# Дьявол Нанкина

Мо Хайдер

МО ХАЙДЕР


ДЬЯВОЛ НАНКИНА


Отчаявшийся и одинокий в чужом городе, студент Грей Хатчинс устраивается на работу хозяйкой в эксклюзивном джентльменском клубе. Там она встречает древнего гангстера, который, по слухам, полагался на странный эликсир для своего здоровья; это эликсир, который нужен другим - любой ценой . . .


«Оставил меня ошеломленным и преследуемым. Это произведение потрясающей силы и поэзии ' Тесс Герритсен


СВИНИЙ ОСТРОВ


Когда журналист Джо Оукс посещает скрытную религиозную общину на отдаленном шотландском острове, он вынужден задаться вопросом о природе зла и о том, может ли он быть ответственным за ужасное преступление, которое вот-вот начнется.


Карин Слотер - самый жуткий триллер, который вы прочитаете за весь год


БИРДМАН


Гринвич, юго-восток Лондона. Детектив-инспектор Джек Кэффери вызван на одно из самых ужасных мест преступления, которое он когда-либо видел. Пять молодых женщин были убиты - и это лишь вопрос времени, когда убийца нанесет новый удар . . .


"Первоклассный шокер" Guardian


ЛЕЧЕНИЕ


Травматические воспоминания пробуждаются у инспектора Джека Кэффери, когда обнаруживаются муж и жена, заключенные в тюрьму в собственном доме. Они оба при смерти. Но еще хуже: их маленький сын пропал . . .


"По-настоящему пугающий" Sunday Times


РИТУАЛ


Недавно прибывший из Лондона старший инспектор Джек Кэффери теперь входит в бристольское подразделение по расследованию крупных преступлений. Вскоре он ищет пропавшего мальчика - поиски, которые приводят его в более ужасное место, чем все, что он знал раньше.


"Очень увлекательный" наблюдатель


КОЖА


Когда разложившееся тело молодой женщины находят возле железнодорожных путей недалеко от Бристоля, все указывает на то, что она покончила жизнь самоубийством. Но инспектор Джек Кэффери не так уверен - он идет по следу какого-то хищника, и впервые за очень долгое время ему стало страшно.


«Хейдер - самый близкий человек к Стивену Кингу . . . самый кровавый сценарист триллеров по эту сторону пруда ' Зеркало


об авторе


После окончания школы в пятнадцать лет Мо Хейдер работал буфетчицей, охранником, режиссером, хозяйкой в токийском клубе, администратором образования и преподавателем английского языка как иностранного в Азии. Она также имеет степень магистра творческого письма Университета Бат-Спа.


Посетите www.mohayder.net


для получения дополнительной информации и присоединяйтесь к форуму.


title.png


Пролог


Изображение отсутствует


Нанкин, Китай: 21 декабря 1937 г.


Тем, кто борется с суевериями и гневается против них, я говорю только одно: почему? Зачем признавать такую гордость и тщеславие, что вы не обращаете внимания на многолетние традиции? Когда крестьянин говорит вам, что великие горы древнего Китая были разрушены разгневанными богами, что тысячи лет назад небеса были разрушены, а страна разрушена, почему бы ему не поверить? Неужели ты намного умнее его? Ты умнее всех его поколений вместе взятых?


Я ему верю. Теперь, наконец, я верю. Я боюсь написать это, но я верю, что все эти суеверия говорят нам. И почему? Потому что нет ничего другого, чтобы объяснить причуды этого мира, нет другого инструмента для воплощения этой катастрофы. Поэтому я обращаюсь к фольклору, чтобы утешиться, и доверяю крестьянину, когда он говорит, что гнев богов заставил землю наклониться вниз на восток. Да, я доверяю ему, когда он говорит мне, что все, река, грязь и города, в конечном итоге должно соскользнуть в море. Нанкин тоже. Однажды Нанкин тоже ускользнет к морю. Ее путешествие может быть самым медленным, потому что она больше не похожа на другие города. Эти последние несколько дней изменили ее до неузнаваемости, и когда она начнет двигаться, это будет происходить медленно, потому что она привязана к земле своими непогребенными гражданами и призраками, которые будут преследовать ее до побережья и обратно.


Может быть, я должен считать себя счастливым видеть ее такой, какая она сейчас. Из этого крошечного окошка я могу выглянуть через решетку и увидеть, что японцы оставили от нее: ее почерневшие здания, пустые улицы, трупы, скапливающиеся в каналах и реках. Затем я смотрю на свои трясущиеся руки и удивляюсь, почему я выжил. Теперь кровь высохла. Если я потираю ладони, они отслаиваются, черные чешуйки рассыпаются по бумаге, темнее, чем слова, которые я пишу, потому что мои чернила водянистые: чернила из сосновой сажи закончены, а у меня нет ни силы, ни смелости, ни воли, чтобы выйти и узнать больше.


Если бы я положил ручку, прислонился боком к холодной стене и принял неудобное положение, прижав нос к ставням, я бы смог увидеть покрытую снегом Пурпурную гору, вздымающуюся из-за разрушенных крыш. Но я не хочу. Нет никакого призыва толкать мое тело в неестественное место, потому что я никогда больше не буду смотреть на Пурпурную гору. Когда эта дневниковая запись будет закончена, у меня не возникнет желания вспоминать себя на тех склонах, оборванную и неровную фигуру, идущую в отчаянном темпе с японским солдатом, выслеживающую его, как волк, сквозь замерзшие ручьи и сугробы . . .


Это меньше двух часов. Два часа с тех пор, как я его догнал. Мы были в небольшой рощице у ворот мавзолея. Он стоял ко мне спиной возле дерева, тающий снег с ветвей капал ему на плечи. Его голова была немного наклонена вперед, чтобы заглянуть в лес впереди, потому что горные склоны по-прежнему остаются опасным местом. Рядом с ним болталась кинокамера.


Я так долго следил за ним, что у меня был синяк, и я хромал, мои легкие болели от холодного воздуха. Я медленно вышел вперед. Теперь я не могу представить, как я мог оставаться таким контролируемым, потому что меня трясло с головы до ног. Услышав меня, он резко обернулся и инстинктивно присел. Но я не большой мужчина, не сильный и на целую голову ниже его, и когда он увидел, что это я, то немного расслабился. Он медленно выпрямился, наблюдая, как я подхожу на несколько шагов ближе, пока мы не оказались всего в футах друг от друга, и он увидел слезы на моем лице.


«Это ничего не будет значить для вас, - сказал он с какой-то жалостью в голосе, - но я хочу, чтобы вы знали, что мне очень жаль. Мне очень жаль. Вы понимаете мой японский?


'Да.'


Он вздохнул и потер лоб потрескавшейся перчаткой из свиной кожи. «Это было не так, как я бы хотел. Этого никогда не бывает. Пожалуйста, поверьте этому ». Он поднял руку в неопределенном направлении Храма Лингу. - Это правда, что он наслаждался этим. Он всегда так делает. Но я этого не делаю. Я смотрю на них. Я снимаю то, что они делают, но не получаю от этого удовольствия. Пожалуйста, поверьте мне в этом, я не получаю удовольствия » .


Я вытерла лицо рукавом, отталкивая слезы. Я шагнул вперед и положил дрожащую руку ему на плечо. Он не вздрогнул - он стоял на своем, озадаченно глядя мне в лицо. На его лице не было страха: он думал обо мне как о беззащитном гражданском. Он ничего не знал о маленьком ножике для фруктов, спрятанном в моей руке.


«Дайте мне фотоаппарат», - сказал я.


«Я не могу. Не верьте, что я снимаю эти фильмы для их развлечения, для солдат. У меня гораздо более серьезные намерения, чем это.


«Дай мне фотоаппарат».


Он покачал головой. 'Точно нет.'


С этими словами мне показалось, что мир вокруг нас резко замедлился. Где-то на далеких склонах внизу японская артиллерия сампохей вели сильный минометный огонь, преследуя отряды отступников-националистов с гор, огибая их и вынуждая их вернуться в город, но на более высоких склонах я не слышал звука вообще, если не считать ударов наших сердец, таяния льда на деревьях вокруг нас.


«Я сказал, дай мне фотоаппарат».


«И я повторяю, что нет. Точно нет.'


Тогда я открыл рот, немного наклонился вперед и издал вой прямо ему в рот. Это накапливалось во мне все время, пока я гнался за ним по снегу, и теперь я кричал, как раненое животное. Я сделал выпад, вонзив в него ножик, сквозь форму цвета хаки, протиснув счастливый пояс сеннинбари . Он не издал ни звука. Его лицо шевельнулось, голова дернулась так быстро, что армейская фуражка упала, и мы оба от удивления отступили на шаг назад, глядя на то, что я натворил. Потоки крови упали в снег, и внутренняя часть его живота вывернулась, как сливочный фрукт, сквозь дыру на его униформе. Мгновение он смотрел на нее, словно озадаченный. Затем до него дошла боль. Он уронил винтовку и схватился за живот, пытаясь засунуть его обратно внутрь. « Кусо! ' он сказал. 'Что вы наделали?'


Я отшатнулся, уронив нож в снег, вслепую нащупал дерево, к которому можно было прислониться. Солдат отвернулся от меня и зашатался в лес. Одна рука сжимала его живот, а другая все еще держала фотоаппарат, он шатался, его голова была поднята с особенным достоинством, как будто он направлялся в какое-то важное место, как будто где-то среди деревьев лежал лучший и более безопасный мир. Я пошел за ним, спотыкаясь в снегу, мое дыхание было частым и горячим. Примерно через десять ярдов он споткнулся, почти потерял равновесие и что-то выкрикнул: имя женщины по-японски, может быть, его матери или его жены. Он поднял руку, и это движение должно было расшатывать вещи внутри, потому что какая-то темная и длинная часть его выскользнула из раны и упала в снег. Он поскользнулся в ней и попытался восстановить равновесие, но теперь он был очень слаб, и он мог только пошатнуть в туманном круге длинный красный шнур, тянувшийся от него, как будто это было рождение, а не смерть.


'Дай это мне. Дай мне фотоаппарат.


Он не мог ответить. Он потерял всякую способность рассуждать: он больше не осознавал, что происходит. Он упал на колени, слегка приподняв руки, и мягко перекатился на бок. Я был рядом с ним через секунду. Его губы были синими, а зубы были в крови. «Нет», - прошептал он, когда я оторвал его пальцы в перчатке от камеры. Его глаза уже были слепы, но он чувствовал, где я. Он нащупал мое лицо. «Не бери это. Если вы возьмете это, кто расскажет миру?


Если вы возьмете это, кто расскажет миру?


Эти слова остались со мной. Они будут со мной до конца моей жизни. Кто подскажет? Я долго смотрю на небо над домом, на черный дым, плывущий по луне. Кто подскажет? Ответ: никто. Никто не скажет. Все кончено. Это будет последняя запись в моем дневнике. Я больше никогда не буду писать. Остальная часть моего рассказа останется на пленке внутри камеры, а то, что произошло сегодня, останется в секрете.


1


Токио, лето 1990 г.


Иногда нужно действительно приложить усилия. Даже когда ты устал, голоден и попадаешь в совершенно странное место. Этим летом я был в Токио, стою перед дверью профессора Ши Чонгминга и дрожу от беспокойства. Я прижала волосы так, чтобы они лежали как можно аккуратнее, и долго пыталась поправить свою старую юбку Oxfam, смахивая пыль и разглаживая дорожные складки ладонями. Я пнул потрепанную сумку, которую привез с собой в самолет, за ноги, чтобы он не увидел это первое, потому что было так важно выглядеть нормально. Мне пришлось сосчитать до двадцати пяти и сделать очень глубокий, очень осторожный вдох, прежде чем я набрался смелости заговорить.


'Привет?' - неуверенно сказал я, прижавшись лицом к двери. 'Ты здесь?'


Я выждал мгновение, внимательно прислушиваясь. Я слышал неясное шарканье внутри, но никто не подходил к двери. Я подождал еще несколько мгновений, мое сердце становилось все громче и громче в ушах, затем я постучал. 'Вы меня слышите?'


Дверь открылась, и я с удивлением отступила на шаг. Ши Чонгминг стоял в дверном проеме, очень умный и корректный, молча глядя на меня, его руки были по бокам, как будто он ждал, чтобы его осмотрели. Он был невероятно крохотным, как кукла, а вокруг тонкого треугольника его лица свисали волосы до плеч, совершенно белые, как будто на его плечах была накинута снежная шаль. Я стоял безмолвно, приоткрыв рот.


Он положил ладони на бедра и поклонился мне. «Добрый день», - сказал он на мягком английском, почти без акцента. «Я профессор Ши Чонгминг. Кто ты?'


- Я… я… - я сглотнул. 'Я студент. Вроде, как бы, что-то вроде.' Я нащупала рукав кардигана и протянула ему руку. Я надеялся, что он не заметил моих обгрызенных ногтей. «Из Лондонского университета».


Он задумчиво посмотрел на меня, отмечая мое белое лицо, мои вялые волосы, кардиган и большую бесформенную дорожную сумку. Все делают это в первый раз, когда встречаются со мной, и правда в том, что как бы вы ни притворялись, никогда не привыкаете к тому, чтобы на вас пялились.


«Мне нужно было встретиться с тобой почти полжизни», - сказал я. «Я ждал этого девять лет, семь месяцев и восемнадцать дней».


«Девять лет, семь месяцев и восемнадцать дней?» Он весело приподнял бровь. 'Пока? В таком случае вам лучше войти.


Я не очень хорошо знаю, что думают другие люди, но я знаю, что вы можете увидеть трагедию, настоящую трагедию, сидя прямо перед глазами человека. Вы почти всегда можете увидеть, где был человек, если присмотреться. Мне потребовалось так много времени, чтобы разыскать Ши Чонгминга. Ему было за семьдесят, и для меня было удивительно, что, несмотря на его возраст и несмотря на то, что он должен думать о японцах, он был здесь в качестве приглашенного профессора в Тодаи, величайшем университете Японии. Его кабинет выходил на университетский зал для стрельбы из лука, где темные деревья собирались вокруг сложных черепичных крыш, где единственным звуком был крик ворон, прыгавших между вечнозелеными дубами. В комнате было жарко и тяжело дыша, воздух пыльный, перемешиваемый тремя электрическими вентиляторами, которые вращались взад и вперед. Я прокрался внутрь, испугавшись того, что наконец-то действительно оказался там.


Ши Чонгминг переложил стопки бумаг со стула. 'Сидеть. Сидеть. Я сделаю чай.


Я сидел шишко, мои тяжелые туфли были плотно прижаты друг к другу, моя сумка лежала на коленях, крепко прижатая к животу. Ши Чонгминг, хромая, наполнил электрический термос из раковины, не обращая внимания на брызги воды, которые затемняли его тунику в мандариновом стиле. Вентилятор осторожно перемещал стопки бумаг и крошащиеся старые тома, сложенные на полках от пола до потолка. Как только я вошел, я увидел в углу комнаты проектор. Пыльный 16-миллиметровый проектор, едва заметный в углу, среди высоких стопок бумаги. Я хотел повернуться и посмотреть на него, но знал, что не должен. Я закусил губу и уставился на Ши Чонгминга. Он рассказывал длинный монолог о своих исследованиях.


«Немногие имеют представление о том, когда китайская медицина впервые пришла в Японию, но вы даже можете взглянуть на эпоху Тан и увидеть доказательства ее существования здесь. Вы знали об этом? Он заварил мне чай и принес откуда-то завернутый бисквит. «Священник Цзянь Чжэнь проповедовал это прямо здесь, в восьмом веке. Теперь есть Kampo магазины везде вы смотрите. Только выйдите за пределы кампуса, и вы их увидите. Очаровательно, не правда ли?


Я моргнул. «Я думал, вы лингвист».


'Лингвист? Нет нет. Может быть, когда-то, но все изменилось. Вы хотите знать, кто я? Я вам скажу - если вы возьмете микроскоп и внимательно изучите то место, где встречаются биотехнолог и социолог . . . ' Он улыбнулся, позволив мне увидеть длинные желтые зубы. «Там ты найдешь меня: Ши Чонгминга, очень маленького человека с большим титулом. В университете говорят, что я ловушка. Меня интересует, сколько всего этого . . . ' он обвел рукой комнату, чтобы указать на книги, цветные таблички с мумифицированными животными, настенную карту с надписью « Энтомология Хунани ». . . сколько из этого пришло с Цзянь Чжэнем и сколько было возвращено в Японию войсками в 1945 году. Например, позвольте мне посмотреть . . . ' Он пробежался руками по знакомым текстам, вытащил пыльный старый том и положил его передо мной, открыл сбивающую с толку диаграмму медведя, разрезанного, чтобы показать его внутренние органы, окрашенные в пастельные оттенки розового и мятного цвета принтера. «Например, азиатский черный медведь. Неужели после войны на Тихом океане они решили использовать желчный пузырь своего медведя Каруидзавы для лечения желудочных заболеваний? Он положил руки на стол и посмотрел на меня. - Я полагаю, вы здесь и пришли, не так ли? Черный медведь - одно из моих интересов. Это вопрос, который приводит к моей двери большинство людей. Вы защитник природы?


«Нет», - сказал я, удивленный тем, насколько ровным был мой голос. 'Вообще-то, нет. Я пришел сюда не сюда. Я никогда не слышал о медведе Каруидзаве. И тогда я ничего не мог с собой поделать. Я повернулся и посмотрел на проектор в углу. «Я . . . ' Я снова перевел взгляд на Ши Чонгминга. «Я имею в виду, что китайская медицина - это не то, о чем я хочу говорить».


'Нет?' Он опустил очки и посмотрел на меня с большим любопытством. 'Это не?'


'Нет.' Я точно покачал головой. 'Нет. Нисколько.'


Тогда . . . ' Он сделал паузу. «Тогда ты здесь, потому что . . . ? '


«Из-за Нанкина».


Он сел за стол, нахмурившись. 'Мне жаль. Кем ты себя назвал?


«Я студент Лондонского университета. По крайней мере, был. Но я не изучал китайскую медицину. Я изучал военные зверства ».


'Стоп.' Он поднял руку. «Вы пришли не к тому человеку. Я вас не интересую ».


Он начал вставать из-за стола, но я поспешно расстегнула сумку и вытащила потрепанную стопку заметок, закрепленных на резинке, от нервозности уронив некоторые из них, подняла их и разложила все неопрятно на столе между нами.


«Я потратил половину своей жизни на изучение войны в Китае». Я расстегнул повязку и разложил свои записи. Это были листы переводов, написанные моим крошечным почерком, фотокопии свидетельств из библиотечных книг, наброски, которые я сделал, чтобы помочь себе представить, что произошло. «Особенно Нанкин. Послушайте, - я поднял мятую бумагу, покрытую крошечными буквами, - это о вторжении - это генеалогическое древо японской системы командования, все написано по-японски, понимаете? Я сделал это, когда мне было шестнадцать. Я могу написать немного по-японски и немного по-китайски ».


Ши Чонгминг молча смотрел на все это, медленно опускаясь в кресло со странным выражением лица. Мои наброски и схемы не очень хороши, но я больше не против, когда люди смеются над ними - каждый означает что-то важное для меня, каждый помогает мне упорядочить свои мысли, каждый напоминает мне, что каждый день я ' Я все ближе и ближе к истине о том, что произошло в Нанкине в 1937 году. «И это . . . ' Я развернул набросок и поднял его. Он был на листе формата А3, и с годами на нем появились прозрачные линии там, где он складывался для хранения. '. . . Предполагается, что это будет город в конце вторжения. На это у меня ушел целый месяц. Это куча тел. Видеть?' Я нетерпеливо посмотрел на него. «Если вы посмотрите внимательно, то увидите, что я все правильно понял. Вы можете проверить это сейчас, если хотите. На этой фотографии ровно триста тысяч трупов и…


Ши Чонгминг резко поднялся на ноги и вышел из-за стола. Он закрыл дверь, подошел к окну, выходившему на зал для стрельбы из лука, и опустил шторы. Он шел с небольшим жгутом влево, и его волосы были такими тонкими, что затылок казался почти лысым, кожа гофрированная, как будто там не было черепа и были видны складки и расщелины его мозга. «Вы знаете, насколько чувствительна эта страна к упоминанию о Нанкине?» Он вернулся и сел за свой стол с артритной медлительностью, наклонился ко мне и заговорил тихим шепотом. «Вы знаете, насколько сильны правые крылья в Японии? Вы знаете людей, на которых напали за то, что они говорили об этом? Американцы, - он ткнул меня дрожащим пальцем, как если бы я был ближайшим представителем Америки, - американцы, Макартур , убедились, что правое крыло - это те разжигатели страха, которыми они являются сегодня. Это очень просто - мы не говорим об этом ».


Я понизил голос до шепота. «Но я прошел весь этот путь, чтобы увидеть тебя».


«Тогда тебе придется развернуться и вернуться», - ответил он. «Ты говоришь о моем прошлом. Я здесь, в Японии, не для того, чтобы обсуждать ошибки прошлого ».


«Вы не понимаете. Ты должен мне помочь ».


'Должен?'


«Речь идет об одной конкретной вещи, которую сделали японцы. Я знаю о большинстве зверств, соревнованиях по убийствам, изнасилованиях. Но я говорю о чем-то конкретном, свидетелем чего вы были. Никто не верит, что это произошло на самом деле, все думают, что это я выдумал ».


Ши Чонгминг подался вперед и посмотрел прямо на меня. Обычно, когда я рассказываю им, о чем пытаюсь узнать, люди смотрят на меня обеспокоенным, жалостливым взглядом, который говорит: «Вы, должно быть, это изобрели. И почему? Зачем ты придумываешь такую ужасную вещь? Но этот взгляд был другим. Этот взгляд был жестким и злым. Когда он заговорил, его голос стал тихим и горьким: « Что ты сказал?»


Об этом было свидетельство. Я прочитал ее много лет назад, но мне не удалось найти книгу снова, и все говорят, что это я тоже выдумал, что книги на самом деле никогда не существовало. Но это нормально, потому что, видимо, есть еще фильм, снятый в Нанкине в 1937 году. Я узнал об этом полгода назад. И вы все об этом знаете ».


«Нелепо. Нет никакого фильма ».


- Но… но ваше имя было в академическом журнале. Честно говоря, я это видел. В нем говорилось, что вы были в Нанкине. В нем говорилось, что вы видели резню, что вы видели такого рода пытки. Там говорилось, что когда вы учились в университете Цзянсу в 1957 году, ходили слухи, что у вас есть фильм об этом. И поэтому я здесь. Мне нужно услышать об этом . . . Мне нужно услышать о том, что сделали солдаты. Всего лишь одна деталь того, что они сделали, так что я знаю, что не представлял этого. Мне нужно знать, когда они забрали женщин и…


'Пожалуйста!' Ши Чонгминг хлопнул руками по столу и поднялся. «У тебя нет сострадания? Это не kaffeeklatsch ! » Он зацепил трость со спинки стула и, хромая, пересек комнату, отпер дверь и снял табличку с крючками. 'Видеть?' - сказал он, закрывая дверь тростью. Он протянул мне табличку с именем, нажав на нее, чтобы выразить свою точку зрения. 'Профессор социологии. Социология . Моя область - китайская медицина. Нанкин больше не определяет меня. Нет фильма. Завершено. Сейчас я очень занят и ...


'Пожалуйста.' Я схватился за края стола, мое лицо вспыхнуло. 'Пожалуйста. Там является фильм. Там является . Это было в журнале, я это видел. В фильме Маги этого не показано, а в вашем. Это единственный фильм в мире и…


«Шшш», - сказал он, махнув тростью в мою сторону. 'Достаточно.' Его зубы были длинными и бесцветными, как старые окаменелости, добытые в Гоби, - отполированные до желтого цвета рисовая шелуха и козье мясо. «Теперь я испытываю к вам абсолютное уважение. С уважением отношусь к вам и к вашему уникальному институту. Совершенно уникальный. Но позвольте мне сказать очень просто: фильма нет » .


Когда вы пытаетесь доказать, что вы не сумасшедший, такие люди, как Ши Чонгминг, действительно не помогают. Читать что-то черным по белому, только чтобы в следующую минуту вам сказали, что вы это вообразили - что ж, это такая вещь, которая может разозлить вас, как они все говорят. Снова повторялась та же история, точно такая же, как то, что случилось с моими родителями и больницей, когда мне было тринадцать. Все там говорили, что все эти пытки были в моем воображении, они были частью моего безумия, что никогда не могло быть такой ужасной жестокости. Что японские солдаты были варварскими и безжалостными, но они не могли сделать что-то подобное, что- то настолько невыразимое, что даже доктора и медсестры, считавшие, что они видели все в свое время, понижали голос, когда говорили об этом. «Я уверен, что вы верите, что читали это. Я уверен, что для тебя это очень реально ».


«Это правда», - говорил я, глядя в пол, и мое лицо горело от смущения. «Я прочитал это. В книге ». Это была книга в оранжевой обложке и фотография тел, скапливаемых в гавани Мейтан. Он был полон историй о том, что произошло в Нанкине. Пока я не прочитал это, я даже не слышал о Нанкине. «Я нашла его в доме моих родителей».


Одна из медсестер, которой я совсем не нравилась, приходила ко мне в кровать, когда свет был выключен, когда она думала, что никто не слушает. Я лежал неподвижно и неподвижно и притворялся спящим, но она все равно присела рядом с моей кроватью и шептала мне на ухо, ее дыхание было горячим и дрожащим. «Позвольте мне сказать вам вот что», - бормотала она ночь за ночью, когда цветочные тени от занавесок неподвижно лежали на потолке палаты. «У тебя самое болезненное воображение, которое я когда-либо знал за десять лет на этой долбаной работе. Вы действительно сошли с ума. Не только безумие, но и зло ».


Но я не придумал . . .


Я боялся , что мои родители, особенно матери, но когда никто в больнице не поверил бы , что книга существовала, когда я начинал беспокоиться , что , возможно , они были правы, что я уже представлял себе это, что я был безумен, я Набрался храбрости и написал домой, прося их поискать среди всех стопок книг в мягкой обложке книгу с оранжевой обложкой, которая называется, я был почти уверен, Нанкинская резня .


Почти сразу же пришло письмо: « Я уверен, что вы верите, что эта книга существует, но позвольте вам обещать, что вы не читали такую чушь в моем доме» .


Моя мать всегда была так уверена, что контролирует то, что я знаю и о чем думаю. Она не поверила бы, что школа не забивает мне голову неправильными вещами, поэтому в течение многих лет я учился дома. Но если вы собираетесь взять на себя такую ответственность, если вы так боитесь (по какой-то личной, мучительной причине), что ваши дети узнают о жизни, что вы проверяете каждую книгу, которая попадает в дверь, иногда вырывая оскорбительные страницы из романов. , ну одно можно сказать наверняка: надо быть внимательным. По крайней мере, чуть более основательно, чем была моя мать. Она не заметила, как в ее доме врастает вялость, проникающая сквозь заросшие травой окна, крадущаяся мимо сырых груд книг в мягких обложках. Как-то она пропустила книгу о Нанкине.


« Мы искали повсюду, стремясь помочь тебе, нашему единственному ребенку, но, к сожалению, в данном случае ты ошибаешься. Мы написали вашему ответственному врачу, чтобы сообщить ему об этом .


Я помню, как уронил письмо на пол в палате, мне в голову пришла ужасная идея. Что, если, подумал я, они были правы? Что, если книги не существовало? Что, если бы я действительно все выдумал? Это, подумал я, сильная боль в животе, которая начинается у меня в животе, будет худшим, что могло случиться.


Иногда нужно пройти долгий путь, чтобы что-то доказать. Даже если окажется, что вы только себе доказываете.


Когда меня наконец выписали из больницы, я точно знал, что мне делать дальше. В больнице я сдавал все свои экзамены через учебный блок (по большинству из них я получил А, и это всех удивило - все они вели себя так, как будто считали невежество равносильным глупости), а в реальном мире существовали благотворительные организации для таких людей, как я, чтобы помочь нам поступить в колледж. Они рассказали мне обо всем, что я находил трудным - телефонных звонках и поездках на автобусе. Я изучал китайский и японский язык самостоятельно, по библиотечным книгам, и довольно скоро я получил место, где буду заниматься азиатскими исследованиями в Лондонском университете. Внезапно, по крайней мере снаружи, я выглядел почти нормальным: у меня была арендованная комната, подработка по раздаче листовок, студенческий билет на поезд и репетитор, который собирал скульптуры йоруба и открытки прерафаэлитов. («У меня есть фетиш для бледных женщин», - сказал он однажды, задумчиво глядя на меня. Затем он добавил себе под нос: «Если они, конечно, не сумасшедшие»). Но пока другие студенты представляли выпускной, может быть, аспирантуру, я думал о Нанкине. Если когда-нибудь в моей жизни наступит мир, я должен знать, правильно ли я помню детали из оранжевой книги.


Я часами проводил в библиотеке, просматривая книги и журналы, пытаясь найти еще один экземпляр книги или, если это не удалось, еще одну публикацию тех же свидетельских показаний. В 1980 году была опубликована книга под названием «Ужас Нанкина », но она больше не издалась. Ни в одной библиотеке, даже в Библиотеке Конгресса, не было экземпляра, и, в любом случае, я даже не был уверен, была ли это та же книга. Но это не имело значения, потому что я нашел кое-что еще. К своему изумлению я обнаружил, что есть кадры резни.


Всего было два фильма. Первым был преподобный Маги. Маги был миссионером в Китае в 1930-х годах, и его фильм был тайно вывезен коллегой, который был так напуган увиденным, что вшил его в подкладку своего пальто из верблюжьей шерсти по дороге в Шанхай. Оттуда фильм лежал в забытом виде в жарком подвале южной Калифорнии в течение нескольких лет, распадаясь, становясь липким и искаженным, пока его не обнаружили заново и не передали в коллекцию фильмов Библиотеки Конгресса. Я видел копию видео в библиотеке Лондонского университета. Я смотрел это снова и снова, всматривался в него, изучал каждый кадр. Он показал ужас Нанкина - он показал вещи, о которых я не хочу думать даже при свете дня - но не показал пыток, о которых я читал много лет назад.


Второе, точнее, упоминание о нем, принадлежало Ши Чонгмингу. Как только я об этом узнал, я забыл обо всем остальном.


Это был мой второй год в университете. Однажды весенним утром, когда на Рассел-сквер было полно туристов и нарциссов, я сидел в библиотеке, сидя за тускло освещенным столом за стопками рефератов по гуманитарным наукам, теснившись над малоизвестным журналом. Мое сердце колотилось - наконец-то я нашла упоминание о пытках. Это было косвенное упоминание, на самом деле расплывчатое и без важных деталей, но одно предложение заставило меня резко упасть в кресло: «Конечно, в Цзянсу в конце 1950-х годов было упоминание о существовании 16-миллиметрового фильма об этой пытке. В отличие от фильма Маги, этот фильм до сих пор не появлялся за пределами Китая ».


Я схватил дневник и низко прижал угловой пуанс к странице, не совсем веря тому, что видел. Было невероятно представить, что это есть визуальная запись - представьте себе! Они могли сказать, что я сошел с ума, они могли сказать, что я невежественен, но никто не мог сказать, что я все это выдумал - если бы это было там черным по белому.


Говорят, что фильм принадлежал некоему Ши Чонгмину, молодому научному сотруднику из Университета Цзянсу, который находился в Нанкине во время великой бойни 1937 года . . . '


Я перечитываю этот абзац снова и снова. Меня охватило чувство, которого у меня никогда не было раньше, чувство, которое было плотно упаковано годами недоверчивого персонала больницы. И только когда студент за соседней партой нетерпеливо вздохнул, я понял, что стою на ногах, сжимая и разжимая руки и бормоча себе под нос. Волосы на руках встали дыбом. За пределами Китая он пока не всплывал . . .


Я должен был украсть тот дневник. Если бы я действительно усвоил урок в больнице, я бы засунул дневник в кардиган и вышел бы с ним прямо из библиотеки. Тогда у меня было бы что показать Ши Чонгмингу, доказательство того, что я не выдумал что-то из больного воображения. Тогда он не мог этого отрицать и снова заставил меня сомневаться в моем здравом уме.


2


Напротив огромных ворот Акамон, покрытых красным лаком, у входа в университет Тодаи находилось небольшое заведение под названием «Бэмби-кафе». Когда Ши Чонгминг попросил меня покинуть его офис, я послушно собрал все свои записи и засунул их обратно в сумку. Но я не сдавался. Еще нет. Я пошел в кафе и выбрал место у окна с видом на ворота, чтобы видеть, как все приходят и уходят.


Надо мной, насколько хватал глаз, поднимались небоскребы Токио, сверкающие в небо, отражая солнце из миллиона окон. Я сидел, сгорбившись, и смотрел на это невероятное зрелище. Я много знал об этом городе фениксов, о том, как Токио восстал из пепла войны, но здесь, во плоти, мне это казалось не совсем реальным. Где, подумал я, весь военный Токио? Где город, откуда пришли эти солдаты? Все ли под этим похоронено ? Это так отличалось от мрачных изображений, которые у меня были все эти годы, старой залитой углем реликвии, бомбежек улиц и рикш - я решил, что буду думать о стали и ревущем железобетоне как о воплощении Токио, о чем-то наложенном над подлинным городом, настоящим бьющимся сердцем Японии.


Официантка смотрела на меня. Я взял меню и сделал вид, что изучаю его, мое лицо раскраснелось. У меня не было денег, потому что я действительно не думал об этом. Ради билета на самолет я работал упаковывая замороженный горошек на фабрике, стирая кожу на пальцах. Когда я сказал университету, что хочу приехать сюда и найти Ши Чонгминга, они сказали, что это последняя капля. Что я могу остаться в Лондоне и закончить неудавшиеся курсы или полностью бросить университет. Видимо, я был «деструктивно озабочен определенными событиями в Нанкине»: они указывали на незаконченные модули, основные курсы юридического факультета, на которые я даже не приходил, на те времена, когда меня застали в лекционном зале за зарисовками Нанкина. делать заметки об экономической динамике Азиатско-Тихоокеанского региона. Не было смысла просить у них средства на исследования для поездок, поэтому я продал свои вещи, несколько компакт-дисков, журнальный столик, старый черный велосипед, на котором я много лет ездил по Лондону. После билета на самолет осталось не так много - просто грязная пригоршня иены, засунутая в один из боковых карманов моей сумки.


Я продолжал поглядывать на официантку, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем мне придется что-то заказывать. Она выглядела расстроенной, поэтому я выбрал самую дешевую вещь в меню - дыню «датскую», покрытую влажными крупинками сахара. Пятьсот иен. Когда подали еду, я тщательно отсчитал деньги и положил их на маленькое блюдце так, как я мог видеть всех остальных посетителей.


В моей сумке было немного еды. Может, никто бы не заметил, если бы я кое-что извлек сейчас. Я упаковал восемь пакетов печенья Rich Tea. Также были шерстяная юбка, две блузки, две пары колготок, пара кожаных туфель на шнуровке, три книги по японскому языку, семь учебников по войне на Тихом океане, словарь и три кисти. Я не знал, что будет дальше после того, как получу фильм Ши Чонгминга, я не особо задумывался о практических аспектах. «Вот так, Грей, - подумал я. Что вам всегда говорили врачи? Вам нужно будет найти способы думать на будущее - в обществе есть правила, которые вам всегда нужно учитывать .


Серый.


Очевидно, это не мое настоящее имя. Даже мои родители, спрятанные в полуразрушенном коттедже, где не было ни дорог, ни машин, даже они не были такими уж странными. Нет. Я получил это имя в больнице.


Это исходило от девушки в постели рядом со мной, бледной девушки с кольцом на носу и спутанными волосами, которые она целыми днями чесала: немного.' У нее были струпья вокруг рта от того места, где она нюхала слишком много клея, и однажды она раскрутила плечики, заперлась в туалете и просунула острый конец под кожу от запястья до подмышки. (Больница пыталась удерживать таких, как мы, вместе, я никогда не узнаю почему. Мы были отделением для «самоповреждения».) У девушки в дреде всегда была уверенная ухмылка, и я никогда не думал, что она это сделает. говорите со мной обо всех людях. Однажды мы стояли в очереди на завтрак, и она почувствовала, что я жду позади нее. Она повернулась, посмотрела на меня и внезапно засмеялась, узнав. 'Я понял. Я только что догадался, как ты выглядишь.


Я моргнул. 'Какие?'


'Серый. Вы напоминаете мне серый цвет ».


'А что ?'


'Ага. Когда вы впервые попали сюда, вы были еще живы. Но, - она ухмыльнулась и ткнула мне в лицо пальцем, - ты не сейчас, не так ли? Ты призрак, Грей, как и все мы.


Серый. В конце концов, ей пришлось найти рисунок серого цвета, чтобы объяснить, о чем она говорила: это был инопланетянин с большой головой, пустыми, похожими на насекомых глазами, высоко посаженными и ровной, странной, обесцвеченной кожей. Я помню, как сидел на кровати и смотрел на журнал, мои руки становились все холоднее и холоднее, моя кровь замедлялась до ползания. Я был серым. Тонкий, белый и немного прозрачный. Во мне вообще ничего не осталось живого. Призрак.


Я знал почему. Это было потому, что я больше не знал, чему верить. Мои родители не поддержали меня, и были другие вещи, которые заставляли профессионалов думать, что я сошел с ума - все, что касается секса, для начала. А еще было мое странное незнание мира.


Большинство сотрудников втайне считали мою историю немного возмутительной: она воспитана на книгах, но без радио или телевидения. Они смеялись, когда я прыгал от шока, когда заводился Hoover или проезжал автобус по улице. Я не знал, как пользоваться плеером Walkman или устройством переключения каналов, и иногда они находили меня застрявшим в странных местах, моргающим и забывающим, как я туда попал. Они не поверили бы, что это произошло потому, что я вырос в изоляции, отрезанный от реального мира. Вместо этого они решили, что все это часть моего безумия.


«Я полагаю, вы думаете, что незнание - это своего рода оправдание». Медсестра, которая приходила посреди ночи и шипела все свое мнение мне на ухо, думала, что мое невежество было самым большим грехом. «Вы знаете, это не оправдание, это не оправдание. Нет. На самом деле, в моей книге незнание ничем не отличается от чистого, прямого зла. И то, что ты сделал, было чистым, чистым злом ».


Когда официантка ушла, я расстегнул молнию на сумке и достал японский словарь. В Японии есть три алфавита. Два из них фонетические, и их легко понять. Но есть и третий, появившийся много веков назад из живописных персонажей в Китае, и он намного сложнее и намного красивее. Кандзи , это называется. Я изучаю его в течение многих лет, но иногда, когда я вижу кандзи, он все еще заставляет меня думать о незначительности моей жизни. Когда вы останавливаетесь и задумываетесь о жизненном цикле истории и интригах, скрытых в единственной картине со сценарием, более мелкой, чем муравей, как вы можете не чувствовать себя пустой тратой воздуха? У кандзи была прекрасная логика. Я понял, почему символ «ухо», прижатый вплотную к символу «врата», означает «слушать». Я понял, почему три женщины, сгруппированные вместе, означают «шумно» и почему добавление ярких линий слева от любого символа изменит его значение, включив воду. Поле с добавленным символом воды означало море.


Словарь был моим постоянным спутником. Он был маленьким, мягким, белым и знакомым, переплетенным во что-то, что могло быть телячьей кожей, и помещалось в моей руке, как будто оно было отлито там. Девушка с дредами украла его из библиотеки, когда выписывалась из больницы. Она отправила его мне по почте в качестве подарка, когда до пациентов дошли, что я наконец уезжаю. Она вставляла карточку между страницами, на которой было написано: « Я тебе верю. Прикрепите это ко всем. Иди и ДОКАЖИ ЭТО, девочка . Даже все эти годы спустя я все еще был в тайне взволнован этой картой.


Я открыл словарь на первой странице, на странице с печатью библиотеки. Иероглифы китайского имени Ши Чонгминг означали что-то вроде «Тот, кто ясно видит и историю, и будущее». Красным фломастером со дна сумки я начал набрасывать кандзи , переплетая их, переворачивая вверх дном, боком, пока страница не покрылась красным. Затем в промежутках, очень крошечными буквами, я снова и снова писал Ши Чонгминга по-английски. Когда места больше не было, я перешел на последнюю страницу и набросал карту кампуса, по памяти поместив несколько живых изгородей и деревьев. Кампус был таким красивым. Я видел это всего несколько минут, но это показалось мне страной чудес посреди города: темные гинкго теснились вокруг белых гравийных дорожек, декоративных крыш и прохладных звуков темного озера в лесу. Я нарисовал зал для стрельбы из лука, затем добавил несколько каменных фонарей из своего воображения. Наконец, над офисом Ши Чонгминга я аккуратно нарисовал меня, стоящего перед ним. Мы пожали друг другу руки. В другой руке он держал пленку в канистре, готовый передать ее мне. В моем образе я дрожал. Спустя девять лет, семь месяцев и восемнадцать дней я наконец получил ответ.


В шесть тридцать солнце все еще было жарко, но большие дубовые двери Института социальных наук были заперты, и когда я прижался к ним ухом, я ничего не услышал внутри. Я повернулся и огляделся, не зная, что делать дальше. Я ждал Ши Чонгминга в кафе «Бэмби» шесть часов и, хотя никто ничего не сказал, я чувствовал себя обязанным продолжать покупать кофе со льдом. У меня было четыре. И еще четыре булочки с дыней, смачивая мои пальцы и вытирая случайные крупинки сахара на тарелке; коварно протягивая руку под столом и тайком копаясь в сумке в поисках печенья Rich Tea, когда официантка не смотрела. Пришлось отломать кусочки под столом и небрежно поднести руку ко рту, притворившись, что зеваю. Горстка банкнот в иенах сократилась. Теперь я понял, что это была пустая трата времени. Ши Чонгминг, должно быть, ушел давным-давно, уйдя через другой вход. Может, он догадывался, что я буду ждать.


Я вернулся на улицу и вытащил из сумки несколько сложенных страниц. Одно из последних моих действий в Лондоне - это сделать ксерокопию карты Токио. Он был очень большим: он занимал несколько страниц. Я стоял в лучах позднего солнца в окружении толпы и просматривал страницы. Я оглядел длинную улицу, на которой стоял. Это было похоже на каньон, потому что здания были такими густыми и крутыми, толпы и неоновые вывески, а здания кишели магазинами, бизнесом и шумом. Что мне теперь делать? Я бросила все, чтобы приехать сюда, чтобы увидеть Ши Чонгминга, и теперь мне некуда было идти, мне больше нечего было делать.


В конце концов, когда я изучал страницы в течение десяти минут и все еще не мог решить, что делать, я скомкал их обратно в сумку, натянул ремешок на грудь, закрыл глаза и стал крутить на месте, считая громко. Когда мне исполнилось двадцать пять, я открыл глаза и, не обращая внимания на странные взгляды других пешеходов, направился в том направлении, куда смотрел.


3


Я часами гулял по Токио, восхищаясь небоскребами, похожими на стеклянные пропасти, рекламными щитами сигарет и напитков, блестящими механическими голосами, которые доносились повсюду, куда бы я ни шел, заставляя меня рисовать убежища в небе. Я ходил кругами, бесцельно, как червяк, уклоняясь от пассажиров, велосипедистов, крошечных одиноких школьников в безупречных матросских костюмах с их кожаными рюкзаками, отполированными, как крылья жуков. Я понятия не имею, как далеко я прошел или куда я пошел. Когда свет ушел из города, моя одежда пропиталась потом, ремешок дорожной сумки проделал бороздку на моем плече, а на ногах образовались волдыри, я остановился. Я стоял на территории храма, окруженный кленами и кипарисами, в тени выцветали камелии. Там было прохладно и тихо, только изредка дрожали сотни буддийских молитвенных листов, привязанных к веткам, и шелестел ветерок. Затем я увидел в призрачной тишине выстроившихся в линию под деревьями ряды и ряды каменных детских изображений. Сотни из них, каждый в красном чепчике ручной вязки.


Я в шоке сел на скамейку и уставился на них. Они стояли аккуратными рядами, некоторые держали ветряную мельницу или плюшевого мишку, некоторые были в маленьких нагрудниках. Ряды пустых, грустных лиц повернулись ко мне. Они могли заставить вас плакать, эти дети и их выражения лиц, поэтому я встал и подошел к другой скамейке, где мне не нужно было на них смотреть. Я снял туфли и колготки. Мои босые ноги прекрасно себя чувствовали в прохладе - я выставил их перед собой и пошевелил пальцами ног. У входа в святыню стояла чаша с водой. Он предназначался для верующих, чтобы очистить свои руки, но я подошел к нему и использовал бамбуковый черпак, чтобы полить водой ноги. Он был прохладным и чистым, и после этого я набрала горсть в рот. Когда я закончил и повернул обратно, каменные дети, казалось, сдвинулись с места. Казалось, они сделали коллективный шаг назад, как будто были шокированы моим поведением в этом священном месте. Некоторое время я смотрел на них. Затем я вернулся к скамейке, достал из сумки пачку печенья и начал жевать.


Мне некуда было идти. Ночь была теплой, в парке было тихо, большая красно-белая Токийская башня вся освещалась надо мной. Когда зашло солнце, на деревьях загорелась лампа, и вскоре бездомные присоединились ко мне на окружающих скамейках. Бродяги, как бы они ни были сбиты с толку, казалось, ели немного, в комплекте с палочками для еды, некоторые в лакированных ланч-боксах для бенто. Я сидел на скамейке, ел печенье и смотрел на них. Они съели рис и уставились на меня.


Один из бездомных принес с собой стопку картона, которую он положил возле выложенных плиткой входных ворот и уселся на нее голый, если не считать пары грязных, запачканных трусов для бега с грязью на круглом животе. Он долго смотрел на меня и смеялся - крохотный маниакальный Будда, покрытый копотью. Я не смеялся. Я сидел на скамейке и молча смотрел на него. Он напомнил мне фотографию в одном из моих учебников, на которой изображен голодающий житель Токио после войны. В тот первый год, когда Макартур основал штаб-квартиру, японцы питались опилками и желудями, скорлупой арахиса и чайными листьями, тыквенными стеблями и семенами. Люди умирали от голода на улицах. Перед человеком из моей книги расстелили ткань, на ней стояли две грубо сделанные ложки. В подростковом возрасте я бесконечно беспокоился об этих ложках. В них не было ничего особенного, они не были серебряными или гравированными, это были обычные маленькие повседневные ложки. Вероятно, все, что он оставил в мире, и, поскольку ему нужно было поесть, он пытался продать их кому-то, у кого на свете не было ничего, кроме двух обычных маленьких ложек.


Они называли это существованием побегов бамбука, жизнью лука, каждый слой, который вы снимали, заставлял вас плакать еще больше, и даже если вы могли найти еду, вы не могли получить ее домой, потому что в уличной грязи размножалась дизентерия, и вы могли проследить это обратно в вашу семью. На портах появились дети, только что из независимой Маньчжурии, прах их семей в белых коробках с глицинией, обвешанных им на шею.


«Может быть, это цена невежества», - подумал я, глядя на голого бродягу. Возможно, Японии пришлось заплатить за невежественные поступки, которые она совершила в Нанкине. Потому что незнание, как я уже устал слышать, не оправдывает зло.


Когда я проснулся на следующее утро, бездомных уже не было. На их место, наблюдая за мной со скамейки напротив, широко расставив ноги, поставив локти на колени, был мужчина с Запада примерно моего возраста. На нем была выбеленная солью футболка с надписью Big Daddy Blake / Killtime Mix и кожаные ремешки на шее, застегнутые чем-то вроде акульего зуба. Его лодыжки были обнажены и загорелы, и он улыбался, как будто я была самой смешной вещью, которую он когда-либо видел. «Эй, - сказал он, поднимая руку. «Ты выглядел так комфортно. Сон ангелов ».


Я поспешно села, моя сумка упала на землю. Я схватила кардиган и обернула его вокруг себя, взмахивая волосами, облизывая пальцы и быстро вытирая ими рот, глаза. Я знала, что он улыбается мне, одаривая меня тем взглядом, полудуумным взглядом, который люди всегда на меня бросают.


«Эй, ты меня слышал?» Он подошел и встал рядом со мной, его тень упала на мою сумку. 'Я сказал, ты меня слышал? Вы говорите по-английски?' У него был странный акцент. Он мог быть из Англии, Америки или Австралии. Или все три. Он звучал так, как будто он пришел откуда-то с пляжа. 'Вы говорите по-английски?'


Я кивнул.


«О, ты можешь?»


Я снова кивнул.


Он сел на сиденье рядом со мной и протянул руку - просунул мне прямо под глаза, чтобы я не мог не увидеть ее. - Ну, тогда привет. Я Джейсон.


Я уставился на руку.


«Сказал привет. Сказал, что я Джейсон.


Я поспешно пожал ему руку, затем наклонился набок, чтобы не задеть его, и полез под скамейку в поисках сумки. В университете всегда было так: мальчики дразнили меня, потому что я защищался, всегда заставляя меня чувствовать, что я должен просто упасть в яму. Я нашел в нем свои туфли и начал их натягивать.


- Это твои туфли? он сказал. «Ты действительно собираешься их надеть?»


Я не ответил. Туфли были довольно старомодными. Они были черные, на шнуровке, я полагал, выглядели довольно сурово, и на толстой подошве. Они ошиблись в жаркий день в Токио.


«Ты всегда такой грубый?»


Я натянул туфли и начал их завязывать, затягивая шнурки сильнее, чем нужно, мои пальцы побелели от давления. На моих лодыжках волдыри терлись о жесткую кожу.


«Круто», - сказал он весело. Он произнес это кевл . «Ты действительно странный».


Было что-то в том, как он говорил, что заставило меня перестать завязывать ботинки и повернуться, чтобы посмотреть на него. Солнце пробивалось сквозь деревья позади него, и у меня возникло краткое впечатление о темных волосах, довольно коротко остриженных, с легкими взмахами на затылке и вокруг ушей. Иногда, хотя никто не мог догадаться, а я никогда не признаю этого, иногда все, о чем я когда-либо думал, это секс.


«Ну, да, - сказал он. «Не так ли? Странно, я имею в виду. В хорошем смысле. Этакий английский способ. Ты откуда?


«Я . . . ' Позади него выстроились в ряд призрачные каменные дети, лучи солнца касались ветвей над ними, улавливая росу на их плечах и чепчиках. Вдалеке спокойные небоскребы возвращали отражение Токио, чистое и четкое, как пещерное озеро. «Я не сделал . . . ' - слабо сказал я. «Я не знала, где мне спать».


- У вас нет гостиницы?


'Нет.'


- Вы только что приехали?


'Да.'


Он посмеялся. «У меня есть комната. У меня около сотни комнат ».


'У тебя?'


'Конечно. Мой дом. Вы можете снять там комнату ».


«У меня нет денег».


«Ну, черт возьми! Мы в Токио. Не слушайте экономистов, здесь еще полно денег. Просто открой глаза. На каждом углу до сих пор есть клубы для хозяйок ».


В университете девушки фантазировали о работе в токийских клубах хостесс. Они все время говорили о том, сколько они заработают, о подарках, которыми они будут осыпаны. Раньше я сидел в углу и молчал, думая, что, должно быть, приятно быть такой уверенной.


«Я обслуживаю столики в одном», - сказал он. «Я познакомлю вас с мамой-сан, если хотите».


Краска бросилась к моему лицу. Он не мог представить, как я себя чувствую, представляя работу в клубе хозяйки. Я отвернулся и закончил завязывать ботинки. Я поднялся на ноги и пригладил одежду.


'Серьезный. Это отличные деньги. Рецессия пока не коснулась клубов. И ей нравятся чудаки, мама-сан.


Я не ответил. Я застегнула кардиган, накинула сумку на голову так, чтобы ремешок лежал по диагонали у меня на груди. «Извини», - неуклюже сказал я. 'Нужно идти.' Я скрестил руки и направился прочь от Джейсона через парк. Легкий ветерок тряс все детские мельницы. Надо мной светило солнце на небоскребах.


Он догнал меня на выходе из парка. «Эй, - сказал он. Я не остановился, поэтому он, ухмыляясь, подошел ко мне боком. «Эй, чудак. Вот мой адрес. Он протянул руку, и я остановился, чтобы посмотреть на нее. Он держал обрывок картонной коробки с сигаретами с адресом и номером телефона, нацарапанными на ней биро. «Давай, возьми. Вам было бы весело в нашем доме ».


Я смотрел на это.


'Продолжать.'


Я заколебался, затем схватил кусок картона, зажал руку подмышкой, выставил голову вперед и пошел своей дорогой. Позади меня я слышал, как он смеялся и аплодировал. «Ты классный, чудак. Я люблю тебя.


В то утро, когда официантка кафе Bambi принесла мне холодный кофе и датский, она также поставила на стол огромную тарелку риса, несколько жареных рыбных шариков, два небольших блюда с маринованными овощами и тарелку мисо-супа.


«Нет», - сказал я по-японски. 'Нет. Я этого не заказывал ».


Она взглянула туда, где менеджер проверяла чеки в кассе, затем повернулась ко мне, закатила глаза к потолку и приложила палец к губам. Позже, когда она принесла мне записку, я увидел, что она взяла с меня плату только за датский. Некоторое время я сидел, не зная, что сказать, глядя на нее, пока она обходила другие столы, вытаскивая блокнот из кармана фартука с пирожной и почесывая голову розовой ручкой Маруко Чан. Такого рода щедрость не бывает каждый день, по крайней мере, насколько мне известно. Я вдруг подумал, кто ее отец. Ее дед. Мне было интересно, рассказывал ли он ей когда-нибудь о том, что случилось в Нанкине. Долгие годы в школах не учили о резне. Все упоминания о войне были исключены из учебников. Большинство взрослых японцев имели лишь смутное представление о том, что произошло в Китае в 1937 году. Мне было интересно, знает ли официантка вообще имя Нанкин.


Вы должны долго что-то изучать, прежде чем вы это поймете. Девять лет, семь месяцев и девятнадцать дней. И даже этого, как выясняется, для некоторых вещей недостаточно. Даже после всего, что я читал о годах, когда Япония вторглась в Китай, я до сих пор не знаю, почему произошла резня. Эксперты - социологи, психологи и историки - все, кажется, понимают. Говорят, дело было в страхе. Говорят, что японские солдаты были напуганы, устали и голодны, они изо всех сил боролись за Шанхай, победили холеру и дизентерию, прошли через половину Китая и были близки к критической точке, когда добрались до столицы. Некоторые из них говорят, что японские солдаты были просто продуктами жаждущего власти общества, что им промыли мозги, заставив рассматривать китайцев как меньшую расу. Некоторые говорят, что такая армия идет в Нанкин и находит сотни тысяч беззащитных граждан, прячущихся в разбомбленных зданиях . . . Что ж, некоторые говорят, что, может быть, то, что произошло потом, неудивительно.


Японская императорская армия на это ушла недолго. Всего за несколько недель они убили до трехсот тысяч мирных жителей. Когда они закончили, как гласит легенда, вам не понадобились лодки, чтобы перебраться с одного берега реки Янцзы на другой. Можно было ходить по трупам. Они были так изобретательны в новых способах убийства. Молодых людей по шею закапывали в песок и били танками по головам. Они насиловали старух, детей и животных. Их обезглавили, расчленили и пытали; они использовали младенцев для штыковой практики. Вы не ожидаете, что кто-либо, переживший тот холокост, снова поверит японцам.


В офисе Ши Чонгминга был 16-миллиметровый проектор. Я думал об этом всю ночь. Когда я начинал думать, что представлял себе ссылку в журнале, я шептал себе: «Зачем профессору социологии нужен кинопроектор?»


Он прибыл в университет незадолго до десяти часов. Я видел его издалека, очень крохотного, как ребенок, мучительно двигающегося по тротуару. Его военно-морская туника была завязана завязками на одной стороне, что очень не по-японски, и он ковылял на своей трости, двигаясь вдвое медленнее других, черная пластиковая шляпа рыбака сброшена на его длинные белые волосы. К тому времени, как он подошел к красным лакированным воротам, я уже ждала, наблюдая, как он идет ко мне по улице.


'Привет?' Я сделал шаг вперед, и Ши Чонгминг остановился.


Он сердито посмотрел на меня. «Не разговаривай со мной», - пробормотал он. «Я не хочу с тобой разговаривать». Он, хромая, ушел в сторону института. Я последовал за ним, идя с ним плечом к плечу. Должно быть, это выглядело в некотором роде довольно вежливо - суровый маленький академик, ковыляющий, притворяющийся, что за ним не поспевает долговязая иностранка в странной одежде. «Мне не нравится то, что вы приносите».


«Но тебе нужно поговорить со мной. Это самая важная вещь в мире ».


'Нет. Вы ошиблись человеком.


«Я не видел. Это ты. Ши Чонгминг. То, что написано в этом фильме, я искал почти десять лет. Девять лет, семь месяцев и…


«И восемнадцать дней. Я знаю. Я знаю. Я знаю.' Он остановился и посмотрел на меня. От гнева на его радужной оболочке появились маленькие оранжевые пятна. Он долго-долго смотрел на меня, и я помню, как смутно подумал, что должен напомнить ему о чем-то, потому что выражение его лица было таким серьезным и задумчивым. Наконец он вздохнул и покачал головой. 'Где ты остановился?'


«Здесь, в Токио. А сейчас семь месяцев и девятнадцать дней ».


- Тогда скажи мне, где с тобой связаться. Может быть, через неделю или две, когда я не буду так занят, я смогу дать вам интервью о моем пребывании в Нанкине ».


' Неделя ? О нет, я не могу ждать неделю. У меня нет…


Он издал нетерпеливый звук из горла. «Скажи мне что-нибудь, - сказал он. «Скажите, знаете ли вы, что некоторые богатые пейджингеры будут делать, чтобы учить своих сыновей английскому языку?»


'Мне жаль?'


«Вы знаете, на что они пойдут?» Он поднял язык и указал на соединительную ткань там. «Они любят резать своим сыновьям языки здесь, внизу, когда мальчикам всего три или четыре года. Просто чтобы ребенок мог произнести английский звук r » . Он кивнул. 'Так. Скажите, что вы думаете о моем английском?


'Идеально.'


«Даже без богатых родителей, без увечий?»


'Да.'


«Тяжелая работа принесла мне это. Это все. Двадцать лет упорного труда. И вы знаете, что? Я потратил двадцать лет на изучение английского языка не для того, чтобы тратить свои слова впустую. Я сказал, что одна неделя. Или даже два. И это я имел в виду ».


Он начал хромать. Я взлетел за ним.


«Послушайте, мне очень жаль. Неделя. Ничего страшного, ничего страшного. Я встал впереди, повернулся к нему, поднял руки, чтобы остановить его. 'Да. Неделя. Я-я-я позвоню тебе. Через неделю я приду к вам ».


«Я не буду придерживаться вашего расписания. Я свяжусь с тобой, когда буду готов.


«Я позвоню тебе. Одна неделя.'


«Я так не думаю». Ши Чонгминг отошел в сторону, чтобы обойти меня.


'Ждать.' Мой разум метался. «Смотри, хорошо». Я отчаянно похлопывала по одежде, пытаясь понять, что мне делать. Я заколебалась, положив руку на карман кардигана. В этом что-то было. Обрывок пачки сигарет, который мне вручил Джейсон. Я сделал глубокий вдох. «Хорошо», - сказал я, вытаскивая его. 'Мой адресс. Это оно. Просто дайте мне время, чтобы я вам его выписал ».


4


Кто-то появился в моей жизни. Кажется, совершенно неожиданно. Она не могла быть более нежелательной. Дважды она застала меня врасплох, она жужжала меня, как настойчивый шершень. Дважды! Она кричит и провозглашает, она вскидывает руки в воздух и злобно смотрит на меня, как будто я один виноват во всех бедах мира. Она говорит, что хочет обсудить то, что произошло в Нанкине.


«Хочет»? Нет, действительно, «хочет» - вряд ли подходящее слово. Это намного больше, чем просто «хочу». Это болезнь. Она обезумела от желания услышать о Нанкине. Как я сожалею о нескольких случаях в Цзянсу, о тех далеких, докультурных революционных днях, когда мне было так комфортно в моем положении в университете, что я достаточно расслабился, чтобы говорить! Как я бичеваю себя сейчас за несколько смутных намеков на события зимы 1937 года. Я полагал, что дальше они не пойдут. Я сделал. Я верил, что никто не заговорит. Откуда мне было знать, что мои бормотания когда-нибудь попадут в западный дневник, чтобы этот незнакомец одержимо подхватывал и заискивал перед ними? Я в некотором отчаянии из-за этого. Я дважды говорил ей, чтобы она оставила меня в покое, но она отказывается меня слышать, и сегодня она безжалостно загнала меня в угол, пока, только чтобы заставить ее воздержаться, я согласился на будущую встречу.


Но (о, и вот в чем суть) меня действительно мучает нечто более глубокое, чем просто ее упрямство. Потому что что-то в ее настойчивости расстроило меня. Я чувствую новое, темное беспокойство, и не могу не задаться вопросом, не является ли она предвестником, если ее появление здесь, ее внезапная яркая решимость разгребать прах Нанкина означает, что последняя глава еще ближе, чем я подумал.


Это разновидность безумия! Все эти годы я сдержал свой обет никогда не возвращаться в ту зиму, никогда не читать слов, которые написал в том году. Я неукоснительно сдержал клятву, но сегодня, по причине, совершенно непонятной мне, когда я вернулся в свой офис после разговора с ней, я инстинктивно полез в ящик стола за потрепанным старым дневником и положил его на стол. стол, на котором я теперь могу его видеть, но не трогать. Почему, интересно, почему после всех этих лет мне не терпится открыть первую страницу? Это все, что я могу сделать, чтобы не протянуть руку и не поглотить ее. Какое роковое желание она начала? Это ответ - я его закопаю. да. Где-то - может быть, здесь, под грудой книг и заметок. Или, может быть, запереть его в одном из этих шкафов, где я смогу его забыть, где он больше никогда меня не будет отвлекать.


Или (а тут мой голос должен стать тише), или я прочитаю. Я открою и прочитаю. Только приговор. Только абзац. В конце концов, если хорошенько подумать, зачем носить эти сорок тысяч слов, сорок тысяч слов о резне, если они никогда не предназначались для чтения? Какой вред мне могут причинить слова? Могут ли они пронзить мою плоть? И кому какое дело, если я нарушу клятву и стану толстым, съедая эти слова? Может быть, клятвы нарушаются . . .


Интересно, узнаю ли я себя? Интересно, мне будет все равно?


Изображение отсутствует


Нанкин, 28 февраля 1937 г. (восемнадцатый день первого месяца по календарю Шуджин)


Что случилось с солнцем? Что-то в природе должно было стать неуравновешенным, чтобы восходящее солнце выглядело так. Я сижу у этого знакомого окна, единственного окна в доме, выходящего на восток, над городом, и меня охватывает непреодолимая тревога. Моя рука дрожит, когда я пишу. Солнце красное. И что еще хуже - благодаря какой-то уловке, некоему заговору атмосферы и ландшафта, его лучи были расположены симметрично, так что они стреляли по небу сплошными красными полосами. Выглядит именно так . . . в точности как . . .


Небеса! В чем дело? Я даже не смею писать слова. Что это за безумие? Видеть знаки в небе! Я должен отвернуться и постараться не позволять своим мыслям так блуждать. Я рискую походить на Шуджин, стать похожей на нее - безжалостно расправляться с суевериями. На самом деле, я каждый день задаюсь вопросом о Шуджин. Если бы она сейчас проснулась, она бы склонила голову набок, задумчиво посмотрела на горизонт и сразу вспомнила бы свою старую деревенскую мудрость: фольклор о том, что десять солнц по очереди поднимаются на востоке, плывут очередями через подземный мир, чтобы кружить и кружиться вокруг него. восстаньте на востоке. Некоторое время она смотрела на это солнце, а затем заявляла, что что-то пошло не так во время плавания по подземному миру, что оно стало жертвой травмы - предзнаменованием чего-то ужасного. Потому что, если есть что-то, в чем она и упорствует, так это: вера в то, что время движется вокруг нас, как бочка - катится перед нашими глазами, кружится обратно. Она говорит, и не устает повторять это, что может видеть будущее по той простой причине, что будущее - это наше прошлое.


Я не спорю с ее деревенскими суевериями, я беспомощен перед ее пылкостью. «Никогда не пытайся изменить ее», - сказала мама перед смертью. «Бивни слона никогда не вырастут из собачьей пасти. Ты знаешь что.'


Но хоть я и стал покладистым, я не совсем дурак. Хотя это правда, что нет необходимости изменять ее, нет и никакого призыва к поощрению этой ее истеричной натуры. Нет необходимости, например, сейчас поднимать ее с постели и приводить в мой кабинет, где я сижу на кушетке и со страхом смотрю на солнце.


Он и сейчас там парит, как гигант, разглядывающий город, ужасный и красный. Шуджин назвала бы это предзнаменованием. Она бы сделала что-нибудь нелепое, если бы увидела это, может быть, с криком побежала бы по дому. Так что я сохраню это при себе. Я никому не скажу, что сегодня я был свидетелем восхода китайского солнца в форме и цвете Хи Но Мару - красного диска на флаге Императорской армии Японии.


Так! Сделано! Я должен бросить книгу и закрыть лицо от стыда. Я нарушил свою клятву. Как странно после всех этих лет внезапно и неожиданно сдаться в ничем не примечательное летнее утро, во многом похожее на любое другое, как странно поддаться. Теперь, пробегая пальцами по страницам книги, я задаюсь вопросом, научился ли я чему-нибудь. Бумага старая, чернила потускнели, а мой шрифт кайсу выглядит довольно необычно. Но - и как это забавно - обнаружить, что важные вещи остаются прежними - страх ничем не отличается. Я хорошо осознаю страх, который я испытал в то утро более пятидесяти лет назад. Это то же самое чувство, которое я испытываю сейчас, когда откидываю шторы и смотрю в окно на солнце, падающее на Токио.


5


В тот день было так жарко, что тротуары под ногами были липкими. Конденсированный пот капал из кондиционеров на пешеходов внизу, и Токио, казалось, был готов соскользнуть с континентальной плиты и с шипением ускользнуть в океан. Я нашла киоск, где продавались журналы, и купила банку холодного зеленого чая и немного кокосового шоколада Lotte, который таял у меня на языке. Я ел и пил, хромая по дороге, и вскоре почувствовал себя немного лучше. Я вошел в метро и ехал упакованным со всеми сверкающими чистыми пассажирами, мой грязный кардиган терся об их выстиранные рубашки. Я заметил, что в Токио люди не пахнут. Это было забавно. Я не чувствовал их запаха, и они мало говорили: поезда были забиты, но было совершенно тихо, как будто меня втиснули в вагон с тысячей витринных манекенов.


Дом Джейсона находился в районе под названием Такаданобаба, «поле для верховых лошадей». Когда поезд остановился и мне нужно было выйти, я сделал это очень осторожно, ступив на платформу и с любопытством глядя вверх и вниз на машины и плакаты с напитками. Кто-то налетел на меня, и наступил момент замешательства, когда остальная часть толпы подпрыгнула и прыгнула, пытаясь не упасть. Помните - в обществе есть правила, которые вам всегда нужно учитывать .


Улицы за пределами вокзала были заполнены студентами из университета Васэда. Наверху, рядом с Ситибанком, я свернул с главной дороги, и внезапно все изменилось. Я оказался в обломках старого Токио. Вдали от электронного шума коммерции были тихие прохладные улочки: лабиринт сумасшедших маленьких улочек, втиснутых в расщелины позади небоскребов, темный, дышащий участок, похожий на пол в джунглях. Я затаил дыхание и с удивлением огляделся: все было как на картинках в моих книгах! Кривые деревянные дома устало прислонились друг к другу, гниющие и сломанные - измученные, пережившие десятилетия землетрясений, пожаров, бомбардировок. В щелях между домами теснились пышные плотоядные растения.


Дом Джейсона был самым большим, самым старым и самым ветхим, что я когда-либо видел в Токио. Он образовывал угол двух маленьких улочек, все его окна первого этажа были заколочены, прибиты гвоздями, заперты замками, а тропические вьющиеся растения прорвались сквозь тротуар, обвиваясь вокруг него, как шипы Спящей красавицы . К стене дома, защищенной от непогоды гофрированной пластиковой крышей, вела лестница на второй этаж, охраняемая маленькой деревянной дверью и грязным старым дверным звонком.


Я точно помню, во что был одет Джейсон, когда он открыл дверь. На нем были оливково-зеленая рубашка, шорты и пара потрепанных старых пустынных ботинок, расшнурованных, его ноги были в них втиснуты так, что спины были раздавлены. На его запястье был плетеный браслет, и он держал серебряную банку пива с надписью «Асахи» на боку, по которой стекал конденсат. У меня была короткая возможность изучить его на солнце - у него была чистая кожа без морщин, которая выглядела так, как если бы он много времени проводил на открытом воздухе. В моей голове на мгновение промелькнули слова «Он красив».


«Привет», - сказал он, удивившись меня. «Привет, чудак. Вы изменили свое мнение? О комнате?


Я посмотрел на дом. «Кто еще здесь живет?»


Он пожал плечами. 'Мне. Две девушки из ночного клуба. Некоторые привидения. Если честно, не знаю сколько их.


«Призраки?»


«Так все говорят».


Некоторое время я молчал, глядя на черепичные крыши, перевернутые карнизы, увенчанные сколами с драконами и дельфинами. Дом действительно казался больше и темнее, чем его соседи. «Хорошо», - наконец сказал я, поднимая сумку. «Я не возражаю против призраков. Я хочу здесь жить ».


Он не предлагал нести мою сумку, и, в любом случае, я бы не знала, что сказать, если бы он предложил. Я последовал за ним по лестнице, наши шаги эхом отражались от чугуна.


«Нижний этаж закрыт», - сказал он, махнув пивной банкой в сторону заколоченных окон. «Никакого пути в это. Мы живем наверху, и вы должны приходить и уходить сюда ».


