточной Германии, система контроля за поездками разваливалась.


В Восточной Германии не появилось ни одного лидера-диссидента, сравнимого по статусу с Валенсой в Польше или Вацлавом Гавелом в Чехословакии. Весной 1989 года первые зачатки движения можно было заметить в Лейпциге, где серия молитвенных собраний по понедельникам вечером начала привлекать сотни протестующих. В конце сентября, на фоне кризиса с восточногерманскими беженцами, эти ранее скромные демонстрации в Лейпциге собрали пять тысяч человек. Вечером в следующий понедельник число выросло до двадцати тысяч, а 9 октября - более семидесяти тысяч. К тому времени протесты распространились на Восточный Берлин и всю Восточную Германию.


Хонеккер терял контроль не только над страной, но и над руководством коммунистической партии. В течение нескольких месяцев он планировал торжественное празднование 7 октября, сороковой годовщины создания восточногерманского государства, с огромным парадом и обзорным стендом из приезжих лидеров коммунистической партии. Действительно, одной из причин решения Хонеккера разрешить восточногерманским беженцам покинуть Прагу было желание избежать конфуза накануне 7 октября.


Вместо этого юбилейный гала-концерт ускорил падение Хонеккера. В тот день он сопровождался демонстрациями протеста как в Восточном Берлине, так и в других местах. Горбачев прилетел на церемонию, но его присутствие лишь подчеркнуло непопулярность режима Хонеккера. На улицах простые люди, игнорируя собственного лидера, кричали “Горбачев! Горбачев!” Даже официально организованное факельное шествие молодых восточных немцев, состоящее в основном из членов коммунистической партии и их семей, вызвало скандирование “Горбачев! Перестройка! Помогите нам!”6


В течение предыдущих четырех лет Горбачев несколько раз встречался с Хонеккером и убеждал его продолжать реформы. “Это было так, как если бы я разговаривал с кирпичной стеной”, - позже писал Горбачев. Во время своего визита в Восточный Берлин в октябре 1989 года советский лидер подумал, что Хонеккер выглядел так, словно находился в трансе. Когда двое мужчин встретились наедине в течение трех часов, Хонеккер просто осудил протесты и перечислил успехи своего собственного режима. Позже, на встрече с другими лидерами коммунистической партии Восточной Германии, Горбачев выступил с туманным предупреждением: “История наказывает тех, кто приходит слишком поздно”.7


Перед демонстрациями 9 октября в Лейпциге власти Восточной Германии сформировали тысячи вооруженных полицейских и рассматривали возможность применения силы. Знаменитый дирижер городского оркестра Курт Мазур и представители местной коммунистической партии выступили с призывом к диалогу и сдержанности. Это позволило избежать кровопролития, но не остановило демонстрации. В следующий понедельник, 16 октября, более 150 000 протестующих собрались в Лейпциге.


Два дня спустя, после заседания Политбюро, Хонеккер подал в отставку с поста секретаря партии, который он занимал в течение восемнадцати лет. Другие лидеры коммунистической партии Восточной Германии неделями тайно говорили о необходимости кого-то нового на вершине. Их избраннику, Эгону Кренцу, было пятьдесят два года, на четверть века моложе Хонеккера, но он вряд ли представлял далеко идущие перемены. Воспитанный как протеже Хонеккера ég é, он прошел тот же карьерный путь, что и его предшественник, начав со Свободной немецкой молодежи, коммунистической молодежной организации, и в конечном итоге став членом Политбюро, отвечающим за аппарат безопасности. Кренц немедленно приступил к разработке какой-то новой программы с подобием реформ, которая могла бы разрядить нескончаемые демонстрации. Однако в течение следующих трех недель протесты разрослись до сотен тысяч человек на улицах Лейпцига и Восточного Берлина.


Кренц также попробовал еще одну тактику: заручиться новой поддержкой Советского Союза. У него были правильные полномочия. В начале своей карьеры он провел три года в Москве, посещая партийную школу Центрального комитета Коммунистической партии. Он свободно говорил по-русски. Он встречался с Горбачевым несколько раз, сначала на следующий день после того, как Горбачев стал советским лидером в 1985 году, и снова на сессиях организации Варшавского договора, где Горбачев отчитывался перед лидерами Восточной Европы о своих встречах с Рейганом.


Кренц прилетел в Москву и 1 ноября 1989 года провел четырехчасовую беседу с Горбачевым. В ней он обратился с жалобным призывом, используя грубую семейную метафору. “Михаил Сергеевич, вы все еще отстаиваете свое отцовство?” Спросил Кренц. Горбачев, сбитый с толку, сказал, что не понял вопроса. “Вы [Советы], по сути, являетесь отцом Германской Демократической Республики [Восточная Германия]”, - продолжил Кренц. “Германская Демократическая Республика - это дитя, рожденное в результате победы советской армии над немецким фашизмом. Вы все еще придерживаетесь своего отцовства?”8


“Эгон, как ты можешь задавать такой вопрос?” ответил Горбачев. Он сказал Кренцу, что Советский Союз по-прежнему поддерживает Восточную Германию. На самом деле, сказал Горбачев, он говорил с Джорджем Бушем, премьер-министром Великобритании Маргарет Тэтчер и президентом Франции Франсуа Миттераном — все они заверили его, что воссоединение Германии не стоит на повестке дня. Кренц покинул встречу, убежденный, что Горбачев был другом и союзником, который хотел только лучшего для восточногерманского режима. Много лет спустя в интервью Кренц с горечью сказал о Горбачеве: “Моя ошибка заключалась в том, что я доверял ему”.9


Однако в Восточном Берлине беспорядки продолжались, и Кренц потерпел неудачу в нескольких все более отчаянных попытках остановить их. В начале ноября он объявил о пакете реформ, включая отмену обязательной военной службы и терпимость к инакомыслию. Его инициатива не имела большого влияния. 4 ноября около 500 000 демонстрантов вышли на Александерплац в Восточном Берлине с плакатами, призывающими к свободным выборам и переводу Штази, восточногерманской секретной полиции, на производственную работу. Два дня спустя 750 000 человек приняли участие в демонстрациях по всей Восточной Германии. 7 ноября восточногерманский кабинет министров подал в отставку, и в течение двадцати четырех часов члены Политбюро также ушли в отставку. Назначая некоторых сменщиков, Кренц также туманно сообщил стране, что в будущем состоятся свободные демократические выборы.10


В условиях продолжающихся беспорядков на улицах и неуверенности в смене руководства было практически неизбежно, что ослабленный восточногерманский режим совершит ошибку. Это произошло. Днем 9 ноября Центральный комитет коммунистической партии, вновь стремясь вернуть себе хотя бы каплю общественной поддержки, принял решение о далеко идущей реформе правил проезда. Идея состояла в том, чтобы позволить восточным немцам напрямую выезжать в Западную Германию, минуя третьи страны, такие как Чехословакия. Кренц и его помощники представляли себе упорядоченный процесс. Правила были направлены на разрешение эмиграции, не обязательно для открытия границы для однодневных поездок, туризма или других беспрепятственных поездок туда и обратно. Пограничники потребовали бы от восточных немцев предъявить паспорта, и хотя они были бы гораздо более снисходительны, чем в прошлом, они все равно регулировали бы отток. “Это должно было произойти очень по-прусски, очень точным образом”, - утверждал Кренц много лет спустя.


Предполагалось, что новые правила вступят в силу на следующий день, 10 ноября. Однако в конце дня Кренц передал новые правила другому высокопоставленному чиновнику коммунистической партии, Гентеру Шабовски; Кренц сказал, что Шабовски мог бы рассказать средствам массовой информации о новом развитии событий, но не посвятил его тщательно в детали. Шабовски все еще не успел внимательно ознакомиться с новыми правилами, когда началась пресс-конференция. В письменном объявлении для прессы, датированном 10 ноября, говорилось, что после этого изменения вступят в силу “немедленно.Но когда журналисты спросили Шабовски, когда правила вступят в силу, он быстро просмотрел свои документы, пропустил дату начала 10 ноября и ответил: “Немедленно”.


Его ответ транслировался по восточногерманским и западногерманским телеканалам и по всему миру. Он оставил впечатление, что с этого момента больше не будет ограничений на проход через Берлинскую стену. Сразу же огромные толпы жителей Восточного Берлина устремились к контрольно-пропускным пунктам у Берлинской стены. В вакууме руководства пограничники не знали своих инструкций и в течение нескольких часов не могли получить никаких указаний. Постепенно они пропускают все больше и больше восточных немцев. Сначала пограничники проштамповали документы, удостоверяющие личность каждого человека; через короткое время они перестали делать даже это. Их замешательство и нерешительность правительства Восточной Германии оказались решающими. Спустя двадцать восемь лет Берлинская стена была открыта.


Кренц не знал, что делать. Он не хотел прибегать к силе; несколькими днями ранее он издал приказ, предписывающий пограничникам не применять оружие против демонстрантов. “В тот же вечер я пытался дозвониться Горбачеву, но не смог дозвониться”, - сказал Кренц в интервью для этой книги. На следующий день обезумевший Вячеслав Кочемасов, советский посол в Восточном Берлине, позвонил Кренцу, требуя рассказать, что он сделал и почему. Советский Союз всегда занимал позицию, согласно которой Восточная Германия не была высшей законной властью над границами между Востоком и Западом Берлин, потому что город все еще находился под соглашением четырех держав: Советов, американцев, британцев и французов. Кренц сказал советскому послу, что, как только начался отток населения, он решил не делать ничего, что могло бы поставить под угрозу человеческую жизнь. Кочемасов попросил его немедленно написать телеграмму Горбачеву с объяснением произошедшего. Кренц так и сделал. Через два часа Кочемасов перезвонил. “Товарищ Эгон, - заявил он, - от имени Михаила Сергеевича Горбачева я хотел бы поздравить вас с предпринятым вами смелым шагом”.11


И снова роль Горбачева оказалась решающей для исхода. Советский Союз мог вмешаться. Этого не произошло. Горбачев проложил путь к эпохальным переменам, сначала направив общую внешнюю политику Советского Союза по новому курсу, затем согласившись с далеко идущими политическими изменениями в Польше и Венгрии и, наконец, самым драматичным образом из всех, позволив снести Берлинскую стену.


Есть признаки того, что Горбачев не предвидел последствий того, что он делал. Он считал, что разрешение восточным немцам покинуть страну помогло бы восстановить новое равновесие, при котором два немецких правительства продолжали бы сосуществовать тем или иным образом. 17 ноября Москву посетила делегация французских и западногерманских законодателей, которые были первыми европейскими официальными лицами, побеседовавшими с Горбачевым после падения стены. Вальтер Ишингер, западногерманский дипломат, сопровождавший делегацию, был поражен, обнаружив невозмутимость советского лидера. Он стремился преуменьшить значение того, что произошло.


Законодатели спросили Горбачева о длинных очередях восточногерманских автомобилей на границах, стремящихся пересечь границу с Западной Германией. “Меня это не беспокоит. Это нормально”, - сказал им Горбачев. “Видите ли, правительство Восточной Германии приняло несколько глупых решений, которые привели к тому, что ситуация в Восточной Германии стала похожа на скороварку. Они не позволяли людям путешествовать. И теперь мы сняли крышку со скороварки. Вы можете быть уверены, что на следующей неделе или через пару недель все они вернутся, и жизнь продолжится ”.12


Жизнь не продолжалась, по крайней мере, не так, как предполагал Горбачев. Последствия ноябрьских событий 1989 года оказалось невозможно сдержать. В течение нескольких часов после падения Берлинской стены даже Вилли Брандт, бывший канцлер Западной Германии, который возглавил процесс улучшения отношений с Восточной Европой, туманно говорил об объединении Восточной и Западной Германии. В течение нескольких недель Коль сделал официальное предложение по достижению этой цели; и в течение года две Германии воссоединились. В течение двух лет после падения Берлинской стены рухнула и собственная коммунистическая партия Горбачева, а вместе с ней и империя, построенная Советским Союзом.


Холодная война закончилась. В течение многих лет многие политические лидеры Америки и наиболее авторитетные эксперты по внешней политике, такие как Ричард Никсон и Генри Киссинджер, говорили о конфликте между двумя сверхдержавами как о длительном тупике. Рональд Рейган, напротив, осознал возможность того, что холодная война может закончиться. В этом Рейган оказался прав. Он не “выиграл” холодную войну так, как позже утверждали американские консерваторы. Скорее, Горбачев покинул поле боя. И все же Рейган поддержал Горбачева в нужное время. Он подорвал советское восприятие Соединенных Штатов как врага, тем самым помогая Горбачеву получить признание и передышку, необходимые ему для продолжения внутренних реформ, которые оказались необратимыми. В то время как Никсон неоднократно изображал Горбачева как еще одного жесткого советского лидера, человека из стали, стремящегося восстановить советскую власть, Рейган пришел к более точному прочтению.


Преемники Рейгана в конце концов согласились с его взглядом на значимость Горбачева. После первоначальной “паузы”, длившейся более шести месяцев, президент Джордж Буш-старший и его старшие советники Брент Скоукрофт и Джеймс Бейкер решили провести собственную встречу на высшем уровне с Горбачевым. В конце октября Буш объявил, что вскоре встретится с советским лидером на Мальте. Десять дней спустя, еще до встречи двух лидеров, восточные немцы начали прорываться через Берлинскую стену. Буш был осторожен в своих публичных комментариях, неспособный использовать риторику, которую мог бы использовать Рейган, и не желающий говорить ничего, что могло бы поставить Горбачева в неловкое положение. “Я не собираюсь танцевать на стене”, - язвительно заметил Буш. Скоукрофт сказал журналистам, что Восточная Германия, вероятно, останется отдельным государством в советской сфере влияния.13


В течение двух лет советская политика Буша была так же тесно связана с Горбачевым, как и политика Рейгана, даже несмотря на то, что Горбачев терял поддержку внутри страны. “Они жалуются, что мы придаем слишком большое значение Горбачеву, но мы получаем от него выгодные предложения по всему миру”, - заметил Бейкер летом 1991 года.14 Горбачев и его коммунистическая партия отстранены от власти после неудачной попытки государственного переворота в августе. Но до беспорядков, 31 июля, Буш и Горбачев подписали новый договор о сокращении баллистических ракет большой дальности и ядерного оружия — шаг к цели, которую Рейган и Горбачев преследовали в Рейкьявике, - сокращению или ликвидации ядерного оружия.


Когда советская империя начала рушиться, Ричард Никсон совершил еще один поворот. В конце 1980-х годов Никсон присоединился к правой критике советской политики Рейгана; он неоднократно высказывал предположение, что Рейган был слишком очарован Горбачевым и слишком хотел сократить ядерный арсенал Америки. Однако к началу 1990-х годов Никсон переориентировался на левых политиков, на этот раз призывая к более примирительной политике в отношении Москвы и большей поддержке демократии в России.


В частности, Никсон критиковал администрацию ДжорджаБуша-старшего за то, что она не оказала большей экономической помощи России. В начале 1992 года, вскоре после распада Советского Союза, Никсон осудил “трогательно” недостаточную экономическую поддержку администрации Буша новому правительству Бориса Ельцина. “Ставки высоки, и мы играем так, как если бы это была игра с пенни-анте”, - написал Никсон в служебной записке, которая просочилась в New York Times . Слова Никсона заставили администрацию Буша перейти к обороне; чиновники бросились защищать администрацию от обвинения в том, что она, возможно, каким-то образом “теряет” Россию, не предоставляя достаточного количества денег.


Наблюдая за происходящим из уединения в Калифорнии, Джордж Шульц был поражен. Рекомендация Никсона нанесла большой ущерб, считал Шульц, потому что она помогла укрепить в России представление о том, что путь к экономическому процветанию лежит через помощь из-за рубежа. Прежде всего, Шульца интересовало, что случилось с Никсоном, которого Шульц в годы правления Рейгана считал ястребом. “Он переключился с одного конца политического спектра на другой”, - сказал Шульц, жестикулируя руками, чтобы показать переход от одного конца политического спектра к другому.15 Одно из объяснений поведения Никсона, возможно, было предоставлено Сама история New York Times. В отчете о записке Никсона говорилось, что это было “последнее из многих заявлений государственной политики, которые помогли восстановить имидж бывшего президента, с позором ушедшего в отставку в 1974 году из-за Уотергейтского скандала”.16


Стремление Никсона оказать помощь России привлекло поддержку кандидата в президенты от Демократической партии Билла Клинтона. Через несколько недель после его инаугурации Клинтон попросил Никсона приехать в Белый дом, чтобы поговорить о России. Никсон развернул интенсивную кампанию, чтобы получить приглашение от Клинтона, заручившись помощью республиканского политического консультанта Роджера Стоуна и советника Клинтона Дика Морриса. На этот раз не было никакой секретности, подобной той, которая царила, когда Никсон посетил Белый дом Рейгана шестью годами ранее. Встреча Никсона и Клинтон была обнародована, к немалому удовлетворению Никсона. “За двенадцать лет ни Рейган, ни Буш ни разу не включили меня в график работы Белого дома и не опубликовали ни одной фотографии”, - сказал Никсон одному из своих помощников.17


В сентябре 1990 года Рональд и Нэнси Рейган совершили свою первую поездку в Советский Союз с тех пор, как покинули Белый дом. В Санкт-Петербурге (тогда называвшемся Ленинградом) они встретились со старым другом, советником и неофициальным посредником Рейгана Сюзанной Мэсси. Ее сын Роберт выжил, несмотря на гемофилию; он продолжал работать епископальным священником и общественным активистом. Сама Мэсси в конце концов развелась, снова вышла замуж и переехала в Мэн, продолжая при этом посещать Россию.


Мэсси так и не восстановила то влияние, которым она пользовалась при Рональде Рейгане в период с 1984 по 1986 год, когда взгляды президента на Советский Союз менялись. Она была аутсайдером, а не дипломатом; она потерпела неудачу в своей кампании по назначению послом Рейгана в Москве; и после скандала "Иран-Контрас" недавно созданный Рейганом Совет национальной безопасности питал здоровое недоверие к неофициальным посредникам и носителям сообщений. Когда Анатолий Добрынин отправил сообщение непосредственно Рейгану через Мэсси в начале 1988 года, президент и его помощники решили не отвечать. Мэсси попросила включить ее в состав делегации для визита Рейгана в Москву, но президент отклонил ее просьбу (наряду с аналогичными обращениями других более выдающихся американцев, таких как Арманд Хаммер и Пол Лаксалт).18


До конца президентского срока Рейгана Мэсси по-прежнему разрешалось посещать президента несколько раз в год, но она больше не могла преуспевать, как это было раньше, в обход его помощников и советников. Летом 1988 года, после организации обеда в резиденции Белого дома с президентом и Нэнси Рейган, она отправила Рейгану личную записку, написанную от руки. “Я очень надеюсь, что мы будем одни, только мы трое, чтобы поговорить так же открыто и неформально, как в прошлые разы в этой обстановке”, - сказала она. Вместо этого Колин Пауэлл и Кеннет Дуберштейн, тогдашний советник по национальной безопасности и глава аппарата Белого дома, присоединились к обеду и следили за разговором. К этому моменту Рейган, сам посетивший Советский Союз, пришел к выводу, что Мэсси может сказать мало нового. Обед был “странным”, - записал он в своем дневнике. Мэсси обычно делился внутренней информацией или озарениями, но на этот раз то, что Мэсси предложил, было “почти как рассказ о путешествии”.19


Будучи бывшим президентом в Санкт-Петербурге в 1990 году, Рейган был более доволен тем, что получил рассказ о путешествиях. Мэсси устроила Рейганам экскурсию по Павловскому дворцу под Санкт-Петербургом; именно книги Мэсси о русской культуре и о Санкт-Петербурге впервые привлекли к ней внимание Рейгана шестью годами ранее. Рейган ходил на церковные службы, возлагал цветы к могилам Достоевского и Чайковского и восхвалял движение к политической либерализации в Советском Союзе.