Мы остановились наверху лестницы. Мы стояли в углу дома в мрачной галерее с закрытыми ставнями, которая вела под прямым углом вправо и влево. Я мог видеть примерно пятнадцать футов в обоих направлениях, затем длинные пыльные коридоры, казалось, сужались, как будто они заканчивались вдалеке, в прохладных, затененных частях Токио, о которых я мог только догадываться. Был уже полдень, и в доме было тихо.


«Большая часть закрыта. Земельные сделки в Токио резко пошли вверх после того, как лопнул пузырь, но домовладелец все еще пытается протолкнуть сделку с застройщиком. Если это сработает, они все снесут и построят еще один высотный дом, так что арендная плата будет почти нулевой » . Джейсон скинул ботинки. «Конечно, ты должен смириться с тем, что у тебя уши проваливается». Он неопределенно указал на правый коридор. - Девочки спят там, внизу, в этом крыле. Они целый день проводят в постели. Они русские. Вы заметите, что здесь - теперь, когда кто-то оставил дверь питомника открытой, русские бегают по всей планете. До них не дошло, что Япония находится в состоянии рецессии. Вот… - Он подтолкнул ко мне пару потрепанных туфель из хлопчатобумажной ткани и смотрел, как я переодеваюсь в них, снимаю свои жесткие маленькие туфли на шнуровке и натягиваю тапочки на мои ноги в чулках. «Разве они не болят?» Он указал на туфли. «Они выглядят болезненно».


'Да. У меня волдыри.


- Тебе больше нечего надеть?


'Нет.'


'Что в вашей сумке? Он выглядит тяжелым.


«Книги», - сказал я.


"Книги?"


'Верно.'


«Какие книги?»


«Книги с картинками».


Джейсон рассмеялся. Он закурил и весело смотрел, как я надеваю тапочки. Я натянула кардиган прямо, прижала руки к волосам и встала перед ним, и он снова рассмеялся. «Итак, - сказал он, - как тебя зовут?»


'Серый.'


'Серый? Что это за имя?


Я заколебался. Было так странно находиться в месте, где меня никто не знал. Я перевел дыхание и попытался говорить небрежно. «Это моя фамилия. Меня всегда все зовут по фамилии ».


Джейсон повел меня по правому коридору, останавливаясь, чтобы указать на вещи, пока мы шли. Дом был на удивление мягким и на ощупь органичным - полы были покрыты соломенными циновками татами, и каждое движение издавало таинственный запах коконов насекомых. Комнаты выходили с одной стороны коридора; с другой - обшарпанные деревянные перегородки скрывали облицовочные стены выше пояса.


«Ванная традиционная, так что присаживайся на корточки. Думаешь, ты сможешь это сделать? Он осмотрел меня с головы до ног. «Приседать? Вымыть из ведра? Вы знаете, что в этом смысл жизни в Японии - делать все по-другому ». Прежде чем я успел ответить, он отвернулся на другой конец коридора и задвинул ставни. Солнечный свет проникал сквозь грязное стекло. «Кондиционер испорчен, так что летом ты должен держать их закрытыми весь день».


Мы стояли у окна и смотрели на огороженный сад. Он был глубоким и пышным, как джунгли, заросший выше окон первого этажа, заросший темной хурмой и тяжелыми листьями, которые трещали по стенам и крали солнечный свет. Я положил руки на стекло, прижал нос к стеклу и посмотрел наружу. У подножия сада была задняя часть белого небоскреба.


«Соляное здание», - сказал Джейсон. «Не знаю, почему это так называется, просто передали, я полагаю, как и комнаты, от одной хозяйки к другой».


Я уже собирался отвернуться, когда заметил почти в ста футах от верхушек деревьев крытую красной черепицей крышу, греющуюся от жары.


'Что это такое?'


'Что?' Он прижался носом к окну. «Это третье крыло. Тоже закрыто ».


- Часть этого дома?


'Я знаю. Населяем почтовый индекс. Запретный дворец. В этом месте около двадцати комнат, о существовании которых я точно знаю, еще двадцать можно услышать только по слухам.


Теперь я мог видеть, сколько земли занимает дом. Он занимал большую часть квартала и располагался вокруг сада с трех сторон площади. Сверху это выглядело бы как мост с Соляным зданием, блокирующим четвертую сторону. Дом приходил в упадок; гниение началось в дальнем крыле, и Джейсон сказал, что не любит думать о том, что было в закрытых комнатах внизу. «Вот где тусуются призраки», - сказал он, закатывая глаза. «По словам близнецов бабы-яги» .


Мы прошли бесчисленное количество раздвижных дверей сёдзи , некоторые заперты, некоторые открыты. В сумраке мелькали вещи, груды мебели, пыльная и забытая - буцудан из тикового дерева, святыня предков, пустая, если не считать стопки пыльных стеклянных банок. Мои тапочки хлопали в тишине. Впереди нас из тьмы показалась дверь в закрытое крыло, запертая на замок и скрепленная железным прутом. Джейсон остановился у баррикады. «Это не идет». Он уткнулся носом в дверь и принюхался. «И, Господи , в жаркую погоду воняет» . Он вытер лицо и повернулся, постучав в последнюю дверь коридора. «Не волнуйся, ты здесь классный - это будет твое».


Он открыл дверь. Солнечный свет лился сквозь грязные простыни, наклеенные на два окна под прямым углом. Стены когда-то были покрыты бледно-коричневым шелком, и его остатки свисали вниз, рассыпаясь длинными вертикальными разрезами, как будто здесь заперли огромное когтистое животное. На татами коврики были изнашивание, были мертвые мухи на подоконнике и паутина в светильнике.


'Что вы думаете?'


Я вошел внутрь и остановился в центре комнаты, медленно оборачиваясь. У ближайшей стены была ниша для токонома , к стене, где должен был висеть сезонный свиток, стояло потрепанное кресло-качалка из ротанга.


«Ты мог делать с этим все, что хочешь. Арендодателю насрать. Даже в большинстве случаев забывает собирать ренту ».


Я закрыл глаза и протянул руки, чувствуя мягкость воздуха, пыльный солнечный свет на моей спине. Она была вдвое больше моей лондонской спальни и показалась мне такой гостеприимной. Пахло гниющим шелком и соломой.


'Хорошо?'


'Это . . . ' - сказал я, открывая глаза и теребя шелк на стенах ». . . это прекрасно.'


Джейсон откинул простыню, закрывающую окно, и открыл его, впуская в комнату немного горячего воздуха. «Вот, - сказал он, указывая в окно. «Манеж Годзиллы».


Придя сюда, затмеваясь всеми небоскребами, я не осознавал, насколько высока Такаданобаба. Только сейчас я увидел, что земля упала с этой точки обзора. Крыши зданий стояли вровень с моим окном, и повсюду высоко свешивались лица, выкрикиваемые с видеоэкранов. Огромный рекламный щит, всего в пятидесяти футах от него, заполнял большую часть поля зрения. Это была огромная фотография в стиле сепии, на которой кинозвезда криво улыбался и держал в руках стакан, как если бы он жарил тост за всю Такаданобабу. На стекле была выгравирована надпись «Suntory Reserve».


- Микки Рурк, - сказал Джейсон. - Очевидно, детка, магнит.


- Микки Рурк, - повторил я. Я никогда о нем не слышал, но мне нравилось его лицо. Мне понравилось, как он нам улыбался. Я держался за оконную раму и немного высунулся. «Куда идет Хонго?»


'Хонго? Не знаю - думаю, да . . . так, может быть.


Я встал на цыпочки, глядя в сторону, на далекие крыши, неоновые вывески и телевизионные антенны, раскрашенные солнцем в золотой цвет. Мы должны быть за много миль отсюда. Я никогда не смогу увидеть офис Ши Чонгминга среди всех этих зданий. Но мне стало легче думать, что это было где-то там. Я снова упал на пятки.


'Сколько это стоит?'


«Двести долларов в месяц».


«Мне это нужно всего на неделю».


- Тогда пятьдесят долларов. Это кража.


«Я не могу себе этого позволить».


«Вы не можете позволить себе пятьдесят долларов? Как вы думаете, сколько стоит жить в Токио? Пятьдесят долларов так безбожно не дорого.


«У меня нет денег».


Джейсон вздохнул. Он прикурил сигарету, выбросил ее на улицу и указал на горизонт. «Смотри», - сказал он, высунувшись наружу. «Посмотри туда, на юго-восток. Эти высокие здания - Кабуки Чо. А что дальше их смотреть?


Вдалеке, черный на фоне неба, гигант из тонированного стекла, поддерживаемый восемью массивными черными колоннами, взмывал над всеми остальными небоскребами. Четыре гигантских горгульи из черного мрамора сидели на корточках на каждом углу крыши, потоки газа во рту выдували струи огня на пятьдесят футов, пока не казалось, что небо пылает огнем.


«Здание частное. Это одно из зданий братьев Мори. Но видите это на верхнем этаже?


Я прищурился. К вершине небоскреба при помощи механической руки был прикреплен огромный вырез с изображением женщины, сидящей на качелях. «Я знаю, кто это, - сказал я. «Я узнаю ее».


«Это Мэрилин Монро».


Мэрлин Монро. Она, должно быть, была в тридцати футах от ее белых высоких каблуков до перекисных волос, и она раскачивалась взад и вперед по пятидесятифутовой дуге, расплавленный неон мерцал, так что ее белое летнее платье казалось, вздымается выше ее талии.


«Это вроде как жарко». Клуб, в котором мы работаем - я и баба яга . Я отвезу тебя туда сегодня вечером. Вы заплатите арендную плату за неделю через несколько часов ».


«Ой», - сказал я, пятясь от окна. 'Ой. Нет - вы об этом уже сказали. Это клуб хозяйки ».


«Это круто, непринужденно - Strawberry действительно пойдет за тобой».


«Нет», - сказал я, внезапно почувствовав себя снова неудобно и неуклюже. 'Нет. Не говори так, потому что она не станет ».


'Почему нет?'


«Потому что . . . ' Я замолчал. Я не мог объяснить кому-то вроде Джейсона. 'Нет. Она определенно не наняла бы меня ».


«Я думаю, ты ошибаешься. И вообще, с того места, где я стою, кажется, у тебя нет выбора.


6


Хозяйки, проживавшие в комнатах северного крыла « баба-яги» , были близнецами из Владивостока. Светлана и Ирина. Джейсон пригласил меня посмотреть на них, когда солнце уже садилось и жара немного утихала. Они были в комнате Ирины, готовились к работе в клубе, почти одинаковые в своих черных леггинсах и бюстгальтерах из спандекса: высокие, как грузчики, и упитанные, с сильными руками и мускулистыми ногами. Они выглядели так, как будто проводили много времени на солнце, и у обоих было много длинных коротких волос с химической завивкой. Разница только в том, что у Ирины была желто-русая, а у Светланы - черная. Я видела краситель Naples Black в выцветшей розовой коробке на кухонной полке.


Они усадили меня на табурет перед маленьким туалетным столиком и начали расспрашивать меня.


«Вы знаете Джейсона? Прежде чем вы сюда приедете?


'Нет. Я встретил его сегодня утром ».


«Сегодня утром ?»


'В парке.'


Девушки обменялись взглядами. - Он быстро работает, а? Светлана издала щелкающий звук в горле и подмигнула мне. «Быстрая работа».


Они предложили мне сигарету. Я любил курить. В больнице девочка на соседней койке научила меня этому, и это заставило меня почувствовать себя очень взрослым, но у меня почти никогда не было денег, чтобы поддерживать это. Я посмотрел на коробку на красных полированных кончиках пальцев Ирины. «Мне нечего тебе дать взамен».


Ирина наполовину опустила веки и поджала губы, как будто целовала воздух. 'Без проблем.' Она снова трясла мне коробкой. 'Без проблем. Ты взял.'


Я взял одну, и какое-то время мы все курили, глядя друг на друга вперед и назад. Если бы их волосы не были такими разными, Светлана и Ирина были бы почти неотличимы: у них обоих был какой-то уверенный блеск в глазах, который я узнал по некоторым девушкам в университете. Я, должно быть, выглядел для них очень странно, все съежились, как сверток грязного белья на их стуле.


«Ты собираешься работать в клубе?»


'Нет я сказала. «Они не захотят меня».


Светлана прижалась языком ко рту. «Не будь дураком. Легко, просто, легко. Легко, как есть конфету ».


«Это секс?»


'Нет!' Они смеялись. «Не секс! Вы занимаетесь сексом, вы занимаетесь им на улице. Мама не хочет об этом слышать.


'Тогда что ты делаешь?'


'Делать? Вы ничего не делаете . Вы разговариваете с покупателем. Зажги сигарету. Скажи ему, что он великолепен. Положи лед в его мерзкий гребаный напиток ».


'О чем ты говоришь?'


Они посмотрели друг на друга и пожали плечами. «Просто сделай его счастливым, сделай так, чтобы он полюбил тебя. Рассмешите его. Ты ему понравишься , без проблем, потому что ты англичанка.


Я посмотрела на тяжелую черную юбку, которая была на мне, бывшей в употреблении. Его первоначальный владелец вспомнил бы корейскую войну. Моя черная блузка на пуговицах стоила мне 50 пенсов в магазине Oxfam на Харроу-роуд, а колготки были толстыми и непрозрачными.


'Здесь.'


Я посмотрел вверх. Светлана протягивала маленькую золотую косметичку. 'Какие?'


«Сделай свое лицо. Мы должны идти через двадцать минут.


Близнецы умели вести два разговора одновременно. Все, что они делали, достигалось с приклеенным к ушам телефоном и сигаретами в зубах. Они еженощно обыскивали клиентов: «Ты собираешься быть там сегодня вечером, а? Я буду таким сабиши без тебя ». Во время разговора они закрашивали брови, фиксировали ресницы, втиснулись в блестящие белые штаны и невероятно высокие серебряные сандалии. Я молча смотрел на них. Светлана, которая долго стояла перед зеркалом в бюстгальтере, подняв руки над головой, изучая свои подмышки на предмет волос, подумала, что мне нужно надеть что-нибудь золотое, чтобы скрасить себя.


«Вы должны выглядеть изысканно. Ты хочешь носить мой пояс, а? Мой пояс золотой. Черное и золотое красиво!


«Я бы выглядел глупо».


- Значит, серебро, - сказала Ирина. Я старался не смотреть на нее. Она сняла бюстгальтер и стояла топлесс у окна, ковыряя длинными ногтями рулон скотча, срывая полоски зубами. «Вы носите черное, вы похожи на вдову».


«Я всегда ношу черное».


'Какие? Вы оплакиваете кого-то?


«Нет, - твердо ответил я. «Не будь дураком. Кого я буду оплакивать?


Она изучала меня на мгновение. «Хорошо, - сказала она. «Если это сделает тебя счастливым. Но ты идешь в клуб с таким видом, что наверняка заставишь мужчин плакать ». Она засунула один конец ленты в рот, сжала груди так сильно, как могла, и пропустила ленту под ними из левой подмышки в правую и обратно. Когда она отпустила груди, они остались там, где она их приподняла, ненадежно на полке скотча. Она надела блузку с открытыми плечами и встала перед зеркалом, разглаживая его и проверяя свою фигуру под тонкой тканью. Я прикусил пальцы, желая, чтобы у меня хватило смелости попросить еще сигарету.


Светлана закончила макияж - губы обведены темным карандашом. Она встала на колени, порылась в одном из ящиков и вытащила степлер. «Иди сюда», - сказала она, подзывая меня. 'Идите сюда.'


'Нет.'


'Да. Идите сюда.' Она подошла ко мне на коленях, держа в руках степлер. Она схватила подол моей юбки, загнула его вверх и вниз и зажала челюсти степлера, прикрепив подол к подкладке.


«Не надо», - сказал я, пытаясь оттолкнуть ее руку. «Не надо».


- Вассаматтер? У тебя сексуальные ножки, лучше покажи их. А теперь не двигайся.


« Пожалуйста! '


- Разве ты не хочешь работать, а?


Я закрыл лицо руками, глаза закатились под пальцами, и глубоко вздохнул, пока Светлана двигалась вокруг меня, подстригая мой подол. Я чувствовал с воздуха, что она обнажила мои колени. Я все представлял, как будут выглядеть мои ноги. Я все представлял, что подумают люди, увидев меня. «Нет . . . '


'Jjjzzzt!' Светлана положила руки мне на плечи. «Давайте работать».


Я закрыл глаза и вдохнул и выдохнул через нос. Ирина пыталась провести линию вокруг моих губ. Я вскочил. «Пожалуйста, нет . . . '


Ирина в изумлении отступила на шаг. 'Какие? Вы не хотите выглядеть сексуально?


Я взяла салфетку и стерла помаду с лица. Я дрожал. «Я выгляжу странно. Я просто странно выгляжу ».


«Это только старые японцы. Старые косоглазые. Они не тронут тебя ».


«Вы не поймете».


Светлана приподняла бровь. «Мы не понимаем? Эй, Ирина, детка, мы не понимаем ».


«Нет, правда, - сказал я. «Вы действительно не понимаете».


Вам не нужно понимать секс, чтобы захотеть этим заниматься. Так говорят пчелы и птицы. Я был наихудшим сочетанием, которое вы могли вообразить - незнание гаек и болтов и очарованное, как долгий день. Может быть, неудивительно, что я попал в беду.


Сначала врачи пытались заставить меня сказать, что это было изнасилование. Иначе почему тринадцатилетняя девочка позволила бы пяти мальчикам-подросткам сделать с ней что-то подобное, если бы это не было изнасилованием? Если, конечно, она не сошла с ума. Я слушал это с каким-то мечтательным недоумением. Почему они сосредоточились на той части того, что произошло? Эта часть тоже была неправильной? В конце концов, я бы избавился от множества проблем, если бы согласился с ними и сказал, что это было изнасилование. Может быть, тогда они не стали бы долго говорить о том, что мое сексуальное поведение само по себе является доказательством того, что со мной что-то не так. Но это было бы ложью. Я позволил бы им сделать это со мной. Я хотел этого, может быть, даже больше, чем мальчики. Я приветствовал их в том фургоне, припаркованном на проселочной дороге.


Это был один из тех туманных летних вечеров, когда ночное небо остается ярко-синим на западе, и вы можете представить себе всевозможные удивительные языческие танцы, происходящие прямо за горизонтом, где уже зашло солнце. Вдали была свежая трава, ветерок и шум транспорта, и когда они остановили фургон, я посмотрел вниз в долину и увидел призрачные белые пятна памятника Стоунхенджу.


Сзади было старое клетчатое одеяло, от которого пахло семенами травы и машинным маслом. Я снял всю одежду, лег на нее и раздвинул ноги, которые были очень белыми, хотя было лето. Один за другим они залезли внутрь и по очереди заставили фургон скрипеть ржавой осью. Со мной заговорил четвертый мальчик - рыжеволосый, с красивым лицом и заросшей щетиной. Он закрыл двери фургона за собой, чтобы не было света, и остальные, сидящие на грани и курящие сигареты, нас не видели.


«Привет, - сказал он.


Я положил руки на колени и раздвинул ноги шире. Он не двинулся ко мне. Он встал на колени передо мной, глядя между моих ног, со странным, неудобным выражением лица.


«Вы же знаете, что вам не нужно этого делать, не так ли? Вы знаете, что вас никто не заставляет?


Некоторое время я молчал, недоуменно глядя на него. 'Я знаю.'


- И вы все еще хотите этим заниматься?


«Конечно», - сказал я, протягивая руки. 'Почему нет?'


«Разве никто не говорил о защите?» Медсестра, которой я не нравился, сказала, что это просто показало, как такие болезни, как герпес, гонорея и сифилис, распространяются по миру из-за отсутствия контроля над такими отвратительными людьми, как я. «Не говорите мне, что из всех пяти мальчиков ни один даже не предложил использовать противозачаточные средства». Я молча лежал в постели с закрытыми глазами. Я не собирался говорить ей правду, что я действительно не знал, что такое противозачаточное средство, что я не знал, что это неправильно, что моя мать скорее умерла бы, чем поговорила со мной об этих вещах. Я не собирался позволять ей говорить о моем глупом невежестве. «А что до вас! Даже не пытаясь их остановить ». Тогда она облизывалась, звук был похож на удары ног в темноте. «Если тебе интересно мое мнение, ты самый больной человек, которого я когда-либо встречал».


Врачи сказали, что все дело в контроле. «У всех есть импульсы, у всех есть побуждения. Они делают нас людьми. Ключ к счастливой и сбалансированной жизни - научиться их контролировать ».


Но к тому времени я, конечно, мало что мог сделать, чтобы все исправить. Вы не можете что-то исправить, не попрактиковавшись, и вам достаточно было взглянуть на мои больничные записи или увидеть меня обнаженным, чтобы понять, что в будущем у меня не будет большой сексуальной жизни.


7


В конце концов, мы с русскими пришли к компромиссу. Я позволил им оставить скобы в юбке, они позволили мне расправить волосы и стереть переливающиеся тени для век. Вместо этого я очень аккуратно нарисовала черные линии над ресницами, потому что, когда я сидела и много думала о макияже, единственное, что мне приходило в голову, были фотографии, которые я видела в книге Одри Хепберн. Я думал, что мне понравилась бы Одри Хепберн, если бы я встретил ее. Она всегда выглядела доброй. Я стер румяна и накрасил губы простым матово-красным цветом. Близнецы отступили, чтобы посмотреть на результат.


- Неплохо, - кисло признала Ирина. «Вы все еще выглядите как вдова, но на этот раз неплохая вдова».


Джейсон ничего не сказал, когда увидел меня. Он задумчиво посмотрел на мои ноги и коротко и сухо рассмеялся, как будто узнал обо мне грубую шутку. «Да ладно», - сказал он, закуривая сигарету. 'Пойдем.'


Мы шли шеренгой, натянутой на тротуар. Солнце стояло низко в небе, освещая стены зданий. На маленьких улочках они готовили фонари для фестиваля О-Бон, который состоится позднее на этой неделе - в парке Тояма поднимались киоски и транспаранты, а на кладбище, мимо которого мы проходили, стояли овощи, фрукты и рисовое вино для духов. Я смотрел на все это в тишине, то и дело останавливаясь, чтобы проверить себя на ногах. Ирина дала мне надеть черные туфли на высоких каблуках, они были слишком большими, так что я набивала бумагу пальцами ног, и мне приходилось сильно концентрироваться на ходьбе.


Чтобы попасть в клуб, вам не понадобится карта улиц: здание было видно за многие мили вокруг, горгульи заглушили ночное красное пламя. Мы подошли к зданию, когда наступила темнота. Я стоял и смотрел на него, пока остальным не надоест ждать, взял меня за руку и повел к стеклянному лифту, который поднимался к внешней стороне небоскреба, вплоть до самого верха, где вывеска Мэрилин Монро раскачивалась взад и вперед. среди звезд. Они сказали мне, что это называется «хрустальный лифт», потому что он был подобен кристаллу, улавливающему и рассеивающему все огни Токио. Я стоял, прижавшись носом к стеклу, которое взмывало за пределы здания, и был поражен тем, как быстро засаленная улица уходила под нас.


«Подожди здесь», - сказал Джейсон, когда лифт остановился. Мы были в вестибюле с мраморным полом, отделенном от клуба дверьми из промышленного алюминия. Гигантская модель красной розы пяти футов высотой стояла в огромной вазе в углу. «Я вышлю маму-сан». Он указал на плюшевый бархатный шезлонг и исчез вместе с русскими через двери. Я мельком увидел клуб размером с каток - он занимал всю верхнюю часть здания, небоскребы отражались в полированном полу - созвездие огней. Затем дверь закрылась, и я остался сидеть на шезлонге , и только макушка девушки в клетчатой шляпе была видна из-за стойки для компании.


Я скрестил ноги, затем разжал их. Я посмотрел на свое смутное отражение в алюминиевых дверях. На дверях черным трафаретом были надписи Some Like It Hot.


По словам Джейсона, мама-сан клуба, Строберри Накатани, была старым помощником. В семидесятых она была девушкой по вызову, известной тем, что появлялась в клубах обнаженной под белой шубой, а когда умер ее муж, импресарио из шоу-бизнеса и мелкий хулиган, он отдал ей клуб. «Не удивляйся, когда увидишь ее, - предупредил Джейсон. По его словам, ее жизнь была посвящена Мэрилин Монро. Ей сделали реконструкцию носа, и неэтичные хирурги в Вайкики нанесли ей западные линии на веки. «Просто веди себя так, будто думаешь, что она потрясающе выглядит».


Я кладу руки на юбку, прижимая ее к бедрам. Вы должны быть очень храбрыми или отчаянно пытаться выговориться, и я собиралась сдаться, встать и повернуться к лифту, когда алюминиевые двери открылись, и она вышла наружу: маленькая выбеленная женщина в золотом платье Мэрилин Монро из ламе. с богато украшенным мундштуком и меховой палантиной. Она была квадратной и мускулистой, как китайский боевой конь, а ее азиатские волосы были покрыты перекисью, яростно зачесаны назад, образуя боб Мэрилин. Она пристегнулась ко мне на своих туфлях на шпильке, отбросила меховую накидку, облизала пальцы и пригладила стрижку. Она остановилась в нескольких дюймах передо мной, ничего не говоря, и скользнула взглядом по моему лицу. Вот и все, подумал я, она меня вышвырнет.


'Встаньте.'


Я стоял.


'Откуда вы? Хм?' Она бродила по кругу, глядя на морщинистые черные колготки, туфли Ирины на шпильках, набитые бумагой. "Откуда вы?"


'Англия.'


'Англия?' Она отступила и вставила сигарету в мундштук, сузив глаза. 'Да. Вы похожи на англичанку. Для чего вы хотите здесь работать? А?


«По той же причине, по которой все хотят здесь работать».


- Что тогда, хм? Тебе нравится японец?


'Нет. Мне нужны деньги.'


Затем ее рот скривился, как будто она была удивлена. Она закурила сигарету. «Хорошо, - сказала она. « Персиковый» . Она наклонила голову и выпустила струю дыма через плечо. - Попробуйте сегодня вечером. Вы любезны с клиентом, даю вам три тысячи иен в час. Три тысячи. Хорошо?'


«Значит ли это, что вы хотите, чтобы я работал?»


«Почему ты удивился? Вы хотите чего-нибудь еще? Три тысячи. Бери или улетай, леди. Я больше не могу тебе дать ».


«Я просто подумал . . . '


Мама Строберри подняла руку, чтобы заставить меня замолчать. - А если сегодня он станет персиковым, то завтра ты вернешься и наденешь красивое платье. Хорошо? Вы не носите красивого платья и платите штраф в десять тысяч иен. Штраф . Вы поняли, леди? Это очень высококлассный клуб ».


Клуб показался мне самым волшебным местом, которое я когда-либо видел - пол, напоминающий освещенный звездами бассейн, парящий в пятидесяти этажах над миром, со всех сторон окруженный панорамным видом на горизонт Токио, видеоэкраны на соседних зданиях, показывающие кинохронику и музыку. видео. Я прошел через это в каком-то нервном трепете, глядя на цветочные композиции икебаны , на приглушенный свет вниз. Один или два посетителя уже были там, маленькие люди в деловых костюмах, за столиками, расставленными вокруг, некоторые на банкетах, некоторые в глубоких кожаных креслах, над столами висели лужи дыма. На возвышении тонколицый пианист в галстуке-бабочке согревался звенящими арпеджио. Единственным местом, где вид на город был прерван, было место, где Мэрилин - ее чистый реверс, опоясанная, спроектированная и поддерживаемая металлическими подпорками - скрипела и грохотала взад и вперед всю ночь, полностью закрывая нам обзор каждые десять секунд или около того.


Мама Строберри сидела за репродукцией позолоченного стола Луи Кваторза прямо перед качелями Мэрилин, курила из своего замысловатого мундштука и вводила числа в калькулятор. Недалеко от нее был столик, за которым сидели хозяйки, ожидая, пока их назначат клиенту, курили и болтали - нас двадцать, все японцы, за исключением меня и близнецов. Ирина дала мне пригоршню сигарет Sobranie 'Pinks', и я сидел в тишине, напряженно курил, осторожно глядя через весь клуб на алюминиевые двери, куда должны были приходить посетители.


В конце концов зазвонил звонок лифта, и через алюминиевые двери прошла большая группа людей в костюмах. «Она собирается взять тебя с собой», - прошептала Ирина, скользя ко мне, прижав руку ко рту. «Эти, они всегда оставляют чаевые . Для своих любимых девушек. Мама будет смотреть, получишь ли ты чаевые. Это твое испытание, бай-бее!


Меня осторожно вызвали вместе с русскими и тремя японскими хозяйками и отправили к столику рядом с панорамным окном, где мы формально стояли, положив руки на спинку стульев, в ожидании, когда мужчины пересекут полированный паркетный пол. Я подражала другим, взволнованно перешагивая с ноги на ногу, жалея, что не могу стянуть юбку. Из ниоткуда появилась вереница официантов, поспешно накрывая стол стопками белоснежного льна, серебряным подсвечником, блестящими очками и заканчивая тем, что подошли мужчины и сели, отодвигая стулья и расстегивая куртки.


« Ирасшаймэсэ» , - сказали японские девушки, кланяясь и усаживаясь на стулья, беря горячие полотенца с бамбуковой тарелки, появившейся на столе.


«Добро пожаловать», - пробормотал я, принимая сигнал от остальных.


Появилась бутылка шампанского и немного скотча. Я передвинул свой стул вперед и сел, поглядывая на всех, ожидая, что делать дальше. Девочки срезали горячие полотенца с их оберток и складывали их в ожидающие руки мужчин, поэтому я быстро скопировал их, бросив одно в руки мужчине слева от меня. Он не узнал меня. Он взял полотенце, вытер руки, небрежно бросил его на стол передо мной и отвернулся, чтобы поговорить с хозяйкой с другой стороны. Правила были ясны: моя работа заключалась в том, чтобы зажигать сигареты, наливать виски, кормить мужчин закусками и развлекать их. Никакого секса. Просто разговор и лесть. Все это было распечатано для новых девушек на ламинированной открытке. «Лучше скажи что-нибудь смешное», - прошептала мне мама Строберри. «Клиенты Strawberry хотят расслабиться».


- Привет, - смело сказала Светлана, усаживаясь задницей на одно из сидений, затмевая мужчин, двигаясь из стороны в сторону, как наседка, так что всем приходилось уступать место. Она взяла стакан из центра стола и ударила им по бутылке. «Шампанский, дорогуша. Так мило!' Она разлила всю бутылку в четыре стакана, затем покачивала пустой бутылкой над головой, чтобы позвать официанта.


Мужчинам, казалось, нравились близнецы, они продолжали петь им мелодии, которые, должно быть, были с телевидения или радио, потому что я их не узнавал: «Удвойте удовольствие, удвойте удовольствие . . . Дай мне этот маленький ПОДЪЕМ . Приходите и принесите вам НЕКОТОРЫЕ ! »» Все смеялись и аплодировали, и разговор на смеси японского и ломанного английского языка возобновлялся. Близнецы очень быстро напились. Макияж Светланы был размазан, и Ирина продолжала подпрыгивать, чтобы зажечь мужские сигареты одноразовой зажигалкой Thai Air, перегнувшись через стол, опрокидывая миски с водорослями и сушеными каракатицами. «Не смеши меня», - визжала она, когда кто-то рассказывал анекдот. Она была покрасневшей и невнятной. «Рассмеши меня еще немного, и я взорвусь !»


Я сидел тихо, не привлекая к себе внимания, делая вид, что это все нормально, что я делал это тысячу раз и мне было все равно, что со мной никто не разговаривает, что я не понимаю шуток, не понимал '' не узнаю песни. Примерно в девять часов, когда я подумал, что могу молчать всю ночь, и, может быть, они забудут, что я был там, кто-то внезапно спросил: «А ты?»


За столом воцарилась тишина. Я поднял глаза и обнаружил, что все остановились на середине разговора, с любопытством глядя на меня. 'А ты?' кто-то повторил. 'Что вы думаете?'


Что я думала? Не имел представления. Я куда-то дрейфовал, гадая, были ли отцы, дяди, деды этих мужчин в Китае. Мне было интересно, понимают ли они, на чем построена их жизнь. Я попытался представить их лица в высоких воротниках униформы IJA на заснеженных улицах Нанкина, один из которых поднимает сверкающий меч катана . . .


'А ты?'


«А что насчет меня?»


Они переглянулись, непривычные к этой грубости. Кто-то пнул меня под стол. Я поднял глаза и обнаружил, что Ирина корчила мне гримасу, кивала мне в грудь, обеими руками подталкивала грудь вверх, прижав плечи назад. - Сядь, - прошептала она. «Убери свои бюсты».


Я повернулся к сидевшему рядом мужчине, глубоко вздохнул и сказал первое, что пришло мне в голову: «Ваш отец воевал в Китае?»


Его лицо изменилось. Кто-то резко втянул воздух. Хозяйки нахмурились, и Ирина с потрясенным звоном поставила бокал . Мужчина рядом со мной думал о том, что я сказал. Наконец он вздохнул и сказал: «Какой странный вопрос. Почему вы спрашиваете?'


«Потому что, - сказал я тонким голосом, у меня замирало сердце, - потому что это то, что я изучал в течение девяти лет. Девять лет, семь месяцев и девятнадцать дней ».


Некоторое время он молчал, глядя мне в лицо, пытаясь меня прочесть. Казалось, что никто за столом не дышал: все они сидели впереди, балансируя на краях своих стульев, ожидая его ответа. Спустя долгое время он зажег сигарету, сделал несколько затяжек и осторожно, намеренно, положил ее в пепельницу.


«Мой отец был в Китае», - серьезно сказал он, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. «В Маньчжурии. И пока он был жив, он не говорил о том, что произошло ». Его сигаретный дым поднимался к потолку длинным непрерывным потоком, как белый палец. «В моих школьных учебниках все упоминания об этом были удалены. Я помню, как сидел в классе, все мы держали листок на свету, следя за тем, чтобы не прочитать то, что было написано под белым. Может быть, - сказал он, не глядя ни на кого, а направляя слова в воздух, - может быть, вы мне об этом расскажете.


Я сидел с тупо открытым ртом, боясь того, что он может сказать. Постепенно до меня дошло, что он не рассердился, и мое лицо снова покраснело. Я подался вперед, возбужденный. «Да», - сказал я нетерпеливо. 'Конечно. Я могу сказать вам все, что вы хотите знать. Все что угодно… - слова внезапно застряли у меня в горле, желая вырваться наружу. Я заправил волосы за уши и положил руки на стол. «Я думаю, что самым интересным было то, что произошло в Нанкине. Нет. На самом деле не то, что произошло в самом Нанкине, но - позвольте . . . позвольте мне сказать по-другому. Самым интересным было то, что произошло, когда войска шли из Шанхая в Нанкин. Никто так и не понял, что произошло, понимаете, почему они изменились . . . '


Так я и заговорил. Я говорил и говорил до ночи. Я говорил о Маньчжурии, Шанхае и отряде 731. Больше всего, конечно, я говорил о Нанкине. Хозяйки со скуки сидели, рассматривая ногти, или, прислонившись друг к другу, перешептывались, бросая на меня взгляды. Но все мужчины сидели вперед в жуткой тишине, глядя на меня, их лица напряжены от сосредоточенности. В тот вечер они больше ничего не сказали. Они ушли в тишине, и в конце ночи, когда мама Стробберри подскочила к нам с кончиками, с кислым выражением лица на лице, она выбрала меня. Мужчины оставили мне самые большие чаевые. Более чем в три раза больше того, что они оставили кому-либо еще.


8


Изображение отсутствует


Нанкин, 1 марта 1937 г.


Время, которое я трачу на свою жену! Думая о наших различиях! Для многих моих коллег этот причудливый брак по договоренности является проклятием для всех их идеалов, и, действительно, я всегда ожидал заключить разумный союз, возможно, с кем-нибудь из университета, одним из тех передовых мыслителей, которые не торопятся, как наш президент Чан. Кай-ши, чтобы по-настоящему задуматься о Китае и его будущем. Но в таком случае я не рассчитывал на руку матери в этом вопросе.


Как бесит! Даже сегодня думать о моей матери. Я дрожу от смущения, когда думаю о ней, когда думаю обо всей моей суеверной и отсталой семье. Семья, которая наслаждалась богатством, но никогда не была склонна и не могла сбежать из провинциальной деревни, чтобы вырваться из летнего наводнения в Поянге. Может быть, мне тоже никогда не сбежать, и, возможно, это худшая из непреходящих правд обо мне: гордый молодой лингвист из Университета Цзиньлин, который ниже всего лишь мальчик из Китая, который не смотрит вперед и не меняется. - который только стоит на месте и ждет смерти. Я думаю об этой зелено-желтой сельской местности, усеянной белыми козами и можжевеловыми деревьями, о равнинах, где человек растет только для того, чтобы прокормить свою семью, где бродят дикие утки, а свиньи рыщут сквозь бобовые рощи, и мне интересно, могу ли я надеяться чтобы убежать от моего прошлого?


Оглядываясь назад, я понимаю, что у моей матери всегда были планы на Шуджин. Они были вместе с деревенским гадалкой, стариком, которого я вспоминаю без всякой нежности, слепого с длинной белой бородой, упорно водившего по деревням, как дрессированного медведя, ребенка в соломенных сандалиях. Гадалка тщательно записала дату, время и место рождения Шуджина, и вскоре, к радости моей матери, с помощью нескольких нацарапанных букв и жонглирования его таинственными табличками из слоновой кости, Шуджин имеет идеальную пропорцию пяти элементов. правильный баланс металла, дерева, воды, огня и земли, чтобы произвести для меня мириады сыновей.


Естественно, я сопротивлялся. И сопротивлялся бы по сей день, если бы мама не заболела. К моей ярости, моему отчаянию, даже когда она была близка к смерти, она отказалась отказаться от своих убеждений в стране, своего недоверия к новым технологиям. Вместо того, чтобы поехать, по моему лихорадочному настоянию, в хорошие современные больницы в Нанкине, она доверилась местным шарлатанам, которые проводили долгие часы, исследуя ее язык, выходя из своей больничной палаты с заявлениями о «невозможном избытке инь» . Это загадка, скандал, что доктор Юань не прокомментировал это раньше ». Несмотря на их зелья, их настойки и прогнозы, ей становилось все хуже и хуже.


«Вот вам и суеверие», - сказал я ей, когда она лежала в постели. - Вы понимаете, что разрушаете меня, отказываясь приехать в Нанкин?


'Слушать.' Она положила руку мне на плечо. Ее коричневая рука, изношенная годами, проведенными в провинции, лежала на свежем рукаве западного костюма, который я носил. Я помню, как смотрел на него и думал: действительно ли это плоть, которая дала мне жизнь? Это правда? «Ты все еще можешь сделать меня счастливым».


'Счастливый?'


'Да.' Ее глаза были яркими и горячими. 'Делает меня счастливым. Женись на дочери Вангов.


И в конце концов, не более чем из-за усталого чувства вины, я капитулировал. В самом деле, какая невероятная сила есть у наших матерей! Даже великий Чан Кайши находился под влиянием своей матери, даже он согласился на брак по расчету, чтобы доставить ей удовольствие. Мои сомнения были ужасны - какая катастрофа совпадение: деревенская девушка с ее альманахами ри-шу , ее лунными календарями и я, ясноглазый калькулятор, были увлечены его логикой и его иностранными словарями. Я сильно беспокоился о том, что подумают мои коллеги, потому что я, как и большинство из них, набожный республиканец, поклонник ясной и дальновидной идеологии Гоминьдана, жизнерадостный сторонник Чан Кайши, глубоко скептически отношусь к суевериям. , и все, что так долго сдерживало Китай. Когда свадьба состоялась в моем родном городе, я никому не рассказала. Не было коллег, которые присутствовали бы на бессвязной церемонии, не было никого, кто мог бы увидеть, как я прохожу через унизительные ритуалы - символический спор с подружками невесты на пороге, кипарисовые шапки, извилистая процессия, избегающая колодцев или домов вдов, - каждую секунду петарды производят фейерверк. весь ансамбль прыгают, как испуганные кролики.


Но моя семья была довольна, и меня считали героем. Моя мать, возможно, чувствуя, что она была освобождена от своих земных обязательств, вскоре умерла. «С улыбкой на лице, которую было чудесно видеть», если верить моим дорогим сестрам. Шуджин стала настоящей скорбящей, сама опустилась на колени и посыпала пол дома моих родителей тальком: «Мы будем восхищаться ее следами, когда ее дух вернется к нам».


«Пожалуйста, не говори так, - нетерпеливо сказал я. «Именно эти крестьянские верования убили ее. Если бы она слушала наставления нашего президента…


«Хммм», - сказала Шуджин, вставая и отряхивая руки. - Я достаточно наслушался вашего драгоценного президента, спасибо. Вся эта чушь про «Новую жизнь». Скажи мне, что это за чудесная Новая Жизнь, которую он проповедует, если не совсем это, наша старая жизнь, воссозданная заново? '


Теперь, все еще оплакивая свою мать, с визитками, все еще напечатанными на белой бумаге, я нахожу на ее месте, как будто из того же зародыша, что появилась замена, эта беспокойная, бесконечно разочаровывающая, очаровательная жена. Захватывающе, говорю я, потому что то, что странно, что совершенно неожиданно и невероятно, - это - и я дрогну, чтобы написать это, - что, несмотря на мое нетерпение к Шуджин, несмотря на ее отсталость, несмотря ни на что, она что-то мешает. меня.


Это меня сильно смущает. Я бы не признался в этом ни душе, ни тем более своим коллегам, которые бросили бы вызов ее нелепым убеждениям на каждом интеллектуальном уровне! Ее даже нельзя назвать красивой, по крайней мере, не красивой, как принято считать. Но время от времени я на несколько минут теряюсь в привычке смотреть ей в глаза. Они намного бледнее других женщин, и я замечаю это особенно, когда она что-то изучает, потому что тогда они, кажется, необычно широко открываются и впитывают свет, зажигая на них тигровые полосы. Говорят, что даже уродливая жаба мечтает съесть прекрасного лебедя, а эта уродливая жаба, эта тощая, усеченная педантичная жаба, ежедневно мечтает о Шуджин. Она моя слабость.


Изображение отсутствует


Нанкин, 5 марта 1937 г. (двадцать третий день первого месяца по лунному календарю Шуджин)


Наш дом небольшой, но современный. Это один из двухэтажных домов с известковыми белыми стенами, которые возникли к северу от пересечения улиц Чжуншань и Чжунъян. Парадная дверь открывается на небольшой огороженный участок земли, а оттуда - в вымощенный смолой переулок; Сзади, за кухней, находится небольшой участок кустарников с гранатовыми и тиковыми деревьями, а также заброшенный колодец, который летом застаивается. Нам не нужен колодец, у нас есть проточная вода: удивительно для этой части Нанкина, где до сих пор можно увидеть лачуги, построенные только из покрышек и деревянных ящиков. И у нас есть не только вода, но и электричество, в каждой комнате по лампочке, а в спальне импортные обои в цветочек! Этот дом должен вызывать зависть у Шуджин в округе, но она бродит по нему, как охотник, выискивая все щели и бреши, через которые могут проникнуть злые духи. Теперь в каждой комнате есть жертвенники домашним богам, отдельные тряпки и щетки для их чистки; стена духа у входной двери и синие зеркала ба-гуа напротив внутренних дверей. Над нашей кроватью появилась резьба с изображением цилинь, чтобы помочь нам зачать сына, и маленькие желтые мантры привязаны ко всем дверям и окнам, даже к деревьям снаружи.


«Право», - говорю я. «Разве вы не видите, как такое поведение сдерживает нашу нацию?»


Но у нее нет концепции построения нации или движения вперед. Боится нового и незнакомого. Она до сих пор носит брюки под ципао и считает, что девушки в Шанхае с их шелковыми чулками и короткими юбками возмутительны. Она беспокоится, что я не буду любить ее, потому что ее ноги не связаны, и каким-то образом умудрилась стать обладательницей старой пары башмаков с вышитыми топами, которые в довольно маньчжурском стиле и придают ее ногам заостренный вид, как если бы они были была связана с детства. Иногда она сидит в постели, глядя на свои ноги, прижимая их и шевеля пальцами ног, как будто естественные, необузданные ступни - это то, к чему она испытывает легкое отвращение.


- Ты уверен, Чонгминг, что эти ступни красивые?


«Не говори глупостей. Конечно, уверен ».


Только вчера вечером, когда я готовился ко сну, смазывал волосы маслом и натягивал пижаму, она снова начала подавать прошения. 'Ты? Совершенно уверен?


Я вздохнула и села на маленькую табуретку, достав из сундука ножницы с ручкой из слоновой кости. «Ничего особенного, - подстриг я ноготь, - абсолютно ничего прекрасного в замученных ногах».


«О», - ахнула позади меня Шуджин. 'О нет!'


Я опустил руку и повернулся. 'Что теперь?'


Она сидела прямо, совершенно обезумевшая, маленькая красная полоска выступила на ее щеках. 'Что это? Это ты ! Что, черт возьми, ты делаешь? '


Я посмотрел на свои руки. «Я подстригаю ногти».


- Но… - она в ужасе прижала руки к лицу, - Чонгминг, на улице темно. Разве ты не заметил? Мать тебя ничему не научила?


И тут я вспомнил суеверие из детства: постричь ногти после наступления темноты непременно приведет в дом демонов. «Ну, правда, Шуджин, - сказал я учительным голосом, - я действительно думаю, что ты зашел слишком далеко ...»


'Нет!' - настаивала она с бледным лицом. 'Нет. Вы хотите навлечь на наш дом смерть и разрушение? '


Я долго смотрел на нее, не зная, смеяться ли. В конце концов, когда я не увидел веских причин для вражды с ней, я бросил ногти и вернул ножницы в коробку. «Право», - пробормотал я себе под нос. «В самом деле, мужчина не имеет свободы в собственном доме».


Только позже той ночью, когда она заснула, и я остался один, чтобы смотреть в потолок и удивляться, ее слова вернулись ко мне. Смерть и разрушение. Смерть и разрушение - последнее, о чем мы должны думать. И все же иногда я задумываюсь об этом покое, в эти долгие дни, когда мы с Шуджин лежим в веселом разногласии под угрюмым небом Нанкина. Сейчас слишком тихо? Слишком много мечтаний? И затем я задаюсь вопросом: почему ужасный восход солнца прошлой недели возвращается в мои мысли час за часом?


9


В подростковом возрасте, в больнице и в университете, всякий раз, когда я думал о своем будущем, к нему не было привязано богатство, поэтому я действительно не знал, что мне делать с деньгами. В ту ночь, когда я сложил чаевые и свою вечернюю заработную плату и выяснил, что она составляет чуть больше ста пятидесяти фунтов, я засунул ее в нижнюю часть своей сумки, застегнул молнию и поспешно затолкал ее в сумку. шкаф и отступил, мое сердце колотилось. Сто пятьдесят фунтов! Я уставился на сумку на полу. Сто пятьдесят фунтов!


Я заработал деньги, необходимые для аренды, и мне не нужно было возвращаться в клуб, но случилось что-то странное. Те клиенты, которые меня слушали, раскрыли крошечную часть меня, как цветок. «Я всегда могу сказать, когда женщина развлекалась», - криво сказал Джейсон в конце ночи, когда мы все вместе стояли в лифте. «Все дело в крови». Он прижал тыльную сторону ладони к моему лицу, заставляя меня съеживаться у стеклянной стены. «Как кровь течет к коже. Очаровательный.' Он опустил руку и лукаво подмигнул мне. «Ты вернешься завтра».


И он был прав. На следующий день я побуждал меня пойти к Ши Чонгмину, но как я мог подойти к нему после вчерашней гневной сцены? Я знал, что мне нужно набраться терпения и переждать неделю. Но вместо того, чтобы ждать дома среди своих книг и заметок, я пошла в Омотэсандо и купила первое платье, которое было не выше колен и не показывало мое декольте. Туника из жесткого черного бомбазина с рукавами три четверти. Это было умно и ничего особо не говорило, кроме «Я платье». В ту ночь мама Строберри мельком взглянула на него и кивнула. Она намочила палец и откинула прядь моих волос, затем похлопала меня по руке, указала на стол с клиентами и отправила меня прямо на службу, в водоворот зажженных сигарет, налитых напитков и бесчисленных кубиков льда, зажатых в стаканы.


Я все еще могу представить себя в ту первую неделю, сижу в клубе и смотрю на город, гадая, какой из огней принадлежал Ши Чонгмингу. Токио был охвачен жарой, и кондиционер был постоянно включен, поэтому все хозяйки сидели в прохладных лужах света, их плечи в вечерних платьях были голыми и серебристыми, как лунный свет. В моей памяти я вижу себя снаружи здания, и я словно завис в небытии, мой силуэт яркий и расплывчатый за стеклянным окном, мое невыразительное белое лицо каждые несколько мгновений скрывается за проносящейся мимо Мэрилин, никто не подозревает о том, что мысли, которые безумно мелькают в моей голове.


Строберри, похоже, понравилась мне, и это было сюрпризом, потому что ее стандарты были легендарными. Она тратила тысячи и тысячи долларов в месяц на цветы: крабово-апельсиновый протей, доставленный в охлажденных картонных коробках из Южной Африки, амариллис, большие имбирные лилии и орхидеи с горных вершин в Таиланде. Иногда я смотрел на нее открыто, потому что она держалась так прямо и, казалось, любила быть сексуальной. Она была сексуальной и знала это. Вот и все. Я завидовал ее уверенности. Ей так нравились свои наряды: каждую ночь это было что-то новое: розовый атлас, белый крепдешин, платье пурпурного цвета, перевязанное блестками бретельками. «От того, как выйти замуж за миллионера» , - сказала она, опустив руку, вытянула бедро и повернулась, чтобы надуть через квадратное плечо, глядя на клиентов. «Это, знаете ли,« шармез », как будто это имя должно быть известно каждому. «Строберри не сможет хорошо ходить, если не будет одета, как Мэрилин». И она махала перламутровым мундштуком всем, кто ее слушал. «Мэрилин и Строберри одинакового телосложения. Только Strawberry более миниатюрная. Она была вспыльчивой, всегда рвала людей, но я не видел ее по-настоящему расстроенной до пятой ночи, когда я был там. Затем случилось то, что открыло совершенно другую сторону Мамы Строберри.


Это была жаркая ночь, такая жаркая, что казалось, что от города идет пар, что-то вроде конденсата, который поднимался над крышами зданий и размывал красный закат. Все вяло двигались, даже Строберри кружила по танцполу, сияя в своем полном платье с пайетками «С днем рождения, господин президент». Иногда она останавливалась, чтобы что-то бормотать пианисту или клала руку на спинку стула и запрокидывала голову в ответ на шутку клиента. Было около десяти часов вечера, и она ретировалась в бар, где потягивала шампанское, когда что-то заставило ее с ужасным грохотом поставить стакан. Она села прямо на табурете и каменным взглядом смотрела на вестибюль с белым лицом.


Шесть огромных тяжеловесов в острых костюмах и перфорированных перчатках прошли через алюминиевые двери и оглядывали клуб, натягивая наручники на запястьях, пробегая пальцами по воротникам и толстым шеям. В центре банды был худощавый мужчина в черной рубашке-поло, волосы были собраны в хвост. Он толкал инвалидное кресло, в котором сидел миниатюрный человек-насекомое, хрупкий, как стареющая игуана. Его голова была маленькой, кожа была такой же сухой и зубчатой, как грецкий орех, а нос был всего лишь крошечным равнобедренным телом, не более чем двумя теневыми мазками для ноздрей - как у черепа. Морщинистые руки, торчащие из манжет его костюма, были длинными, коричневыми и сухими, как мертвые листья.


« Дама! Конайде, йо! Мама Стробберри соскользнула со стула, выпрямилась во весь рост, поднесла шампанское ко рту и проглотила его, не сводя глаз с группы. Она поставила стакан, вставила сигарету в мундштук, расправила платье на бедрах, развернулась на каблуках и щелкнула прочь через клуб, прижав локоть к ребрам, сигарету под углом. Пианист, откинувшись на скамейку, чтобы посмотреть, в чем была суета, запнулся на клавишах.


В нескольких футах от главного стола, рядом с окном, выходящим на восток, с прекрасным видом на Токио, Строберри остановился. Ее подбородок был поднят, твердые плечи раздвинуты. Она очень ловко поставила ноги вместе и смело повернулась лицом к группе. Можно было сказать, что она изо всех сил пыталась контролировать свои чувства. Она положила одну руку на стул, а другую жестко подняла, поманивая их, используя это своеобразное японское движение руки вниз.


По мере того, как другие клиенты узнавали о вновь прибывших, шум разговоров постепенно стихал, и все глаза смотрели, как группа медленно продвигается по клубу. Но мое внимание привлекло кое-что еще. В стене за стойкой администратора была прорезана небольшая ниша, прямоугольная площадка со столом и стульями. Хотя двери не было, она находилась под таким углом, что любой внутри мог сидеть вне поля зрения других посетителей, и иногда Мама Строберри проводила там частные встречи, или шоферы использовали ее, чтобы пить чай и ждать своих клиентов. Когда группа вышла из приемной, одна фигура отделилась, направилась к алькову и бесшумно проскользнула внутрь. Движение было таким быстрым, тени на той стороне клуба такими неоднородными, что я получил лишь проблеск, но то, что я увидел, заставило меня сесть вперед, очарованный, беспокойный.


Фигура была одета как женщина, в аккуратную черную шерстяную куртку и юбку-карандаш, но если она и была женщиной, то она была невероятно высокой. У меня возникло впечатление широких мужских плеч, длинных рук, мускулистых ног, втиснутых в большие полированные черные туфли на шпильке. Но что меня действительно поразило, так это ее волосы: длинные стрижки с бахромой, такие блестящие, что это, должно быть, был парик, свисающие так, что ее лицо было почти полностью закрыто. Хотя парик был очень длинным, его концы доходили только до плеч, как будто ее голова и шея были странно сужены.


Пока я смотрел на нее, приоткрыв рот, группа подошла к столу. Официанты в суматохе настраивали его, и инвалида отвезли в положение головы, где он сидел, раздраженный и черный, как жук-скарабей, в то время как человек с конским хвостом суетился, устраивая его поудобнее, указывая официантам, где разместить. стаканы, графины с водой. Из темных углов клуба двадцать хозяйок нервно обратили взоры на Строберри, которая ходила между столами, шептала имена и звала их, чтобы они сели вместе с группой. На ее лице было странное бескровное выражение чего-то вроде гнева. На мгновение я не мог определить это выражение, но когда она запрокинула голову и подбежала ко мне по полу, я увидел это. Все мелкие мускулы на ее лице подергивались. Строберри нервничала.


«Грей сан», - сказала она, наклоняясь ко мне и тихо говоря. - Мистер Фуюки. Иди и сядь с ним ».


Я потянулся за сумкой, но она прижала меня пальцем к губе.


«Будь осторожна», - прошептала она. 'Будь очень осторожен. Ничего не говори ни о чем . Есть веские причины, по которым люди его боятся. И . . . ' Она заколебалась и очень внимательно посмотрела на меня. Ее глаза сузились, и за синими контактными линзами виднелась крошечная ободка коричневой радужки. «Самое главное - это она». Она подняла подбородок, показывая на альков. 'Огава. Его медсестра. Вы никогда не должны пытаться говорить с ней или смотреть ей в глаза. Понимаешь?'


«Да», - сказал я слабым голосом, переводя взгляд на огромную тень. 'Да. Я так думаю.'


В любом месте Токио можно было заметить присутствие якудза : подпольных банд, которые утверждали, что являются потомками самурайской традиции. Они были одними из самых страшных и жестоких людей в Азии. Иногда об их существовании напоминали просто звуки банды мотоциклистов босодзоку , как хромовая волна, катящаяся по Мэйдзи Дори глубокой ночью, сметая все перед собой, персонажи камикадзе, нарисованные на их шлемах. Но в других случаях вы могли бы знать членов банды менее осязаемыми способами: странные визуальные фрагменты - вспышка Rolex в кафе, квадратный мужчина с перманентной завивкой, поднимающийся из-за столика в ресторане и заправляющий свою рубашку-поло в черный кримплен. брюки, пара блестящих туфель из змеиной кожи в жаркий день в метро. Или татуировка на руке, которая купила билет в очереди перед вами. Я не придал им особого значения, пока не прошел через клуб той ночью и в наступившей тишине не услышал, как кто-то, сидящий возле танцпола, прошептал: « Якудза. '


За столом была абсолютная тишина. Все хозяйки словно погрузились в себя, нервно избегая встречаться чужими взглядами. Казалось, все решили не сидеть спиной к медсестре, которая все еще сидела в нише, неподвижная, как змея. Мне дали место рядом с Фуюки в его инвалидном кресле, и я был достаточно близко, чтобы изучать его. Его нос был таким маленьким, что казалось, будто его сожгли в огне, отчего каждый вздох шумно прерывался. Но его лицо, если не совсем доброе, было мирным или настороженным, как у очень старой древесной лягушки. Он не пытался ни с кем разговаривать.


Его люди сидели тихо, почтительно положив руки на стол, пока они ждали, пока мужчина в хвосте приготовит напиток Фуюки. Он достал тяжелую рюмку, завернутую в белую льняную салфетку, и наполнил ее до краев солодовым виски, дважды взбалтывал, вылил виски в ведерко со льдом, осторожно протер стекло салфеткой и снова наполнил. Он поднял руку, чтобы остановить других мужчин от выпивки, и был короткий перерыв, пока он передал стакан Фуюки, который поднял его дрожащей рукой и отпил. Он опустил стакан, прижал одну руку к животу, вторую ко рту, чтобы скрыть отрыжку, и удовлетворенно кивнул.


« Омаэтати мо яре» . Мужчина с хвостиком кивнул подбородком в потолок, показывая, что теперь мужчины могут пить. « Нонде» .


Приспешники расслабились. Они подняли стаканы и выпили. Кто-то встал и снял куртку, кто-то вытащил сигару и перерезал ее. Постепенно настроение смягчилось. Девочки снова наполнили стаканы, налили лед и смешали напиток с палочками для коктейля Some Like It Hot, используя маленькие пластиковые силуэты Мэрилин, чтобы толкать лед в стакане, и вскоре все заговорили одновременно и разговор был громче, чем за любым другим столиком в клубе. В течение часа все мужчины были пьяны. Стол был завален бутылками и полуфабрикатами из маринованной редьки, нежного лилового батата и крекеров из лобстера.


Ирина и Светлана попросили мейши Фуюки . Это не было чем-то необычным - по привычке большинство клиентов предъявляли нам свои визитные карточки в течение нескольких минут после того, как сели за стол, но Фуюки не выдавал свои карточки легкомысленно. Он нахмурился, закашлялся и подозрительно оглядел русских с головы до ног. Потребовалось много времени и много уговоров, чтобы заставить его ловить рыбу в свой костюм - его имя, как я заметил, когда он двигался, было вышито золотой нитью над внутренним карманом - вытащите несколько мейши и разложите их по столу, срезая их коричневыми пальцами ладонью вниз. Он наклонился к мужчине с хвостиком и прошептал сухим, поцарапанным голосом: «Скажи им, чтобы они не обращались со мной, как с дрессированной обезьяной. Я не хочу, чтобы мне звонили и звали в клуб. Я приду, когда захочу ».


Я посмотрел на карту в своих руках. Я никогда раньше не видел такой красивой. Он был на грубой неотбеленной бумаге ручной работы с рваными краями. В отличие от большинства карточек, у него не было адреса и английского перевода на обратной стороне. На нем был только номер телефона и кандзи Фуюки , только его второе имя, написанные вручную чернилами из сосновой сажи.


'Что это?' - прошептал Фуюки. 'Что-то не так?'


Я покачал головой и посмотрел на него. Маленькие кандзи были красивыми. Я думал о том, каким прекрасным был этот старый алфавит - каким угрюмым и тонким казался английский язык по сравнению с ним.


'Что это?'


- Зимнее дерево, - пробормотал я. «Зимнее дерево».


Один из мужчин в конце стола начал смеяться, прежде чем я закончил. Когда никто не присоединился, он сменил смех на кашель, прикрыл рот салфеткой и попытался сделать глоток своего напитка. Наступила озадаченная тишина, и Ирина нахмурилась, с сожалением покачав головой. Но Фуюки подался вперед и сказал шепотом по-японски: «Меня зовут. Как вы узнали, что означает мое имя? Вы говорите по-японски?'


Я посмотрел на него, мое лицо побелело. «Да», - ответил я немного неуверенно. 'Немножко.'


- Вы тоже можете это прочитать?


«Всего пятьсот кандзи» .


'Пятьсот? Сугой . Это много.' Люди смотрели на меня так, как будто они только что осознали, что я человек, а не предмет мебели. - А откуда вы сказали, что пришли?


'Англия?' Это был предварительный вопрос.


'Англия?' Он наклонился и, казалось, смотрел на меня. «Скажите, а в Англии они все такие красивые?»


Мне сказали, что я хорошенькая . . . ну, просто повезло, что это происходило не очень часто, потому что тогда я начинал чесаться и чувствовать дискомфорт, вспоминая все то, что, вероятно, со мной никогда не случится. Даже если бы я была «хорошенькой». Комментарий старого Фуюки заставил меня покраснеть и погрузиться в себя. С этого момента я не разговаривал. Я сидел в тишине, куря сигарету за сигаретой, и делал все возможное, чтобы уйти от стола. Если нужно было принести свежий стакан из бара или новую тарелку с закусками, я вскочил и взял ее, не торопясь.


Медсестра почти не двигалась всю ночь. Я не мог не мельком взглянуть на нее - ее тень почти неподвижна на стене алькова. Я мог сказать, что официанты были обеспокоены ее присутствием: обычно один из них проскользнул в комнату и узнал, что хозяин хотел выпить, но сегодня вечером казалось, что только Джейсон имел смелость поговорить с ней. Когда я пришел в бар за свежим горячим полотенцем, я увидел его там. Он передал ей меню с виски, двигаясь уверенно, без страха, небрежно сидел за столом, скрестив руки, и смотрел на нее сверху вниз. У меня было несколько минут, чтобы изучить ее.


Она села ко мне боком, и на нее было приятно смотреть - каждый дюйм ее кожи был покрыт рыхлой белой порошковой косметикой, покрывающей трещины на шее и складки на запястьях. Единственными пробелами в белом были ее странные крошечные глазки, маленькие и темные, как дырочки от пальцев в тесте, с одним веком, расположенные далеко от ее носа, так глубоко внутри ее головы, что глазницы казались пустыми. Мама Строберри волновалась, что я смотрю на медсестру, но вы не смогли бы встретиться с ней взглядом, если бы попытались, и их странное расположение, должно быть, означало, что у нее плохое зрение, потому что она держала меню очень близко к лицу, проходя мимо. он взад и вперед перед ее лицом, как будто она нюхала его. Я не повернулся и не пошел сразу к столу, а задержался на несколько мгновений в баре, делая вид, что озабочен осмотром горячего полотенца, как будто оно могло быть испорчено.


«Она довольно сексуальна», - сказал Джейсон персоналу бара, когда он вышел с ее заказом. Он небрежно оперся локтями о перекладину и ни с кем не разговаривал. «Сексуальная в причудливом стиле S и M». Он посмотрел на нее через плечо, и на его губах появилась веселая улыбка. «Думаю, я бы сделал с ней плохую штуку, если бы мне пришлось». Затем он обернулся и увидел, что я стою у бара и молча смотрю на него. Он подмигнул и приподнял брови, как будто поделился со мной ужасной шуткой. «Хорошие ноги», - объяснил он, кивая медсестре. «Или, может быть, это каблуки делают это за меня».


Я не ответил. Я схватил ошибори и отвернулся, глупый румянец растекся по моему лицу и плечам. Особенность Джейсона заключалась в том, что он всегда заставлял меня немного плакать.


Забавно, как люди могут сажать идеи в твою голову. Много, намного позже той ночью я посмотрел на свои ноги, аккуратно скрещенные под столом. Я был очень пьян и помню, как видел их, чопорно скрещенных в щиколотках, и думал: как выглядят красивые ноги? Я разгладил колготки и немного раздвинул колени, чтобы лучше видеть бедра. Я повернул их так, чтобы видеть икры и небольшую напряженность, когда я сгибал ноги. Я задавался вопросом, похожи ли «красивые ноги» на мои ноги.


10


Изображение отсутствует


Нанкин, 4 апреля 1937 г., Фестиваль ясного и светлого.


Моя мать, должно быть, сейчас смеется - она, должно быть, смотрит на меня и смеется над всеми моими оговорками и моим холодным нетерпением по поводу этого брака. Потому что, похоже, у нас с Шуджин будет ребенок! Ребенок! Представь это. Ши Чонгминг, уродливая маленькая жаба, отец! Здесь, наконец, есть что отпраздновать. Ребенок, чтобы навести порядок в законах физики и любви, ребенок, чтобы раскрыть причину тонких кодов общества. Ребенок, который поможет мне всем сердцем принять будущее.


Шуджин, естественно, была брошена в безумие суеверий. Нужно учесть так много важных вещей. Я с замешательством наблюдаю за ней, пытаюсь осознать все это, пытаясь отнестись ко всему с глубочайшей серьезностью. Во-первых, сегодня утром пришел длинный список запрещенной еды - она больше не пускает в дом кальмаров, осьминогов и ананас, а я должен совершать ежедневную поездку на рынок, чтобы купить курицу с черными костями, печень, сливу, семена лотоса. и шары застывшей утиной крови. И с сегодняшнего дня я обязан убивать цыплят, которые с криком приходят домой с рынка, потому что, если Шуджин убьет какое-либо животное, даже животное для еды, похоже, что наш ребенок примет форму зверя, и она родит цыпленка. или утка!


Но, и это самое главное, мы не должны называть нашего сына (она уверена, что у нас будет сын) «младенец» или «ребенок», потому что злые духи могут услышать нас и попытаться украсть его. рождение. Вместо этого она дала ему имя, чтобы сбить с толку духов, «молочным именем», как она это называет. Отсюда «луна» - это то, как мы должны относиться к нашему ребенку, когда говорим. «Вы не можете себе представить, как злые существа украдут новорожденного. Наша лунная душа станет самым драгоценным призом, на который демон может когда-либо надеяться. И, - она подняла руку, чтобы меня не отвлекли, - никогда не забывай - наша маленькая луна очень хрупкая. Пожалуйста, не кричите и не спорьте со мной. Мы не должны беспокоить его душу ».


«Понятно», - сказал я, легкая улыбка заиграла у меня на губах, потому что я нашел уровень ее изобретательности довольно изумительным. «Ну, в таком случае, это лунная душа. И с этого момента пусть будет существовать только мир между этими четырьмя стенами ».


11


Русские сказали, что неудивительно, что Джейсон подшучивал над медсестрой. Они сказали, что всегда знали, что он странный. Они сказали, что его стены были покрыты ужасными фотографиями, что он часто получал обернутые специализированные журналы с почтовых адресов в Таиланде и что иногда в доме пропадали странные вещи, не представляющие большой ценности: статуэтка Ирины боевого медведя в настоящей шкуре животного, единственная перчатка из волчьего меха, фотография бабушек и дедушек девочек. Возможно, предположили они, он был дьяволопоклонником. «Он наблюдает за больными вещами, больными до тех пор, пока тебя не стошнит. Его видео, всегда видео со смертью » .


Вы могли увидеть видеоролики, о которых они говорили, в пунктах проката на улице Васеда. У всех у них были такие названия, как « Лики смерти» и « Мертвое безумие», и все надписи, казалось, были залиты кровавыми каплями. Подлинные кадры вскрытия! покрывала хвастались, и вы бы подумали, что все они о сексе, если бы увидели толпы мальчиков-подростков, которые, казалось, всегда торчали из-за этого угла магазина. На самом деле я никогда не видел ни одного видео в доме, поэтому я не знал, говорят ли русские правду. Но я видел фотографии Джейсона.


«Я был в Азии четыре года, - сказал он мне. «Вы можете взять свой Тадж-Махал и свой Ангкор Ватс. Я кое-что ищу . . . ' Затем он сделал паузу и потер пальцы вместе, как будто пытался вылепить слова из воздуха ». . . Я ищу чего-то большего - чего-то другого ». Однажды мне довелось пройти мимо его комнаты, когда дверь была открыта и комната была пуста. Я ничего не мог с собой поделать, мне пришлось войти внутрь.


Я понял, что имели в виду русские. На каждый дюйм стены были прикреплены фотографии, и изображения были столь же ужасны, как и было сказано: вот был жалко искалеченный мужчина, обнаженный, если не считать гирлянды из бархатцев, уныло сидел на берегу того, что, как я решил, должно быть Ганга. , были молодые филиппинские мужчины, пригвожденные к распятиям, стервятники, собирающиеся ради человеческой плоти на невероятных Башнях Безмолвия на похоронах парсов. Я даже узнал молитвенные флажки и тлеющий можжевельник в могильном кладбище недалеко от Лхасы, потому что я изучал Тибет на модуле в университете. Но, подумал я, глядя на фотографию широкого шлейфа дыма, вырывающегося из нечеткой формы на платформе, под которой были нацарапаны слова « Погребальный костер Варанаси », во всем этом было что-то странно красивое, ощущение в этой комнате, как аромат живого любопытства. Когда я наконец незаметно вышел в коридор, я решил, что русские ошибались. Джейсон не был странным или болезненным, он был очарователен.


Он должен был работать официантом в клубе, но всю неделю я почти не видела, чтобы он поднимал поднос. Иногда он останавливался за столиками и какое-то время дружелюбно болтал с покупателями, как будто он, а не Строберри, был владельцем. - Он официант, но не думает, - пробормотала Ирина. «Ему не нужно работать, потому что мама Строберри его увлекает». Похоже, ей понравилась печать, которую ей подарил официант- гайдзин . А еще были его взгляды. Все японские хозяйки хихикали и краснели, когда он проходил мимо. Часто он сидел за столом Строберри, потягивая шампанское, со всем расстегнутым смокингом официанта, демонстрируя свое тело, в то время как она снисходительно поправляла бретельки, иногда откинувшись на спинку стула и проводя руками по телу.


Он не проводил много времени в доме - и обнаружить, что его комната открыта, было необычно. Обычно дверь была закрыта, у всех нас были замки на дверях в спальнях, и часто он запирался и уходил рано, прежде чем кто-либо из нас просыпался, или он брал такси из клуба и не возвращался домой до следующей ночи. . Может быть, он был в парке, искал женщин, спящих на скамейках. Но повсюду были впечатления от него - пара мокасин, лежащих на лестнице, крем для бритья с ароматом лайма, высыхающий кольцами на полке в ванной, бледно-розовые визитки, прислоненные к чайнику, с такими именами, как Юко и Мо, написанными женским почерком. .


Я притворился, что меня все это не смущает, но я был обеспокоен. Втайне я был полностью ослеплен Джейсоном.


Я купила дневник в Kiddyland, школьном магазине в Омотэсандо. Он был розовым, с прозрачной пластиковой крышкой, в которой находился блестящий гель, который вращался и кружился. Я подносил его к окну и дивился тому, как свет улавливает маленькие блестки. У меня были наклейки на кремовый торт, и каждый день я наклеивал наклейку на место в дневнике. Иногда я садился на поезд до Хонго и сидел в ресторане Bambi, наблюдая, как солнце играет на больших воротах Акамон, когда студенты приходят и уходят . Но я не видел Ши Чонгминга. Оставалось пять дней, четыре дня, три дня, два. Он сказал неделю. Это означало воскресенье. Но наступило воскресенье, а он не позвонил.


Я не мог в это поверить. Он нарушил свое обещание. Я ждал весь день, сидя на диване в гостиной, все шторы были задернуты от жары, а вокруг меня были разбросаны стопки моих книг. Я смотрел и смотрел на телефон. Но звонили только Джейсону. Я бы схватил его, и это была бы японская девушка, жалобно вздохнувшая, отказываясь верить в это, когда я сказал ей, что его нет.


В то воскресенье я взял для него пять сообщений, все от разных девушек. Большинство из них были милыми и грустными, некоторые - грубыми. Одна из них потрясенно вздохнула, услышав мой голос, и закричала на пронзительном японском: « Кто ты, черт возьми? Какого хрена ты отвечаешь на телефонный звонок? Положите Джейсона на гребаный телефон. ТЕПЕРЬ. '


Некоторое время я перечислял все имена. Я рисовал рядом с ними лица, пытаясь представить, как они выглядят. Потом, когда это наскучило, я сидел, подперев руки подбородком, и мрачно смотрел на телефон, который не звонил мне весь день и ночь.


12


Изображение отсутствует


Нанкин, 1 сентября 1937 г.


Беда идет с востока. Я так и думал. Японцы находятся в Шанхае и борются за него улицу за улицей. Неужели японцы, а не коммунисты, представляют наибольшую угрозу нашей стабильности? Может быть, коммунисты были правы, навязав этот военный унисон Чангу? Пу И, японская марионетка, уже шесть лет занимает взятый у него трон в Маньчжурии, не по вине нашего президента, а пять лет назад японцы бомбили Шанхай. Но в Нанкине о нашей безопасности никто не говорил. До настоящего времени. Сейчас и только сейчас граждане начинают принимать меры предосторожности. Этим утром я красил нашу синюю черепичную крышу в черный цвет, чтобы скрыть ее от японских бомбардировщиков, которые, как нас предупреждают, однажды поднимутся из-за Пурпурной горы вместе с утренним солнцем.


Примерно в десять, когда я закончил половину крыши, что-то заставило меня остановиться. Не знаю, шум это или предчувствие, но когда я стоял на лестнице, что-то заставило меня повернуться и посмотреть на восток. На горизонте города было около двадцати других мужчин, похожих на меня, высоко на лестницах, паучих на фоне неба, их наполовину раскрашенные крыши блестели под ними. А дальше, дальше, дальше - расширяющийся горизонт. Пурпурная гора. Красный восток.


Шуджин всегда говорила, что в будущем Нанкина есть что-то плохое. Она всегда говорила об этом в своей обреченной пророческой манере. Она говорит, что с момента выхода из поезда год назад она знала, что оказалась здесь в ловушке. Она говорит, что тяжесть неба упала прямо на нее, воздух инфицировал ее легкие, и будущее города давило на нее так сильно, что ей приходилось бороться, чтобы остаться стоять. Даже гладкий темный поезд, из которого она только что сошла, пробившийся сквозь молочный свет, не был спасением. В этот момент, стоя на платформе Нанкина, она взглянула на кольцо гор, темное, как открытая грудная клетка, установленная на земле, и знала, что они представляют собой большую опасность. Они будут держать ее, как коготь, эти ядовитые горы, и поезда остановятся, пока она будет здесь. Тогда Нанкин захватил бы ее и использовал свой слабый, кислый воздух, чтобы медленно растворить ее в своем сердце.


Я знаю, что что-то жизненно важное произошло с ней в тот день, когда я сопровождал ее обратно в Нанкин из озера Поянху, потому что я помню одно яркое пятно цвета в поездке на поезде. Вишнево-розовый зонтик. Девушка на рисовых полях остановилась, чтобы подождать, пока коза, которую она вела, догонит. Когда животное упорно остановилось, девочка без энтузиазма потянула за веревку, больше озабоченная праздностью наблюдения, чем приближающимся к ней животным. Мы остановились где-то к югу от Уху, и все в поезде остановили то, что делали, и повернулись к окнам, чтобы посмотреть, как девушка ждет козу. Наконец животное смягчилось, а девушка продолжила, и вскоре не осталось ничего, кроме изумрудного рисового поля. Остальные пассажиры отвернулись от окна и вернулись к своим играм, к своим разговорам, но Шуджин оставалась неподвижной, все еще наблюдая за клочком земли, на котором была девушка.


Я наклонился к ней и прошептал: «На что ты смотришь?»


«На что я смотрю?» Вопрос, казалось, озадачил ее. «На что я смотрю?» Она повторила это несколько раз, положив руку на окно, все еще глядя на пустое пространство, оставленное девушкой. «На что я смотрю?»


Только сейчас, много месяцев спустя, я точно понимаю, на что смотрела Шуджин. Глядя на девушку под вишнево-розовым зонтиком, она смотрела на себя. Она прощалась. Деревенская девушка в ней собиралась. Когда мы добрались до Нанкина, она немного задержалась в некоторых местах - в нежных морщинах на задней стороне колен, в цветовой пыли на руках и в устойчивом неровном диалекте Цзянси, столь забавном для жителей Нанкина, - но и во всем остальном. женщина, нехотя, выходила из огромного города, моргая и сбитая с толку. Город, который, по ее мнению, никогда не позволит ей уехать.


13


Я наблюдал, как Ши Чонгминг прибыл в университет Тодай на следующее утро в восемь часов. Я был там с шести тридцать, сначала ждал на углу улицы, потом в кафе «Бэмби», когда оно открылось. Я заказал обильный завтрак - суп мисо, хлопья тунца на рисе, зеленый чай. Прежде чем официантка разместила мой заказ на кухне, она прошептала мне цену. Я посмотрел на нее, не понимая. Потом я понял: она не хотела, чтобы я думал, что снова получу его бесплатно. Я отнес квитанцию к прилавку и расплатился. Затем, когда она принесла еду, я дал ей банкноты в три тысячи иен. Она молча посмотрела на деньги, затем покраснела и сунула их в фартук с оборками.


Был жаркий день, но Ши Чонгминг был одет в синюю хлопковую рубашку в стиле Мао, странные маленькие черные резиновые кеды из эластичного материала, которые английские школьники носили на физкультуре, и в своей странной рыбацкой шляпе. Он шел очень медленно и осторожно, не сводя глаз с тротуара. Он не заметил, как я слоняюсь у ворот, пока я не вышел из тени деревьев и не оказался прямо перед ним. Он увидел мои ноги и остановился, вытянув трость и опустив голову.


«Вы сказали, что собираетесь позвонить».


Медленно, очень медленно Ши Чонгминг поднял лицо. Его глаза были тусклыми, как мутные шарики. «Ты снова здесь», - сказал он. «Ты сказал, что больше не собираешься сюда приходить».


«Вы должны были позвонить мне. Вчера.'


Он прищурился, глядя на меня. «Ты выглядишь иначе, - сказал он. «Почему ты выглядишь иначе?»


«Ты мне не звонил».


Он посмотрел на меня еще мгновение, осознавая это, затем издал горловой звук и пошел прочь. «Вы очень грубо», - пробормотал он. 'Очень грубо.'


«Но я ждал неделю» , - сказал я, догоняя и идя рядом. «Я не звонил тебе, я не приходил сюда, я сделал то, что должен был сделать, но ты, ты забыл».


«Я не обещал позвонить тебе…»


'Да ты-'


« Нет . Нет.' Он остановился и поднял трость, указывая на меня. «Я не обещал. У меня очень хорошая память, и я знаю, что ничего тебе не обещал ».


«Я не могу ждать вечно».


Он коротко рассмеялся. «Вам нравятся старые мудрые китайские изречения? Хотите узнать правду о листе тутового дерева? Не могли бы вы? Мы говорим, что терпение превращает лист шелковицы в шелк. Шелк! Представьте себе это из ничего, кроме засохшего старого листа. Все, что нужно, - это терпение ».


«Что ж, это глупо», - сказал я. «Черви превращают его в шелк».


Он закрыл рот и вздохнул. «Да, - сказал он. 'Да. Я не вижу долгой жизни этой дружбе, а вы?


«Нет, если ты не позвонишь мне, когда обещаешь. Вы получили , чтобы держать свои обещания.


"Я не получил ничего делать.


Но . . . ' мой голос повысился, и один или два из проходящих студентов посмотрели на нас с любопытством ». . . Я на работе по вечерам. Откуда мне знать, что ты не будешь звонить мне по вечерам? Нет автоответчика. Откуда мне знать, что ты не позвонишь мне однажды вечером и больше никогда? Если я пропущу твой звонок, все пойдет не так, а потом . . . '


«Теперь оставь меня, - сказал он. «Вы сказали достаточно. А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое ». И он проковылял по кампусу, оставив меня стоять в тени под деревом гинкго.


«Профессор Ши», - позвал я, когда он отступил. 'Пожалуйста. Я не хотел показаться грубым. Я не это имел в виду ».


Но он продолжал идти и в конце концов исчез за пыльной вращающейся изгородью в тенистом лесу. У моих ног сместились тени деревьев гинкго. Я повернулся и пнул невысокий забор на краю тропинки, затем закрыл лицо руками и задрожал.


Я пошел домой в каком-то трансе, прямо в свою комнату, не останавливаясь, чтобы поговорить с русскими, которые смотрели телевизор в гостиной и издавали саркастический у-у- уок в мою отступающую спину. Я с грохотом захлопнула дверь спальни и встала к ней спиной, закрыв глаза, и прислушалась к биению своего сердца.


Когда вы знаете, что в чем-то правы, важно продолжать.


Спустя долгое время я открыл глаза и подошел к стене в нише, где хранил краски стопкой. Я смешал немного краски, поставил кисти и воду в банку у стены и широко распахнул окно. Уже темнело, с улиц доносился запах пригоревших продуктов, и Токио зажигал на ночь. Город тянулся вдаль, словно небольшая галактика. Я представил это из космоса - здания, похожие на горы, улицы, сверкающие, как ртутные реки императора Цинь Ши Хуанди.


Как это могло произойти? Когда воздушные налеты закончились, когда последний американский бомбардировщик отступил над синим Тихим океаном, в Токио было более ста квадратных миль выровненных улиц. Город был до неузнаваемости. Машины не могли проехать по нему, потому что никто не знал, где заканчиваются улицы и начинаются дома. В трущобах вдоль реки сожженные ими тадоны , зловонная дымная смесь угольной пыли и смолы, нависали над городом, как облако.


Шелковые стены моей комнаты были разорваны до пояса. Ниже они были целы. Я залил кисть кобальтом и начал рисовать. Я рисовал сломанные крыши и тонкие стропила сгоревших домов. Я рисовал бесконтрольно бушующие пожары и усыпанные щебнем улицы. Пока я рисовал, мои мысли улетучивались. Я был в таком оцепенении, что в семь часов русские должны были прийти, постучать в дверь и спросить меня, не собираюсь ли я сегодня вечером пойти на работу.


- Или ты просто останешься там? Как краб, а?


Я отодвинул дверь и посмотрел на них с кистью в руке, лицо измазанное краской.


'О Господи! Ты так идешь?


Я моргнул. Тогда я этого не знал, но мне повезло, что они постучали в дверь: если бы они этого не сделали, я, возможно, пропустил одну из самых важных ночей моего пребывания в Токио.


14


Изображение отсутствует


Нанкин, 12 ноября 1937 г. (десятый день десятого месяца)


Шанхай упал на прошлой неделе. Масштабы этой новости все еще ослабевают. Лучшие войска нашего президента защищали город: мы превосходили японскую морскую пехоту в десять раз, но каким-то образом город пал. Улицы, как говорят, пустынны, только пустая рвота и канистры с газом-пузырями японцев разбросаны по сточным канавам, мертвые животные зоопарка гниют на полу своих клеток. Поступают новости о том, что японская императорская армия рассыпается по дельте, и теперь кажется, что штурм Нанкина неизбежен. Вглубь страны к нам продвигаются десять дивизий: пеших, мотоциклистов и бронемашин. Я могу представить их в своих армейских обмотках, до краев пропитанных желтой речной грязью, уверенных, что, если они смогут взять только Нанкин, великую столицу нашей страны, у них будет сердце гиганта в кулаках.


Но, естественно, этого не произойдет. Наш президент не допустит, чтобы в его город пришел вред. И все же что-то изменилось в гражданах, колебание веры. Сегодня, когда я шел домой после утреннего урока (там было всего четыре ученика, что мне делать?), Туман, нависший над городом, рассеялся, и стало солнечно, как будто небо сжалилось над Нанкином. . Тем не менее, я заметил, что белье не появлялось на столбах, как это обычно бывает при первых лучах солнца. Потом я заметил, что разбрызгиватели на улицах, бедные оборванные кули, чистящие наши проезды, не прошли, и что люди сновали от двери к двери, неся с собой больше вещей, чем казалось необходимым. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что происходит, и когда я это сделал, у меня упало сердце. Люди бегут. Город закрывается. Стыдно признаться, что сегодня даже некоторые преподаватели университета говорили о том, чтобы отправиться в глубь страны. Представь это! Представьте себе такое неверие в нашего президента. Представьте, что он подумает, увидев, как мы бежим из его великого города.


Шуджин кажется почти счастливой, что Шанхай взят. Кажется, это доказывает все, что она всегда говорила о националистах. Она тоже была захвачена безумием, чтобы покинуть столицу. Вернувшись сегодня домой, я обнаружил, что она собирает вещи в сундук. «Вот ты где», - сказала она. 'Я ждал. А теперь, пожалуйста, принесите телегу со двора ».


'Корзина?'


'Да! Мы уходим. Мы возвращаемся в Поянху. Она сложила белую пеленку из свертка с куй шэн своей бабушки и положила его в сундук. Я заметил, что она зарезервировала самое большое место для кошелька в черепаховой оправе моей матери - я помнил, что в нем было несколько отрывков И-Цзин, написанных кровью и завернутых в ткань. Моя мать полностью поверила этим словам, но они не смогли ее спасти. «О, не смотри так тревожно», - сказала Шуджин. «В моем альманахе сегодняшний день идеально подходит для путешествий».


«А теперь послушайте, не нужно торопиться…» - начал я.


'Разве нет?' Она качнулась на каблуках и задумчиво посмотрела на меня. «Я думаю, что есть. Иди со мной.' Она встала и поманила меня к окну, открыла его и указала на Пурпурную гору, где находится мавзолей Сунь Ят-сена. «Вот, - сказала она. Было уже поздно, а за горой уже показывала низкая и оранжевая луна. «Цзыцзинь».


'Что насчет этого?'


«Чонгминг, послушай, пожалуйста, мой муж». Ее голос стал низким и серьезным. «Прошлой ночью мне приснился сон. Мне снилось, что Зиджин горит…


«Шуджин, - начал я, - это ерунда ...»


«Нет», - яростно ответила она. «Это не ерунда. Это реально. Во сне горела Пурпурная гора. И когда я увидел это, я понял. Я сразу понял, что Нанкин обрушится на беду…


- Шуджин, пожалуйста…


«Катастрофа, подобной которой никто не видел раньше, даже во время христианского восстания».


'Действительно! Скажите, вы так же умны, как слепые на фестивалях, хвастаясь, что они намазали себе веки… я не знаю, жидкостью из собачьего глаза или подобной чепухой? Прорицатель? Давайте покончим с этой ерундой. Вы не можете, не можете предсказать будущее ».


Но ее нельзя было потрясти. Она неподвижно стояла рядом со мной, не сводя глаз с Пурпурной горы. «Да, можешь», - прошептала она. «Вы можете предсказывать будущее. Будущее - открытое окно ». Она легонько положила руку на ставни. «Прямо как этот. Легко смотреть в будущее, потому что будущее - это прошлое. Все в жизни вращается, и я уже точно видел, что произойдет ». Она повернулась и посмотрела на меня своими желтыми глазами, и на мгновение показалось, что она пристально смотрит мне в сердце. «Если мы останемся в Нанкине, мы умрем. Вы тоже это знаете. Я вижу это в твоих глазах - ты это хорошо знаешь. Вы знаете, что ваш драгоценный президент слишком слаб, чтобы спасти нас. У Нанкина в его руках нет шансов ».


«Я не буду слушать ни слова», - твердо сказал я. - Я не допущу, чтобы о генералиссимусе так говорили. Я это запрещаю. Абсолютно запретите это. Чан Кайши спасет этот город ».


«Собака этого иностранца». Она презрительно фыркнула. «Сначала его собственные генералы должны заставить его сражаться, а теперь он не может даже победить японцев - ту самую армию, которая его тренировала!»


'Достаточно!' Меня трясло от гнева. «Я слышал достаточно. Чан Кайши будет защищать Нанкин, и мы, да, мы с тобой будем здесь, чтобы увидеть это ». Я взял ее за запястье и повел обратно к груди. «Я твой муж, и тебе нужно доверять моим суждениям. Распакуйте это сейчас. Мы никуда не пойдем - конечно, не обратно в Поянху. Поянху убил мою мать, и на этот раз я даю вам четкие инструкции, как и положено мужу: вы поверите в Чан Кайши, верховного арбитра, человека гораздо более великого, гораздо более сильного, чем все ваши суеверия вместе взятые.


Изображение отсутствует


Нанкин, 16 ноября 1937 г.


Как я сожалею об этих словах сейчас. Теперь, когда я здесь, один в своем кабинете, дверь заперта, мое ухо украдкой прижато к радио, как я сожалею о своем гордом положении. Я боюсь позволить Шуджин услышать новости по радио, потому что она закричала бы от восторга, услышав сегодняшний ужасный отчет, настолько ужасный, что даже я дрожу, чтобы записать его здесь. Я напишу это мелкими буквами, чтобы было легче переносить: Чан Кайши и правительство Гоминьдана покинули город, оставив его в руках генерала Тан Шэнчжи.


Теперь я написал ужасную фразу, что мне делать, как только смотреть на нее, кровь приливает к моей голове. Что мне делать? Я не могу ни сидеть на месте, ни стоять, ни думать ни о чем другом. Командир Чан ушел? Генерал Тан на его месте? Можем ли мы ему доверять? Должен ли я подползти к Шуджин и сказать ей, что я был неправ? Позволить ей увидеть, что моя решимость ослабла? Я не могу. Я не могу отступить. Я пойман в жалкую паутину, созданную мною, но я должен стоять на своем, как бы меня от этого не тошнило. Я забаррикадирую дом, и мы дождемся прибытия Имперских войск. Даже если произойдет немыслимое и наши войска потерпят поражение, я знаю, что японцы будут относиться к нам хорошо. Я был студентом Киото и хорошо говорю на этом языке. Они ведут себя с бесконечной осторожностью и изысканностью - достаточно изучить их поведение во время русской войны, чтобы узнать их как цивилизованный народ. Шуджин будет удивлена, обнаружив, что у них даже есть чему нас научить. Мы подготовим табличку на японском языке с надписью «Добро пожаловать», и мы будем в безопасности. Сегодня я увидел две семьи в переулке у Ханьчжун-роуд, работающие над такой табличкой.


Но пока я пишу, когда ночь опускается на Нанкин за стенами дома, когда город погружается в совершенную тишину, и лишь изредка далекие вздрагивают, когда националистический танк бродит по улице Чжуншань, мое сердце подобно льду. Это все, что я могу сделать, чтобы не спуститься вниз и не признаться Шуджин в своих страхах.


Она стала жесткой ко мне с тех пор, как я отказался вернуться в Поянху. Ежедневно я повторяю свой список причин, по которым я не сбегаю, делая вид, что не понимаю, как они звучат бессмысленно: в деревне не будет никакой медицинской помощи, никаких изощренных методов для рождения нашего ребенка. Я попытался нарисовать картину бедствий, которые последуют за нами, если мы окажемся в сельской местности, и только старая крестьянка будет помогать Шуджин в ее заточении, но каждый раз, когда я говорю это, она летит на меня с огнем в глазах: «Старая крестьянка? Старая крестьянка? Она бы знала лучше ваших иностранных врачей! Христиане! »


И, может быть, я утомил ее, потому что она замолчала. Большую часть дня она безвольно просидела в кресле, скрестив руки на животе. Я не могу не думать об этих руках, таких маленьких, таких белых. Весь день я не мог оторваться от них. Они, должно быть, бессознательно опускались к ее животу, потому что она никогда сознательно не погладила свой живот - она уверена, что это сделало бы ребенка испорченным и требовательным, те самые слова, которые моя мама использовала со мной: `` Право, я, должно быть, потерла свой живот '' слишком часто, чтобы производить на свет такого гордого и упрямого ребенка ».


Когда я рассматриваю возможность того, что наш ребенок может быть упрямым, высокомерным, эгоистичным или любой другой нежелательной чертой, я могу плакать. Гордый и непреклонный или избалованный и требовательный - все это зависит от одного: в первую очередь от того, чтобы у нашего ребенка была жизнь. Все зависит от того, выдержит ли Шуджин неизбежное нападение на Нанкин.


15


Возможно, самое худшее, что может с вами случиться, - это потерять кого-то и не знать, где их искать. Японцы верят, что в ночь на О-Бон мертвые возвращаются к своим близким. Они вылетают из эфира, высасываемые из вечной дремоты зовом своих живых потомков. Я всегда представлял ночь О-Бон ужасно хаотичной, когда духи носятся по воздуху, сбивая людей с ног, потому что они идут так быстро. Теперь, когда я был в Японии, я задавался вопросом, что случилось с теми, кто не знал, где лежат их мертвые. Что было бы, если бы они умерли в другой стране? Я задавался вопросом, могут ли духи пересекать континенты. Если они не могут, то как они смогут вернуться к своим семьям?


Это были духи, о которых я думал той ночью, сидя в темноте с моими бесконечными сигаретами, пытаясь решить, как я собираюсь убедить Ши Чонгминга поговорить со мной, когда Дзюндзо Фуюки и его люди пришли в клуб во второй раз.


Строберри вызвала меня присоединиться к ним. Все они сидели за обычным длинным столом - все, кроме медсестры, которая уже была изолирована в темной нише, свет искажал ее тень на стене, конский рыцарь, установленный в шахматах, такой высокий, что она, казалось, почти не заметила. расти вверх от пола, но быть подвешенным за плечи к потолку. Фуюки, казалось, был в хорошем настроении, и на сиденье рядом со мной был новый гость, огромный мужчина в серебряном костюме, с перегруженным лицом и такими короткими волосами, что были видны толстые гребни на затылке. . Он уже был пьян - рассказывал анекдоты, ударял своим стулом об пол каждый раз, когда доходил до кульминации, комично приподнимал брови и бормотал что-то, что заставляло мужчин хохотать. Он говорил по-японски с осакским акцентом, как я представлял себе всех якудза , но он не был одним из членов банды. Он был другом Фуюки, и японские девушки говорили, что он знаменит - они хихикали над ним, закрыв руки руками, вздыхая друг другу над ним.


«Меня зовут Байшо», - сказал он русским на неестественном английском, помахав им своими толстыми пальцами с золотым кольцом. «Мои друзья зовут меня Бай, потому что у меня вдвое больше их денег, а у меня вдвое больше», - он многозначительно приподнял брови, - «вдвое больше». Я сидел молча, рисуя в голове кандзи для Бая . Бай сан использовал это слово для обозначения двойного, но у него были и другие значения - оно могло означать «слива», если было написано деревом в сочетании с символом «каждый», или это могло означать моллюсков, или это могло означать выращивание. Но на самом деле Бай сан заставил меня задуматься о том, как его имя звучит по-английски: Бизон .


«Моя работа - певица. Я японский поющий мальчик номер один ». Он махал рукой вокруг стола всем, кто хотел его послушать. «И мой новый друг, - сказал он, ткнув сигарой в сторону черного призрака в инвалидном кресле, - мистера Фуюки. Он человек номер один в Токио! Он согнул кулак, чтобы напрячь мышцы. «Самый старый в Токио, но здоровый и сильный, как и ему тридцать лет. Сильный, очень сильный ». Он пьяно повернулся к нему и сказал громко по-японски, как будто старик был глухим: «Фуюки-сан, вы очень сильны». Ты величайший, самый старый человек, которого я знаю ».


Фуюки кивнул. 'Я. Я, - прошептал он. «Сегодня я сильнее, чем был в двадцать».


Бизон поднял бокал. «Сильнейшему человеку Токио».


«Самый сильный человек в Токио!» все хором хором.


Иногда выпендриваться - ошибка - никогда нельзя знать наверняка, когда что-то вот-вот изменится, и в конечном итоге вы будете выглядеть глупо. Менее чем через полчаса после того, как он хвастался своим здоровьем, Фуюки начал плохо себя чувствовать. Никто не обратил на это внимания, но я мог видеть - он тяжело дышал, бормотал что-то и нащупывал руку человека с хвостиком, который наклонился вперед и внимательно слушал, его глаза ничего не выражали. Через несколько секунд он кивнул, затем встал, выпрямился и поправил свитер, резко подтолкнув стул под стол. Он осторожно прошел через клуб к алькову, поколебался, затем вошел внутрь.


Один из других мужчин сел немного ближе к Фуюки, осторожно наблюдая за ним, но в остальном, казалось, за столом была попытка притвориться, что ничего не произошло, как будто было бы неуважительно привлекать внимание к дискомфорту старика. Я был единственным, кто следил глазами за мужчиной с хвостиком. Я видел, как он сидел там, где сидел Джейсон, с глубокими тенями на его лице, когда он разговаривал с медсестрой. Последовала небольшая пауза, затем медсестра полезла под куртку и выудила сумку, из которой достала что-то похожее на небольшой пузырек. Осторожно протянув свои длинные белые пальцы под углом, она стукнула что-то из флакона в стакан, наполнила его водой из кувшина на столе и протянула мужчине, который накрыл его белой салфеткой и вернулся. молча к столу, протягивая стакан Фуюки. Старик сделал дрожащий глоток, затем еще один. Я заметил, что на стекле прилипает что-то грубое, что-то вроде мускатного ореха. В алькове медсестра вернула сумку к куртке, засунув ее глубоко в карман. Она поправила парик большими руками.


Рядом со мной Бизон издал негромкий завороженный звук из горла, сидя вперед, опершись локтем о стол, сигара в его пальцах была тяжелой от пепла. Он зачарованно смотрел, как Фуюки допил остаток напитка, уронил стакан на стол и откинулся назад, держась обеими руками за подлокотники инвалидного кресла, запрокинув голову и шумно дыша через свой крошечный нос.


Бизон засмеялся. Он покачал головой и смеялся, пока все его тело не затряслось, а лицо не стало красным. Он наклонился ко мне и заговорил с Фуюки громким, резким голосом. - Привет, Онии-сан , - сказал он, указывая сигарой на напиток. - У тебя тоже нет лекарства для меня? Что-нибудь, что заставит меня гордо встать, как я сделал, когда мне было двадцать? ' Фуюки не ответил. Он продолжал тяжело дышать. - Ты понимаешь, о чем я, старый козел. Лекарство, чтобы ты оставалась такой же сильной, как когда тебе было двадцать ». Один или два разговора вокруг стола прекратились, и люди повернулись, чтобы посмотреть. Бизон причмокнул и помахал рукой в воздухе. - Что-нибудь, чтобы дамы были счастливы? А? Он грубо толкнул меня. - Тебе бы это понравилось, не так ли? Не так ли? Вам нужен двадцатилетний мужчина, тот, кто сможет ВЫСТАВИТЬ » . Он вскочил на ноги, споткнувшись о стол, и тарелка рухнула на пол. «Это то, что я хочу. Я хочу встать, как мистер Фуюки! Как и мой они-сан , я хочу жить вечно!


Его сосед потянулся, чтобы дотронуться до его рукава; один из других мужчин приложил палец к губам. «Я хочу встать прямо, как раньше», - пропел Бизон своим певучим голосом, положив руки на грудь. «Такой же чопорный, как и в восемнадцать. О, скажите мне, ками сама , это слишком много, чтобы просить?


Когда никто не засмеялся, он остановился как вкопанный, слова сохли у него во рту. Все замолчали, и мужчина с хвостиком, маленьким, еле заметным жестом, даже не поднимая глаз, осторожно сжал губы большим и указательным пальцами. Улыбка Бизона растворилась. Он молча развел руками: Что? Что я сказал? Но человек с хвостиком уже вынул пальцы и делал вид, что хочет осмотреть свои ногти, как будто ничего не произошло. Кто-то смущенно закашлялся. Затем, почти как по сигналу, все разговоры сразу возобновились. Бизон оглядел стол. 'Какие?' - сказал он в шум. « Что? Но никто не обратил на него внимания. Все они повернулись в противоположные стороны, находя более интересные вещи, на которые можно было бы взглянуть, более важные вещи, о которых можно было бы поговорить, взбивая свои напитки, прочищая горло, закуривая сигары.


После долгого озадаченного колебания он очень, очень медленно сел. Он взял горячее полотенце, поднес его к лицу и сделал вдох и выдох. - Боже мой, - пробормотал он, опуская полотенце и с тревогой глядя туда, где тень медсестры мерцала на стене. «Это не может быть правдой . . . '


'Что он говорит?' - прошипела Ирина, наклоняясь ко мне. 'Что он говорит?'


«Не знаю», - пробормотал я, не глядя на нее. «Я не понял».


Некоторое время после этого разговор за столом велся на высокой, слегка натянутой ноте. Постепенно Фуюки поправился. В конце концов он вытер рот, свернул стакан в салфетку, положил в карман, затем запрокинул голову и некоторое время смотрел в потолок. Мужчины продолжали разговаривать, девушки снова налили себе напитки, и никто не упомянул об инциденте. Только Бизон не присоединился - он сидел в ошеломленной тишине, в один момент мрачно глядя на выпуклость на куртке Фуюки, где было спрятано стекло, а в следующий момент взглянул на зловещую тень Медсестры. Его щеки были влажными, глаза слезились, и всю оставшуюся ночь его адамово яблоко работало так болезненно, как будто он мог заболеть.


16


Изображение отсутствует


Нанкин, 9 декабря 1937 г. (по календарю Шуджин седьмой день одиннадцатого месяца)


В городе царит всеобщая паника. На прошлой неделе японские войска взяли Сучжоу, китайскую Венецию, и начали движение к северу от озера Тай Ву. Должно быть, они двигались быстро, двигаясь по дуге вдоль Янцзы и заходя с севера, потому что четыре дня назад пал Чжэцзян. Генерал Тан поклялся сделать все возможное, чтобы защитить нас, но ничто в нем не внушает доверия гражданам, и теперь почти любой, кто может себе это позволить, уезжает. «Это будет снова похоже на вторжение тайпинов», - шепчут они. Грузовики нагромождены, бедняки и отчаявшиеся цепляются за бока, машины с широким животом раскачиваются на крошечное расстояние. Я молюсь, чтобы пятнышки, которые вы иногда могли наблюдать, падают с боков грузовиков, когда они исчезают по направлению к железнодорожному парому в Сягуань, темные объекты, которые один или два раза падают и падают в замедленном движении на туманном фоне, я молюсь, чтобы они принадлежали : корзины или цыплята не привязаны. Я молюсь, чтобы они не дети бедных.


Сегодня Красный Крест вынес предупреждение. Они определили зону беженцев в центре университета, недалеко от нашего дома, к югу от железнодорожной линии, и призывают всех некомбатантов собраться там в целях безопасности. Большинство учебных кабинетов и офисов переоборудованы в общежития. Мне было интересно, нашел ли я решение своих тревог: в безопасной зоне не было бы речи о том, чтобы покинуть Нанкин, о недоверии Гоминьдану. И все же там я смогу защитить Шуджин.


Имея это в виду, сегодня я тайком отправился в зону, где я увидел толпы людей, скапливающихся у входа со своими постельными принадлежностями и вещами, и предупреждения о воздушном налете, звучащие над головой. У некоторых беженцев был скот на буксире, куры, утки и даже буйволы, и я видел, как одна семья спорила с властями о том, могут ли они привезти свинью. В конце концов их уговорили бросить животное, и оно, дезориентированное, растворилось в толпе. Я задержался некоторое время, наблюдая за свиньей, пока другой беженец в толпе не заметил ее, забрал ее и медленно повел обратно через толпу к воротам, где спор с чиновником начался снова и снова.


Я долго смотрел на эту толпу бедняков и странников, некоторые кашляли, некоторые небрежно сидели на корточках в сточной канаве, чтобы испражняться, что до сих пор должно быть практикой в некоторых сельских общинах. В конце концов я отвернулся, поднял воротник и пошел обратно к дому, склонив голову. Я не могу отвести Шуджин туда. Это было бы не лучше, чем тащить ее через Янцзы и обратно в Поянху.


Мы одни из последних, кто остался в переулке - остались только мы и несколько рабочих, которые работают на фабрике по производству парчи на Гофу-роуд. Они живут в общежитии в начале переулка и очень бедны - я сомневаюсь, что у них есть семья или места, куда можно бежать. Иногда я тайком стою на дороге и смотрю на нашу аллею, пытаясь увидеть ее глазами вторгшейся армии. Уверен, что мы будем в безопасности - аллея никуда не ведет и мало кто звонит, чтобы пройти мимо нашего дома. С запертыми ставнями вы не поверите, что здесь кто-то живет. В крошечном дворике перед домом, где Шуджин сушит овощи в неглубоких кастрюлях, я скопил несколько дзинов дров, запечатанных воском банок с арахисовым маслом, несколько мешков с зерном сорго и запасы сушеного мяса. Есть даже корзина сушеных мохнатых крабов - это роскошь! Я молюсь, чтобы я был должным образом подготовлен. У меня даже есть несколько старинных гробов с водой, потому что городское снабжение ненадежно, а древний колодец на нашей земле не подлежит сомнению.


Я сижу и пишу у окна, решетчатые ставни открываются, я смотрю прямо на улицу, и что я вижу? Женщина везет тележку в направлении ворот Шанъюань. Он завален матрасами, мебелью и мешками сои. Сверху на узелок привязан мертвец, совершенно голый. Может быть, ее муж или родственник, который ждал денег на похороны. Посмотри на это зрелище! Мы сошли с ума? Неужели мы так стремимся покинуть наш город, что не можем даже похоронить здесь своих мертвецов?


Изображение отсутствует


Нанкин, 10 декабря 1937 г.


У меня под локтем лежат две маленькие карточки. Справки о беженцах. Один для Шуджин, один для меня. Если настанет день, когда приедут японцы, мы будем носить их прикрепленными к нашей одежде. Я собрал их сегодня утром в Обществе Красной Свастики. Когда выглянуло солнце, я шел домой и снял кепку. Один из преподавателей сказал мне сделать это. Он решил не оставаться в Нанкине: он собирается направиться к реке, надеясь прорваться где-нибудь вверх по течению от Сягуаня и отправиться в Чунцин. Когда мы прощались, он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Если вы сегодня будете на солнце, снимите шапку. Получите загар на лбу. Я слышал, что гражданскому фуражку срывают, а если он побледнел на лбу, его принимают за военного ».


«Но мы же мирные жители», - сказал я.


«Да», - сказал он, глядя на меня с чем-то похожим на жалость в глазах. 'Да.'


«Мы гражданские лица», - повторил я, когда он ушел. Пришлось повысить голос. «И если до этого дойдет дело, японцы узнают нас как таковых и оставят нас в покое».


Я постоял некоторое время, мое сердце сердито билось, когда он исчез в коридоре. Прошло много времени, прежде чем я выбрался на улицу. Я прошел немного, затем оглянулся через плечо. Я был вне поля зрения кампуса, поэтому я быстро сорвал кепку, сунул ее в карман и прошел остаток пути домой, запрокинув голову, повернув лицо к солнцу, слова, которые мама сказала ей Смертное ложе пробегает мою голову: «Повернись лицом к солнцу, мой мальчик. Помните, что жизнь коротка. Всегда поворачивайся лицом к солнцу, когда есть возможность ».


Ночью пришел снег. Всю ночь я слушал приглушенную тишину, Шуджин совершенно тихо рядом со мной. Теперь ей приходится лечь на бок, потому что она становится большой, и я чувствую ее ступни, кончики ее пальцев холодные, когда они касаются моей кожи. Сейчас она такая тихая, что кажется почти прозрачной, как будто в один прекрасный день она может просто раствориться, оставив на своем месте ребенка. Так сдержано. Может быть, она думает, что сейчас решающие дни, когда наш ребенок подвергается воздействию первобытных человеческих сил - любви, истины, сострадания и справедливости - и, возможно, ей нужно сохранять спокойствие и концентрироваться, чтобы эти элементы пришли в их чистейшей форме. Она редко упоминает о своем уходе. Время от времени она спрашивает меня: «Чонгминг, что происходит? Что происходит на востоке? И каждый раз у меня нет слов для нее, только ложь: «Ничего. Ничего такого. Все как должно быть. Все под контролем генерала Тан ».


Когда мы сегодня утром отдернули занавески, на стеклах окон собрался конденсат, а снаружи снег лежал глубоко на земле. Обычно к полудню телеги превращают его в слякоть, но сегодня в Нанкине устрашающе тихо. По улицам движутся только армейские машины, и когда я пошел на рынок возле руин дворца Мин, чтобы купить замки для дверей, гвозди, чтобы забаррикадировать дом, я был удивлен, увидев, что лишь горстка торговцев устанавливала киоски, снежинки шипят на своих красных углях. Я купил замки у продавца, который взимал в десять раз больше обычной суммы. Они почти наверняка украдены, но, похоже, ему не составило труда их продать.


«Мистер Ши!»


Я отвернулся от киоска и был удивлен, увидев из всех людей профессора литературы из Шанхайского университета Лю Рунде. Я встречался с ним только однажды, и я не мог сразу понять, что он делал на рынке в Нанкине.


Я сложил руки в перчатках, поднял их над лицом и поклонился ему. «Как странно видеть вас здесь, в Нанкине, - сказал я, опуская руки».


«Как странно видеть вас, мистер Ши». На нем было традиционное мужское платье, руки были скрещены вокруг жаровни в обильных рукавах, и, что неуместно, западная шляпа с широкой серой лентой. Он вытащил жаровню из складок платья и наклонился, чтобы положить ее на землю, чтобы вернуть лук. «Как странно кого-нибудь увидеть. Я представил, что весь персонал университета Цзиньлин покинул город ».


'О нет. Нет нет. Не я.' Я затянул куртку у горла и попытался казаться непринужденным, как будто остаться здесь всегда было моим намерением. - Знаешь, моя жена ждет ребенка. Ей нужно быть рядом с больницами, городским поликлиникой. Прекрасный институт, одни из самых последних технологий ». Я топнул ногой несколько раз, как будто я не нервничал, а просто пытался держаться подальше от холода. Когда он больше ничего не сказал, я оглядел безлюдную улицу, затем наклонился к нему и сказал тихим шепотом: «Почему? Вы думаете, что я неразумный?


«Неразумно?» Он задумчиво оглядел улицу, через мое плечо, через гальванизированные крыши, в сторону востока, с задумчивым, напряженным выражением лица. Через некоторое время его лицо прояснилось, щеки слегка покраснели, и он снова посмотрел на меня с теплой улыбкой. 'Нет. Вовсе не неблагоразумно. Наоборот.'


Я моргнул, мое сердце забилось сильнее. 'Наоборот?'


'Да. О, давайте не сомневаться, что есть те, кто не верит в нашего президента - иногда кажется, что весь Китай потерял доверие к нему и бежит во внутренние районы. А как по мне? Я принял решение. Я бежал из Шанхая, я признаю это, но дни моих полетов закончились ».


«Есть те, кто говорит, что Тан слабый, не преданный. Что вы думаете об этих мнениях? Некоторые говорят, что японцы будут ходить по нему. Некоторые говорят, что придут в город и убьют нас в наших домах ».


'Тьфу! Некоторые люди слишком боятся перемен, если вы спросите меня. Чтобы стоять твердо, нужны такие люди, как мы, как вы и я, мастер Ши. Забыть трусливую, отсталую нацию, которую мы оставили позади, - показать веру в наш город, в выбор генерала нашим президентом. Иначе к чему мы придем? Стая белолицых трусов, вот что. Кроме того, у националистических сил есть все хитрости в рукаве. Вы только посмотрите туда, за восточные стены. Вы видите дым?


'Да.'


«Горящие дома за восточными стенами. Сожжены нашими людьми. Тем, кто говорит, что у Чан Кайши нет военной политики, скажите: выжженная земля. Политика выжженной земли. Пусть японцы не найдут ничего, на что они могут пропитаться во время марша. Это прикончит их в кратчайшие сроки ».


Я почувствовал неописуемое облегчение. Внезапно, после всего этого беспокойства, я получил подтверждение, убедился, что я не один. Стоя там, мне вдруг показалось, что я с очень дорогим старым другом. Мы говорили и разговаривали, снег падал нам на плечи, и когда в ходе нашего разговора мы обнаружили, что он и его семья живут, по совпадению, менее чем в полли вдали от Шуджина и меня, мы решили продолжить разговор в его доме. Мы дружно пошли, взявшись за руки, обратно к его дому, одноэтажной глинобитной хижине с соломенной крышей , без двора и без электричества, в которой живут старый Лю, его жена и их сын-подросток, темная маленькая тварь, которая, кажется, мои глаза были втерты в грязь.


Лю привез из Шанхая много вещей, иностранной роскоши: банки сгущенного молока и французские сигареты, которые мы курили, пока разговаривали, как пара модных парижских интеллектуалов. Ранее этим летом выяснилось, что старый Лю запер свой дом недалеко от Шанхайской набережной и отправил жену и сына впереди себя, сюда, в Нанкин, в то время как он остался в университете, спал в лекционном зале и держался на работе. настолько долго, насколько это было возможно. Когда в конце концов город был захвачен, он избежал захвата, спрятавшись в мусорной бочке на университетской кухне, и достиг Нанкина с огромным потоком крестьян, прямо перед японской армией, повсюду видя плоскодонки и сампаны, набитые эвакуированными, прячущимися под камышами. .


«Когда я приехал в Сучжоу, я воочию увидел японских солдат. Я видел, как они прыгали по каналам. Прыгают по воде, как демоны, арисаки звенят на спинах. Они настолько шустрые, что их ничто не может остановить. Рибен Guizi .


Услышав это, я почувствовал смутное беспокойство. Здесь, в уединении своего дома, Лю Рунде казался менее храбрым и рьяным, чем на улице, - время от времени он потирал нос или нервно поглядывал в сторону окон. Тогда мне пришло в голову, что, несмотря на его громкие слова, он может быть так же обеспокоен, как и я.


«Вы знаете, - сказал он, приподняв брови и наклонившись ко мне, одарив меня сухой улыбкой, - я даже видел Шанхай, весь город Шанхай, плывущий по равнинам вглубь суши?»


'Шанхай? Как это может быть?'


'Да. Вы думаете, что я сумасшедший. Или мечтает. Но это правда. Я стоял на откосе и видел, как Шанхай дрейфовал вглубь суши ».


Я нахмурился. «Я не понимаю».


Он посмеялся. 'Да! Этот взгляд! Точно такое же выражение было у меня на лице, когда я это увидел. Мне потребовалось время, чтобы поверить, что я не схожу с ума. Вы знаете, что я на самом деле видел?


'Нет.'


«Я видел панику жителей Шанхая. Они разобрали целые здания. Целые фабрики. Вы можете себе это представить? Их везут вглубь суши на джонках и пароходах на юго-запад, в Чунцин. Я видел турбины, плывущие по Янцзы, целую фабрику, текстильную фабрику . . . ' Он протянул руку и изобразил веселое покачивание лодки на горизонте. «Весь Шанхай идет вверх по течению в Чунцин».


Он улыбнулся мне, поощряя ответ, но я промолчал. Что-то здесь было не так. Ранее жена Лю поставила на стол пирог с тертым каштаном. Он был украшен яичным белком иероглифом на удачу, и теперь мой взгляд привлек этот знакомый персонаж. Я поднял глаза на коридор, туда, где она удалилась, затем снова бросил взгляд на пирог. Я подумал о ее прежнем поведении - странно замкнутом - и внезапно картина прояснилась.


Конечно. Конечно. Я видел это сейчас. Я взглянул на старого Лю с его морщинистым лицом и седеющими волосами и понял. Он вел ту же битву со своей женой, что и я с Шуджин. Несомненно, он боится японцев, но он больше боится лет суеверий и отсталых убеждений. Мы с Лю находимся в одной постели, и, в отличие от старой поговорки, нам снится один и тот же сон.


«Старый Лю». Я наклонился немного ближе и сказал тихим шепотом: «Прости меня». Я сглотнул и постучал пальцами по столу. Это было неловко сказать. «Простите, если я вас не понял. Думаю, ранее вы сказали, что японцев нечего бояться ».


При этом лицо Лю изменилось. Он сильно покраснел и навязчиво потер нос, как будто пытался не чихать. Он выпрямился на стуле и взглянул в том направлении, куда отступила его жена. «Да, да», - грубо сказал он. «Да, это именно то, что я сказал». Он поднял укоризненный палец. «Мы должны стараться помнить об этом: те, кто сомневается в Гоминьдане, всегда будут смотреть на нас, ища веры в наших глазах. Сохраняйте веру, Мастер Ши, сохраняйте веру. Мы будем делать правильные вещи «.


Когда я шел домой по снегу, я старался держать голову высоко. Сохранить веру. Мы поступаем правильно . Но я вспомнил кое-что еще о нашей встрече, что меня беспокоило. Пока мы разговаривали на рынке, я заметил, что женщины Нанкина прячутся. Я наблюдал за ними во время разговора, поглядывал через плечо профессора и до сих пор совершенно об этом забыл. Они, как обычно, пришли на рынок, но все были в платках на головах, а их лица были почернены углем. Они ходили почти согнувшись вдвое, как старые старухи, хотя я знал, что многие из них были молоды.


Я внезапно разозлился. Я знал, чего они боятся от рук японцев. Я знал, что они прячутся, обращаются внутрь, как впадающие в спячку животные, исчезают внутри себя. Но должно ли это случиться? Должен ли измениться цвет в нашей стране? Мы, китайцы, целый народ, весь трусливый, отсталый народ, мы исчезаем в нашем ландшафте. Бежать и прятаться. Хамелеонизируя себя в миллионы очертаний, нацарапанных на сухих камнях и камнях пустыни Гоби. Мы лучше исчезнем и погрузимся в нашу землю, чем встанем прямо и посмотрим японцам в глаза.


17


Джейсон сказал, что дом принадлежал матери домовладельца, что она сильно заболела, может быть, сумасшедшая, а нижние этажи пришли в такое запустение, что стали непригодными для проживания. Вокруг закрытых окон всегда висели тучи комаров, и Светлана сказала, что там были привидения. Она рассказала нам, что японцы верили в странное существо: крылатого гоблина, пернатого горного человека - они называли его Тэнгу - похитителя людей, который мог летать так же легко, как мотылек. Светлана клялась, что слышала шорох в саду и видела, как что-то тяжелое пробирается сквозь хурму. "Шшш!" - говорила она, драматически прерываясь посреди рассказа, прижимая палец к губам. 'Ты это слышал? Снизу?


Джейсон посмеялся над ней, Ирина снисходительна. Я ничего не сказал. Что касается призраков, я не собирался ничего говорить. Мне очень понравился этот дом и его причуды - я скоро привык к облупившимся стенам, заплесневелым, закрытым комнатам, рядам вышедших из употребления электрических обогревателей котацу в кладовых - но были времена в моей комнате, так близко к забаррикадированным крыло, которое я чувствовал как последняя линия защиты. Защита от того, чего я не знал. Крысы? Пустота? Я не был уверен. Я так долго жил в одиночестве, что мне следовало бы привыкнуть к огромным пустым пространствам, прижимавшимся к стенам моей спальни по ночам, но в Такаданобабе бывали времена, когда я просыпался ночью, окоченевший от страха, убежденный, что кто-то просто прошел мимо двери спальни.


«Здесь что-то ждет», - сказал Ши Чонгминг, когда впервые увидел дом. На следующий день после того, как банда Фуюки вошла в клуб, он позвонил. Он хотел меня видеть. Вот что мне понравилось - его выбор слов: он хотел меня видеть . Я взволнованно торопился, покупал чай с пирожными и убирался в комнате, пока он шел через Токио в Такаданобабу. Теперь он стоял в коридоре в своей жесткой манере, прижав руки к бокам, его глаза смотрели вдаль, в темноту коридора. «Что-то ждет своего открытия».


«Он очень старый». Я варил чай на кухне, зеленый чай и купил моти из каштанов - маленькие лепешки из бобовой пасты, завернутые в скромную полупрозрачную бумагу. Я надеялся, что он не понимает, как я нервничаю. «Хотел бы я увидеть это, когда он был впервые построен. Он пережил землетрясение в Канто , он даже пережил бомбардировку. Здесь многое произошло. Очень много.


Я разложила пастельно-бледные моти на небольшом лакированном подносе, ослабив бумагу на каждой, так что обертки открылись, как лепестки цветов, обнажающие секретные толстые тычинки. Я никогда не готовил японскую еду, и у меня не было причин полагать, что Ши Чонгминг ее оценит, но я хотел сделать все правильно, а не испортить, и я провел много времени, выбирая угол наклона. который ставит чайник на поднос. Японцы говорят, что сначала человек ест глазами. К каждому объекту нужно внимательно относиться, детально рассматривать его влияние на соседей. Рядом с горшком я поставил маленькие японские чашки - больше похожие на глиняные миски, чем чашки - взял поднос, свернул в коридор и увидел, что Ши Чонгминг подошел к ставням и стоял с поднятыми руками, как будто он был ощущение проникающего в них тепла солнца. На его лице было выражение особой сосредоточенности.


- Мистер Ши?


Он повернулся ко мне. В пегих тенях коридора он внезапно показался бледным. 'Что за этим?'


'Сад. Открой это.'


Он колебался мгновение, затем отодвинул экран и уставился в грязное окно. В ярком белом солнечном свете сад был бездыханным и неподвижным, в этом тикающем, пульсирующем зное ничего не двигалось. Деревья и лианы казались пыльными и почти нереальными. Ши Чонгминг долго стоял, пока я не понял, дышит он или нет. - Я бы хотел пойти в сад, если можно. Давайте пить чай в саду ».


Я никогда там не был. Я даже не был уверен, что к нему есть доступ. Русские оба ушли, поэтому мне пришлось разбудить Джейсона и спросить. Он подошел к двери, скомканный и зевая, натягивая футболку - сигарету в зубах. Он молча оглядел Ши Чонгминга с головы до ног, затем пожал плечами. 'Да, конечно. Есть способ. Он провел нас туда, где, всего в двух комнатах от моей, незапертая дверь вела на крошечную деревянную лестницу.


Я был поражен. Я не понимал, что там спускаются лестницы - я представлял, что первый этаж полностью запечатан. Но там, у подножия темного подъезда, была одна комната, без мебели, только сугробы мертвых листьев на каменном полу. Перед нами была разорванная бумажная ширма седзи , окрашенная в зеленый цвет в свете подводного света сада за ней. Ши Чонгминг и я на мгновение постояли, глядя на него.


«Я уверен, что присесть негде будет», - сказал я.


Ши Чонгминг положил руку на экран. Что-то механическое, ядерное гудение, подобное маленькому генератору, может быть, один из кондиционеров в Соляном здании, эхом отдавалось извне. Он остановился на мгновение, затем потянул. Экран был ржавым: он сопротивлялся на короткое время, затем внезапно откатился, откатываясь назад, и горькая извилистая подбрюшье джунглей залила дверной проем зеленью. Мы стояли молча, глядя на него. Глициния, такая же толстая и мускулистая, как деревянные запястья бойца, так долго игнорировалась, что больше не цвела, а превратилась в живую клетку, тянущуюся наружу от дверного проема. Волосный мох и тропические лианы обвивались вокруг него, комары парили в его темных пространствах, неопрятная хурма и клен боролись за пространство, украшенное мхом и плющом.


Ши Чонгминг вышел в заросли, быстро двигаясь на своей трости, желто-зеленый свет падал на затылок его странной головы. Я последовала за ней, осторожно ступая, балансируя поднос. Воздух был наполнен жарой, насекомыми и жгучими, горькими древесными соками. Огромный крылатый жук выскочил из-под моих ног на шарнире, как рукотворная птица, и вылетел из подлеска к моему лицу. Я сделал шаг назад, чтобы избежать этого, пролив немного чая на лакированный поднос, и смотрел, как он по спирали ускользнул от моего лица и вверх, кристаллический и механический, щелкнув-щелк-щелкнув, в ветви. Он сел надо мной, большой, как крапивник, расправил свои полированные каштановые крылья и начал издавать электрический гудок, который я принял за генератор. Я смотрел на него в восторге. « Полу-но-коэ поэта Басё» , - подумал я. Голос цикады. Самый старый звук в Японии.


Впереди меня на поляну показался Ши Чонгминг. Я последовал за мной, выйдя на свет, пожимая паутину на моих руках и щурясь от солнца на сверкающее белое Соляное здание, плоское на фоне голубого неба. Сад был даже больше, чем я себе представлял: слева от меня лежала заболоченная территория, пруд с лотосами, забитый гниющими листьями, облака мошек парили в тени гигантского айра, который плыл в него.


Рядом с этим, среди покрытых мхом и заброшенных останков японского сада камней, остановился Ши Чонгминг. Он оглядывался через сад, его голова двигалась из стороны в сторону, как будто он пытался мимолетно увидеть что-то, как человек, который позволил собаке сбежать в лес и пытается ее увидеть с высоты птичьего полета. окраины. Он был так сосредоточен, что я повернулся и посмотрел в том же направлении. Спрятавшись за бамбуковыми зарослями, я мог видеть проблески защитных решеток красного цвета на окнах первого этажа, я мог видеть разрушающийся декоративный мост через пруд с лотосами, но я не мог видеть, что так привлекло внимание Ши Чонгминга. Я снова посмотрел в его глаза, проследил их траекторию и в конце концов поселился в районе каменной скамьи и каменного фонаря, последний стоял рядом с прудом с лотосами.


- Мистер Ши?


Он нахмурился и покачал головой. Потом он, казалось, пришел в себя, впервые заметив, что я несу поднос. 'Пожалуйста.' Он взял это у меня. «Пожалуйста, сядьте. Давайте пить.'


Я нашел несколько заплесневелых паровых стульев, и мы сели на краю сада камней в тени, вне досягаемости белых вспышек солнечного света. Было так жарко, что мне приходилось делать все очень медленно - наливать чай, передавать Ши Чонгмингу моти на индивидуальном лакированном подносе. Он взял поднос и осмотрел его, затем взял вилку и осторожно провел линию по центру торта, разрезая его так, чтобы он распался на две половинки. Моти являются мучнистой, бледным цветом , пока не будет открыт, когда он обнаруживает поразительный пурпурно-красные вставки, как сырое мясо против щепки пастели кожи. Лицо Ши Чонгминга мгновенно изменилось, когда он это увидел: я видел, как он колебался, а затем вежливо поднес ко рту очень маленький кусок. Он осторожно жевал его, болезненно глотая. «Как будто он боится есть», - подумала я.


«Скажи мне, - сказал он наконец, потягивая чай и поглаживая рот платком, - ты выглядишь намного счастливее, чем когда я впервые встретил тебя. Ты? Тебе здесь, в Токио, хорошо?


« Счастливы? Я не знаю. Я об этом не думал ».


«Тебе есть где жить». Он поднял руку к дому, к галерее верхнего этажа, где несколько пухлых облаков отражались в грязных окнах. «Безопасное место для жизни. И денег у тебя достаточно ».


'Да.'


- А тебе нравится твоя работа?


Я посмотрел на тарелку. 'Вроде, как бы, что-то вроде.'


«Вы работаете в клубе? Вы сказали, что работаете по вечерам ».


«Я хозяйка. Это не интересно ».


«Я уверен, что это не так. Я немного знаю об этих клубах, я не тот невежественный старик, каким выгляжу. Где ты работаешь? Есть две главные области - Роппонги и Акасака ».


«Йоцуя». Я неопределенно махнул рукой. «Большое здание в Йоцуе. Черный.'


«Ах да, - задумчиво сказал он. "Да, я делать знаю.


Что-то в его голосе заставило меня поднять глаза. Но он не смотрел на меня, вместо этого его молочные глаза были сфокусированы в воздухе, как будто он думал о чем-то очень загадочном.


«Профессор Ши? Вы пришли рассказать мне о фильме?


Он склонил голову, его глаза все еще были отстраненными. Это не было ни да, ни нет. Я ждал, что он продолжит, но он этого не сделал, казалось, на какое-то время он забыл, что я был там. Затем он внезапно сказал тихим голосом: «Вы знаете? Скрыть прошлое - не такая уж редкость ».


'Какие?'


Он задумчиво посмотрел на меня, как будто думал не о Нанкине, а, скорее, обо мне. Я смотрела на него в ответ, мое лицо становилось все краснее и краснее.


« Что? '


«Это не такая уж необычная вещь. Это уловка, основанная только на молчании ».


«Я не понимаю, о чем вы говорите».


Он сунул руку в карман и вытащил что-то похожее на маленького журавля-оригами размером со спичечный коробок, сделанное из ярко-красной и фиолетовой бумаги васи . Его голова была запрокинута, крылья резко расправлены. «Посмотри на это - на эту прекрасную птицу». Он положил журавль мне на ладонь. Я смотрел на это сверху вниз. Это было тяжелее, чем казалось; казалось, он был обвязан вокруг основания сложной структурой из резиновых лент. Я вопросительно посмотрел на него. Он кивал, глядя на птичку. «Представьте себе, что эта спокойная птичка - прошлое. Представлять себе.'


Я посмотрел на кран, не понимая. Потом я увидел, что что-то происходит. Это было трепетно. Я чувствовал дрожь в запястье, руках, по всей коже. Пурпурные крылья дрожали. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но птица, казалось, взорвалась. Из его центра выскочило что-то красное и устрашающее, как валет из ящика: отвратительное лицо китайского дракона бросилось в меня, заставив бросить его и вскочить. Мой стул опрокинулся, и я стоял, дрожа, вытянув руки, глядя вниз, туда, где странный дракон из бумажной гармошки дергался и вертелся на земле, а резиновые ленты разматывались.


Ши Чонгминг нацепил его на трость, поймал и скомкал в карман. «Не волнуйся. Я не волшебник ».


Я взглянул на него, мое лицо было красным, мое сердце колотилось.


«Это всего лишь детская уловка. Не смотрите так растерянно. Пожалуйста сядьте.'


Через некоторое время, когда я был уверен, что дракон не выскочит из кармана, я взял свой стул и сел, осторожно глядя на него.


«Я имею в виду, что вы должны понять, что когда вы говорите о прошлом, это все равно, что выставить шар фосфора под облачным небом. В прошлом есть преобразующая энергия. Энергия ветра или огня. Нам нужно уважать что-то столь разрушительное. И вы просите войти прямо в это, не задумываясь? Это опасная земля. Вы должны быть уверены, что хотите идти вперед ».


«Конечно, я», - сказал я, все еще наблюдая за ним настороженно. «Конечно, хочу».


«Был один профессор, который хотел сделать все возможное для своего университета в Китае». Ши Чонгминг сидел чопорно, держась за чашку, его ноги были близко друг к другу. Говоря это, он не позволял своим глазам встречаться с моими, а обращался своими словами к воздуху. «Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Этот профессор слышал, что в Гонконге была компания, производящая китайскую медицину, которая хотела вместе с университетом провести научный взгляд на традиционные методы лечения. Он знал, насколько важно, чтобы его университет выиграл это партнерство, но он также знал, что его исследовательской группе придется найти что-то особенное, чтобы заинтересовать компанию ». Ши Чонгминг подался вперед и понизил голос: «Однажды он услышал слухи, через странные и неназванные сети, шепот тонизирующего средства, оказывающего замечательные эффекты. Поговаривали, среди прочего, что он излечивает хронический диабет, артрит и даже малярию ». Он приподнял брови, глядя на меня. «Можете ли вы представить себе, как это было бы поразительно, если бы это было правдой?»


Я не ответил. Я все еще чувствовал себя неуютно, все еще опасаясь Ши Чонгминга и бумажного дракона в его куртке. Я не знал, чего я ожидал от этой встречи - может быть, его согласия или просто большего упорства. Чего я не ожидал, так это сосредоточенного, решительного взгляда на его лице, когда он говорил.


Профессор знал, что, если бы его университет смог найти ингредиенты в этом тонике, у них был бы шанс выиграть партнерское соглашение. Ему потребовалось много тяжелой работы и много секретных расследований, но, в конце концов, он разыскал человека, который, как говорили, обладал тоником. Была только одна проблема. Этот человек жил в Японии ».


Он поставил чашку и немного выпрямился на стуле, крепко положив обе руки на бедра, как будто он был маленьким ребенком на исповеди. «Я не был полностью честен с университетом Тодай. У них сложилось впечатление, что меня интересует, какие китайские традиции принесла домой японская армия. И, по большому счету, это правда. Но это еще не все. Я получил свой пост в Todai по одной причине: чтобы попасть в Японию и найти ингредиенты ».


- Вы имеете в виду, что солгали. Вы солгали им, чтобы получить свое общение ».


Он криво улыбнулся. «Если вы хотите так выразиться. Да, я солгал. На самом деле я нахожусь в Токио, чтобы обеспечить будущее своего университета. Если бы я смог найти, что это за загадочная субстанция, все изменилось бы - не только для меня, но и для сотен других людей ». Он устало потер глаза. «К сожалению, мое прибытие в Токио не было концом охоты. Скорее, это было начало. Человек, с которым я хочу поговорить, очень пожилой, ему больше восьмидесяти лет, и он один из самых влиятельных людей в Японии. Его окружают люди, которым категорически запрещено разговаривать, и большая часть информации, которая выходит из него, является слухами и суевериями ». Ши Чонгминг улыбнулся. «Короче говоря, я наткнулся на стену».


«Я не знаю, зачем вы мне это говорите. Это не имеет ничего общего со мной ».


Он кивнул, как будто на этот раз я был прав. «За исключением того, что, когда он чувствует себя хорошо, он иногда посещает клубы хостесс в Токио. да. И одно из мест, где его иногда видят, - это тот самый клуб, в котором ты работаешь. Может, теперь ты понимаешь, как работает мой разум ».


Я остановился, прижав чашку к губам, глядя ему в глаза. Все становилось яснее. Ши Чонгминг говорил о Дзюндзо Фуюки.


'Да?' - сказал он довольно лукаво, глядя на мой удивленный взгляд. 'Что это? Я тебя расстроил?'


«Я знаю, кого ты имеешь в виду. Я думаю, что встречал его. Дзюнзо Фуюки.


Глаза Ши Чонгминга блестели, умные и проницательные. «Вы познакомились с ним», - сказал он, подойдя немного вперед. «Мои инстинкты были правильными».


- Он в инвалидном кресле?


'Да.'


«Профессор Ши». Я медленно опустил чашку. «Дзюнзо Фуюки - гангстер. Вы знали об этом?


'Конечно. Это то, что я вам говорил. Он оябун , крестный отец гуми Фуюки » . Он взял свою чашку, сделал несколько небольших глотков чая и вернул ее на стол. Казалось, он выпрямился в полный рост, в своей парадной военно-парадной манере. «Теперь вот о чем я хочу вас спросить. Фуюки иногда дружит с хозяйками клубов. Иногда он развлекается в своей квартире, где, я уверен, он хранит ингредиент, который мы обсуждаем. Он тоже любит выпить, и я уверен, что иногда он теряет бдительность. Я думаю, может он поговорит с тобой. Я думаю, вы сможете узнать истинную природу ингредиента ».


«Я уже видел это. Я имею в виду, я видел, как он что-то брал . Что-то - а . . . ' Я поднял большой и указательный пальцы на дюйм друг от друга, чтобы указать размер пузырька медсестры. «Жидкость. С коричневатым порошком в нем.


Ши Чонгминг долго смотрел на меня. Он потер губы, как будто они потрескались. В конце концов он сказал сдержанным голосом: «Коричневато-коричневый?»


- Разве вы не этого ожидали?


«Нет, нет, конечно», - сказал он, вынимая из кармана носовой платок и вытирая лоб. «Это именно то, что я ожидал. Порошок. Отвар ». Он закончил гладить себя по лбу и вернул платок в карман. - Итак . . . ' - сказал он, и я мог сказать, что это была попытка сохранить спокойный голос. «Вот здесь вы можете мне помочь. Мне нужно знать, что это за порошок.


Я сначала не ответил. Я наклонился вперед, осторожно поставил чашку на поднос и сел, положив руки между колен, согнувшись, глядя на чашку, думая о том, что он говорит. Когда прошло много времени, я откашлялся и посмотрел на него. «Вы говорите мне, что в обмен на то, что я узнаю, что это за порошок, вы дадите мне посмотреть фильм?»


«Не воспринимай это всерьез. Вы не можете понять, насколько это опасно. Если кто-нибудь когда-либо знал или подозревал, что я задаю вопросы . . . ' Он поднял палец с напряженным лицом. « Он никогда не должен знать, что я задаю вопросы. Вы не можете подойти к нему напрямую. Вы должны работать с максимальной осмотрительностью. Даже если на это уйдут недели, месяцы ».


«Я не спрашивал тебя об этом. Я сказал, если я это сделаю, вы дадите мне посмотреть фильм? »


"Вы сделаете это?"


«Вы дадите мне посмотреть фильм?»


Он не моргнул. Его лицо не изменилось. Он посмотрел на меня каменным взглядом.


'Хорошо? Вы мне покажете ...


«Да», - сказал он резко. 'Да. Я буду.'


Я заколебался, открыв рот. 'Вы будете?'


'Да.'


«Значит, оно существует», - сказал я. «Он существует. Это не я изобрел?


Он вздохнул, опустил глаза и устало приложил руку к виску. «Он существует», - пробормотал он. «Вы не изобрели это».


Я опустил голову, потому что улыбка расплылась по моему лицу, и я не хотел, чтобы он это видел. Мои плечи дрожали, и мне пришлось положить большой и указательный пальцы по обе стороны от носа и встряхнуть головой, облегчение появилось, как пузыри смеха в моих ушах.


- А теперь ты будешь или не хочешь? он сказал. 'Ты мне поможешь?'


Наконец, когда я перестал улыбаться, я опустил руку и посмотрел на него.


Он казался еще меньше, мятой и хрупкой в потертой куртке, накинутой на плечи. Его глаза сфокусировались на точках, и на переносице выступил легкий пот. 'Вы будете?'


Какая замечательная вещь. Заключить сделку со стареющим профессором, который, насколько я знал, мог быть таким же безумным, как все меня называли. Разве то, что люди делают для душевного спокойствия, не является постоянным сюрпризом? Мы сидели целую вечность, глядя друг на друга, звуки стука насекомых у меня в голове, в то время как над нами самолеты, направлявшиеся на Нариту, оставляли следы пара по раскаленному синему небу. Наконец я кивнул. «Да», - тихо сказал я. 'Да. Я сделаю это.'


На первом этаже были ворота на улицу, образующие туннель под верхним этажом дома. Когда Ши Чонгминг ушел ранним днем, было неожиданностью обнаружить, что ржавый ключ в замке все еще работает, и что старые ворота все еще можно было открыть с трудом, позволяя ему выйти прямо на улицу. . «В Китае, - сказал он мне, стоя в дверном проеме со спущенной шляпой, - мы не думаем о времени так, как на Западе. Мы верим в наше будущее . . . что наше будущее можно увидеть в нашем прошлом ». Его взгляд снова переместился в сад, как будто кто-то прошептал его имя. Он поднял руку, как будто чувствовал воздух или дыхание в ладонях.


Я повернулся и пристально посмотрел на каменный фонарь. - Что ты видишь, Ши Чонгминг? Я сказал. 'Что ты видишь?'


Он ответил спокойно и мягко. «Понятно . . . Сад. Я вижу сад. И я вижу его будущее. В ожидании раскрытия.


Когда он ушел, я запер за ним ворота и на мгновение постоял в тени туннеля, где штукатурка падала с нижней стороны верхнего этажа, обнажая покрытые паутиной серые станки. Я посмотрел на сад. У меня здесь был образ матери и отца домовладельца - ее сабо, стучащее по ступенькам тоби-иши , алый зонтик, возможно, гребешок из беленой кости в форме бабочки, случайно уроненный и забытый, брошенный под покров из листьев, где он оставался скрытым и с годами изменялся и медленно превращался в камень. Синтоизм помещает духов в деревья, растения, птиц и насекомых, но в Токио было мало зеленых зон, и единственными цветами были нитки пластиковых цветков сакуры, висящие у магазинов во время фестивалей. Вы никогда не слышали пения птиц. Может, подумал я, всем духам города пришлось запихнуться в такие забытые места.