Во время этой поездки Рейган также приложил все усилия, чтобы протянуть руку помощи Горбачеву, поддерживая его усилия по предотвращению распада Советского Союза. Выступая с речью в Москве, Рейган предупредил, что пятнадцати советским республикам не следует позволять своему стремлению к независимости заходить слишком далеко. “Разногласия могут быть разрешены справедливыми для всех способами, но разум должен преобладать над страстями, если мы хотим создать климат, способствующий урегулированию разногласий”, - сказал Рейган. (Когда преемник Рейгана Джордж Х. У. Буш высказал аналогичные взгляды во время визита в Украину в следующем году, критики в Соединенных Штатах осудили то, что они назвали речью с курицей по-киевски. То, что сказал Рейган, не сильно отличалось.)20


Во время поездки Рейгана в 1990 году Мэсси заметила одну вещь, которая показалась необычной. Нэнси Рейган крепко держала своего мужа за руку, не позволяя ему отходить слишком далеко.21


Старые друзья Рейгана начали замечать перемены в начале 1990-х годов. Летом 1991 года Ричард Аллен, Эд Миз и Мартин Андерсон — трое первых сторонников Рейгана в консервативной среде, каждый из которых знал его с 1960-х годов, - подошли к Рейгану в Богемской роще в Калифорнии. “Он был поражен”, - вспоминал Аллен. “Я видел, что он понятия не имел, кто мы такие”.22


Помощники Рейгана до 1994 года настаивали, что все было в порядке. В начале того же года Рейган вылетел на Восточное побережье, и когда он прибыл в Нью-Йорк, он казался “немного не в себе”, вспоминал Фредерик Дж. Райан-младший, который в то время занимал пост главы администрации Рейгана и отвечал за его деятельность в качестве бывшего президента. “Просто казалось, что у него действительно тяжелый случай смены часовых поясов”. Из Нью-Йорка Рейган вылетел в столицу страны, чтобы выступить с программной речью на республиканском мероприятии по сбору средств, приуроченном к празднованию восемьдесят третьего дня рождения Рейгана. В отеле "Вашингтон" Райан заметил, что Рейган казался еще более дезориентированным. На церемониях, на которых присутствовали такие светила, как Маргарет Тэтчер, Рейган начал свою речь нарочито медленно, по одному слову за раз. Что-то не так, подумал Райан. Наконец, Рейган заметил телесуфлер и приступил к чтению своей речи без дальнейших затруднений.23


Рейган раз в год тайно летал в клинику Майо для тщательного двухдневного обследования. В конце лета 1994 года тамошние врачи сказали, что обнаружили потерю памяти, которая выходит за рамки нормального старения. Клиника направила врача в Лос-Анджелес, чтобы провести несколько дней с Рейганом и понаблюдать за ним. Врач пришел к выводу, что у Рейгана болезнь Альцгеймера.


Помощники Рейгана думали о том, чтобы сохранить болезнь в секрете; они могли бы сказать только, что бывший президент решил больше не появляться на публике и удалился на свое ранчо. Тем не менее, некоторые другие медицинские проблемы Рейганов — рак толстой кишки президента, использование им слухового аппарата, мастэктомия его жены - были обнародованы. В нескольких случаях Рональд или Нэнси Рейган получали письма от обычных людей, которые прошли тестирование или которые иным образом были благодарны за публичное обсуждение медицинских проблем. Рейганы также решили раскрыть болезнь Альцгеймера . 5 ноября 1994 года офис Рейгана в Лос-Анджелесе опубликовал рукописное письмо к американскому народу, в котором говорилось, что у него была ранняя стадия болезни Альцгеймера. “Сейчас я начинаю путешествие, которое приведет меня к закату моей жизни”, - сказал он.


Постепенно президентство Рейгана и последние годы холодной войны сошли на нет. В какой-то момент Джордж Шульц нанес визит в дом Рейгана. Пока он был там, бывший президент встал, вышел на улицу и подошел к одному из своих помощников в секретной службе. “Итак, кто этот человек там?” тихо спросил бывший президент, имея в виду своего бывшего госсекретаря. “Я знаю, что он очень важен, но я не знаю его имени”.24


ЗАКЛЮЧЕНИЕ


Нэнси Рейган сидела в почти пустом патио отеля "Бел Эйр" в Лос-Анджелесе, одном из ее любимых мест отдыха, одетая в светло-зеленый костюм, ее глаза были прикрыты солнцезащитными очками. Она пыталась ответить на вопросы писателя о своем муже. Был тихий, приятный день в середине недели, 29 июня 2005 года.


Недавно она впервые посетила Вашингтон после смерти своего мужа более года назад. Во время посещения Белого дома в качестве гостя Джорджа У. Буш, она внезапно столкнулась с новой атмосферой с тех пор, как жила там два десятилетия назад. В середине дня, когда она смотрела телевизионное новостное шоу, внезапно ворвались агенты секретной службы и, преодолев ее попытки игнорировать их, увели ее в безопасный бункер глубоко под Белым домом.


Как оказалось, причиной было то, что небольшой самолет Cessna отклонился от курса из сельской Пенсильвании в ограниченное воздушное пространство над Вашингтоном. Истребители F-16 ВВС были подняты на перехват самолета и были близки к тому, чтобы сбить его, прежде чем самолет, управляемый сбитым с толку пилотом, наконец отвернул. Этот инцидент стал напоминанием о том, что после событий 11 сентября 2001 года Белый дом изо дня в день становился все более раздражительным, чем это было на пике холодной войны. Советский Союз обладал значительно большей огневой мощью, чем любая террористическая группировка, но также был значительно более предсказуем. Фактически, за восемь лет, в течение которых она жила в Белом доме, Нэнси Рейган ни разу не видела бункер под ним — и даже не знала о его существовании. “Может быть, они показали это Ронни”, - размышляла она.1


К 2005 году у миссис Рейган, что неудивительно, было мало новых историй, которые она была готова рассказать. Рассказывая о втором сроке правления своего мужа и последних годах холодной войны, она вернулась на знакомую почву, по которой ступала много раз прежде. Она подробно остановилась на эпизодах, в которых она сыграла центральную роль, таких как увольнение главы администрации Белого дома Дональда Ригана в начале 1987 года и ее продолжающаяся вражда с женой Михаила Горбачева Раисой. Она дала характеристики своего мужа, которые соответствовали царящим образам. “Он был абсолютно лишен лукавства, Ронни”, - утверждала Нэнси Рейган . “Он просто предположил, что другие люди тоже были такими”.


Абсолютно без лукавства. Это интерпретация Рейгана, которая сохранилась как среди консерваторов, которые жаждут видеть в нем человека незамысловатых добродетелей, так и среди либералов, которые цепляются за убеждение, что он был тупицей. Это версия Рейгана, которую многие почерпнули из его телевизионных выступлений, где его ответы на вопросы часто были шаблонными; из встреч, на которых он отводил посетителей и конфронтацию историями и шутками; даже из его дневников, где он записывал события дня (по крайней мере, большинство из них) в упорядоченной форме и с несколькими краткими впечатлениями. Это точка зрения Рейгана , выдвинутая его женой, которая посвятила большую часть своей жизни защите его имиджа, при необходимости прибегая к хитрости. Действительно, возможно, именно так Рейган воспринимал себя.


И все же любое изучение политики Рейгана в последние годы холодной войны покажет, что он действовал с тем, что, безусловно, выглядит как коварство — или если не коварство, то коварные инстинкты. Его действия иногда не соответствовали его риторике — и именно по сочетанию этих двух факторов, его слов и его действий, следует судить Рейгана. Громкие антисоветские речи способствовали мобилизации поддержки примирительной политики. И наоборот, продолжающаяся дипломатия позволила Рейгану легче произносить речи, подтверждающие веру в демократические принципы, не вызывая раздражения у Горбачева и других советских лидеров. Посетители обнаружили, что Рейгана практически невозможно вычислить, и часто в этом был смысл. “Он умел очаровывать людей, не отступая ни на дюйм”, - заметил Фрэнк Карлуччи, его советник по национальной безопасности.2


Безусловно, личный стиль работы Рейгана иногда казался странным или даже, иногда, смущающим. Он решил подписать важный договор о контроле над вооружениями с Горбачевым в дату и время, установленные астрологом его жены. Он использовал драгоценное время встречи на высшем уровне, чтобы рассказывать шутки, которые заставляли съеживаться его собственных советников. К последнему году своего пребывания у власти он был настолько оторван от повседневных событий, что его высшие подчиненные принимали многие решения самостоятельно, не ставя его в известность.


Тем не менее, суждения, на которых он основывал свою политику в отношении Советского Союза в этот период, обычно оказывались правильными — даже тогда, когда, оглядываясь назад, другие видные американские политические лидеры и эксперты по внешней политике ошибались. Рейган предположил, что Горбачев олицетворял значительные перемены — что он был не просто еще одним в ряду лидеров, стремящихся восстановить советскую власть по всему миру, несмотря на то, что утверждали как консерваторы, так и "старые руки", такие как Ричард Никсон и Генри Киссинджер. Он чувствовал, что советская экономика была в отчаянном состоянии. Он справедливо полагал, что Советский Союз в конечном итоге будет готов заключить соглашения о контроле над вооружениями без ряда условий, которые он ранее выдвинул. Он решил, что Горбачев не будет сильно реагировать на его речь у Берлинской стены, несмотря на то, что говорили Государственный департамент и Совет национальной безопасности. Прежде всего, Рейган признал, что холодная война не была постоянным состоянием дел; что рано или поздно она может подойти к концу.


Кажется справедливым спросить: в какой степени это было приписано самому Рейгану? Или, говоря иначе, был ли Рейган просто инструментом или средством, используемым другими людьми, в других интересах? Подобные вопросы возникают не только из-за кажущейся простодушности Рейгана, но и из-за его зачастую пассивного подхода к принятию решений. Изучение записей, однако, показывает, что ни один человек или группа не “владели” Рейганом.


Одним из частых утверждений, наиболее распространенных в первые годы пребывания Рейгана в Белом доме, было то, что он был всего лишь инструментом консервативных сил — правых группировок в центре США и военных ястребов в Вашингтоне. Но за восемь лет пребывания Рейгана у власти эта интерпретация становилась все более неправдоподобной, а к последним трем годам его пребывания у власти она стала явно ложной. Если бы Рейган был просто марионеткой американских правых, не было бы ни объятий Горбачева, ни стремления сократить поставки ядерного оружия и ракет в Америку, ни договора о запрещении ракет средней дальности в Европе, ни переговоров об освобождении заключенного журналиста Николаса Данилоффа, ни отказа от ярлыка “империи зла”. Если бы Рейган прислушался к пожеланиям консерваторов, то Джордж Шульц был бы заменен на посту государственного секретаря кем-то вроде Джин Киркпатрик.


В течение последних трех лет пребывания Рейгана на посту президента разочарованные американские консерваторы регулярно выдвигали противоположную теорию: что он стал инструментом клики “умеренных” внутри своей администрации. Они жаловались на то, что президент в своей политике по отношению к Советскому Союзу выполнял повестку дня группы официальных лиц, включая Шульца, Фрэнка Карлуччи, Колина Пауэлла и Говарда Бейкера, а Нэнси Рейган скрывалась на заднем плане. Консерваторы продолжали кричать: “Пусть Рейган будет Рейганом” - лозунг, подразумевающий, что Рейган был тем, кем они его считали или хотели, чтобы он был.


На самом деле, эта предполагаемая “умеренная” фракция также не владела Рейганом. Шульц и другие в Государственном департаменте и Совете национальной безопасности неоднократно, но тщетно пытались убедить Рейгана изменить речь о Берлинской стене и убрать из нее основную фразу: “Мистер Горбачев, разрушьте эту стену”. В 1988 году Шульц и другие очень хотели, чтобы Рейган заключил с Горбачевым второй крупный договор о контроле над вооружениями для ограничения межконтинентальных ракет. Но решение принимал Рейган, а не Шульц, и в конце концов администрация решила повременить.


Влияние политики второго срока Рейгана — его встреч на высшем уровне с Горбачевым, его договора о контроле над вооружениями, его заявления о том, что империи зла больше не существует, — ощущалось как внутри Соединенных Штатов, так и в Советском Союзе.


У себя дома Рейган постепенно подводил американскую общественность к осознанию того, что Советский Союз меняется и холодная война идет на спад. Он преодолел сопротивление правых политических сил, фактически маргинализировав их. Осенью 1987 года не только ведущие консервативные обозреватели, но и все кандидаты в президенты от республиканской партии, за исключением вице-президента ДжорджаБуша-старшего, атаковали Рейгана за его неконфронтационный подход к Горбачеву. В Сенате республиканские консерваторы, такие как Дэн Куэйл, решительно оспаривали договор Рейгана о контроле над вооружениями. Но, в конце концов, оппозиция растаяла; договор Рейгана получил более девяноста голосов. В конце концов, Рейган был политическим лидером и, по сути, символом американского консерватизма в течение двух десятилетий. В этой драме конца холодной войны ему удалось ослабить оппозицию внутри страны там, где другие американские лидеры вполне могли потерпеть неудачу. Горбачев и его помощники признали политическое значение Рейгана. “Его большим плюсом был его авторитет внутри страны”, - сказал Анатолий Адамишин, заместитель министра иностранных дел СССР. “Другие лидеры, такие как [вице-президент Джордж Х. У.] Бушу пришлось угождать политическим силам. Но Рональд Рейган смог преодолеть сопротивление ястребов”.3


В Советском Союзе влияние политики второго срока Рейгана было менее прямым, но, возможно, даже более значительным. Политика Рейгана дала Горбачеву достаточно времени, свободы действий и авторитета, чтобы продолжить свои реформы до такой степени, что их уже нельзя было отменить. Горбачева трудно было назвать радикалом в его внутренней политике; он открывал советскую систему, но всегда с целью сохранения лидерства Коммунистической партии. И все же внешняя политика Горбачева была, по сути, разрывом с прошлым. В этот период он постепенно снижал роль советского военного отправляйте войска домой, отказываясь от применения силы, позволяя восточноевропейским союзникам Советского Союза идти своим путем. Эти внешняя и внутренняя политика были взаимосвязаны: его восторженные отзывы за рубежом помогли Горбачеву противостоять внутренней оппозиции в течение нескольких критических лет. Рейган и Шульц поняли важность Горбачева и лежащую в его основе динамику так, как этого не сделали критики Рейгана в Вашингтоне. Они помогли советскому лидеру получить необходимую ему передышку. Они также предложили Горбачеву основную экономическую рационализацию, в которой он нуждался для своего меняющегося подхода к миру — которую Советский Союз должен был приспособить к неизбежным тенденциям глобализации.


Триумфальная интерпретация Рейгана гласит, что он “выиграл” холодную войну благодаря конфронтационной политике своего первого срока — прежде всего, за счет значительного увеличения расходов на вооруженные силы и запуска Стратегической оборонной инициативы. Но независимо от того, как судить о последствиях наращивания американской обороны, это не привело к прекращению холодной войны. Само по себе это могло в лучшем случае привести к длительному застою, во время которого советское руководство, будучи неспособным соответствовать американским военным расходам, цеплялось за власть. В политике первого срока Рейгана не было ничего, что могло бы побудить Михаила Горбачева отказаться от утверждения доктрины Брежнева о праве Советского Союза на силовое вмешательство в Восточной Европе. Программа “Звездных войн” не убедила Горбачева пассивно сидеть в 1989 году, пока рушилась Берлинская стена.


Именно политика второго срока Рейгана, его решение вести дела с Горбачевым, определили курс на окончание холодной войны. Если бы Рейган не отреагировал, то события могли бы пойти другим путем в решающий период с 1985 по 1989 год. Критики Горбачева внутри страны могли бы преуспеть в сопротивлении переменам, предупредив, что американская политика по-прежнему представляет опасность и что Горбачеву не удается добиться каких-либо изменений в отношениях Советского Союза с Соединенными Штатами.


Сам Горбачев, возможно, попытался заморозить степень изменений в советской политической системе. Или, в качестве альтернативы, традиционалисты в советском руководстве могли попытаться свергнуть Горбачева — как, собственно, они и пытались сделать во время неудавшегося государственного переворота в августе 1991 года. Вместо этого Горбачев приступил к раскрытию советской системы, и к тому времени, когда старая гвардия в советском руководстве наконец мобилизовалась против него, было слишком поздно. Изменения предыдущих шести лет оказались необратимыми.


Горбачев иногда шутил, что своими действиями он лишает Соединенные Штаты врага. Верно было и обратное: Рейган своей политикой лишил Советский Союз крайне враждебных отношений с Соединенными Штатами, которые на протяжении десятилетий неоднократно служили Москве оправданием сохранения ее огромного военного аппарата и аппарата безопасности. Чтобы действовать дома, Горбачев должен был показать, что он движется к другой роли в мире. Как позже признал Горбачев, ему нужно было американское и международное признание его внешней политики, чтобы укрепить свои позиции в Москве и преодолеть сопротивление внутри советского руководства. Рассматривая Горбачева как принципиально отличающегося от своих предшественников, политика Рейгана дала советскому лидеру то, что он требовал.


В конце концов, холодная война закончилась без каких-либо крупномасштабных насильственных потрясений или взрывов. Не было неизбежностью, что кульминация оказалась столь разочаровывающей. Несомненно, Горбачев сыграл ведущую роль в завершении конфликта, длившегося четыре десятилетия. И все же Рейган, преодолев значительную оппозицию у себя дома, сыграл решающую роль, укрепив политическую позицию Горбачева. Именно в этом смысле Рональд Рейган помог обеспечить спокойное завершение холодной войны. Рейган не выиграл холодную войну; Горбачев отказался от нее. Признав значимость Горбачева, в то время как многие другие в Соединенных Штатах этого не сделали, Рейган помог создать климат, в котором холодная война могла закончиться.


БЛАГОДАРНОСТИ


Безусловно, самым значительным учреждением для меня при написании этой книги была Школа передовых международных исследований имени Пола Х. Нитце при Университете Джона Хопкинса. САИС, как его обычно называют, стал для меня домом с того момента, как я начал эту книгу в 2004 году. Его декан, Джессика Эйнхорн, поддерживала мою работу и, в целом, книги об отношениях Америки с миром. Я также благодарен другим администраторам SAIS, включая Томаса Кини и Теда Бейкера из Института внешней политики. Я благодарен библиотеке SAIS, особенно Линде Карлсон, за столь профессиональное отношение к моим многочисленным запросам о материалах и информации. Талантливый и знающий аспирант SAIS Дэвид А. Бефферт оказал важную помощь в исследованиях и переводе.


Было еще два учреждения, которые оказали мне неоценимую помощь как автору. Первым была Американская академия в Берлине, где я прожил четыре месяца осенью 2005 года. Именно благодаря помощи Американской академии я смог провести интервью с книгой в Германии. Я благодарен Гэри Смиту, исполнительному директору, и нескольким другим, кто оказал большую помощь в исследовании и интервью в Берлине, включая Ингрид Мюллер, Томаса Рида, Мари Ангер, Марию Люк и Тессу Фанелсу.


Вторым учреждением был Центр Bellagio Фонда Рокфеллера, который позволил мне провести четыре недели за чтением, обдумыванием и систематизацией книги, как раз когда я приступал к проекту.


Профессиональные архивисты Президентской библиотеки Рональда Рейгана в Сими-Вэлли терпимо относились к моим визитам и многочисленным просьбам предоставить материалы; я особенно благодарен Шелли Уильямс за ее помощь в этом. Библиотека Ричарда Никсона откликнулась на мои запросы; Джон Х. Тейлор и Грег Камминг заслуживают особого упоминания. Архив национальной безопасности в Вашингтоне, как всегда, оказался основным и наиболее доступным источником рассекреченных материалов, предоставляющим информацию, выходящую далеко за рамки фондов президентских библиотек; Томас Блантон и Уильям Берр оказали особую помощь и дали представление. Несколько сборников устных интервью были бесценны для рейгановских лет: прежде всего, материалы Центра общественных связей Миллера Университета Вирджинии и устные интервью, которые были проведены совместно Институтом Гувера и Фондом Горбачева.


Исследование также включало примерно сто моих собственных интервью с участниками событий последних лет холодной войны. Я всегда удивляюсь, обнаруживая, как интервью дают больше информации, больше деталей и больше понимания, чем есть в исторических записях. Среди тех, кто был достаточно любезен, чтобы дать интервью, по крайней мере, один раз, а иногда и несколько раз: Мортон Абрамович, Анатолий Адамишин, Ричард Аллен, Мартин Андерсон, Ричард Армитидж, Эгон Бар, Деннис Блэр, Томас Блантон, Хильдегард Буксейн, Ханс-Отто Бруттигам, Збигнев Бжезинский, Ричард Берт, Фрэнк Карлуччи, Уильям Коэн, Лотар де Мезизиèре, Эберхард Дипген, Энтони Долан, Кеннет Дуберштейн, Дитер и Ингеборг Эльц, Фриц Эрмарт, Фрэнсис Фукуяма, Томас Гриском, Хельга Хафтендорн, Дж öр.г. Халт öфер, Фрэнк Херольд, Фред Икл, Уолтер Ишингер, Ричард Козларич, Джин Киркпатрик, Гельмут Коль, Джон Корнблюм, Эгон Кренц, Нельсон Ледски, Джон Лелленберг, Барри Ловенкрон, Роберт Макфарлейн, Джон Маклафлин, Эндрю Маршалл, Сюзанна Мэсси, Джек Мэтлок, Эдвин Миз, Дон Обердорфер, Уильям Одом, Рудольф Перина, Майкл Пиллсбери, Колин Пауэлл, Нэнси Рейган, Розанна Риджуэй, Питер Робинсон, Питер Родман, Дана Рорабахер, Брент Скоукрофт, Джордж Шульц, Томас Саймонс, Ричард Соломон, Хельмут Зонненфельдт, Джон Тейлор, Хорст Тельчик, Маритта Ткалец, Беттина Урбански, Карстен Фойгт, Ричард фон Вайцзеккер, Джордж Уилл и Владимир Зубок.