В тот момент, стоя в тени, зная, что у Ши Чонгминга есть фильм, который проясняет то, что со мной произошло, то, что, как я полагал, я прочитал в маленькой оранжевой книжке все эти годы назад, я знал, что ответ я разыскиваемый был где-то совсем рядом - что скоро я протяну руку в воздух и обнаружу, когда я отдернул руку, что он подкрался ко мне и крепко застрял в моей ладони.


18


Изображение отсутствует


Нанкин, 12 декабря 1937 года (десятый день одиннадцатого месяца), поздно вечером.


Я пишу это при свете единственной свечи. Мы не можем рисковать керосином или электрическими лампами. Мы должны сделать так, чтобы наши постройки выглядели необитаемыми.


Вчера весь день мы слышали взрывы со стороны Террасы Дождевых Цветов. Я сказал Шуджину, что это, должно быть, наши военные взрывают траншеи за городской стеной или разрушают мосты через канал, но на улицах я слышал, как люди шепчутся: «Это японцы. Японский.' Затем, сегодня днем, после долгого периода молчания, произошел мощный взрыв, потрясший город, заставив Шуджин и меня прекратить то, что мы делали, и повернуться друг к другу со смертельно бледными лицами.


«Ворота», - крикнул мальчик с улицы. «Ворота Чжунхуа! Японский!'


Я подошел к окну и смотрел, как он стоит, широко раскинув руки, ожидая, что ставни распахнутся, и голоса будут отвечать ему, как обычно. Обычно мы живем на улицах, но в этом случае все, что можно было услышать по соседству, - это тайное заграждение дверей и ставен. Вскоре мальчик заметил тишину. Он уронил руки и поспешил прочь.


Я повернулся. Шуджин сидела, как каменная колонна, ее руки были аккуратно сложены, ее длинное лицо было неподвижным, как мрамор. На ней было домашнее ципао и брюки бронзового цвета, из-за которых ее кожа казалась почти бескровной. Некоторое время я смотрел на нее, стоя спиной к открытым ставням, на холодной улице позади меня тихо. Свет в городе в наши дни очень странный, очень белый и ясный: он заливал комнату, освещая ее кожу в мельчайших деталях - как будто я сидел очень близко к ней. Я смотрел. Ее лицо, шея и руки были покрыты крошечными бугорками, похожими на гусиную кожу, а ее веки казались почти прозрачными, как будто я мог видеть, как под ними движутся ее тайные страхи.


В тот момент, когда я посмотрел на нее, во мне, казалось, поднялось что-то элементарное, что-то со вкусом шафрана и густого дыма от кастрюль в Поянге, что-то, что заставило меня задохнуться, вызвало слезы на моих глазах. Я парил, тревожно переходя с ноги на ногу, колеблясь при выборе слов: Шуджин, я ошибаюсь, а ты прав. Не могу передать, как я боюсь. Уезжаем из города. А теперь побыстрее, сделай гуоба, пойдем паковать, пойдем. К полуночи мы будем в гавани Мейтан . Или, что более достойно, Шуджин, план немного изменился . . .


- Шуджин, - начал я. - Может, Шуджин . . . мы должны-'


'Да?' Она с надеждой посмотрела на меня. «Может, нам стоит . . . ? '


Я собирался ответить, когда позади меня раздался неистовый визг, и что-то вылетело в окно, ударившись мне в затылок, и я, спотыкаясь, бросился вперед. Мгновенно комната наполнилась ужасным звуком. Я вскрикнул, лежа на полу, закрыв голову руками. В суматохе чаша разбилась, вода залила стол, и Шуджин вскочила, в панике опрокинув стул. Над головой что-то большое и темное яростно рикошетировало от стены к стене. Осторожно, прикрыв лицо руками, я поднял глаза.


Это была птица, огромная неуклюжая птица, отчаянно хлопавшая, катапультировалась в стены и отскакивала от пола. Повсюду летали перья. Шуджин была на ногах и с удивлением смотрела на нее, когда она визжала и грохотала, заставляя все рушиться. В конце концов он исчерпал себя. Он упал на пол и некоторое время уныло прыгал, натыкаясь на стены.


Шуджин и я сделали шаг вперед и недоверчиво посмотрели на него. Это был золотой фазан. Птица, которую некоторые говорят, символизирует Китай. Невероятный. До сегодняшнего дня я видел только золотого фазана на картинах, я не мог бы быть более удивлен, если бы сам фен-хуан пролетел через окно. Его оранжевые перья были такими яркими, как будто в центре нашего дома зажгли огонь. Каждый раз, когда я делал шаг вперед, он отпрыгивал, пытаясь убежать, сталкиваясь с мебелью. Я не мог понять, почему он ворвался сюда. И только когда птица отчаянно подпрыгнула в воздухе и прошла довольно близко ко мне, я увидел ее глаза и понял.


«Отойди», - сказал я Шуджину, схватив мой парчовый чанпао со стула, подобрал его и закинул , как сеть, на птицу. Он запаниковал, подпрыгнул, взмахнул крыльями и поднял примерно фут или около того в воздух, и на мгновение казалось, что платье двигалось по комнате независимо - ярко раскрашенный дух скользил по полу. Затем я присел рядом с ним, быстро схватив птицу обеими руками. Я выпрямился, осторожно снял птицу, обнажив сначала ее маленькую голову, ее незрячие глаза, затем крылья, чтобы Шуджин могла видеть.


«Это слепо», - пробормотал я.


'Слепой?'


'Да. Может быть, взрывы в Чжунхуа…


'Нет!' Руки Шуджин метнулись к ее лицу. 'Нет. Это самое худшее, самое худшее! Золотой фазан! Птица Китая. И ослеплен руками японцев ». Она впилась пальцами в кожу головы, как сумасшедшая, и отчаянно оглядывала комнату, словно пытаясь найти чудодейственный способ спастись. «Это правда - теперь это действительно произойдет. Земля, наша почва. Японцы собираются нанести вред земле - они собираются уничтожить линии драконов в земле и ...


'Тихо. Не существует такой вещи, как линия дракона…


«Они уничтожат линии драконов, и тогда в Китае не будет ничего, кроме засухи и голода. Ослепят всех фазанов, не только этого. Все они. И все люди тоже. Нас убьют в наших кроватях и…


«Шуджин, пожалуйста. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Это всего лишь птица ».


'Нет! Не только птица - фазан золотой! Мы все умрем ». Она ходила по комнате кругами, беспорядочно и в лихорадке, отчаянно разводя руками вверх и вниз. «Президент, ваш драгоценный президент, ваш верховный арбитр, сбежал, как загнанная собака, весь путь в Чунцин, и все, что осталось в Нанкине, - это бедняки, больные и…»


« Хватит! '


'Ой!' - воскликнула она, опустив руки и глядя на меня с сильнейшей болью. - Ой, вот увидишь! Вот увидишь! Я прав . И с этими словами она выбежала из комнаты, топая ногами по лестнице.


Я долго стоял, глядя ей вслед, кровь стучала в висках, удивляясь, что все так быстро изменилось. Я был готов уступить ей, приготовился бежать из города. Но ее насмешки заставили меня броситься в защиту позиции, в которой я совершенно не уверен.


Я мог бы стоять там вечно, глядя на пустую лестницу, если бы фазан не начал сопротивляться. Я устало взял его за ноги в одну руку и быстро взмахнул им в воздухе быстрым, изгибающимся движением, которому мама научила меня в детстве, и вращая им на боку, как будто я стряхивал воду с тряпки, один, два раза, пока у птицы была сломана шея, и у меня остался только сгусток перьев. Я запер ставни и отнес мертвую птицу, чуть поднимая крылья в смертельной судороге, на кухню.


Я редко хожу на кухню Шуджин, но теперь это было единственное место, где я хотел быть. Это меня утешило. Когда я был мальчиком, я сидел на полу на кухне и смотрел, как мама бросает цыплят в кипящую воду, чтобы размягчить перья. Теперь я наполнил горшок водой, зажег огонь и подождал, пока пузыри поднимутся на поверхность. Двигаясь в оцепенении, я ошпарила птицу, держа ее за ноги, затем села за стол, ощупывала ее, царапая булавочные перья на груди, позволяя мыслям сосредоточиться на знакомой картине кухни моей матери. Я вспомнил ее лицо в те дни, когда бизнес моего отца не начал процветать, и мы могли позволить себе аму , когда она проводила весь день на кухне, терпеливо упаковывая приготовленных уток в соль, заворачивая их в ткань для хранения, наматывая птичьи кишки на шпажку, чтобы просушить в кладовой. Чан Кайши, тупо подумал я, хочет, чтобы Китай смотрел вперед. Но разве нации так просто вырвать историю изнутри?


Я закончила ощипывать птицу и осторожно сунула ее голову под крыло, привязав веревкой, как раньше делала моя мама, как китайские женщины делали на протяжении многих поколений. Затем я положил его в горшок и сел, сверкающие влажные перья прилипли к моим рукам, и смотрел, как кровавая пена поднимается на поверхность.


Изображение отсутствует


Нанкин, 13 декабря, вторая половина дня


Прошлой ночью я заколол дом, прибив деревом все окна и двери. (Шуджин не поможет, потому что ее суеверия говорят ей, что забивание гвоздя вызовет уродство нашего ребенка.) Весь вечер мы слышали странные звуки, доносящиеся с востока, и, прежде чем лечь спать, я поставил железный пруток на экран духа. . Кто знает, смогу ли я им воспользоваться, если в этом возникнет необходимость? Этим утром нас разбудил далекий гул, похожий на гром, и полчаса назад Шуджин наполнила кастрюлю, чтобы сварить лапшу на обед. Когда она пошла ополоснуть пальцы, кран дернулся и затрясся, и из него потекла только жидкая коричневая жидкость. Что это значит? Означает ли это, что японцы -


Это происходит даже тогда, когда я пишу! Единственная лампочка над головой только что погасла. Теперь мы . . . Мы в полумраке, и я почти не вижу своих слов на бумаге. Снаружи дома ужасен предсмертный вой отказавшей техники. Город закрывается на ушах. Шуджин роется на кухне, пытаясь найти наши масляные лампы, и в конце переулка я слышу чей-то истерический крик.


Я не могу больше здесь сидеть. Я не могу сидеть здесь и слушать. Я собираюсь провести расследование.


19


Когда я поднялся наверх, после жаркого сада в доме было очень темно и прохладно. У меня была ванна в эхо старой ванной, с зеленой плесенью между плиткой и трубами. Я тщательно умылся, задумчиво глядя на свое отражение, на то, как проточная вода увеличивала мою белую кожу, серебристые волосы и поры. Ши Чонгминг хотел, чтобы я поговорил с Фуюки. Я был уверен, что он говорил, что мне нужно с ним флиртовать. Он имел в виду, что я должна быть сексуальной.


В больнице они никогда не уставали читать мне лекции о моем сексуальном поведении, поэтому я довольно рано решил, что было бы не очень хорошо рассказывать им, что я действительно чувствую к мальчикам в фургоне. Я мог догадаться, что они скажут: «Ах! Видеть? Совершенно неуместный ответ! » Так что я не признавал правды: после того, как все мальчики по очереди, мы оделись и направились обратно по A303 тем же путем, которым мы ехали, я был счастливее, чем когда-либо. Я не сказал им, как все выглядело ярко, с сияющими звездами и белой линией на дороге, скользящей под фургоном. Четверо сзади продолжали кричать, чтобы не перескакивать через неровности слишком быстро, а я сидел впереди, напевая и слушая потрепанную кассету под названием XTC, которая продолжала гудеть и трескаться через сломанные динамики фургона. Я почувствовал свет внутри, как будто мальчики смыли из меня что-то темное и тайное.


Мы доехали до того места на проселочной дороге, где меня подобрали, и водитель подъехал к краю фургона. При еще работающем двигателе он наклонился ко мне и открыл дверь. Я смотрел на него, не понимая.


«Ну, - сказал он, - увидимся».


'Какие?'


'Увидимся.'


«Я должен выбраться отсюда?»


'Да.'


Некоторое время я молчал, глядя в его лицо. Прямо над воротником у него на шее были прыщики. «Разве я не пойду с тобой в паб? Вы сказали, что мы идем в паб. Я никогда не был в пабе ».


Он зажал сигарету и выбросил ее в окно. На горизонте над его левым плечом все еще виднелась полоска бирюзы, и облака катились по ней, как будто кипели. «Не будь дураком, - сказал он. «Ты слишком молод для паба. Вы нас выгоните.


Я обернулся и заглянул в заднюю часть фургона. Четыре головы отвернулись от меня, делая вид, что смотрят в окно. Рыжий мальчик стоял в самом конце, глядя мне в глаза с серьезным выражением лица, как будто он поймал меня на воровстве. Я посмотрел на водителя, но он пристально смотрел в окно, нетерпеливо постукивая пальцами по рулю. Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Я выскочил из фургона и вылетел на дорогу.


Водитель протянул руку и захлопнул дверь. Я положил руки на окно и начал говорить, но он уже снял ручной тормоз. Завизжали шестерни, загорелся индикатор, фургон покатился. Меня оставили на обочине дороги, и я смотрел, как огни гаснут, а затем исчезают. Тучи катились и катились над головой, пока полностью не закрыли луну, и небольшая часть Англии, в которой я находился, была совершенно темной.


Поэтому мне пришлось согласиться с врачами - немедленный результат секса оказался не таким, как я ожидал. И с таким, каким было мое тело сейчас, вероятно, никогда не было шанса узнать, может ли оно измениться в будущем. Я не осмелился сказать это врачам, я не осмелился сказать, как сильно я хотел бы иметь парня, кого-то, с кем можно было бы лечь в постель: я знал, что если я скажу что-нибудь, они скажут мне, что мои возмутительные импульсы были корнем большего зла, что я ходил с волком, живущим внутри меня. Я слушал уроки о личном достоинстве и самоуважении, все сложные вещи о согласии и самоконтроле, и мне не потребовалось много времени, чтобы решить, что секс опасен и непредсказуем, как волшебный журавль Ши Чонгминга в прошлом. фосфор в пасмурный день. Я пришел к выводу, что лучше будет притвориться, будто этого не существует.


В конце концов, именно девушка в постели рядом со мной, та, которая научила меня курить, дала мне своего рода решение. Она мастурбировала каждую ночь. Она назвала это «джиггингом». «Я останусь здесь навсегда, я. Плевать. Пока у меня есть сигареты и хорошая джигга, я здоров ». Когда погаснет свет, она сделает это под одеялом. Ей не было стыдно. Я лежал на следующей кровати, закрыв простыни до подбородка, глядя широко раскрытыми глазами на поднимающееся и опускаемое одеяло. Она заставила это казаться таким радостным, как будто все было в порядке.


Как только я выписался из больницы и за мной не наблюдали каждые пять минут, я начал свои собственные эксперименты. Вскоре я узнал, как заставить себя кончить, и хотя я никогда не садился на корточки перед зеркалом (девушка, занимающаяся джиггингом, обещала мне, что есть люди, которые это делают), я был уверен, что ни одна другая девушка на земле не узнала темный проход между ее ног так, как Я знал свое. Иногда я задавался вопросом о волке. Я боялся, что однажды я доберусь туда и мои пальцы коснутся его влажного носа.


Находясь в ванной в Такаданобабе, я сполоснул фланель и задумчиво посмотрел на свое отражение - призрак с тонкими конечностями, сидящий на корточках на маленьком резиновом табурете. Девушка, которая может пойти в могилу с пятью мальчиками на заднем сиденье Ford Transit, чтобы считаться любовью ее жизни. Я наполнил маленькую пластиковую миску, перемешивая горячую и холодную воду вместе, и наклонил ее вниз по своему телу, позволяя воде подниматься и скручиваться в углублениях моей ключицы, проникать в шрамы на моем животе. Я поставил миску и медленно, мечтательно провел руками по животу, сцепив большие пальцы и сложив пальцы в рамку, рассеянно глядя на то, как вода собирается в заштрихованных выемках, серебристая, отражающая свет, как ртуть.


Никто, кроме врачей и человека, пришедшего из полиции, чтобы сфотографировать их, никогда не видел моих шрамов. В своих грезах я представлял, что есть кто-то, кто поймет - кто-то, кто будет смотреть на них и не отшатнуться, кто услышит историю и вместо того, чтобы спрятать лицо, отвести глаза, скажет что-то сладкое, грустное и сочувственное. Но, конечно, я знал, что этого никогда не произойдет, потому что я никогда не зашел так далеко. Никогда. Если бы я представил себя снимающим с себя одежду, если бы я представил себя, открывающим кому-то правду, у меня во внутреннем ухе возникло тошнотворное ощущение стремительного движения, которое ослабило бы мои колени и заставило бы меня отчаянно дергать за то, что я носил, завертывая он плотно обхватил мой живот, как будто я мог спрятать то, что там было.


Я полагаю, что есть некоторые вещи, в которых тебе просто нужно повзрослеть. Иногда нужно сделать глубокий вдох и сказать: «Это не то, чего я могу ожидать в своей жизни». И если вы скажете это достаточно много раз, это удивительно - через некоторое время это уже даже не кажется таким ужасным.


Пока я был в ванной и думал о Фуюки, русские оделись и теперь спускались в сад. Они, должно быть, видели меня там и решили, что если я могу выйти на улицу, они тоже. На Светлане было только крохотное зеленое бикини и соломенная шляпа от солнца, которую она держала за голову свободной рукой. Когда я вытерся и оделся, я стоял в галерее наверху и смотрел, как она пробирается сквозь подлесок, ее загорелые конечности мелькают в листве. Ирина пришла сзади в бикини, розовых шортах, милых солнечных очках и ярко-розовой бейсболке, надетой задом наперед, так что ее шея была затемнена. Она засунула пачку сигарет за ремешок своего бикини. Они оба пробирались сквозь подлесок, визжа и препираясь, поднимая ноги на высоких каблуках, как странные болотные птицы, вылетая, мигая, на солнечный свет. «Солнце, солнце!» - хором воскликнули они, поправляя очки и глядя в небо.


Я молча прижал нос к окну и смотрел, как они натирают лосьон для загара, развязывают пакеты с вишневой жевательной резинкой KissMint и пьют пиво из замороженных банок, купленных в автоматах на улице. У Светланы пальцы ног были покрыты красным лаком цвета пожарной машины. Я смотрела на свои белые ноги, гадая, хватит ли у меня смелости накрасить ногти. Внезапно меня охватило горячее, всепоглощающее чувство, которое заставило меня дрожать и потирать руки - это было что-то из-за потраченного впустую времени и того, как им повезло, что они так комфортно чувствуют себя в своей коже. Двигаться, растягиваться и находиться на солнышке как дома, никто не обвиняет их в безумии.


И тут же я принял решение. Пока я был одет, пока мой живот был покрыт, не было ничего, никаких физических признаков, которые выдавали бы это. Если бы вы не знали, а никто здесь, в Токио, не знал, вы бы посмотрели на меня и сказали, что я нормальный. Я мог бы быть таким же «сексуальным», как и все остальные.


20


Я не мог перестать думать о Фуюки. Каждый раз, когда звонил звонок лифта, и хозяйки поворачивались вокруг клуба, чтобы в унисон кричать: « Ирасшаймасе! Добро пожаловать!' Я сидел на краю своего сиденья, у меня учащенно учащался пульс, и я думал, что могу увидеть его инвалидное кресло, скользящее по полу. Но он не пришел в клуб ни той ночью, ни следующей.


В последующие дни я вынимал его визитку и просматривал ее несколько раз в день. Иногда я входил в своего рода транс, удерживая его, снова и снова вертя в пальцах. Его имя означало «Зимнее дерево», и что-то в сочетании каллиграфии и характера персонажей было настолько мощным, что мне достаточно было взглянуть на черное по белому, чтобы с поразительной ясностью представить себе лес глубоко в снегу. Я восстанавливал иероглифы с помощью своих каллиграфических кистей, изображая склон горы, сосновый лес, сугробы и сосульки на деревьях.


Теперь, когда я знал, что заставит Ши Чонгминга уступить и отдать мне фильм, теперь, когда я собирался совершить скачок, я стал серьезным учеником эротики. Я начал наблюдать за японскими девушками на улицах в их викторианских юбках и кружевных туфлях, в «свободных носках» и коротких килтах. В традиционной Японии эротика была чем-то тонким и бледным, как стебель цветка - эротика была крошечным участком голой кожи на шее гейши сзади. Во всем мире все по-другому. Я часами смотрел на русских на высоких каблуках и оранжевых загарах.


У меня было скопировано много пакетов заработной платы, я просто сидел в сумке в шкафу и ничего не делал, кроме как нервничал. В конце концов я набрался храбрости и начал делать покупки. Я побывал в удивительных местах в Гиндзе и Омотэсандо, пещерах, набитых расшитыми блестками тапочками, розовыми неглиже, шляпами, отороченными пурпурным марабу и розово-розовым бархатом. Были вишнево-розовые сапоги на платформе и бирюзовые сумки, покрытые сотнями наклеек Элвиса Пресли. Продавщицы в пучках и в юбках-балеринах понятия не имели, что со мной делать. Они грызли ногти и смотрели на меня, склонив головы набок, пока я в изумлении бродил взад и вперед по проходам, узнавая, как люди заставляют себя выглядеть сексуально.


Я стала покупать вещи - купила платья из тафты и бархата, маленькие шелковые юбочки с открытыми плечами. И туфли, столько туфель: туфли на каблуках, туфли на шпильке, туфли-лодочки, сандалии с черными лентами. В месте под названием Sweet Girls Emporium and Relax Center я купила коробку фиксируемых чулок Stoppy. Я никогда в жизни не носила чулок. Я таскал домой груды мешков, отягощенных, как муравей.


Но, конечно, у меня не хватило смелости надеть что-нибудь из них. День за днем все оставалось упакованным в гардеробе, все платья были обмотаны красной салфеткой. Хотя я думал о них, я много думал о них. Иногда по вечерам у меня была небольшая церемония, которую я держал в секрете. Когда остальные ложились спать, я открывала шкаф и вынимала все купленные вещи. Я наливаю стакан охлажденного сливового ликера и перетаскиваю туалетный столик в место, освещенное светом, так, чтобы зеркало освещалось должным образом. Потом я подходил к шкафу и снимал платье с вешалки.


Это было ужасно и захватывающе. Каждый раз, когда я видел себя в зеркале и автоматически тянулся к молнии, готовый сорвать платье, я думал о Фуюки, сидящем в своем инвалидном кресле и спрашивающем: «Неужели все они такие красивые в Англии?» Затем я останавливался, делал глубокий вдох, медленно застегивал платье и заставлял себя повернуться и посмотреть, чтобы изучить белые вершины моей груди, мои ноги в шелке, темные, как чернильная вода. Я надела очень высокие каблуки и накрасила губы темно-красным цветом, чистым, как кровь сердца. Я накрасила брови мелком и долгое время практиковалась прикурить и выкурить сигарету. Я попытался представить себя сидящим в доме Фуюки, наклонившимся к нему, сигаретный дым струился по моим накрашенным губам. В моем воображении одна рука лежала на запертом сундуке, другая элегантно вытягивалась ладонью вверх, чтобы получить большой ключ, который Фуюки передавал мне.


Спустя долгое время я открывал глаза, подходил к платяному шкафу и вынимал все из его папиросной бумаги, а затем раскладывал это в кольцо вокруг себя. Были бархатные сандалии с ремешками, пышные брюки из мандарина и кремового цвета, малиновый бюстгальтер Ravage в форме бабочки, все еще одетый в целлофан. Вещи, вещи и другие вещи, простирающиеся по теням. Затем я ложился, протягивая голые руки, и перекатывался, смешиваясь со своими вещами, вдыхая запах новизны, позволяя им касаться моей кожи. Иногда я группировал их по разным правилам: по материалу, например, черный пике, измельчающий персиковый шелк, или по цвету, шафран с медью, серебро с бирюзовым, сиреневый и электрический розовый и серый. Я поднес их к лицу и вдохнул их дорогие запахи. И, поскольку я, должно быть, был немного смешным, этот ритуал всегда, казалось, приводил к одному: мои руки в моих трусиках.


Дом Такаданобаба был большим, но звук распространялся, как вода, по бревнам и сквозь тонкие перегородки из рисовой бумаги. Я должен был молчать. Я думал, что буду осторожен, до поздней ночи, когда все закончилось, я отодвинул дверь, чтобы пройти в ванную, и обнаружил Джейсона в нескольких футах от него в залитом лунным светом коридоре, высунувшимся из окна с сигаретой между его сигаретами. пальцы.


Когда он услышал, как открылась дверь, он повернулся ко мне. Он ничего не сказал. Он лениво посмотрел на мои босые ноги, затем на короткую юкату , на покрасневшую кожу на моей груди. Он выпустил дым изо рта и улыбнулся, приподняв бровь, как будто я был для него огромным и приятным сюрпризом.


«Привет, - сказал он.


Я не ответил. Я с грохотом захлопнул дверь и запер ее, прижавшись к ней спиной. Одеться как сексуальный человек - это одно. Но Джейсон ... ну, Джейсон заставил меня думать о сексе гораздо более пугающе.


21 год


Изображение отсутствует


Нанкин, 13 декабря 1937 года, ночь.


Они здесь. Они здесь. Это реально.


Я вышел из дома в полдень, и улицы казались тихими. Другой души я не видел, только дома с ставнями, магазины, заваленные жильцами - некоторые с табличками, наклеенными на двери, с подробностями о сельской местности, где можно было найти владельцев. Я свернул направо на Чжунъян-роуд и пошел по нему мимо железной дороги, где срезал переулок, чтобы встретиться с Чжуншань-роуд. Там я увидел трех мужчин, бегущих ко мне так быстро, как только могли. Они были крестьянски одеты и были все почернены, словно от взрыва. Когда я взглянул вверх, вдалеке над домами в районе ворот Шуйси, на небе поднималась серая пелена дыма. Мужчины продолжали идти от меня в том же направлении, что и я, молча бежали, только слышался стук их соломенных туфель по тротуару. Я стоял на улице, глядя им вслед, прислушиваясь к окружающему меня городу. Теперь, когда я не двигался, я мог слышать далекие звуки автомобильных гудков, ужасно смешанные со слабыми человеческими криками. Мое сердце замерло. Я продолжал двигаться на юг, ожидая худшего, пока я крался по улицам, держась поближе к домам, готовый в любой момент ворваться внутрь или пасть ниц и крикнуть: «Дунъян Сяньшэн! Мастера Востока!


На улицах ближе к центру для беженцев, один или два предприятия нашли в себе смелость открыть, владельцы с тревогой стояли в дверном проеме и смотрели вниз по улице в сторону восточных ворот.


Я прыгала между зданиями, низко падая на землю, переключалась и возвращалась назад по знакомым улицам, мое сердце бешено колотилось. Где-то впереди я слышал тихий ропот толпы, и, наконец, я вышел на переулок, ведущий к Чжуншань-роуд, и там, в его начале, огромная волна людей столкнулась друг с другом, рвавшись в сторону ворота Ицзян - большие «водные» ворота, которые выходят из города на Янцзы - мрачные выражения на их лицах. Все они тащили ручные тележки, нагруженные имуществом. Один или двое взглянули на меня, с любопытством увидев, что кто-то не пытается убежать, другие проигнорировали меня, опуская головы и опираясь всем телом на ручную тележку. Дети молча наблюдали за мной со своих насестов на тележках, закутанных от холода в стеганые куртки, руки в шерстяных рукавицах. Среди них пробежала дикая собака, надеясь украсть еду.


«Они в городе?» Я спросил женщину, которая вырвалась из толпы и мчалась по переулку, в котором я стоял. Я шагнул вперед и остановил ее, положив руки ей на плечи. «Японцы взяли стены?»


'Запустить!' Ее лицо было диким. Уголь, которым она прикрыла лицо, было залито слезами. 'Запустить!'


Она вырвалась из моей хватки и направилась прочь, что-то крича во весь голос. Я смотрел, как она исчезает, а позади меня крики толпы перерастали в крещендо, бегущие шаги разносились по аллеям вокруг меня. Затем медленно, медленно шаги стихли, толкотня на дороге уменьшилась. Наконец я прокрался вперед и выглянул на главную дорогу. Справа от меня, на западе, я мог видеть, как в конце толпы, шаркая, продвигаясь к реке, один или два отставших, пожилые и больные, торопились наверстать упущенное. Дорога слева от меня была пуста, земля превращалась в грязь на сотнях пар футов.


Я осторожно вышел и, сжимая горло, повернулся в том направлении, в котором они пришли. Я шел почти в тишине. За пределами разрушенного Дворца Мин, где вчера я разговаривал с профессором истории, несколько танков националистов проносились мимо, поднимая брызги грязи, солдаты кричали и махали мне, чтобы я ушел с улицы. Затем в городе медленно воцарилась тишина, и я остался один, очень тихо идя по центру пустой Чжуншань-роуд.


Наконец я остановился. Вокруг меня ничего не двигалось. Даже птицы, казалось, замолчали на своих насестах. Засаженные деревьями деревья по обеим сторонам уводили взгляд вдаль, прямо по взорванной дороге, абсолютно неподвижной, пустой и ясной, насколько хватал глаз, туда, где примерно в полумиле зимнее солнце светило на дорогу. тройные арки ворот Чжуншань. Я встал посреди дороги, глубоко вздохнул и медленно разжал руки, поднося их к небу. Мое сердце билось так громко, что казалось, почти у меня в голове.


Земля подо мной дрожала, как при далеком землетрясении? Я посмотрел себе под ноги, и когда я это сделал, со стороны ворот раздался взрыв, разорвавший тишину, заставив сикоморы изгибаться, как на сильном ветру, птицы взлетали в воздух с панической скоростью. Пламя взметнулось в небо, и облако дыма и пыли взорвалось над воротами. Я упал на корточки, закрыв руками голову, когда еще один взрыв прогремел по небу. Затем раздался звук, похожий на далекий дождь, который рос и рос, пока не превратился в рев, и внезапно небо потемнело, и пыль и каменная кладка упали на меня, и я мог видеть, выходящие из тусклого горизонта десять или более танков. их пустые, жестокие лица устремились вниз на Чжуншань-роуд, а за их спиной развевался ужасный флаг хи-но-мару .


Я вскочил и побежал в сторону своего дома, звук моего дыхания и моих шагов заглушили грохот танков и пронзительный свист, доносящийся из-за моей спины. Я бежал и бежал, мои легкие кричали, мой пульс бился с грохотом, все дальше и дальше по улице Чжуншань, прямо к улице Чжунян, ныряя в переулок, затем проскользнув за дом Лю и попав в переулок, где наконец-то пошел непрерывный дождь. пыли и кирпичной кладки иссякло. В доме было тихо. Я бил дверь, пока замки не открылись, и там стояла Шуджин, глядя на меня, как будто она видела привидение.


«Они здесь», - сказала она, когда увидела мое лицо, когда увидела, как я запыхался. «Не так ли?


Я не ответил. Я вошел внутрь и тщательно запер за собой дверь, закрепив все засовы и скобы. Затем, когда мое дыхание стало нормальным, я поднялся наверх, сел на кушетку, нашел место среди книг по японскому языку и натянул на ноги стеганое одеяло.


И так - что я могу написать? Только то, что случилось. И это было просто. В этот свежий день, который должен был быть прекрасным, они взяли Нанкин так же небрежно, как ребенок поднимается в воздух и давит стрекозу. Боюсь выглянуть в окно - наверное, над городом развевается японский флаг.


Изображение отсутствует


Нанкин, 14 декабря 1937 года, утро (по лунному календарю двенадцатый день одиннадцатого месяца).


Ночью пошел снег, и теперь, за городскими стенами, вырисовывается Пурпурная гора, Великий Цзицзинь, не белая, а красная от огня. Пламя окунает все вокруг в цвет крови, отбрасывая в небо ужасный ореол. Шуджин долго смотрит на него, стоя у открытой двери, вырисовывается силуэт на фоне неба, в него входит холодный воздух, пока в доме не становится холодно, и я могу видеть собственное дыхание.


'Видеть?' - говорит она, напряженно поворачиваясь ко мне. Волосы у нее распущены и спадают на спину платья, а торжествующие глаза залиты красным светом. Зиджин горит. Разве это не так, как я сказал?


«Шуджин, - говорю я, - отойди от двери. Это небезопасно.'


Она подчиняется, но на это нужно время. Она закрывает дверь и молча садится в углу, прижимая к животу два свитка предков, которые она принесла из Поянга, ее щеки покраснели от холода.


Большую часть этого утра я просидел за столом с чайником, засовом в дверь и холодным чаем в чашке. Вчера вечером мы получили несколько минут беспокойного сна, одетые и все еще в обуви на случай, если нам придется бежать. Время от времени кто-то из нас садился и смотрел на закрытые ставни, но никто из нас мало говорил, и теперь, хотя день светлый, в комнатах темно, закрыты ставнями и тихо. Примерно каждые полчаса мы включаем радио. Сообщения сбиваются с толку - невозможная смесь пропаганды и дезинформации. Кто знает, что правда? Мы можем только догадываться о том, что происходит. Время от времени я слышу грохот танков на Чжуншань-роуд и случайную стрельбу, но все кажется далеким и перемежается таким долгим молчанием, что иногда мой разум блуждает, и я на мгновение забываю, что в нас вторгаются.


Около одиннадцати часов мы услышали что-то, что могло быть минометной атакой, и на мгновение наши взгляды встретились. Затем последовали далекие взрывы, один-два-три-четыре внезапной непрерывной цепочки, и снова тишина. Через десять минут в переулке поднялся грохот демона. Я подошел к заднему двору, заглянул в ставню и увидел, что чья-то коза соскользнула с привязи, и теперь был в панике - бесцельно мчался по задним участкам, подпрыгивая и бросаясь на деревья и здания из гофрированного железа. Под копытами он раздавливал гнилые летние гранаты до тех пор, пока снег не казался залитым кровью. Никто не пришел ловить козу, хозяева, должно быть, уже сбежали из города, и прошло двадцать минут, прежде чем она выбралась на улицу, и на нашу аллею снова воцарилась тишина.


22


После той ночи Джейсон начал наблюдать за мной. У него появилась привычка смотреть прямо на меня, когда мы шли домой из клуба, когда я готовил, или просто когда мы все сидели в гостиной перед телевизором. Иногда я поворачивался, чтобы зажечь сигарету покупателя, и Джейсон стоял в нескольких футах от меня и смотрел на меня, как будто его втайне развлекало все, что я делал. Это было ужасно, страшно и захватывающе одновременно - я никогда раньше не видел, чтобы на меня так смотрели, и я не мог представить, что буду делать, если он когда-нибудь подойдет ко мне. Я нашел оправдания, чтобы держаться подальше от него.


Пришла осень. Винная жара, горячий металл, запах жарки и сточных вод в Токио уступили место более прохладной и суровой Японии, которая, должно быть, все это время ждала у поверхности. Небо очистилось от дымки, клены залили город красноватым оттенком, а запах древесного дыма исходил из ниоткуда, как если бы мы вернулись в послевоенную Японию среди кухонных костров старого Токио. Из галереи я мог протянуть руку и сорвать созревающую хурму прямо с ветки. Комары ушли из огорода, и Светлане это огорчило - она сказала, что теперь они ушли, и мы все обречены.


Фуюки все еще не приходил в клуб. Ши Чонгминг оставался таким же упрямым и молчаливым, как всегда, и иногда мне казалось, что мои шансы когда-либо увидеть фильм ускользают. Однажды, когда я больше не мог этого выносить, я сел на поезд до Акасаки и в общественной будке набрал номер на карточке Фуюки. Медсестра, я был уверен, что это была медсестра, ответила женским языком: « Моши моши» , и я замер, прижав трубку к уху, вся моя смелость исчезла в мгновение ока . - Моши моши ? - повторила она, но я уже передумал. Я положил трубку и как можно быстрее пошел прочь от будки, не оглядываясь. Может быть, Ши Чонгминг был прав, когда сказал, что я никогда не буду делать шелк из листьев тутового дерева.


В Кинокунии, большом книжном магазине в Синдзюку, я получил все публикации по альтернативной медицине, которые смог найти. Я также купил китайско-японские словари и сборники очерков о якудза . В течение следующих нескольких дней, пока я ждал, пока Фуюки вернется в клуб, я запирался в своей комнате на долгие-долгие часы, читая о китайской медицине, пока не узнал все о прижигании и иглоукалывании Бянь Цюэ каменными иглами. о ранних операциях Хуа То и экспериментах с анестетиками. Вскоре я понял, что такое цигун , «игра пяти животных, выполняющих упражнения задом наперед», и смог декламировать систематику трав из «Материи медики» Шен Нонг. Я читал о тигровых костях, черепашьем желе и желчном пузыре медведей. Я пошел в магазины кампо и получил бесплатные образцы угревого масла и медвежьей желчи от Каруидзавы. Я искал что-то, что могло бы обратить вспять все принципы возрождения и вырождения. Ключ к бессмертию. Это был поиск, который в той или иной форме продолжался с незапамятных времен. По их словам, даже скромный тофу был создан китайским императором в его бесконечных поисках жизни.


Но Ши Чонгминг говорил о том, с чем еще никто не сталкивался. Что-то в тайне.


Однажды я взял все свои краски и тщательно выгравировал изображение человека среди зданий на стенах моего военного Токио. Его лицо выглядело хрустящим, как у человека кабуки , поэтому я надел гавайскую рубашку, а за ним американская машина, вроде той, на которой мог бы ездить гангстер. Разбросавшись у его ног, я рисовал бутылочки с лекарствами, перегонный куб, перегонный куб. Что-то настолько ценное - незаконное? - что никто не осмеливался об этом говорить.


«Это красиво, - сказал Ши Чонгминг. 'Не так ли?'


Я смотрел из его окна на кампус, на деревья, становящиеся золотыми и красными. Мох в спортзале стал темно-пурпурно-зеленым, как недозрелая слива, и время от времени призрачная фигура в маске кендо и мантии проходила мимо открытых дверей. Крики додзё эхом разносились по кампусу, отбрасывая ворон к деревьям огромными шелестящими облаками. Это было красиво. Я не понимал, почему не могу отделить это от контекста. Я не мог не думать о том, как он заперт в ловушке современного крепкого города, жаждущей власти Японии. Когда я не отвернулся от окна, Ши Чонгминг засмеялся.


«Значит, ты тоже один из тех, кто не может прощать».


Я повернулся и посмотрел на него прямо. 'Простить?'


'Япония. За то, что она сделала в Китае ».


В моей голове пронеслись слова китайско-американского историка, которого я изучал в университете: « Японцы были жестокими, за гранью воображения. Они возвысили жестокость до уровня искусства. Если бы официальные извинения все-таки пришли, было бы нам достаточно простить? ' 'Почему?' Я спросил. - Вы хотите сказать, что у вас есть?


Он кивнул.


'Как ты мог?'


Ши Чонгминг закрыл глаза с легкой улыбкой на лице. Он долго молчал, размышляя об этом, и я могла бы подумать, что он заснул, если бы не то, как его руки двигались и подергивались, как умирающие птицы. 'Как?' - сказал он в конце концов, глядя вверх. «Как в самом деле? Казалось бы, это невозможно, правда? Но у меня было много-много лет, чтобы подумать об этом - годы, когда я не мог выехать за пределы своей страны, годы, когда я не мог выехать за пределы собственного дома. Пока вас не забросят на улице, не проведут по вашему городу с пропагандой . . . ' Он провел большим и указательным пальцами по груди, и я сразу подумал о фотографиях культурной революции, о мужчинах, жалобно сбившихся в кучу, преследуемых Красной гвардией, о лозунгах вроде « Интеллектуальный отступник» и « Антипартийный элемент», кричащих с плакатов на шее. '. . . пока вы это не испытаете, у вас не будет инструментов, чтобы понять человеческую природу. Это заняло много времени, но я понял одну простую вещь. Я понял незнание . Чем больше я изучал это, тем яснее становилось, что их поведение основано на невежестве. О, в Нанкине были солдаты, горстка поистине злобных. Я не спорю с этим. Но другие? Их самым большим грехом было их невежество. Это так просто ».


Невежество. Я думал, что знаю много об этом. «Что они сделали с вашим фильмом. Это то, что вы имели ввиду? Было что невежество?


Ши Чонгминг не ответил. Его лицо закрылось, и он сделал вид, что занимается какими-то бумагами. Упоминание о фильме всегда немного успокаивало меня.


- Вы это имели в виду? Профессор Ши?


Он отодвинул свои бумаги, убирая со стола, готовый перейти к делу. «Пойдем», - сказал он, показывая на меня. «Не будем сейчас об этом говорить. Подойди, сядь и скажи мне, зачем ты здесь.


«Я хочу знать, что вы имеете в виду. Вы имели в виду то, что они сделали с…


'Пожалуйста! Пожалуйста, вы не зря пришли сюда сегодня. Вы пришли ко мне с идеями - я вижу их по вашему лицу. Сесть.'


Я неохотно подошел к столу. Я села напротив него, положив руки на колени.


'Хорошо?' он сказал. 'Что это?'


Я вздохнул. «Я читал, - сказал я. «О китайской медицине».


'Хороший.'


«Был миф. История о боге, божественном земледельце, который разделил растения на порядки. Я прав, не так ли?


«Вкус, температура и качество. да. Вы говорите о Шен Нонг ».


«Итак, что мне нужно сделать, так это решить, в каком порядке находится лекарство Фуюки. Я должен отнести это к категории? »


Ши Чонгминг посмотрел мне в глаза.


'Какие?' Я сказал. "Что я сказал?"


Он вздохнул и откинулся назад, положив руки на стол, слегка сцепив кончики пальцев вместе. «Пора рассказать вам немного о себе».


'Да?'


«Я не хочу, чтобы ты зря тратил время. Вы должны знать, что у меня есть очень и очень серьезные подозрения относительно того, что мы ищем ».


- Тогда тебе не нужно, чтобы я…


«А». Он улыбнулся. 'Да.'


'Почему?'


«Потому что я не хочу слышать то, что хочу слышать. Я не хочу, чтобы попугай возвращался ко мне, дерзкий и подобострастный, говоря мне: «Да, сэр, да, сэр, ты все время был прав, о мудрый». Нет, я хочу правду ». Он вытащил потрепанный портфель из стопки книг на столе. «Я работал над этим слишком долго, чтобы сделать ошибку на данном этапе. Я расскажу вам все, что вам нужно знать. Но я не скажу вам именно то , что я подозреваю ».


Из портфеля он вытащил горсть пожелтевшей бумаги, перевязанной потрепанной черной лентой. Она вышла, таща за собой стружку от карандашей, скрепки, скомканные салфетки.


«Мне потребовалось много времени, чтобы найти Фуюки, больше, чем я могу себе представить. Я узнал о нем очень много вещей. Здесь.' Он подтолкнул ко мне пачку бумаг через стол. Я посмотрел на них, большую неухоженную кучу, которая грозила соскользнуть на землю. Они были на китайском и японском языках, официальные письма, фотокопии газет; одна, казалось, была запиской на бумаге из правительственного учреждения. Я узнал иероглифы, обозначающие Агентство наземной обороны.


«На что я смотрю?»


«Годы и годы работы. По большей части это было сделано задолго до того, как мне разрешили поехать в Японию. Письма, газетные статьи и - может быть, самое рискованное, что я делал - отчеты спецслужб. Я не жду, что ты их поймешь, но тебе нужно знать, насколько опасен Фуюки.


- Вы уже это сказали.


Он задумчиво улыбнулся. 'Да. Я понимаю ваш скептицизм. Он кажется очень старым человеком. Может, даже добрый. Доброжелательный?


«Вы не можете сказать, что такое кто-то, пока не поговорите с ним немного».


«Интересно, правда? Самый влиятельный ростовщик-саракин в Токио, один из крупнейших производителей и нелегальных импортеров метамфетамина - интересно, насколько безобидным он выглядит. И все же не дайте себя обмануть ». Ши Чонгминг подался вперед, пристально глядя на меня. «Он безжалостен. Вы не можете себе представить, сколько человек погибло в его решимости проложить свои амфетаминовые маршруты между отсюда и любым количеством бедных корейских портов. И, пожалуй, самое интригующее - это забота, с которой он выбирает людей, которые его окружают. У него уникальная техника - все это есть в тех бумагах, если вы знаете, как смотреть. Какой же он искусный манипулятор! Он просматривает газеты в поисках арестов, тщательно отбирает определенных преступников и финансирует их защиту. Если им удастся избежать осуждения, они принесут присягу Фуюки пожизненно ».


«Вы знаете о . . . ' Я наклонился ближе, мой голос инстинктивно понизился ». . . о его медсестре?


Ши Чонгминг серьезно кивнул. 'Да. Его медсестра, его телохранитель. Огава. Те, кто ее боится, совершенно правы в осторожности ». Он понизил голос, чтобы соответствовать моему, как будто нас могли подслушать. «Вы должны понимать, что мистер Фуюки благосклонен к садистам. Те, у кого нет представления о хорошем или плохом. Его медсестра здесь из-за ее преступного таланта, ее абсолютной неспособности сочувствовать своим жертвам ». Он указал на стопку бумаг. «Если вы потратите время на их изучение, вы обнаружите, что популярная пресса называет ее« Зверь Сайтамы ». Для ее методов она - живой миф в Японии, предмет интенсивных спекуляций ».


- Ее методы?


Он кивнул и слегка сжал нос, словно пытаясь подавить чихание или воспоминание. «Естественно, - сказал он, опустив руку и выдыхая, - насилие - необходимая часть жизни якудза . Может быть, это не удивительно, нет, учитывая ее сексуальное замешательство, может быть, совсем не удивительно то, как она, кажется, вынуждена . . . ' его глаза ненадолго забрели в точку прямо над моей головой ». . . чтобы приукрасить ее преступления ».


"Украшать?"


Он не ответил. Вместо этого он поджал рот и сказал разговорчиво: «Я не видел ее, но насколько я понимаю, она необычайно высокая?»


«Некоторые люди в клубе думают, что она мужчина».


«Тем не менее она женщина. Женщина с - я не знаю слова по-английски - заболеванием скелета, может быть. Но хватит об этом. Давайте не будем гадать о нашем утре ». Он очень внимательно посмотрел на меня. 'Мне нужно знать. Вы совершенно уверены, что хотите продолжить?


Я пошевелил плечами, по спине пробежала легкая дрожь. «Ну, - наконец сказал я, потирая руки, - ну, вообще-то, да. Понимаете, в том-то и дело - это самое главное в моей жизни. Я занимаюсь этим девять лет, восемь месяцев и двадцать девять дней и ни разу не подумал бросить это. Иногда мне кажется, что это раздражает людей ». Я подумал об этом на мгновение, затем посмотрел на него. 'Да. Оно делает. Это раздражает людей ».


Он засмеялся и собрал бумаги. Возвращая их в портфель, он заметил фотографию, которая пряталась внизу стопки. - А, - небрежно сказал он, вытаскивая его из стопки. 'О да. Интересно, будет ли это вам интересно? Он протянул ее через стол, его длинная коричневая рука наполовину прикрыла изображение. В правом верхнем углу я увидел официальную печать, кандзи «Департамент полиции», а под его рукой зернистое черно-белое изображение. Я увидел то, что мне показалось похожим на полицейскую ленту, машину с открытым багажником. Что-то было в сапоге, чего я не мог распознать, пока Ши Чонгминг не поднял руку, и я не понял.


- Ой, - слабо сказал я, инстинктивно прикрыв рот рукой. Мне казалось, что вся кровь слилась с моей головы одним взмахом. На снимке была изображена рука - человеческая рука с дорогими часами, безжизненно свисающая из сапога. Я видел похожие фотографии жертв мафии в университетской библиотеке, но это было то, что лежало под выхлопной трубой машины, от чего я не мог оторвать глаз. Почти ритуально сложенная, свернувшаяся, как удав, куча . . . 'Они . . . ' Я сказал слабо ». . . они такие, как я думаю? Они люди? Они его?


'Да.'


«Это то, что вы имели в виду ? . . приукрасить?


'Да. Это одно из мест преступления Огавы. Он спокойно приложил палец к фотографии и провел ее через стол. «Одно из преступлений, приписываемых Зверю Сайтамы. Ходят слухи, что при первом взгляде на тело полиция не могла ясно увидеть, как были удалены внутренние органы . Для меня это действительно так, уровень изобретательности, которого может достичь человечество или женщины, когда имеешь дело с жестокостью ». Он отодвинул фото и начал перевязывать портфель потрепанной черной лентой. «О, кстати, - сказал он, - я бы не стал тратить время на изучение классификаций Шен Нонга, будь я на твоем месте».


Я посмотрела на него, моргая, мое лицо онемело. - Я… мне очень жаль?


«Я сказал, не тратьте время на классификации Шен Нонга. Вы ищете не то растение ».


23


Я перестал спать. Фотография в портфолио Ши Чонгминга продолжала будить меня, заражая мои мысли, заставляя задуматься, как далеко я готов зайти, чтобы доставить ему удовольствие. И когда это не было «приукрашиванием» медсестры, это был Джейсон, который мучил меня и заставлял мою кожу нервничать и чувствовать дискомфорт на простынях по ночам. Иногда, когда он появлялся там, где я меньше всего его ожидал, в коридоре за пределами моей комнаты или в баре, когда я вставал, чтобы найти чистый стакан, наблюдая за мной в тишине его спокойными глазами, я говорил себе, что он дразнил я - исполняет сложное па-де-де для собственного развлечения, танцует вокруг меня в темных местах дома, арлекин скользит по коридору в ночи. Но иногда, особенно когда он наблюдал за мной, когда мы все шли домой из клуба ночью, мне казалось, что он пытается заглянуть глубже - пытается заглянуть под мою одежду. Затем у меня возникало обычное ужасное ощущение в животе, и мне приходилось плотнее пристегивать пальто, поднимать воротник, скрещивать руки и идти быстрее, чтобы он упал позади меня, и все, что мне нужно было думать примерно были едкие комментарии, исходящие от близнецов.


Дом становился все более одиноким и одиноким. Однажды утром, через несколько дней после того, как я посетил Ши Чонгминга, я проснулся рано и лег на футон, прислушиваясь к тишине, остро ощущая комнаты, тянущиеся от меня во всех направлениях, щелкающие половицы и неотметанные углы, полные тайн. и, возможно, неожиданные смерти. Запертые комнаты, в которых никогда не бывал никто из живых. Остальные все еще спали, и внезапно я не выдержал тишины. Я встал, позавтракал китайскими утиными грушами и крепким кофе, затем надел льняное платье, собрал свои блокноты, свои книги кандзи и отнес все в сад.


День был необычно теплый, неподвижный - почти летний. Одним из тех осенних утра, когда небо было настолько ясным, что вы почти боялись выпустить свои вещи из-за шанса, что они могут быть унесены прямо в синий цвет и исчезнуть навсегда. Я никогда не мог представить себе японское небо таким чистым. Кресла-пароварки все еще стояли на месте, окруженные мокрыми кучками окурков, на которых русские летом сидели и сплетничали. Я положил все свои вещи на одну и повернулся, чтобы оглянуться. Рядом со старым прудом я увидел остатки тропинки - декоративные ступеньки, уходящие в заросли к закрытым помещениям. Я сделал несколько шагов по нему, раскинув руки, как будто балансировал. Я проследовал по нему вокруг пруда, мимо фонаря и каменной скамейки в то место, которое Ши Чонгминг нашел таким очаровательным. Я добрался до края подлеска и остановился, глядя себе под ноги.


Дорога продолжалась вглубь деревьев, но в центре ступеньки, у которой я остановился, был единственный белый камень размером с кулак, связанный, как подарок, гниющим бамбуком. В японском саду все закодировано и загадочно - камень, поставленный на ступеньку, был четким сигналом для гостей: не ходите дальше . Это личное . Некоторое время я стоял, глядя на него, гадая, что он скрывает. Солнце скрылось за облаком, и я потер руки, внезапно похолодевшие. Что произойдет, если вы нарушите правила там, где вам не место? Я вздохнул и перешагнул через камень.


Я сделал паузу, ожидая, что что-то произойдет. Маленькая птичка с длинными висящими крыльями оторвалась от земли и поселилась на одном из деревьев наверху, но в остальном в саду было тихо. Птица сидела и, казалось, наблюдала за мной, и какое-то время я смотрел на нее. Затем, чувствуя, что он смотрит на меня, я повернулся и продолжил путь через корни и тени к закрытому крылу, пока не обнаружил себя у стены, откуда я мог смотреть по всему дому на все прочно забаррикадированные окна, увитые лианами. . Я перешагнул через упавшую ветку и встал рядом с одной из защитных решеток, обожженный металл согрел мою кожу. Я подошел к нему и почувствовал запах пыли и плесени закрытых комнат. Подвал должен был быть затопленным и опасным. Джейсон был там однажды, несколько месяцев назад, как он нам сказал. Были груды мусора и вещей, на которые он не хотел смотреть слишком внимательно. Во время землетрясений трубы треснули, а некоторые комнаты напоминали подземные озера.


Я снова повернулся к саду, думая о словах Ши Чонгминга: « Его будущее ждет своего открытия. Его будущее ждет своего открытия . У меня было странное чувство. Ощущение, что будущее этого сада сосредоточено именно на той территории, в которой я стоял: вокруг каменного фонаря.


24


Изображение отсутствует


Нанкин, 14 декабря 1937 года, полдень.


Правда всплывает по радио. Это не хорошо. Вчера, после взрыва ворот Чжуншань, кажется, что ИЯ вылилось через два отверстия в городской стене. Мне посчастливилось вовремя сбежать. Днем они двинулись в город со своими танками, огнеметами, гаубицами. К ночи японцы захватили все правительственные здания в Нанкине.


Когда мы услышали это, мы с Шуджин повесили головы. Мы долго не разговаривали. В конце концов я встал, выключил радио и положил руки ей на плечи.


«Не волнуйся. Все будет кончено до нашей ... - Я заколебался, глядя на ее голову, на густые темные волосы, на уязвимую полоску белой кожи вдоль пробора. - Все закончится до того, как появится маленькая луна. Еды и воды нам хватит больше, чем на две недели. К тому же, - я перевел дыхание и попытался показаться успокаивающим и спокойным, - японцы цивилизованные. Пройдет немного времени, и нам скажут, что можно безопасно вернуться на улицу.


«Наше будущее - это наше прошлое, а наше прошлое - это наше будущее», - прошептала она. «Мы уже знаем, что произойдет . . . '


Мы уже знаем, что будет?


Может она и права. Может быть, все истины заложены в нас от рождения. Может быть, в течение многих лет все, что мы делаем, это плывем от того, что мы уже знаем, и, может быть, только старость и смерть позволяют нам плыть назад, назад к чему-то чистому, чему-то неизменному в результате выживания. Что, если она права? Что, если все уже есть - и наша судьба, и наша любовь, и наши дети? Что, если они все в нас со дня нашего рождения? Если это так, то я уже знаю, что будет в Нанкине. Мне просто нужно дотянуться до этого ответа . . .


Изображение отсутствует


Нанкин, 15 декабря 1937 года, полночь (тринадцатый день одиннадцатого месяца).


Ха! Посмотри на нас сейчас. Всего один короткий день спустя, и вся моя уверенность иссякла. Шуджин, моя ясновидящая, этого не предвидела! Еды больше нет. Около часа дня мы услышали звук во дворе перед домом. Подойдя к ставням, чтобы посмотреть, я увидел двух мальчиков в потрепанной одежде, которые волочили по стене мешок с сорго и веревки с мясом. Они сбросили веревку и карабкались по ней. Я закричал и побежал вниз по лестнице, схватившись за железную решетку и в ярости ревя на них, но к тому времени, когда я открыл дверь и выбежал на улицу, стуча среди скотных скоб и опрокидывая старые бочки с водой, они исчезли.


'Что это?' В дверях появилась Шуджин в длинной ночной рубашке. Ее волосы были распущены по плечам, и она держала масляную лампу. - Чонгминг? Что произошло?'


Шшш. Дай мне пальто, вернись внутрь и запри дверь. Не открывай их, пока я не вернусь ».


Я скользил между заброшенными домами и кустарником, пока не добрался до улицы Лиуса. Он был единственным обитаемым домом в его переулке, и когда я повернул за угол, я увидел троих из них возле дома, слоняющихся вокруг в водянистом лунном свете. Жена Лю плакала, а его сын стоял в начале переулка, глядя на улицу, с железными ногами, дрожа от ярости. Он держал деревянную тележку прямо перед собой, словно готовый кого-нибудь ударить. Я знал еще до того, как подошел к нам, что семью постигла та же участь, что и нас.


Они отвели меня в дом. Лю и я закурили трубку и сели возле угольной печи, чтобы согреться, при этом дверь в переулок была открыта, потому что его сын настоял на том, чтобы держаться в нескольких футах от нее, в позе на корточках на улице, которую молодые находят такой естественной, колени у плеч, как костлявые крылья. Древко лежало у его ног, готовое к подъему. Его глаза были пристальными, свирепыми, как тигриные, устремившие взгляд на улицу в верхней части переулка.


«Мы должны были давно покинуть город», - горько сказала жена Лю, отвернувшись от нас. «Мы все умрем здесь».


Мы смотрели, как она отступает, и вскоре послышался приглушенный плач из задней комнаты. Я смущенно посмотрел на Лю, но он сидел, ничего не выражая, глядя через дверной проем над крышами туда, где вдали серая пелена дыма закрывала звезды. Только пульс на его шее выдавал его чувства.


'Что вы думаете?' - сказал он в конце концов, не поворачиваясь ко мне. «У нас есть еда на два дня, потом мы умрем с голоду. Как вы думаете, нам стоит пойти посмотреть?


Я покачал головой. «Нет», - тихо сказал я, наблюдая, как красный свет освещает нижнюю часть клубящегося дыма. «Город пал. Вскоре мы сможем безопасно покинуть наши дома. Может, два дня, а может, и меньше. Скоро они скажут нам, что снова безопасно выходить на улицу ».


«Мы должны подождать до тех пор?»


'Да. Я считаю, что нам следует подождать. Это ненадолго.


Изображение отсутствует


Нанкин, 17 декабря 1937 г.


Мы не ели два дня. Я беспокоюсь о том, как долго Шуджин сможет так продолжаться. Не может пройти много времени, прежде чем мир будет восстановлен. По радио поступают сообщения о попытках создать Комитет самоуправления в городе - они говорят, что скоро мы сможем открыто гулять, и Красный Крест будет раздавать бесплатные рисовые пайки на шанхайской дороге. Но пока никаких анонсов. Мы собрали рис, просыпанный во время кражи, и смешали его с оставшимися маринованными овощами, которые Шуджин хранила на кухне, и этого хватило нам на два приема пищи; и поскольку жена Лю беспокоится о Шуджин, они раздали то немногое, что у них осталось. Но сейчас ничего нет. Это жизнь, обнаженная до мозга костей. Шуджин не жалуется, но меня интересует ребенок. Иногда глубокой ночью у меня возникает странное ощущение, что что-то в Шуджине, что-то неосязаемое, вроде сущности или духа, растягивается, и я не могу не представить, что это наша лунная душа тянется в голоде.


Я оставляю работу по дому до наступления темноты - достаю наш горшок с почвой и приносю дрова для костра. Я ревностно охраняю то немного масла, которое у меня есть для лампы. Очень холодно, и даже днем мы закутываемся в лоскутные одеяла и пальто. Я начинаю забывать, что в этом мире есть хорошие вещи - книги, верования и туман над Янцзы. Этим утром я обнаружил шесть вареных яиц, завернутых в ципао и положенных в сундук у изножья кровати. Они были покрашены в красный цвет.


'Что это?' - спросила я, ведя их вниз к Шуджину.


Она не подняла глаз. «Верните их туда, где вы их нашли».


'Для чего они?'


«Вы знаете ответ на это».


«Для человека нашей лунной души юэ ? Это оно?'


Она не ответила.


Я посмотрел на яйца в руках. Удивительно, насколько измениться могут сделать человека всего два дня без еды. Моя голова стала очень легкой, когда я подумал о том, чтобы разбить яйца и съесть их. Я поспешно поставил их на стол перед ней и отступил на шаг. «Ешьте», - сказал я, указывая на них. 'Быстро. Съешьте их сейчас.


Она сидела и смотрела на них, ее пальто было плотно обернуто вокруг нее, с отсутствующим, пустым выражением лица.


'Я сказал есть . Съешьте их сейчас.


«Это было бы неудачей для нашей лунной души».


'Невезение? Не говори со мной о невезении. Вы думаете, я не понимаю, что такое неудача? Меня начало трясти. " ЕСТЬ !"


Но она сидела молчаливая и упрямая, ее лицо сомкнулось в себе, в то время как я ходил по комнате, мое разочарование хотело вырваться из меня. Как она может быть такой глупой - подвергать опасности здоровье нашего ребенка? В конце концов, изо всех сил воли я отвернулся от яиц, захлопнул дверь и вошел в свой кабинет, где с тех пор сижу, не в силах ни на чем сосредоточиться.


Изображение отсутствует


Нанкин, 17 декабря 1937 г., полдень.


Пока я писал последнюю запись, что-то случилось. Мне пришлось остановиться, положить ручку и в изумлении поднять голову. За окнами, закрытыми ставнями, шел запах. Запах одновременно ужасный и чудесный. Запах мяса, приготовленного! Кто-то рядом готовит мясо. Запах ударил меня от стола и отправил к ставням, где я стоял, дрожа, уткнувшись носом в щели, жадно втягивая воздух. Я представил семью - может быть, только в соседнем переулке - сидящей за столом и смотрящей на пушистые груды риса, кукурузные лепешки, сочную свинину. Неужели воры готовят то, что у нас украли? Если они забыли легенду о цыпленке нищего, то они забыли то, что должен знать каждый вор в Цзянсу - готовить украденную еду под землей, а не на открытом воздухе, где запах рекламирует себя всем.


Я должен перестать вставать из-за стола, соблазненный этим ароматом. Он такой сладкий, такой острый. Это решило меня. Если люди чувствуют себя в достаточной безопасности, чтобы готовить обед так открыто - позволяя запаху беспричинно разноситься по улицам, то мир может быть только в часах. Выходить на улицу должно быть безопасно. Все я выхожу. Я собираюсь найти еду для Шуджин.


25


Не растение . Так сказал Ши Чонгминг. Не растение.


В то утро я подумал об этом, сгорбившись над учебниками, сидя на пароварке. Я читал почти час, когда меня что-то отвлекло. Менее чем в футе от моих ног нимфа-цикада вылезала из земли, сначала щупальце, а затем крохотное лицо, как у новорожденного дракона. Я отложил книгу и стал ее смотреть. Он прокрался по куску гнилого дерева и после нескольких минут отдыха начал мучительно медленно, по одному, вытаскивать крылья из панциря, оболочка отслаивалась переливающимися полосками. В одной из книг я читал, что крылья цикад можно использовать в традиционном лекарстве от боли в ухе. Я подумал о высохшем порошке, прилипшем к бокам стакана Фуюки. Вы ищете не то растение . Если бы не растение, то . . . ?


Жук выпрямился, новый и смущенный, с белыми перепонками на крыльях от рождения, огляделся вокруг. Почему это выходило сейчас? Все цикады появились и исчезли несколько недель назад.


«О чем ты мечтаешь?»


Я прыгнул. Джейсон прошел через туннель глициний и стоял в нескольких футах от меня, держа кружку кофе. Он был одет в джинсы и футболку; его лицо было чистым и загорелым. Он смотрел на мои обнаженные ноги и руки с таким выражением лица, как будто они ему что-то напомнили.


Инстинктивно я скрестил руки на коленях и немного наклонился вперед, сгорбившись над книгой, которую читал. «Цикада», - сказал я. 'Видеть?'


Он присел на корточки и посмотрел, прикрыв глаза рукой. Его руки были цвета обожженного масла, и ему, должно быть, подстригли волосы этим утром, потому что я мог видеть круглую форму его головы и красивый наклон его шеи в том месте, где она переходила его плечи. После стрижки чуть ниже его уха была обнаружена небольшая родинка.


«Я думал, что они все должны быть мертвы», - сказал я. «Я думал, что было слишком холодно».


«Но сегодня жарко», - сказал он. - И вообще, в этом саду творится всякая странная хрень. Спросите у Светланы. Правила приостановлены ».


Он подошел и устроился на стуле пароварки рядом со мной, чашка кофе стояла ему на бедре, скрестив ноги. « Баба-яга пошли в парк Ёёги, чтобы посмотреть на мальчиков из рокабилли», - сказал он. «Мы совсем одни».


Я не ответил. Я закусил губу и уставился в окна галереи.


'Хорошо?' он сказал.


'Хорошо что?'


'Что вы думали о?'


«Я не был. Я думал об этом . . . ни о чем.


Он приподнял брови.


«Ничего», - повторил я.


'Да. Я слышала.' Он допил кофе, перевернул чашку так, чтобы на сухую землю упало несколько грязно-коричневых капель. Затем он искоса посмотрел на меня и сказал: «Скажи мне что-нибудь».


'Скажу тебе что?'


«Скажи мне - почему я все время смотрю на тебя?»


Я опустил глаза и стал возиться с обложкой книги, делая вид, что он ничего не сказал.


«Я сказал, почему я хочу на тебя пялиться? Почему я все время смотрю на вас и думаю, что вы скрываете что-то, что мне кажется действительно интересным? »


Внезапно, несмотря на солнце, моя кожа показалась холодной. Я моргнул. «Мне очень жаль», - сказал я тихим и далеким голосом. 'Что ты сказал?'


«Вы что-то скрываете». Он поднял руки и вытер лоб рукавами футболки. 'Это просто. Я просто смотрю на тебя и вижу это. Я не знаю, что именно, но у меня есть инстинкт, это то, что мне понравится. Смотрите, я . . . ' он поднял два пальца и слегка похлопал себя по лбу ». . . Когда дело касается женщин, я провидец. Я чувствую это в воздухе. Боже мой, моя кожа ». Он вздрогнул и провел руками по рукам. «Моя кожа почти меняет цвет».


'Ты не прав.' Я обхватил руками живот. «Я ничего не скрываю».


'Да Вы.'


'Я не.'


Он смотрел на меня весело. На мгновение мне показалось, что он рассмеется. Вместо этого он вздохнул. Он поднялся на ноги и встал, вяло потягиваясь, бегая руками вверх и вниз, взъерошивая футболку, давая мне возможность взглянуть на его плоский живот. «Нет», - сказал он, задумчиво покосившись на небо. 'Нет.' Он опустил руки и повернулся в сторону туннеля с глициниями. «Конечно, нет».


26


Однажды я прочитал историю о японской девушке, попавшей в ловушку в саду, когда цикады вышли из земли. Все пришли сразу. В какой-то момент она подняла глаза и увидела, что они повсюду колонизировали воздух и деревья, их было так много, что ветви были нагружены и поникли. Земля вокруг нее была в рябах, миллионы девичьих взлетов взлетали в ветки, шум становился все громче и эхом разносился по стенам, пока не стал почти оглушительным. В ужасе она побежала в убежище, сокрушая цикад, безнадежно ломая их крылья, выламывая их из защитных футляров, так что они визжали и кружились по земле, как сломанные катеринские колеса, круглая и круглая, как размытое пятно коричневых и черных крыльев. Когда, наконец, она нашла выход из сада, она бросилась прямо в объятия мальчика, который подхватил ее и унес в безопасное место. Тогда она этого не знала, но цикады были благословением. Это был мальчик, которого ей суждено было полюбить. Однажды она стала его женой.


Я прыгнул. Что-то ударило меня по ноге. Я быстро села, туманно оглядываясь по сторонам. Сад был другим - темным. Солнце ушло. Я потерялся в мечтах. В моем сне именно Джейсон догнал девушку и унес ее. Его рубашка была расстегнута у шеи, и, неся ее, он шептал ей на ухо что-то грубое и соблазнительное, от чего она краснела и закрывала лицо. Что-то ударило меня по руке, и я в шоке споткнулась со стула, уронив книги. Повсюду на земле появлялись ямочки на щеках, пыль поднималась вверх, как от попаданий пуль. Дождь. Шел только дождь, но я все еще был в этой истории с японской девушкой, миллион жуков, прыгающих из пыли и цепляющихся за ее волосы. Капли на моей голой коже были похожи на кислоту. Я быстро собрал как можно больше книг и помчался через сад к туннелю для глициний.


Я скользнул и закрыл сетчатую дверь. На лестничной клетке было прохладно; в щелях лестницы были засохшие листья. Дождь за моей спиной бил в сетку из рисовой бумаги, и я представлял, как сад становится все темнее и темнее, жуки трясут ветки и сливаются над ним, как огромный пыльный дьявол, поднимающийся вверх над крышами. В полумраке я скинул ботинки и поспешил вверх по лестнице.


Джейсон стоял наверху в коридоре, как будто ожидал меня. Он был одет для выхода на улицу, но его ноги были босиком. Я остановился перед ним и уронил книги на пол.


'Что это?'


«Это поранило меня», - сказал я, пробегая руками по рукам, и представил, как крылья жуков истирают мою кожу. «Я думаю, что меня ранила глициния».


Он наклонился и зажал мои лодыжки большим и указательным пальцами. Я вздрогнул, инстинктивно отдернув ногу. «Что ты ...»


Он приложил пальцы к губам. «Что я…» - передразнил он, глядя на меня и приподнимая брови. "Что я что?"


Я стояла парализованная, слегка расставив ноги, и молча смотрела на него, а он спокойно водил руками вверх и вниз по моим икрам, как конюх, ищущий у лошади недостатки. Он положил руки на мои колени, в нескольких дюймах от края моей юбки, полузакрыв глаза, как будто его пальцы были стетоскопом, и он прислушивался к повреждениям. Пот выступил у меня на плечах, на затылке. Он выпрямился, поднял мою правую руку и провел ладонями по моей руке, обхватив локти, проводя большим пальцем по тонкой коже моих запястий. Рев дождя эхом разнесся по дому, грохоча по хрупким коридорам, словно град. Джейсон положил правую руку мне на правое плечо и закрутил мои волосы за шею, собирая их все на левой стороне моей головы в пучок и проводя по ним пальцами. Я чувствовал, как бьется мой пульс на его ладони.