Мне повезло, что мне оказал замечательную помощь Джоэл Хавманн, бывший коллега из Los Angeles Times, который на протяжении многих лет был одним из лучших и наиболее внимательных редакторов в стране. Его вклад в книгу был неизмерим. Джоэл прочитал всю рукопись, высказывая предложения и вопросы, находя предложения, которые требовали исправления, и мысли, которые нуждались в доработке. Тем временем, пока я писал книгу, Уоррен И. Коэн и Нэнси Бернкопф Такер, два ведущих американских историка, прочитали главы и предложили свои проницательные комментарии и реакции. Их дружба и поддержка много значили для меня на протяжении многих лет. Еще один прекрасный Коллега из "Los Angeles Times" Тайлер Маршалл был достаточно любезен, чтобы прочитать главы книги на немецком языке и дать к ним вдумчивый комментарий.


Я еще раз благодарен за помощь и поддержку Адриану Закхайму, моему редактору в Viking, который оставался терпеливым и поддерживал меня на протяжении долгого времени, необходимого для подготовки книги. Мой агент, Рэйф Сагалин, дал мудрый совет, как он это делает регулярно. Прежде всего, я благодарен моей всегда поддерживающей жене Кэролайн Декстер, которая слишком хорошо знает, каково это - жить с кем-то, пытающимся написать книгу.


Примечания


ЧАСТЬ I: ДВА АНТИКОММУНИСТА


## Глава 1: Тайный визит


1 Подробности в этом разделе основаны на интервью с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года, и обширном личном меморандуме, который Никсон написал самому себе: Меморандум Ричарда М. Никсона к досье, 28 апреля 1987 года, полученный из Библиотеки Ричарда Никсона.


2 Ричард Никсон, Р.Н.: Мемуары Ричарда Никсона (Нью-Йорк: Grosset & Dunlap, 1978), 1088.


3 Интервью автора с Джоном Тейлором, Библиотека Никсона, 3 августа 2006 года.


Меморандум 4 Никсона.


## Глава 2: “Пришло время погладить Ронни”


1 О Рейгане и Никсоне в 1960 году см. Ronald Reagan, An American Life (New York: Simon & Schuster, 1990), 133-36.


2 Стюарт Спенсер, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, 15 ноября 2001 года.


3 Ричард Никсон, Р.Н.: Воспоминания Ричарда Никсона (Нью-Йорк: Grosset & Dunlap, 1978), 285-86.


4 Лин Нофзигер, устное интервью, Центр Миллера, 6 марта 2003 года.


5 Уильям Сафайр, Перед падением (Garden City: Doubleday & Co., 1975), 53; Рейган, Американская жизнь , 178.


6 Интервью автора с Брентом Скоукрофтом, 26 мая 2005 года.


7 Уоллес Тернер, “Рейган призывает Никсона встретиться с Конгрессом", "Нью-Йорк Таймс" , 7 августа 1974, 18.


8 Меморандум Джули Никсон Эйзенхауэру, Библиотека Ричарда Никсона, 30 октября 1974 года.


9 Письмо Никсона Рейгану, 20 августа 1976 года; Письмо Рейгана Никсону, 20 августа 1976 года, в постпрезидентской переписке, Библиотека Ричарда Никсона.


10 Ричард В. Аллен, устное интервью, Центр Миллера, 28 мая 2002 года.


11 Памятка избранному президенту Рональду Рейгану от Ричарда Никсона, 17 ноября 1980 года, Библиотека Ричарда Никсона.


12 Устное интервью Аллена, Центр Миллера.


13 писем Никсона Рональду Рейгану (Марк Фелт, 16 апреля 1981; Реджи Джексон, 31 октября 1981; Лех Валенса, 31 декабря 1981; политический совет, 1 октября 1982), Библиотека Ричарда Никсона, послепрезидентская переписка.


## Глава 3: Две школы мысли


1 Интервью автора с Ричардом Алленом, 2 ноября 2004 года.


2 Стивен Э. Эмброуз, Никсон: триумф политика 1962-72 (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1989), 20.


3 Х. Р. Холдеман, Дневники Холдемана (Нью-Йорк: G. P. Putnam's Sons, 1994), 424.


4 Письмо Рейгана Хью Хефнеру, 4 июля 1960 г., в книге "Рейган: жизнь в письмах" (Нью-Йорк: Свободная пресса, 2004), стр. 147-48.


5 Стюарт Спенсер, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, ноябрь 15, 2001, 9, 14, 66.


6 Кеннет Адельман, устное интервью, Центр Миллера, 30 сентября 2003, 48.


7 Associated Press: “Рейган говорит, что Уотергейт лишает Никсона причитающегося ему признания”, Los Angeles Times, 27 июня 1973, A3.


8 Лу Кэннон, губернатор Рейган: его приход к власти (Нью-Йорк, Public Affairs, 2003), 396-97.


9 Джерри Ф. Хаф, “Советская система — окаменение или плюрализм?” в Проблемах коммунизма 21 (1972): 25-45.


10 Генри Киссинджер, Годы обновления (Нью-Йорк, Simon & Schuster, 1999), 99.


11 Уэйн Кинг, “Рейган за замедление экономического роста как метод лечения инфляции”, New York Times, 29 января 1976 г., 21; Джеймс Нотон, “Гонка Форда-Рейгана: сходство взглядов”, New York Times, 26 марта 1976 г., 16; Ричард Бергхольц, “Рейган нападает на Киссинджера и внешнюю политику Форда”, Los Angeles Times, 11 февраля 1976 г., B1; Рональд Рейган, “Тактика для D étente”, из выступления в Филипс Эксетер Академия, 10 февраля 1976 г., выдержка из Wall Street Journal , 13 февраля 1976 г., 8.


12 Устное интервью Нофзигера, Миллер-центр, 15-16; Р. У. Эппл, “Рейган превосходит Форда в Северной Каролине”, "Нью-Йорк Таймс" , 24 марта 1976 года, A1.


13 Республиканская платформа “Мораль во внешней политике”, материалы Республиканского национального съезда 1976 года.


14 Кирон К. Скиннер, Аннелиза Андерсон и Мартин Андерсон, ред., Рейган: его собственной рукой (Нью-Йорк: Touchstone / Simon & Schuster, 2001), 12-15.


15 Скиннер и др., Рейган собственной рукой , 12.


16 Интервью автора с Джорджем Шульцем, 16 февраля 2005 года.


## Глава 4: Империя зла


1 Ричард Никсон, Настоящая война (Нью-Йорк: Warner Books, 1980), 314.


2 Бернард Гверцман, “Советники Рейгана размышляют о роли Киссинджера во внешней политике”, New York Times , 31 октября 1980, A-17; Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 464.


3 Интервью А. Джеймса Рейхли с Ричардом Алленом, Библиотека Джеральда Р. Форда; Ричард Аллен “Памятка для губернатора Рейгана о стратегии мира”, 25 августа 1978 г., получена автором от Аллена и хранится в архиве Института Гувера.


4 Уильям К. Уолфорт, ред., Свидетели окончания холодной войны (Балтимор: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1996), 106.


5 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 471-72.


6 Текст президентской пресс-конференции, 29 января 1981 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


7 Интервью автора с Ричардом Алленом, 2 ноября 2004 года.


8 Добрынин, Конфиденциально , 490-91.


9 Интервью автора с Деннисом Блэром, 25 марта 2005 года.


10 Рональд Рейган, обращение к членам британского парламента, 8 июня 1982 года.


11 Президентская библиотека Рональда Рейгана, архивы сотрудников Белого дома и офиса, Энтони Долан, Вставка 19, черновики выступлений.


12 Рональд Рейган, выступление Национальной ассоциации евангелистов, 8 марта 1983 года.


13 Стюарт Спенсер, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, 15 ноября 2001 г., стр. 119; Рональд Рейган, Американская жизнь, 568-70.


14 Текст NSDD-75 был рассекречен и опубликован в Robert C. McFarlane, Special Trust , (Нью-Йорк, Cadell & Davies, 1994), 372-80.


15 Ричард Пайпс, Викси: мемуары неверующего (Нью-Хейвен, Издательство Йельского университета, 2003), 198; Томас К. Рид, У бездны (Нью-Йорк: Ballantine Books, 2005), 240.


16 Пайпс, Мемуары Викси, стр. 201-2.


17 Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 24-25.


18 Интервью автора с Питером Родманом, 25 апреля 2005 года.


19 Добрынин, Конфиденциально, 554.


## Глава 5: Никсон обнаруживает “Стальной кулак” Горбачева


1 Генри А. Киссинджер, “Рейган должен найти золотую середину”, Los Angeles Times , 18 ноября 1984, E-1.


2 Майкл Доббс, Долой большого брата (Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1997), 26.


3 Ричард Никсон, “Встреча с русскими на саммите”, Нью-Йорк Таймс, 1 сентября 1985 года, раздел 4, 13.


4 Меморандум о беседе с Генеральным секретарем Горбачевым в Кремле, 18 июля 1986 года, послепрезидентская переписка Рональда Рейгана, Библиотека Ричарда Никсона.


5 Там же.


6 Анатолий С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 76-77.


## Глава 6: Отмена


1 Кеннет Адельман, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вигинии, 30 сентября 2003 года.


2 Наиболее полное изложение антиядерных взглядов Рейгана содержится в книге Пола Леттоу "Рональд Рейган и его стремление уничтожить ядерное оружие" (Нью-Йорк: Random House, 2005). Рассказы о речи 1976 года см. в Lettow, 30-31, и Jim Kuhn, Ronald Reagan in Private (New York: Sentinel, 2004), 19-20.


3 Институт Гувера / Проект устной истории Фонда Горбачева, интервью с Майклом Дивером, 6 июня 2000 года. См. также “Рейган говорит, что США должны были действовать” (без подписи), Los Angeles Times , 27 января 1968, 8.


4 Томас К. Рид, В бездне: внутренняя история холодной войны (Нью-Йорк: Ballantine Books, 2005), 241-46.


5 Рональд Рейган, Американская жизнь (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1990), 585-86.


6 Рональд Рейган, Дневники Рейгана , (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 199. Подробное рассмотрение событий этого периода см. в Бет А. Фишер, Переворот Рейгана (Колумбия: Издательство Университета Миссури, 1997), 112-40.


7 “Выдержки из речи президента в Токио”, New York Times, 11 ноября 1983 г., A-7; Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 466.


8 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005; Леттоу, Рональд Рейган и его поиски, 234-35.


9 Интервью автора с Томасом Саймонсом, 17 мая 2006 года. На самом деле, Рейган выиграл сорок девять штатов в 1984 году, проиграв только Миннесоте и округу Колумбия.


10 Джеймс Кун, устное интервью, Центр Миллера, 7 марта 2003 года.


11 Письмо Рональда Рейгана Джорджу Мерфи, 19 декабря 1985 года, в Президентской библиотеке Рональда Рейгана.


12 Анатолий С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 52-53.


13 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 603; Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 176-78.


14 Черняев, Мои шесть лет , 59.


15 Михаил Горбачев, мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1995), 414; Черняев, Мои шесть лет, 78-79.


16 Генри Киссинджер, “Опасность на саммите”, Newsweek , 13 октября 1986, 38.


17 Меморандум беседы, 12 октября 1986 г., 15:25-18:00, Дом Хофди, Рейкьявик, Президентская библиотека Рональда Рейгана; Джордж П. Шульц, "Беспорядки и триумф" (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 772.


18 Устное интервью Куна, Центр Миллера, 46-47.


19 Уильям К. Уолфорт, ред., Свидетели окончания холодной войны (Балтимор: Издательство Университета Джона Хопкинса, 1996), 175.


20 “Меморандум для президента от Джона М. Пойндекстера, 1 ноября 1986 года, “Руководство по последующей деятельности после Рейкьявика” и “18 декабря 1986 года: встреча с Объединенным комитетом начальников штабов”, в коллекции Архива национальной безопасности, файл Рейкьявика: http://www.gwu.edu /~nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB203/index.htm.


21 “Заседание Политбюро, 14 октября 1986 года”, в Архиве национальной безопасности; Черняев, Мои шесть лет, 5.


## Глава 7: Возмущение консерваторов


1 Интервью автора с Брентом Скоукрофтом, 26 мая 2006 года.


2 Интервью автора с Нельсоном Ледски, 3 марта 2005 г.; Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 776.


3 Интервью автора с Фрицем У. Эрмартом, 25 января 2005 года.


4 Ричард Никсон и Генри Киссинджер, “Настоящий мир”, National Review , 22 мая 1987, с. 32-34. Об отношениях Никсона и Киссинджера см. Генри А. Киссинджер, Годы обновления (Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1999), 87.


5 “Интервью с Ричардом Никсоном”, журнал Time, 4 мая 1987, 23.


6 Генри А. Киссинджер, “Киссинджер: как вести себя с Горбачевым”, Newsweek , 2 марта 1987 года.


7 “Интервью с Ричардом Никсоном”, Time; “Киссинджер: как вести себя с Горбачевым”, Newsweek.


8 Устное интервью Куна, 231-32.


9 Интервью автора с Джорджем Уиллом, 12 апреля 2005 г.; Джордж Ф. Уилл, “Опиум контроля над вооружениями”, Newsweek , 27 апреля 1987 г., 86; Чарльз Краутхаммер, “Железная улыбка Горбачева”, Washington Post , 24 апреля 1987 г., A27.


10 Институт Гувера/ Фонд Горбачева устное интервью с Лин Нофзигер, 5 июня 2000 г., 27-28.


## Глава 8: Беседа


1 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


2 Ричард Никсон, “Меморандум к делу, встреча с президентом Рейганом в Белом доме, 17 часов вечера, 28 апреля 1987 года”.


3 Там же.


## Глава 9: Смена ролей


1 Редакционная статья без подписи, “Предлагаемый договор”, National Review , 22 мая 1987, 13-14; Роберт М. Гейтс, "Из тени" (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1996), 404.


2 Интервью автора с Карлуччи, 19 января 2005 года.


3 См. Директиву о принятии решений по национальной безопасности № 250, “Последующие действия после Рейкьявика”, 4 ноября 1986 г., полученную из “Рейкьявикского досье”, Архив национальной безопасности; Джек К. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 246.


4 Интервью автора Эрмарту, январь. 25, 2005; интервью автора Уильяму Одому, 23 марта 2005.


ЧАСТЬ II: НЕОФИЦИАЛЬНЫЙ СОВЕТНИК


## Глава 1: Новый друг


1 Этот отчет основан на календарях встреч в Президентской библиотеке Рональда Рейгана, записях переписки Мэсси-Рейган в Президентской библиотеке Рональда Рейгана и интервью с Сюзанной Мэсси от 21 марта 2005 года и Робертом Макфарлейном от 28 апреля 2005 года.


2 Институт Гувера/ Фонд Горбачева устное интервью с Дональдом Риганом, 17 июня 2000 года. Утверждение Ригана слишком огульно. Архивы Рейгана демонстрируют, что некоторые встречи Мэсси с Рейганом проходили в Овальном кабинете, и что в некоторых встречах принимали участие такие советники, как Макфарлейн и его преемники Джон Пойндекстер, Фрэнк Карлуччи и Колин Пауэлл.


3 Президентская библиотека Рональда Рейгана: Письмо Сэмюэлю Роберту Мэсси, 5 августа 1987 года, WHORM ME001, файл дела 509807; Записка о расписании, от Доны Вильме, 6 августа 1985 года, WHORM PR007-01, вставка 16, 273288 и последующие.


4 Письмо Сюзанны Мэсси Рональду Рейгану, 12 марта 1986 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


5 Интервью с Нэнси Рейган, 29 июня 2005 года; интервью с Сюзанной Мэсси, 25 марта 2005 года.


6 Дон Обердорфер, Поворот (Нью-Йорк: Poseidon Press, 1991), 143; Книжное обозрение Джона Леонарда, “Земля жар-птицы”, New York Times , 8 октября 1980, С-25.


7 Нэнси Рейган, Моя очередь (Нью-Йорк: Random House, 1989), 289.


## Глава 2. Запрет на въезд в Страну Жар-птицы


1 Этот раздел взят из интервью с Сюзанной Мэсси, 21 марта 2005 года и 16 февраля 2008 года, а также из книги Роберта и Сюзанны Мэсси "Путешествие (Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1973), 1-9, 196-98.


2 Мэсси и Мэсси, Путешествие, 154-55.


3 Там же., 214-21.


4 Там же, 163-64.


5 Авторских интервью Мэсси, 21 марта 2005 года и 16 февраля 2008 года.


6 Сюзанна Мэсси, Страна жар-птицы: Красота старой России (Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1980), 13-14. Джон Леонард, “Книги таймс”, Нью-Йорк Таймс , 8 октября 1980 года, С-25.


7 Интервью автора с Мэсси, 16 февраля 2008 года.


## Глава 3: Угроза войны


1 Авторское интервью Мэсси, 21 марта 2005 г.; Уильям Дроздяк, “Пилоты начинают советский бойкот”, Washington Post , 15 сентября 1983 г., A15.


2 Джон Ф. Бернс, “Андропов критикует ракетный план США как неприемлемый”, New York Times , 29 сентября 1983, A1; Джон М. Гошко, “20 советских ученых, отозванных из США”, Washington Post, 17 сентября 1983, A10.


3 Интервью автора с Владимиром Зубоком, 10 сентября 2007 года.


4 Кристофер Эндрю и Олег Гордиевский, КГБ: Внутренняя история (Нью-Йорк: HarperPerennial, 1990), 502-3, 644.


5 Дэвид Ремник, Могила Ленина (Нью-Йорк: Random House, 1993), 445.


6 Интервью автора с Мэсси, 21 марта 2005 года.


7 “Жизнь в России: картина едва заметных перемен”, U.S. News and World Report , 1 февраля 1982, 33; Строуб Тэлботт, “Попытка повлиять на Москву”, Time , 22 ноября 1982.


8 Эндрю и Гордиевский, КГБ: Внутренняя история, 593, 599-600. Другие рассказы об Эйбл Арчер см. Джон Прадос, “Боязнь войны 1983 года”, в книге Роберта Коули, изд., Холодная война: военная история (Нью-Йорк: Random House, 2006), 438-54; Роберт М. Гейтс, Из тени (Нью-Йорк: Simon & Schuster, 2006), 270-73; Дон Обердорфер, Поворот (Нью-Йорк: Poseidon Press, 1991), 64-68.


9 Интервью автора с Робертом Макфарлейном, 28 апреля 2005 года.


10 Интервью автора с Фрицем Эрмартом, 25 января 2005 года.


11 Специальная оценка национальной разведки 11-10-84 / JX, 18 мая 1984 г., “Последствия недавней советской военно-политической деятельности", рассекреченная и опубликованная Центром изучения разведки; Гейтс, "Из тени", стр. 272-73.


12 Рональд Рейган, Американская жизнь (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1990), 588-89.


13 Интервью автора с Макфарлейном; интервью с Джорджем Шульцем, 16 февраля 2005; Джордж П. Шульц, "Беспорядки и триумф" (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 464-65.


14 Бернард Вайнрауб, “Риск войны возрастает, утверждает Мондейл”, "Нью-Йорк Таймс" , 4 января 1984 года, А-7.


15 Рональд Рейган, “Обращение к нации и другим странам по поводу американо-советских отношений”, 16 января 1984 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


16 Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 80-87.


17 Там же, стр. 83.


18 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 551.


## Глава 4: Невероятный эмиссар


1 Этот раздел основан на интервью с Джеком Мэтлоком, Робертом Макфарлейном и Сюзанной Мэсси.


2 Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 93-94; Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 903.


3 Интервью автора с Брентом Скоукрофтом, 26 мая 2006 года.


4 Этот раздел основан на интервью с Макфарлейном и Мэсси.


5 Интервью автора с Джорджем Шульцем, 16 февраля 2005 г.; Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 600.


## Глава 5: Жажда религии


1 Письмо Рональда Рейгана Сюзанне Мэсси, 15 февраля 1984 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана, Президентское рукописное досье, ящик 008, папка 116.


2 Письмо Рональда Рейгана Джону О. Келеру, в Кирон К. Скиннер, Аннелиза Андерсон и Мартин Андерсон, ред., Рейган: жизнь в письмах (Нью-Йорк: Свободная пресса, 2003), 375.


3 Интервью автора с Колином Пауэллом, 2 ноября 2006 года; Стюарт Спенсер, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджины, 15 ноября 2001 года.


4 Роберт и Сюзанна Мэсси, путешествие (Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1973), с. 164-65; Сюзанна Мэсси, “Важность русской культуры и русской церкви: личное свидетельство”, речь в Свято-Троицкой православной семинарии, 7 июня 1981 г., переиздана на suzannemassie.com.


5 Писем Сюзанны Мэсси Рональду Рейгану от 20 января 1984 года и 8 марта 1984 года, Президентское рукописное досье, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


6 Интервью автора с Сюзанной Мэсси, 21 марта 2005 года; Сюзанна Мэсси, “Новый русский дух”, речь, произнесенная в Смитсоновском институте, 1 мая 1986 года.


7 Там же.


8 Цитата Мэсси из интервью, 21 марта 2005 года. Нэнси Рейган цитата из книги Нэнси Рейган "Моя очередь" (Нью-Йорк: Random House, 1989), 89.


9 Роберт Ф. Гейтс, Из тени (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1996), 344.


10 Интервью автора с Розанной Риджуэй, 20 июня 2005 года.


11 Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 143-44.


12 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 584.


13 календарей назначений Рейгана из Президентской библиотеки Рональда Рейгана.


14 Письмо Сюзанны Мэсси Рональду Рейгану, 27 октября 1985 года; Письмо Рональда Рейгана Сюзанне Мэсси, 15 ноября 1985 года, Файл с почерком президента 14, папка 209, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


15 Писем Рональда Рейгана Эльзе Сандстрем и Алану Брауну, в Скиннер и др., Рейган: жизнь, 414-15.


16 Интервью автора с Колином Пауэллом, 2 ноября 2006 года.


## Глава 6. Арест и его последствия


1 Ежедневные дневники президента Рейгана и памятная записка Джека Ф. Мэтлока Джону Пойндекстеру, 22 сентября 1986 года, в Президентской библиотеке Рональда Рейгана.


2 Джордж Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 724. См. также Serge Schmemann, “Последствия Чернобыля: апокалиптическая история и страх”, New York Times, 26 июля 1986, 1.


3 Интервью автора с Сюзанной Мэсси, 21 марта 2005 года.


4 Письмо Михаила Горбачева Рональду Рейгану, 12 октября 1985 года; Письмо Рональда Рейгана Михаилу Горбачеву, 1 ноября 1985 года, в архиве персонала и офиса Белого дома, Глава государства, ящик 2940, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


5 Рональд Рейган, Американская жизнь (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1990), 667.


6 Общие факты по делу Данилоффа см. Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 197-214, и Шульц, Беспорядки и триумф, 728-50.


7 Шульц, Беспорядки и триумф , 746.


8 Джордж Ф. Уилл, “Рейган провалил дело Данилоффа”, Washington Post , 18 сентября 1986, A25; Джордж Ф. Уилл, “Направляясь к Рейкьявику”, Washington Post , 3 октября 1986, A23.


9 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


10 Анатолий С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 84.


11 Барретт Симан, “Неужели Рейган смягчился?” Time , 13 октября 1986, 38.


12 Память о Рейгане как актере: Уильям Х. Вебстер, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, 21 августа 2002, 26; Дэвид Ремник, “Рейган Горбачеву: ”Родился, не торопился"", Washington Post, 29 мая 1988, A20.


13 Черняев, Мои шесть лет, 51.


14 Роберт М. Гейтс, "Из тени" (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1996), 377.


## Глава 7: Держите ее подальше


1 Уильям С. Коэн и Джон Хайнц, письмо достопочтенному Рональду У. Рейгану, 3 июня 1986 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана, архив WHORM PE002, дело 404941.


2 Письмо Сюзанны Мэсси Рональду Рейгану, 4 января 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


3 Письмо Рональда Рейгана Сюзанне Мэсси, 13 января 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


4 Джеймс Манн, Восстание вулканцев (Нью-Йорк: Викинг, 2004), 157.


5 Ежедневный дневник президента, 3 февраля 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана; Джордж Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 872-73.


6 Интервью автора с Сюзанной Мэсси, 16 февраля 2008 г.; Шульц, Беспорядки и триумф.


7 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


8 Интервью автора с Нельсоном Ледски, 2 марта 2005 года.


9 Стивен Энгельберг, “Морские пехотинцы говорят, что два охранника позволили русским разгуливать по посольству США”, New York Times , 28 марта 1987, 1.


10 Бывший сотрудник СНБ передал информацию при том понимании, что она не будет приписана ему.


11 Пит Эрли, “Шпионское фиаско”, Журнал "Вашингтон пост" , 7 февраля 1988 года, W20.


12 Шульц, Беспорядки и триумф , 880-85, 900.


13 Меморандум для Фрэнка К. Карлуччи от Фрица У. Эрмарта (и прилагаемое письмо Мэсси на подпись президенту), 23 апреля 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


14 Меморандум для президента от Фрэнка К. Карлуччи, 30 апреля 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


## Глава 8: заметки Карлуччи


1 Рукописные заметки о встрече Мэсси 25 февраля 1987 года и Меморандум для президента от Фрэнка К. Карлуччи, 30 апреля 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


2 Там же.


3 Сообщение для отправки по почте Сюзанне Мэсси, 2 марта 1989 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


4 Интервью автора с Сюзанной Мэсси, 16 февраля 2008 года.


ЧАСТЬ III: БЕРЛИН


## Глава 1: Речь


1 Интервью с Даной Рорабахер, 5 мая 2005 года.


2 Филип Зеликов и Кондолиза Райс, Объединенная Германия и преобразованная Европа (Cambridge, Harvard University Press, 1995), 20.


3 Интервью автора с Брентом Скоукрофтом, 26 мая 2006 года.


## Глава 2: Двадцать пятая годовщина


1 Подробнее о праздновании годовщины см. Руперт Корнуэлл, “Взгляды немцев пересекаются по ту сторону Берлинской стены”, The Guardian , 14 августа 1986 г., 2; Кевин Костелло, “Берлинской стене исполняется 25 лет”, Associated Press, 13 августа 1986 г.


2 Роберт Дж. Маккартни, “Берлинская стена в 25 лет”, Washington Post , 13 августа 1986, A19.


3 Теренс Хант, “Рейган говорит, что Восточная Германия должна снести стену”, Associated Press, 11 августа 1986 года.


4 Пресс-конференция Рональда Рейгана, 12 августа 1986 года, в Президентской библиотеке Рональда Рейгана.


5 Интервью автора с Барри Левенкроном, 18 мая 2005 года.


6 Джон Льюис Гэддис, Теперь мы знаем (Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1997), 140 и далее.


7 Хоуп М. Харрисон, Загоняющая Советы на стену (Принстон: Издательство Принстонского университета, 2003), 158.


8 Гэддис, Теперь мы знаем , 146.


9 Харрисон, За рулем Советов , 180-81.


10 Дэвид Биндер, “Возрождение дебатов о Берлинской стене: если бы Запад разрушил ее”, "Нью-Йорк Таймс" , 14 августа 1986 года, А-16.


11 Артур М. Шлезингер-младший, Тысяча дней (Лондон: Мэйфлауэр-Делл, 1967), 681-82.


12 Интервью автора с Эгоном Баром, 20 декабря 2005 года.


13 Интервью автора с Эберхардом Дипгеном, 12 октября 2005 года.


## Глава 3: Дневной визит кандидата в президенты


1 Кирон К. Скиннер, Аннелиза Андерсон и Мартин Андерсон, ред., Рейган: жизнь в письмах (Нью-Йорк: Свободная пресса, 2003), 536.


2 Меморандум для губернатора Рейгана от Дика Аллена по теме “Стратегия мира”, 25 августа 1978 года.


3 Устное интервью Питера Ханнафорда Институту Гувера и Фонду Горбачева, 5 июня 2000 года.


4 Интервью автора с Гельмутом Колем, 27 сентября 2007 года.


5 Питер Ханнафорд, “Слушание и обучение: первый визит Рональда Рейгана в Берлин, 1978”, статья для журнала "Разрушьте эту стену", музейное издание Музея союзников в Берлине, 2007.


6 Интервью автора с Ричардом Алленом, 2 ноября 2004 года; устное интервью Ханнафорда.


7 Friedhelm Kemna, “Reagan schliesst neue Kandidatur bei den Republicanern nicht aus,” Die Welt , December 2, 1978.


8 Лу Кэннон, “Рейган призывает к сдерживанию с помощью силы”, Washington Post , 10 июня 1982, A1.


9 Лесли Колитт, “Возвращайся в Голливуд, 60 000 берлинцев говорят Рейгану”, Financial Times , 11 июня 1982, 3; Джон Тальябу, “Тысячи протестующих против Рейгана вступают в столкновение с полицией в Западном Берлине”, New York Times , 12 июня 1982, 8.


10 Рональд Рейган, “Обращение к жителям Берлина”, 11 июня 1982 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


11 Рональд Рейган, “Замечания по прибытии в Берлин”, 11 июня 1982 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


12 Стивен Р. Вайсман, “Рейган в Берлине предлагает советам работать на благо безопасной Европы”, New York Times , 12 июня 1982, 1.


13 Рональд Рейган, “Замечания по прибытии в Берлин”.


14 Интервью автора с Барри Левенкроном, 18 мая 2005 года.


15 Интервью автора с Ричардом фон Вайцзекером, 23 ноября 2005 года.


16 Стенограмма встречи Хонеккера и Черненко в Москве, 17 августа 1984 года, в книге Войтеха Мастны и Малкольма Бирна, ред., Картонный замок? Внутренняя история Варшавского договора 1955-1991 (Будапешт: Издательство Центральноевропейского университета, 2005), 496.


17 Интервью автора с Эгоном Кренцем, 17 ноября 2005 года.


18 Уильям Дроздяк, “Советская кампания против Западной Германии рассматривается как направленная на единство Восточного блока”, Washington Post, 28 июня 1984 года, A-17.


19 Авторское интервью с Эгоном Баром, 20 декабря 2005 года.


20 Интервью автора с Эберхардом Дипгеном, 12 октября 2005 года.


21 Авторское интервью с Гельмутом Колем, 27 сентября 2007 года.


22 Джон Корнблюм, “Бранденбургский концерт Рейгана”, The American Interest , лето (май/июнь) 2007, 28.


23 Авторское интервью с Нельсоном Ледски, 2 марта 2005 года; авторское интервью с Джоном Корнблюмом, 20 сентября 2005 года.


24 Интервью автора с Ричардом Бертом, 4 мая 2005 года.


## Глава 4: “Он все испортил”


1 Интервью автора с Нэнси Рейган, 29 июня 2005 г.,


2 Интервью автора с Джорджем Шульцем, 16 февраля 2005 года.


3 Джим Кун, Рональд Рейган наедине , (Нью-Йорк: Сентинел, 2004), 203.


4 Джордж Дж. Черч, “Может ли Рейган восстановиться?” Time, 9 марта 1987, стр. 20-24.


5 Интервью автора с Кеном Дуберштейном, 11 июля 2002 года.


6 Интервью автора с Томасом Гриском, 12 апреля 2005 года.


## Глава 5: Антисоветские шутки


1 Шутка о сельском хозяйстве: Джим Кун, Рональд Рейган наедине (Нью-Йорк: Сентинел, 2004), 115. Шутка продавца автомобилей: авторское интервью с Рудольфом Периной, 18 мая 2005 года. Шутка о Брежневе: Ричард Пайпс, Викси (Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2003), 166.


2 Интервью автора с Эберхардом Дипгеном, 12 октября 2005 года; интервью автора с Хильдегард Буксейн, 10 октября 2005 года.


3 Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 875.


4 Eberhart Diepgen, Zwischen den Mächten: Von dem Besetzten Stadt zur Hauptstadt (Berlin: im.be.bre Verlag, 2004), 58.


5 Эти цитаты взяты из “Президентской речи в Берлине 12 июня” и сопровождающего ее “Проекта президентской речи в Берлине 12 июня 1987 года” от 6 марта 1987 года, полученного из Государственного департамента в соответствии с Законом о свободе информации.


6 Там же., 1, 2, 22.


7 Там же, сопроводительное письмо, 2.


8 Джон К. Корнблюм, “Бранденбургский концерт Рейгана”, The American Interest , май / июнь 2007, 31.


9 Питер Робинсон, Как Рональд Рейган изменил мою жизнь (Нью-Йорк: HarperCollins, 2003), 96.


## Глава 6: Оратор и его авторы


1 Лу Кэннон, губернатор Рейган: его приход к власти (Нью-Йорк: Связи с общественностью, 2003), 116.


2 Джордж П. Шульц, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, 18 декабря 2002, 33.


3 Дональд Риган, устное интервью, Институт Гувера, 7 июня 2000, 37.


4 Джим Кун. Рональд Рейган наедине (Нью-Йорк: Сентинел, 2004), 139.


5 Ричард Аллен, устное интервью, Центр Миллера, 28 мая 2002 года.


6 Джек Ф. Мэтлок, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 1984), 87.


7 Фредерик К. Дж. Райан-младший, устное интервью, Центр Миллера, 25 мая 2004 г., 7.


8 Обращение Рональда Рейгана к государству Союза, 26 января 1982 года.


9 Кирон К. Скиннер, Аннелиза Андерсон и Мартин Андерсон, ред., Рейган: его собственной рукой (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 2001).


10 Эдвин Миз, устная история в Институте Гувера, 22 января 2001, 55.


11 Интервью автора с Даной Рорабахер, 5 мая 2005 года.


12 Арам Бакшян, устное интервью, Центр Миллера, 14 января 2002 года.


13 Авторских интервью с Энтони Доланом, 21 июня 2006 года и 23 апреля 2007 года.


14 Интервью автора с Томасом Саймонсом, 17 мая 2006 года.


## Глава 7: Одна свободная ночь в Западном Берлине


1 Этот отчет взят из интервью с Джоном К. Корнблюмом 26 сентября 2005 года и 6 июня 2006 года, а также из собственного опубликованного отчета Корнблюма. См. Джон К. Корнблюм, “Бранденбургский концерт Рейгана”, The American Interest , лето (май / июнь) 2007, 25-32.


2 Интервью автора с Томасом Гриском, 12 апреля 2005 года.


3 Питер Робинсон, Как Рональд Рейган изменил мою жизнь (Нью-Йорк: ReganBooks, 2003), 9-12.


4 интервью автора с Питером Робинсоном, 16 февраля 2005 года и 1 ноября 2006 года.


5 Берлинская инициатива, служебные файлы Нельсона Ледски, Президентская библиотека Рональда Рейгана; смотрите, например, “Мэр Берлина Дипген и советский посол Кочемасов обсуждают праздник 30 апреля”, телеграмма 161547Z, апрель 1987.


6 Робинсон, Как Рональд Рейган , 96.


7 “Берлинская речь президента 12 июня”, 6 марта 1987 года.


8 Интервью автора с Дитером и Ингеборг Эльц, 29 сентября 2007 года.


9 Заметок об ужине в Западном Берлине, предоставленных автору Питером Робинсоном.


10 Дмитрий К. Саймс, “Разрушение Берлинской стены”, Washington Post , 1 марта 1987, D-5.


11 Записная книжка Робинсона.


12 Интервью автора с Эберхардом Дипгеном, 12 октября 2005 года.


13 Интервью автора с Джоном Корнблюмом, 20 сентября 2005 года.


## Глава 8: Конкурирующие проекты


1 Интервью автора с Энтони Доланом, 21 июня 2006 года, и Питером Робинсоном, 1 ноября 2005 года.


2 Эти документы взяты из черновиков Питера Робинсона в Президентской библиотеке Рональда Рейгана: Берлин (без даты); Бранденбург II (без даты); проект президентского обращения у Бранденбургских ворот от 20 мая 1987 года.


3 Интервью автора с Томасом Саймонсом, 17 мая 2006 года, и Розанной Риджуэй, 20 июня 2005 года.


4 Телеграмма Государственного департамента E.O. 12356, 20 мая 1987 года, “Президентская инициатива в отношении Берлина”, в файлах Нельсона Ледски, ящик 92169, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


5 Докладная записка Гранта С. Грина-младшего “Президентская инициатива в отношении Берлина”, 8 мая 1987 года, в архиве Колина Пауэлла, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


6 Интервью автора с Джоном Корнблюмом, 6 июня 2006 года.


7 Ричард А. Вигери, “Привет, Бейкер, до свидания, Рейган: в конце концов, вашингтонский истеблишмент всегда побеждает”, Washington Post , 15 марта 1987, С-5.


8 Интервью автора с Томасом Гриском, 12 апреля 2005 года.


9 Там же.


10 Интервью автора с Даной Рорабахер, 5 мая 2005 года.


11 Интервью автора с Питером Робинсоном, 1 ноября 2006; Питер Робинсон, Как Рональд Рейган изменил мою жизнь (Нью-Йорк: ReganBooks, 2003), 99-100.


12 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


13 Колин Пауэлл, Мое путешествие по Америке (Нью-Йорк: Ballantine Books, 1995), 321-22.


14 “Комментарии СНБ к Берлинской речи (21.05.187-черновик к 12:00)”, Президентская библиотека Рональда Рейгана, файлы WHORM SP1140, 501964.


С 15 по 26 мая до н.э. Риджуэй, ”Архив сотрудников Белого дома и служебные дела Колина Пауэлла", ящик 92476 (5), Президентская библиотека Рональда Рейгана.


## Глава 9: Варшавский договор


1 Фотографии на первой полосе, Berliner Zeitung , 28 и 29 мая 1987 года.


2 Интервью автора с Эгоном Кренцем, 17 ноября 2005 года.


3 Анатолий С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 87.


4 Интервью автора с Анатолием Адамишиным, 10 апреля 2008 года.


5 Джек Ф. Мэтлок-младший, Вскрытие империи (Нью-Йорк: Random House, 1995), 61-66; Селестин Болен, “Горбачев говорит, что демократия укрепит нацию”, Washington Post , 26 февраля 1987, A32.


6 Майкл Т. Кауфман, “Гласность расстраивает советских союзников”, New York Times , 5 апреля 1987, раздел 4, 4.


7 Там же.


8 Чарльз С. Майер, Распад: кризис коммунизма и конец Восточной Германии (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1997), 155; “Е. Германия не будет копировать Горбачева”, Journal of Commerce , 10 апреля 1987, 4A.


9 Интервью автора с Фрэнком Херолдом, 14 ноября 2005 года.


10 Интервью автора с Беттиной Урбански, 14 ноября 2005 года.


11 Интервью автора с Лотаром де Мезиреем, 18 октября 2005 года.


12 Войтех Мастны и Малкольм Бирн, ред., Картонный замок? Внутренняя история Варшавского договора, 1955-1991 (Будапешт: Издательство Центральноевропейского университета, 2005), 563-64.


13 Черняев, Мои шесть лет , 105.


14 Роберт М. Гейтс, Из тени (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1996), 423.


15 Мэтлок, Вскрытие империи , 139.


16 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 631.


17 Мастни и Бирн, Картонный замок? 559-60.


18 Превосходный отчет о поездке Раста содержится в книге Майкла Доббса "Долой большого брата" (Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1997), 179-82.


19 Стенографическая запись встречи партийных секретарей 29 мая 1987 года в Мастни и Бирне, Картонный замок? 566-67.


20 Добрынин, Конфиденциально , 632.


21 Черняев, Мои шесть лет , 119.


## Глава 10: “Я думаю, мы оставим это в”


1 “27 мая 1989 года, Меморандум Ретту Доусону от Гранта Грина”, файлы WHORM SP 1150, 501694, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


2 Памятка, 27 мая 1987 года, от Розанны Л. Риджуэй Колину Пауэллу, “Берлинская речь президента”, полученная из Государственного департамента в соответствии с Законом о свободе информации.


3 Интервью автора с Питером Родманом, 25 апреля 2005 года.


4 “Изменения СНБ к проекту Робинсона от 29 мая 1987 года, 9:00 утра”, Записи выступлений, Офисные записи OA 18094-18100, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


5 “Изменения, рекомендованные СНБ к проекту Робинсона от 27 мая 1987 года, 13:30” и Меморандум Колина Л. Пауэлла для Тома Грискома, 1 июня 1987 года, файлы WHORM SP1150, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


6 Интервью автора с Питером Робинсоном, 1 ноября 2006 г.; Томасом Гриском, 12 апреля 2005 г.; и Колином Пауэллом, 2 ноября 2006 г.


7 Интервью Грискома; авторское интервью с Джорджем Шульцем, 16 февраля 2005 года.


8 Авторских интервью с Кеннетом Дуберштейном, 11 июля 2002 года и 24 июня 2005 года.


## Глава 11: Рок-концерт


1 Докладная записка Родмана Пауэллу, 3 июня 1987 года, WHORM files SP 1150, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


2 Там же.


3 Интервью автора с Хильдегард Букейн, бывшей помощницей Эберхарда Дипгена, 10 октября 2005 года; интервью автора с Эберхардом Дипгеном, 12 октября 2005 года.


4 Интервью автора с Уолтером Ишингером, 15 июня 2005 года.


5 Роберт Дж. Маккартни, “Коль призывает восточных немцев снести стену”, Washington Post , 1 мая 1987, A10.


6 Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 550.


7 Интервью автора с Хорстом Тельчиком, 5 октября 2005 года.


8 Интервью автора с Джоном Корнблюмом, 20 сентября 2005 года и 6 июня 2006 года.


9 Интервью автора с Эгоном Кренцем, 17 ноября 2005 года.


10 Интервью Кренца.


Интервью 11 Диепгена.


12 Телеграмма Госдепартамента “Внутригерманская карусель”, 12 мая 1987 года, в файлах Нельсона Ледски, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


13 “Восточногерманские фанаты рок-музыки бросают камни в полицию”, Associated Press, 7 июня 1987; Ингомар Швельц, “Битва полиции с восточноберлинскими фанатами рока у Берлинской стены”, Associated Press, 8 июня 1987; Роберт Дж. Маккартни, “Восточногерманские фанаты рока, столкновение с полицией”, Washington Post, 9 июня 1987, A1.


14 Анна Кристенсен, “Власти Восточной Германии отрицают столкновения полиции с молодежью”, Associated Press, 9 июня 1987 года.