'Пожалуйста-'


Он улыбнулся краем рта, показывая край сколотого зуба. «Ты чист, - сказал он. 'Очень чистый.'


Я хотел поднести пальцы к глазам, потому что на моей сетчатке появлялись маленькие пузырьки света. Я видел родинку сбоку на его шее и слабое биение пульса под ней.


«Вы знаете, который час?» он сказал.


'Нет. Который сейчас час?'


«Пора нам это сделать». Он легко взял мою руку, удерживая ее на ладони между большим и указательным пальцами. 'Ну давай же. Мы собираемся выяснить, что вы скрываете ».


Я сжал колени, упираясь пятками в это место. Моя кожа была невыносимо тугой, как будто каждый волосок встал дыбом на своей постели, изо всех сил пытаясь остановить меня, фантома, который хотел выскользнуть и скользнуть прямо в Джейсона. Между лопатками текли две отчетливые струйки пота.


«Эй, - сказал он, хитро улыбаясь, - не волнуйтесь - я сниму себе копыта, прежде чем мы начнем».


«Отпусти», - сказал я, убирая от него руку и отступая, почти спотыкаясь. 'Пожалуйста, оставь меня одного.'


Я неуклюже собрал свои книги и побежал обратно в свою комнату, немного наклонился вперед, книги прижимались к моему животу. Я захлопнул дверь и прислонился к ней, в полумраке долгое время мое сердце билось так громко, что я больше ничего не слышал.


В шесть часов вечера было уже темно, и свет от Микки Рурка проникал в комнату через занавески. Я мог просто видеть свой силуэт в зеркале, обведенный золотом, сидящий в трепетной тишине, волнообразная струйка сигаретного дыма поднималась в воздух. Я просидел там почти пять часов, ничего не делая, кроме как выкуривая одну сигарету за другой, и все же это чувство не исчезло. Это было ощущение шипения, эйфории, будто пузыри лопаются по всей моей коже. Всякий раз, когда оно исчезало, мне приходилось думать только о том, как Джейсон говорит: « Мы собираемся выяснить, что вы скрываете» , и это чувство возвращалось ко мне.


Через некоторое время я убрал со лба прядь волос и погасил сигарету. Пора было готовиться к клубу. Меня трясло, когда я встала, сняла одежду, открыла шкаф и вытащила сумки. Иногда в жизни наступает момент, когда нужно просто задерживать дыхание и подпрыгивать.


Я нашел пару французских трусиков из переливающегося шелка, с низко свисающими широкими лентами в крупный рубчик, единственное центральное окно из бархата деворе, сотни и сотни пурпурных средневековых цветов, вьющихся в него и выступающих на шелке, как иллюминация псалтыря. Я вошла в них, подтянув их высоко так, чтобы пояс находился у меня на пупке. Затем я повернулся и посмотрел на свое отражение. Был покрыт весь мой живот, от пупка до бедер. Ничего не было видно.


В другом конце дома русские кричали друг на друга, ссорились, как обычно, когда собирались на работу. Смутные вопли возмущения эхом разносились по коридору, но я их почти не слышал. Я просунул палец в промежность трусиков и расстегнул шнурок. Вы можете попасть внутрь, и верх трусиков не сдвинется с места. Вы действительно не подозреваете, что что-то не так. «Может быть, жизнь может измениться», - подумал я. Может, я ошибался, может, все-таки смогу все изменить.


Я оделась в трансе, натянув тонкое черное бархатное платье. Я сел на табурет, слегка расставив ноги, и опустил голову между колен, как я видел, как это делали русские, распыляя мои волосы, так что, когда я сел, они были тяжелыми и блестящими, очень черными на моем белом фоне. кожа. Бархатное платье плотно прижимало меня к тому месту, где я набирала вес, касаясь меня, вызывая у меня желание оттолкнуться от него в некоторых местах.


Снаружи русские все еще кричали, по коридору бушевали споры. Очень осторожно промокнула помаду, взяла клатч из лакированной кожи, подтянула его под мышку, надела туфли на шпильке и вышла из комнаты, немного шатаясь на каблуках, с отведенными назад плечами, с головой. высоко поднятой.


На кухне горел свет. Джейсон был там, спиной к двери, напевал себе под нос, пытаясь заглушить ракетку, двигался, заглядывал в шкафы, в холодильник, смешивая мартини, приготовленный в последнюю минуту. «Тупые русские», - пел он про себя. «Тупицы, кацапы, мерцающие девчонки». Его голос затих, когда он услышал, как я прохожу мимо двери.


Я продолжал идти. Я был где-то в коридоре, когда он сзади громко сказал: «Грей».


Я остановился как вкопанный, мои руки сжались, глаза закрыты. Я подождал, пока мое дыхание не успокоится, затем повернулся. Он стоял в коридоре и смотрел на меня, как будто увидел привидение.


'Да?' Я сказал.


Он смотрел на мой макияж, мои волосы, блестящие черные туфли на шпильке.


'Да?' - повторил я, зная, что мое лицо краснеет.


«Это ново», - сказал он в конце концов. 'Платье. Не так ли?


Я не ответил. Я устремил взгляд в потолок, голова у меня раскололась.


«Я знал это», - сказал он, и в его голосе было какое-то завораживающее самодовольство. «Я всегда знал, что под всем этим ты был просто чистым сексом».


27


Джейсон редко разговаривал с кем-либо из нас, но в ту ночь, по дороге в клуб, он не переставал говорить. - Ты надел это для меня, не так ли? - повторял он, идя рядом со мной, его руки были связаны ремнем дорожной сумки, который он носил на груди, с сигаретой во рту. «Это для меня, не так ли? Давай, признай это ».


Русские сочли это самой забавной вещью, которая происходила за долгое время, но я не мог найти слов, чтобы ответить. Я был уверен, что моя кожа краснела на той стороне, которая была открыта для него, а французские трусики, казалось, скользили под платьем, как будто у них была своя собственная жизнь, и они хотели сообщить о своем присутствии Джейсону: Да, она сделала - она надела его для тебя .


В конце концов он сдался и провел остаток прогулки в тишине, с веселым, задумчивым выражением лица. Когда мы все вошли в хрустальный лифт, он повернулся к нам спиной, засунув руки в карманы, уставившись на Токио, поднимаясь на цыпочки, а затем опускаясь на пятки. Я смотрела на его затылок и думала: ты это серьезно? Ты меня не дразнишь. Пожалуйста, не позволяй этому дразнить меня. Это было бы чересчур . . .


Клуб был занят - вечеринка от Hitachi заняла четыре столика, и мама была в хорошем настроении. В моем бархатном платье все знали меня, как будто я был раскаленным, как фонарь гейши, светящийся в переулке Киото. Удивительно, насколько соблазнительной могут быть лесть и секс - только когда в клуб вошла банда Фуюки, я понял, что не думал о лекарстве Ши Чонгминга весь вечер. Когда я увидел их в дверном проеме, я сел прямо в своем кресле, сверхъестественно живой.


Стол был накрыт. Строберри разослала официантов по клубу, срывала мертвые цветы с цветочных композиций, разносила полотенца для рук в мужских, следя за тем, чтобы персонализированные бутылки виски Фуюки были отполированы и отражали свет, а меня вызвали вместе с шестью другими хозяйки. Группа играла в азартные игры на стадионе скоростных катеров Гамагори в Айти, и у них было хорошее настроение. Медсестра отступила, не входя в нишу, а вместо этого ожидая в вестибюле, сидя на шезлонге , скрестив ноги. Я видел ее ногу на шпильке каждый раз, когда открывались алюминиевые двери, и каждый раз я забывал, что говорил, и останавливался, думая о фотографии преступления. Зверь Сайтамы. Я вспомнил, как на лице Ши Чонгминга было болезненное выражение, когда он произнес слово « украшения» . Насколько сильным нужно быть, чтобы убить человека? Как много вам нужно знать об анатомии, чтобы удалить то, что было внутри него, и не оставить следов снаружи? Или Ши Чонгминг выдумал это, чтобы меня напугать?


Фуюки был разговорчивым. У него была большая победа, и той же ночью он устраивал вечеринку в своей квартире. Вскоре по всему столу распространилось сообщение, что он остановился здесь, чтобы поискать хозяйки дома. Как и сказал Ши Чонгминг. «Его дом», - подумала я, пробегая пальцами по волосам, вверх по икрам, чтобы разгладить чулки, может быть, это место, где хранилась его тайна. Я поправила платье так, чтобы оно шло ровно по прямой линии на моих плечах. Неужели все они такие красивые в Англии?


Удивительно, но Бизон был там. По-прежнему уверенный в себе, с синим подбородком, как у приспешника, его локти упираются в стол, рукава куртки закатаны, чтобы показать его массивные предплечья, и все еще развлекая группу историями - клубная сеть в Акасаке, в которую он оказался вовлечен, рассказывает который был продан в несуществующем гольф-клубе. Рассказы продолжались и продолжались, но чего-то в его лице не хватало. Он был подавлен, улыбка готового артиста исчезла, и у меня сложилось впечатление, что он оказался там под принуждением - придворный гном. Я притворился, что слушаю вежливо, курил и задумчиво кивал, но на самом деле я смотрел на Фуюки, пытаясь придумать, как закрепить мое существование в его голове.


«Они продали почти все акции, когда они прогрохотали», - сказал Бизон, качая головой. 'Представь это. Когда Боб Хоуп услышал, что на его имя открыли японский гольф-клуб, он чуть не убил кого-то ».


«Простите меня», - сказал я, туша сигарету и отодвигая стул. «Простите меня на несколько минут».


Туалеты находились в угловом блоке, примыкающем к вестибюлю. Чтобы добраться до них, мне пришлось бы проехать мимо инвалидного кресла Фуюки. Я разгладила платье, расправила плечи, расслабила руки и начала ходить. Я дрожала, но заставила себя продолжать, медленно, притворно сексуально, от чего у меня горело лицо, а в ногах чувствовалась слабость. Даже несмотря на музыку и разговоры, я мог слышать шелест нейлона, когда мои бедра касались друг друга. Маленькая голова Фуюки была всего в нескольких футах от меня, и, когда я подошел ближе, я опустил бедро ровно настолько, чтобы зацепиться за спинку его инвалидного кресла и напугать его.


'Извините меня пожалуйста.' Я положил руки на стул, чтобы удерживать его. 'Мне жаль.' Он слегка приподнял руки, пытаясь повернуть свою старую жесткую шею, чтобы посмотреть на меня. Я успокаивала его, успокаивающе прижимая пальцы к его плечам, намеренно снова прижимая к нему правую ногу, позволяя соблазнительному потрескиванию нейлонового статического электричества и теплой плоти подняться до него. «Мне очень жаль», - повторил я и отодвинул стул на место. «Этого больше не повторится».


Приспешники смотрели на меня. А потом я увидела Джейсона в баре, застывшего под бокалом шампанского ко рту, его глаза устремились на меня. Я не стал ждать. Я поправила платье и пошла своей дорогой. Я добрался до ванной и заперся в ней, бесконтрольно трясясь, глядя в зеркало на свое беспокойное лицо. Это было невероятно. Я превращался в вампира. Вы бы посмотрели на меня сейчас и не подумали бы, что я тот же человек, который прибыл в Токио два месяца назад.


«Мой совет: не уходи», - сказал Строберри. «Фуюки приглашает вас в свою квартиру, но Строберри считает это плохой идеей». Когда банда прибыла впервые, она накормила стол, а затем угрюмо ретировалась за свой стол, где провела всю ночь, пила шампанское как можно быстрее и внимательно разглядывала всех нас своими узкими подозрительными глазами. К тому времени, когда клуб опустел, все стулья были на столах, а между ними молча двигался мужчина с промышленным полировщиком, она была в бешеном пьяном виде. Под цветным макияжем Мэрилин ее кожа стала темно-розовой вокруг ноздрей, линии волос на шее. «Вы не понимаете». Она указала на меня мундштуком, ударив им в воздухе. «Вам не нравятся японские девушки. Японские девушки понимают таких людей, как мистер Фуюки ».


«А что насчет русских? Они уходят ».


"Русские!" Она возмущенно фыркнула, убирая со лба крошечную прядь белокурых волос. "Русские!"


«Они не понимают ничего лучше меня».


'Хорошо.' Она подняла руку, чтобы остановить меня. Она осушила свой стакан, села прямо и погладила рот, волосы, пытаясь восстановить самообладание. «Хорошо», - сказала она, садясь вперед и указывая на меня мундштуком. Иногда, когда она была в таком пьяном виде, она показывала зубы и десны. Самое смешное, что при всех операциях ей так и не починили зубы - они оставались обесцвеченными, один или два были даже черными. «Иди в квартиру Фуюки, будь осторожен . Хорошо? Если это я, я не буду ничего есть в его доме ».


«Не чего?»


«Я не буду есть мясо».


Волосы на затылке у меня встали дыбом. 'Что ты имеешь в виду?' - слабо сказал я.


«Слишком много историй».


'Какие истории?'


Строберри пожал плечами. Она позволила своим глазам блуждать по клубу. Машины Фуюки ждали пятьдесят этажей ниже, и большинство девушек уже были в гардеробе, собирая свои сумки и пальто. На улице подул кисловатый ветер, и из панорамных окон было видно, что он оборвал линии электропередач. Некоторые части города были погружены в темноту.


'Что ты имеешь в виду?' - повторил я. «Какие истории? Какое мясо?


'Ничего такого!' Она снисходительно пожала руку, все еще не глядя мне в глаза. «Просто шутки». Затем она засмеялась высоким, искусственным смехом и заметила, что ее сигарета погасла. Она вставила новую в держатель и помахала мне. «Лучше мы закончим это. На этом обсуждение закончим. Заканчивать.'


Я смотрел на нее, мой разум несся вперед. Не ешь мясо? Я думал, как ее преследовать, как преследовать ее, уверенная, что она давала жизненно важную улику, когда совершенно неожиданно появился Джейсон, сидел рядом со мной, наклонился вперед и схватился за мой стул, повернув его лицом к себе.


- Ты идешь к Фуюки? он прошептал.


Он уже переоделся смокинг официанта в серую футболку с выцветшим слоганом « Гоа транс» . Его сумка была привязана к груди, готовая идти домой.


«Близнецы сказали мне, - сказал он. 'Вы собираетесь.'


'Да.'


«Тогда мне тоже придется идти».


'Какие?'


«Потому что мы ночуем вместе. Ты и я. Мы уже договорились об этом ».


Я открыл рот, чтобы что-то сказать, но ничего не смог произнести. Я, должно быть, выглядел странно: мои зрачки расширены, рот открыт, шея покрыта легким туманом пота.


- Медсестра, - сказал Джейсон, как будто я задал вопрос. «Вот почему я буду рад». Он облизнул губы и взглянул на Строберри, которая курила еще одну сигарету, ее брови многозначительно приподнялись при этом разговоре. «Позвольте мне сказать так, - прошептал он. «Она меня как-то чешет. Если вы понимаете, о чем я.'


28 год


Фуюки и его свита ушли вперед, оставив на улице ряд черных автомобилей с причудливым почерком на их ботинках с надписью «Lincoln Continental», чтобы забрать гостей. Я был одним из последних, кто покинул клуб, и к тому времени, когда я добрался до улицы, почти все хозяйки, и Джейсон, последовали за ним, оставив только одну машину. Я проскользнул на заднее сиденье с тремя японскими хозяйками, имен которых я не знал. Пока мы ехали, они болтали о своих клиентах, но я молчал, курил сигарету и смотрел в окно на мелькающие мимо рвы Императорского дворца. Проходя через Ниси Шинбаши, мы прошли сад, где я впервые встретил Джейсона. Я сначала не узнал его: он был почти позади нас, когда я понял, что странные ряды, блестящие в лунном свете, были безмолвными каменными детьми, выстроенными в ряд под деревьями. Я повернулся на сиденье и уставился на них через заднее окно.


"Что это за место?" Я спросил водителя по-японски. 'Храм?'


«Это храм Дзодзёдзи».


«Дзодзёдзи? Зачем все дети?


Водитель пристально посмотрел на меня в зеркало заднего вида, как будто я был для него сюрпризом. «Это Дзидзо. Ангелы для мертвых детей. Мертворожденные дети ». Когда я не ответил, он сказал: «Вы понимаете мой японский?»


Я повернулся и посмотрел на призрачные линии под деревьями. Мое сердце содрогнулась. Никогда нельзя быть уверенным в том, что происходит в вашем подсознании. Может, я всегда знал, что это за статуи. Может, поэтому я выбрал парк, чтобы переночевать.


«Да», - сказал я отстраненно, во рту пересохло. 'Да. Я понимаю.'


Фуюки жил недалеко от Токийской башни, в внушительном многоквартирном доме, расположенном в частных садах за воротами безопасности. Пока «Континенталь» несся по подъездной дорожке, ветер, дующий с бухты, заставлял зашуршать большие пальмы. Охранник встал из-за слабо освещенной стойки регистрации, присел, чтобы отпереть нижнюю часть стеклянных дверей, и сопровождал нашу группу через тихий мраморный вестибюль к личному лифту, который он открыл ключом. Мы толпились, японские девушки хихикали и перешептывались между собой.


Когда в пентхаусе открылись двери, нас уже ждал мужчина в хвосте. Он не разговаривал и не встречал чьих-либо взглядов, когда мы выходили в небольшой коридор, но ловко повернулся и повел нас в длинный коридор. Квартира была обставлена круглой площадью. Длинный коридор, обшитый панелями из орехового дерева, соединял все комнаты и, казалось, длился вечно; скрытое освещение падало на лужи света перед нами, как взлетно-посадочная полоса, маня нас вдаль. Я шел осторожно, оглядываясь по сторонам, гадая, жила ли здесь медсестра, не было ли у нее логова за одной из этих дверей.


Мы миновали разорванный и запачканный японский флаг, висящий на освещенной раме, церемониальный ящик для пепла, вырезанный из глицинии, выкрашенный в белый цвет и выставленный в стеклянном шкафу. Я заметил, что замков нет. Я позволил себе опуститься в конец группы. Мы прошли военную форму, поношенную в боях и на коне, так что казалось, что она была из плоти и материи. Я немного наклонился, проходя мимо стеклянного шкафа, не сводя глаз с группы впереди, и провел рукой в открытом основании ящика, поглаживая край униформы.


'Че почем? Чем занимаешься?' - спросила одна из хозяйок, когда я догнал группу.


«Ничего», - пробормотала я, но мое сердце забилось быстрее. Никаких сигналов тревоги. Я не смел надеяться, что не будет сигналов тревоги.


Мы миновали лестничный пролет, ведущий в темноту. Я заколебался, глядя в темноту, сопротивляясь желанию вырваться из группы и соскользнуть по ступеням. Квартира располагалась на двух этажах. Какие комнаты там внизу? Я задумался, внезапно и необъяснимо представив клетки. Это не то растение, которое вы ищете . . .


В этот момент группа остановилась впереди и складывала свои сумки и куртки в небольшую гардеробную. Мне пришлось сойти с лестницы и догнать их, остановившись, чтобы тоже оставить пальто. Вскоре мы услышали тихую музыку, нежный звон льда в бокалах и вскоре вошли в задымленную комнату с низким потолком, полную тщательно освещенных альковов и витрин. Я постоял на мгновение, мои глаза привыкли к свету. Хозяйки из прежних вагонов уже сидели на больших полях, покрытых бычьей кровью, балансируя очки и разговаривая тихим шепотом. Джейсон сидел в кресле, удобно откинувшись на спинку кресла, одна голая лодыжка слегка опиралась на другое колено, в его пальцах горела сигарета - как если бы он отдыхал дома после долгого рабочего дня. Фуюки находился в дальнем конце комнаты в инвалидном кресле. Он был одет в свободную юкату , с обнаженными ногами, и он отступал и вел инвалидную коляску по краям комнаты, ведя Бизона вокруг. Они смотрели на эротические гравюры на дереве на стенах, длинных куртизанок со скелетными белыми ногами, вышитые кимоно, развевающиеся в стороны, обнажая огромные гениталии.


Я ничего не мог с собой поделать. Эти отпечатки сразу же заворожили меня. Я чувствовала Джейсона в нескольких футах от меня, с удовольствием наблюдая за моей реакцией, но не могла оторвать глаз. На этом снимке женщина была настолько возбуждена, что что-то капало у нее между ног. Наконец, когда я не мог остановиться, я повернулся. Джейсон приподнял брови и улыбнулся этой длинной медленной улыбкой, на которой виднелся только уголок его сколотого зуба, той улыбкой, которую он дал мне в коридоре в Такаданобабе. Кровь прилила к моему лицу. Я приложил пальцы к щекам и отвернулся.


«Этот», - сказал Бизон по-японски, наклоняя сигару к отпечатку. - Тот, что в красном кимоно?


- Клянусь Шунчо, - шепотом сказал Фуюки. Он поставил трость на пол и оперся на нее подбородком, задумчиво глядя на отпечаток. 'Восемнадцатый век. Застрахован на четыре миллиона иен. Красиво, не правда ли? Попросил маленькую чимпиру из Сайтамы освободить ее для меня из дома в Вайкики ».


Мужчина с хвостиком осторожно кашлянул, и Бизон повернулся. Фуюки повернул моторизованное инвалидное кресло, чтобы посмотреть на нас.


«Пойдем со мной», - прошептал он собравшимся девушкам. 'Сюда.'


Мы прошли через арку в комнату, где под двумя самурайскими мечами, подвешенными к потолку на невидимых проводах, сидела группа мужчин в рубашках Алоха и пила скотч из хрустальных стаканов. Они наполовину встали и поклонились, когда Фуюки проскользнул мимо них на своем стуле. Раздвижные стеклянные двери были открыты, открывая центральный двор, полностью облицованный блестящим черным мрамором, ночное небо отражалось в нем, как зеркало. В центре, черный как уголь, словно выдолбленный из того же блока, был освещенный бассейн, над его поверхностью висел слабый пар хлора. Вокруг были расставлены несколько газовых обогревателей, высоких, похожих на фонарные столбы, и шесть больших обеденных столов, расставленных у бассейна, каждый с черными эмалированными циновками, серебряными палочками для еды и тяжелыми стеклянными кубками, салфетки шевелились на ветру.


Некоторые места уже были заняты. Крупные мужчины с остриженными волосами сидели, курили сигары и разговаривали с молодыми женщинами в вечерних платьях с открытой спиной. Было так много девушек. «Наверное, Фуюки знает много клубов хозяйки», - подумал я.


«Мистер Фуюки», - сказал я, подходя к нему сзади, когда мы подходили к столам. Он остановил кресло-коляску и удивленно посмотрел на меня. Ни одна из девушек еще не осмелилась с ним заговорить. Мои ноги шатались, и жар от горелок заставил меня покраснеть. «Я… я хочу сесть рядом с тобой».


Он прищурился, глядя на меня. Может, его заинтриговала моя грубость. Я подошла ближе и встала перед ним, достаточно близко, чтобы он заметил мои груди и бедра, напряженные под платьем. Поддавшись порыву вампира во мне, я взяла его руки и положила их себе на бедра. «Я хочу сесть рядом с тобой».


Фуюки посмотрел на свои руки, зажатые в складках моего платья. Может быть, он чувствовал под ней французские трусики, скольжение шелка по шелку, эластичность под пальцами. Может, он просто подумал, что я сумасшедший и неуклюжий, потому что через мгновение или две он хрипло засмеялся. - Тогда пойдем, - прошептал он. «Сядь рядом со мной, если хочешь».


Он толкнул инвалидную коляску под стол, и я неуверенно села, придвигая стул рядом с ним. Бизон уже устроился в нескольких местах от него, взял салфетку, вытащил ее и заправил себе за воротник. Официант в черных джинсах и футболке кружил вокруг нас с охлажденными коктейлями с водкой в мутно-белых стаканах, от которых исходили дымчатые следы, как сухой лед. Я отпил, украдкой осматривая двор. «Где-то, - подумал я, глядя на окна, одни освещенные, другие в темноте, - где-то в этой квартире есть то, что не дает Ши Чонгмингу спать по ночам». Не растение. Если не растение, то что? Высоко на стене был зажжен красный свет. Я подумал, не тревога ли это.


На стол прибыла еда: куски тунца, сложенные, как домино, на грядках из крапивы; чаши с тофу из грецкого ореха, посыпанные водорослями; тертый редис, хрустящий как соль. Бизон сидел неподвижно, глядя на тарелку с курицей якитори , как будто это представляло огромную проблему, его лицо было бледным и вспотевшим, как будто он мог быть болен. Я молча смотрел на него, думая о том, как он был в клубе в последний раз, о его удивлении, о том, как он был потрясен остатками на стенках стакана Фуюки. «Прямо как Strawberry», - подумал я. Он не хочет есть мясо. Он слышал те же истории, что и она . . .


Я облизнул пересохшие губы и наклонился к Фуюки. «Мы встречались до сегодняшнего вечера», - пробормотал я по-японски. 'Ты помнишь?'


'А мы?' Он не смотрел на меня.


'Да. Летом. Я надеялся увидеть тебя снова ».


Он остановился на мгновение, затем сказал: «Это так? Это так?' Когда он заговорил, его глаза и странный носик не двигались, но кожа на верхней губе прилегала к его зубам и приподнялась, обнажив странные заостренные клыки в верхних углах его рта, совсем как у кошки. Я смотрел на эти зубы. «Я бы хотел увидеть вашу квартиру», - тихо сказал я.


«Вы можете видеть это отсюда». Он порылся в кармане и вытащил сигару, которую развернул, обрезал осторожным серебряным инструментом, вынутым из нагрудного кармана, и осмотрел, поворачивая ее из стороны в сторону, собирая с нее хлопья табака.


«Я бы хотел осмотреться. Я бы хотел . . . ' Я заколебался. Я указал на комнату, где висели отпечатки, и сказал тихим голосом: «Посмотреть отпечатки». Я читал про сюнга . Те, которые у вас есть, очень редки ».


Он закурил сигару и зевнул. «Я привез их в Японию», - сказал он, переходя на неуклюжий английский. «Назад на родину. Мое хобби - Eigo deha nanto iu no desuka? Каймодосу котова - Нихон но бидзюцухинво Каймодосу но десуё .


«Репатриировать», - сказал я. «Репатриировать японское искусство».


« Итак, так . да. Re-pa-tri-ate японское искусство ».


«Вы хотите показать их мне?»


'Нет.' Он позволил своим глазам медленно закрываться, как очень старая рептилия на досуге, неопределенно кладя на них руку, как будто этого разговора на данный момент было достаточно. «Спасибо, не сейчас».


'Вы уверены?'


Он открыл один глаз и подозрительно посмотрел на меня. Я начал говорить, но что-то в его взгляде заставило меня передумать. Я опустил руки себе на колени. «Он никогда не должен знать» , - сказал Ши Чонгминг. Никогда не подозреваю .


'Да.' Я откашлялся и возился с салфеткой. 'Конечно. Сейчас неподходящее время. Совершенно неподходящее время. Я закурил и закурил, снова и снова вертя зажигалкой в руках, как будто это было совершенно очаровательно. Фуюки наблюдал за мной еще несколько секунд. Затем, похоже, удовлетворенный, он снова закрыл глаза.


После этого я мало с ним разговаривал. Он задремал несколько минут, а когда он проснулся, японская девушка справа от него заменила меня, рассказав ему длинную историю об американской девушке, которая вышла на пробежку без бюстгальтера, отчего он рассмеялся и с энтузиазмом покачал головой. Я сидел молча, курил сигарету за сигаретой, думая: что дальше, что дальше, что дальше? У меня было отчетливое представление о том, что я приближаюсь, что я что-то близко кружу. Я очень быстро выпил два бокала шампанского, затушил сигарету и глубоко вздохнул, наклонившись к нему. - Фуюки-сан? Пробормотал я. «Мне нужна ванная».


« Привет, привет» , - рассеянно сказал он. Хозяйка справа демонстрировала трюк со спичечной коробкой. Он неопределенно махнул рукой за спину к двойной стеклянной двери. «Через там».


Я смотрел на него. Я ожидал большего. Некоторое сопротивление. Я отодвинул свой стул и встал, глядя на его маленький коричневый череп, ожидая, что он пошевелится. Но он этого не сделал. Никто за столом даже не взглянул, все были слишком поглощены своими разговорами. Я пересек внутренний дворик, прошел через стеклянные двери и быстро закрыл их, на мгновение постоял, положив руки на стекло, и оглянулся. Никто не заметил, как я ухожу. За столиком у дальнего конца бассейна я мог видеть затылок Джейсона между двумя хозяйками, а ближе ко мне был Фуюки, точно такой, каким я его оставила, его тонкие плечи двигались, когда он смеялся. Хозяйка зажгла книгу спичек и стояла, держа ее над столом, как маяк, размахивая ею под аплодисменты других гостей.


Я отвернулся от двери. Я стоял в обшитом панелями коридоре, зеркальном отражении того, в который мы вошли ранее, полный более освещенных стеклянных шкафов - я мог видеть костюм актера Но, самурайские доспехи, блестящие в тусклом свете. Бесчисленные двери тянулись вдаль. Я глубоко вздохнул и пошел.


Ковер заглушал мои шаги; шум кондиционера напомнил мне о закрытой капсульной атмосфере самолета. Я принюхался - что я ожидал почувствовать? Не ешь мясо . . . На этой стороне квартиры должно быть больше лестниц. Я проходил дверной проем за дверью, но лестницы не было. В конце коридора я ловко повернул под прямым углом в другой коридор, и мой пульс участился. Вот оно, наверху справа: лестница, тяжелые двойные двери открыты, прикрепленные к стене.


Я был примерно в десяти ярдах от него, когда далеко впереди, на следующем углу, у подножия стены появилась тень.


Я замерз. Медсестра. Это могла быть только она, приближающаяся из следующего коридора. Должно быть, она шла быстро, потому что тень становилась все больше, быстро взбираясь по стене, почти достигая потолка. Я стоял, парализованный, мое сердце бешено колотилось. В любую минуту она доберется до угла и увидит меня. Теперь я слышал, как качественно скрипит ее кожаная обувь. Я вслепую нащупал ближайшую дверь. Он открылся. Внутри автоматически загорелся свет, и, когда тень упала на пол и полетела в сторону по стене ко мне, я вошел и закрыл за собой дверь с тихим щелчком.


Это была ванная, комната без окон, отделанная великолепным кроваво-красным мрамором, с прожилками, похожими на жир в говядине, с джакузи, окруженной зеркалами, и стопкой безупречно накрахмаленных полотенец на выступе. Я постоял несколько мгновений, неудержимо трясясь, прижав ухо к двери, прислушиваясь к коридору. Если бы она увидела меня, я бы сказал то, что сказал Фуюки: я искал ванную. Я осторожно дышал, пытаясь уловить звук снаружи. Но прошли минуты, а я ничего не слышал. Может, она ушла в другую комнату. Я щелкнула замком, а затем, потому что мои ноги были слабыми, упала на крышку унитаза. Это было невозможно, невозможно. Как Ши Чонгминг ожидал, что я с этим справлюсь? Что он думал обо мне?


Через несколько минут, когда ничего не произошло, ни звука, ни дыхания, я вытащил сигарету из сумки и закурил. Я курил молча, грыз ногти и глядя на дверь. Я посмотрел на часы, гадая, как долго я был там, будет ли она еще там. Медленно, медленно дрожь утихла. Я прикурил сигарету, бросил ее в унитаз, закурил другую и медленно выкурил. Затем я встал и провел пальцами вверх и вниз по краю зеркал, гадая, есть ли за ними место, чтобы спрятать камеру наблюдения. Я открывал ящики и рылся в стопках мыла и небольших бесплатных туалетных принадлежностей с тиснеными логотипами JAL и Singapore Airlines. Когда, казалось, прошел век, я спустил воду в унитазе, глубоко вздохнул, щелкнул дверью и высунул голову. Коридор был пуст. Медсестра ушла, и двойные двери на лестницу были закрыты. Когда я прокрался через проход и попытался повернуть ручку, я обнаружил, что они заперты.


Снаружи небо было чистым, лишь клочок облака, освещенный розовыми огнями города, бесшумно двигался над звездами, как дыхание гиганта в холодный день. Пока я был в коридоре, гости покинули свои места и уселись на полосатых креслах, начиная игры в маджонг на складных столиках. Официанты убрали тарелки. Никто не заметил, как я вернулся и сижу, все еще нервничая, на скамейке у бассейна.


Фуюки переместили в дальний угол двора, и медсестра была с ним, наклонившись и деловито заправляя меховую накидку ему на ноги. На ней была очень узкая юбка, жакет с высоким воротником и ее обычные высокие каблуки. Ее волосы были заправлены за уши, обнажая белую щеку со странными ямками. Она накрасила губы темно-красным цветом - на ее плотном рту он выглядел почти синеватым. Мужчины поблизости сидели, повернувшись к ней спиной, сосредоточившись на своих разговорах, делая вид, что не замечают ее присутствия.


Она не смотрела на меня. Я подумал, что она, вероятно, все равно собиралась запереть эти двери. Не было причин думать, что она знала, что я был там. Фуюки что-то пробормотал ей, его хрупкая рука нащупывала ее рукав. Она опустила голову ко рту, и я затаил дыхание, глядя на ее ногти, каждый овал был аккуратно выкрашен в матово-красный цвет. Ноготь на ее самом маленьком пальце был отращен длинным и изогнутым - так, как традиционно их выращивали китайские купцы, чтобы показать, что они не занимаются ручным трудом. Мне было интересно, говорил ли ей Фуюки о моем настойчивом требовании показать мне квартиру, но через несколько мгновений она выпрямилась и, вместо того чтобы смотреть на меня, тихо проскользнула мимо бассейна через противоположные двери.


Я села вперед, напряженная, мои руки схватились за стул, мое внимание переключилось с ней, следуя за ней каждый дюйм по коридору, может быть, вниз по лестнице. Я знал, что она собиралась делать. Я знал это инстинктивно. Шум вечеринки отошел на задний план, и все, что я мог слышать, это пульс ночи, плеск воды о фильтр бассейна. Мои уши расширились вместе с сердцем, пока все мелкие звуки не стали казаться усиленными в тысячу раз, и мне показалось, что я слышу, как квартира двигается и бормочет вокруг меня. Я слышал, как кто-то моет посуду на кухне. Я слышал мягкие шаги медсестры, спускающейся по лестнице. Я был уверен, что слышу лязг замков и скрип открывающихся железных дверей. Она собиралась получить лекарство Фуюки.


А потом что-то случилось. В бассейне на глубине около восьми футов было два подводных окна, закрытых решетчатыми жалюзи. Раньше я их не замечал, потому что они были в темноте. Но в комнате только что зажегся свет, посылая в воду вертикальные желтые полосы. Я быстро залез в сумочку, закурил сигарету и встал, миновав толпу и небрежно подошел к краю бассейна. Я встал, положив одну руку на поясницу, и несколько раз затянулся сигаретой, чтобы успокоиться. Затем, когда я был уверен, что никто не наблюдает за мной, я посмотрел в воду. Гость поблизости запел громкую энка- песню, а одна из хозяйок громко хихикала, но я этого почти не осознавал. Я закрыл свой разум до тех пор, пока все, что было в мире, не было мной и этими полосами света в воде.


Я был уверен, не зная как, что прямо за этими жалюзи была комната, где хранилось лекарство Фуюки. Рейки были открыты достаточно далеко, чтобы показать часть пола, и я мог видеть, как тень медсестры двигалась там. Время от времени она подходила достаточно близко к окну, чтобы я мог видеть ее ноги в твердых блестящих туфлях на шпильке. Мое внимание сузилось. В комнате с медсестрой было что-то еще. Что-то из стекла. Что-то квадратное, вроде чемодана или ...


'Что ты делаешь?'


Я прыгнул. Джейсон стоял рядом со мной, держал свой стакан и смотрел в воду. Внезапно весь шум возобновился, и цвет вернулся в мир. Поющий гость перемалывал последние несколько тактов своей песни, а официанты открывали бутылки с бренди, раздавая стаканы гостям.


«На что ты смотришь?»


'Ничего такого.' Я снова посмотрел в бассейн. Свет погас. В бассейне снова было темно. «Я имею в виду, я смотрел на воду. Это так ... так ясно.


«Будь осторожен», - пробормотал Джейсон. 'Будь очень осторожен.'


«Да», - сказал я, отходя от бассейна. 'Конечно.'


«Вы здесь для чего-то, не так ли?»


Я встретился с ним взглядом. 'Какие?'


«Вы что-то ищете».


'Нет. То есть - нет, конечно . . . Какая забавная вещь сказать ».


Он коротко и сухо рассмеялся. «Ты забываешь, я могу сказать, когда ты врешь». Он посмотрел на мое лицо, затем на мои волосы и шею, как будто они только что задали ему сложный вопрос. Он слегка прикоснулся к моему плечу, и мои волосы взметнулись вверх, накинувшись на его пальцы. Он посмотрел на нее с длинной медленной улыбкой. «Я собираюсь проникнуть внутрь тебя», - тихо сказал он. 'Весь путь. Но не бойтесь, я буду делать это очень и очень медленно ».


29


Изображение отсутствует


Нанкин, 18 декабря 1937 года, восемь часов (шестнадцатый день одиннадцатого месяца).


Наконец-то я могу писать. Наконец-то у меня есть покой. Меня не было дома больше суток. Когда ближе к вечеру я решил выйти из дома, ничто не могло меня остановить. Я прикрепил свое удостоверение беженца к куртке и выскользнул в переулок, увлеченный запахом. Я впервые с тринадцатого числа был на улице днем. Воздух казался тяжелым и холодным, а снег несвежим. Я тихо шел по переулкам и перелезал через ворота, чтобы добраться до дома Лю. Его входная дверь была открыта, и он сидел внутри, как будто не двигался с тех пор, как я оставил его. Он курил трубку с бессвязным выражением лица.


«Лю Рунде, - сказал я, входя в приемную, - ты чувствуешь его запах? Вы чувствуете запах жарящегося мяса?


Он наклонился вперед и высунул нос в холодный воздух, наклонил голову и задумчиво посмотрел на небо.


«Это может быть еда, которую они украли у нас», - сказал я. «Может, у них хватит желчи его приготовить».


'Может быть.'


«Я иду искать. На улице. Шуджин нужна еда.


'Вы уверены? А что насчет японцев?


Я не ответил. Я с некоторым смущением вспоминал, как он настаивал на том, чтобы мы были в безопасности, я думал о примере, который мы должны были подавать. После долгого молчания я собрался и похлопал по удостоверению беженца. - Разве у вас… нет ли у вас одного из них, старик?


Он пожал плечами и встал, положив трубку. «Подожди там, - сказал он. «Я собираюсь это получить».


У него был поспешный разговор шепотом с женой. Я мог видеть их в тускло освещенной комнате в задней части дома, лицом друг к другу, только ее выцветший синий шелковый рукав, видимый в дверном проеме, то и дело двигавшийся, когда она поднимала руку, чтобы серьезно заявить о себе. Вскоре он вышел навстречу мне, осторожно закрыл за собой дверь и оглядел переулок. Свидетельство о нем было прикреплено к куртке, на его лице было тревожное, растерянное выражение. «Я никогда не ожидал, что до этого дойдет», - прошептал он, поднимая воротник от холода. «Я бы никогда не подумал. Иногда мне интересно, кто глуп в моем браке . . . '


Мы прокрались к началу переулка и посмотрели на безлюдную улицу. Нигде не было ни звука, ни движения. Даже собаку. Только ряды и ряды домов с ставнями, почерневшие от копоти, брошенная ручная тележка перевернулась к фасаду дома. На обочине дороги горели небольшие костры, а в направлении реки небо было красным от пламени. Я понюхал воздух. Этот невероятно дразнящий запах казался сильнее. Как будто мы могли ожидать в любой момент услышать шипение и хлопок жареного мяса, доносящиеся из одного из домов.


Мы ползли по дороге, как пара голодающих кошек, паря в тени, снуют от двери к двери, все время двигаясь к воротам Чжунъян на севере, в том направлении, куда бежали воры. Время от времени нам попадались связки вещей, хозяина нигде не было, и мы затаскивали их в ближайший дверной проем, отчаянно роясь в них в надежде на пропитание. В каждом шатком доме, который мы видели, мы упирались носом в двери и шептали сквозь дыры: «Кто готовит? Кто готовит? Кулак голода пробирался по моему телу, настолько сильный, что мне было трудно стоять прямо. Я мог видеть по выражению лица Лю, что он чувствовал то же самое. «Выходи», - зашипели мы в дома. «Покажи нам - покажи нам, что ты готовишь».


Зимой темнота приходит к нам рано, на востоке Китая, и вскоре солнце село, и мы пробирались по улицам, используя только свет от костров, чтобы направлять нас. Мы были измотаны. Казалось, мы прошли несколько ли - я чувствовал себя так, будто прошел весь путь до Пагода-Бридж-роуд - но мы все еще не прошли через городскую стену. Единственное другое живое существо, которое мы видели, была тощая и голодная на вид собака, дикая и покрытая такими ужасными язвами, что часть ее позвоночника была обнажена. Некоторое время он преследовал нас, и, хотя он был ужасно болезненным, мы без особого энтузиазма пытались переманить его к себе: он был достаточно большим, чтобы прокормить обе наши семьи. Но когда мы подошли к нему, он нервничал и громко лаял, и этот звук опасным эхом разносился по тихим улицам. В конце концов мы отказались от погони.


«Уже поздно», - сказал я, останавливаясь где-то у ворот. Запах готовки сменился чем-то другим - запахом грязной канализации. Наше настроение падало. Я посмотрел на покосившиеся здания вдоль улицы. - Я больше не голоден, старик. Я не.'


'Вы устали. Только устал ».


Я собирался ответить, но что-то через плечо привлекло мое внимание. - Молчите, - прошипел я, схватив его за руку. «Не говори».


Он резко обернулся. В конце дороги, вдалеке, его лицо было освещено снизу маленьким фонарем, поставленным на бочку с водой, появился японский солдат с винтовкой на плече. Всего пять минут назад мы стояли именно там, где он стоял сейчас.


Мы быстро бросились в ближайший дверной проем, тяжело дыша, отталкиваясь и бросая взгляды друг на друга.


«Его не было здесь минуту назад», - прошипела Лю. 'Ты видел его?'


'Нет.'


«Как, черт возьми, мы собираемся вернуться домой?»


Мы стояли там долгое время, наши глаза смотрели друг на друга, наши сердца колотились в груди, и оба надеялись, что другой решит, что делать. Я знал, что эта дорога идет по прямой, без зазоров в домах в течение долгого времени - нам придется пройти много места на виду у солдата, прежде чем мы найдем боковую дорогу, в которой можно исчезнуть. Я глубоко вздохнул, низко спустил фуражку на лоб и рискнул высунуть голову на улицу хотя бы на секунду, как раз на то, чтобы увидеть солдата. Я выстрелил в ответ, прижавшись к стене, тяжело дыша.


'Какие?' - прошипел Лю. 'Что ты можешь видеть?'


«Он чего-то ждет».


'Ожидающий? Ожидать-'


Но прежде, чем он успел закончить вопрос, к нам пришел ответ: знакомый звук, угрожающе доносящийся издали, низкий, ужасный грохот, заставивший вздрогнуть дома вокруг нас. Мы оба знали, что это за звук. Танки.


Инстинктивно мы оттолкнулись от улицы внутрь, упираясь всем весом в деревянную дверь, надеясь, что шум танков заглушит наши усилия. Мы были готовы в случае необходимости забраться на край дома голыми руками, но дверь с ужасающим треском раскололась, как раз в тот момент, когда позади нас стал громче шум танков - они, должно быть, свернули за угол на улицу. Дверь упала внутрь с внезапным порывом застоявшегося воздуха, и мы ввалились внутрь, покрытые потом, страхом и тяжелой одеждой, споткнувшись и споткнувшись в темноте.


Он был черным, как смоль, только слабая струя лунного света пробивалась сквозь дыру в крыше.


- Лю? Мой голос звучал тихо и тихо. «Старик, ты здесь?»


'Да. да. А вот и я.'


Вместе мы прижали остатки двери, как могли, затем сжались до стен, медленно обогнув комнату, направляясь к дыре в потолке. Удивительны сельские привычки, которые люди привносят в город: в этом доме жил домашний скот, возможно, чтобы согреться по ночам, а Лю и я пробирались сквозь теплые подстилки и навоз. Рев танков на улице становился все громче, грохотал в домике, угрожая обрушить его.


«Сюда», - прошептала Лю. Он остановился, и теперь я увидел, что он держится за ступеньки лестницы, ведущей через дыру в крыше. Я последовал за ним к ноге и посмотрел вверх. Ночное небо над нами было ярким, далекие звезды были холодными и блестящими. 'Пойдем.'


Он взбежал по лестнице быстрее, чем я мог представить для человека его возраста, и остановился наверху, повернувшись, чтобы протянуть мне руку. Я взял его и поспешно поднялся, позволив ему вытащить меня через пропасть. Поднявшись по лестнице, я выпрямился и огляделся. Мы стояли под открытым небом: здание было в руинах, крыша давно разрушена, остались лишь россыпи гниющих стеблей проса и известкового раствора.


Я подозвал Лю, и мы подползли к краю, осторожно глядя через сломанную стену. Мы сделали это как раз вовремя. Внизу по улице медленно двигался шквал танков. Шум был оглушительным. Он струился по улице и поднимался, как волна тепла, казалось, достаточно мощная, чтобы подняться и встряхнуть луну. На танковых башнях колыхались лампы, отбрасывая странные тени на стены домов. Солдаты с мечами и сверкающими карабинами прямо шагали по обе стороны от танков, их лица ничего не выражали. Должно быть, это было массовое перемещение в разные кварталы, потому что за цистернами следовали другие машины: разведывательные машины, водоочистной грузовик, два понтонных моста, буксируемых грузовиком.


Пока мы смотрели, я заметил, что собака, может быть, та самая, которую мы преследовали раньше, появилась как будто из ниоткуда и безнадежно запуталась среди ног солдат. Воя и хныкая, он позволил солдатам так яростно пнуть себя, что за очень короткое время он оказался на пути гусениц танка, где быстро исчез из поля зрения. Два солдата в башне танка заметили это и, с любопытством, склонились и со смехом наблюдали, как несчастный зверь снова появился, искалеченный в гусенице, одна задняя нога, единственная часть которой не раздавлена, торчит вбок из гусеницы, все еще судорожно дергается. . Я не любитель собак, но удовольствие от солдатского смеха превратило мое сердце в камень.


«Смотри», - пробормотал я. «Посмотри на это, старый Лю». Меня осенило, насколько глупо я был воображать, что японцы чем-то немного похожи на нас, воображать, что мы можем даже быть в безопасности с ними. Эти люди не были похожи на нас. Я опустился за небольшой парапет и обхватил голову руками. «Какую ошибку мы совершили. Какая ужасная ошибка.


Лю сел рядом со мной, его большая рука нежно положила мне на спину. Я рада, что он не заговорил со мной. Я рад, потому что, если бы я открыл рот, чтобы ответить, я бы сказал такие слова: Может, не сейчас, может, не сегодня, но скоро придет конец. Поверь мне, старый Лю, наши жены всегда были правы. Скоро мы умрем .


30


По дороге домой мы с Джейсоном сидели в такси и молчали. Ирина и Светлана хихикали, курили, то и дело впадали в русский язык, но я не слышал ни слова. Я ощущал каждый дюйм своей кожи, зудящей, как животное, шерсть которого гладили по шерсти. Я продолжал шаркать и передвигать попку на сиденье, пока Ирина не разозлилась и не подтолкнула меня. «Прекрати. Перестань ебать себя, как червяк. Вы сошли с ума? По другую сторону от нее, рядом с окном, сидя в профиль, Джейсон покачал головой в тайном веселье. Он опустил лицо, приложил палец к кончику носа и кивнул, как будто кто-то невидимый только что прошептал ему на ухо вопрос.


Вернувшись в дом, русские сразу же легли спать, и я снял пальто, повесил его рядом с сумкой Джейсона на крючок наверху лестницы и, не говоря ни слова, пошел по коридору в свою комнату. Он пошел за мной. Когда он вошел внутрь, он увидел, что я нервничаю. «Я знаю, что ты напуган».


'Нет.' Я потер руки. 'Нет. Я не боюсь.'


Он, должно быть, задавался вопросом, что меня так взволновало - может, у него были мысли о нападении, жестоком обращении с детьми, изнасиловании. Я так дрожала, что мне приходилось глубоко дышать каждый раз, когда он меня касался. Я пытался сохранять спокойствие и визуализировать что-то безмятежное, что-то темное и тяжелое, сидящее прямо под моими ребрами, чтобы я не упал. Но Джейсон, казалось, ничего не заметил, пока он не прижал меня к туалетному столику и не стал между моими открытыми ногами, мое платье задралось выше талии. Он смотрел вниз на покрасневшие верхушки моих бедер, загипнотизированный местом, где мы собирались запереться вместе. Там, где тонкая кожа на внутренней стороне моих бедер касалась его, я чувствовал, как его сердце бьется в больших сосудах, идущих к его паху. «Вот эти», - сказал он, засовывая пальцы в резинку моих трусиков. 'Сними их.'


'Нет.' Я схватился за них. 'Пожалуйста.'


- Ага, - сказал он низким очарованным голосом, с любопытством глядя мне в лицо. «Это оно? Я нашел это? ' Он снова зацепил пальцы за пояс. «Это то, что вы скрываете…»


'Нет!' Я стрелял назад, разбрасывая вещи на туалетном столике, разбивая их об пол. «Пожалуйста, не надо. Пожалуйста!'


- Господи, - сказал он, резко вздохнув, как будто я причинил ему боль. «Легко, легко». Он сделал несколько удивленных шагов в сторону, положив руки на туалетный столик, чтобы удержать равновесие. «Бля, чудак. Легкий.'


Я откинулся назад, уронив ноги, закрыв глаза руками. «Прости, - пробормотал я. 'Мне жаль. Пожалуйста. Не снимай их ».


Сначала он не ответил, и долгое время ничего не было, только потрясенная тишина и стук моего сердца. Я хотел бы сказать ему. Хотел бы я. Я хотел, чтобы все было иначе. В конце концов он поднес свои губы к моей шее и легонько вдохнул ею. Я замер, боясь того, что он собирался сказать.


«Знаешь что-нибудь, чудак? Вы просто не представляете, насколько мы похожи, ты и я. Я точно знаю, что творится у тебя в голове ».


«Пожалуйста, не снимайте их».


'Я не собираюсь. Не сейчас. Но позвольте мне рассказать вам, что будет дальше. Однажды, однажды ты скажешь мне, что это такое. И знаешь, что?'


Я опустил руки и посмотрел на него. 'Какие?'


«Это даже не будет большой проблемой. Потому что . . . ' Он взглянул на стены, на фрески Токио, на картины Нанкина, наколотые на стенах. Его глаза блестели в полумраке. '. . . потому что мы с тобой такие же. Вы знали об этом?


Я покачал головой, вытер лицо руками и убрал волосы с глаз. «Мне очень жаль», - сказал я напряженным голосом. 'Мне очень жаль.'


«Тебе не нужно быть». Он поцеловал меня в шею, облизывая плоскостью языка прямо под моим ухом, выжидая момент, чтобы я смягчился и поглотил его. «Тебе не нужно быть. Единственная проблема . . . '


«Мммм?»


«Если ты не снимешь эти трусики, как я буду трахать тебя?»


Я сделал глубокий вдох. Я оттолкнула его и накинула юбку на талию. Затем я засунул указательный палец в промежность и отодвинул его в сторону. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы увидеть, как работают волшебные трусики.


И после этого все было так идеально - словно рыхлые атомы и мембраны во мне одновременно растянулись и выскочили из меня, кружась среди звезд и планет. После этого я едва мог говорить. Джейсон натянул джинсы, взял одну из моих сигарет, сунул в рот и закурил, откинув подбородок назад, так что сигарета выглядела так, как будто она делает стойку на руках. Он скрестил руки на груди, зажав руки под мышками, и искоса посмотрел сквозь дым на цветы на моих трусиках, как будто подозревал, что я подшучиваю над ним.


'Какие?' - нервно сказала я, разглаживая трусики на животе, проверяя, что ничего не видно. 'Какие?'


Он вынул сигарету изо рта и засмеялся. 'Ничего такого.' Он подбросил пепел в воздух с яркостью, как фокусник. Затем он подошел к двери и молча вышел наружу. Я слышал, как он в конце коридора достает ключи, надевает обувь и стучит по ступеням. Потом в доме воцарилась тишина. А я сидела одна, на туалетном столике, голая, если не считать своих волшебных трусиков.


Я со стуком соскользнул со стола и подошел к окну. Переулок был пуст - Джейсона нигде не было. Он действительно ушел. Я лысо повернулся к Микки Рурку, встретившись с ним глазами. Он улыбался, как ни в чем не бывало. С Токийского залива дул самый легкий и сладкий ветерок, заставивший двигаться бамбук, и мне показалось, что я чувствую запах островов южного моря и креветок, жарящихся на далеких освещенных джонках. Единственными звуками были шорох ветра в бамбуке и далекий гул машин.


Что это значило? Неужели он бросил меня, как мальчики в фургоне? Я все неправильно понял? Я сел на пол, снова и снова потирая живот. Мое сердце колотилось в груди. Я никогда не должен был позволять этому зайти так далеко - я должен был оставить все как есть. Я посмотрел на презерватив, который он оставил в мусорном ведре, и то же чувство пустоты, которое я испытывала, когда гасли огни фургона, снова охватило меня, как тошнота. Разве ты не усвоил урок?


В конце концов я взяла платье и надела его. Я подошла к мусорному ведру, сняла презерватив с ногтя и понесла его по коридору в темноте. Я бросил его в выдвинутый из унитаза в японском стиле унитаз, несколько секунд смотрел на него, а затем смылся. Вода хлынула, серебристая в лунном свете, заставив презерватив несколько раз вращаться. Потом его засосало, и я ни на что не смотрел.


В дальнем конце дома хлопнула входная дверь, и я услышал шаги на лестнице.


'Серый?'


Он вернулся. Я оттолкнулась от стены, вышла в коридор и увидела его, в руках у него было полно сумок из круглосуточного круглосуточного магазина. Сейчас это звучит глупо, но в то время, зная, что он вернется, он действительно казался мне ангелом. Я мог видеть бутылки сакэ и огромный мешок сушеных каракатиц, торчащих из верхних частей пакетов.


«Нам нужно топливо». Он вытащил пачку сембея, чтобы показать мне. «Нам нужна энергия, чтобы мы могли сделать это снова».


Я закрыл глаза и уронил руки.


'Что это?'


«Ничего», - сказал я, и по моему лицу расплылась глупая невольная улыбка. 'Ничего такого.'


31 год


Изображение отсутствует


Нанкин, 18 декабря 1937 г.


За машинами, после оглушительного грохота и вспышек огней, двинулись солдаты. Они бегали по улицам, как дьяволы, которых Лю описал в Сучжоу. Каждый раз, когда дорога какое-то время затихала, и мы начинали надеяться, что выходить на улицу безопасно, мы слышали зловещий звон штыковой лягушки, топот сапог из свиной кожи и еще трех или четырех солдат IJA. , винтовки арисака наготове, придут. Патрульный в начале улицы нашел упаковочный ящик и сидел на нем, курил сигареты и размахивал товарищами. В конце концов, измученные и замерзшие, Лю и я свернулись калачиком рядом друг с другом, чтобы согреться, прижавшись спиной к стене, его рука обняла меня за плечи, как старший брат.


Когда мы пробыли там более двух часов, луна, представлявшая собой твердый серебряный диск, настолько ясный, затаивший дыхание, что мы могли видеть чашки и зубцы на ее поверхности, скользнула еще на один градус по западному небу и внезапно осветила деформированную черную аномалию. в горизонте, пологий и загораживающий небо. Некоторое время мы молча смотрели на него.


'Что это такое?' - пробормотал Лю.


- Тигровая гора?


Говорят, что только в некоторых частях Нанкина можно как следует увидеть голову тигра на Тигровой горе. На него нужно смотреть с правильного направления. С этой точки зрения она была неузнаваема, как гора, которую я знал, - совершенно другой формы и странно маленькой, как будто она ужасно уменьшилась в результате вторжения. «Это может быть только Тигровая гора».


«Я понятия не имел, что мы были так близки».


«Я знаю, - прошептал я. «Это означает, что мы ближе к стенам, чем я думал».


Облако пересекло луну, серебряный и красный лоскуток кружева, и тени на нашей крыше, казалось, колебались и колебались. Я закрыл глаза и прижался к Лю. Позади нас на улице мы все еще слышали японские войска. Внезапно ко мне пришла вся усталость мира: я знал, что нам придется спать на крыше. Лю плотнее стянул куртку и начал очень тихо говорить. Он рассказал мне о дне, когда родился его сын, в Шанхае, в доме недалеко от сказочного Бунда, о том, как вся семья пришла к мужчине юэ, когда мальчику был месяц от роду, приносила ему монеты в конвертах, играла вместе с ним, заставляя его пинаться, смеяться и извиваться, так что маленькие золотые колокольчики на его лодыжках и запястьях звенели. Лю с трудом мог поверить, что теперь он живет в одноэтажной хижине в переулке, носясь по улицам, охотясь на больных собак в поисках еды.


Пока он говорил, я заправляла рукава в перчатки и поправляла тунику так, чтобы она закрывала как можно большую часть меня. Слова Лю обтекали меня, и мои мысли плыли прочь, мимо Тигровой горы и вверх по Янцзы, простирающейся от Нанкина: через соленые аллювиальные равнины, простирающиеся на восток до Шанхая, через многие мили сельской местности, придорожные святыни, усыпанные пеплом ладана, вырытые могилы щебень земли у железных дорог, грохот уток, которых везут на рынок, жилища, высеченные в желтом камне - невыносимо жарко летом, тепло изолированно и безопасно зимой. Я подумал обо всех семьях по всему Китаю, терпеливо ожидающих под тиковыми деревьями в деревнях, обо всех небольших приусадебных участках, где люди честны и ничего не тратится впустую - солома и трава сжигаются в качестве топлива, а детские воздушные шары сделаны только из свиных пузырей. Я старался - я очень старался не представлять, как сквозь все это грохочут японские танки. Я изо всех сил старался не представить, как они сокрушают сельскую местность своими ступенями, флаги восходящего солнца развеваются, когда весь континент содрогается.


В конце концов мои глаза стали тяжелыми, и вскоре слова старого Лю стали тише. Вместе с моими мыслями они растворились в ночи, и я заснул легким сном.


Изображение отсутствует


Нанкин, 19 декабря 1937 г. (семнадцатый день одиннадцатого месяца)


'Просыпайся.'


Я открыл глаза и первое, что я увидел очень близко от себя, было лицо Лю Рунде, мокрое и розовое, его ресницы были покрыты снегом. «Проснись и посмотри».


Было раннее утро, и он указывал на крышу с тревожным выражением лица. Я вздрогнул, пораженный. Я забыл, где нахожусь. Крыша была засыпана снегом, и рассвет заливал все вокруг слабым, сверхъестественно розовым.


«Смотри», - убеждал он. 'Смотреть.'


Я поспешно отряхнул снег, который упал на меня ночью, и попытался подняться. Мне было так холодно, что мое тело заскрипело и сжалось, и Лю пришлось схватить меня за плечи и поднять в сидячее положение, повернув мое тело в западном направлении, заставляя меня смотреть в сторону горы.


'Тигровая гора. Видеть?' В его голосе было что-то вроде ужасного благоговения, отчего он казался очень молодым и неуверенным. Он стоял рядом со мной, смахивая снег со своих перчаток. - Скажи мне, Ши Чонгминг, ты знаешь Гору Тигра?


Я моргнул, сонный и сбитый с толку. Горизонт был красным от огня, как будто мы были в аду, его косой кровавый свет падал на ужасную гору. А потом я понял, что он имел в виду. Нет, это была вовсе не Тигровая гора. Я смотрел на что-то совершенно другое. Как будто земля откашлялась чем-то ядовитым. Что-то слишком страшное, чтобы держать его в недрах.


«Этого не может быть», - прошептала я, в изумлении поднимаясь на ноги. «Старый Отец Небесный, я это воображаю?»


Это была сотня, нет, тысяча трупов. Они были небрежно сложены, одна на другую, бесчисленное количество уровней искривленных тел, их головы были направлены в неестественные направления, а туфли свисали с безвольных ног. Лю и я заснули, глядя на трупную гору в лунном свете. Я не могу записать здесь все, что видел - если я изложу правду, она может прожечь бумагу - отцов, сыновей, братьев, бесконечных вариаций печали. Был также шум, негромкое бормотание, которое, казалось, доносилось со стороны горы. Теперь, когда я подумал об этом, я понял, что он был там долгое время, еще до того, как я проснулся. Это было во сне.


Лю поднялся на ноги и пошел по крыше, вытянув руки в перчатках перед собой. Мое замерзшее тело онемело, я неуклюже поплелась за ним. Передо мной открывался вид все шире и шире - весь западный Нанкин раскинулся: справа от нас прерывистый серый блеск Янцзы, тонкий тусклый клюв острова Багуачжоу, слева - коричневые фабричные трубы Сягуань. А в центре, примерно на расстоянии в полли , доминирующая над всем вокруг, ужасная гора трупов, поднимающаяся из земли.


Мы уперлись руками в осыпающуюся стену и очень медленно, с трудом дыша, осмелились прижать носы кверху. Земля между домом и горой, представлявшая собой открытый кустарник без улиц и зданий, кишела людьми. Толстые по земле они двигались одним приливом, некоторые несли пожитки, скатки, кастрюли, небольшие мешки с рисом, как будто они ожидали отсутствия дома всего на несколько дней, некоторые поддерживали других, толкаясь и спотыкаясь. Среди них были расставлены отличительные горчично-коричневые фуражки японских офицеров, их головы переключались назад и вперед, как смазанные машины. Это были арестованные заключенные. Их затылки были освещены восходящим солнцем, и хотя мы не могли видеть их лиц, мы знали, что происходит, по тихому ропоту, доносившемуся из них, когда они узнали истинную природу горы впереди. Это был звук тысячи голосов, нашептывающих свой страх.


Все они были мужчинами, но не все солдатами. Вскоре это стало ясно. Я видел среди них серые головы. «Они гражданские, - прошипел я Лю. 'Видишь?'


Он взял меня за руку. «Дорогой Ши Чонгминг, - печально прошептал он, - у меня нет слов для этого. В Шанхае не с чем было сравниться ».


Когда мы наблюдали, те, кто во главе толпы, должно быть, осознали, что их вели на смерть, потому что вспыхнула паника. Послышались крики, и волна тел вздрогнула, отступая от своей судьбы, отчаянно пытаясь повернуть вспять. Вместо этого они столкнулись с заключенными позади, создав хаос, и все они пытались бежать в разные стороны. Увидев хаос, японские офицеры, работающие с таинственным, безмолвным общением, окружили пленников подковой, ограничивая и сдерживая толпу, поднимая винтовки. Когда заключенные на окраине заметили винтовки и начались ужасные перестрелки, вещи были задержаны в обороне: все - кепка, жестяная чашка или обувь - подойдет. Звуки первого выстрела разнеслись по головам толпы.


Эффект был потрясающим. Это было так, как если бы мы наблюдали за единым живым существом, может быть, за водой или чем-то более вязким, движущимся как единый организм. Началась волна. Сила тел удерживала раненых и умирающих в вертикальном положении, в то время как в центре толпы появлялась морщинка, выступ, в котором тела выдвигались вперед, заставляя некоторых в толпе карабкаться друг на друга. Раздались новые выстрелы. Даже сквозь крики я мог слышать металлический шунт перезаряжаемых винтовок, и небольшой приподнятый бутон в центре начал расти и расти, люди перелезали друг через друга, чтобы спастись, пока на моих глазах он не превратился в ужасного человека. колонна, медленно, медленно тянется к небу, как дрожащий палец.


Крики донеслись до нас, и Лю рядом со мной закрыл лицо руками, начиная дрожать. Я не протянул ему руку, меня так ужасно приковал этот дрожащий палец. Человеческий дух настолько силен, подумал я отстраненно, что, может быть, он сможет взобраться в небо, не за что держаться. Может, он сможет подняться по воздуху. Но через несколько минут, когда колонна показалась невероятно высокой - может быть, футов двадцать - что-то в ее конструкции рухнуло, и она растворилась, вывалившись наружу, сокрушив всех, кто находился под ней. Через несколько секунд башня преобразовалась в другую часть толпы, маленькие жидкие зародыши пальца, пытливо указывающего из озера, затем поднимались и поднимались, пока, вскоре, он неуклонно указывал на небо, крича с криком. обвинение: « Вы позволите этому случиться?»


В этот момент возле дома, где мы укрывались, вспыхнула бурная активность - кто-то вырвался из толпы и мчался к нам, преследуемый другой фигурой. Я схватил Лю за руку. 'Смотреть.'


Он опустил руки и поднял испуганные глаза на щель. Когда люди подошли ближе, мы увидели молодого японского солдата с непокрытой головой, с мрачным и решительным лицом, которого преследовали трое пожилых мужчин, старших офицеров, как я догадывался, из своей формы. Мечи подпрыгивали по бокам, препятствуя их продвижению, но они были сильными и высокими, и они быстро приближались к убегающему человеку, один рванул вперед и схватил его за рукав, заставив его развернуться, его свободная рука вылетела наружу.


Мы с Лю еще глубже прижались к рушащейся крыше. Мужчины были всего в нескольких ярдах от них. Мы могли бы наклониться и плюнуть на них.


Беглец сделал несколько шагов, двигаясь по кругу, раскачивая руку, едва успев восстановить равновесие. Он остановился, положив руки на колени, тяжело дыша. Офицер отпустил его и отступил на шаг. - Вставай, - рявкнул он. «Вставай, свинья».


Неохотно мужчина выпрямился. Он расправил плечи и повернулся лицом к мужчинам, его грудь поднималась и опускалась. Его форма была разорвана и потеряла форму, и я был так близко, что увидел белые круги стригущего лишая на его обрезанной черепе.


'Что ты думаешь ты делаешь?' - потребовал ответа один из офицеров. «Вы вышли из строя».


Солдат хотел что-то сказать, но так сильно дрожал, что не мог говорить. Он молча повернулся и снова посмотрел на адскую сцену, на человеческую колонну, людей, сбрасываемых, как вороны, с неба. Когда он снова повернулся к офицерам, на его лице была такая боль, что я почувствовал к нему момент жалости. По его щекам были слезы, и это, казалось, приводило офицеров в ярость. Они собрались вокруг него с застывшими лицами. Один двигал челюстью, как будто скрипя зубами. Не говоря ни слова, он расстегнул меч. Молодой солдат отступил на шаг.


«Передумайте», - приказал офицер, приближаясь к нему. 'Вернитесь назад.'


Солдат сделал еще один шаг назад.


«Передумай и возвращайся».


« Что они говорят? - прошипел Лю рядом со мной.


« Он не хочет стрелять в заключенных» .


«Вернись сейчас же!»


Солдат покачал головой. Это еще больше разозлило офицера. Он схватил солдата за оба уха и повернул его, изогнув его, повалив на землю. «Передумай». Он прижал подошву своего шипованного маршевого ботинка к мягкой стороне лица солдата и приложил к нему какой-то груз. Остальные офицеры собрались еще ближе. «Свинья». Он сильнее надавил на ботинок, и кожа на лице юниора потянулась вперед, пока большая мягкая часть его щеки не оказалась у него во рту, и он не мог остановить вытекание собственной слюны. «Его плоть скоро разорвется», - подумал я. «Еще один шанс - ИЗМЕНИТЕ СВОЙ РАЗУМ» .


«Нет», - пробормотал он. 'Нет.'


Офицер отступил на шаг, поднял саблю над головой. Солдат наполовину поднял руку и попытался что-то сказать, но офицер набрал обороты и шагнул вперед. Меч с грохотом упал, тень хлестала по земле, лезвие сверкало и свистело в лучах утреннего солнца. Он вошел в контакт, и солдат вздрогнул, затем покатился вперед, закрыв лицо руками и закрыв глаза.


'Нет. Боже, нет, - прошептал Лю, прикрыв глаза. «Скажи мне, что ты видишь? Он мертв?'


'Нет.'


Солдат катался и корчился по земле. Офицер только ударил его лезвием, но это почти уничтожило его. Пытаясь встать на ноги, он потерял равновесие, его ноги топорщились по снегу. Он упал на колени, и один из других офицеров воспользовался возможностью, чтобы ударить его кулаком в перчатке, отбросив его назад, кровь хлынула изо рта. Я стиснул зубы. Я бы хотел перепрыгнуть через стену и схватить этого офицера.


Наконец солдат предпринял согласованные усилия и встал. Он был в жалком состоянии, подергивался и шатался, подбородок залил кровью. Он пробормотал что-то себе под нос, протянул руку капитану и попятился в направлении резни. Он остановился, чтобы поднять винтовку, поднял ее к плечу и продолжил зигзагообразно, как если бы он был пьян, беспорядочно целясь в толпу, давая залп из выстрелов. Один или двое младших солдат на краю толпы посмотрели на него, но, увидев трех офицеров, стоящих молча с каменными лицами, поспешно обратили свои взгляды на паникующих заключенных.


Офицеры наблюдали за этим отступлением, абсолютно неподвижно, только их тени уменьшались, когда солнце поднималось на вершину дома. Ни один из них не пошевелился, никто не заговорил и даже не взглянул на своих коллег. Они двинулись только тогда, когда солдат перестал бежать. Один провел рукой по лбу, другой вытер меч и сунул его в ножны, а третий плюнул в снег, яростно потянув за рот, как будто он не мог больше терпеть этот вкус. Затем, один за другим, они поправили свои фуражки и пошли обратно к месту резни, между ними было большое пространство, их руки были развязаны и свисали, их мечи и тени устало волочились по земле рядом с ними.


32


«Вы кажетесь совсем другим». Ши Чонгминг изучал меня с того места, где он сидел на стуле пароварки. Его пальто было плотно обернуто вокруг него, его белые волосы были причесаны и, возможно, смазаны маслом, так что они лежали длинными и прямыми над ушами, а розовая кожа просвечивала, как кожа крысы-альбиноса. «Вы дрожите».