15 Телеграмма Государственного департамента “Беспорядки в Восточном Берлине и речь президента у Бранденбургских ворот”, 10 июня 1987 года, полученная из Государственного департамента в соответствии с Законом о свободе информации.


## Глава 12: Венецианская вилла


1 Донни Рэдклифф, “Пора ложиться спать: в Венеции все остальное - Рейган”, Washington Post , 3 июня 1987, D-1.


2 Рональд Рейган, Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 503.


3 Рэдклифф, “Спать пора”; Рейган, Дневники Рейгана , 504; Джим Кун, Рональд Рейган наедине (Нью-Йорк: Сентинел, 2005), 230.


4 Кун, Рейган наедине , 102.


5 Интервью автора с Кеннетом Дуберштейном, 11 июля 2002 года и 24 июня 2005 года.


6 Теренс Хант, “Рейган говорит, что Восточная Германия должна снести стену”, Associated Press, 11 августа 1986 года.


7 Текст, “Письменные ответы на вопросы, представленные немецким пресс-агентом Федеративной Республики Германия”, 2 июня 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана; Телеграмма Государственного департамента 031038Z от июня 1987 года, полученная в соответствии с Законом о свободе информации.


8 Телеграмма Государственного департамента 041107Z от июня 1987 года, полученная в соответствии с Законом о свободе информации.


9 Телеграмм Государственного департамента 031038Z и 051458Z от июня 1987 года, полученных в соответствии с Законом о свободе информации.


10 Лу Кэннон, “Рейган надеется, что саммит улучшит имидж”, Washington Post , 5 июня 1987 года, A-22.


11 Алекс Бруммер, “Рейган оставляет переговоры в Венеции своим помощникам”, The Guardian , 9 июня 1987 г.; Лайонел Барбер, “Старая магия Рейгана терпит неудачу, пока американцы ждут следующего акта”, Financial Times, 17 июня 1987 г., 4; Лу Кэннон, “Помощники исправляют оплошность Рейгана в отношении доллара”, Washington Post , 12 июня 1987 г., A-19.


12 Интервью с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


13 Стенограмма пресс-конференции президента, 11 июня 1987 года; Лу Кэннон, “Помощники исправляют оплошность”.


## Глава 13: Бранденбургские ворота


1 Интервью автора с Эберхардом Дипгеном, 12 октября 2005 года.


2 Интервью автора с Ричардом фон Вайцзекером, 23 ноября 2005 года.


3 Интервью автора с Джоном Корнблюмом, 20 сентября 2005 года.


4 Джеральд М. Бойд, “Разрушьте Берлинскую стену, Рейган призывает советский союз”, New York Times , 13 июня 1987, 3; Телеграмма Государственного департамента 15155Z от июня 1987, полученная в соответствии с Законом о свободе информации.


5 Транслитерация речи Рональда Рейгана о Берлинской стене, хранящаяся в Президентской библиотеке Рональда Рейгана, файл WHORM, SP1150, 501964 (вставка 5 из 9).


6 Видеозапись выступления на Берлинской стене; Лу Кэннон, “Рейган призывает Советы демонтировать Берлинскую стену”, Washington Post, 13 июня 1987, A1; Эдмунд Моррис, голландский язык, стр. 624.


7 Это описание восточногерманской толпы взято из свидетельства очевидца, поданного американским дипломатом в Восточном Берлине: телеграмма Государственного департамента 121341Z от июня 1987 года, полученная в соответствии с Законом о свободе информации.


## Глава 14: Почему не “мистер Honecker”?


1 Авторское интервью с Беттиной Урбански, 14 ноября 2005 года.


2 Интервью автора с Мариттой Адам-Ткалец, 14 ноября 2005 года.


3 Интервью автора с Дж. öР.Г. Халтом ö фером, 15 декабря 2005 года.


4 “Рейган-освободи воинствующую сеть”, Frankfurter Allgemeine , 15 июня 1987, 2. Телеграмма Государственного департамента 130758z, полученная в соответствии с Законом о свободе информации.


5 Интервью автора с Эгоном Кренцем, 17 ноября 2005 года.


6 Там же.


7 Хоуп Харрисон, Загоняющая Советы на стену (Принстон: Издательство Принстонского университета, 2003), 139-234.


8 Телеграмма Государственного департамента 218719Z, полученная в соответствии с Законом о свободе информации.


9 “Правда: Берлинская речь Рейгана, пропитанная ”крокодиловыми слезами", Associated Press, 13 июня 1987 г.; Телеграмма Государственного департамента 151233Z, июнь 1987 г., полученная в соответствии с Законом о свободе информации. Служба новостей Рейтер, “Рейган говорит о ”разжигании войны", как говорят Советы", Toronto Star, 13 июня 1987, A3.


10 Александр Бовин, “Москва не доверяет слезам”, комментарий в "Известиях" , 18 июня 1987 г., содержится в файлах Нельсона Ледски, ящик 921679, "Берлинские инициативы", Президентская библиотека Рональда Рейгана.


11 Анатолий С. Черняев, Мои годы с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 116.


12 Телеграмма Государственного департамента 161511Z от июня 1987 года, полученная в соответствии с Законом о свободе информации.


13 Интервью автора с Карстеном Д. Фойгтом, 11 ноября 2005 года.


14 Интервью автора с Хансом-Отто Брäутигамом, 11 октября 2005 года.


15 Авторское интервью с Хильдегард Буксейн, 10 октября 2005 года.


16 Комментариев Киссинджера, как сообщается в телеграмме Госдепартамента 121501Z от июня 1987 года.


17 Редакционная статья “Величайшие хиты Рейгана”, New York Times , 17 июня 1987; Джим Хогленд, “Политика папы Римского”, Washington Post , 19 июня 1987, A-2.


Руководство для прессы за 18 евро, “Берлин: речь президента”, 12 июня 1987 года, получено из Государственного департамента в соответствии с Законом о свободе информации.


19 “Берлин как место проведения последующей встречи СБСЕ”, телеграмма Государственного департамента 071649Z, июль 1987, Почтовый ящик Нельсона Ледски 92169, Берлинская инициатива, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


20 сводок иностранных новостей, United Press International, 3 июля 1987.


21 Выступление Рональда Рейгана о советско-американских отношениях на собрании в ратуше Калифорнии в Лос-Анджелесе, 26 августа 1987 года; Радиообращение к нации о советско-американских отношениях, 29 августа 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


## Глава 15: Сам по себе


1 Меморандум Ричарда М. Никсона к делу, 28 апреля 1987 года, Библиотека Ричарда Никсона.


2 Меморандум для президента от Энтони Р. Долана, 15 июня 1987 г., файлы WHORM SP1150, ящик 501963, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


ЧАСТЬ IV: ВСТРЕЧИ на ВЫСШЕМ УРОВНЕ


## Глава 1: “Прекрати давить”


1 См., например, Ronald W. Reagan, An American Life (New York: Simon & Schuster, 1990), 611.


2 Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 64-66.


3 Рональд Рейган, Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 222 (1 марта 1984).


4 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 560.


5 Интервью автора с Томасом Саймонсом, 17 мая 2006 года.


6 Интервью автора с Хорстом Тельчиком, 5 октября 2005 года и 7 декабря 2005 года.


7 Совместное заявление президента Рейгана и канцлера Гельмута Коля, 30 ноября 1984 года.


8 Джеймс Ф. Кун, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, 7 марта 2003, 71.


9 Письмо президента Рейгана Михаилу Горбачеву, 11 марта 1985 года, в архиве персонала и офиса Белого дома, Переписка главы государства, ящик 3940, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


10 Письмо Михаила Горбачева Рональду Рейгану, 24 марта 1985 г., там же.; Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 564-65.


11 Мэтлок, Рейган и Горбачев , 159; Добрынин, Конфиденциально , 595.


12 Меморандум, 3 октября 1986 года, от Родни Б. Макдэниела Тони Долану, “Темы Исландии”, архивы персонала Белого дома и офиса, Совет национальной безопасности, Европейский и советский отдел, вставка 3, Президентская библиотека Рональда Рейгана. Цитата Рейгана из советской стенограммы встречи в Рейкьявике от 11 октября 1986 года, опубликованной в Соединенных Штатах Службой информации иностранного вещания, 17 мая 1993 года, 3.


13 Интервью автора с Гельмутом Колем, 27 сентября 2007 года.


14 Интервью автора с Джеком Мэтлоком, 18 сентября 2007 года.


15 Добрынин, Конфиденциально, 509; Ричард Пайпс, Vixi (Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2003), 163; Томас К. Рид, В бездне (Нью-Йорк: Ballantine Books, 2005), 258.


16 Нэнси Рейган, Моя очередь (Нью-Йорк: Random House, 1989), 288-89.


17 Кун, устное интервью, Центр Миллера, 152.


18 Интервью автора с Колом.


19 Стюарт Спенсер, устное интервью, Центр Миллера, 15-16 ноября 2001 года, 12-13.


20 Шульц, Беспорядки и триумф , 904.


## Глава 2: Сделка с поставками оружия и ее противники


1 Дон Обердорфер, Поворот (Нью-Йорк: Poseidon Press, 1991), 217.


2 Заседание Политбюро, 26 февраля 1987 года, коллекция документов INF, Архив национальной безопасности.


3 Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 896-99.


4 Ричард М. Никсон и Генри А. Киссинджер, “Соглашение об оружии — на двух условиях”, Washington Post , 26 апреля 1987, D-7.


5 Ричард М. Никсон, Меморандум к делу, 28 апреля 1987 года, Библиотека Ричарда Никсона.


6 Там же.


7 Там же.


8 Брент Скоукрофт, “Меньше не значит лучше”, Washington Post , 20 апреля 1987 года, А-15.


9 Интервью автора с Брентом Скоукрофтом, 26 мая 2006 года.


Меморандум 10 Никсона, 28 апреля 1987 года.


11 Никсон и Киссинджер, “Соглашение об оружии”.


12 Интервью автора с Джеком Мэтлоком, 18 сентября 2007 года.


13 Рональд Рейган, Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 495.


14 Серж Шмеман, “Западногерманский парламент поддерживает план создания ракет средней дальности”, "Нью-Йорк Таймс" , 5 июня 1987 года, А-2.


15 Авторское интервью Мэтлоку; Рональд Рейган, Американская жизнь (Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1990), 686; Роберт Дж. Маккартни, “Бонн обязуется отказаться от ракет, если США и Советы договорятся”, Washington Post, 26 августа 1987, A-1.


## Глава 3: Выступление Шульца


1 Джордж Шульц, “Форма, масштабы и последствия эпохи информации”, речь, произнесенная в Париже 21 марта 1986 года; Шульц, “Западное лидерство и глобальная экономика”, речь, произнесенная в Вашингтоне, округ Колумбия, 28 апреля 1988 года, от Государственного департамента США.


2 Майкл Лэнг, “Глобализация и ее история”, The Journal of Modern History 78 (декабрь 2006), 903.


3 Этот отчет основан на интервью с Джорджем Шульцем от 16 февраля 2005 года и Ричардом Д. Козларичем от 21 июня 2005 года, а также на записках и схемах, предоставленных г-ном Козларичем. См. также Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 891-93,


4 Интервью автора с Ричардом Соломоном, 18 апреля 2005 года.


5 Стивен Коткин, Предотвращенный Армагеддон: распад СССР 1970-2000 (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2001), 15-16.


6 Анатолий С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 9.


7 Владислав М. Зубок, Несостоявшаяся империя (Чапел Хилл: Издательство Университета Северной Каролины, 2007), 288-91.


8 Павел Палазченко, Мои годы с Горбачевым и Шеварднадзе (University Park: Pennsylvania State University Press, 1997), 64.


9 Черняев, Мои шесть лет , 84.


10 Кирон К. Скиннер, Аннелиза Андерсон и Мартин Андерсон, ред., Рейган: собственноручно (Нью-Йорк, Touchstone / Simon & Schuster, 2001), 12, 147; Письмо Рейгана Джорджу Мерфи, 19 декабря 1985, файлы переписки Белого дома, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


11 Интервью автора с Шульцем.


12 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 644.


13 Заседание Политбюро, 16 апреля 1987 г., коллекция документов INF, Архив национальной безопасности; Михаил Горбачев, Мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1996), 440.


14 Интервью автора с Джин Киркпатрик, 3 марта 2005 года.


15 Питер Швейцер, Победа (Нью-Йорк: Atlantic Monthly Press, 1994), перевод.


16 Томас К. Рид, В бездне (Нью-Йорк: Ballantine Books, 2004), 266-69. Фраза “старые ботинки” первоначально была использована Уильямом Сафайром.


17 Джек К. Мэтлок, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 75.


18 Каспар Уайнбергер, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, 19 ноября 2002 года.


19 Ричард Пайпс, Викси: мемуары чужака (Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2003), 201-2.


20 Рид, У бездны , 271.


21 Интервью автора Киркпатрику.


22 Стивен Коткин, Предотвращенный Армагеддон: распад СССР 1970-2000 (Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2001), 2.


23 Расширенную версию этого аргумента см. Зубок, Несостоявшаяся империя, 305-6.


24 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года; интервью с Гельмутом Колем, 27 сентября 2007 года.


## Глава 4: Грандиозное турне отвергнуто


1 “Тезисы для сенатора Бейкера, беседа с госсекретарем Шульцем”, 8 сентября 1987 года, архивы персонала и офиса Белого дома, Говард Бейкер, серия I, тематический блок 2, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


2 Интервью автора с Колином Пауэллом, 2 ноября 2006 года.


3 Памятки “Варианты визита Горбачева”, 23 сентября 1987 года, досье сотрудников Белого дома и офиса, досье Кеннета Дуберштейна, предметный указатель файлов, вставка 1, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


4 Письмо Михаила Горбачева Рональду Рейгану, 15 сентября 1987 года, в Президентской библиотеке Рональда Рейгана.


5 Документов Белого дома, “Замечания по итогам советско-американских дипломатических переговоров”, 18 сентября 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


6 Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 988. Генри А. Киссинджер, “Новая эра для НАТО”, Newsweek , 12 октября 1987, 57.


7 “Неформальный обмен мнениями с журналистами, 19 октября 1987 года”, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


8 Интервью автора с Ричардом Армитиджем, 13 июля 2006 года.


9 Джей Виник, На грани (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1996), 488, 583-84.


10 Уильям Сафайр, “Секреты саммита”, New York Times , 6 декабря 1987, раздел 4, 31; Лу Кэннон, “Мечта Рейгана о контроле над вооружениями - кошмар для консерваторов”, Washington Post , 30 октября 1987, A-1; Говард Филлипс, “Договор: еще одна распродажа”, New York Times, 11 декабря 1987, A-39.


11 Филип Таубман, “После 52 дней и множества слухов Горбачев снова появляется в Кремле”, "Нью-Йорк Таймс" , 30 сентября 1987 года, А-1.


12 Михаил Горбачев, Мемуары, Doubleday, Нью-Йорк, 1995, стр. 242-4.


13 Интервью автора с Эгоном Кренцем, 17 ноября 1995 года.


14 Интервью автора с Хансом-Отто Бран#228;утигамом, 11 октября 2005 г.; Серж Шмеманн, “Визит Хонеккера на Запад вызывает больше любопытства, чем страсти”, New York Times, 13 сентября 1987 г.; Роберт Дж. Маккартни, “Бонн принимает немецкого лидера”, Washington Post, 8 сентября 1987 г., A-13.


15 Шмеман, указ. соч., интервью с Хорстом Тельчиком, 7 декабря 2005 года.


16 Интервью автора с Хансом-Отто Бран#228;утигамом, Элизабет Понд, “Немецкие лидеры соглашаются на несогласие”, Christian Science Monitor , 9 сентября 1987 года.


17 Наиболее подробные отчеты об этой встрече содержатся в книгах Шульца, Суматоха и триумф, 995-1002; Дона Обердорфера, Поворот (Нью-Йорк: Посейдон Пресс, 1991), 246-57; и Павла Палащенко, Мои годы с Горбачевым и Шеварднадзе (Юниверсити Парк: Издательство Пенсильванского государственного университета, 1997), 70-76.


18 “Радиообращение к нации по вопросам экономики и советско-американских отношений”, 24 октября 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


19 Письмо Горбачева Рейгану, 28 октября 1987 года, коллекция документов INF, Архив национальной безопасности.


20 Горбачев, Мемуары , 446.


21 Интервью автора с Пауэллом.


## Глава 5: О Дэне Куэйле и Эрроле Флинне


1 Пэт Тоуэлл, “Пока чернила не высохли”, Ежеквартальный отчетКонгресса, 5 декабря 1987 года, http://library.cqpress.com/cqweekly/WR100402273. Норман Д. Сэндлер, “Саммит заканчивается, начинается умение продавать”, United Press International, 11 декабря 1987.


2 Тим Ахерн, “Законодатели обостряют риторику в отношении контроля над вооружениями”, Associated Press, 4 декабря 1987; Пэт Тоуэлл, “В ожидании договора о РСМД: политическая игра”, Ежеквартальный отчет Конгресса, 5 сентября 1987, http://library.cqpress.com/cqweekly/WR100401692; Джордж Ф. Уилл, “Культ контроля над вооружениями”, Washington Post , 6 декабря 1987, D-7.


3 Карикатуры: Оман, орегонец , перепечатано в журнале Time, 14 декабря 1987, 32.


4 Рассел Уотсон, “Правое крыло открывает огонь”, Newsweek , 30 ноября 1987, 36.


5 Стенограмм ABC News, “Мировые новости сегодня вечером”, 6 декабря 1987; Сандра Саперштейн Торри и Джон Минц, “Свободные евреи, которых требуют тысячи”, Washington Post, 7 декабря 1987, A1.


6 Том Гриском, “Меморандум о деятельности саммита”, 14 октября 1987 года, в файлах Кеннета Дуберштейна, Предметный указатель файлов, вставка 2, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


7 Гриском, там же; Рональд Рейган, “Замечания в Военной академии Соединенных Штатов”, 28 октября 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


8 Докладная записка Тома К. Корологоса, “Саммит”, 17 ноября 1987 года, в файлах Кеннета Дуберштейна, Предметный указатель файлов, вставка 2, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


9 Рональд Рейган, “Интервью с телевизионными сетевыми вещателями”, 3 декабря 1987 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


10 Стенограмм ABC News, “Мировые новости сегодня вечером”, 6 декабря 1987 года.


11 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


12 Авторское интервью с Колином Пауэллом, 2 ноября 2006; Колин Пауэлл, Мое американское путешествие (Нью-Йорк: Ballantine Books, 1995), 347-48.


13 Интервью Рейгана телекомпаниям.


14 Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 1006-9; Павел Палажченко, Мои годы с Горбачевым и Шеварднадзе (Юниверсити Парк: Издательство Пенсильванского государственного университета, 1997), 77.


## Глава 6: Горбачев в Вашингтоне


1 Интервью автора с Фрицем Эрмартом, 25 января 2005 года.


2 Меморандум беседы, 10:45 утра, 8 декабря 1987 года; Рональд Рейган, Американская жизнь (Нью-Йорк: Simon & Schuster, 1990), 698; Михаил Горбачев, мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1995), 447.


3 Меморандум беседы, 14:30 8 декабря 1987 года; Колин Пауэлл, Мое американское путешествие (Нью-Йорк: Ballantine Books, 1995), 350-51; Джордж П. Шульц, Беспорядки и триумф (Нью-Йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 1010-11.


4 Рональд Рейган (Дуглас Бринкли, ред.), Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 555.


5 Пауэлл, Мое путешествие по Америке , 353-54; Дневники Рейгана , 557; Американская жизнь , 700-701.


6 Шульц, Беспорядки и триумф , 1014; Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 279-80.


7 Элизабет Кастор и Донни Рэдклифф, “Ночь миротворцев”, Washington Post , 9 декабря 1987, B1.


8 Шульц, Беспорядки и триумф , 1005-6; Нэнси Рейган, Моя очередь (Нью-Йорк: Random House, 1989), 38-42.


9 Интервью автора с Томасом Гриском, 12 апреля 2005 года.


10 Записная книжка беседы, рабочий обед, 10 декабря 1987 года.


11 Стенограммы ABC News, 10 и 11 декабря 1987 года.


12 Письмо Никсона “Дорогой Рон”, 10 декабря 1987 года, в папке с президентским почерком, серия IV, ящик для телефонных звонков президента 10, 700604, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


13 Генри А. Киссинджер, “Грядущие опасности”, Newsweek , 21 декабря 1987, 34.


14 Там же.


15 Джейкоб В. Ламар, “Предложение, от которого они могут отказаться”, журнал Time, 14 декабря 1987, 32.


16 Р. Эммет Тайрелл-младший, “Почему известный ястреб спокоен”, The Washington Post , 11 декабря 1987, A-27.


17 Палажченко, 78.


18 Доклад Горбачева цитируется в Анатолий С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania University Press, 2000), 142-43.


19 Горбачев, Мемуары , 443, 445.


20 Черняев, Мои шесть лет , 144.


## Глава 7. Создание видимости простоты заключения договора


1 Джим Кун, Рональд Рейган наедине (Нью-Йорк: Сентинел Букс, 2004), 251-52.


2 Стивен В. Робертс, “Последние дни озаряют Белый дом новым сиянием”, "Нью-Йорк Таймс" , 29 января 1988 года, А-14.


3 Интервью с Уильямом Х. Вебстером, Центр по связям с общественностью Миллера, Университет Вирджинии, 21 августа 2002 года.


4 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


5 Интервью автора с Колином Пауэллом, 2 ноября 2006 года.


6 Интервью автора с Ричардом Армитиджем, 13 июля 2006 года.


7 Интервью автора с Пауэллом.


8 Там же.


9 Джордж П. Шульц, Смута и триумф (Нью-Йорк: Сыновья Чарльза Скрибнера, 1993), 1052, 1074.


10 “Меморандум о беседе, 11 марта 1988 года”, приложение к меморандуму для Колина Л. Пауэлла от Фрица У. Эрмарта, 31 марта 1988 года, в файлах Пауэлла, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


11 Шульц, Смута и триумф, 1089.


12 Интервью Рейгана телекомпаниям, 3 декабря 1987; Кирон К. Скиннер, Аннелиза Андерсон и Мартин Андерсон, ред., Рейган: жизнь в письмах (Нью-Йорк: Свободная пресса, 2003), 384.


13 Михаил Горбачев, мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1995), 250.


14 Служебных записок Пауэллу от 11 и 31 марта 1988 года.


15 Речь Рональда Рейгана “Замечания Совету по международным делам Западного Массачусетса в Спрингфилде”, 21 апреля 1988 года.


16 Горбачев, Мемуары , 452; Шульц, Беспорядки и триумф , 1097.


17 Интервью автора с Розанной Риджуэй, 20 июня 2005 года.


18 Рональд Рейган, Дневники Рейгана (Нью-Йорк: Харпер Коллинз, 2007), 564-65, 568.


19 “Голубой горизонт ДРСМД”, Wall Street Journal , 29 января 1988 г., 18, “Безумный импульс”, Wall Street Journal , 13 апреля 1988 г., 28.


20 Ричард Никсон, “Разбираясь с Горбачевым”, журнал "Нью-Йорк Таймс", 26, 13 марта 1988 года.


21 Колин Пауэлл, Путешествие по Америке (Нью-Йорк: Ballantine Books, 1995), 362.


22 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005; Дневники Рейгана, 570.


23 Дневников Рейгана , 566, 574.


24 Уильям Ф. Бакли-младший, “Сенатор Хелмс, к счастью, на пути”, Национальное обозрение, том 40, № 4 (4 марта 1988), 60.


25 Хелен Дьюар, “Киссинджер поддерживает пакт с опасениями”, The Washington Post , 24 февраля 1988, A4.


26 Элоиза Зальхольц, “РСМД: политика ратификации”, Newsweek , 16 мая 1988, 22.


27 Шульц, Смута и триумф, 1084.


28 Дон Обердорфер, Поворот (Нью-Йорк: Poseidon Press), 289-90; Лу Кэннон, “Рейган: Московскому саммиту нет пакта”, Washington Post , 26 февраля 1988, A1.


29 Пэт Тоуэлл, “Приближается саммит, Сенат обсуждает Договор о РСМД”, Ежеквартальный отчет Конгресса от 21 мая 1988 года, 1357.


30 Джанет Хук, “Как раз к московскому саммиту: Сенат проголосовал 93-5 за ратификацию Договора о РСМД”, Ежеквартальный отчет Конгресса от 28 мая 1988 года, 1431.


## Глава 8: Не такая уж и империя зла


1 Рональд Рейган, Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 612-13.


2 Джордж Уилл, “Смерть в стиле Рейгана”, Washington Post , 26 мая 1988, A-21; Джордж Уилл, “Внешняя политика, которая сбивает с толку”, Washington Post , 29 мая 1988, C-7.


3 Интервью автора с Джорджем Шульцем, 16 февраля 2005 г.; Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 296-7.


4 Колин Пауэлл, мое американское путешествие (Нью-Йорк: Ballantine Books, 1995), 365; Нэнси Рейган, Моя очередь (Нью-Йорк: Random House, 1989), 301.


5 Интервью автора с Рудольфом Периной, 18 мая 2005 года; интервью автора с Ричардом Соломоном, 21 января 2005 года.


6 Меморандум беседы, первая встреча Президента один на один с Генеральным секретарем Горбачевым, 29 мая 1988 года, в архиве персонала и офиса Белого дома, Фриц Эрмарт, ящики 92084-5, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


7 Интервью автора с Периной; Дневники Рейгана , 612.


8 Меморандум о беседе, 29 мая 1988.


9 Интервью автора "Перина"; интервью автора с Томасом Саймонсом, 17 мая 2006 года, и обмен электронными письмами, 7 декабря 2007 года.


10 Дон Обердорфер, Две Кореи (Нью-Йорк: Основные книги, 2001), 107.


11 Джим Кун, Рональд Рейган наедине (Нью-Йорк: Сентинел Букс, 2004), 240-42.


12 Павел Палазченко, Мои годы с Горбачевым и Шеварднадзе (University Park: Pennsylvania State University Press, 1997), 92-93.


13 Стенограмм выступлений Рейгана в Даниловом монастыре 30 мая 1988 года; на обеде, устроенном художниками 31 мая 1988 года; и в Спасо-Хаусе 30 мая 1988 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


14 Стенограмма выступления Рейгана в Московском государственном университете, 31 мая 1988 года.


15 Меморандум о беседе, Первое пленарное заседание, 30 мая 1988 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


16 Михаил Горбачев, мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1995), 454.


17 Меморандум о беседе, Второе пленарное заседание, 1 июня 1988 года, Президентская библиотека Рональда Рейгана.


18 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 19 января 2005 года.


19 Меморандум о беседе, Второе пленарное заседание.


20 Пауэлл, Мое американское путешествие , 367.


21 Авторское интервью с Розанной Риджуэй, 20 июня 2005 года; авторское интервью Карлуччи.


22 Интервью автора с Периной.


23 Меморандум о беседе, вторая встреча Президента один на один с Генеральным секретарем Горбачевым, 31 мая 1988 года.


24 Там же.


25 Интервью автора с Томасом Саймонсом.


26 Стенограмма ABC News, Мировые новости сегодня вечером , 31 мая 1988 года; Стенограмма пресс-конференции президента, 2 июня 1988 года.


27 Джек Ф. Мэтлок-младший, Вскрытие империи , (Нью-Йорк: Random House, 1995), 124-25.


28 Горбачев, Мемуары , 457.


29 Кирон К. Скиннер, Аннелиза Андерсон и Мартин Андерсон, eds, Рейган: жизнь в письмах (Нью-Йорк: Свободная пресса, 2004), 387.


## Глава 9: Буш против Рейгана


1 Дэвид Хоффман, “Буш отрицает, что Советы изменились”, Washington Post , 8 июня 1988, A9.


2 Записи бесед, первой и второй встреч один на один с Генеральным секретарем Горбачевым, 29 и 31 мая 1988 года, в Президентской библиотеке Рональда Рейгана.


3 Дэвид С. Бродер, “Номинация выиграна, объявляет Дукакис”, Washington Post , 8 июня 1988, A1.


4 Анатолий Добрынин, Конфиденциально (Нью-Йорк: Times Books, 1995), 535- 36, 586-87.


5 Интервью автора с Розанной Риджуэй, 20 июня 2005 года.


6 Джек Ф. Мэтлок-младший, Рейган и Горбачев (Нью-Йорк: Random House, 2004), 306; Майкл Р. Бешлосс и Строуб Тэлботт, на самых высоких уровнях (Бостон: Литтл, Браун и компания, 1993), 9.


7 Интервью автора с Гельмутом Колем, 27 сентября 2007 года.


8 Михаил Горбачев, мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1995), 518; Мейнард Паркер, “Коль Рейгану: Рон, будь терпелив”, Newsweek , 27 октября 1986, 25.


9 Интервью автора с Колем; интервью автора с Хорстом Тельчиком, 5 октября 2005 года.


10 Анатолий С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 199-200; Горбачев, Мемуары, стр. 518-20.


11 Рональд Рейган, Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 653.


12 Стенограмма первых президентских дебатов Буша-Дукакиса, 25 сентября 1988 года, Комиссия по президентским дебатам.


13 Роберт М. Гейтс, Из тени (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1996), 443-47; Майкл Гордон, “Помощник ЦРУ видит, что советская экономика терпит неудачу”, New York Times , 15 октября 1988, А-1.


## Глава 10: Стена простоит “100 лет”


1 Колин Пауэлл, Путешествие по Америке (Нью-Йорк: Ballantine Books, 1995), 377-78; Джордж Буш и Брент Скоукрофт, Мир, преображенный (Нью-Йорк: Альфред А. Кнопф, 1998), 3.


2 Михаил Горбачев, Мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1995), 459-60.


3 Текст речи Михаила Горбачева в Организации Объединенных Наций, 7 декабря 1988 года, в Жизненно важных выступлениях дня, том 55, 1 февраля 1989 года, 229-36.


4 Интервью автора с Томасом Саймонсом, 17 мая 2006 года.


5 Дневники Рональда Рейгана , (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 675.


6 Горбачев, Мемуары, стр. 463.


7 Интервью автора с Розанной Риджуэй, 20 июня 2005 года.


8 Полный отчет об этом эпизоде см. в книге Майкла Р. Бешлосса и Строуба Тэлботта "На самых высоких уровнях" (Бостон: Литтл, Браун и компания, 1993), 13-15, 19-20. См. также Буш и Скоукрофт, 16-18.


Интервью 9 автора с Саймонсом.


10 Стенограмма выступления информационного агентства ADN Эриха Хонеккера перед комитетом Томаса Мюнстера, сводка мировых трансляций Би-би-си, 19 января 1989 года.


11 Лесли Колитт, “Еще больше бегут из Восточной Германии”, Financial Times , 6 января 1989, 2.


12 Текст информационного агентства ADN, Новогоднее обращение Эриха Хонеккера, сводка мировых трансляций Би-би-си, 4 января 1989 года.


13 “Венгры подтверждают вывод танков”, Financial Times, 26 января 1989, 2; Роберт Дж. Маккартни, “Восточная Германия сокращает свои вооруженные силы”, Washington Post, 24 января 1989, A1.


14 Интервью автора с Джоном Маклафлином, 8 марта 2005 года.


15 интервью с Кеннетом Дуберштейном, 11 июля 2002 года и 24 июня 2005 года. Впоследствии Норт был осужден, но его приговор был отменен апелляцией, и обвинения против него были сняты.


16 Дневников Рейгана , 675.


17 Интервью Дуберштейна; Пауэлл, Путешествие по Америке, стр. 382; Джим Кун, Рональд Рейган наедине (Нью-Йорк: Сентинел, 2004), 268.


18 Стенограмм новостей NBC, 22 января 1989 года.


19 Интервью автора с Брентом Скоукрофтом, 26 мая 2006 года.


20 Горбачева, 496-97; Анателли С. Черняев, Мои шесть лет с Горбачевым (University Park: Pennsylvania State University Press, 2000), 215.


21 Интервью автора с Риджуэем.


22 Интервью автора Скоукрофту, 26 мая 2006; Дерек Х. Чоллет и Джеймс М. Голдгейер, “Однажды обжегшись, дважды застенчивый? Пауза 1989 года”, в книге Уильяма К. Уолфорта "Развязка холодной войны" (University Park: Pennsylvania State University Press, 2003), 147-51.


23 Дон Обердорфер, Поворот (Нью-Йорк: Poseidon Press, 1991), 347.


24 Стенограмма выступления президента Буша, 31 мая 1989 года, Федеральная служба новостей.


25 Филип Зеликов и Кондолиза Райс, Объединенная Германия и преобразованная Европа (Cambridge: Harvard University Press, 1995), 20; Интервью автора со Скоукрофтом.


Эпилог


1 “Кандидаты, избранные в Восточной Германии без оппозиции”, United Press International, 8 мая 1989 года.


2 Морин Джонсон, “Рейган говорит, что Запад должен пойти на ”риск" с Горбачевым", Associated Press, 13 июня 1989 года.


3 Войтех Мастны и Малкольм Бирн, ред., Картонный замок? (Будапешт: Издательство Центральноевропейского университета, 2005), 644-46; Джонатан Гринвальд, Берлинский свидетель , (Университетский парк: Издательство Пенсильванского государственного университета, 1993), 40.


4 Интервью автора с Гельмутом Колем, 27 сентября 2007 г.; интервью автора с Хорстом Тельчиком, 5 октября 2005 г.; Чарльз С. Майер, Роспуск (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1997), 129.


5 Интервью автора с Уолтером Ишингером, 15 июня 2005 года.


6 Михаил Горбачев, Мемуары (Нью-Йорк: Doubleday, 1995), 522-25.


7 Цитату Горбачева также иногда переводят как “Жизнь наказывает того, кто приходит слишком поздно”. См. Элизабет Понд, “Разрушенная стена”, Международная безопасность, том 15, № 2 (осень 1990), 42.


8 Интервью автора с Эгоном Кренцем, 17 ноября 2005 года.


9 Там же.


10 Понд, указ. соч., 45-48.


11 Интервью автора с Кренцем.


12 Интервью автора с Ишингером.


13 Майкл Р. Бешлосс и Строуб Тэлботт, на самых высоких уровнях (Бостон: Литтл Браун и компания, 1993), 136.


14 Беседа Джеймса Бейкера с автором, 29 июля 1991 года.


15 Интервью автора с Джорджем Шульцем, 16 февраля 2005 года.


16 Томас Л. Фридман, “Никсон издевается над уровнем поддержки российской демократии Бушем”, "Нью-Йорк Таймс" , 10 марта 1992 года, А-1.


17 Марвин Калб, Докладная записка Никсона (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 1994), 144-66; Моника Кроули, Никсон неофициально (Нью-Йорк: Random House, 1996), 168.


18 Рональд Рейган, Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 590.


19 Переписка Рональда Рейгана с Сюзанной Мэсси, номер 5003, досье 588091, Президентская библиотека Рональда Рейгана; Дневники Рейгана (Нью-Йорк: HarperCollins, 2007), 636.


20 Лесли Шепард, “Рейган призывает советские Республики позволить разуму возобладать над страстью”, Associated Press, 17 сентября 1990 года.


21 Интервью автора с Сюзанной Мэсси, 21 марта 2005 года.


22 Ричард Аллен, устное интервью, Центр общественных связей Миллера, Университет Вирджинии, 28 мая 2002 года.


23 Фредерик Б. Райан-младший, устное интервью, Центр Миллера, 25 мая 2004 года.


24 Уильям Х. Вебстер, устное интервью, Центр Миллера, 21 августа 2002 года.


Заключение


1 Интервью автора с Нэнси Рейган, 29 июня 2005 года.


2 Интервью автора с Фрэнком Карлуччи, 26 января 2007 года.


3 Интервью автора с Анатолием Адамишиным, 10 апреля 2008 года.


Указатель


Умелый лучник


Адамишин, Анатолий


Адам-Ткалец, Маритта


Адельман, Кеннет


Афганистан, вторжение Советского Союза в


Ахромеев, Сергей


Allen, Richard


Андерсон, Мартин


Андропов, Юрий:


смерть


страх перед американским нападением


Горбачев рассматривается как покровитель


кризис рейса 007 KAL


как главы КГБ


Мэсси подписывает экземпляр своей книги для


в прогрессии старения лидеров


Рейган рассматривает встречу на высшем уровне с


“Империя зла” Рейгана и


Вульгарный термин Рейгана для


Альянс против умиротворения


антикоммунизм:


речь о Берлинской стене


Рейган и Никсон как лидеры


Рейган пересматривает внешнюю политику с точки зрения


Антисоветские шутки Рейгана


две версии


Арбатов, Георгий


Армитидж, Ричард


контроль над вооружениями:


Буш становится критиком политики Рейгана


Политика Картера


Уступки Горбачева в


Горбачев стремится к прямому диалогу о


Горбачев хочет соглашения, чтобы он мог сократить расходы на оборону


Коля убедили принять


оппозиция политике Рейгана


Рейган помогает проинформировать его о


Рейган о рисках ради


Рейган отказывается в начале своего президентства


Речь Рейгана о Берлинской стене и переговоры


Предложения Рейкьявика по


Советы приостанавливают переговоры в конце


Смотрите также ракеты средней дальности; стратегические ракеты большой дальности; ядерное оружие


Этуотер, Ли


Bahr, Egon


Бейкер, Говард:


становится главой администрации Белого дома


консервативная критика


и мольба Горбачева к Рейгану


на саммите в Москве


о критике Рейгана Никсоном и Киссинджером


Бейкер, Говард (продолжение )


в споре с Норьегой


и предложенный американский тур для Горбачева


на апрельской встрече Рейгана и Никсона


Рейган, как говорили, был инструментом


и речь Рейгана о Берлинской стене


о поездке Рейгана в прошлом году


на саммите в Вашингтоне


Бейкер, Джеймс


Бенавидес, Рой


Berlin


Переброска по воздуху


Бранденбургские ворота


Буш о сносе Берлинской стены


Восстание в Восточном Берлине


история Стены


Kennedy’s “Ich bin ein Berliner ” speech


Берлинская инициатива Рейгана


Визит Рейгана в


Визит Рейгана в


Визит Рейгана в


Рок-концерт в Рейхстаге


празднование 750-й годовщины в


двадцать пятая годовщина возведения стены


Встреча Варшавского договора 1987 года на Востоке


Западные немцы думали, что они готовы признать разделение


молодежный бунт на Востоке


Речь у Берлинской стены


Американская реакция на


как антикоммуниста


Бранденбургские ворота расположение


Риторика холодной войны в


доставка


Намек на Марлен Дитрих в


Жители Восточного Берлина пытаются услышать


Волнения в Восточной Германии и


Реакция Восточной Германии на


и конец холодной войны


Венгерское телевидение транслирует


Проект Корнблюма о


послание Горбачеву от


“Мистер Горбачев, снесите эту стену!”


новый элемент


противоположные интерпретации


анонсы


Рейган оценивает реакцию Горбачева на


Другие антикоммунистические речи Рейгана по сравнению с


Собственное суждение Рейгана, проявленное в


Рейган благодарит спичрайтеров за


прием


Проект Робинсона о


Советская реакция на


Советы оказывают помощь в обеспечении безопасности для


Государственный департамент и Совет национальной безопасности обеспокоены


Реакция Госдепартамента на


уличные демонстрации во время


Реакция Западной Германии на


Бессмертных, Александр


Билак, Василь


Битбургское кладбище


Богданов, Радомир


Борен, Дэвид


Boucsein, Hildegard


Брейди, Николас


Брандт, Вилли


Брäутигам, Ханс-Отто


Брежнев, Леонид:


доктрина об интервенции в Восточной Европе


Горбачева сравнили с


Никсон консультирует Рейгана


Никсон сравнивает Горбачева с


на вечеринке в калифорнийском доме Никсона


в быстрой смене советского руководства


Шутка Рейгана о


Рейган встречает


Рейган отправляет написанное от руки письмо в


и “новая берлинская инициатива” Рейгана,


встречи на высшем уровне с Никсоном


Бьюкенен, Патрик


Бакли, Уильям Ф.-младший.


Берт, Ричард


Буш, Джордж Х. У.:


и речь о Берлинской стене


о распаде Советского Союза


меняет политику по отношению к Горбачеву


критика Советов со стороны


как критик советской политики Рейгана


трудности с ратификацией контроля над вооружениями для


избранный президент


на первой встрече Рейган-Мэсси


первая поездка в Европу в качестве президента


замораживает дипломатию с Горбачевым


о воссоединении Германии


Встреча на Губернаторском острове с Рейганом и Горбачевым


Договор о ядерных силах средней дальности, поддерживаемый


Киссинджер пытается повлиять на внешнюю политику


на саммите на Мальте с Горбачевым


встречается с Горбачевым на саммите в Вашингтоне


Никсон критикует российскую политику


Никсон о политических навыках


назначает членов кабинета Рейгана


в споре с Норьегой


в качестве кандидата в президенты


Рейган потерпел поражение в борьбе за выдвижение в президенты в 1980 году


в отставке Ригана


о переговорах по контролю над вооружениями в Рейкьявике


Робинсон в качестве спичрайтера для


Скоукрофт назначен советником по национальной безопасности


о сносе Берлинской стены


переход от администрации Рейгана к


Буш, Джордж У.