Я посмотрел на свои руки. Он был прав. Их трясло. Это было из-за недостатка еды. Вчера утром, когда восходило солнце, мы с Джейсоном приготовили завтрак из закусок в магазине. И это было последнее, что я ел за почти тридцать часов.


«Я думаю, ты изменился».


«Да, - сказал я. Я пропустил полтора дня, и только когда он мне позвонил, я упомянул, что был у Фуюки. Ши Чонгминг хотел сразу приехать - он был «удивлен», «разочарован» тем, что я не позвонил раньше. Я не мог этого объяснить. Я не мог описать то, что он не мог видеть - что всего за один день что-то твердое, сладкое и старое растянулось под моими ребрами, как поцелуй, и что каким-то образом вещи, которые когда-то казались неотложными, больше не жгли. «Да», - тихо сказал я. «Я полагаю, что да».


Он ждал, как будто ожидал, что я скажу что-то еще. Затем, когда он увидел, что я не собираюсь этого делать, он вздохнул. Он разжал руки и оглядел сад. «Здесь красиво», - сказал он. « Нива , они называют сад, чистое место. В отличие от ваших тленных западных Эдемов. Для японцев сад - это место, где царит гармония. Совершенная красота ».


Я посмотрел на сад. Все изменилось с тех пор, как я был здесь в последний раз. На нем был тонкий осенний лак: клен был глубокого цвета ириски, а с гинкго выпали некоторые листья. Запутанный подлесок был голым, словно скопление высохших птичьих костей. Но я мог понять, что он имел в виду. В этом было что-то прекрасное. Может быть, подумал я, чтобы ощутить красоту, нужно потрудиться. «Я полагаю, это скорее».


- Вы полагаете, что это скорее что? Довольно красиво?


Я внимательно посмотрел на длинную вереницу белых камней Гензеля и Гретель, ведущую мимо камня, куда нельзя заходить, в подлесок. 'Да. Вот что я имею в виду. Это очень красиво.'


Он постучал пальцами по подлокотнику стула и задумчиво улыбнулся мне. «Вы можете увидеть красоту в этой стране, в которой живете? Наконец?'


«Разве это не то, что ты должен делать?» Я сказал. «Разве ты не должен приспосабливаться?»


Ши Чонгминг издал легкий звук веселья в горле. 'О да. Я вижу, вы внезапно стали очень, очень мудрыми ».


Я поправила пальто на ногах, осторожно двигаясь по стулу. Я не купалась, и малейшее движение выпустило застрявший запах Джейсона. Под пальто на мне была черная кофточка, которую я купила несколько недель назад в Омотэсандо. В обтяжку, в рубчик с крошечными шелковыми цветочками, вышитыми на вырезе, он тянулся вниз по моему животу, плотно прилегая к моим бедрам. У меня все еще не хватило смелости показать Джейсону свои раны, а он меня не толкнул. Он был так уверен, что однажды я все раскрою. Он сказал, что я должен понять, что на каждого человека на планете найдется другой, который полностью их поймет. Это было похоже на две части в огромной метафизической головоломке.


«Почему ты мне не позвонил?» - сказал Ши Чонгминг.


'Какие?'


«Почему ты мне не позвонил?»


Я вытащил сигарету и закурил, выпустив дым в безоблачное небо. - Я… я не знаю. Я не уверен.'


- Когда вы были у Фуюки, вы что-нибудь видели?


'Может быть. Может быть нет.'


Он подался вперед и понизил голос. 'Ты сделал? Вы что-то видели?


«Только проблеск».


- Мельком чего?


«Я не уверен - что-то вроде стеклянного ящика».


- Вы имеете в виду танк?


'Я не знаю. Я никогда не видел ничего подобного ». Я выпустил в воздух струю дыма. Я заметил, что облака отражались в окнах галереи. Джейсон спал в моей комнате, лежа на спине на футоне. Я мог видеть структуру его тела в своей голове, я мог удерживать все детали этого - то, как его рука будет сгибаться на груди, звук, который будет издавать его дыхание, входящее и выходящее из его носа.


- А как насчет зоопарка?


Я искоса посмотрел на него. 'Зоопарк?'


«Да», - сказал Ши Чонгминг. «Вы видели что-нибудь подобное в зоопарке? Я имею в виду, вроде танка, который может быть с климат-контролем ».


'Я не знаю.'


«Были ли датчики? Такой, который будет следить за воздухом внутри? Или термометры, датчики влажности?


'Я не знаю. Это было . . . '


'Да?' Ши Чонгминг сидел на своем месте и пристально смотрел на меня. «Это было что? Вы сказали, что видели что-то в баке.


Я моргнул. Он был не прав. Я этого не говорил.


«Может быть, что-нибудь . . . ' он протянул руки, изображая что-то размером с маленькую кошку ». . . об этом большом ».


'Нет. Я ничего не видел ».


Ши Чонгминг плотно закрыл рот и долго смотрел на меня, его лицо было совершенно неподвижным. Я видел, как на его лбу выступил пот. Затем он вытащил платок из-под пальто и быстро вытер лицо. «Да», - сказал он, вернув платок и, с длинным выдохом, откинулся на спинку стула. «Я вижу, вы передумали. Разве нет?


Я стряхнул пепел с сигареты и нахмурился.


«Я потратил на тебя огромное количество времени, и теперь ты передумал».


Он вышел через большие ворота, а когда он ушел, я поднялся наверх. Русские бродили по дому, готовили пищу и ссорились, а пока я был в саду, Джейсон был в бэнто-баре One Stop Best Friend и принес ему рис, рыбу и маринованный дайкон . Он положил все это на комод вместе с бутылкой сливового ликера и двумя красивыми бледно-фиолетовыми стаканами и, когда я вошел, лежал на футоне. Я запер за собой дверь и прошел прямо мимо еды к футону, стягивая пальто на ходу.


'Так? Кто был старик?


Я встала на колени верхом на Джейсона, лицом к нему. На мне не было трусиков, только камзол. Он раздвинул мои колени и провел руками по моим ногам. Мы оба посмотрели на длинное пространство прохладной плоти, которую он снимал. Мне она показалась плотной, очень несовременной плотью. Я все еще находил удивительным, что Джейсону это так понравилось.


«Кто был тот парень в саду?»


«Что-то связанное с моим университетом».


«Он смотрел на тебя так, будто ты говоришь самую невероятную вещь на свете».


«Не совсем», - пробормотал я. «Мы говорили о его исследовании. Вы бы вообще не назвали это невероятным ».


'Хороший. Я не люблю, когда вы говорите кому-то невероятные вещи. Вы проводите с ним слишком много времени ».


'Слишком много времени?'


'Да.' Он протянул ладонь ко мне. 'Видеть?'


'Смотри что?'


Тусклый свет отражался на его сломанных ногтях, когда он водил кончиками пальцев по ладони, сначала медленно: крошечными, крошечными движениями. Я ошеломленно уставился на его пальцы. Они поднялись с его ладони, быстро взлетели в воздух, остановились на уровне глаз, медленно взмахивая крыльями, как птичьи крылья, рыскали и ныряли в потоке воздуха. Это был волшебный журавль Ши Чонгминга. Журавль прошлого.


«Вы смотрели на нас», - сказал я, не сводя глаз с его руки. 'Последний раз.'


Он улыбнулся и заставил птицу медленно, изящно нырнуть. Он элегантно повернулся, снова взлетел и нырнул. Он окунулся и закатил руку, напевая себе под нос. Внезапно он повернулся и налетел на меня, его пальцы полетели вперед, птичья рука безумно хлопала мне в лицо. Я вздрогнул, приподнявшись на ноги, тяжело дыша.


«Не делай этого!» Я сказал. «Не надо».


Он смеялся. Он сел и схватил меня за запястья, притянув к себе. - Тебе это понравилось?


«Ты меня дразнишь».


«Дразнить тебя? Нет. Не дразню тебя. Я бы не стал дразнить тебя. Я знаю, что значит искать ».


'Нет.' Я сопротивлялся его натяжению. «Я вас не понимаю».


Он посмеялся. «Вы никуда не денетесь». Он осторожно потянул меня назад, уронив голову обратно на футон, приложив мои руки ко рту: облизывая мою ладонь, нежно покусывая мою плоть. «Ты никуда не денешься, притворяясь на меня».


Я смотрел на его чистые и белые зубы, очарованный здоровым блеском дентина и красной мембраны. «Я не притворяюсь», - пробормотал я неопределенно.


- Вы почти забыли, не так ли? Он скользнул руками между моими бедрами, запутавшись пальцами в моих лобковых волосах, глядя мне в лицо. Я позволила пальцам остаться на его губах, пока он говорил. «Ты почти забыл, что мне нужно только смотреть на тебя, и я знаю все, все, что происходит у тебя в голове».


33


Изображение отсутствует


Нанкин, 19 декабря 1937 года, ночь (семнадцатый день одиннадцатого месяца).


Много веков назад, когда большой бронзовый азимут был перенесен из Линьфэня на Пурпурную гору, он внезапно, необъяснимым образом, стал критически смещенным. Что бы ни делали инженеры, он решил не функционировать. Несколько мгновений назад я выглянул из-за ставен на этого великого летописца небес и подумал, может быть, когда он поселился на холодном склоне горы, он смотрел на холодные звезды и видел то, что видел Шуджин. Будущее Нанкина. Он видел будущее города и оставил заботу.


Достаточно. Я должен перестать так думать - о духах, предсказателях и ясновидящих. Я знаю, что это своего рода безумие, но даже здесь, в безопасности, в моем кабинете, я не могу сдержать дрожь, когда думаю, как Шуджин предвидела все это во сне. По радио сообщают, что прошлой ночью, когда мы с Лю были на крыше, загорелись несколько зданий возле центра для беженцев. Одним из сожженных был городской санаторий Нанкина, так куда же деваются раненые и больные? Наш ребенок родился бы в поликлинике. Теперь нам негде.


Мы с Лю до сих пор не обсуждали эти сомнения, даже после того, что мы видели сегодня утром. Мы до сих пор не сказали слов: «Может, мы ошибались». Когда мы вышли из дома ближе к вечеру, когда войска ушли и на улицах некоторое время было тихо, мы не разговаривали. Мы бежали, приседали, кидались от двери к двери в ужасе. Я бежал быстрее, чем когда-либо прежде, и все время думал: « Гражданские, гражданские, гражданские». Они убивают мирных жителей . Все, что я вообразил, все, что я себе пообещал, все, во что я заставил Шуджин поверить, было ошибкой. Японцы не цивилизованны. Они убивают мирных жителей. Да, в этой толпе не было женщин, но даже это плохое облегчение. Никаких женщин . Я повторял эти слова снова и снова, пока мы летели обратно в свои дома: никаких женщин .


Когда я ворвался в дверь, тяжело дыша и с безумным взглядом, моя одежда была покрыта потом, Шуджин в шоке вскочила, пролив чашку чая на стол. 'Ой!' Она плакала. Ее щеки были в пятнах. «Я думала, ты мертв», - сказала она, делая несколько шагов ко мне. Затем она увидела мое выражение и остановилась как вкопанная. Она приложила руку к моему лицу. - Чонгминг? Что это?'


'Ничего такого.' Я закрыл дверь и некоторое время постоял, прислонившись к ней для поддержки, переводя дыхание.


'Я сделал. Я думал, ты умер.'


Я покачал головой. Она выглядела очень бледной, очень хрупкой. Ее живот был большим, но конечности тонкими и хрупкими. «Какими уязвимыми инстинктами делают нас», - смутно подумала я, открыто глядя на то место, где лежит наш сын. Скоро ей исполнится два года, и будет вдвое больше страха, вдвое больше опасности и вдвое больше боли. В два раза больше суммы, которую нужно защитить.


- Чонгминг? Что случилось?'


Я посмотрел на нее, облизывая губы.


'Какие? Ради всего святого, скажи мне, Чонгминг.


«Еды нет, - сказал я. «Я не мог найти еды».


- Ты убежал сюда, как ветер, чтобы сообщить мне, что еды нет?


'Мне жаль. Мне очень жаль.'


«Нет», - сказала она, подходя ближе, не сводя глаз с моего лица. «Нет, это нечто большее. Вы это видели. Вы видели все мои предчувствия, не так ли?


Я сел в свой стул с долгим выдохом. Я самый утомленный человек в мире. «Пожалуйста, ешьте яйца ман юэ» , - устало сказал я. 'Пожалуйста. Сделать это для меня. Сделай это для нашей лунной души ».


И, к моему удивлению, она слушала. Как будто она почувствовала мое отчаяние. Она ела не яйца, тем не менее, она сделала кое-что, что подошло мне. Вместо того чтобы впадать в суеверную ярость, она съела фасоль с подушки, которую сделала специально для ребенка. Она принесла его с лестницы, открыла, вылила бобы в вок и приготовила их. Она предложила мне немного, но я отказался, а вместо этого сел и смотрел, как она кладет еду в рот, без намека на выражение ее лица.


У меня невыносимо болит живот: как будто у меня под ребрами живая рана размером с тыкву. Вот каково это - голодать, и все же я без еды всего три дня. Но, и это, конечно, самое ужасное, потом, когда мы готовились ко сну, через закрытые ставни запах вернулся. Этот восхитительный, сводящий с ума запах жареного мяса. Это довело меня до безумия. Он заставил меня вскочить на ноги, готовый выскочить на улицу, не обращая внимания на опасности, которые там подстерегали. И только когда я вспомнил японских офицеров - когда я вспомнил грохот танков по улице, звук перезарядки винтовок - я снова рухнул на кровать, зная, что мне нужно найти способ получше.


Изображение отсутствует


Нанкин, 20 декабря 1937 г.


Мы, как и прежде, крепко спали в своих ботинках. Незадолго до рассвета нас разбудила серия ужасных криков. Казалось, что он доносился всего через несколько улиц, и это был отчетливо женский голос. Я посмотрел на Шуджин. Она лежала совершенно неподвижно, ее глаза были устремлены в потолок, голова покоилась на деревянной подушке. Крик продолжался минут пять, становясь все более отчаянным и ужасным, пока, наконец, не перешел в невнятные рыдания и, наконец, в тишину. Затем шум мотоцикла на главной улице прогремел по переулку, задрожали ставни и поставили чашку с чаем на каменную тумбочку.


Ни Шуджин, ни я не двинулись с места, наблюдая, как красные тени мерцают на потолке. Ранее сообщалось, что японцы сжигали дома возле озер Сюаньу - конечно, это было не то пламя, которое я видел, двигаясь по потолку. Спустя долгое время Шуджин встала с кровати и пошла туда, где кухонная плита сгорела дотла. Я последовал за ней и смотрел, как она, не говоря ни слова, присела, взяла горсть сажи и втирала ей в лицо, пока я не узнал ее. Она растерла им все руки, волосы и даже уши. Затем она ушла в другую комнату и вернулась с ножницами. Она села в углу комнаты с невыразительным лицом, взяла прядь волос и принялась рубить ее.


В течение долгого времени после того, как крики прекратились, даже когда город снова замолчал, я не мог успокоиться. Вот я сижу за своим столом, в окне открываю щель, не знаю, что делать. Мы могли бы попытаться сбежать сейчас, но я уверен, что уже поздно - город полностью отрезан. На рассвете солнце светит сквозь желтые миазмы, витающие над Нанкином. Откуда появился этот туман? Это не дым из труб Сягуань, смешанный с речным туманом, потому что все растения там остановились. Шуджин сказала бы, что это что-то другое: покрывало, в котором заключены все деяния этой войны. Она сказала бы, что это непогребенные души и вина, поднимающиеся и смешивающиеся в жаре над этим проклятым местом, небо, кишащее блуждающими духами. Она сказала бы, что облака, должно быть, стали ядовитыми, что это невыразимый смертельный удар, нанесенный природе, когда столько беспокойных душ было сокрушено в одном месте на земле. И кем я буду ей противоречить? История показала мне, что, несмотря на то, что я давно подозревал, я ни храбр, ни мудр.


34


Внезапно, почти сразу же я перестал бояться Токио. В нем даже были вещи, которые мне нравились. Мне, например, понравился вид из окна, потому что я мог за несколько часов вперед, когда на востоке был тайфун, просто по синяку неба. Горгульи на крыше клуба, казалось, пригнулись немного ниже, и потоки газа, красные на фоне почерневшего неба, брызнули нарастающим ветром, плюясь и разбиваясь, пока кто-то в здании не подумал выключить их.


В том году венчурные капиталисты сбрасывались с вершин построенных ими небоскребов, но я не обращал внимания на депрессию, охватившую страну. Я был счастлив там. Мне понравилось, как никто в поездах на меня не пялился. Мне нравились девушки, прогуливающиеся по улице в огромных солнцезащитных очках и расшитых джинсах-клеш с блестящими красными ресницами, которые у них были в магазинах в Омотэсандо. Мне понравилось, как все здесь были немного странными. Торчащий гвоздь будет забит. Именно такими я ожидал увидеть японцев. Одна нация, одна философия. Забавно, что иногда все оборачивается совсем не так, как вы это себе представляете.


Я работал в своей комнате. Я вычистил все: всю мебель, пыль и наклеенные на стены простыни. Я купил новые татами , промыл каждый сантиметр и заменил болтающуюся лампочку на почти невидимую заподлицо. Я смешал пигменты и нарисовал на шелке изображение нас с Джейсоном в дальнем углу комнаты. На снимке он сидел в саду рядом с каменным фонарем. Он курил сигарету и наблюдал за кем-то вне кадра. Кто-то, может быть, движется или танцует на солнышке. Я стоял позади него, глядя на деревья. Я нарисовал себя очень высоким, с волосами, полными отражений, и с улыбкой на лице. На мне было черное атласное платье Suzie Wong, одно колено было слегка выдвинуто вперед и немного согнуто.


Я купил швейный набор и фунты и фунты серебряных и золотых бусин в магазине под названием La Droguerie. Однажды в субботу я повязала волосы шарфом, надела черные льняные брюки китайского рабочего и часами стояла, вшивая созвездия в разрушенное шелковое небо над темными зданиями Токио. Когда я закончил, слезы в небе зажили, и оно легло на стены, перекрещиваясь с блестящими реками золота и серебра. Эффект был завораживающим - это было похоже на жизнь внутри взрывающейся звезды.


Самым забавным было то, что я был счастлив, несмотря на то, что между мной и Ши Чонгмингом обернулось. Что-то изменилось - как будто сухая, безумная нужда, которую я привезла с собой в Токио, каким-то образом вышла из меня и вместо этого заразила его.


В понедельник после вечеринки Фуюки я пытался уговорить Строберри рассказать мне больше об услышанных ею историях. Я сел перед ней и сказал: «Я ел мяса, когда был на вечеринке. Что-то в этом было странным на вкус. Когда она не ответила, я наклонился к ней и сказал тихим голосом: «А потом я вспомнил - вы сказали мне ничего не есть».


Она пристально посмотрела на меня. Некоторое время казалось, что она собирается что-то сказать, но вместо этого она вскочила и кивнула своему отражению в зеркальном окне. «Смотри», - сказала она разговорчиво, как будто я ничего не сказал. 'Смотреть. Это красивое платье из фильма « Автобусная остановка» . На ней было темно-зеленое пальто-платье с прикрепленной черной сеткой и меховым воротником, расстегнутое, чтобы показать ее дерзко спроектированную грудь. Она разгладила его по бедрам. - Классический костюм «Земляничка», не так ли? Костюм Строберри лучше, чем Мэрилин ».


«Я сказал, что, кажется, съел что-то плохое».


Она повернулась ко мне, ее лицо было серьезным, голова шаталась от шампанского. Я мог видеть, как ее челюсть двигалась крошечными движениями под кожей. Она положила руки на стол и наклонилась вперед, так что ее лицо было близко к моему. «Вы должны забыть об этом», - прошептала она. «Японская мафия очень сложна. Вы не можете легко это понять ».


«Это не было похоже на то, что я узнал. И не только я заметил. Мистер Бай. Он тоже подумал, что произошло что-то странное ».


- Мистер Бай? Она издала презрительный щелкающий звук в горле. «Вы слушаете мистера Бая? Мистеру Баю нравится домашнее животное Фуюки. Как собака с ошейником. Когда-то он был известным певцом, но, может быть, сейчас уже не так знаменит. Все хорошо, пока . . . ' Она предостерегающе подняла руку. « Пока он не ошибется! Она провела рукой по горлу. «Никто не слишком важен, чтобы ошибиться. Понимать?'


Я сглотнул и очень медленно сказал: «Почему ты сказал мне ничего не есть?»


«Все слухи. Все сплетни. Она схватила бутылку шампанского, наполнила свой бокал и осушила его, указав стаканом на меня. - И, Грей-сан, никогда не повторяйте того, что я вам сказал. Понимать?' Она потрясла стекло, и я увидел, насколько она серьезна. «Вы хотите счастливой жизни? Хотите счастливой жизни, работая в элитном клубе? В Some Like It Hot? '


'Что это обозначает?'


«Это означает твой рот. Держи рот на замке. Хорошо?'


Это, конечно, означало, что, когда Ши Чонгминг позвонил по телефону необычно рано на следующий день, мне больше нечего было ему сказать. Ему это не понравилось: «Я нахожу такое отношение очень странным, да, очень странным. Я понял, что вы «отчаянно хотели» посмотреть мой фильм ».


'Я.'


«Тогда объясни мне, старику, плохо понимающему превратности юности, пожалуйста, окажи мне честь объяснить это внезапное нежелание говорить».


«Я не против. Я просто не знаю, что вы хотите, чтобы я сказал. Я не могу ничего придумывать. Мне нечего вам сказать ».


'Да.' Его голос дрожал от гнева. «Это как я и подозревал. Вы передумали. Я ошибся?'


«Да, ты…»


«Я считаю это совершенно неприемлемым. Вы с радостью позволили мне сделать монументальное усилие, - я мог сказать, что он пытался не кричать, - а теперь такая небрежность! Такая небрежность, когда ты говоришь мне, что больше не участвуешь в этом ».


- Я этого не говорил…


«Я думаю, что да». Он закашлялся и издал странный звук, как будто выдыхал через ноздри небольшими отрывистыми толчками. «Да, да, я верю, что в том, что касается вас, я буду доверять своим инстинктам. Я попрощаюсь ». И он положил трубку.


Я сидел в холодной гостиной и смотрел на мертвую трубку в руке, мое лицо пылало краской. «Нет, - подумал я. Нет, Ши Чонгминг, ты ошибаешься. Я представил себе тень медсестры, взбирающейся по стене коридора, я вспомнил, как стоял за дверью ванной, мое сердце выскакивало из груди, воспоминания о фотографии с места преступления играли в моей голове. Я зажала закрытые глаза пальцами, нежно толкая их. Я столько сделал, зашел так далеко, и дело не в том, что я передумал - просто картина стала туманной, как будто я увидел что-то знакомое через запотевшее окно. Не так ли? Я опустил руки и посмотрел на дверь, на длинный коридор, уходящий вдаль, несколько солнечных лучей освещали пыльный пол. Джейсон спал в моей комнате. Мы не спали вместе до пяти часов утра и пили пиво, которое он купил в автомате на улице. Меня осенило что-то странное. То, чего я никогда не мог предсказать. Что, если, подумал я, дрожа от холодного утреннего воздуха, что, если есть несколько путей к душевному спокойствию? Разве это не было бы чем-то?


35 год


В конце концов, не имело значения, что сказал Ши Чонгминг, потому что Фуюки не приходил в клуб несколько дней. А потом прошли недели. А потом внезапно я понял, что перестал прыгать каждый раз, когда звонил лифт. Что-то ускользало от меня, и я долгое время ничего не делал, только апатично смотрел, закуривая сигарету, пожимая плечами и думая вместо этого о Джейсоне, о мускулах его рук, например, и о том, как они слегка дрожали от усилия поддерживая его тело над моим.


Я не мог сосредоточиться на работе в клубе. Довольно часто я слышал свое имя и выходил из транса и обнаруживал, что покупатель странно смотрит на меня, или мама Строберри хмурится, и я знал, что весь разговор прошел, и все, что кто-то получил от меня, было пустым потому что я был где-то еще с Джейсоном. Иногда он наблюдал за мной, когда я работал. Если бы я поймал его взглядом, он провел бы языком по зубам. Его позабавило то, как у меня на руках пробежали мурашки по коже. Русские постоянно напоминали мне о его странных фотографиях, предупреждая прикладывая пальцы к губам и шепча названия видео вскрытия. «Женщина, разрезанная пополам грузовиком - представьте себе!» Но я перестал их слушать. Ночью, если бы я проснулся и услышал звук дыхания другого человеческого существа рядом со мной, звук того, как Джейсон потирает лицо во сне или бормочет и переворачивается, у меня в груди возникает прекрасное чувство сдавления, и Я бы подумал, было ли это таким, как предполагалось. Я бы подумал, что, может быть, я был влюблен, и эта мысль заставила меня запаниковать и запыхаться. Это было возможно? Могут ли люди вроде меня влюбиться? Я не был уверен. Иногда я часами лежал без сна, беспокоясь об этом, глубоко вздыхая, пытаясь сохранить спокойствие.


Можно подумать, как все шло, я никогда не смогу показать ему шрамы. Я все время находил оправдания. Теперь у меня было десять кофточок, все выстроились в шкафу, и я носил их все время, даже когда спал, моя спина к нему хрустела у меня в животе, как зародыш. Я не знал, с чего начать. Какие бы слова были правильными? Джейсон, давным-давно некоторые люди думали, что я сошел с ума. Я ошибся . . . Что, если он был в ужасе? Он все время повторял, что не будет, но как объяснить это понимание или даже иллюзию этого, было бы самым чудесным чувством, которое только можно вообразить, почти таким же чудесным, как уверенное знание того, что вы не представляли оранжевую книгу? и что если вы рискнете и расскажете кому-нибудь, и если что-то пойдет не так . . . ну это было бы как - как умереть. Как будто снова и снова падаешь в темную дыру.


Я стала много мечтать о своей коже. Во сне он будет ослабевать и подниматься от меня, отрываться от моего тела, расплавляться по швам по моему позвоночнику и под мышками. Затем он полетел бы вверх цельным куском, как призрак в воздушном потоке, готовый отплыть. Но встряска будет всегда. Что-то вздрогнуло, и я посмотрел вниз и увидел, что красивый мерцающий парашют привязан и окровавлен, сморщенный крест-накрест прикреплен к моему животу. Тогда я начинал плакать и неистово тереть кожу, чтобы ослабить ее. Я дергал себя и царапал себя, пока не был окровавлен, трясся и ...


" Серый? '


Однажды ночью я проснулся, вздрогнув, пот струился по мне, образы из моего кошмара исчезли, как тени. Было темно, если не считать света от Микки Рурка, и я лежал на боку, цепляясь за Джейсона, мое сердце колотилось. Мои ноги были как можно сильнее стиснуты вокруг его бедер, и он с удивлением смотрел на меня.


'Какие?' Я сказал. 'Что я делал?'


«Трение обо мне».


Я нащупал одеяло. Моя кофточка была мятой и влажной от пота. Я натянул его на бедра и закрыл лицо руками, пытаясь успокоить дыхание.


'Привет.' Он убрал волосы, которые прилипали ко лбу. «Шшш. Шшш. Не волнуйся. Он положил руки мне под мышки и мягко подтолкнул меня вверх по футону, так что я был на одном уровне с ним. 'Здесь.' Он поцеловал меня в лицо, погладил волосы, успокаивающе разгладил мою кожу. Мы лежали там некоторое время, пока мое сердце не перестало биться. 'Ты в порядке?' - прошептал он, приложив рот к моему уху.


Я кивнул, прижимая пальцы к глазам. Было так темно и холодно. Мне казалось, что я плыву. Джейсон снова поцеловал меня. «Послушай, чудак, - мягко сказал он, кладя руку мне на шею, - у меня есть идея».


'Идея?'


'Хорошая идея. Я знаю, что тебе нужно. Я скажу тебе кое-что, что тебе понравится ».


'Ты?'


Он толкнул меня на спину и осторожно подтолкнул мое левое плечо, так что я откатился к нему спиной. Я чувствовал его дыхание на своей шее. «Послушай, - прошептал он, - ты хочешь, чтобы я сделал тебя счастливым?»


'Да.'


'Хороший. Теперь сконцентрируйся как следует ». Я лежал, тупо глядя на луч света, идущий из-под двери, на все волосы и шары пыли, собирающиеся на татами , и сосредоточился на голосе Джейсона. 'Слушай внимательно.' Он приподнялся позади меня, его руки обняли меня, его губы на моей шее. «Вот как гласит история. Много лет назад, задолго до того, как я приехал сюда, я трахал девушку в Южной Америке. Она была немного сумасшедшей, я не помню ее имени, но помню только, как ей нравилось, когда ее трахали ».


Он протянул руку между моими бедрами и раздвинул их, проведя ладонью по внутренней стороне моего левого бедра, осторожно приподняв мое колено, обхватив его ладонью и согнув к моей груди. Я почувствовала, как твердый, холодный узел на моем колене коснулся моего соска, когда он двинулся за мной.


«Что ей действительно понравилось, так это то, что я положил ее на свою сторону вот так, - прошептал он мне в шею, - как я это делаю сейчас. И вот так подними ее колено, чтобы я мог втянуть в нее свой член. Нравится.'


Я резко вздохнула, и Джейсон улыбнулся мне в шею.


'Ты видишь? Вы понимаете, почему ей это так понравилось?


Зима расползалась по дому. Немногочисленные деревья были голыми, лишь изредка листок, покрытый бумагой, цеплялся за ветку, и холод просачивался сквозь тротуар. В общественных местах сажали декоративную капусту в новогодних красных и зеленых тонах. Отопление в доме не работало, и Джейсон был слишком озабочен мной, чтобы это исправить. Вентиляционные отверстия в комнатах грохотали, скулили и поднимали пыль, но не выделяли тепла.


Я никогда не была уверена, нормально ли это, потому что все бывшие подруги Джейсона ложились с нами в постель. Мне это не понравилось, но я целую вечность ничего не говорил. Слушай , он бормотал в темноте, слушай. Я скажу тебе кое-что, что тебе понравится. Много лет назад я трахал эту голландскую девушку. Я не могу вспомнить ее имя, но помню, что ей действительно нравилось . . . И он маневрировал моими конечностями, ставя приватный танец между ним и моим телом. Ему нравилось, что я всегда была к нему готова. «Ты такой грязный», - сказал он мне однажды, и в его голосе было восхищение. «Ты самая грязная женщина, которую я когда-либо встречал».


«Слушай», - выпалил я однажды ночью. 'Это важно. Вы все время рассказываете мне об этих женщинах. И я знаю, что это правда, потому что каждая женщина, с которой вы встречаетесь, хочет сделать это вместе с вами ».


Он лежал между моими ногами, положив голову мне на бедро, его руки слегка покоились на моих икрах. 'Я знаю.'


«Мама Строберри». Все остальные хозяйки.


'Да.'


- Медсестра Фуюки. Она хочет.'


'Она? Это она? Я не могу не задаться вопросом ». Он рассеянно впился ногтями в мою ногу. Я заметил, что он давил слишком сильно. «Я бы хотел узнать. Я хотел бы знать, как она выглядит обнаженной. Да, я думаю, в основном это все, я бы хотел увидеть ее обнаженной и…


«Джейсон».


Он повернул голову. «Мммм?»


Я приподнялся на локтях и уставился на него. «Почему ты спишь со мной?»


'Какие?'


«Почему ты спишь со мной? Там так много других людей ».


Казалось, он собирался ответить, но вместо этого остановился, и я почувствовала, как его мышцы мгновенно напрягаются. В конце концов он сел и нащупал нижнюю часть моей кофточки. «Сними это ...»


'Нет. Нет, не сейчас, я ...


«Ой, черт возьми». Он оттолкнулся, вскочив на ноги. «Это…» Он вытащил сигарету из лежавших на полу джинсов и закурил. «Смотри», - сказал он, втягивая в себя легкие дыма и поворачиваясь ко мне. «Смотри…» Он покачал головой и выпустил дым. «Это превращается в длинную историю».


Я уставился на него, слегка приоткрыв рот. «Долгая история?»


«Да, длинная-длинная история о занозе в заднице». Он вздохнул. «Я был терпелив, но ты . . . Это продолжается вечно. Это уже не смешно.'


Меня охватило странное чувство, ужасное ощущение, как будто меня раскачивают в вакууме. Все выглядело хорошо. Галактики на стене позади него, казалось, движутся - медленно плывут по небу над Токио, как ожерелья света. Лицо Джейсона выглядело темным и ненастоящим. Но я . . . ' Я прижал пальцы к горлу, пытаясь унять дрожь в голосе ». . . Я хотел - чтобы - я хотел показать тебе. Я очень хотел. Это просто я . . . '


Я поднялся на ноги и нащупал комод в поисках сигарет, опрокидывая вещи. Я нашел пачку, неуверенно вытащил одну, зажег ее и встал лицом к стене, курил лихорадочными порциями, выталкивая слезы из моих глаз. Это глупо. Просто сделай это. Это как прыгать со скалы, как прыгать со скалы . . . Есть только один способ узнать, выживете ли вы .


Я затушил сигарету в пепельнице на комоде и повернулся к нему, тяжело дыша. В горле стоял ком, как будто сердце пыталось выжать изо рта.


«Ну, - сказал он, - что это?»


Я натянул кофточку через голову, бросил ее на пол и встал лицом к нему, мои руки прикрыли живот, мои глаза остановились на точке над его головой. Я сделал глубокий вдох, представив свое тело его глазами - бледным и тонким, пронизанным венами.


«Пожалуйста, поймите», - прошептала я себе под нос, как мантру. 'Пожалуйста пойми.'


А потом я опустил руки.


Не знаю, задохнулся ли я, или Джейсон, но в комнате раздался отчетливый вдох. Я стоял, сжав кулаки по бокам, глядя в потолок, чувствуя, что моя голова вот-вот лопнет. Джейсон молчал, и когда я наконец осмелился взглянуть на него, я обнаружил, что его лицо было очень неподвижным, очень сдержанным, в его выражении ничего не было, пока он изучал шрамы на моем животе.


«Боже мой», - выдохнул он спустя долгое время. 'Что с тобой случилось?' Он встал и сделал шаг ко мне, его руки с любопытством потянулись к моему животу, как будто шрамы источали сияние. Его глаза были спокойными и ясными. Он остановился в шаге от меня, в стороне, прижав правую руку к шрамам.


Я вздрогнул и закрыл глаза.


«Что, черт возьми, здесь произошло?»


«Младенец», - неуверенно сказал я. «Там был мой ребенок».


36


Они рассказали мне о презервативах в больнице, когда в любом случае было уже слишком поздно. За несколько месяцев до выписки, когда все говорили о СПИДе, у нас были группы по информированию о ВИЧ, и одна из медсестер, девушка по имени Эмма с кольцом в носу и крепкими икрами, сидела перед нами, краснея. ярко-красным, когда она показала нам, как наматывать презерватив на банан. Оболочка , она называла его, потому что в те дни, было то , что газеты называли их - и когда она говорила об анальном сексе, она называла его «ректальный сексом». Она сказала это, повернувшись лицом к окну, как будто обращалась к деревьям. Остальные смеялись и шутили, а я сидел в конце группы, такой же красный, как Эмма, и смотрел на презерватив. Презерватив. Я никогда не слышал о презервативах. Честно говоря, как мог такой невежественный человек прожить так долго?


Например, значение девяти месяцев. На протяжении многих лет я поймал шутки и пробормотал отступления: «О, да, кот получил крем в настоящее время , но ждать , пока вы видите его лицо в девяти месяцев времени. Что-то в этом роде. Но я не понял. На самом деле глупо было то, что если бы они спросили меня о сроке беременности слона, я бы, наверное, знал. Но правда о людях, с которыми я потерялась. Мои родители хорошо отфильтровали информацию, которая до меня дошла. За исключением оранжевой книги, конечно, они не были так бдительны.


Девушка в соседней кровати пристально посмотрела на меня, когда я признал, насколько я был невежественен.


«Вы не серьезно?


Я пожал плечами.


«Что ж, черт возьми», - сказала она с легкой ноткой благоговения в голосе. «Вы действительно серьезно».


В раздражении медсестры нашли мне книгу о фактах жизни. Он назывался « Мумия, что у тебя в животике?» и на бледно-розовой обложке с изображением девушки в пучках, смотрящей на большой беременный живот в цветочном платье. В одном из обзоров на обратной стороне было написано: «Нежно и информативно: все, что вам нужно знать, чтобы отвечать на маленькие вопросы ваших детей». Я читал его от корки до корки и хранил в коричневой сумке, задвинутой прямо к задней части моего шкафчика. Я хотел, чтобы это было раньше. Тогда я бы понял, что со мной происходит.


Я не сказал никому в больнице, какими были те недели после фургона. Как мне потребовались недели и месяцы, чтобы собрать все это воедино из шепота и странных намеков в разоренных книгах в мягкой обложке на полках дома. Когда я понял, что будет ребенок, я знал, вне всякого сомнения, что моя мать убьет либо меня, либо ребенка, либо обоих. Это, я полагаю, настоящая цена невежества.


В переулке за дверью хлопнула дверца машины. Кто-то звякнул ключами, и женщина хихикнула высоким тонким голосом: «Клянусь, я не собираюсь ничего пить». Их смех стих, когда они продолжили движение по переулку к улице Васэда. Я не двигался и не дышал - я смотрел на Джейсона, ожидая услышать, что он скажет.


'Вы хорошая девушка.' В конце концов он отступил на шаг и одарил меня медленной хитрой улыбкой. «Ты хорошая девочка, ты это знаешь? А теперь все будет хорошо ».


' Хорошо? '


'Да.' Он просунул язык между зубами и осторожно провел пальцем по самому большому из шрамов, центральному, который шел от двух дюймов справа от моего пупка по диагонали до моей бедренной кости. Он щелкнул ногтем по узловатому месту в центре и обошел маленькие дырочки, в которые хирург пытался меня зашить. Когда он заговорил, в его голосе прозвучала нотка любопытного удивления: «Их так много. Что их сделало?


«А…» Я попытался заговорить, но моя челюсть сжалась. Мне пришлось покачать головой, чтобы она пошла. 'Нож. Кухонный нож.


- Ааа, - сказал он криво. 'Нож.' Он закрыл глаза и медленно облизнул губы, позволяя пальцам задержаться на хрящеватом вихре рубцовой ткани посередине. Первое место, куда вошел нож. Я вздрогнул, и он открыл глаза, пристально глядя на меня. - Здесь глубоко проникло? Хм? Здесь?' Он прижал к ней палец. «Вот на что это похоже. Похоже, он вошел глубоко ».


' Глубоко? - повторил я. Было что-то в его голосе, что-то богатое и ужасное, как будто он получал от этого огромное удовольствие. Воздух в комнате казался более затхлым, чем несколько минут назад. «Я…» Почему он хотел знать, насколько глубоко это зашло? Почему он спрашивал меня об этом?


'Сделал это? Это вошло глубоко?


«Да», - сказал я слабо, и он радостно вздрогнул, как будто что-то шло по его плечам.


'Посмотри на это.' Он провел ладонью по коже на руке. «Смотри, у меня волосы дыбом. Я становлюсь таким жестким из-за таких вещей. Девушка, о которой я тебе рассказывала? В Южной Америке?' Он обвел пальцами бицепс, полузакрыв глаза от удовольствия при воспоминании. «Она потеряла руку. И место где сняли . . . это было похоже на . . . ' Он сжал пальцы, как будто балансируя на кончиках пальцев самый нежный, самый мягкий фрукт. «Это было красиво, как слива. Ух ... - Он усмехнулся мне. - Но вы всегда знали обо мне, не так ли?


«Всегда известно? Нет, я ...


'Да.' Он упал передо мной на колени, положив руки мне на бедра, и горячо дышал мне животом. 'Ты сделал. Вы знали, что меня заводит. Его язык, сухой и гофрированный, тянулся к моей коже. «Ты знал, что я просто люблю трахать уродов».


Мой паралич сломался. Я оттолкнул его и отпрянул. Он качнулся на каблуках, выглядя слегка удивленным, когда я схватил свою кофточку и нащупал ее. Я хотела выбежать из комнаты, прежде чем заплакала, но он был между мной и дверным проемом, поэтому я повернулась и присела в углу лицом к стене. Ко мне все возвращалось - фотографии в его комнате, видео, которые, по клятве русские, он смотрел, то, как он говорил о медсестре. Я был одним из них - уродом. Что-то искалечило, чтобы его включить, как в видео, которые он смотрел.


'Что это?'


Гм . . . ' - сказал я тонким голосом, вытирая глаза ладонями. Гм . . . Я думаю, думаю, может быть, я… Слезы текли мне по губам. Я сложил ладони, чтобы поймать их, чтобы он не увидел, как они падают на пол. 'Ничего такого.'


Он положил руку мне на плечо. 'Видеть? Я сказал тебе, что все будет хорошо. Я же сказал, что пойму.


Я не ответил. Я пытался не рыдать.


«Это то, к чему мы все время двигались, не так ли? Это то, что нас сплотило. Я знал, что в тот момент, когда я увидел все это - ваши картины, все причудливые фотографии в ваших книгах - я знал, что вы и я . . . Я знал, что мы такие же ». Я слышал, как он достает еще одну сигарету, и представлял его лицо, ухмыляющееся, уверенное, находящее в этом секс, секс в шрамах, которые я скрывал так долго. Я представил себе, как я выгляжу для него, скорчившись в углу, мои тонкие, холодные руки обвились вокруг меня. «Просто это заняло у вас немного больше времени», - сказал он. «Еще немного, чтобы понять, что мы пара. Пара извращенцев. Мы созданы друг для друга ».


Я вскочил и схватил одежду со стула, быстро оделся, не глядя на него, мои ноги беспомощно тряслись. Я натянула пальто и стала искать ключи в сумочке, все время делая короткие отчаянные глотки воздуха, пытаясь сдержать слезы. Он ничего не сказал и не попытался меня остановить. Он молча смотрел на меня, задумчиво курил, с полуулыбкой на лице.


«Я ухожу», - сказал я, распахивая дверь.


«Все в порядке», - услышал я его позади себя. 'Все нормально. Скоро ты поправишься.


Даже совсем недавно, в 1980 году, в Англии можно было не похоронить мертворожденного ребенка. Чтобы ее не хоронили в могиле, а положили в желтый мешок для мусора и сожгли вместе с другими медицинскими отходами. Даже ее мать, девочка-подросток без опыта, могла отпустить ребенка и даже не осмелиться спросить, куда она пошла. Все это стало возможным из-за простой случайности в календаре: мой ребенок не жил во мне в течение решающих 28 недель. Остался всего один день, и государство заявило, что моего ребенка нельзя хоронить, что она на один день слишком мал, чтобы быть человеком, на день слишком мал, чтобы получить похороны или настоящее имя девочки, и поэтому она будет носить ее навсегда. имя плод . Имя, полное болезней и не похожее на мою маленькую девочку, когда она родилась.


Была поздняя декабрьская ночь, когда деревья были тяжелыми от снега, а луна была полной. Медсестры в отделении неотложной помощи подумали, что я не должен так плакать. 'Попытаться расслабиться.' Доктор не мог смотреть мне в глаза, когда я пришел в себя, растянулся на операционном столе и обнаружил, что он перевязывает раны на моем животе. Он работал в холодном молчании, и когда в конце концов он сообщил мне результат, он сделал это стоя в профиль, обращаясь к стене, а не ко мне.


Я попытался сесть, не понимая, что он сказал. « Что? '


«Нам очень жаль».


'Нет. Она не мертва. Она ...


«Ну, конечно. Конечно, она мертва ».


« Но она не должна быть мертвой. Она должна быть ...


'Пожалуйста.' Он положил руку мне на плечо, прижимая меня к столу. «Вы действительно не ожидали ничего другого, не так ли? А теперь ложись. Расслабиться.'


Они пытались удержать меня, они пытались остановить меня. Но я обманул. Я посмотрел. И я обнаружил то, что никогда не забуду: я обнаружил, что также возможно, наряду со всеми другими невероятными возможностями в жизни, увидеть за одно короткое мгновение все, чем мог бы быть ребенок, - увидеть сквозь это почти прозрачное, неадекватной кожи и увидеть ее душу, ее голос, ее реальное и сложное «я», чтобы увидеть долгую историю ее жизни, простирающуюся впереди нее. Все это возможно.


Одна медсестра из агентства не знала и не заботилась о том, как я стала такой. Она была единственной, кто понимал, что это значит для меня. Это она прижала салфетку к моим глазам и погладила мою руку. «Бедняжка, бедняжка». Она посмотрела через комнату на горбатую фигуру в чаше почек, на небольшой изгиб плеча, прядь темных волос. - Тебе придется перестать о ней беспокоиться, милый. Тебе придется перестать волноваться. Где бы ни была ее душа, Бог ее найдет ».


Луна еще не светила, когда я выходил из дома, спеша по переулку, застегивая пальто на шее, но к тому времени, когда я добрался до Сиба-Коэн, приближался рассвет - его можно было видеть между зданиями. Небо было довольно блекло-розовым, и улицы дул искусственно теплый ветер, как будто ядерный ветер дул с запада. Он заставлял голые ветви храма Дзодзёдзи вертеться и хлестать. У очистительной чаши перед рядами детских статуй, молчаливых и невидящих в своих красных шляпах, я остановился и налил ледяной воды сначала в левую руку, как вы должны были делать, а затем в правую. Я бросил несколько иен в ящик для пожертвований, снял ботинки и пошел в ледяную траву, бродя взад и вперед по рядам каменных детей.


Тени белых молитвенных листов, привязанных к веткам над моей головой, двигались и перемещались. Я нашел место в углу сада, место между двумя рядами статуй, где меня не было видно с дороги, и сел на землю, плотно стянув пальто. Вы должны были хлопать в ладоши во время молитвы. Была последовательность, но я не мог ее вспомнить, поэтому в конце концов я сделал то, что я привык видеть, как люди делают в моей христианской стране. Я сложил руки, прижался лбом к кончикам пальцев и закрыл глаза.


Может, медсестра была права. Может быть, «Бог», или боги, или что-то большее, чем кто-либо из нас, знал, где находится душа моего ребенка. Но я этого не сделал. Я не знал, где она была похоронена, поэтому мне было не с чего начать. Без посещения могилы я научился представлять ее как нигде и везде, летающую где-то надо мной. Иногда, закрыв глаза, я представлял ее в черном, изрезанном ночным небом, так высоко, что ее голова касалась крыши мира. В моих снах она сможет летать куда угодно. Может, даже из Англии в Токио. Ей нужно было взять курс прямо на восток, а затем она быстро двинулась в путь, время от времени глядя вниз и замечая под собой путевые огни: Европа со всеми ее мостами, освещенными и украшенными, как свадебные торты. Она узнает, когда будет над морем, по темным участкам, по выступу луны или по жемчужным каплям танкеров. После Европы она быстро улетит к восходящему солнцу. Над русскими степями и бездонным озером Байкал с его диковинными тюленями и не имеющими выхода к морю рыбами. И дальше, мимо рисовых полей, промышленных дымоходов и дорог, окаймленных олеандрами, над растягивающейся твердой коркой всей родины Ши Чонгминга. Потом Токио, и так далее, пока она не окажется над Такаданобабой и не увидит изогнутые карнизы старого дома. Тогда она будет над моим окном и наконец . . .


Но, конечно, она не приехала. Даже в О-Бон, когда мертвые должны были навещать живых, когда я сидел в своем окне и смотрел на зажженные свечи, плывущие по реке Канда, пока японцы направили своих мертвых обратно, я все время глупо думал, что, может быть, она ' найду меня. Но она этого не сделала. Я сказал себе, что не должен был этого ожидать, что она, вероятно, очень старалась. Это было так далеко от Англии только для маленького духа, может быть, она заблудилась или просто очень, очень устала.


Я оторвал голову от псевдомолиты. Вокруг меня на теплом ветру кружились детские мельницы, стучали и стучали деревянные мемориальные планки. Каждую сделанную вручную шляпу, каждый нагрудник, каждую игрушку, украшающую статуи, поместила сюда мать, которая молилась, как я только что молилась. Уже светало, и первые пассажиры быстро шли по улице рядом с храмом.


Джейсон, подумала я, вставая на ноги и поправляя пальто, Джейсон, поверь мне, ты более странный, странный и безумный, чем я когда-либо был. То, что я сделал, было невежественным и неправильным, но я никогда не ошибался так, как вы. Я сделал несколько глубоких вдохов чистого воздуха и посмотрел в небо. Он вернул меня к чему-то. Я почти забыл, но он напомнил мне. Я мог пойти только одним путем. Был только один путь.


37


Изображение отсутствует


Нанкин, 20 декабря 1937 г. (восемнадцатый день одиннадцатого месяца)


Вот как ты учишься.


Когда взошло солнце, я некоторое время слушал радио. По-прежнему нет официального объявления о том, что выходить на улицу безопасно. Когда наконец наступил полный дневной свет, я выпил чаю, тихо оделся, завязал стеганую куртку и выскользнул в переулок, забаррикадировав за собой дверь и остановившись, чтобы проверить, нет ли движения. Снаружи падал легкий снег: тонкие белые хлопья покрывали старый грязный снег. Я бесшумно проскользнул между домами, добрался до дома Лю за несколько минут, подошел к задней двери и издал серию закодированных ударов. Через некоторое время дверь открыла жена Лю, которая молча отступила и позволила мне пройти. Ее глаза были красными, и она была одета в рваную мужскую зимнюю одежду поверх нескольких слоев ее собственной одежды.


В доме было ужасно холодно, и я сразу почувствовал напряженную атмосферу. Когда Лю вышел в коридор, чтобы поприветствовать меня, я понял, что что-то случилось.


'Что это?'


Он не ответил. Он поманил меня из холла в маленькую, загроможденную комнату, где его сын сидел в унизительном отчаянии, низко опустив голову. На нем была куртка в стиле милитари Сунь Ят-сена, порванная и разорванная, висевшая на его хрупких плечах, отчего он выглядел еще более растрепанным и запачканным, чем когда-либо. На столе перед ним лежал грязный мешок, из которого, казалось, просыпалась гречка.


«Его не было всю ночь», - сказал Лю. «Принес еду».


Я смотрел на него с жадностью. «Мастер Лю, я отдаю должное вашей храбрости. Это действительно новость. Хорошие, хорошие новости.


Жена Лю принесла гречневые клецки - некоторые были завернуты в кисею и запихнули в бамбуковую корзину для пароварения, чтобы я отнес ее в Шуджин, и еще одно блюдо, которое я мог съесть сейчас. Она положила их передо мной, не говоря ни слова и не взглянув, и вышла из комнаты. Я ел так быстро, как мог, вставая, запихивая их в рот и тупо глядя в потолок, пока жевал. Лю и его сын из приличия отводили глаза. Но, несмотря на еду, я не мог не заметить атмосферы между ними.


'Какие?' - сказал я, набив рот. 'Что это?'


Лю коснулся ступни мальчика пальцами ног. «Расскажи ему, что случилось».


Мальчик посмотрел на меня. Его лицо было белым и серьезным. Как будто в одночасье он потерял детство. «Меня не было дома», - прошептал он.


'Да?'


Он поднял подбородок в сторону улицы. «Там. Всю ночь гулял по городу. Я разговаривал с людьми ».


Я проглотила последние клецки, чувствуя, как они застревают у меня в горле. - И вы благополучно вернулись. Улицы безопасны?


'Нет.' Внезапная слеза скатилась по его лицу. Мое сердце замерло. 'Нет. Улицы небезопасны. Японцы - дьяволы. Рибен Guizi . Он посмотрел на отца с болью. «Вы сказали мне, что они будут убивать только солдат. Почему ты это сказал?'


«Я верил в это. Я думал, они оставят нас в покое. Я думал, нас сочтут беженцами ».


«Беженцы». Он смахивал слезы рукавом. «Есть место для людей, которых они называют беженцами».


«В университете», - сказал я. 'Ты был там?'


«Не только я. Я не единственный, кто был там. Японцы тоже были. Они увезли «беженцев». Я видел это. Они были связаны вместе ». Он ткнул пальцем в мягкую плоть за ключицей. - Они протянули сюда проволоку и нанизали их вместе, как ... как ожерелье. Ожерелье людей ».


«Вы действительно все это видели? В зоне беженцев?


Он грубо толкнул глаза, слезы оставили полосы на грязи. «Я все видел. Все. И я все слышал ».


«Скажите, - сказал я, садясь на один из шатких стульев и серьезно глядя на него, - вы слышали крик? Час назад. Кричащая женщина. Ты это слышал?'


'Я слышала.'


«Вы знаете, что это было?»


'Да.' Он посмотрел на своего отца, затем снова на меня, с тревогой закусив губу. Он нащупал свой карман и вытащил что-то, чтобы показать нам. Мы с Лю наклонились вперед. На его ладони был японский презерватив. Я взял его и перевернул в руке. На нем было изображение солдата, мчащегося вперед, со штыком наготове, под ним было написано слово « Тоцугеки ». Плата! Лю и я обменялись взглядами. Его лицо стало очень серым, кожа вокруг рта пробиралась от напряжения.


«Изнасилование», - сказал мальчик. «Они насилуют женщин».


Лю взглянул на дверной проем. Его жена была в задней части дома, и она ничего не слышала; тем не менее он выставил ногу и закрыл дверь ногой. Мое сердце глухо стучало. Когда мне было тринадцать лет, я понятия не имел, что такое изнасилование, но этот мальчик использовал это слово как бы так, как будто это было обычным явлением.


«Девушка охотится», - сказал он. «Это любимое развлечение японцев. Они забирают грузовики с углем из Сягуаня и обыскивают деревни в поисках женщин ». Он поднял ко мне измазанное грязью лицо. - А знаете, что еще?


«Нет, - слабо ответил я. 'Что еще?'


«Я видел, где живет янванге» .


- Янванге ? Небольшой призрак страха пересек мое сердце. Я инстинктивно взглянул на Лю, который смотрел на своего сына со смесью страха и замешательства. Янванге . Дьявол. Величайший из повелителей смерти. Правитель буддийского ада. Обычно мы с Лю и закатываем глаза на такую народную религию, но что-то в нас изменилось за последние несколько дней. Услышав это имя в этом холодном доме, мы оба вздрогнули.


«О чем ты говоришь?» - сказал Лю, наклоняясь к сыну. - Янванге ? Я не учил вас такой чепухе. С кем вы разговаривали?


«Он здесь», - прошептал мальчик, встретившись глазами с отцом. Я видел мурашки по его коже. Я взглянул на плотно запертые окна. На улице было очень тихо; падающий снег заставлял свет мерцать розовым и белым. « Янванге прибыл в Нанкин». Не сводя глаз с отца, он медленно поднялся на ноги. «Если не верите, пойдемте со мной». Он указал на дверь, и мы оба повернулись и молча посмотрели на нее. «Я покажу вам, где он живет».


38


Ши Чонгминг был удивлен, увидев меня. Он открыл дверь с холодной любезностью и впустил меня в свой кабинет. Он щелкнул по трехпозиционному обогревателю, пододвинул его ближе к низкому, потрепанному дивану, стоявшему под окном, и наполнил чайник термосом на своем столе. Я наблюдал отстраненно, думая о том, как странно - в последний раз, когда мы разговаривали, он положил мне трубку.


«Ну, а теперь, - сказал он, когда я сел. Он с любопытством смотрел на меня, потому что я вышла прямо из храма, а моя юбка все еще была мокрой от травы. «Означает ли это, что мы снова разговариваем?»


Я не ответил. Я снял пальто, перчатки и шляпу и сложил их на коленях.


«У вас есть новости? Вы здесь, чтобы сказать мне, что видели Фуюки?


'Нет.'


- Значит, вы что-то вспомнили? Что-то насчет стеклянной коробки, которую вы видели?


'Нет.'


«Возможно ли, что Фуюки что-то хранит в коробке? Потому что именно так это прозвучало, когда вы это описали ».


'Сделал это?'


'Да. Что бы ни пил мистер Фуюки, он считает, что это спасает его от смерти ». Ши Чонгминг покрутил чайник. «Он должен быть осторожен с тем, сколько он взял. Особенно, если заменить его запасы было опасно или сложно. Из того, что я подозреваю, я уверен, что танк такой, какой он его хранит ». Он налил чай, не сводя глаз с моего лица, изучая мою реакцию. «Расскажи мне больше о впечатлении, которое у тебя осталось».


Я покачал головой. Я был слишком оцепенел, чтобы притворяться. Я взял чашку, которую он мне дал, и крепко держал ее обеими руками, глядя сквозь дымящуюся воду на сероватую полосу осадка на дне. Комнату заполнила долгая неловкая тишина, пока, наконец, я не поставил чашку.


«В Китае, - сказал я, хотя знал, что это не то, что он хотел услышать, - что произойдет, если кого-то не похоронят должным образом? Что происходит с их духом?


Он собирался сесть со своей чашкой, но мои слова остановили его. Он остановился, наклонился, наполовину встал со стула, переваривая мой вопрос. Когда, наконец, он заговорил, его голос изменился: «Что за странный вопрос. Что заставило вас подумать об этом?


«Что происходит с их духом?»


«Что происходит с их духом?» Он сел, немного успокоившись, поправил тунику, двигая чашкой вперед и назад. Наконец он потер рот и посмотрел на меня. Его ноздри залились красным румянцем. 'Непогребенный? В Китае? Дайте-ка подумать. Простой ответ заключается в том, что мы считаем, что привидение создано. Высвобождается озорной дух, который возвращается и причиняет неприятности. Итак, мы бережно хороним своих мертвецов. Мы даем им деньги на переход в тот мир. Это было . . . ' Он прочистил горло, рассеянно постукивая пальцами. «Это то, что всегда беспокоило меня в Нанкине. Я всегда боялся тысяч злых духов, оставшихся в Нанкине ».


Я поставил чашку и посмотрел на него, склонив голову набок. Он никогда так не говорил о Нанкине.


«Да», - сказал он, пробегая пальцами по краю чашки. «Раньше меня это беспокоило. В Нанкине не хватало земли для размеченных могил. Большинство людей месяцами ждали, чтобы их похоронили. Некоторые уже исчезли в земле или в ней . . . друг в друга, прежде чем появилась возможность . . . ' Он заколебался, глядя в свой чай, и внезапно он показался очень старым. Я видел синие вены под его дряблой кожей. Я чувствовал его кости, ожидающие под поверхностью. «Я однажды видел маленького ребенка», - сказал он тихим голосом. - У нее здесь, под ребрами, японцы удалили немного мяса. Все думали, что она мертва, но никто ее не хоронил. Она пролежала там несколько дней на виду у всех домов, но никто не вышел ее похоронить. Я до сих пор не понимаю, почему они этого не сделали. В Нанкине это были счастливчики, которым пришлось похоронить тело . . . ' Он замолчал в тишине, наблюдая, как его пальцы двигаются вокруг чашки.


Когда мне показалось, что он больше не собирается говорить, я подалась вперед и понизила голос до шепота: «Ши Чонгминг. Расскажи мне, что происходит в фильме ».


Он покачал головой.


'Пожалуйста.'


'Нет.'


«Мне нужно знать, мне нужно знать так много».


'Мне жаль. Если вам нужно знать так много, вы поможете мне с моими исследованиями ». Он посмотрел на меня. «Вот почему вы здесь, не так ли?»


Я вздохнул и откинулся в кресле. «Да, - сказал я. 'Да, это так.'


Он грустно улыбнулся. «Я думал, что потерял тебя. Я долгое время думал, что тебя занесло. Он посмотрел на меня грустным и милым взглядом, совершенно не похожим ни на один из тех, что он когда-либо смотрел на меня раньше. Впервые с тех пор, как мы встретились, я почувствовал, что я ему нравлюсь. Думаю, я никогда не узнаю, в каком путешествии он был за те несколько недель, когда мы не разговаривали. «Что заставило тебя вернуться?»


Когда я собрался уходить, мне нужно было просто открыть дверь и уйти. Но я ничего не мог с собой поделать. Я остановился у двери и повернулся к тому месту, где он сидел за столом. - Ши Чонгминг? Я сказал.


'Хм?' Он поднял глаза, как будто я прервала его мысли. 'Да.'


«Вы сказали мне, что невежество и зло - это не одно и то же. Ты помнишь?'


'Да. Я помню.'


'Это правда? Как вы думаете, это правда? Это невежество не зло?


«Конечно, - сказал он. «Конечно, это правда».


- Вы действительно это имеете в виду?


«Конечно, я серьезно. Невежество можно простить. Невежество никогда не бывает злом. Почему вы спрашиваете?'


«Потому что . . . потому что . . . ' Чувство, возникающее из ниоткуда, пронизывало меня, заставляя чувствовать себя странно сильным и легкомысленным. «Потому что это один из самых важных вопросов в мире».


39


По прошествии дня становилось все холоднее. В воздухе нависла угроза дождя, и в очереди машин, ожидавших у светофора, окна машин были плотно закрыты, запотели. Ветер прятался за углы, скрываясь из виду, затем прыгнул, подбирал вещи и мчался к входам в метро со своим призом. Я сошел с поезда в нескольких кварталах от жилого комплекса Фуюки, затянул пальто и быстро пошел, ориентируясь по красно-белой Токийской башне, по незнакомым улицам, полным маленьких ресторанчиков и производителей лапши. Я миновал оптовик под названием Meat Rush и притормозил, грубо глядя на покупателей на автостоянке в подвале, загружающих свои огромные машины с двадцатью фунтами косяка. Мясо. Япония и Китай делили годы, когда единственным белком, который могли получить люди, были коконы тутового шелкопряда, кузнечики, змеи, лягушки, крысы. Теперь у них были места под названием Meat Rush.


«Мясо», - подумал я, останавливаясь у железных перил возле квартиры Фуюки. Мясо. Один из гаражей был открыт, и мужчина в комбинезоне натирал воском одну из больших черных автомобилей Фуюки. Окна были открыты, ключи были в замке зажигания, а по радио играла песня, которая звучала для моих ушей, как «Битлз». Садовник чистил тропинку из шланга. Я обвил руками перила и посмотрел на пентхаус снаружи. Окна зеркальные, черные. Они ничего не показали, только отражение холодного неба. Ши Чонгминг подумал, что все, что было у Фуюки в его квартире, нужно сохранить. Особенно, если заменить его запасы было опасно или сложно . . .


Прямо напротив многоквартирного дома была телефонная будка, поэтому я подошел к ней и вошел внутрь, где все фотографии японских девушек в их трусиках были вколочены в складки за копилкой. Я порылся в бумажнике, вынул мэйси Фуюки и уставился на него. Зимнее дерево. Зимнее дерево. Я убрал волосы с лица и набрал номер. Я ждал, кусая ногти. Затем раздался щелчок, и механический женский голос сказал по-японски: «Извините, но этот номер недоступен. Пожалуйста, проверьте и повторно наберите.


В многоквартирных домах садовник наматывал шланг. Вода стекала на клумбы, где декоративные капусты были обвиты веревкой, чтобы зимой сохранять форму. Я повесил трубку, засунул мейши в сумку и повернул домой. Сегодня вечером мама Строберри доставила ей напитки. Обычно она была в хорошем настроении. Сегодня вечером я собирался снова спросить ее, что она имела в виду, когда сказала мне не есть у Фуюки.


Когда я снова увидел Джейсона в клубе в тот вечер, мне показалось, что ничего не случилось. Я проверяла свой макияж в зеркале в маленькой гардеробной, когда он остановился по дороге в бар и сказал: «Я знаю, что тебе нужно. Я знаю, как заставить тебя почувствовать себя лучше ». Он указал на мой живот и хитро подмигнул. «Тебе просто нужно немного избавиться от разочарования, вот и все. Мы разберемся, когда вернемся домой. Когда он ушел, и я снова сидел один, глядя на свое лицо в зеркало, я был удивлен, обнаружив, что ничего не чувствую. Вообще ничего. Есть что-то пугающее в том, как быстро я могу вернуться в себя. Полагаю, это практика.


Это была странная ночь. Я мало говорил клиентам, и некоторые другие хозяйки спросили меня, хорошо ли я себя чувствую. Время от времени, в затишье в разговоре, я обнаруживал, что Джейсон уверенно смотрит на меня с того места, где он стоял перед стойкой бара. Однажды он поднял брови и произнес что-то, чего я не могла понять. Я не ответил.


Мама Строберри давно пила текилу. Я наблюдал за ней краем глаза, видел, как ее легкие сигареты потом забыли и оставили тлеющими в пепельницах. Она продолжала сидеть на коленях у клиентов и раскачивалась при ходьбе. Когда между покупателями был перерыв, я подошел к столу и сел напротив нее. «Клубника», - сказал я. «Мне все еще нужно знать. Мне нужно знать, какие истории вы слышали о Фуюки.


'Scccht!' - прошипела она, бросая на меня опасный взгляд, ее синие линзы отражали свет от небоскребов снаружи и преломляли его обратно, как бриллианты. - Вы забываете все, что говорит Строберри. Хорошо. Все .


«Я не могу забыть. Почему ты сказал мне ничего не есть?


Она проглотила еще текилы и неуклюже вставила сигарету в мундштук, сделав три или четыре укола, прежде чем ей это удалось. Она зажгла его и посмотрела на мое лицо слезящимися глазами. «Послушайте», - сказала она через некоторое время другим, более мягким голосом. - Я тебе кое-что скажу. Я расскажу тебе о матери Строберри.


«Я не хочу слышать о вашем…»


- Мать клубники , - твердо сказала она. «Очень интересная женщина. Когда она была девочкой, маленькой девочкой, такой большой, у всех в Токио не было еды ». Я открыл было рот, чтобы прервать разговор, но рука Мамы Стробберри поднялась, чтобы остановить меня. Ее голос был напряженным, сосредоточенным, ее глаза были прикованы к точке над моей головой. - Ты знаешь это, Грей? Все голодны ».


'Я знаю. Они голодали ».


'Да. да. Голодать . Ужасный. Но потом что-то случилось. Что-то удивительное для моей мамы. Внезапно открываются рынки якудза » .


«Черные рынки».


«Никто в Токио не называет их черными . Они называют их синими. Рынки Голубого неба. Она улыбнулась в воздух, раскрывая руки, как будто описывая восход солнца. «Голубое небо», потому что это единственное место в Токио, где нет облаков. Единственное место в Токио, где есть еда ». Она выглянула в окно, мимо качелей Мэрилин. Вечер был дождливый: неон Йоцуя Санчоме плевался и шипел, отбрасывая маленькие брызги света на мокрую улицу в сотнях футов ниже. Линия горизонта была мерцающей, нечеткой под дождем, как будто это была сказочная иллюстрация. «Самый большой рынок был там». Она указала на ночь. «В Синдзюку. Яркость над Синдзюку .


Я читал про управляемый мафией рынок в Синдзюку. Мне всегда казалось, что это будет невероятное зрелище в разрушенном бомбардировками Токио - знак должен был быть сделан из сотен лампочек: он был бы виден за многие мили вокруг, сияя над угольными крышами города, как луна над окаменелый лес. В киосках продавались консервы с китами, колбасы из тюленей, сахар, и, должно быть, царила атмосфера уличного праздника: с деревьев свисали фонари, шипели угольки, а люди подпирали стойло, пили касутори и плевались на землю. В те дни касутори был единственным заменителем сакэ, который можно было найти в Токио - третий стакан, по их словам, ослеплял, но кого это волновало? Какое значение имела небольшая слепота, когда все умирали?


«Мать клубники обожает рынок Blue Sky. Она всегда ходит с другими детьми, чтобы увидеть машину босса якудза . Это единственная машина, которую вы когда-либо видели в Токио в те дни, и Голубое небо было для нее райским местом. Она покупает одежду, хлеб и тушеное мясо в занпан » . Строберри остановился и искоса посмотрел на меня. - Грей-сан знает, что такое тушеный занпан ?


'Нет.'


- Остатки тушеного мяса. Сделано из того, что не ест солдат Джо. Из кухни GI Joe. В занпан не так много мяса . Если якудза положит в занпан лишнее мясо, они могут попросить больше денег. Все дело в ца-цзин-цзин ». Она изобразила, как деньги кладут в кассу. 'Ca-ching ca-ching! Итак, якудза уходят вглубь страны, в Гумму и Канагаву, и воруют мясо у фермеров . . . ' Она подняла на меня глаза. Внезапно она выглядела очень маленькой и молодой, сидящей здесь, покаянно сложив руки на столе.


'Какие?' Я сказал. 'Что это?'


« Занпан» . Ее голос понизился до шепота. Ее красная автомобильная помада подмигивала и блестела. «Это то, что я хочу сказать Грей-сану. Мать клубники нашла что-то странное в занпане из Яркости над рынком Синдзюку.


'Странный?' Слово вышло шепотом.


Грей-сан знает, кто управляет Яркостью над Синдзюку? Банда Фуюки.


- А что ваша мать нашла в тушенке?


«Жир с неприятным вкусом. Не нормально. И кости. Теперь ее голос был почти неслышен. Она сидела вперед, ее глаза блестели на меня. «Длинные кости. Слишком длинная для свиньи, слишком тонкая для коровы ». Мне показалось, что я увидел что-то похожее на печаль в ее глазах, как будто она видела образы, которых она стыдилась. Позади нее, из окна, Мэрилин раскачивалась взад и вперед, порхая перед видеоэкраном, который светился на противоположном здании.


«У какого животного могут быть такие кости?» Я сказал.


Она сузила глаза и одарила меня натянутой саркастической улыбкой. «На рынке« Голубое небо »можно купить все, что угодно. Вы можете купить ошаку » .


Ошака . Я откуда-то знал это слово. Ошака . . .


Строберри собралась было что-то сказать, когда хрустальный лифт просигналил о своем прибытии, и, как если бы мы колдовали демонов, мы повернулись и увидели одну из алюминиевых дверей, которая стояла распахнутой и парила в вестибюле своей неуклюжей, сгорбленной походкой. ее голова слегка отклонилась, так что блестящие волосы покрывали ее, безошибочно узнаваемую фигуру медсестры. На ней был плащ палевого цвета и кожаные перчатки того же цвета, и она явно ждала, что к ней кто-то подойдет.