Берд, Роберт


Карлуччи, Фрэнк:


попытки ограничить доступ Мэсси к Рейгану


становится министром обороны


становится советником по национальной безопасности


роль внешней политики в последний год правления Рейгана


на саммите в Москве


и предложенный американский тур для Горбачева


о Рейгане и деталях контроля над вооружениями


на февральской встрече Рейган-Мэсси


на апрельской встрече Рейгана и Никсона


о том, что Рейган не отвечает на вопросы по Ирану -Contra


о Рейгане за то, что он показал советским лидерам безумие гонки вооружений


о Рейгане и распаде Советского Союза


Рейган, как говорили, был инструментом


об обаянии Рейгана в умении говорить "нет"


на объекте Рейгана с правым крылом


и внешнеполитические речи Рейгана


о готовности Рейгана ликвидировать ядерное оружие


рекомендует Рейгану встретиться с Никсоном и Киссинджером


Предложения Рейкьявика, против которых выступили


и попытка Шульца добиться увольнения Гейтса


и Вашингтонский саммит


Картер, Джимми


Кейси, Уильям:


как антисоветского ястреба


Долан, рекомендованный


о Горбачеве


болезнь и смерть


Никсон рекомендует для ЦРУ


Рейган выступил с брифингом для Женевского саммита по


отставка


в условиях военного страха перед


Чауṣэску, Николае


Чемберс, Уиттакер


Чейни, Дик


Черненко, Константин


Чернобыльская авария


Черняев, Анатолий


Китай


Ширак, Жак


Черчилль, Уинстон


Кларк, Уильям


Клинтон, Билл


Кобб, Тайрус У.


Коэн, Билл


Холодная война:


как битва идей


Берлин в ранних спорах о


Речь Черчилля в Фултоне и


конец


Взгляд Никсона на


постоянство, приписываемое


Рейган пересматривает американский подход к


Речь Рейгана о Берлинской стене и


Рейган рассматривается как “побеждающий”,


Политика Рейгана меняется в первые три года


Взгляд Рейгана на


Саммит в Рейкьявике как поворотный момент в


Райс о выходе за рамки сдерживания


Скоукрофт на


традиционный взгляд Вашингтона на


Трумэн разрабатывает стратегию для


Западногерманская стратегия примирения с Восточной Германией ослабляет напряженность


Коннелли, Джон


консерваторы:


Альянс против умиротворения


речь о Берлинской стене


разрыв с политикой Рейгана в отношении Советского Союза из-за дела Данилоффа


о Горбачеве как просто еще одном советском лидере


Договору о ядерных силах средней дальности противостоят


“Пусть Рейган будет Рейганом”,


Новые правые


Куэйл представляет революцию Рейгана


о Рейгане как контролируемом умеренными


Рейган как лидер консервативных республиканцев


Рейган начинает говорить на консервативные темы


о Рейгане, предающем антикоммунизм


Рейган отвечает на критику со


Политике Рейгана в области контроля над вооружениями противостояли


и речь Рейгана о Берлинской стене


Авторы речей Рейгана, взятые из


на саммите в Вашингтоне


Крэнстон, Алан


Кроу, Уильям


крылатые ракеты


Чехословакия:


Восточные немцы убегают через


Гавел


Венгерская критика руководства


Советы подавляют либерализацию


Сокращение советских войск в


Данилофф, Николас


Дарман, Ричард


День спустя, (телевизионная программа)


Дивер, Майкл


де Хэвилленд, Оливия


Демократическая партия:


Рейган и Никсон критикуют за мягкость по отношению к Советскому Союзу


Рейган как демократ


Рейган создает новое большинство с бывшими демократами


Рейган преодолевает сопротивление


Переговоры Рейгана по контролю над вооружениями, поддерживаемые


дéтенте


и консервативная критика Рейгана


и предложенное Горбачевым “мирное сосуществование”,


Рейган на


Родман на


Diepgen, Eberhard:


речь у Берлинской стены


Речь о Берлинской стене, против которой выступили


как недоверие к обеим сверхдержавам


Хонеккер, приглашенный в Западный Берлин


Хонеккер приглашает в Восточный Берлин


о Кеннеди


как научиться жить со стеной


встречается с Рейганом


стремится к сотрудничеству с восточными немцами


Добрынин, Анатолий:


и Буш о советской политике Рейгана


в конфиденциальной дипломатии


о Горбачеве и экономических проблемах


о Горбачеве и советских военных


о предложении Горбачева по контролю над вооружениями


Мэсси несет послание от


на саммите в Москве


Никсон и Киссинджер предлагают информацию о Рейгане для


обращение к Рейгану по поводу его антисоветской риторики


Администрация Рейгана обходит


о Рейгане как изучающем русскую “душу”,


Рейган встречается впервые


Нэнси Рейган говорит, что хочет посетить Советский Союз


в заявлении Рейгана от 29 января 1981 г.


о речи Рейгана в январе


отзыв в Москву


Скоукрофт наносит визиты от имени Рейгана


о советском предпочтении Мондейла


на переговорах на высшем уровне


Долан, Энтони Р. (Тони)


Доул, Боб


Дуглас, Хелен Гэхаген


Дуглас, Мелвин


Duberstein, Kenneth


Дубинин, Юрий


Дуган, Роберт П.


Дукакис, Майкл


du Pont, Pete


Восточная Европа:


границы начинают открываться в


Остполитик Брандта


Доктрина Брежнева относительно


как зависимое от Советов


Горбачев решает не вмешиваться в


Горбачев ослабляет хватку на


Реформы Горбачева затрагивают лидеров


по совету Киссинджера администрации Буша


в NSDD


Рейган, обеспокоенный религией в


Скоукрофт о холодной войне как о


Сокращение советских войск в


Встреча членов организации Варшавского договора


Смотрите также Чехословакию; Восточную Германию; Венгрию; Польшу; Варшавский договор


Восточная Германия:


Эффект речи о Берлинской стене в


Остполитик Брандта


демонстрации в Лейпциге и Восточном Берлине


Жители Восточного Берлина пытаются услышать речь о Берлинской стене


Восстание в Восточном Берлине


выборы в мае


исход из


финансовое давление с целью сближения с Западной Германией


сороковая годовщина создания


о встрече Горбачева и Коля


Реформы Горбачева затрагивают лидеров


и призыв Рапацкого к созданию безъядерной зоны


сближение с Западной Германией


в речи Рейгана у Берлинской стены


воссоединение Германии


как режима-сателлита


Приказ стрелять на поражение все еще действует


Сокращение советских войск в


ограничения на поездки смягчены


Западногерманские займы для


Западная Германия придерживается стратегии примирения с


молодежный бунт в Восточном Берлине


See also Honecker, Erich; Krenz, Egon


Эйзенхауэр, Дуайт Д.


Elz, Dieter and Ingeborg


Эрмарт, Фриц У.


евангелисты


Речь “империи зла”


Фалин, Валентин


Чувствовал, Марк


Фицпатрик, Билл


Фицуотер, Марлин


Форд, Джеральд:


и Никсон на похоронах Садата


Рейган бросает вызов праймериз 1976 года


Рейган рассматривает кандидатуру на пост вице-президента в


Советская политика Рейгана контрастировала с политикой


Гейтс, Роберт М.:


брифинг Рейгана для женевского саммита


в качестве заместителя советника по национальной безопасности


о фокусе американо-советской политики


о Горбачеве


Женевский саммит (1985):


соглашение о будущих саммитах после


как предшественника


совместное заявление на


Рейган настаивает на личном контроле в


Рейгану не хватает поддержки ястребов в


Рейган берет книгу Мэсси, чтобы


Genscher, Hans-Dietrich


Герген, Дэвид


Германия. См. Берлин; Восточная Германия; Западная Германия


Германия объединилась, а Европа преобразилась (Зеликов и Райс)


Гилдер, Джош


Гингрич, Ньют


гласность


глобализация


Голдуотер, Барри


Гудпастер, Эндрю Дж.


Горбачев, Михаил:


покидает поле


Вывод войск из Афганистана


Американские консерваторы на саммите в Вашингтоне


назначен генеральным секретарем Коммунистической партии


соглашение о контроле над вооружениями предусматривало сокращение расходов на оборону


уступки в области контроля над вооружениями


предложения по контролю над вооружениями от


просит Рейгана сделать заявление об изменениях в советской политике


и речь о Берлинской стене


книга Перестройка


Буш как критик политики Рейгана в отношении


Буш меняет политику в отношении


Буш замораживает дипломатию с


и Буша по поводу разрушения Берлинской стены


Горбачев, Михаил (продолжение )


харизма


Взгляд ЦРУ на


столкновение с военными лидерами


Реорганизация коммунистической партии в


по сравнению с другими советскими лидерами


попытка государственного переворота против


и дело Данилоффа


решает не вмешиваться в дела Восточной Европы


отклоняет приглашение на саммит в Вашингтоне


Скептицизм чиновников министерства обороны и разведки по поводу


не видел последствий того, что он делал


дипломатические инициативы


исчезает из поля зрения общественности в


ранние характеристики на Западе


Восточногерманская молодежь кричит “Горбачев! Горбачев!”,


в конце холодной войны


о падении Берлинской стены


изменения во внешней политике


в сорокалетнюю годовщину Восточной Германии


о будущих саммитах после Женевы


Критика Гейтсом


на саммите в Женеве


Встреча на Губернаторском острове с Рейганом и Бушем


Недоверие Хонеккера к


Западногерманская политика Хонеккера, раскритикованная


Хонеккер призвал к реформированию путем


если бы Рейган занял жесткую позицию в


несовместимые аспекты руководства


договор о межконтинентальных баллистических ракетах, разыскиваемый


Иоанн Павел II и Рейган обсуждают


Поддержка КГБ


Киссинджер на


по совету Киссинджера администрации Буша


Отношения Коля с


Кренц обращается за помощью к


на саммите на Мальте с Бушем


Мэсси несет послания для


Мэсси на


на саммите в Москве


новые уступки, которых добивались перед вашингтонским саммитом


в новом поколении советского руководства


новых отношений с Западной Германией добивается


Никсон советует вести переговоры с Рейганом


Никсон на


оппозиция в коммунистической партии к


личные качества


как непосредственная причина распада Советского Союза


стратегия по связям с общественностью для вашингтонского саммита


о Рейгане


Рейган помогает усилиям по предотвращению распада Советского Союза


Рейган и Шульц из первых рук знают о


Рейган приписывает религиозные убеждения


Мнение Рейгана о


о политическом значении Рейгана


Предложенное Рейганом американское турне для


реформы


на саммите в Рейкьявике


Бегство ржавчины вызывает гнев


Сахаров освобожден


Скоукрофт на


Шульц обсуждает глобальную экономическую интеграцию с


и советские экономические трудности


государственный ужин в Белом доме в


Стратегической оборонной инициативе (“Звездные войны”) противостоят


Тэтчер на


Обращение Организации Объединенных Наций к


Варшавский договор занял оборонительную позицию благодаря


на встрече Варшавского договора


на встрече Варшавского договора


на саммите в Вашингтоне


Гордиевский, Олег


Гор, Эл-младший.


Гринспен, Алан


Гриском, Томас


Громыко, Андрей:


Горбачев вынуждает уйти в отставку


и визит Коля к Горбачеву


на саммите в Москве


Администрация Рейгана обходит


Рейган встречается с


в условиях военного страха перед


Саммит в Вашингтоне, отвергнутый


Геффруа, Крис


Hager, Kurt


Хейг, Александр:


назначен государственным секретарем


подход к Советскому Союзу из


Никсон рекомендует на пост государственного секретаря


Политика проклятия Никсона, поддерживаемая


Переговорам Рейгана по контролю над вооружениями противостоит


и изменение Рейганом американского подхода к Советскому Союзу


заменен на посту государственного секретаря


Холдеман, Х.Р.


Халтöфер, Джöрг


Ханнафорд, Питер


Хартман, Артур


Гавел, Вацлав


Хефнер, Хью


Heinz, John


Хелмс, Джесси


Хенкель, Билл


Герольд, Фрэнк


Шипи, Элджер


Хогленд, Джим


Honecker, Erich:


Берлинскую стену защищали


на Берлинской стене, длящейся сто лет


о “коалиции разума”


при строительстве Берлинской стены


как зависимое от Советов


Дипгена пригласили в Восточный Берлин


падение


о встрече Горбачева и Коля


Реформы Горбачева влияют


Горбачев призывает к реформам на


Коль стремится улучшить отношения с


Новогоднее обращение 1989 года


о речи Рейгана у Берлинской стены


в полете ржавчины


посещает Западную Германию


на встрече Варшавского договора


Горовиц, Лоуренс


Хоу, Джеффри


права человека


Венгрия:


Трансляция речи у Берлинской стены в


границы начинают открываться в


революция в


Сокращение советских войск в


Западногерманский заем для


Гусáк, Гастáв


информационная революция


Институт США и Канады


Договор о ядерных силах средней дальности:


принципиальное соглашение по


консервативная оппозиция


дебаты по поводу ратификации


Доул объявляет о поддержке


последующие меры обсуждались на саммите в Вашингтоне


Горбачев о значении


Обсуждение на московском саммите


кампания по связям с общественностью для


ратификация


подписание


проверка


Wall Street Journal оппозиция


ракеты средней дальности:


в предложениях Горбачева о


Поддержка Колем развертывания


на переговорах по подготовке вашингтонского саммита


Ракеты "Першинг"


Администрация Рейгана о договоре, запрещающем


на саммите в Рейкьявике


Скоукрофт на


Советские SS-20


См. также Договор о ядерных силах средней дальности


Скандал между Ираном и Контрас


привлекает больше внимания СМИ, чем речь о Берлинской стене


как мотив советской политики Рейгана


как надир президентства Рейгана


кадровые изменения из-за


Рейган пытается объяснить


тайные посредники в


Ischinger, Walter


Джексон, Генри


Поправка Джексона-Вэника


Jaruzelski, Wojciech


Евреи, советский


Иоанн Павел II, папа Римский


Джонсон, Линдон


Кáд áр, Джáнос


KAL (Korean Air Lines) Полет


Козларич, Ричард Д.


Кемп, Джек


Кеннеди, Эдвард


Кеннеди, Джон Ф.:


принимает раздел Берлина


Кеннеди, Джон Ф. (продолжение )


Берлинская стена, построенная во время президентства


“Ich bin ein Berliner ” speech


“Пусть они придут в Берлин”,


Рейган в ответ на Берлинскую стену


в речи Рейгана у Берлинской стены


противостоит Хрущеву из-за Берлина


КГБ:


Андропов как глава


Богданов как агент


переворот против Горбачева в


в деле Лоунтри


и Мэсси


поддержка Горбачева в


Хачигян, Кен


Хрущев, Никита:


Поездка американского


в Берлине кризис


Горбачев достигает совершеннолетия под


Горбачева сравнили с


“Кухонные дебаты” с Никсоном


“Мы похороним тебя”,


Киркпатрик, Джин


Киссинджер, Генри:


консультирует Советы по Рейгану


попытки повлиять на Буша


речь о Берлинской стене


разрыв с Рейганом из-за контроля над вооружениями


о холодной войне


измененная политика


отчуждение от Никсона


в предложении сопрезидента Форда о


как реалист внешней политики


роль во внешней политике по сравнению с Никсоном


о Горбачеве


устраивает ужин в честь Нэнси Рейган


по договору о ракетах средней дальности


о президентской комиссии по Центральной Америке


Рейган отказывается встретиться с


Родман как помощник


тайная дипломатия


на государственном обеде в честь Горбачева


на саммите в Вашингтоне


Ноулэнд, Уильям


Кочемасов, Вячеслав


Коевари, Андраш


Kohl, Helmut:


примирение с Восточной Германией


Развертывание американских ракет при поддержке


на Берлинской стене


и речь о Берлинской стене


на церемонии на Битбургском кладбище


в Бонне с Рейганом


об изменениях в


дружба с Рейганом


встречается с Горбачевым


встречается с Хонеккером


о Нэнси Рейган


Рейган убеждает поддержать контроль над вооружениями


о Рейгане и распаде Советского Союза


о неопытности Рейгана


о воссоединении Германии


о предложениях Рейкьявика по контролю над вооружениями


саммит, организованный


Рейс Korean Air Lines (KAL)


Корнблюм, Джон К.:


инициатива "в эфире" и речь о Берлинской стене


у Бранденбургских ворот как место выступления Рейгана


проект речи о Берлинской стене


и проект речи Робинсона о Берлинской стене


о безопасности Рейгана в Берлине


о политике Западной Германии на Востоке


Корологос, Том


Краутхаммер, Чарльз


Krenz, Egon:


становится секретарем партии


о влиянии речи о Берлинской стене на Восточную Германию


о том, что Горбачев покидает Восточную Германию


о Горбачеве, о Рейгане


о встрече Хонеккера с Колем


речь о безопасности Берлинской стены


о советском ответе на “коалицию или разум” Хонеккера,


Кун, Джим


Квицинский, Юлий


Страна жар-птицы (Мэсси)


Ливан, Рейган ведет переговоры об освобождении заложников в


Ледски, Нельсон


Левитт, Теодор


Лигачев, Егор


Живое зеркало, (Мэсси)


Леб, Нэкки


Лоунтри, Клейтон


стратегические ракеты большой дальности:


Договор Буша-Горбачева о


Буш выступает против соглашения по


неспособность достичь соглашения по


Никсон выступает против ликвидации


на саммите в Рейкьявике


Договор СНВ


на саммите в Вашингтоне


Левенкрон, Барри


Маккарти, Джозеф


Макфарлейн, Роберт К. “Бад”:


неофициальная дипломатия


в Иране-скандал с Контрас


Мэсси, представленного Рейгану


о боязни войны из


Маклафлин, Джон


Майер, Чарльз С.


Мейзиèре, Лотар де


Мэсси, Роберт


Мэсси, Сюзанна


на должность посла в Советском Союзе претендовал


биография


Карлуччи пытается ограничить доступ к


об аварии на Чернобыльской АЭС


связи с влиятельными людьми


о повседневной жизни в Советском Союзе


о деле Данилоффа


первая встреча с Рейганом


о Горбачеве


в качестве неофициального эмиссара в Советском Союзе


Скандал Иран-Контрас затрагивает


и КГБ


Страна жар-птицы


письма Рейгану


небольшая институциональная поддержка для


Мэтлок как соперник


встречается с Богдановым


сообщения, передаваемые между Вашингтоном и Москвой посредством


военные соединения


Досье Совета национальной безопасности на


никогда не восстановит свое влияние


оппозиция роли


частные встречи с Рейганом


Рейган заимствует идею женевского саммита у


Выгоды Рейгана от отношений с


в резерве Рейгана


и советский визит Рейгана в


передает опасения Богданова по поводу войны в Белый дом


о религии в Советском Союзе


о русском национализме


Российский народ и советское правительство отличались


стиль и подход


встреча на высшем уровне, созванная


Time журнал о


визиты в Советский Союз


Мазур, Курт


Мэтлок, Джек Ф.-младший.:


назначен послом в Советский Союз


и речь о Берлинской стене


о Буше и советской политике Рейгана


в обход Добрынина


о несогласии Карлуччи с переговорами по контролю над вооружениями


о коммюникеé Женевского саммита


о трудностях ратификации контроля над вооружениями


Добрынин передает послания Горбачева в


о признании Германией контроля над вооружениями


о Горбачеве и советских военных


о разногласиях Хейга и Рейгана


Мэсси как соперник


по советским просьбам Мэсси


о Нэнси Рейган


о попытках администрации Рейгана довести Советский Союз до банкротства


о Рейгане и предложении Горбачева по контролю над вооружениями


и Рейган планируют посетить советскую еврейскую пару


и речь Рейгана в январе


Миз, Эдвин


Миттеран, Фрэнçоис


Мондейл, Уолтер Ф.


Моррис, Дик


Московский саммит (1988)


свобода религии как проблема в


Горбачев просит Рейгана умерить свою риторику, прежде чем


совместное заявление, предложенное Советами


Сеансы “один на один” в


пленарные заседания


Рейган отказывается от фразы “империя зла” в


Рейганы на мероприятиях в Москве


безопасность Рейгана в


Советское еврейство как проблема в


символизм прихода Рейгана в


Московский саммит (1988) (продолжение )


АМЕРИКАНО-советские отношения оказались в подвешенном состоянии после


Малруни, Брайан


Мерфи, Джордж


Политика “гарантированного взаимного уничтожения”


Национальная ассоциация евангелистов


Национальное обозрение (журнал)


Nemeth, Miklos


Николас и Александра (Мэсси)


Нитце, Пол


Никсон, Ричард:


ветераны администрации культивируют Рейгана


консультирует Советы по Рейгану


как антикоммуниста


Встреча в Богемной роще с Рейганом


разрыв с Рейганом из-за контроля над вооружениями


Политика Буша в отношении России подверглась критике со стороны


меняющийся взгляд на Советский Союз из


Китайская политика


Клинтон встречается с


о холодной войне


измененная политика


пренебрежительные замечания о Рейгане


отчуждение от Киссинджера


роль во внешней политике по сравнению с Киссинджером


о Горбачеве


Горбачев посоветовал вести переговоры с Рейганом путем


губернаторская кампания


Хейга рекомендовали на пост государственного секретаря


“Кухонные дебаты” с Хрущевым


письма и служебные записки Рейгану во время его политического восхождения


встречается с Рейганом в Белом доме в апреле


ностальгия в речах


в качестве единственного президента, посетившего Москву


политические невзгоды, от которых пострадали


политические посты, занимаемые


политические отношения с Рейганом


политика появилась на первом месте с


президентская кампания


президентская кампания


Рейган звонит после своей отставки


Рейган продолжает относиться с уважением


Рейган становится соперником


Советская политика Рейгана контрастировала с политикой


Рейган поддерживает советскую политику


смена ролей с Рейганом


Кампания в Сенате по


о Шульце как силе, стоящей за внешней политикой Рейгана


на саммите в Вашингтоне


Уотергейтский скандал


Нофзигер, Лин


Норьега, Мануэль


Норт, Оливер


NSDD


NSDD


ядерная война:


опасение, что развертывание новых ракет может привести к


Заявление Женевского саммита по


Мондейл обвиняет Рейгана в увеличении риска


Рейган в ужасе от перспективы


Планы Рейгана по поддержанию функционирования правительства в случае


боязнь войны с


ядерное оружие:


консервативная оппозиция переговорам в Рейкьявике


Предложения Горбачева по контролю


движение за замораживание


Оппозиция Никсона переговорам в Рейкьявике


ядерное противостояние


Куэйл о необходимости


Рапацкий призывает к созданию безъядерной зоны


Рейган выступает за отмену


Стратегия Стратегической оборонной инициативы Рейгана (“Звездные войны”) против


Предложения Рейкьявика по


Скоукрофт на


Нанн, Сэм


Одом, Уильям Э.