Подвергнутая почти физической силой, Стробберри вскочила на ноги, шокирующе раскрасневшись под макияжем. « Дама! - прошипела она. - Вы знали, что она придет?


'Нет.' Я не сводил глаз с медсестры, а наклонился через стол к Строберри и настойчиво прошептал. - Что ты имел в виду « ошака» ? Что за ошака ?


"Шшш". Она вздрогнула и зашевелилась под пальто, как будто на ее спину вылили лед. «Не говори так громко. Замолчи сейчас же. Это небезопасно.'


Фуюки послал медсестру выбрать девушек для очередной вечеринки в его квартире. Новости об этом клубе разошлись в мгновение ока. Я сидел за позолоченным столом, голова у меня болела, наблюдая, как медсестра мягко разговаривает с мамой Строберри, которая стояла, склонив голову, с темным и горьким лицом, когда она записывала имена. В какой-то момент медсестра указала на клуб и что-то пробормотала. Маленькая золотая ручка Строберри замерла в воздухе над блокнотом. Ее глаза скользнули по мне, и на мгновение показалось, что она что-то скажет. Тогда она, должно быть, передумала, потому что закусила губу и написала другое имя в списке.


«Ты избран», - сказал Джейсон, подходя к столу. Было не время закрытия, но он расстегнул галстук-бабочку, и между его пальцами была зажата сигарета. Он задумчиво смотрел на медсестру. «Еще одна вечеринка. И для нас это не могло быть лучше ». Когда я не ответил, он пробормотал: «Посмотрите на ее туфли на каблуках. Ты знаешь о чем я говорю?' Его взгляд был прикован к ее ступням и ногам, рассматривая ее узкую юбку. «Она подает мне серьезные идеи, чудак. То, что тебе действительно понравится ».


Он выскользнул из-за стола и догнал медсестру у хрустального лифта, когда она ждала выхода. Он стоял рядом с ней, его лицо было рядом с ней. Она слушала его необычно тихо. Я смотрел на ее длинные руки в перчатках.


- Думаешь, он засунет руку в юбку Огавы? - сказала мама Строберри, подходя ко мне, глядя на Джейсона, ее рот прижался к моему уху. Я чувствовал запах текилы в ее дыхании. - Сделай со мной пари, Грей. Вы можете поспорить, когда он засунет руку в юбку мисс Огавы, что он там обнаружит. А? Она пьяно схватилась за мою руку для равновесия. А? Вы спросите Strawberry, Джейсон найдет подбородок в ее трусиках. Вы спросите Strawberry - Огава похож на мужчину.


'Клубника. Что было за мясо в занпан ?


Она крепче сжала мою руку. «Не забывай», - прошипела она. «Это все слухи. Вы не повторяете ».


40


Изображение отсутствует


Нанкин, 20 декабря 1937 г.


Сначала мы доставили пельмени Шуджину, потом мы втроем покинули переулок. Мы шли по утренним улицам, не отрывая глаз от забаррикадированных дверей. Нанкин, подумал я, ты город-призрак. Где ваши граждане? Сжимаясь в тишине, спрятавшись в закрытых ставнями домах? Прячась в загонах для животных и под полом? Снег беззвучно падал на нас, оседая на наши шапки и куртки, мягко спускался вниз, шелушиться и желтеть лежал над старым козьим навозом в сточных канавах. Другой души мы не видели.


'Посмотри на это.' Через десять минут мы вышли на боковую дорогу, которая вела на Чжунъян-роуд. Мальчик протянул руку и указал на ряд почерневших домов. Они, должно быть, недавно сгорели, потому что от них все еще шел дым. «Это он. Yanwangye . Вот что он делает, когда ищет ».


Лю и я обменялись взглядами. "Ищете?"


'Для женщин. Это его привычка ».


Мы открыли рты, чтобы что-то сказать, но он заставил нас замолчать, приложив палец к губам. 'Не сейчас.'


Затем он пополз, повел нас дальше по улице и в конце концов остановился у промышленных двойных дверей фабрики, крыша из оцинкованной жести которой была выше двух домов. Я проходил мимо этого здания сто раз и никогда раньше не беспокоился о том, что это было. Мы собрались вокруг, топая ногами и хлопая руками, чтобы вернуть кровь, бросая настороженные взгляды на улицу.


Мальчик снова поднес палец к губам. «Здесь он живет», - прошептал он. «Это его дом». Он приоткрыл дверь. В холодном здании за пределами дома я мог различить несколько темных вещей, край машины, влажные бетонные стены, конвейерную ленту. У стены стояла стопка старинных тростниковых корзин.


'Что это?' - прошептал Лю, и по его голосу я понял, что он, как и я, не хотел входить в дверь. Фактура воздуха, исходящего от фабрики, напомнила мне одну из бойней на окраине города. «Зачем ты привел нас сюда?»


«Вы хотели знать, почему женщина кричала».


Мы колебались, глядя на дверь.


«Не волнуйся». Мальчик увидел наши выражения лиц и склонил голову к нам. 'Это безопасно. Его сейчас здесь нет ».


Он толкнул дверь еще немного. Ужасный визг эхом разнесся по огромному зданию, затем мальчик выскользнул из щели и исчез. Лю и я посмотрели друг на друга. Мои глаза слезились от страха: иррационально, сказал я себе, потому что дьявола не существует. Тем не менее мне потребовалось много времени, чтобы набраться храбрости, чтобы открыть дверь и войти внутрь. Лю последовал за нами, и мы на мгновение постояли, наши глаза привыкали к свету.


В здании, должно быть, находилась шелковая фабрика: я мог видеть чан для варки коконов, четыре или пять промышленных ткацких станков и десятки шестиугольных бобин для шелка. Мальчик стоял в углу у маленькой двери и манил нас. Мы пошли к нему глухими и одинокими шагами в этом индустриальном соборе с высокими потолками. Он толкнул дверь и встал, упираясь пальцами в ручку двери, показывая нам в то, что, должно быть, было кабинетом управляющего. Мы подошли к нему сзади. Когда я увидел, что там было, я зажал рот рукой и стал нащупывать стену, пытаясь не сгибать колени.


«Старый Отец Небесный, - прошептал Лю, - что здесь происходит? Что здесь происходит?


41 год


Некоторые вещи ужаснее, ужаснее, чем вы можете себе представить. Именно в машине по дороге на вечеринку Фуюки я вспомнил, что имел в виду ошака . Где бы я это читал. Я села прямо, глубоко дыша, чтобы не дрожать. Я должен был остановить водителя. Я должен был открыть дверь и выйти прямо из движущейся машины, но я был парализован, ужасная идея ползла по мне. Когда я прибыл в жилой комплекс, на затылке и в ямках на задней стороне колен был слабый слой пота.


Моя машина была последней в колонне, и к тому времени, как я поднялся наверх, люди уже рассаживались пообедать. На улице было холодно - бассейн замерзал, забит отраженными звездами - поэтому нас провели в столовую с низким потолком и видом на бассейн. Токийская башня, с другой стороны, была так близко, что ее красно-белый свет леденца залил большие круглые обеденные столы.


Я постоял на мгновение, осматривая сцену. Все это казалось таким безобидным. Фуюки, крохотный скелет, одетый в красную куртку автогонщика с надписью « BUD », сидел в инвалидном кресле во главе верхнего стола, курил сигару и приветливо кивал своим гостям. За столом у окна оставалось всего несколько мест. Я проскользнул на сиденье, крепко кивнул своим соседям, двум пожилым мужчинам, схватил салфетку и сделал вид, будто увлечен ее разворачиванием.


В углу за витриной находилась небольшая кухня-камбуз, где официанты возились с подносами и стаканами. Посреди зоны для приготовления пищи, холодная и не взволнованная всей этой деятельностью, стояла медсестра. Одетая в свой фирменный черный костюм с юбкой и немного отвернулась от комнаты, так что глянцевый парик скрывал часть ее лица, она рубила мясо на большой деревянной доске, ее руки с белой пудрой двигались ловко, почти нечетко. Джейсон наблюдал за ней из дверного проема, небрежно подняв одну руку, чтобы опереться на раму. Между его пальцами горела сигарета, и он двинулся только для того, чтобы позволить официанту пройти с тарелкой или бутылкой. Я накинула салфетку себе на колени, мои движения были деревянными, автоматическими, не в силах оторвать взгляд от рук медсестры. Какое странное мясо, подумал я, они привыкли готовить? И как она удалила внутренности мужчине, мужчине, часы которого при этом даже не потревожили? Хозяйки, сидящие возле кухни, то и дело снимали ее неловкие взгляды. Когда она держала нож так быстро, ее руки двигались так быстро, что нельзя было ожидать, что люди будут действовать естественно.


Официант потянулся к круглой нише в центре стола, за которым я сидел. Он несколько раз повернул руку, и внезапно в воздух взметнулось голубое пламя, заставив некоторых хозяйок подпрыгнуть и захихикать. Я наблюдал за официантом, пока он поправлял пламя, затем ставил на него большую фляжку с водой из нержавеющей стали. Темные мясистые пряди водорослей двигались внизу, и, когда первые яркие пузыри собрались, как серебряные камни, готовые подняться на поверхность, он соскреб с серебряного блюда в воду кучу нарезанной моркови, грибов и капусты, пригоршню квадраты тофу, кремовые, как мякоть. Он размешал суп, накрыл его крышкой и перешел к следующему столу.


Я посмотрел на свой коврик. Передо мной сложили большой льняной нагрудник, рядом с ним миниатюрные бамбуковые щипцы и маленькую миску соуса, блестящую от жира.


'Что это? Что мы будем есть? - спросил я человека справа.


Он усмехнулся и застегнул нагрудник на шее. «Это сябу сябу . Вы знаете сябу сябу ?


- Шабу-сябу ? Кожа вокруг моего рта мгновенно покалывала. 'Да. Конечно. Я знаю сябу сябу » .


Нарезанная говядина. Простое мясо, принесенное на стол в сыром виде. Мама Строберри не стала бы здесь есть сябу-сябу . Она не стала есть ничего в этой квартире из-за этих историй - историй о странном мясе, которое подавали бок о бок с киосками, в которых продавали ошаку . Ошака . Это было странное слово, которое означало что-то вроде подержанного или выброшенного имущества, что было бы редкостью в таком городе, как послевоенный Токио, где ничего, что можно было съесть, сжечь или обменять на еду, не было бы выброшено. Но в машине, которую я вспомнил, было еще более зловещее значение: якудза использовал игру слов осака и шака , отсылку к Будде, чтобы описать очень специфические «выброшенные» вещи. Когда Строберри сказала « ошака», она имела в виду имущество мертвых.


Официант снял крышку с фляжки на столе, и сладкий пар поднялся столбиком. В кипящей воде кубики тофу подпрыгивали, поднимались и кувыркались.


Нарезанная говядина округлилась, нарезанная как карпаччо, пластина была видна сквозь мясо. Я позволил официанту поставить блюдо слева от меня, но не сразу стал наматывать мясо на щипцы, как это делали мои соседи. Вместо этого я села и уставилась на него, у меня перехватило горло. Все ели, поднимали сырые ломтики говядины, выставляли их на свет, чтобы мясо было освещено красным и белым мрамором, затем опускали его в кипящую воду, взмахивая им вперед и назад - swish swish , shabu shabu . Теперь обмакните его в соус и запрокиньте голову. Обедающие бросали мясо почти целиком в рот. На их подбородках скопились жемчужины жира.


«Люди скоро заметят, что я не ем, - думал я. Я схватила немного мяса, окунула его в шипящий суп и поднесла ко рту, откусив крошечный кусочек с края. Я тяжело сглотнул, не пробуя на вкус, внезапно подумав о Ши Чонгминге и о том, как ему было больно есть. Я положил остатки мяса в соусницу и поспешно сделал глоток красного вина. Бизон, сидевший на столе Фуюки, тоже не ел. На его лице было слабое беспокойство, когда он изучал русских, которые сидели по обе стороны от него и с энтузиазмом закидывали говядину в рот. «Это потому, что ты знаешь, Бизон , - подумал я. Вы все знаете об обшаке и тушеном дзанпан, а также о том, что, по мнению Фуюки, делает его бессмертным. Не так ли? Вы знаете правду .


Официанты перестали входить и выходить из маленькой кухни на камбузе, и Джейсон проскользнул внутрь. Некоторое время он стоял довольно близко к медсестре, тихо разговаривая с ней. Каждый раз, когда я поднимал глаза, он был там, настойчиво говорил, пытаясь в чем-то ее убедить. Она не отрывалась от работы - казалось, что его там не было. Однажды он случайно повернулся, заглянул в столовую и заметил, что я наблюдаю за ним. Я, должно быть, выглядел очень бледным и потрясенным, сидя так прямо за своим столом. Он открыл рот, казалось, собирался что-то сказать, затем взглянул, указывая на медсестру, и послал мне личную улыбку, улыбку, которой я должен был поделиться. Он прижал кончик языка к нижней губе, прижимаясь к ней, так что на мгновение открылась внутренняя часть его рта.


Я упал взглядом на остывающее мясо на палочках для еды. На нем побелела растущая кожа застывшего жира. В животе свело судороги, меня охватил дискомфорт.


За другим столом Бизон и Фуюки обсуждали худощавого молодого человека с рябой кожей и крашеными волосами с перьями. Он был новобранцем и очень хотел, чтобы его вызвали к столу. «Шаг вперед, шимпира , - сказал Фуюки. «Иди сюда, шимпира . Идите сюда.' Чимпира - это слово, с которым я не сталкивался. Спустя всего несколько месяцев я обнаружил, что это был термин для младшего солдата мафии. Буквально это означало «маленький член». Chimpira пришел стоять перед Фуюки, который превратил его инвалидное кресло от стола и, используя свою трость, поднял одну сторону из chimpira мешковатой лаванды костюм «s , чтобы выявить не рубашку , но черную футболку. «Посмотри на это, - сказал он Бизону. «Вот как они одеваются сегодня!» Бизон слабо улыбнулся. Фуюки втянул его щеки и с сожалением покачал головой, уронив трость. «Эти молодые. Какой позор.


Он сделал знак официанту, который вошел на кухню. Кто-то принес стул, и гости по соседству разошлись, так что чимпира могла подойти к Фуюки. Он сидел, нервно обматывая куртку оскорбительной футболкой, его лицо было бледным, глядя на других гостей. И только когда официант вернулся горячим с подносом, из которого он выгрузил две маленькие неглазурованные чашки, кувшин саке , пачку толстой белой бумаги и три маленькие миски с рисом и солью, шимпира расслабилась. На блюде лежала целая рыба, уткнувшись глазом в потолок. Chimpira смотрел на все оборудование из sakazuki ритуала. Это были хорошие новости. Фуюки приветствовал его в банде. Когда ритуал начался - рыбья чешуя соскребала саке , соль в пирамиды, клятвы, произнесенные Фуюки и шимпирой, - я понял, что все гости в комнате обратили на это свое внимание. Никто не следил за кухней, где медсестра положила кухонный нож и мыла руки у раковины.


Я опустил стакан и молча смотрел, как она вытирает руки полотенцем, разглаживает парик - ее большие руки плашмя скользят по задней части короны - затем достает из ящика большую канистру с откидной крышкой. Она открыла его, погрузила внутрь руки, двигая ими по кругу. Когда она удалила их, они были покрыты тонким белым порошком, который мог быть тальком или мукой. Она встряхнула их, позволяя излишкам упасть обратно в банку, подняла глаза и произнесла одно предложение Джейсону. Я продвинулся вперед на своем стуле, пытаясь прочесть по ее губам, но она отвернулась и, протянув побелевшие руки перед собой, как доктор входит в операционную, поставила ее спиной к двери в дальнем конце кухни. , протолкнул его и ушел. Никто не заметил ее ухода, ни когда Джейсон затушил сигарету и посмотрел на меня, приподняв брови, и на его лице появилась улыбка. Я выдержал его взгляд, мое лицо раскраснелось. Он наклонил голову в том направлении, куда ушла медсестра, и снова показал мне свой язык, влажный над сколотым зубом. Он поднял руку и произнес слово «пять», затем прошел через ту же дверь, оставив меня сидеть в тишине, в холодном луже мыслей.


Джейсон не был похож ни на что, о чем я когда-либо мечтала. Все это время я имел дело с чем-то совершенно непонятным. Я должен был следовать за ним. Я должен был подождать пять минут, а затем последовать за ним, чтобы найти его и медсестру, раздевающих друг друга. Я, вероятно, должен был наблюдать за ними - неописуемую виньетку, о которой он мечтал, уродливую форму и любовника. А потом я должен был присоединиться. У меня внезапно возникла мрачная картина японского танца, который, как я когда-то слышал, описывали в исполнении проституток в горячем источнике: это называлось «танец в ручье». С каждым шагом, который она делает в реке, она должна поднимать кимоно немного выше, чтобы оно оставалось сухим. Она раскрывается дюйм за дюймом. Белый теленок. Бледная, покрытая синяками кожа. Все затаили дыхание от обещания большего. Подол еще немного приподнимается - еще чуть-чуть. Как бы медсестра выглядела обнаженной? О чем он подумал бы, прикоснувшись к ней? И о чем она подумает, прикоснувшись к нему? Когда она коснулась живой человеческой плоти, как она отделила ее от мертвой человеческой плоти, которую она измельчила для Фуюки? Прошептал бы он ей то, что шептал мне: я просто обожаю трахать уродов . . .


Я закурил, с резким визгом отодвинул стул и подошел к стеклянной двери, ведущей к бассейну. Они были приоткрыты, а у бассейна было тихо и устрашающе тихо - не считая блук-блук-блука фильтра бассейна и приглушенного движения, идущего со скоростной автомагистрали номер один. Только мои зрачки сузились. Остальная часть меня была совершенно неподвижна. Бесшумный. Медленно, как змея, мой фокус распространился на коридоры вокруг меня, медленно, медленно, извилисто двигаясь по двору. Вокруг бассейна через определенные промежутки были расставлены фонарики. Я кладу пальцы на стекло. Лампы напомнили мне маленькие буддийские лампы, которые горели рядом с трупом.


Куда ушли Джейсон и медсестра? Где бы они ни были, остальная часть квартиры оставалась пустой, без охраны. В этом была ирония: Джейсон не мог знать, как он мне помог. Я представил себе комнаты под собой, как если бы на окне передо мной был нарисован план этажа. Я видел себя или своего призрака, идущими по шикарным коридорам и превращающимся в комнату под бассейном. Я видел, как склоняюсь над стеклянным резервуаром, поднимая что-то обеими руками . . .


Я оглянулся через плечо. Фуюки и чимпира ели сябу-сябу , Бизон стоял на ногах, склонился над стулом и разговаривал с хозяйкой в платье без бретелек. На меня никто не смотрел. Я толкнул стеклянные двери еще чуть-чуть и шагнул в сырую ночь. Комната под бассейном, где я видел стеклянный резервуар, была в темноте. Я вздохнул и шагнул вперед, мои каблуки металлически упали на холодный мрамор. Я уже собирался оттолкнуться от дверей, когда в комнате позади меня кто-то громко закашлял.


Я повернулся. Chimpira похлопывал Фуюки на спине, опустив голову в беспокойство, бормоча ему вполголоса. Инвалидное кресло было отодвинуто от стола, и Фуюки расположился с вытянутыми вперед головой и плечами, его ноги в дорогих дизайнерских туфлях резко торчали перед ним, его тело напоминало шпильку для волос. Все разговоры в комнате прервались, все взгляды были прикованы к нему, когда он цеплялся за горло. Chimpira Царапины свой стул и встал, размахивая руками бесцельно, быстро переводя взгляд с одной двери на другую , как будто ожидая , что кто - то придет и поможет. Рот Фуюки приоткрылся почти в замедленном темпе, его голова откинулась назад, затем - внезапной пружиной - его руки взметнулись вверх, а грудь согнулась назад, туго натянутая, как лук.


Все в комнате сразу двинулись. Они вскочили со стульев, бросились к нему. Кто-то выкрикивал заказы, кто-то опрокидывал вазу с цветами, роняли стаканы, официант хлопал рукой по аварийной кнопке. Надо мной бесшумно мигал красный свет на стене. Фуюки пытался встать, яростно раскачиваясь из стороны в сторону в своем инвалидном кресле, его руки в панике тряслись. Рядом с ним стояла хозяйка, издавая странные звуки беспокойства, следя за его движениями, подпрыгивая и пытаясь ударить его по спине.


'Из. Из.' Chimpira открыли девушка в направлении коридора. Следом за ними последовали и другие хозяйки, загнанные в угол так быстро, что все они домино прижались друг к другу, продвигаясь вперед с удивленными взглядами, визжая, удивленно тазами вперед, как будто их заморозили. Chimpira оглянулся через плечо, где Fuyuki упал на пол, на колени, рывков и царапали ему горло. « Вон!» - крикнула девочкам чимпира . « Сейчас! Из! '


Я дрожал. Вместо того чтобы следовать за толпой, я отошел от стеклянной двери и быстро пошел к бассейну, направляясь в дальний коридор. Во дворе было тихо, над водой вспыхивал красный свет. Позади меня в освещенной комнате звонил телефон, кто-то выкрикивал приказы.


'Огава. Огава! Я впервые услышал, как кто-то обращается к медсестре по имени. 'Огава! Где ты, черт возьми?


Я продолжал идти к дальним дверям, в тишину, моя голова была поднята и мрачна, свет и звуки исчезли позади меня. Как только я миновал бассейн и почти вернулся домой, дверь впереди открылась, и из нее вышла медсестра. Она ошеломленно пошла в моем направлении, поправляя парик и поправляя растрепанную одежду.


Может быть, она только-только начала осознавать масштабы ситуации, потому что она была похожа на транс, направляясь к суматохе позади меня. Сначала я подумал, что она меня не заметила, но когда мы подошли ближе, она автоматически протянула руку, чтобы увлечь меня за собой, заставляя меня идти в комнату. Я сделал несколько шагов назад, не отставая от нее, выскользнул в сторону, широко, чтобы я мог выскользнуть из ее орбиты и снова исчезнуть в ночи. Я огляделась - на различные двери и окна - в поисках того, куда можно проскользнуть. Затем, прежде чем я понял, что происходит, из ниоткуда появилась шимпира , схватив меня за руку, как если бы я был ребенком.


«Отпусти», - сказал я, глядя на его руку. Но он втягивал меня обратно в комнату вслед за медсестрой. « Отпусти меня» .


«Уходи отсюда. Иди с остальными. Теперь!'


Он провел меня через двери, оттолкнув меня обратно в шум и замешательство. В комнате царил хаос. В дверях появились незнакомые мне люди, по коридорам бегали люди. Я стояла там, где меня проводили, другие девушки неуверенной группой вокруг меня, натыкаясь на ноги и шаркая, не зная, что делать. Медсестра проталкивала гостей, отталкивая людей локтями. В дальнем конце комнаты с ужасающим грохотом упала на пол лампа.


'Моя сумка!' - завопила Ирина, чувствуя, что нас всех вот-вот выбросят из квартиры. «Я оставил там свою сумку. А что с моей сумкой?


Медсестра наклонилась и подняла Фуюки одним движением, легко схватив его за талию, как малыша, сразу унесла на диван под окном, шаркала ногами вперед и наклонила. Она обвила обеими руками его грудную клетку, прижалась лицом к его спине и сжала. Перед ее ногами его ножки на мгновение поднялись и болтались, как марионетка, а затем упали на пол. Она повторила движение. Его ноги заставили их маленькую марионетку танцевать снова, затем в третий раз, и на этот раз должно быть что-то вылетело, потому что кто-то указал на пол, официант осторожно смахнул ее салфеткой, а кто-то опустился в кресло, положив руки на виски. .


« Аригате-э! - вздохнул один из приспешников, с облегчением схватившись за грудь. « Йокатта! '


Фуюки дышал. Медсестра отнесла его к инвалидной коляске и бросила в нее. Я ясно видел его: он обессиленно упал, руки безвольно свисали, голова набок. Официант пытался напоить его стаканом воды, а медсестра стояла на коленях рядом с ним, держа его запястье между большим и указательным пальцами и измеряя его пульс. У меня не было возможности остаться и посмотреть - в дверях показался толстый человек в мерцании и повел всех девушек обратно по коридору к лифту.


42


Легенда гласит, что более двух тысяч лет назад жила красавица Мяо-шань, младшая дочь царя Мяо-чжуана. Она отказалась выйти замуж, несмотря на желание своего отца, и в гневе он отправил ее в ссылку, где она жила на горе под названием Сяншань, Ароматная гора, ела с деревьев и пила из ароматных ручьев. Но еще во дворце ее отец заболел. Его кожа была болезненной, и он не мог встать с постели. На Ароматной горе Мяо-шань услышала о его болезни и, зная, как и каждая китаянка важность сыновней почтительности, без колебаний выколола себе глаза или приказала своим слугам отрезать ей руки. Ее руки и глаза были отправлены обратно во дворец, где они были превращены в лекарства и скормили ее отцу, который, согласно мифу, значительно поправился.


Мяо-шань была одним из прекрасных звеньев - она была одним из самых совершенных стежков на гобелене, который я собирался распороть.


Русские думали, что я пьян или болен. В суматохе мы втроем сели в первое такси, которое остановилось у дома. Я бросился в угол и всю дорогу до дома просидел, опустив голову, прижав руку к лицу. «Не рвите, - сказала Ирина. «Ненавижу, когда людей рвет».


В доме было холодно. Я снял обувь и пошел по коридору в свою комнату. Одно за другим я вытаскивал портфели и становился посреди комнаты, опустошая их, так что все заметки и наброски уплыли, как снег, и разлетелись по полу. Некоторые из них упали правым боком, старые лица смотрели на меня. Я снял все свои книги и встроил их в стены вокруг бумаг, сделав небольшой вольер в центре комнаты. Я зажег электрический огонь и сел посередине, накинув пальто на себя. Вот эскиз горящей Пурпурной горы. Длинный отчет о мосте из трупов через канал Цзяндунмэнь. Завтра я собирался вернуться к Фуюки. Всегда можно сказать, когда вы приближаетесь к истине - как будто в воздухе начинает покалывать. Я принял решение. Я собирался подготовиться.


Входная дверь с шумом открылась, и кто-то с грохотом поднялся по лестнице. Мы оставили Джейсона в многоквартирном доме. Я ненадолго видел его в вестибюле из дымчатого стекла, он молча стоял среди других хостесс, его сумка была привязана к груди. Швейцар изо всех сил пытался справиться с такси для всех, четверо парамедиков протискивались в противоположном направлении через толпу, используя свои сумки, чтобы добраться до лифта, но в замешательстве Джейсон казался неподвижным: его лицо было странного, шокированного серого цвета. , и когда он поднял глаза и поймал мой, на короткое мгновение он, казалось, не узнал меня. Затем он деревянно поднял руку и направился к выходу. Я повернулся, кивнул ему в затылок, и сел в такси вслед за русскими. 'Привет!' Я слышал, как он крикнул, но прежде чем он успел дотянуться до толпы, такси отъехало.


Теперь я слышал, как он идет в коридоре, тяжелыми шагами идет по коридору. Я слез с футона и подошел к двери, но, прежде чем я смог прикоснуться к ней, он распахнул ее и остановился в полумраке, покачиваясь. Он не остановился, чтобы сбросить ботинки или повесить сумку, он спустился прямо в мою комнату. Его лицо было в поту, а на рукаве были пятна.


'Это я.' Он пьяно положил руку себе на грудь. 'Это я.'


'Я знаю.'


Он коротко рассмеялся. 'Ты что-то знаешь? Я понятия не имел, насколько ты идеален! Без понятия до сегодняшнего вечера. Вы идеальны ! Он неуклюже вытер лицо и облизнул губы, глядя на мою блузку и тугую бархатную юбку, которую я носила. В нем была легкая сырость. Я чувствовал запах алкоголя, его пота и чего-то еще. Что-то вроде слюны животного. «Чудак, я снимаю перед тобой шляпу. Мы такие же плохие, как друг друга. Так же больны, как друг друга. Пазлы - у нас обоих есть именно то, что нужно другому. А я, - он поднял руку, - я скажу тебе то, что тебе действительно понравится. Он схватился за край моей блузки. «Сними это и покажи мне свой…»


«Не надо». Я оттолкнул его руки. «Не трогай меня».


'Ну давай же-'


« Нет! '


Он заколебался, застигнутый врасплох.


«Слушай», - сказал я, у меня сжалось горло. Кровь быстро текла по моему лицу. «Послушайте меня сейчас. Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Вы ошибаетесь, когда говорите, что мы такие же. Не были. Точно нет.'


Он начал смеяться, качая головой. «Ой, давай». Он погрозил мне пальцем. «Не пытайся сказать мне, что ты не извращенец…»


« Мы не то же самое , - прошипел я, - потому что невежество, Джейсон, невежество - это не то же самое, что безумие. И этого никогда не было ».


Он уставился на меня. На его лице появились гневные розовые пятна. «Вы пытаетесь быть умным?»


« Невежество , - повторил я, мой пульс громко стучал в висках, - это не то же самое, что безумие. Это не то же самое, что извращение, зло или что-то еще, в чем вы могли бы меня обвинить. Некоторые люди сумасшедшие, а другие больны, а есть другие, которые все еще злые или ненормальные, или как вы это называете. Но это очень важно ». Я сделал глубокий вдох. « Они не то же самое, что невежественные» .


«Я понял», - сказал он, тяжело дыша. Его лицо покраснело, и я увидела гораздо более старшего и плотного Джейсона, ожидающего своего будущего - полноватого и слабого. Он немного откинулся назад, неуверенно, затем вперед, пытаясь отодвинуть голову на нужное расстояние, чтобы сосредоточиться на той точке, где у меня на шее бьется пульс. «Я понял. Вы вдруг, совершенно неожиданно, стали стервой ». Он уперся ногой в дверь и наклонился в комнату, его лицо было близко к моему. «Я был чертовски терпелив с тобой. Разве не я? Хотя часть меня такая: «Джейсон, ты гребаный засранец, почему ты зря тратишь время на этот маленький псих?» И все, что я сделал, это набрался терпения . И что я получу взамен? Ты. Как- то странно со мной.


«Что ж, это, - строго сказал я, - должно быть прямым результатом . . . меня . . . быть чудаком ».


Он открыл рот, затем закрыл его. 'Что это такое? Шутка?'


'Нет. Это не шутка ». Я потянулся, чтобы закрыть дверь. 'Доброй ночи.'


- Сука, - сказал он с тихим трепетом. «Ты, блядь, маленький…»


Я приоткрыл дверь на несколько дюймов и толкнул ее по рельсам к его ноге, заставив его отпрыгнуть.


« Бля! ' он крикнул. Я закрыл дверь и запер ее. «Вот и все, засранец». Он пнул дверь. «Дерьмовый маленький дебил». Я слышал, как он запинается в коридоре, не зная, что делать со своим разочарованием. Я ожидал, что он выбьет дверь. Или бежать с двумя кулаками. Я закурил сигарету, сел среди своих книг, прижав пальцы к голове, и ждал, пока он не сдастся.


Он снова пнул дверь ногой, на прощание: «Ты только что сделал большую ошибку, придурок. Самая большая ошибка в твоей жизни. Вы будете сожалеть об этом до самой смерти ».


Затем я услышал, как он, спотыкаясь, вернулся в свою комнату, бормоча себе под нос, хлопая ставнями на лестничной площадке.


Когда он ушел и в доме стало тихо, я некоторое время сидел неподвижно. Я курил одну сигарету за другой, втягивая дым глубоко в легкие, успокаивая себя. Наконец, когда прошло почти полчаса и я успокоился, я встал.


Я прижал к полу лист бумаги и достал банку с кистями. Некоторое время я сидел, окруженный моими книгами и красками, положив руки на лодыжки, и смотрел на свет Микки Рурка. Я пытался вообразить, по-настоящему представить, каково было бы съесть другого человека. В университете от меня ожидали, что я так много прочитал о стольких неважных вещах: в моей голове лежали годы вздора. Мне пришлось очень, очень тяжело сконцентрироваться, чтобы вспомнить то, что мне было нужно сейчас.


Через некоторое время я затушил сигарету и смешал немного желтой охры, немного розовой марены и белого цинка. Я пошел быстро, позволяя краске выступать и сливаться там, где нужно. Я подумал, что есть одна причина, по которой можно съесть другого человека, и одна веская причина. Из кончика кисти вышло лицо, изможденные щеки, шея, как стебель; под ним - затемненная стойка ребер, сужающаяся кость руки, покоящаяся на мерзлой земле. Голодный человек.


Я понял про голодание. Это одна из тех холодных теней, которые, как болезнь, блуждают по земному шару по следам войны. В сталинские годы было два великих голода: сотни россиян должны были выжить, поедая человеческое мясо. В университете я был на инаугурационной лекции профессора, который проник в архивы города Санкт-Петербурга и нашел доказательства того, что ленинградцы во время Великой блокады Второй мировой войны съели своих мертвецов. Я накапал на бумагу длинную сухую большеберцовую кость, ступня на конце росла, как неуклюжий фрукт. Придется быть таким голодным, таким отчаянным, чтобы съесть другого человека. Мне приходили в голову и другие непростые имена: перевал Доннер, экспедиция Джона Франклина, Ноттингемская галлея , Медуза , команда старохристиан по регби в Андах. И что китайцы имели в виду, когда сказали И цзы эр ши : «Мы достаточно голодны, чтобы есть детей друг друга»?


Я нарисовал для него кандзи .


Голод .


Я закурил еще одну сигарету и почесал в затылке. Вы не можете себе представить, что бы вы сделали, если бы голодали. Но было еще кое-что: люди пожирают людей по другим причинам. Я переключился на кисть для каллиграфии и смочил таблетку сосновой сажи. Я наполнил кисть чернилами и медленно, медленно нарисовал единственный кандзи : немного похожий на иероглиф под номером девять, но с движением назад к его хвосту.


Мощность .


В университете был студент-исследователь, который без ума от воинственных сект в Африке - я вспомнил, как он расклеивал университет на лекции о обществах леопардов Сьерра-Леоне и либерийских детях-солдатах поро. Я не ходил на лекцию, но потом я слышал, как люди говорили об этом: « Поверьте, то, что он говорил, было столь же странным, как « по-родительски они резали своих врагов и съедали их ». Если они победили кого-то, это должно сделать их сильнее » . Некоторые из свидетельств Нанкина вспоминают трупы на улице без сердца и печени. Ходили слухи, что их забрали японские солдаты. Чтобы сделать их более мощными в бою.


Я посмотрел на символ «сила», затем снова наполнил кисть и нарисовал под ним еще два символа: «китайский» и «метод». Кампо . Китайская медицина.


Исцеление .


Что я вспомнил из прочитанного? Я вытащил все книги из Кинокунии и сел, некоторые из них треснули у меня на коленях, некоторые лежали на картинах. Я держал один палец за место в одной книге, пока листал другую, с кисточкой в зубах. Золотой свет Микки Рурка квадратами светил на татами .


Это было прекрасно. Все было там. Я читал его неделями, снова и снова, но все еще не видел. Но теперь, своими новыми глазами, я все это видел. Сначала я нашел Мяо-чжуана, который ел глаза и руки его дочери. Почему? Чтобы вылечить себя. Затем в переводе медицинского сборника шестнадцатого века « Бен Цао Ган Му» я обнаружил, что лечение проводится с использованием тридцати пяти различных частей человеческого тела. Хлеб, пропитанный человеческой кровью от пневмонии и импотенции, человеческая желчь капала в спирт и использовалась для лечения ревматизма. Плоть казненных преступников для лечения расстройств пищевого поведения. Были возмутительные рассказы Лу Синя о человеческом мясе, съеденном в Деревне Волчьего Детёныша, и его подлинный рассказ о печени и сердце его друга Сюй Силиня, которые съели телохранители Энь Мина. В учебнике Культурной революции было длинное описание устаревшей традиции ко-ку - вершины сыновней почтительности, акта варки супа из куска мяса, чтобы спасти любимого родителя от болезни.


Я взял три листа иероглифов - голод, сила, исцеление - подошел к стене, прикрепил их к горизонту Токио и задумчиво посмотрел на них. История Японии была сплетена вокруг Китая: столько всего было передано, почему не это? Если человеческая плоть может быть лекарством в Китае, то почему не здесь, в Японии? Я вернулся к учебникам. Там уже было что - то. У меня были смутные, смутные воспоминания о чем-то . . . Что-то, что я прочитал на модуле в университете.


Я вытащил исследование послевоенной Японии. Где-то в нем были стенограммы военных процессов в Токио. Я быстро закурил, сел на пол, скрестив ноги, и стал листать. На двух третях пути я нашел то, что искал: свидетельство молодой японки, работавшей во время войны в печально известном отряде 731. Я сидел в тусклом свете, мои руки и ноги внезапно стали ужасно холодными, и я прочитал главу: «Названные« марута »(бревна), союзные военнопленные подвергались вивисекции и экспериментам на людях».


Была фотография помощника, давшего показания. Она была молода, хороша собой, и я мог представить себе холод и абсолютную тишину в огромном военном учебном зале, никто в зале не двигался - и даже не дышал, - как она тихим ясным голосом описала тот день, когда она съела печень американский военнослужащий. « Для моего здоровья» .


Я долго сидел и смотрел на фотографию этого красивого молодого каннибала. В 1944 году по крайней мере один человек в Японии думал, что каннибализм может помочь их здоровью. Пришло время отнестись к Фуюки гораздо серьезнее, чем я мог себе представить.


43 год


Мне потребовалось много времени, чтобы заснуть, одеяло обернулось вокруг меня, как саван, и когда я это сделал, мне приснилось, что все в комнате выложено так же, как и в реальной жизни. Я лежал на футоне, точно так же, как и на самом деле, в пижаме, лежа на боку, одна рука под подушкой, другая сверху, мои колени подтянуты. Единственное, что отличалось, это то, что во сне мои глаза были открыты - я бодрствовал и слушал. Из коридора доносился ровный ритмичный шум, приглушенный, как будто кто-то разговаривает шепотом. С другой стороны, за окном, доносился звук, который грыз москитную сетку.


Первой мыслью моего снобличия было то, что грызла кошка, пока с помощью гаечного ключа и скрежета стальной проволоки экран не подался, и что-то тяжелое, вроде шара для боулинга, не прокатилось в мою комнату. Прищурившись, я увидел, что это был младенец. Он лежал на полу на спине и плакал, его руки и ноги дрожали, поднимались и опускались, как поршни. В какой-то блестящий, волнующий момент я подумал, что это, должно быть, моя девочка, которая, наконец, пересекла континенты, чтобы увидеть меня, но как только я собирался дотянуться до нее, ребенок перекатился на бок и слепо потянулся ко мне. . Я почувствовал горячее дыхание и язычок, облизывающий подошву моей ступни. Затем с ужасающей злобной скоростью она щелкнула липкими зубами вокруг моих пальцев ног.


Я выскочил из кровати, тряся ее и хлопая по ней, схватив ее за голову и пытаясь раскрыть челюсти, но она цеплялась за нее, рыча, щелкая и делая яростные кувырки в воздухе, изо рта у нее текла слюна. Наконец я сделал последний удар, и ребенок с визгом полетел к стене и растворился в тени, которая соскользнула на пол и вылилась из окна. Голос Ши Чонгминга, казалось, исходил из нее, когда она исчезла: что будет делать мужчина, чтобы жить вечно? Что он не будет есть?


Я проснулся, вздрогнув, одеяло запуталось вокруг меня, волосы прилипли к лицу. Было пять часов утра. За окном я слышал, как Токио вздрагивает и метется в предсмертные моменты шторма, и на мгновение мне показалось, что я все еще улавливаю крики в оттенках ветра, как если бы ребенок проносился сквозь воду. пустые комнаты внизу. Я сидел неподвижно, сжимая пуховое одеяло в руках. Пыхтело отопление, дребезжали вентиляционные трубы, и комнату залил странный серый свет. И теперь, когда я подумал об этом, раздался еще один шум. Странный шум, который не имел ничего общего с моим сном и не имел ничего общего с бурей. Он исходил откуда-то с другой стороны дома.


44


Изображение отсутствует


Нанкин, 20 декабря 1937 г.


Все знания имеют свою цену. Сегодня Лю Рунде и я узнали то, что хотели бы забыть. В маленькой комнатке на фабрике к стене была придвинута низкая армейская раскладушка, на которую небрежно брошен грязный окровавленный матрас. На нем стояла не зажженная керосиновая лампа китайского производства, как будто кто-то использовал ее, чтобы осветить любую дьявольскую процедуру, которая там проводилась - что бы это ни было, что произвело обильное количество крови, которая застыла на полу и стенах. Казалось, единственное, что не было липким от крови, - это груда вещей, сложенная у стены - пара ботинок таби с раздельной подошвой и солдатский рюкзак из коровьей шкуры, настолько сырой, что на ней все еще оставались волосы. На маленьком столе рядом со старыми счетами менеджера стояли ряды маленьких коричневых бутылочек с лекарствами, запечатанных вощеной бумагой, с японскими буквами на этикетках; горсть пузырьков, содержащих различные грубые порошки; пестик и ступка, рядом с квадратами сложенной аптекарской бумаги. Позади них стояли три армейских котелка и фляга с высеченной на ней императорской хризантемой. Лю положил палец на одну из кастрюль и наклонил ее. Когда я наклонился, чтобы заглянуть внутрь, я увидел тряпки, плавающие в неописуемой смеси крови и воды.


'Боже.' Лю поставил банку вертикально. «Что, черт возьми, здесь происходит?»


«Он болен», - сказал мальчик, угрюмо показывая на бутылочки с лекарствами. 'Лихорадка.'


«Я не имею в виду бутылки! Я имею в виду это . Кровь. Откуда кровь?


«Кровь . . . кровь есть . . . мальчики на улице говорят, что кровь есть . . . '


'Какие?' Лю строго посмотрел на него. 'Что они говорят?'


Он неловко провел языком по передним зубам. Он внезапно побледнел. «Нет, это должно быть ошибка».


'Что они говорят?'


«Они старше меня», - сказал он, опустив глаза. «Остальные мальчики намного старше меня. Я думаю, они, должно быть, рассказывают мне сказки . . . '


'Что они говорят?'


Его лицо неохотно исказилось, и когда он заговорил, его голос был очень тихим, не более чем шепотом. «Говорят, что женщины . . . '


'Да? А что насчет женщин?


«Говорят, что он . . . ' Его голос стал почти неразборчивым. - Он снимает с них стружку. Стружка их кожи. Он их царапает ».


Пища в моем желудке скатывалась и вздымалась. Я упал на корточки, закрыв лицо руками, головокружение и тошнота. Лю перевел дыхание, затем схватил мальчика за куртку и увел его из комнаты. Он вывел его прямо из здания, не сказав больше ни слова, и вскоре я, спотыкаясь, выскочила вслед за ними, у меня перевернулся живот.


Я догнал их ярдах в ста от них. Лю держал своего сына в дверном проеме и поджаривал его. 'Где ты это услышал?'


«Мальчики на улицах говорят об этом».


'Кто он? Это янванье ? Кто он?'


'Я не знаю.'


«Он человек - конечно, он. А что за человек? Японский?'


'Да. Лейтенант. Мальчик схватился за воротник там, где офицер IJA должен был носить знак звания. « Янванге в лейтенантской форме». Он посмотрел на меня. - Вы слышали мотоцикл сегодня утром?


'Да.'


'Это он. Говорят, он будет вечно голодать, потому что его ничто не останавливает. Другие мальчики говорят, что он находится в поисках, которые будут длиться вечно ».


Я должен остановиться здесь, когда пишу это, потому что вспоминаю сцену - яркую сцену - беседу, которую я имел с Лю перед вторжением. Нам тесно в его приемной, между нами несколько чашек и небольшое блюдо с измельченной нанкинской соленой уткой, и он рассказывает мне о телах, которые он видел в Шанхае, о телах, оскверненных японцами. Я не могу не пережить сцены, которые он нарисовал для меня той ночью. В Шанхае, видимо, на трофей брали все: ухо, кожу головы, почку, грудь. Трофей носили на поясе или прикрепляли к фуражке - солдаты, которые могли похвастаться скальпами или гениталиями, обладали огромной силой. Они позировали со своими трофеями, ожидая, когда их сфотографируют их товарищи. До Лю дошли слухи о группе солдат, которые пришили китайские скальпы, выбритые в старомодные маньчжурские очереди, к задней части своих фуражек в качестве значка своего подразделения. Среди них был перемещен солдат из другого подразделения, который нес кинокамеру, вероятно, украденную у журналиста или украденную в одном из больших домов в Международной зоне. Мужчины тоже хвастались ему, смеясь и накидывая косы на плечи, подражая походке девушек в кабаре на авеню Эдуарда VII. Они не стеснялись своего неестественного поведения, скорее, они гордились - стремились похвастаться.


Теперь, когда я перестаю писать, все, что я слышу, - это бешено колотящееся сердце. За окном тихо падает снег. А как насчет кожи? Соскоб с человеческой кожи? Что за чудовищный трофей собирали янванге ?


«Это один из них».


Ребенок не был очень старым. Может, года три-четыре. Сын Лю отвел нас к ней. Она лежала на некотором расстоянии от нас, на улице рядом с фабрикой, лицом вниз, волосы распущены вокруг нее, руки зажаты под телом.


Я посмотрел на мальчика. 'Когда это произошло?'


Он пожал плечами. «Она была там прошлой ночью».


«Ее нужно похоронить».


«Да, - сказал он. 'Да.' Но он не сделал попытки двинуться с места.


Я прошел немного по улице, чтобы взглянуть на нее. Как только я подошел ближе, я увидел, что ее куртка, посеребренная на солнце пылью, шевелится. Она дышала неглубоко. «Она жива», - сказал я, глядя на них.


'В живых?' Лю свирепо посмотрел на сына. 'Ты это знал?'


«Нет», - сказал он, защищаясь. «Обещаю… обещаю, я думал, что она мертва».


Лю плюнул на землю. Он отвернулся от сына и подошел ко мне. Мы посмотрели на нее сверху вниз. На ней была стеганая куртка, и она не могла весить больше тридцати джин , но ее никто не поднял. Ее ноги были связаны клочком оливковой шерсти - материалом японского армейского одеяла.


Я наклонился к ней. «Перевернись», - сказал я. «Перевернись на спину».


Она оставалась неподвижной, только тени кленовой ветки над головой двигались по ее спине. Я наклонился, взял ее за руку и перевернул на спину. Она была легка, как дрова, и однажды ее волосы и руки лежали у нее на спине, распущенные и рассыпанные по снегу. Я сделал шаг назад, немного задыхаясь. Передняя часть ее брюк была срезана, а на правом боку, чуть ниже ребер, там, где должна была находиться печень, образовалась дыра размером с миску с рисом. Я мог видеть черноватое пятно гангрены по краям раны, где она была выдолблена, и запах заставил меня инстинктивно нащупать рукав, пытаясь прижать его к носу и рту. Это был запах ужаснейшей гангрены. Газовая гангрена. Даже если бы я отвез ее в больницу, она бы не выжила.


Я стоял, закрыв лицо рукой, глядя на дыру в животе ребенка, пытаясь представить, зачем она была сделана. Это было не случайно. Это не было ножевое ранение. Эта дыра была вырезана из ее тела с такой целеустремленностью, что моя кровь застыла. 'Что это?' - пробормотал я Лю. 'Это трофей?' Я не мог придумать другой причины для такого увечья. «Это трофей, который он берет?»


«Ши Чонгминг, не задавай мне этот вопрос. Ничего подобного я еще не видел . . . '


В этот момент у девочки открылись глаза, и она увидела меня. У меня не было времени опустить руку. Она уловила отвращение на моем лице, она увидела, что мой рукав плотно прижат ко рту, пытаясь заблокировать ее запах. Она поняла, что меня от нее тошнит. Она моргнула, ее глаза были ясными и живыми. Я уронил руку и попытался нормально дышать. Я бы не позволил своему отвращению стать одним из последних впечатлений, которые она произвела о себе в этом мире.


Я с болью повернулся к Лю. Что я должен делать? Что я могу сделать?


Он устало покачал головой и отошел на обочину дороги. Когда я увидел, куда он идет, я понял. Он шел к месту, где у подножия здания отвалилась тяжелая брусчатка.


Когда акт был завершен, когда ребенок был совсем мертв и камень был залит ее кровью, мы вымыли руки, снова застегнули пальто и присоединились к мальчику. Лю обнял сына и снова и снова целовал его в голову, пока мальчик не смутился и не стал пытаться уйти. Снова пошел снег, и мы все молча направились к своим домам.


Старый Отец Небесный, прости меня. Простите, что у меня не хватило сил похоронить ее. Она все еще лежит в снегу, в ее мертвых глазах движутся отражения облаков, ветвей и неба. Ее следы есть на передней части моей шинели и под ногтями. Я уверен, что ее следы прилипли к моему сердцу, но я не чувствую их. Я ничего не чувствую. Потому что это Нанкин, и эта смерть не новость. Вряд ли стоит упоминать одну смерть в этом городе, где дьявол бродит по улице.


45


Комната вокруг меня медленно выходила из темноты. На футоне я сидел очень неподвижно, мое сердце бешено колотилось, и ждал, когда внешние звуки станут узнаваемыми. Но каждый раз, когда я думал, что зажал его между пальцами, он таял под грохотом бури. Тени листьев, разносимые ветром, пронеслись мимо окна, и, сидя в такой полумраке, я начал воображать всевозможные вещи: я галлюцинировал, что дом был маленьким плотом в темноте, жонглирующим на волнах, которые за пределами моей Комната города исчезла, взорванная атомной бомбой.


Снова звук. Что это было? Я повернулся к двери. Моя первая мысль была о кошках в саду. Иногда я видела их котят, которые, как обезьяны, цеплялись за москитные сетки и кричали в наши комнаты, как птенцы. Может быть, котенок был в одной из других комнат и ползал по ширме, как лягушка. Или, может быть, так оно и было . . .


« Джейсон? - прошептала я, садясь прямо, по коже пробежали мурашки по коже. На этот раз он был громче, по всему дому раздался странный завывающий звук. Я оперся на четвереньки и подполз к двери, приоткрыл ее, очень тихо, пытаясь выдержать ее вес, чтобы она не кричала на бегунов. Я выглянул. Некоторые ставни были отодвинуты, а напротив комнаты Джейсона было открыто окно, как будто он остановился там после нашей ссоры, достаточно долго, чтобы выкурить сигарету. Снаружи сад вздыбился и бился на ветру - ветви сломались, а возле окна принесенная ветром сумка-переноска станции Лоусона зацепилась за дерево, ерзала, шипела и потрескивала, отбрасывая свою жуткую тень, проносящуюся по окрестностям. коридор, стены и татами .


Но разбудила меня не буря. Чем больше я смотрел на знакомый проход, тем больше понимал, что что-то не так. Это было что-то в свете. Обычно было не так темно. Обычно мы оставляли верхние лампы включенными на ночь, но теперь единственным источником света был свет, падающий из-под дверей от плаката Микки Рурка, и вместо ряда лампочек я мог видеть зазубренные отблески битого стекла. Я моргнул несколько раз, мои мысли двигались странно медленно и спокойно, давая время на то, чтобы осознать это. Лампочки в коридоре были разбиты в своей арматуре, как если бы гигантская рука протянулась и ущипнула их.


«Кто-то в доме» , - подумал я, все еще странно спокойный. В доме еще кто-то есть . Я вздохнул и молча вышел в коридор. Все двери с этой стороны дома были закрыты, даже дверь на кухню. Обычно мы оставляли ее открытой на случай, если ночью кто-то проголодался или захотел пить. Дверь туалета тоже была плотно закрыта, зловещая в своей пустоте. Я сделал несколько шагов по коридору, перешагнул через разбитое стекло, стараясь не обращать внимания на вой ветра, пытаясь сосредоточиться на шуме. Он исходил из третьей секции коридора, где галерея наклонилась в сторону и лежала комната Джейсона. Когда я стоял там, осторожно дыша, звук начал отделяться от ветра, и когда я наконец узнал его, мой пульс участился. Это был мягкий звук чьего-то хныкающего от боли.


Я шагнул в сторону и приоткрыл одно из окон. Еще один шум доносился из той же части дома: странное, украденное рыскание, как будто все крысы в доме собрались в одной комнате. Деревья гнулись и хлестали, но отсюда мне открывался вид прямо через сад в дальний коридор. Когда мои глаза привыкли к теням деревьев, отражающимся от стекла, то, что я увидел, заставило меня присесть, схватившись за раму дрожащими пальцами и осторожно глядя через подоконник.


Дверь Джейсона была открыта. В полумраке я увидел в его комнате некую фигуру: отвратительную, сутулую фигуру, скорее тень, чем что-либо еще. Как гиена, склонившаяся над едой, намеревающаяся отделить добычу, неестественно вздрагивающая, как если бы она упала прямо на свою добычу с потолка. Все волосы на моей коже сразу встали дыбом. Медсестра. Медсестра была в доме . . . А потом я увидел в комнате еще одну фигуру, стоящую немного в стороне, полусогнувшись, как будто он смотрел на что-то на полу. Он тоже был в тени, спиной ко мне, но что-то в форме его плеч подсказывало мне, что я смотрел на человека, который поклялся в верности Фуюки ранее этим вечером: шимпира .


Я несколько раз моргнул, думая ирреально лихорадочно: что это? Зачем они здесь? Это шутка? Я немного выпрямился, и теперь я мог видеть макушку головы и плеч Джейсона: он лежал лицом вниз, ничком , шимпира прижала его к земле, поставив ногу прямо на его затылок. В этот момент медсестра немного поерзала и села в сидячем положении, ее большие мускулистые колени в черном нейлоне раздвинулись широко и высоко по обе стороны от плеч, ее руки были прямо между ними. Тот тонкий, ужасный звук, который я слышал, был мольбой Джейсона, изо всех сил пытаясь освободиться. Она не слушала его - она занималась своими делами с пугающей сосредоточенностью, ее плечи сгорбились, она спокойно раскачивалась взад и вперед. Ее руки, которые находились чуть ниже поля моего зрения, управлялись небольшими контролируемыми движениями, как если бы она выполняла сложную и деликатную операцию. Не знаю, откуда я это узнал, но на мгновение у меня появилась редкая ясность: вы смотрите изнасилование. Она насилует его .


Мой транс сломался. На моей спине выступил пот, и я встала, открывая рот, чтобы что-то сказать. Как будто она почувствовала меня на ветру, медсестра подняла глаза. Она остановилась. Потом ее огромные плечи поднялись, отполированный парик качнулся вокруг ее большой угловатой головы, которую она немного сдерживала, как будто она вставала после прерванной трапезы. Я замер: как будто весь мир был телескопом: с одного конца меня держали, а с другого - медсестра. Даже сейчас мне интересно, как я, должно быть, смотрел на нее, как много она видела: движущуюся тень, пару глаз, сияющих в неосвещенном окне в дальнем, одиноком конце дома.


В этот момент ветер свирепо облетел сад, завывая, как реактивный двигатель, наполняя дом шумом. Медсестра склонила голову и тихо заговорила с шимпирой , которая сразу же окоченела . Он медленно выпрямился и повернулся, чтобы посмотреть в длинный коридор, туда, где я стоял. Затем он расправил плечи и согнул руки. Он начал небрежно подходить ко мне.


Я отшатнулся от окна и бросился в свою комнату, хлопнув дверью и заперев ее, спотыкаясь и бегая назад, как краб, спотыкаясь о книги и бумаги в темноте, вслепую ударяясь о вещи. Я стоял, прижавшись к стене, глядя на дверь, моя грудь была такой напряженной, как будто меня ударили по ребрам. «Джейсон» , - подумала я лихорадочно. Джейсон, они вернулись за тобой. В какие игры вы с ней играли?


Сначала никто не пришел. Казалось, прошли минуты - время, когда они могли что-то сделать с Джейсоном, время, когда я думал, что должен открыть дверь, подойти к телефону, позвонить в полицию. Затем, когда я подумал, что шимпира не идет, что он и медсестра, должно быть, вышли из дома в тишине, я отчетливо услышал сквозь ветер, как скрипят его шаги в коридоре снаружи.


Я выстрелил в боковое окно, безумно царапая края противомоскитной сетки, ломая ногти. Один из уловов дал. Я отбросил экран, распахнул окно и посмотрел вниз. Примерно в четырех футах ниже кондиционер, который мог бы выдержать мой вес, торчал из соседнего здания. Отсюда было еще одно длинное падение в крохотное пространство между зданиями. Я повернулся и уставился на дверь. Шаги прекратились, и в ужасной тишине шимпира что-то пробормотала себе под нос. Затем хлипкая дверь раскололась ногой. Я слышал, как он схватился за раму, чтобы он мог проткнуть ногу прямо.


Я вскарабкалась на подоконник. У меня было время увидеть, как его рука раскололась в дыру, его бестелесная рука в лиловом костюме нащупывала в темноте дверной замок, затем я оттолкнулся и с шумом приземлился, кондиционер содрогнулся под моим весом, что-то разорвало мне ногу. Я неуклюже присела на корточки, карабкалась на живот, высовывая ноги в темноту, ветер развевал меня в пижаме. Я оттолкнулась и с легким стуком упала прямо на землю, немного покачиваясь вперед, так что мое лицо с болезненным стуком ударилось лицом о пластиковый обшивку соседнего дома .


Сверху раздался еще один треск - шум чего-то металлического - может быть, винта или петли, рикошетом по комнате. Я вздохнул, вскочил на ноги и вылетел в переулок, нырнув в пропасть между двумя зданиями напротив того места, где я присел, кровь гремела в моих жилах. Через мгновение или две я осмелился пройти вперед, держась руками за два здания, и в безмолвном ужасе взглянуть на дом.


Chimpira был в моей комнате. Свет, исходящий из коридора позади, усиливал каждую деталь его тела, словно в увеличительное стекло: отдельные волоски, светлая тень, колышущаяся над его головой. Я натянул воротник пижамной куртки на рот, придерживая его двумя сжатыми кулаками, стуча зубами, глядя на него такими круглыми и круглыми глазами, как будто в них попал адреналин. Догадается ли он, как я сбежал? Увидит ли он меня?


Он заколебался, потом появилась его голова. Я снова вжался в пропасть. Ему потребовались долгие и терпеливые минуты, чтобы изучить каплю из окна. Когда, наконец, он втянул голову внутрь, его тень на мгновение заколебалась, затем он исчез из поля зрения, почти в замедленной съемке, оставив комнату пустой, если не считать качающейся лампочки. Я снова начал дышать.


Вы можете быть настолько храбрым и уверенным, насколько хотите, вы можете убедить себя, что вы неуязвимы, что вы знаете, с чем имеете дело. Вы думаете, что это никогда не станет слишком серьезным - что будет какое-то предупреждение, прежде чем это зайдет так далеко, опасная музыка, возможно, играющая за кулисами, как в фильмах. Но мне кажется, что катастрофы не такие. Бедствия - великие засады жизни: они могут наброситься на вас, когда ваш взгляд устремлен на что-то другое.


Медсестра и чимпира пробыли в нашем доме больше часа. Я смотрел, как они бродят по коридорам, врываются в комнаты, сбрасывают ставни с петель. Стекла разбиты, двери оторваны. Они перевернули мебель и вырвали телефон из стены. И все время, пока я сидел раздавленный и замерзший между зданиями, моя пижама была натянута мне на рот, все, что я мог думать, было: Ши Чонгминг. Ты не должен был позволять мне вдаваться в это. Ты не должен был позволять мне ввязываться в такие опасные дела . Потому что это было больше, намного больше, чем я когда-либо ожидал.


46


То, как я помню остаток той ночи, похоже на один из тех покадровых фильмов, которые вы иногда видите, когда вы видите раскрывающийся цветок или солнце, движущееся по улице - рывками, когда люди внезапно стреляют из одного места в другое. За исключением того, что весь мой фильм освещен электрическим кордитным цветом катастрофы, а звук ужасно заторможен под водой, со скрипом, который, как вы себе представляете, издают большие корабли. Увеличьте масштаб , и там ужасная тень Медсестры и Джейсона, заставляющая меня думать о чем-то в книге: зверь с двумя спинами / зверь с двумя спинами , затем зум! , вот я притаился между зданиями, у меня слезятся глаза, мышцы на боках подергиваются от усталости. Я наблюдаю, как медсестра и чимпира выходят из дома, ненадолго останавливаются у двери, чтобы окинуть взглядом улицу, чимпира качает ключи на пальцах, медсестра затягивает ремень на своем плаще, прежде чем раствориться в темноте. Я весь замерз и онемел, и когда я касаюсь своего лица в том месте, где я ударился о стену, это не так больно, как должно. Из моего носа выходит немного крови, и еще немного в том месте, где я прикусил язык. Затем увеличьте масштаб еще раз, и медсестра не вернулась - в переулке так долго было тихо, а входная дверь распахнута настежь, она выскочила из зацепа, поэтому я ползу обратно по лестнице, безумно дрожа , колеблясь на каждом шагу. Потом я в своей комнате, с недоумением смотрю на разруху - моя одежда разбросана по полу, дверь прогнулась, все ящики открыты и рылись в них. Затем увеличьте масштаб . . . в ужасный крупный план моего лица. Я стою посреди комнаты, смотрю в пустую сумочку, у меня сжимается сердце, потому что именно в этой сумочке я храню все деньги, заработанные за последние несколько месяцев. До сих пор мне никогда не приходило в голову положить его в безопасное место, но теперь я вижу, что медсестра и шимпира пришли не только мучить Джейсона, но и доить все, что они могли, из этого беспорядочного дома.


Я постоял некоторое время перед своей комнатой и посмотрел в длинный коридор. Был рассвет. Свет, проникающий через разбитые окна галереи, бросал неровности на пыльный татами, и все было тихо и зловеще тихо, за исключением капель-капель из крана на кухне. Все складские помещения были разграблены: все они стояли открытыми и безмолвными, воздух был морозным, повсюду валялись груды пыльной и ветхой мебели. Было такое ощущение, что мяч разработчиков пролетел раньше. Большинство дверей были открыты. Кроме Джейсона. Эта дверь привлекала внимание от конца коридора. Было что-то постыдное и зловещее в том, как он был закрыт так плотно.


Вместо того, чтобы постучать, я пошел в комнату Ирины. Я настолько трус. Когда я отодвинул дверь, в темноте отпрянули два тела: Светлана и Ирина, бормоча от страха, бросились назад, как будто они, как крысы, карабкались по стенам. «Это я», - прошептала я, поднимая руки, чтобы их замолчать. В комнате стоял мускусный запах страха. 'Это я.'


Им потребовалось мгновение, чтобы успокоиться, опустившись на пол, обнимая друг друга. Я упал рядом с ними. Ирина выглядела ужасно - щеки были в слезах, везде макияж. «Я хочу домой», - произнесла она, скривив лицо. 'Я хочу пойти домой.'


'Что случилось? Что она сделала?'


Светлана погладила Ирину по спине. « Это» , - прошипела она. « Это , а не она. Он входит сюда - толкает нас сюда, а другой забирает наши деньги. Все мысли ».


- Она тебе больно?


Она громко фыркнула. Я мог сказать, что это был спектакль. Ее обычная бравада исчезла. 'Нет. Но это не должно нас трогать, чтобы заставить нас… пшш » . Рукой она изобразила, как они в страхе летят в угол.


Ирина вытерла глаза футболкой, поднесла ее к лицу и прижала к глазам. На нем остались два черных мазка туши. - Это чудовище, говорю я вам. Настоящий дьявол .


- Откуда они знают, что у нас есть деньги, а? Светлана пыталась зажечь сигарету, но ее руки так сильно дрожали, что она не могла сдержать пламя. Она сдалась и посмотрела на меня. - Вы кому-нибудь рассказывали, сколько мы зарабатываем?


«Они пришли не из-за денег», - сказал я.


«Конечно, сделали. Все всегда о деньгах ».


Я не ответил. Я прикусил пальцы и снова посмотрел на дверь, думая: « Нет. Ты не понимаешь». Джейсон принес их сюда. Что бы он ни сделал или ни сказал медсестре на вечеринке - теперь мы расплачиваемся за это . Тишина, исходящая из его комнаты, заставила меня похолодеть. Что мы найдем, когда откроем его дверь? Что, если - я вспомнил фотографию в портфолио Ши Чонгминга - что, если мы откроем дверь и найдем . . .


Я стоял. «Нам нужно пройти в комнату Джейсона».


Светлана и Ирина молчали. Они посмотрели на меня серьезно.


'Что это?'


- Вы не слышали шум, который он издавал?


«Кое-что из этого - я спал».


«Ну, мы . . . ' Светлане удалось прикурить сигарету. Она запихнула дым глубоко в легкие и выпустила его сквозь сжатые губы. « Мы слышим все». Она взглянула на Ирину, как бы подтверждая это. 'Мммм. И это не мы сейчас идем туда и глянем.


Ирина фыркнула и покачала головой. 'Нет. Не нам.'


Я перевел взгляд с лица на лицо, у меня замирало сердце. «Нет», - сказал я деревянным тоном. 'Конечно, нет.' Я подошел к двери и посмотрел вдоль коридора в комнату Джейсона. «Конечно, это должен быть я».


Светлана подошла ко мне сзади, положив руку мне на плечо. Она выглянула в коридор. Перед комнатой Джейсона у стены лежал перевернутый чемодан, его содержимое высыпалось на пол - повсюду была разбросана его одежда, его паспорт, конверт, набитый бумагами. «Боже мой», - прошептала она мне на ухо. «Посмотри на беспорядок».


'Я знаю.'


- Вы уверены, что они ушли?


Я посмотрел на тихую лестницу. 'Я уверен.'


Ирина присоединилась к нам, все еще вытирая лицо, и мы стояли кучкой, робко глядя в коридор. Был запах - запах, который нельзя было пропустить, заставивший меня необъяснимо подумать о субпродуктах в витрине мясника. Я сглотнул. «Слушай . . . нам, возможно, придется . . . ' Я сделал паузу. «А как насчет врача? Возможно, нам придется вызвать врача ».


Светлана беспокойно закусила губу, переглянувшись с Ириной. - Мы отвезем его к врачу, Грей, и они захотят узнать, что случилось, и тогда полиция будет здесь и будет выглядеть слежкой, а потом…


«Иммиграция», - Ирина прижалась языком к небу. «Иммиграция».


- А кто за это заплатит, хм? Светлана повернула сигарету и посмотрела на кончик, как если бы он говорил с ней. 'Денег нет.' Она кивнула. «Во всем доме денег не осталось».


« Давай» . Ирина положила руку мне на поясницу и осторожно подтолкнула меня вперед. - Пойди, посмотри. Пойдем посмотрим, а потом поговорим.


Я шел медленно, перешагивая через чемодан, остановился перед его дверью, закинув руки по бокам, уставился на дверную ручку, ужасная тишина звенела в моих ушах. Что, если я не найду его тело? Что, если я был прав насчет Фуюки и его лекарства? Мне пришло в голову слово «охота». Медсестра приехала сюда на охоту ? Я оглянулся вниз по коридору, туда, где русские свернулись в дверном проеме, Ирина, закрыв уши руками, как будто она вот-вот услышит взрыв.


«Хорошо», - пробормотал я про себя. Я повернулся, нервно взялся за дверь и глубоко вздохнул. 'Верно.'


Я дернул, но дверь не открылась.


'Что это?' прошипела Светлана.


'Я не знаю.' Я его потряс. 'Закрыто.' Я прижался к двери. « Джейсон? '


Я ждал, прислушиваясь к тишине.


« Джейсон, ты меня слышишь? Я постучал в дверь костяшкой пальцев. «Джейсон, ты меня слышишь? Ты-'


« Отвали» . Его голос был приглушенным. Это звучало так, как будто он говорил из-под одеяла. « Отойди от моей двери и отвали» .


Я отступил на шаг, оперся рукой о стену, чтобы не упасть, мои колени дрожали. - Джейсон, ты . . . ' Я сделал несколько глубоких вдохов. «Вам нужен врач? Я отвезу тебя в Роппонги, если хочешь ...


«Я сказал, отвали».


-… мы скажем им, что заплатим на следующей неделе, когда…


- Ты, блядь, глухой ?


«Нет», - сказал я, тупо глядя на дверь. «Нет, я не глухой».


- Он в порядке? прошипела Светлана.


Я посмотрел на нее. 'Какие?'


- Он в порядке?


- Гм, - сказал я, вытирая лицо и с сомнением глядя на дверь. «Ну, я думаю, да, я думаю, что он».


Нам потребовалось много времени, чтобы поверить, что медсестра не вернется. Еще больше времени понадобилось, чтобы набраться храбрости и осмотреть дом. Ущерб был ужасен. Мы немного прибрались и по очереди принимали ванну. Я в оцепенении умылась, деревянными движениями накрыла набухшее лицо фланелью. На моих ногах были царапины, которые я, должно быть, вырвал, выпрыгивая из окна. По совпадению они были именно там, где меня укусил ребенок из мечты. Это могли быть следы зубов ребенка. Я долго-долго смотрел на них, дрожа так сильно, что не могла перестать стучать зубами.


Ирина обнаружила в кармане пальто деньги, которые не заметила шимпира, и согласилась одолжить мне тысячу иен. Когда я закончил мыться, я привел в порядок свою комнату, тщательно подметая разбитое стекло и осколки дверей, складывая все книги в шкаф, аккуратно разложив записи и картины, затем положил деньги Ирины в карман и отнес линию Маранучи Хонго. .