Оливер, Кей


Орлов, Юрий


Ostpolitik


Палажченко, Павел


Пелл, Клейборн


перестройка


Перина, Рудольф


Перл, Ричард


Ракеты "Першинг"


Филлипс, Говард


Пайпс, Ричард


Пойндекстер, Джон:


о деле Данилоффа


о разоружении


и Иран-Контрас


и Мэсси


заменен на посту советника по национальной безопасности


Польша:


границы начинают открываться в


Остполитик Брандта


Влияние католической церкви в


коалиционное правительство в


Jaruzelski


Поездка Иоанна Павла II в


и призыв Рапацкого к созданию безъядерной зоны


Сокращение советских войск в


Валенса


Пауэлл, Колин:


становится заместителем советника по национальной безопасности


становится советником по национальной безопасности


и речь о Берлинской стене


инструктаж Рейгана по контролю над вооружениями


краткая информация о Рейгане в последний день его президентства


роль внешней политики в последний год правления Рейгана


и мольба Горбачева к Рейгану


на встрече на Губернаторском острове


о подписании Договора о ядерных силах средней дальности


на встрече Мэсси-Рейган летом


на саммите в Москве


и предложенный американский тур для Горбачева


о Рейгане и болезни Альцгеймера


о религиозных убеждениях Рейгана и Горбачева


о Рейгане и религии в Советском Союзе


Рейган, как говорили, был инструментом


о СОИ, препятствующей соглашению в Рейкьявике


и попытка Шульца добиться увольнения Гейтса


и Вашингтонский саммит


о Вайнбергере


Пуэбло, USS


Пядышев, Борис


Куэйл, Дэн


Куигли, Джоан


Рапацки, Адам


Рейган, Нэнси


астролог из


Визит в Берлин


на церемонии на Битбургском кладбище


операция на молочной железе


Европейское турне по


о риторике “империи зла”


вражда с Раисой Горбачевой


и Горбачева о его желании, чтобы Рейган мог остаться на


на Горбачева работает толпа


сохраняет дистанцию между Никсоном и Рейганом


Киссинджер устраивает ужин в честь


следит за тем, чтобы Рейган достаточно отдыхал


и Мэсси


Московский саммит


и апрельская встреча Никсона в Белом доме


как подталкивание Рейгана к переговорам с Горбачевым


о Рейгане как без лукавства


о выбывании Рейгана из президентской гонки 1976 года


Рейган, как говорили, был инструментом


в резерве Рейгана


в отставке Ригана


Советский визит в


на государственном обеде в честь Горбачева


саммиты, организованные


в Венеции на встрече G7


посещает Белый дом Буша


и пары Зиман


Рейган, Рональд:


и Германия


Берлинская инициатива


Визит в Берлин


Визит в Берлин


Визит в Берлин


на Битбургском кладбище


Интервью немецкого пресс-агента


о сближении Германии


о Кеннеди следовало что-то сделать со Стеной


Коль как сторонник


в двадцать пятую годовщину Берлинской стены


и западногерманская стратегия приспособления


Скандал между Ираном и Контрас (См. Скандал между Ираном и Контрас)


последний год президентства


на выборах Буша-Дукакиса


изменения в высших чинах администрации


последний день на посту президента


переход к администрации Буша


выходит из повседневной рутины правительства


и Мэсси


Рейган, Рональд (продолжение )


выгоды от отношений


первая встреча


письма от Мэсси


Мэсси как неофициальный эмиссар для


Мэсси несет послания для


Мэсси никогда не вернет себе влияние


Мэсси добивается должности посла в Советском Союзе


частные встречи


и Никсона


Встреча в Богемной роще


дéтенте, которому противостоит


Ветераны администрации Никсона культивируют


Никсон дает кабинету рекомендации по


Никсон встречается в Белом доме


Политика Никсона в отношении Китая, поддерживаемая


Несогласие Никсона с советской политикой


Презрение Никсона к


политические отношения с Никсоном


смена ролей с Никсоном


об Уотергейтском скандале


в споре с Норьегой


личные характеристики


Болезнь Альцгеймера из


юмор в ванной


поведение на собраниях


вера в Армагеддон


засыпает на встречах с Папой Римским


как добродушный и отчужденный


смена часовых поясов и проблемы со сном


пассивность


резерв


как упрямый


рассказывает истории, чтобы избежать конфронтации


организация поездок для


политические характеристики и взгляды


Аллен предлагает смягчить имидж


как антикоммуниста


антисоветские шутки


избегает объяснений изменений в своей политике


как "голубиный" во время второго срока


Репутация ястреба


в ужасе от ядерной войны


важность идеологии для


о простых людях против правительства


личный стиль работы


как практического политика


предпочитает проблемы, описанные человеческими терминами


в контакте с американскими избирателями


политическая история


становится республиканцем


начинает говорить на консервативные темы


бросает вызов Форду на праймериз 1976 года


концессионная речь на съезде 1976 года


как демократа


избранный президент


Форд рассматривался на пост вице-президента в


в качестве представителя General Electric


на посту губернатора Калифорнии


как лидера консервативных республиканцев


в президентской кампании


в качестве представителя президента при Никсоне


переизбрание


в качестве президента Гильдии киноактеров


Советская политика в


об отмене ядерного оружия


администрация пытается довести Советский Союз до банкротства


СПИД проинформировал его о контроле над вооружениями


о распаде Советского Союза


Буш становится критиком


Холодная война, увиденная


консервативная оппозиция


консерваторы на “Пусть Рейган будет Рейганом”,


избирательные округа, выступающие против


Дело Данилоффа


Оппозиция чиновников министерства обороны и разведки


наращивание обороноспособности


Поддержка демократов


стремление к диалогу с Советами с конца


знакомство с Горбачевым и переговорами по контролю над вооружениями из первых рук


команда внешней политики первого срока


о хрупкости советской системы


о Горбачеве


Горбачев просит его сделать заявление об изменениях в


об уступках Горбачева в области контроля над вооружениями


о предложениях Горбачева по контролю над вооружениями


Мнение Горбачева о


коварство в


если бы он занял жесткую позицию по отношению к Горбачеву в


влияние политики второго срока


Институт США и Канады по вопросам администрации


договор о межконтинентальных баллистических ракетах, разыскиваемый


и ратификация Договора о ядерных силах средней дальности


Кризис рейса 007 KAL


более масштабные идеи холодной войны как фокус


небольшой опыт Советского Союза в


встречается с Брежневым на вечеринке у Никсона


Никсониты как посредники между Советами и


NSDD-75


оппозиция


планы по поддержанию функционирования правительства в случае ядерной войны


изменения в политике за первые три года


политические мотивы, приписываемые


частные посредники, используемые в


Куэйл выступает против


пересматривает американский подход к


о религии в Советском Союзе


ответ на консервативную критику


стремится вовлечь Советы в переговоры


рассматривается как инструмент других


рассматривается как “победа” в холодной войне


изменение политики


о том, как показать советским лидерам безумие гонки вооружений


о Советском Союзе как “империи зла”,


Советский визит в


Предложение Стратегической оборонной инициативы (“Звездные войны”) (См. Стратегическую оборонную инициативу [“Звездные войны”])


поддерживает Горбачева в нужное время


о рисках ради контроля над вооружениями


“Доверяй, но проверяй”,


боязнь войны с


выступления


Речь у Берлинской стены (См. Речь у Берлинской стены)


примирительная речь в январе


пятиминутные радиочаты


обычные герои в


речь в поддержку Голдуотера


спичрайтеры


Спрингфилд, Массачусетс, речь


Вестминстерская речь


встречи на высшем уровне


избегает встреч на высшем уровне в первый срок


Женевский саммит


Горбачев отклоняет приглашение на саммит в Вашингтоне


Встреча на Губернаторском острове с Горбачевым и Бушем


Московский саммит


переговоры для вашингтонского саммита


предложенное Горбачеву американское турне


Саммит в Рейкьявике


Саммиты в Вашингтоне и Москве, к которым стремились


Вашингтонский саммит


реалисты


Настоящая война, (Никсон)


Рид, Томас К.


Риган, Дональд


Ремник, Дэвид


Республиканская партия:


“Одиннадцатая заповедь”,


Договору о ядерных силах средней дальности воспротивились в


“Мораль во внешней политике” планка на платформе 1976 года


Рейган как лидер консервативного крыла


Рейган становится республиканцем


Южные республиканцы


две точки зрения на внешнюю политику в


две школы антикоммунизма в


Саммит в Рейкьявике (1986):


предложения по контролю над вооружениями в


консервативная реакция на


переговоры о встречах на высшем уровне после


Никсон и Киссинджер порывают с Рейганом из-за


Рейган уходит сердитый и расстроенный


Рейган, похоже, сбился с пути в


“Доверяй, но проверяй” Рейгана


Скоукрофт о переговорах по оружию в


рассматривается как предтеча


как поворотный момент в холодной войне


Озабоченность западноевропейских лидеров по поводу


Райс, Кондолиза


Риджуэй, Розанна:


Бейкер критикует политику


речь о Берлинской стене


Риджуэй, Розанна (продолжение )


о замораживании Бушем дипломатических отношений с Горбачевым


о заявлении Горбачева о “мирном сосуществовании”


Советский митинг протеста против Зимана, чтобы


об американо-советских отношениях после московского саммита


правое крыло. Посмотрите консерваторов


Робертсон, Пэт


Робинсон, Питер:


проект речи о Берлинской стене от


речь Корнблюма о Берлинской стене


Рокфеллер, Нельсон


Родман, Питер У.


Рорабахер, Дана


Ростоу, Уолт У.


Рубин, Джеймс


Рамсфелд, Дональд


Раст, Матиас


Райан, Фредерик Дж., младший.


Сафир, Уильям


Сахаров, Андрей


Сандстром, Эльза


Шабовски, генерал


Шлафли, Филлис


Шлезингер, Артур М.


Schmidt, Helmut


Скоукрофт, Брент:


назначен советником по национальной безопасности


переговорам по контролю над вооружениями противостоит


речь о Берлинской стене


о Буше за снос Берлинской стены


о холодной войне


о падении Берлинской стены


как реалист внешней политики


о том, как Горбачев создает проблемы западному альянсу


о стратегии Горбачева по обновлению Советского Союза


Киссинджер встречается с Бушем и


Макфарлейн предлагает миссию в Москву


Политика проклятия Никсона, поддерживаемая


о презрении Никсона к Рейгану


о президентском поручении


посещает Добрынина от имени Рейгана


Шеварднадзе, Эдуард:


изменение позиции в отношении Германии


и просьба Горбачева о встрече на высшем уровне


и московский саммит


ведет переговоры с Шульцем


Непосредственный контакт Рейгана и Шульца с


и Рейган на конфиденциальном канале


об оживлении советской системы


и саммит в Рейкьявике


и Шульцу не удается достичь соглашения по стратегическим вооружениям


и Шульца о правах человека


и Шульц об информационной революции


на саммите в Вашингтоне


Шульц, Джордж П.:


политика сокращения вооружений выступает против


о закулисной дипломатии


становится государственным секретарем


становится неоспоримым лидером внешнеполитической команды


о Берлине как открытом городе


и речь о Берлинской стене


на церемонии на Битбургском кладбище


Администрация Буша критикует


призывает снести Берлинскую стену


о коммюникеé Женевского саммита


о деле Данилоффа


призывает Рейгана установить прямой контакт с советскими лидерами


знакомство с Горбачевым и переговорами по контролю над вооружениями из первых рук


роль внешней политики в последний год правления Рейгана


о критике Гейтсом Горбачева


о Горбачеве


о предложениях Горбачева по контролю над вооружениями


на встрече на Губернаторском острове


об информационной революции


в ратификации Договора о промежуточных ядерных силах


о скандале "Иран-Контрас"


Дело Лоунтри влияет на дипломатию


договор о ракетах большой дальности, к которому стремится


о Мэсси


и московский саммит


о критике Рейгана Никсоном и Киссинджером


Никсон выступает против избрания госсекретарем


о критике Никсоном Буша


и предложенный американский тур для Горбачева


как подталкивание Рейгана к переговорам с Горбачевым


Рейган не в состоянии признать


Рейган оставляет детали контроля над вооружениями на


о Рейгане, о дéтенте


о стремлении Рейгана к вершине


Рейган рассматривается как инструмент


об отсутствии контактов Рейгана с советскими лидерами


о готовности Рейгана ликвидировать ядерное оружие


на саммите в Рейкьявике


о предполагаемой миссии Скоукрофта в Москву


о советском руководстве


о проверке соглашения о контроле над вооружениями


и Вашингтонский саммит


Саймс, Дмитрий К.


Саймонс, Томас


SIOP (Единый комплексный оперативный план)


Скутник, Ленни


Соколов, Сергей


Соломон, Ричард


Солженицын, Александр


Советский Союз:


Вторжение в Афганистан в


Остполитик Брандта


Буш становится критиком политики Рейгана в отношении


Чернобыльская авария


Холодная война как обоснование сопротивления переменам в


крах


Дело Данилоффа


при разделе Берлина


Долан о руководстве


экономические трудности


о падении Берлинской стены


о сближении Германии


Западногерманская политика Хонеккера, раскритикованная


надежды на президентство Рейгана в


влияние политики второго срока Рейгана на


Проблема еврейской эмиграции


Кризис рейса 007 KAL


Мэсси как неофициальный эмиссар в


Мэсси отказали в визе из-за


Мэсси отличает русский народ от советского правительства


Визиты Мэсси в


Никсониты как посредники между Рейганом и


Подход Никсона к


политическая динамика в


быстрые изменения в руководстве


Администрация Рейгана пытается довести до банкротства


Рейган называет это “империей зла”,


Рейган о хрупкости


Рейган пересматривает американский подход к


Антисоветские шутки Рейгана


о речи Рейгана у Берлинской стены


в критике Рейганом дéтенте


Стремление Рейгана к диалогу с


Рейган стремится вступить в переговоры


Политика Рейгана меняется в первые три года


Визит Рейгана в 1990 году


религия в


помощь в обеспечении безопасности для речи Рейгана о Берлинской стене


Шульц о руководстве


Ракеты SS-20


боязнь войны с


См. также Андропов Юрий; Брежнев Леонид; Добрынин Анатолий; Горбачев Михаил; Громыко Андрей; КГБ; Хрущев Никита; Шеварднадзе Эдуард; Варшавский договор


Спенсер, Стюарт


Ракеты SS-20


Договор СНВ


Стивенс, Тед


Стоун, Роджер


Стратегическая оборонная инициатива (“Звездные войны”)


в прекращении холодной войны


в письме Горбачева от сентября


Рейган отказывается уступить Горбачеву в


в праворадикальном подходе к советской политике


на саммите в Вашингтоне


Strauss, Franz Josef


встречи на высшем уровне


соглашение о встречах на высшем уровне после Женевы


Мальтийский саммит Буша и Горбачева


переговоры о встречах на высшем уровне после Рейкьявика


частные посредники в организации


предложенное Горбачеву американское турне


Нэнси Рейган как сторонница


Рейган избегает на первом сроке


Рейган стремится к встречам в Вашингтоне и Москве


См. также Женевский саммит (1985); Московский саммит (1988); Рейкьявикский саммит (1986); Вашингтонский саммит (1987)


Суслов, Михаил


Симмс, Стивен


Тайвань, визит Рейгана в 1971 году в


Тэлботт, Строуб


Teltschik, Horst


Тэтчер, Маргарет


Турман, Стром


Time (журнал)


Тауэр, Джон


Трумэн, Гарри


Трамбо, Далтон


Ulbricht, Walter


Урбански, Беттина


Устинов, Дмитрий


Инцидент с U-2 (1960)


Вигери, Ричард


Voigt, Karsten D.


Вознесенский, Андрей


Валенса, Лех


Уолш, Лоуренс


Уолтерс, Вернон


Варшавский договор:


Берлинская встреча


Горбачев заключает с ним строго оборонительный союз


Июльская встреча


Вашингтонский саммит (1987)


церемония и общественное воздействие


консервативная реакция на


Горбачев отклоняет приглашение на


Подписание Договора о ядерных силах средней дальности в


Киссинджер на


Никсон на


стратегия по связям с общественностью для


Рейтинги одобрения Рейгана улучшаются после


Рейган стремится к встречам в Вашингтоне и Москве


Рейган предлагает Горбачеву турне по АМЕРИКЕ


Шульц в планировании для


как поворотный момент для Горбачева


Вебстер, Уильям


Weinberger, Caspar


Weizsäcker, Richard von


Западная Германия:


Brandt


и восточноевропейские реформы в


экономический рост


Горбачев ищет новых отношений с


Визиты Хонеккера


кредиты Восточной Германии


сближение с Восточной Германией


о речи Рейгана у Берлинской стены


воссоединение Германии


Schmidt


стратегия примирения с Восточной Германией


Вайцäcker


See also Diepgen, Eberhard; Kohl, Helmut


Вейрич, Пол


Уайтхед, Джон


Уилл, Джордж


Виртлин, Ричард


Ристон, Уолтер


Яковлев, Александр


Язов, Дмитрий


Ефимов, Алексей


Ельцин, Борис


Загладин, Вадим


Захаров, Геннадий


Зеликов, Филип


Жиков, Тодор


Зиман, Татьяна и Юрий


Авторские права


ВИКИНГ


Опубликовано the Penguin Group


Penguin Group (США) Inc., Хадсон-стрит, 375,


Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014, США.


Группа компаний "Пингвин" (Канада), Восточная Эглинтон-авеню, 90, номер 700,


Торонто, Онтарио, Канада M4P 2Y3


(подразделение Pearson Penguin Canada Inc.)


Penguin Books Ltd, 80 Strand, Лондон, WC2R0RL, Англия


Ирландия, Пингвин, Сент-Стивенс-Грин, 25, Дублин 2, Ирландия


(подразделение Penguin Books Ltd)


Penguin Books Australia Ltd, Кэмберуэлл-роуд, 250, Камберуэлл,


Виктория 3124, Австралия


(подразделение Pearson Australia Group Pty Ltd)


Penguin Books India Pvt Ltd, Общественный центр 11, парк Панчшил,


Нью-Дели—110 017, Индия


Группа "Пингвин" (Новая Зеландия), 67 Аполло Драйв, Роуздейл, Северное побережье 0632,


Новая Зеландия (подразделение Pearson New Zealand Ltd)


Penguin Books (Южная Африка) (Pty) Ltd, Стерди-авеню, 24,


Роузбанк, Йоханнесбург 2196, Южная Африка


Penguin Books Ltd, Зарегистрированные офисы:


80 Strand, Лондон, WC2R 0RL, Англия


Впервые опубликовано в 2009 году издательством Viking Penguin,


член Penguin Group (США) Inc.


Авторское право No Джеймс Манн, 2009


Все права защищены


Хотя автор приложил все усилия, чтобы указать точные номера телефонов и интернет-адреса на момент публикации, ни издатель, ни автор не несут никакой ответственности за ошибки или за изменения, которые произойдут после публикации. Кроме того, издатель не имеет никакого контроля и не несет никакой ответственности за авторские или сторонние веб-сайты или их содержание.


КАТАЛОГИЗАЦИЯ ДАННЫХ БИБЛИОТЕКИ КОНГРЕССА При ПУБЛИКАЦИИ


Mann, Jim, 1946-


Восстание Рональда Рейгана: история окончания холодной войны / Джеймс Манн.


стр. см.


Включает библиографические ссылки и указатель.


eISBN : 978-1-440-68639-9


1. Рейган, Рональд —политические и социальные взгляды. 2. Соединенные Штаты —Международные отношения —1981-1989. 3. Холодная война. 4. Политическое лидерство—Соединенные Штаты —тематические исследования. 5. Президенты—Соединенные Штаты—Биография. 6. Никсон, Ричард М. (Richard Milhous), 1913-1994 — Влияние. 7. Мэсси, Сюзанна—Влияние. 8. Рейган, Рональд—Ораторское искусство. 9. Соединенные Штаты—Международные отношения—Советский Союз. 10. Советский Союз—международные отношения—Соединенные Штаты. I. Название.