Промокший от дождя кампус сильно отличался от того, когда я был там в последний раз. Густой листовой покров исчез, и вы могли видеть всю дорогу до озера, сложную и богато украшенную черепичную крышу спортзала, возвышающуюся за деревьями. Было рано, но с Ши Чонгмингом уже был ученик, высокий пятнистый мальчик в оранжевой кофте с надписью « Купающаяся обезьяна» спереди. Они оба замолчали, когда я вошел, мое пальто было застегнуто плотно. Мое лицо было в синяках, кровь все еще покрывала мои ноздри, мои руки были сжаты в кулаки по бокам, и меня бесконтрольно трясло. Я стоял мертвый посреди комнаты и указал на Ши Чонгминга. «Ты заставил меня пройти долгий путь», - сказал я. «Ты заставил меня пройти долгий путь, но я не могу пойти дальше. Пора тебе отдать мне фильм ».


Ши Чонгминг медленно поднялся на ноги. Он оперся на трость, затем поднял руку, показывая ученику на дверь. «Быстро, быстро», - прошипел он, когда мальчик застыл на своем стуле и уставился на меня. « Пойдем, побыстрее» . Студент осторожно поднялся на ноги. Его лицо было серьезным, и его глаза были прикованы к моему, когда он осторожно шагнул к двери, проскользнул и закрыл ее за собой с едва слышным щелчком.


Ши Чонгминг не сразу повернулся. Некоторое время он стоял, положив руку на дверь, спиной ко мне. Когда мы пробыли наедине почти минуту и ничто не могло помешать нам, он повернулся ко мне. - А теперь ты спокоен?


' Спокойствие? Да я спокоен. Очень спокойно.'


'Сесть. Сядь и расскажи мне, что случилось ».


47


Изображение отсутствует


Нанкин, 20 декабря 1937 г.


Нет ничего более мучительного и мучительного, чем признание гордым человеком своей ошибки. На обратном пути с фабрики, оставив мертвого ребенка на улице, мы достигли точки, где мы разошлись, и Лю взял меня за руку. «Иди домой и подожди меня», - прошептал он. «Я буду с тобой, как только увижу юного Лю в доме. Все изменится ».


И действительно, менее чем через двадцать минут после того, как я вернулся домой, в дверь постучали, и я открыл ее и обнаружил, что он стоит на пороге с грубой папкой из бамбуковой конопли под мышкой.


«Нам нужно поговорить», - пробормотал он, проверяя, не слушает ли Шуджин. «У меня есть план».


В знак уважения он снял обувь и вошел в маленькую комнату на первом этаже, которую мы используем для официальных мероприятий. Шуджин всегда держит комнату должным образом подготовленной, в ней установлены стулья и красный лакированный стол, который красиво инкрустирован пионами и драконами из перламутра. Мы сели за него, укладывая свои мантии вокруг себя. Шуджин не сомневалась в присутствии старого Лю. Она проскользнула наверх, чтобы привести в порядок волосы, и через несколько минут я услышал, как она вышла на кухню, чтобы вскипятить воду.


«Есть только чай и несколько гречневых пельменей твоей жены, Лю Рунде, - сказал я. 'Больше ничего. Мне жаль.'


Он склонил голову. «Нет необходимости объяснять».


В папке у него была карта Нанкина, которую он очень подробно подготовил. Должно быть, он работал над этим последние несколько дней. Когда чайник с чаем был на столе, а наши чашки наполнились, он разложил его передо мной.


«Это, - сказал он, обводя точку за пределами Чалуку, - дом старого друга. Торговец солью, очень богатый - а дом большой, со свежим колодцем, гранатовыми деревьями и хорошо укомплектованными кладовыми. Не так уж и далеко от Пурпурной горы. А это, - он поставил крест на несколько ли дальше в сторону города, - это ворота Тайпин. Сообщается, что стена в этом районе подверглась сильному обстрелу, и есть шанс, что с наступлением на запад японцы не назначат достаточно людей для ее охраны. Предполагая, что мы проедем, мы пойдем оттуда по закоулкам, следуя по главной дороге Чалукоу, достигнув реки далеко к северу от города. Чалукоу не может быть стратегического значения для японцев, поэтому, если нам повезет, мы найдем лодку и с дальнего берега исчезнем в глубь страны, в провинцию Аньхой ». Некоторое время мы оба молчали, думая о том, чтобы провести наши семьи через все эти опасные места. Через некоторое время, как будто я выразил сомнение, Лю кивнул. 'Да, я знаю. Он полагается на концентрацию японцев выше по течению в Сягуане и Мейтане ».


«По радио сообщает, что со дня на день будет объявление о самоуправлении».


Он посмотрел на меня очень серьезно. Это было самое беззаботное выражение лица, которое я когда-либо видел у него. «Дорогой, дорогой мастер Ши. Вы не хуже меня знаете, что, если мы останемся здесь, мы, как крысы в канаве, ждем, пока японцы нас найдут ».


Я кладу пальцы на голову. «Да, конечно», - пробормотал я. Слезы внезапно выступили у меня на глазах, слезы, которых я не хотел, чтобы старый Лю видел. Но он слишком стар и мудр. Он сразу понял, что случилось.


«Мастер Ши, не принимайте эту вину слишком тяжело - вы понимаете? Я сам не лучше тебя. Я тоже виноват в гордости.


Слеза скатилась по моему лицу и упала на стол, попав в глаз дракона. Я тупо уставился на него. 'Что я сделал?' Я прошептал. «Что я сделал со своей женой? Мое дитя?'


Старый Лю подался вперед на своем стуле и накрыл мою руку своей. «Мы сделали ошибку. Все, что мы сделали, это ошиблись. Мы были невежественными человечками, но это все. Только немного невежественны, ты и я ».


48


Иногда люди забывают проявить сочувствие и вместо этого обвиняют вас во всем, даже в том, что вы сделали, когда не подозревали, что они были неправы. Когда я объяснил, что произошло в доме, первое, что хотел узнать Ши Чонгминг, было ли я поставил под угрозу его исследования? Говорил ли я о том, что он искал? Даже когда я дал ему отредактированную версию, расплывчатое объяснение того, что сделал Джейсон, как он привел медсестру в дом, Ши Чонгминг все еще не был таким сочувствующим, как я надеялся. Он хотел знать больше.


«Какое странное занятие для твоего друга. Что происходило в его голове? '


Я не ответил. Если бы я рассказал ему о Джейсоне, о том, что между нами происходило, это было бы как в больнице снова и снова: люди придираются к моему поведению, смотрят на меня и думают о заляпанных грязью дикарях, спаривающихся в лесу.


'Ты меня слышал?'


«Послушайте, - сказал я, вставая, - я собираюсь все очень тщательно объяснить». Я подошел к окну. Снаружи все еще шел дождь - вода капала с деревьев, пропитывая целевые тюки соломы, сложенные за пределами центра стрельбы из лука. «То, что вы просили меня сделать, было очень, очень, очень опасно. Один из нас мог погибнуть, я не преувеличиваю. Теперь я скажу вам кое-что очень важное . . . ' Я вздрогнул, навязчиво потирая мурашки по коже на руках. «Это более серьезно, чем вы когда-либо думали. Я что-то нахожу. Находить невероятные вещи ». Ши Чонгминг неподвижно сидел за своим столом, слушая меня, его лицо было напряженным и напряженным. «Есть истории о людях, - сказал я, понизив голос, - о мертвых человеческих телах, изрезанных и используемых как лекарство. Потреблено. Вы понимаете, о чем я говорю? Ты?' Я перевел дыхание. « Каннибализм» . Я выждал момент, чтобы позволить этому осознать. Каннибализм. Каннибализм. Вы могли почувствовать, как произнесенное слово само впитывается в стены и окрашивает ковер. `` Ты скажешь мне, что я сошел с ума, я знаю, что ты, но я привык к этому, и мне все равно, потому что я тебе говорю: все это время то, что ты искал ибо, профессор Ши, это человеческая плоть » .


Выражение огромного дискомфорта медленно распространилось по лицу Ши Чонгминга. «Каннибализм», - резко сказал он, его пальцы навязчиво двигались по столу. «Это то, что вы сказали?»


'Да.'


«Необыкновенное предложение».


«Я не ожидаю, что вы мне поверите - я имею в виду, если бы компания в Гонконге услышала, они бы…»


- Я так понимаю, у вас есть доказательства.


«У меня есть то, что мне сказали. Фуюки был владельцем черного рынка. Вы слышали о занпан ? Все в Токио говорили, что тушеное мясо, которое они подавали на рынке, было…


«Что вы на самом деле видели? Хм? Вы видели, как Фуюки пил кровь? Он плохо пахнет? Его кожа красная? Знаете ли вы, как узнать каннибала? В его голосе прозвучало что-то горькое. 'Интересно . . . ' он сказал. 'Интересно . . . Его квартира напоминает ужасные кухни в Outlaws of the Marsh ? Везде свисают конечности? Человеческие шкуры, натянутые на стены, готовы к горшку?


«Ты меня дразнишь».


На лбу у него выступил пот. Его горло напрягалось под высоким воротником-стойкой.


«Не дразни меня», - сказал я. «Пожалуйста, не дразни меня».


Он глубоко вздохнул и откинулся на сиденье. «Нет», - твердо сказал он. 'Нет. Конечно, нельзя. Я не должен ». Он отодвинул стул, встал и подошел к раковине, открыл кран и набрал в рот воду. Некоторое время он стоял ко мне спиной, глядя на текущую воду. Затем он закрыл кран, вернулся к своему стулу и сел. Его лицо немного разгладилось. 'Я действительно сожалею.' Некоторое время он смотрел на свои хрупкие руки, лежащие на столе. Они дергались, как будто у них была собственная жизнь. «Ну, - сказал он наконец, - это каннибализм ? Если вы в это верите, вы принесете мне доказательства.


'Какие? Вы не можете желать большего. Я сделал все . Все, что вы мне сказали делать. Я думал о доме, об окнах, о разбитых дверях, я думал обо всех взятых деньгах. Я подумал о тени медсестры на Соляном здании - что делать с Джейсоном? Зверь с двумя спинами . . «Ты не сдерживаешь своего обещания. Вы нарушили свое обещание. Вы снова нарушили свое обещание!


«У нас было соглашение. Мне нужны доказательства, а не домыслы ».


« Это не то, что вы сказали! «Я подошел к проектору и вытащил его из угла, сорвал пластиковую крышку, повернул его на колесиках, пытаясь найти укрытие. «Мне нужен фильм». Я подошел к полкам, вытащил книги, бросил их на пол, просунул руки в углубления позади. Я бросил стопки бумаг на пол и отдернул шторы. «Куда вы его положили? Где это находится? '


«Пожалуйста, присаживайтесь, мы поговорим».


«Нет, ты не понимаешь. Ты лжец.' Я сжал руки по бокам и повысил голос. " Вы являетесь лжецом .


«Фильм заперт. У меня здесь нет ключа. Мы не смогли бы добраться до него, даже если бы я захотел ».


'Дай это мне.'


« Этого достаточно! Он вскочил на ноги, покраснел, быстро дышал и направил на меня трость. « Не оскорбляйте меня , - сказал он, поднимая и опуская грудь, - пока не поймете, с чем имеете дело. А теперь сядь.


'Какие?' - сказал я, застигнутый врасплох.


'Сесть. Сядьте и внимательно слушайте ».


Я молча смотрел на него. «Я вас не понимаю» , - прошептала я, вытирая лицо тыльной стороной рукава и указывая на него пальцем. « Ты . Я вас не понимаю .


«Конечно, нет. А теперь сядь » .


Я сел, глядя на него.


'Сейчас, пожалуйста.' Ши Чонгминг отодвинул стул и сел, тяжело дыша, пытаясь успокоиться, поправляя свою куртку и разглаживая ее, как будто это действие могло стереть его гнев. «Пожалуйста, вам будет полезно узнать, что иногда стоит подумать о вещах, выходящих за рамки вашего непосредственного понимания . . . ' Он промокнул лоб. «А теперь позвольте мне сделать вам небольшую уступку».


Я нетерпеливо выдохнул. «Я не хочу маленькой уступки, я хочу…»


« Слушай» . Он поднял дрожащую руку. «Моя уступка . . . это сказать вам, что вы правы. Вернее, что вы почти правы. Когда вы предлагаете . . . когда вы предполагаете, что Фуюки потребляет . . . ' Он сунул платок в карман и положил руки на стол, переводя взгляд с одного на другого, как будто это действие поможет ему сосредоточиться. «Когда вы предлагаете . . . ' он сделал паузу, затем сказал ровным голосом ». . . каннибализм , вы почти правы.


«Не« почти »! Я вижу это по твоему лицу - я прав, не так ли?


Он поднял руку. «В некоторых вещах вы правы. Но не все. Может быть, вы даже правы насчет этих ужасных слухов - человеческое мясо продается на токийских рынках! Боги знают, что якудза творили ужасные вещи с голодающими в этом великом городе, и в те дни в Токио было несложно найти труп. Но каннибализировать ради медицины? Он взял скрепку и рассеянно ее покрутил. «Это что-то другое. Если он существует в японском преступном мире, то, возможно, он появился в некоторых частях японского общества много веков назад, а может быть, снова в сороковых годах после войны на Тихом океане ». Он придал зажиму форму журавля и положил его на стол, внимательно рассматривая. Затем он сложил руки и посмотрел на меня. «И поэтому нужно внимательно слушать. Я вам точно скажу, почему я пока не могу отдать вам фильм ».


Я издал звук и откинулся назад, скрестив руки на груди. «Знаешь, твой голос меня раздражает, - сказал я. «Иногда я действительно ненавижу это слушать».


Ши Чонгминг долго смотрел на меня. Внезапно его лицо прояснилось, и на губах мелькнула легкая улыбка. Он бросил скрепку в мусорное ведро, отодвинул стул, встал и выудил связку ключей из приборки на столе. Из запертого ящика он вытащил записную книжку. Обвязанный тонкой воловьей кожей и скрепленный веревкой, он выглядел древним. Он размотал веревку, и на стол упали пачки пожелтевшей бумаги. Они были исписаны китайским письмом, крошечными и нечитаемыми. «Мои воспоминания, - сказал он. «С тех пор, как я был в Нанкине».


- Из Нанкина?


'Что ты видишь?'


Я с удивлением наклонился вперед, прищурившись от крошечной надписи, пытаясь расшифровать слово или фразу.


«Я сказал, что ты видишь?»


Я взглянул на него. «Я вижу мемуары». Я потянулся за ним, но он вытащил его обратно, защищая его, обхватив рукой.


'Нет. Нет, вы не видите мемуаров. Мемуары - это концепция, как и рассказ. Вы не можете увидеть историю ». Он потер первую страницу покрытыми венами пальцами. 'Что это?'


'Бумага. Могу я прочитать это сейчас? '


'Нет. Что написано на бумаге?


- Вы позволите мне его получить?


'Послушай меня. Я пытаюсь помочь. Что написано на бумаге?


«Пишу», - сказал я. 'Чернила.'


'Точно.' Странный серый свет, проникающий через окно, делал кожу на лице Ши Чонгминга почти прозрачной. «Вы видите бумагу, и вы видите чернила. Но они стали больше - они перестали быть просто бумагой и чернилами. Они были преобразованы моими идеями и убеждениями. Они стали воспоминаниями ».


«Я ничего не знаю о мемуарах, чернилах и бумаге», - сказал я, все еще не сводя глаз с дневника. «Но я знаю, что прав. Фуюки экспериментирует с каннибализмом ».


«Я забыл, что жители Запада не понимают искусства слушать. Если бы вы слушали внимательно, если бы вы слушали меньше, как западный человек, вы бы знали, что я с вами не возражаю ».


Я тупо посмотрел на него. Я собирался сказать « И? 'когда то, что он пытался сказать, обрушилось на меня, полностью сформировавшееся и совершенно ясное. - Ой, - слабо сказал я, опуская руки. «О, я думаю, что я . . . '


'Думаешь?'


«Я . . . ' Я замолчал и некоторое время сидел, склонив голову набок, а рот тихо шевелился. Я видел изображение за изображением либерийских мальчиков Поро, грозно сидящих на корточках над своими врагами в кустах, Общества Человеческих Леопардов, всех людей во всем мире, которые съели плоть своих врагов, что-то преобразованное их идеями и верованиями. . Кандзи за власть , что я нарисовал вчера вечером вернулась ко мне. «Я думаю, - медленно сказал я, - я думаю . . . плоть можно преобразовать, не так ли? Некоторая человеческая плоть может обладать своего рода силой . . . '


'Действительно.'


«Своеобразная сила - ее можно преобразовать . . . процессом? Или по . . . ' И вдруг оно у меня было. Я пристально посмотрел на него. «Это не просто человек. Вы имеете в виду, что это кто-то особенный. Это кто-то особенный - особенный для Фуюки. Не так ли?


Ши Чонгминг сложил дневник вместе и закрепил его резинкой, сжав рот в тугой бутончике. «Это, - сказал он, не глядя на меня, - это то, что тебе нужно выяснить».


49


Я сидел в тишине, прижав пальцы к голове, когда я ехал обратно через Токио по поднятым железнодорожным путям, кружившим высоко над городом, среди неоновых рекламных щитов, сверкающих белых и хромированных небоскребов, голубого неба и безумия, тупо глядя в Офисы на десятом этаже в секретаршах в блузках для печенья и коричневых колготках, которые смотрели в окна. Иногда, подумал я, Ши Чонгминг заставлял меня слишком много работать. Иногда от него болела голова. В Синдзюку поезд с грохотом проехал мимо небоскреба, покрытого сотнями телевизионных мониторов, на каждом из которых было изображение человека в золотом смокинге, поющего песню перед камерой. Некоторое время я тупо смотрел на него. Потом меня осенило.


Бизон?


Я встал, пересек поезд и уперся руками в окно, глядя на здание. Это был он, гораздо более молодой и худой Бизон, чем тот, который я знал, с головой набок, протянутой рукой к камере, его изображение повторялось и повторялось, напоминалось и напоминалось сотни раз, пока он не покрыл здание, тысячи двойников движутся и разговаривают в унисон. В левом нижнем углу каждого экрана был логотип с надписью NHK Newswatch . Новости. Бизон был в новостях. Когда поезд собирался проехать мимо небоскреба, его лицо сменилось туманным снимком полицейской машины, припаркованной у невзрачного токийского дома. «Полиция» , - подумал я, прижимая руки к окну и глядя на исчезающий за поездом небоскреб. От моего дыхания стекло запотело. Бизон. Почему ты в новостях?


Когда я добрался до дома Такаданобаба, темнело, и ни один свет не горел, кроме как на лестничной клетке. Светлана была снаружи, уставилась на что-то на земле, за ней открылась дверь. На ней были походные ботинки и пушистое розовое пальто до колен, а в руках она держала мусорный ящик с одеждой.


«Вы видели новости?» Я сказал. - Ты телевизор смотрел?


«Он весь в мухах».


'Какие?'


'Смотреть.'


Листва, которая обычно окружала дом, была вытоптана. Может быть, медсестра и шимпира стояли там и смотрели в наши окна. Светлана носком своего розового ботинка отодвинула его в сторону и указала на мертвого котенка - узор подошвы ботинка отпечатался на его раздавленной голове. « Сука , сука! Это всего лишь кошечка. Ничего опасного. Она выбросила мусорные баки на обочине дороги и направилась обратно по лестнице, отряхивая руки. 'Сука.'


Я последовал за ней в дом, непроизвольно дрожа. Разбитые лампочки и обломки разбитых дверей все еще лежали на полу. Я осторожно оглядел безмолвные коридоры.


«Вы видели новости?» - снова спросил я, заходя в гостиную. «Телевизор все еще работает?» Телевизор был перевернут на бок, но он включился, когда я поправил его и попробовал выключить. «Бай-сан только что был на телевидении». Я наклонился над телевизором и нажал кнопку переключения каналов. Были мультики, реклама энергетиков, девушки в бикини. Даже поют мультяшные бурундуки. Нет бизона. Я снова просмотрел каналы, теряя терпение. «Что-то случилось. Я видел его двадцать минут назад. Разве вы не смотрели ? . . ' Я посмотрел через плечо. Светлана очень тихо стояла в дверях, скрестив руки на груди. Я выпрямился. 'Какие?'


«Мы выходим». Она махала рукой по комнате. 'Смотреть.'


Повсюду стояли серые и белые сумки-переноски Мацуи, из которых торчали вещи. Я мог видеть кучу вешалок, рулонов туалетной бумаги и тепловентилятора в одной. На диване было еще больше мусорных баков с одеждой. Я даже не заметил. «Я и Ирина. Находим новый клуб. В Хироо ».


В этот момент в коридоре появилась Ирина, таща за собой целую ленту обтянутой целлофаном одежды. На ней также было пальто, а в свободной руке держала дурно пахнущую русскую сигарету. Она сбросила одежду и подошла к Светлане за спиной, подперев подбородок плечом и мрачно глядя на меня. «Хороший клуб».


Я моргнул. «Вы выходите из дома? Где ты будешь жить?


«Квартира, в которой мы остаемся, такая, как вы ее называете? На вершине клуба? Она сцепила пальцы, поцеловала кончики и сказала: «Высокий класс».


'Но как?' - тупо сказал я. «Как ты ? . . '


«Моя помощь клиентам. Он отвезет нас туда сейчас.


- Грей, ты никому не говори « нух-думай» , а? Ты не говоришь маме Строберри, куда мы идем, и девушкам тоже. - Кей?


'Хорошо.'


Последовала пауза, затем Светлана наклонилась ко мне, положила руку мне на плечо и посмотрела мне в глаза так, что я почувствовал легкую угрозу. «А теперь послушай, Грей. Вам лучше поговорить с ним ». Она кивнула туда, где дверь Джейсона была плотно закрыта. «Что-то серьезное».


Ирина кивнула. «Он сказал нам:« Не смотри на меня ». Но мы видели его.


'Да. Мы видим, как он пытается двигаться, пытается . . . как ты это называешь? Крюл? Вниз по его рукам? Как собака? Крюл?


'Ползти?' По моей коже пробежало неприятное ощущение. - Вы имеете в виду, что он ползет?


«Да, ползи . Он пытался ползти ». Она с тревогой посмотрела на Ирину. «Грей, послушай». Она облизнула губы. «Мы думаем, что это правда - ему нужен врач. Он говорит, что не хочет никого видеть, но ... . . ' Ее голос затих. - С ним что-то не так. Что-то плохое, плохое.


Девочки уехали в сопровождении нервного мужчины в белом «ниссане» с синим шотландским детским сиденьем сзади. Когда они ушли, дом казался холодным и заброшенным, как будто его закрывали на зиму. Дверь Джейсона была закрыта, из-под нее струился луч света, но без звука. Я встал, поднял руку, чтобы постучать, пытаясь осмыслить то, что я должен был сказать. Это заняло много времени, а я все еще не мог решить, поэтому все равно постучал. Сначала не было ответа. Когда я снова постучал, я услышал приглушенное « Что? '


Я отодвинул дверь. В комнате было холодно, и ее освещал только мерцающий синий цвет его маленького телевизора, стоящего у окна. В полумраке я мог видеть странную кучу вещей на полу, пустые бутылки, выброшенную одежду, что-то похожее на высокий алюминиевый контейнер с педалями из кухни. По телевизору японская девушка в костюме чирлидерши прыгала через плавучие острова в бассейне, ее мини-юбка вздымалась каждый раз, когда она прыгала. Она была единственным признаком жизни. Стол Джейсона был выдвинут к дверному проему, блокируя вход.


«Переберитесь через это, - сказал он. Его голос, казалось, исходил из шкафа.


Я просунул голову в комнату и вытянул шею, пытаясь его увидеть. 'Где ты?'


- Ради бога, перелезай через него.


Я села на стол, подтянула колени, развернулась и опустила ноги на пол.


'Закрой дверь.'


Я перегнулся через стол и закрыл дверь, затем включил свет.


« Нет! Выключи это! '


Пол был покрыт горстями салфеток и бумажных кухонных полотенец, все ватные и залиты кровью. Из корзины для мусора вылились мокрые красные салфетки. Высовываясь из-под окровавленного футона, я мог видеть желтую ручку разделочного ножа, острие отвертки, несколько зубил. Я смотрел на специальный арсенал. Джейсон находился в осаде.


" Я сказал, выключить свет. Вы хотите, чтобы она увидела нас здесь? '


Я сделал, как он мне сказал, и наступило долгое мрачное молчание. Тогда я сказал: «Джейсон, позволь мне найти тебе врача. Я позвоню в Международную клинику ».


«Я сказал нет ! Меня не трогает какой-нибудь нип-доктор ».


«Я позвоню в ваше посольство».


'Ни за что.'


«Джейсон». Я шагнул по полу. Я чувствовал, как липнет клей, когда мои ноги отрываются от липкого пола. «У тебя кровотечение».


'И что?'


«Откуда у тебя кровотечение?»


«Откуда у меня кровотечение? Что это за дурацкий вопрос?


«Скажи мне, откуда у тебя кровотечение. Может, это серьезно ».


« Что ты, черт возьми, говоришь? Он стукнул в дверцу шкафа, отчего вздрогнули стены. «Я не знаю, что вы думаете, что произошло, но что бы это ни было, вы это воображаете» . Он замолчал, тяжело дыша. - Вы это выдумываете. Ты и твои глупые изобретения. Твоя странная гребаная голова.


«С моей головой все в порядке, - твердо сказал я. «Я ничего не придумываю».


«Ну, детка, ты себе это . Меня это не тронуло , если вы так говорите. Теперь я видел его в шкафу, прижатым к стене. Я могла просто разглядеть его очертания, свернувшиеся под одеялом. Казалось, он лежал на боку, как будто пытался согреться. Было жутковато стоять в полумраке и прислушиваться к его хриплому голосу, доносящемуся из шкафа. «Я не хочу слышать, как ты даже предлагаешь это - ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО ВЫ ДЕЛАЕТЕ? НЕ СТОЙТЕ ВБЛИЗИ ГАРДЕРОБА! '


Я отступил на шаг.


« Оставайся там. И не смотри на меня, черт возьми » . Теперь я мог слышать его дыхание, затрудненный звук, как будто что-то застряло в его дыхательных путях. «А теперь послушайте, - сказал он, - вам нужно найти кого-нибудь, кто мне поможет».


- Я отведу вас к врачу и…


'Нет!' Я слышал, как он пытается контролировать свой голос и привести свои мысли в соответствие. 'Нет. Слушать. На стене написано число. Рядом с выключателем света. Видеть это? Это моя ... моя мать. Позвони ей. Зайдите в телефонную будку и позвоните, заберите, отмените обвинения. Скажи ей, чтобы она прислала за мной кого-нибудь. Не говори ей кого-нибудь из Бостона, скажи ей, что это должен быть один из мужчин из дома в Палм-Спрингс. Они ближе ».


Палм-Спрингс? Я уставился на шкаф. Джейсон, часть семьи, где были дома в Калифорнии? Сотрудники? Я всегда представлял его настоящим путешественником, каким я видел его в аэропорту: потрепанная Одинокая планета под мышкой, рулон туалетной бумаги на спине рюкзака. Я представил, как он моет посуду, преподает английский язык, спит на пляже с газовой плитой и залатанным спальным местом. Я всегда считал, что ему есть что терять - как и всем нам.


'Что это? Что ты не понимаешь? Ты еще там?'


По телевизору показывали рекламу шоколадных палочек Pocky. Я смотрел это пару мгновений. Затем я вздохнул и повернулся к двери. «Хорошо, - сказал я. 'Я позвоню.'


Раньше я никогда не звонил по телефону, а когда оператор-автомат спросил меня, как меня зовут, я чуть не сказал: «Чудак». В конце концов я сказал: «Я звоню Джейсону». Когда его мать ответила на звонок, она молча слушала. Я произнес все дважды: адрес, как найти место, где ему срочно нужен врач, и чтобы доставить удовольствие - я заколебался на этот раз, думая, как странно это говорить о Джейсоне, - отправить кого-нибудь с западного побережья, потому что это было бы быстрее. - А вы, позвольте спросить, кто такие? У нее был английский акцент, хотя она была в Бостоне. «Не могли бы вы назвать мне свое имя?»


«Я серьезно», - сказал я и повесил трубку.


Теперь было темно, и когда я вернулся в дом, я не включил слишком много света - я не мог не думать о том, как он будет выглядеть снаружи, сияя над затемненными окрестностями. Я не знал клиента, который мог бы одолжить мне денег, было слишком холодно, чтобы спать в парках, и я не был уверен, что мама Строберри даст мне подписку до дня выплаты жалованья, уж точно не достаточно большую, чтобы позволить себе отель. Я не мог просить Ши Чонгминга. После клуба мне, возможно, придется вернуться и переночевать здесь. Эта мысль заставила меня похолодеть.


Мне не потребовалось много времени, чтобы найти набор инструментов из складских помещений - в этом доме было много вещей, если вы решили, что вам нужно защищаться: молоток, долото, тяжелая рисоварка, которая при необходимости можно было бы бросить. Я взвесил молоток в руке. Было приятно и тяжело. Я отнес их всех к себе в комнату, прислонил к плинтусу, затем упаковал в сумку несколько вещей: большой свитер, все заметки и наброски Нанкина, свой паспорт и остаток денег Ирины. Это напомнило мне комплекты для землетрясения, которые у всех нас должны были быть - те немногие вещи, которые вам понадобятся в чрезвычайной ситуации. Я подошел к окну и, придерживая ремешок, осторожно, осторожно повесил его вниз, пока моя рука не выпрямилась. Затем я позволил ему упасть до конца. Он упал с очень маленькой неровностью позади кондиционера. Из переулка никто не узнает, что это было там.


Пока я стоял у окна, вдруг ниоткуда пошел снег. Ну, подумал я, глядя вверх, Рождество не за горами. Мягкие хлопья кружились на тонкой полоске серого неба между домами, скрывая лицо Микки Рурка. Если бы Рождество было близко, то не прошло много времени, как моя маленькая девочка умерла бы десять лет назад. Десять лет. Удивительно, как время просто превращается в ничто, как аккордеон. Спустя много времени я закрыл окно. Я обернул руку полиэтиленовым пакетом и вышел в снег. Используя ногти внутри пластика, я соскребла мертвого котенка и отнесла его в сад, где закопала под хурмой.


50


Изображение отсутствует


Нанкин, 20 декабря 1937 г.


Пишу это при свете свечи. Моя правая рука болит, тонкий ожог по диагонали проходит по ладони, и мне тесно на кровати, мои ноги поджаты под себя, занавески кровати плотно задернуты, чтобы убедиться, что нет возможности, абсолютно никакой возможности, никакого света убегая в переулок. Шуджин сидит напротив меня, смертельно напуганная тем, что произошло сегодня вечером, прижимая шторы к себе и бросая взгляды через плечо на свечу. Я знаю, что она предпочла бы, чтобы у меня вообще не было света, но сегодня ночью я должен писать. У меня непреодолимое чувство, что любая история, написанная в наши дни, даже небольшая и несущественная, однажды станет важной. Каждый голос будет иметь значение, потому что ни один человек никогда не будет содержать или откалибровать историю Нанкина. История потерпит неудачу, и окончательного вторжения в Нанкин не будет.


Все, во что я верил, исчезло - в моем сердце есть дыра, такая же голая и гнилая, как в теле ребенка за пределами фабрики, и все, о чем я могу думать, - это то, чего на самом деле стоила нам эта профессия. Это означает конец Китая, которого я не ценил годами. Это смерть всех верований - конец диалектов, храмов, лунных лепешек осенью и ловли бакланов у подножия наших гор. Это смерть прекрасных мостов, перекинутых через пруды с лотосами, желтый камень, отраженный в тихой вечерней воде. Шуджин и я - последние звенья в цепи. Мы стоим на скале, удерживая Китай от долгого падения в ничто, и иногда я вздрагиваю, как будто проснулся ото сна, думая, что я падаю и что весь Китай - равнины, горы, пустыни, древние гробницы, фестивали Чистого Света и Кукурузного дождя, пагоды, белые дельфины в Янцзы и Храм Неба - все падает вместе со мной.


Менее чем через десять минут после того, как старый Лю покинул наш дом, даже до того, как я нашел способ сказать Шуджин, что мы уезжаем, ужасный рев двигателей мотоциклов раздался с улицы где-то справа от дома.


Я вошел в холл и схватился за железную решетку, расположившись за духовым экраном, мои ноги широко расставлены, штанга была наготове над моей головой. Шуджин вышла из кухни и встала рядом со мной, молча ища на моем лице ответы. Мы остались там, мои дрожащие руки были подняты, глаза Шуджин смотрели на меня, пока ужасный грохот двигателей неслись по аллее снаружи. Шум рос и рос, пока не стал настолько громким, что казалось, будто двигатель почти у нас в головах. Затем, когда я подумал, что он может проехать прямо через дверь в дом, раздался приглушенный хрип и начал стихать.


Шуджин и я уставились друг на друга. Звук ушел на юг, постепенно исчез вдали, и наступила тишина. Теперь единственное, что нарушало тишину, - это неземное эхо нашего собственного дыхания, тяжелого и глухого.


«Что . . . ? ' - прошептала Шуджин. 'Что это было?'


"Шшш". Я указал на нее. «Не подходи».


Я обошел духовой экран и приложил ухо к забаррикадированной входной двери. Двигатели погасли, но я мог слышать еще что-то вдалеке - что-то слабое, но безошибочное: треск и огонь. « Янванге занимается своей дьявольской работой, - подумал я. Где-то неподалеку на одной из улиц что-то горело.


'Жди там. Не подходи к двери ». Я поднялся на следующий этаж, поднимаясь по двум ступеням за раз, все еще неся железный прут. В гостиной я оторвал оторвавшуюся деревянную планку и выглянул в переулок. Небо над домами напротив было красным: рычащее пламя поднималось на двадцать и тридцать футов в воздух. Маленькие черные пятнышки плавали вниз, покрытые ямками и шрамами, как черные бабочки. Yanwangye должно быть очень близко к нашему дому.


'Что это?' - спросила Шуджин. Она поднялась по лестнице и стояла позади меня с широко раскрытыми глазами. 'Что творится?'


«Не знаю», - сказал я отстраненно, не сводя глаз с падающего снега. Хлопья были испещрены жирной сажей, и на волне черного дыма снова появился запах. Запах мясной варки. Запах, который преследовал меня несколько дней. Раньше мы наливали в желудок гречневую лапшу, но в еде не было ни белка, ни цай, чтобы уравновесить веер лапши, а я все еще жаждал мяса. Я втянул в себя обильную полноту запаха, у меня безнадежно слюнки текли. На этот раз он был намного сильнее - он обвился вокруг дома, проникая во все, такой резкий, что почти заглушил запах горящих бревен.


«Я не понимаю», - пробормотал я. «Это невозможно».


«Что не может быть возможного?»


«Кто-то готовит». Я повернулся к ней. 'Как это может быть? По соседству никого не осталось - даже у Люси нет мяса для приготовления . . . ' Слова замерли у меня во рту. Черный дым висел прямо над переулком, где находился дом Лю. Я смотрел на него в трансе, не говоря ни слова, не двигаясь, едва осмеливаясь дышать, когда ужасное, невыразимое подозрение забралось мне в горло.


51


Когда я пришел в клуб в тот вечер, хрустальный лифт находился не на уровне улицы: он находился на пятидесятом этаже. Я постоял некоторое время в пустой розетке, которую она оставила, моя сумочка была заправлена под мышку, глядя вверх, ожидая, когда она опустится. Прошло много времени, прежде чем я заметил табличку, напечатанную на бумаге формата А4 и приклеенную к стене.


Some Like It Hot открыт !!!!! Ждем Вас !!!! Пожалуйста, позвоните по этому номеру для доступа.


Я подошел к телефонной будке напротив и набрал номер. Ожидая ответа, я смотрела на клуб, наблюдая, как снежинки накапливаются на переднем крае вытянутой ноги Мэрилин. Они выстроились в небольшой выступ, пока каждый десятый взмах или около того движение не смещало их, и они падали вниз, освещенные неоновыми пузырями, сверкающими так, как я представлял себе детский игровой снег, падающий с саней Санты.


' Моши моши? '


'Это кто?'


«Мама Строберри». Это кто? Грей-сан?


'Да.'


«Строберри сейчас отправляет лифт вниз».


На пятидесятом этаже я осторожно выбрался. Девушка в клетчатой шляпе, в изящном желто-черном платье, была жизнерадостна, но как только я вошел через алюминиевые двери, я понял, что что-то не так. Нагрев был настолько слабым, что несколько девушек, разбросанных вокруг столов, дрожали в своих коктейльных платьях, а цветы страдали, жалко опадая на холоде, а вода в вазах пахла. Все посетители были с выпуклыми лицами, и Строберри сидела сгорбившись за своим столом, одетая в тонкую белую шубу длиной до щиколотки, с бутылкой текилы у локтя и рассеянно глядя на список имен хостесс. Под маленькими бриллиантовыми очками для чтения 1950-х годов ее макияж был расплывчатым. Она выглядела так, будто пила уже несколько часов.


'В чем дело?'


Она моргнула, глядя на меня. «Некоторым клиентам запрещен вход в этот клуб. Забанен . Понятно, леди?


'Кто забанен?'


«Мисс Огава». Она ударила рукой по столу, бутылка подпрыгнула, и официанты и хозяйки обернулись, чтобы посмотреть. «Я говорю вам, не так ли? Что я говорю, а? Она указала на меня пальцем, издав злобный звук сплевывания сквозь зубы. - Помните, я говорил вам, что у мисс Огавы подбородок в трусиках, да? Что ж, Грей-сан, плохие новости! Она тоже попала в хвост. Вы снимаете трусики с мисс Огава и сначала… - Она раздвинула колени и ткнула пальцем между ног. «Во-первых, ты увидишь здесь подбородок . А вот здесь , - повернув бедра боком в кресле, она хлопнула себя по ягодицам, - вы увидите хвост. Потому что она животное . Простой. Огава, животное » . Ее голос мог бы и дальше расти, если бы что-то не заставило ее остановиться. Она отложила ручку, подтянула очки до кончика носа и посмотрела на меня поверх них. 'Твое лицо? Что случилось с твоим лицом?


«Строберри, послушай, Джейсон не пойдет на работу. И россияне тоже. Они сказали мне сказать, что ушли. Куда-то пропала, не знаю куда.


'О Господи.' Ее глаза остановились на моем синяке. - А теперь скажи Земляничке правду. Она проверила, что никто не слушает. Затем она наклонилась вперед и сказала: «Огава тоже приходил к Грей-сану, не так ли?»


Я моргнул. 'Тоже?'


Она налила еще одну текилу и допила ее. Ее лицо было очень розовым под макияжем. «Хорошо», - сказала она, поглаживая рот кружевным носовым платком. «Время откровенно поговорить. Сесть. Сесть.' Она указала на стул, властно взмахивая рукой. Я вытащил ее и сел, чувствуя онемение, ноги вместе, сжимая сумку на коленях. «Грей-сан, посмотри вокруг». Она подняла руку, показывая на пустые столы. - Посмотрите на клубничный клуб. Столько моих девочек здесь нет! Вы хотите знать, почему, леди? Хм? Вы хотите знать почему? Потому что они дома! Плач!' Она подняла список имен, сердито потрясая им, как будто я виноват в их отсутствии. «Каждая девушка, которая пошла на вечеринку Фуюки вчера вечером, просыпается посреди ночи и смотрит, что они видят - мисс Огава или одну из горилл Фуюки в доме. Вы единственная девушка, которая пошла вчера на вечеринку и сегодня вечером пришла на работу.


Но . . . ' Я отошел. Я не мог держать все прямо в голове. Мои мысли и образы смешивались и выходили в странном порядке. «Вы должны мне кое-что объяснить, - тихо сказал я. «Вы должны объяснять их очень медленно. Что ты имеешь в виду? Это был не только наш дом, не только Джейсон?


'Я говорил тебе! Животное Огава , - прошипела она, бросая на меня лицо. «Она пошла ко всем на вечеринке вчера вечером. Может, она думает, что она Санта-Клаус ».


Но . . . Почему? Чего она хотела?


«Земляничка не знает». Она взяла старомодный розово-золотой телефон на пьедестале, стоявший на столе, и набрала номер. Она держала рукой мундштук и прошипела мне: «Весь вечер я пыталась это выяснить».


Около десяти часов ночи стая ворон, сбившаяся с курса, была отброшена порывом ветра в окно клуба. Я до сих пор думаю об этих воронах. Для них было уже слишком поздно уходить с насиженных мест, и это было одно из тех событий, которые вы считаете слишком разумными, чтобы рассматривать их как знак. Один ударился о стекло с такой силой, что почти все в клубе подпрыгнули. Я не знал: я сидел в тишине, смутно наблюдая за полетом птиц по небу, гадая, кто в прошлом Фуюки мог обладать трансформирующей силой, о которой говорил Ши Чонгминг. Должно быть, я был единственным человеком в клубе, который не был потрясен, когда птица ударилась и упала с воздуха, как пуля.


Строберри помогла мне покрыть синяк косметикой и отправила меня к столам. Я сидел в оцепенении, ничего не слушая, не говоря ни слова, только шевелясь, если к столу приносили еду. Затем я ел все, что мог, очень аккуратно и внимательно, прижимая ко рту салфетку, чтобы никто не мог увидеть, насколько быстро я ем. После того, как я заплатил за проезд до Ши Чонгминга, у меня осталось совсем немного денег, и все, что я съел за двадцать четыре часа, было кусочком шабу-сябу и тарелкой дешевой лапши в фуршетном баре в Синдзюку.


В клубе царила напряженная атмосфера. Многие клиенты, даже завсегдатаи, почувствовали это и остались недолго. Странная ледяная тишина, казалось, порхала, и временами становилось так тихо, что я мог слышать скрип системы шкивов в качелях Мэрилин. Я был уверен, что дело не только в том, что пропало так много хостесс. Я был уверен, что истории вчерашней ночи ходят по кругу и вызывают у всех беспокойство.


Строберри провела большую часть ночи, разговаривая по телефону, роясь в контактах в поисках новостей. Я подумал о вереницах полицейских, которые иногда по ночам заходили в клуб последними - все знали, что у нее хорошие связи. Но в течение долгих часов казалось, что она не получала никакой информации о том, что происходило, что спровоцировало нападения Медсестры. В итоге именно я был первым человеком в клубе, который узнал что-то новое.


Это был кандзи , что бросилось в глаза, пылая из видеоэкран на здании напротив. Я их сразу узнал. Сацудзин-дзикен . Расследование убийства. Рядом с персонажами было размытое изображение знакомого лица: Бизон широко улыбался в ночное небо.


Я встал так быстро, что опрокинул стакан. Мой покупатель отскочил в кресле, пытаясь уклониться от стекавшего со стола виски на брюки. Я не стал давать ему салфетку. Я отошел от стола и в трансе подошел к стеклянному окну, где молодой Бизон, более худой и густой, пел, протягивая руку к камере. Под кадром было наложено больше иероглифов . Мне потребовалось много времени, чтобы разобраться в них, но в конце концов я понял: Бай-сан умерла в 20.30 всего пару часов назад. Причина? Тяжелые внутренние травмы.


Я кладу руки на стекло, от дыхания в холодном воздухе витает пар. Снег падал беззвучно, улавливая цвета экрана, который растворялся в библиотечных фотографиях Бизона, один из которых покидал здание суда, другой изображал его таким, каким он был в период его расцвета: худое лицо над микрофоном, взъерошенная рубашка и хорошее Американские зубы. Затем появилась фотография больницы: доктор обращается к толпе репортеров, вспышки фотографов отражаются в дверях из дымчатого стекла. Я смотрел с открытым ртом, время от времени подбирая кандзи тут и там. Певец - сердцеед - сорок семь лет - гастролировал со Spyders - номер один в чартах Oricon - скандал с гольф-клубом Боба Хоупа. Я склонил голову набок. Бизон? Я думал. Убит? И люди Фуюки нанесли визит всем девушкам на вечеринке прошлой ночью . . .


Позади меня зазвонил телефон. Я прыгнул. Я не заметил, насколько тихим стал клуб, но когда я оглянулся через плечо, не было ни болтовни, ни разговоров: все глаза в этом месте были прикованы к видеоэкрану. Строберри встала и стояла недалеко от меня, глядя в тишину, весь свет отражался на ее лице. На мгновение она не заметила телефон - он прозвонил три раза, прежде чем ее транс сломался, и она вернулась к своему столу. Она схватила трубку и рявкнула: « Моши моши ?»


Все глаза в клубе были прикованы к ней, когда она слушала. Иногда вы можете почти прочитать слова, которые слышит человек, по тому, как его выражение становится более напряженным. Ей потребовалось много времени, чтобы заговорить, и когда она заговорила, ее голос был пустым и монотонным. 'Вы уверены?' она сказала. 'Вы уверены?'


Она послушала еще немного, затем бросила трубку в колыбель, весь румянец покинул ее лицо. Она положила обе руки на стол, как будто пытаясь удержать равновесие. Затем она устало потерла виски, открыла ящик стола, открыла кассовый лоток и вытащила пачку банкнот, которую сунула в карман. Я собирался отойти от окна, когда она выпрямилась и проскользнула ко мне через клуб так быстро, что белая шуба закружилась вокруг нее, как колокольчик. Вокруг ее рта был драматический серый оттенок, на воротнике пальто - пятно помады.


'Сюда.' Не пропуская ни шага, она взяла меня за руку и оттащила от окна, мимо всех столов, пристальных лиц. 'Что она сделала?' Я слышал бормотание покупателя. Меня провели через алюминиевые двери, где девушка в шляпе стояла на цыпочках за столом, пытаясь увидеть, что происходит в клубе. Строберри повела меня в коридор, ведущий к магазинам и туалетам. Она провела меня мимо мужчин, где кто-то пытался скрыть запах рвоты с обнадеживающей струей отбеливателя, и в маленькую гардеробную, которую мы использовали для нанесения макияжа. Затем она закрыла за собой дверь, и мы встали лицом к лицу. Она дрожала, дышала так тяжело, что ее плечи поднимались и опускались под белый халат.


«Послушайте меня, леди».


'Какие?'


«Тебе нужно выбраться».


'Какие?'


«Убирайся отсюда». Она схватила меня за руку. - Вы с Джейсоном выходите из дома. Убирайся из Токио . Не разговаривай с полицией. Просто иди. Земляничка не хочет знать где.


«Нет», - сказал я, качая головой. 'Нет нет. Я никуда не поеду.'


«Грей-сан, это очень важно. Что-то плохое происходит в Токио. И что-то плохое распространяется ... распространяется » . Она остановилась, с любопытством изучая мое лицо. - Грей-сан? Вы понимаете, что происходит? Вы знаете новости?


Я взглянул через плечо на закрытую дверь. - Вы имеете в виду Бай-сан. Вы имеете в виду то, что с ним случилось? По моим рукам прошла долгая дрожь. Я думал о кандзи . Внутренние травмы. - Это был Огава, не так ли?


«Шшт!» Она заговорила быстрым низким монологом: «Послушайте меня. Бай-сан был в гостях. Его положили в больницу, но перед смертью он разговаривал с полицией. Может, он сумасшедший, разговаривает с полицией, а может, он знает, что все равно умрет . . . '


- Визит Огавы?


Она сняла очки. «Грей-сан, вчера вечером на вечеринке у мистера Фуюки был вор».


'Вор?'


- Вот почему Огава сходит с ума. Вчера ночью в дом мистера Фуюки вошел червь, и теперь он недоволен.


Меня охватило странное чувство. У меня было жуткое ощущение, что какое-то ужасное откровение скрывается прямо вне поля зрения, за небоскребами, как Годзилла. 'Что было взято?'


- Что ты думаешь, Грей? Она прижалась подбородком к груди и посмотрела на меня из-под понимающих век. 'Хм? Что думаешь? Разве ты не догадываешься?


«Ой», - прошептала я, и весь румянец сошел с моего лица.


Она кивнула. 'Да. Кто-то украл лекарство Фуюки.


Я сел на ближайший стул, из меня сразу же выдохнул весь воздух. 'Ой . . . нет. Это - это . . . Я не ожидал этого ».


«И послушай». Земляника наклонилась ко мне очень близко. Я чувствовал запах текилы, смешанный с ее лимонным ароматом. «Вор - это кто-то вчера на вечеринке. Вчера вечером медсестра ходила ко всем в дом, она искала повсюду, но Бай-сан сказал полиции, что, по его мнению, она все еще не нашла своего сагасимоно . То, что она ищет ». Она облизнула пальцы, погладила волосы и оглянулась через плечо, как будто кто-то мог войти позади нас. - Знаешь, - очень тихо сказала она, наклоняясь еще ближе, ее лицо было направлено в том же направлении, что и мое, так что наши щеки соприкасались, и я мог смотреть вниз и видеть, как ее красный рот приближается к моему, - если я Огава , и я иногда слышу, что выходит из твоего большого рта . . . ' Где-то, на пятьдесят этажах ниже, завыла сирена. '. . . Я буду думать, Грей-сан, я буду думать, что ты вор . . . '


« Никто не знает, что я задавал вопросы» , - прошипел я, переводя глаза на нее. 'Только ты.'


Она выпрямилась и саркастически приподняла брови. 'Действительно? Серьезно, Грей? Это правда?'


Я уставился на нее, внезапно мне стало очень холодно. Я вспомнил, как защищался Фуюки, когда я хотел осмотреть его квартиру. Я вспомнил, как медсестра шла по коридору. Она поймала меня на попытке ускользнуть, когда у Фуюки случился приступ удушья. Когда оглядываешься на то, что делаешь, иногда не веришь, что когда-либо был таким наглым или глупым. «Да», - сказал я дрожащим голосом. 'Да. То есть я… - Я рассеянно приложил руку к голове. 'Никто не знает. Я ... я уверен.


- Грей-сан, послушайте, мисс Огава сходит с ума . Она вернется в каждый дом снова, пока не найдет вора. Каждый дом . И на этот раз она не будет такой доброй ».


Но я . . . ' Я тупо уставился на помаду на воротнике Стробберри. Это напомнило мне кровь, пойманных в ловушку животных, лис, которые с криком проносились мимо черных дверей моих родителей в сезон охоты. Я подумал о том, как тихо медсестра прокралась в наш дом. Я подумал о руке с часами, торчащей из багажника машины. Я потерла руки, потому что по коже побежали мурашки. «Я не могу покинуть Токио. Я не могу. Вы не понимаете…


- Клубника вам сейчас говорит. Вы уезжаете из Токио. Ты уволен. Слышать? Ты уволен. Не возвращайся ». Она залезла в карман, вытащила пачку денег и поднесла к моему носу указательным и средним пальцами. «Прощай, Strawberry. Дай и Джейсону. Я потянулся к нему, но как только мои пальцы коснулись его, она сжала руку сильнее. «Грей-сан». Ее глаза встретились с моими, и я увидел свое лицо, отраженное в ледяных голубых контактных линзах. Когда она говорила, это было по-японски, очень музыкальный японец, который звучал бы прекрасно при других обстоятельствах. «Вы меня понимаете, когда я говорю по-японски?»


'Да.'


- Пообещай мне, ладно? Обещай мне, что однажды я получу от тебя письмо. Красивое письмо, в котором рассказывается, как ты счастлив. Написано вами, в безопасности в другой стране… - Она замолчала и изучила мою реакцию. 'Обещать?'


Я не ответил.


«Да», - сказала она, все еще пристально глядя на меня, как будто читала мои мысли. «Я думаю, ты обещаешь». Она выпустила деньги и приоткрыла для меня дверь. «А теперь продолжай. Убирайся. Бери пальто и уходи. И, Грей . . . '


'Да?'


- Не садись на стеклянный лифт. Лучше тебе использовать тот, что сзади ».


52


Изображение отсутствует


Нанкин, 20 декабря 1937 г.


Огонь быстро угас, его яростное, похожее на дракона сияние рассеивалось по небу. Почти сразу же вернулся снег, ангельский и снисходительный, сонно проплывавший мимо меня, когда я стоял, измученный и ослабленный, возле развалин дома Лю Рунде, с носовым платком ко рту и слезами на глазах. Огонь съел все на своем пути, оставив только тлеющие щебни, ужасный скелет из почерневших бревен. Теперь, когда дело было закончено, ад с хныканьем рассеялся и превратился в маленькое устойчивое пламя, очень прямое и контролируемое, на полу в центре здания.


В переулке было тихо. Я была единственной душой, которая пришла посмотреть на эти обугленные останки. Может быть, Шуджин и я - единственные две души, оставшиеся в Нанкине.


Сохранялся запах керосина, янванге, должно быть , окутал дом перед тем, как поджечь его, но был и другой запах - запах, который царил в нашем переулке, дразнил меня все эти дни, запах, который я теперь узнал с помощью замирающее сердце. Я вытер слезы с лица и направился к стене дома. «Лий, должно быть, все еще там», - подумал я. Если бы им удалось бежать, мы бы знали - они бы пришли прямо в наш дом. Они, должно быть, оказались в ловушке внутри: янванге позаботился об этом.


Дыхание дыма пронеслось по дому, ненадолго скрывая его. Когда оно рассеялось, я их увидел. Два объекта, выстроенные в ряд, как почерневшие стволы деревьев после лесного пожара, их человеческие формы расплавились так, что у них не было узнаваемых углов, только обугленные силуэты фигур в капюшонах. Они стояли прямо, ютясь в маленьком вестибюле за задней дверью, как будто пытались сбежать. Один был большим, другой маленьким. Мне не нужно было слишком присматриваться, чтобы понять, что это Лю и его сын. Я узнал пуговицы на сгоревшей куртке чжуншань . Жены Лю там не было - ее бы забрали из дома для собственных целей янванге .


Я сунул платок себе в ноздри и шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть. Запах был более сильным, невыносимым для той жажды, которую он зародил во мне. Под телами скопились лужи жира, и на поверхности, где она охлаждалась, уже образовалась тонкая белая кожица, похожая на жир, который я иногда вижу охлаждающим в воке, когда Шуджин готовила мясо. Я заткнула носовой платок сильнее и знала, что с этого момента я буду вечно бояться одного: я знала, что всегда буду бояться того, что ем. Мне больше никогда не будет комфортно глотать.


Теперь, всего через час, я сижу и дрожу на кровати, сжимая в одной руке ручку, а в другой - все, что я осмеливался взять у Лю Рунде: клочок его волос, который рассыпался в моей руке, когда я наклонился, чтобы коснуться его остывающего тела. Он был все еще таким горячим, что прожег всю перчатку и оставил ожог на ладони. И все же, как ни странно, волосы остаются нетронутыми - устрашающе идеальными.


Я кладу дрожащую руку на голову, все мое тело дрожит. 'Что это?' - шепчет Шуджин, но я не могу ответить, потому что снова и снова вспоминаю запах горящего Лю и его сына. Ниоткуда мне приходит картина лица японского офицера, тускло ухмыляющегося при свете костра в ночном лагере. Лицо офицера засалено от армейских амфетаминов и какого-то безымянного мяса. Я думаю о плоти, взятой у маленькой девочки рядом с фабрикой. В качестве трофея, как я себе представлял, или есть другие причины удалять человеческую плоть? Но Имперская армия сыта - накормлена, мускулиста и накормлена. У них нет причин клевать и рыться в мусоре, как бородатые стервятники Гоби. И еще кое-что у меня на уме - что-то о бутылочках с лекарствами на шелковой фабрике . . .


Достаточно. А пока достаточно поразмышлять. Вот я сижу, мой журнал на коленях, Шуджин молча смотрит на меня глазами, которые обвиняют меня во всем. Время пришло. Пришло время сказать ей, что будет дальше.


«Шуджин». Я закончил запись, отложил перо, отодвинул чернильный камень и пополз через кровать туда, где она села. Ее лицо было белым и невыразительным, на нем мерцал свет свечи. Она не спрашивала о старом Лю, но я уверен, что она знала - по моему лицу и по его запаху на моей одежде. Я встал на колени перед ней, всего в нескольких дюймах от меня, положив руки на колени. - Шуджин? Я осторожно прижал руку к ее волосам - они были грубыми, тяжелыми, как кора, на моей ладони.


Она не отшатнулась. Она пристально посмотрела мне в глаза. - Что ты хочешь мне сказать, Чонгминг?


Я хочу сказать, что люблю тебя, я хочу говорить с тобой так, как мужчины разговаривают со своими женами в Европе. Я хочу извиниться. Я хочу взять стрелки часов и повернуть их назад .


«Пожалуйста, не смотри на меня так». Она попыталась убрать мою руку. 'Что вы хотите сказать?'


«Я . . . '


'Да?'


Я вздохнул и опустил руку, опустив глаза. «Шуджин». Мой голос был тихим. Шуджин. Ты был прав. Нам нужно было давно уехать из Нанкина. Мне жаль.'


'Я понимаю.'


И . . . ' Я колебался ». . . и я думаю, что сейчас мы должны сделать все, что в наших силах. Мы должны попытаться сбежать ».


Она пристально посмотрела на меня, и на этот раз я ничего не мог скрыть. Я стоял неприкрытый, отчаянный и извиняющийся, позволяя ей прочитать каждую каплю страха в моих глазах. В конце концов она закрыла рот, потянулась через кровать, взяла свечу и погасила. «Хорошо», - ровно сказала она, положив руку на мою. «Спасибо, Чонгминг, спасибо». Она открыла шторы и спустила ноги с кровати. «Я сделаю гоба и лапшу. Сейчас поедим. Тогда я соберу вещи в дорогу ».


Мое сердце тяжело. Она меня простила. И все же я боюсь, смертельно опасаюсь, что это будет последний раз, когда я напишу в своем дневнике. Боюсь, что я ее убийца. Какая у нас есть надежда? Да защитят нас боги. Да защитят нас боги.


53


На улице было холодно. Снег шел быстро, почти метель, и за то короткое время, что я был в клубе, он оседал на тротуаре, на крышах припаркованных машин. Я стоял с подветренной стороны здания, прижался как можно ближе к дверям лифта и смотрел вверх и вниз на улицу. Я мог видеть только около двадцати ярдов в клубящиеся хлопья, но я мог сказать, что улица была необычайно тихой. На тротуарах никого не было, на улице не было машин, только заснеженная фигура мертвой вороны в сточной канаве. Как будто мама Строберри была права - как будто по Токио ползло что-то плохое.


Я вытащил деньги и пересчитал их. Мои руки дрожали, и мне потребовалось два раза, чтобы исправить это, и даже тогда я подумал, что, должно быть, ошибаюсь. Я постоял на мгновение, глядя на то, что было у меня в руках. Я ожидал, что это не та недельная заработная плата. Строберри дала мне триста тысяч иен, в пять раз больше, чем она мне была должна. Я посмотрел на пятьдесят этажей сквозь клубящийся снег, на клуб, где качнулась Мэрилин. Я задавался вопросом о Строберри, в ее копиях платья Монро, проводящей свою жизнь среди молодых официантов и гангстеров. Я понял, что абсолютно ничего о ней не знаю. У нее были мертвая мать и мертвый муж, но в остальном она могла бы быть совсем одна на свете, насколько я знал. Я ничего не сделал, чтобы она понравилась мне. Может быть, вы никогда не замечаете тех, кто присматривает за вами, пока они не уйдут.


На перекрестке осторожно проехала машина, ловя снег фарами, заставляя его кружиться быстрее. Я прижалась к стене, задрала воротник, плотно обернулась вокруг себя тонкой курткой, дрожа. Что имела в виду Земляника, не уходи в стеклянном лифте? Неужели она действительно думала, что люди Фуюки бродят по улицам? Машина скрылась за зданиями, и на улице снова стало тихо. Я выглянул. Важно было думать медленно. Думать поэтапно. Мой паспорт, все мои книги и записи лежали в переулке рядом с домом. Я не могла позвонить Джейсону по телефону - медсестра оборвала провода. Мне пришлось вернуться в дом. Только раз.


Я поспешно отсчитал деньги Строберри, разделил их между двумя карманами пальто, по сто пятьдесят тысяч иен в обоих рулонах. Затем я засунул руки в карманы и пошел. Я нырнул в закоулки, чтобы держаться подальше от основных маршрутов, и обнаружил, что двигаюсь по волшебному миру - снег беззвучно падает на кондиционеры, накапливается на лакированных ящиках для бенто, сложенных у задних дверей, в ожидании того, что их заберут водители на вынос. . Я был одет неправильно: мое пальто было слишком тонким, а туфли на шпильке оставляли за собой забавные следы с восклицательными знаками. Я никогда раньше не ходила по снегу на высоких каблуках.


Я тихо прошел через переход возле храма Ханадзоно с его призрачно-красными фонарями и снова вернулся в переулки. Я миновал освещенные окна, дымящиеся форточки отопления. Я слышал телевизоры и разговоры, но за все время прогулки я видел только одного или двух других людей. Токио, казалось, закрыл свои двери. Я подумал, что у кого-то в этом городе, у кого-то за одной из этих дверей, есть то, что я искал. Что-то не очень большое. Достаточно маленький, чтобы поместиться в стеклянный резервуар. Плоть. Но не все тело. Так, может быть, кусок тела? Где бы кто-то спрятал кусок плоти? И почему? Зачем кому-то это красть? Мне вспомнилась строчка из давней книги, может быть, Роберт Льюис Стивенсон: «Похитителя тела не только не оттолкнуло естественное уважение, но и привлекла легкость и безопасность своей задачи . . . '


Я провел дугу через Такаданобабу, так что я вернулся в дом через небольшой проход между двумя многоквартирными домами. Я остановился, наполовину скрытый за автоматом по продаже напитков Calpis, его синий свет призрачно мерцал, и осторожно заглянул за угол. Аллея была пустынна. Снег падал беззвучно, освещенный фонарями возле ресторана рамэн . Слева от меня поднимался дом, темный и холодный, закрывая небо. Я никогда не видел его под таким углом - он казался даже больше, чем я помнил, монолитным, его изогнутая, многослойная крыша была почти чудовищной. Я увидел, что оставил шторы в своей спальне открытыми, и подумал о своем футоне, разложенном в тишине, о моей картине Токио на стене, о безмолвном образе нас с Джейсоном, стоящих под шариками галактик.


Я покопался в кармане в поисках ключей. Я проверил один раз через плечо, затем бесшумно выскользнул в переулок, оставаясь ближе к зданиям. Я остановился у расселины между двумя домами и посмотрел поверх кондиционера. Моя сумка все еще была там, спрятанная в темноте, на ней лежал снег. Я пошел по краю дома под свое окно. В десяти ярдах от угла что-то заставило меня остановиться. Я посмотрел себе под ноги.


Я стоял в проеме в снегу, в длинной черной борозде мокрого асфальта. Я моргнул. Почему инстинкт остановил меня здесь? Потом я увидел, конечно, след от покрышек. Я стоял в серой тени от недавно припаркованной машины. Адреналин хлынул по моим венам. Печать растянулась вокруг меня. Автомобиль, должно быть, простоял там долгое время, потому что очертания были четкими, а там, где должно было быть окно водителя, лежала куча мокрых окурков, как будто они чего-то ждали. Я поспешно отступил в тень дома, мое кровяное давление резко возросло. Следы шин вели прямо вперед, вплоть до улицы Васэда, где я мог различить одну или две машины, проезжающие, как обычно, бесшумно, приглушенные снегом. Остальная часть переулка была пустынна. Я нервно вздохнул и взглянул на окна в полуразрушенных старых лачугах, некоторые из которых были освещены желтым, и в них двигались фигуры. Все было как обычно. Это ничего не значит . . . - сказал я себе, облизывая воспаленные губы и глядя на отпечаток машины. Это ничего не значит . Люди всегда парковались в переулках, в Токио было трудно найти уединение.


Я осторожно двинулся дальше, избегая тени машины, как будто это могла быть уловка-люк, и держался поближе к дому, смахивая плечами снег с решеток безопасности на первом этаже. В углу я обернулся и посмотрел на входную дверь. Он был закрыт, как будто не двигался с тех пор, как я ушел, к нему уже навалился сугроб, идеальный и пушистый. Я еще раз взглянул в переулок. Хотя он был пуст, я дрожал, когда шагнул вперед и торопливо вставил ключ в замок.


Телевизор Джейсона был включен. Из-под его двери исходил мерцающий синий свет, но лампочка на площадке была разбита медсестрой, и в доме было необычно темно. Я поднимался по ступенькам медленно, скачкообразно, все время представляя что-то темное и быстрое, несущееся по коридору ко мне. Наверху я стоял в тусклом свете, тяжело дыша, воспоминания о прошлой ночи, как тени, бегущие от меня по стенам. В доме было тихо. Ни скрипа пола, ни вздоха. Даже обычный шум деревьев в саду был заглушен снегом.


Теперь, стуча зубами, я пошел в комнату Джейсона. Я слышал, как он дышит внутри шкафа, и это был кровавый звук, который усилился, когда я открыла дверь. - Джейсон? Я прошептал. В комнате было холодно, и в воздухе стоял неприятный запах органики, как навоз животных. 'Вы меня слышите?'


'Ага.' Я слышал, как он болезненно ерзал в шкафу. - Вы с кем-то разговаривали?


«Они уже в пути», - прошипела я, перелезая через туалетный столик и бесшумно падая на пол. «Но ты не можешь ждать, Джейсон, тебе нужно убираться отсюда сейчас же. Медсестра возвращается. Я встал рядом с шкафом, положил руку на дверь. - Пойдем, я помогу тебе спуститься вниз и…


« Что ты делаешь? Какого черта ... Не подходи ! Держись подальше от шкафа ».


« Джейсон! Тебе пора уходить сейчас же ...


« Думаешь, я тебя не слышал? Я СЛЫШАЛА. А теперь отойди от грёбаной двери » .


«Я никуда не пойду, если ты закричишь. Я пытаюсь помочь ».


Он издал раздраженный звук, и я услышала, как он снова погрузился в шкаф, тяжело дыша. Через мгновение, когда он немного успокоился, он прижался губами к дверце шкафа. 'Послушай меня. Слушай внимательно-'


«У нас нет времени…»


'Я сказал послушайте ! Я хочу, чтобы ты пошел на кухню. Под раковиной тряпки. Принеси мне столько, сколько сможешь, и принеси в ванной полотенца - все, что попадешься ». Он пытался встать. Изнутри шкафа лужица чего-то вязкого, спутанного с волосами, проползла по полу и застыла. Я не мог оторвать от него глаз. - Тогда сними мою сумку с крючка и мой чемодан - он все еще за дверью?


'Да.'


«Принеси мне все из чемодана, а потом я хочу, чтобы ты выключил свет и вышел из дома. Об остальном я позабочусь.


- Выключить свет?


«Это не гребаное шоу уродов. Мне не нужно, чтобы ты на меня пялился ».


Боже мой , подумал я, перелезая через стол в коридор, что она с тобой сделала? Это то, что она сделала с Бизоном? Он умер. Бизон умерла от того, что она сделала . Ставни были все открыты, а в саду все еще падал снег, огромные толстые серые хлопья размером с ладонь кружились и ударялись друг о друга, их тени неслись по полу. Сумка-переноска на дереве отбрасывала на стену длинную, похожую на фонарь форму. Я не мог вспомнить, чтобы в доме было когда-нибудь так холодно - воздух как будто замёрз блоками. На кухне я схватил охапку тряпок, потом несколько полотенец из ванной. Я неуверенно перелез через стол.


- Положи их возле шкафа. Я сказал, не смотри на меня! '


«И я сказал , не кричи» . Я вылез обратно в коридор, притащил его чемодан к двери, поднял его над столом и повалил на пол. Затем я подошел к ряду вешалок наверху лестницы, чтобы вытащить его сумку из-под пальто. Отодвигая куртки и куртки, я не спускал глаз с переулка, все время представляя, как медсестра тихо идет по улице к нам, стоит у дома, смотрит в окна и пытается решить, как она…


Я остановился.


Сумка Джейсона.


Я стоял абсолютно неподвижно, глядя на него, только мои ребра поднимались и опускались под пальто. Меня охватила странная идея. В доме царила тишина, только щелчок-щелчок сокращающихся от холода половиц и приглушенный звук, как Джейсон шаркал в шкафу. Он нес этот чемодан в ночь на вечеринку Фуюки. Медленно, ошеломленно я посмотрел на безмолвный коридор, уходящий в темноту, затем напряженно повернулся и уставился на его дверь. Джейсон? Я подумал, кровь в моих жилах, как лед. Джейсон?


Я положил руки на сумку, задумчиво глядя на нее. Слушай , сказал он, когда зашел в мою комнату после вечеринки. Он держал эту сумку. Я все это хорошо помнил. У нас обоих есть именно то, что нужно другому. Я скажу вам то, что вам действительно понравится . Внезапно я не представлял себе медсестру, задерживающуюся на улице в переулке, - вместо этого я представлял, как она спешит мимо черного пруда с отражением в нем неба, красный аварийный свет вспыхивает и гаснет над ее головой. Прошлой ночью я не видела, чтобы Джейсон снова появлялся с медсестрой, когда Фуюки задыхался. Было несколько минут, всего несколько, когда в суматохе могло случиться что угодно . . .


Осторожно, медленно, болезненно, дюйм за болезненным, я расстегнула молнию на сумке и засунула внутрь пальцы. Я чувствовал салфетки, пачки сигарет и пару носков. Я погрузил руки глубже. Набор ключей и прикуриватель. А в углу сумки что-то меховое. Я остановился. Это было что-то покрытое шерстью и холодное, размером с крысу. Я стал очень неподвижен, кожа на задней части шеи вздрогнула. Джейсон? Что это? Я провел по нему пальцами, почувствовал волокнистое прикосновение к старой мертвой шкуре животного, и ко мне пришло воспоминание. Я вздохнул, вытащил предмет и уставился на него с немым удивлением. Это была модель медведя - дюймов пять в высоту. К кольцу на его носу была привязана длинная красно-золотая плетеная нить, и как только я ее увидел, я понял, что это был потерянный боевой медведь Ирины. Он странный, этот , я вспомнил, как она бормотала однажды так давно. Он смотрел плохое видео и тоже вор. Ты знаешь что? Украл моего медведя, мою перчатку, даже украл фотографию моей бабушки, моего дедушки . . .


'Привет!' - внезапно позвал Джейсон. «Что, черт возьми, там происходит?»


Я не ответил. Я пошевелился, снял сумку с вешалки и вернулся в его комнату. Я остановился у двери и уставился на чемодан, лежащий на полу. Я думал о нем несколько недель назад, он ткнул мне в лицо рукой, изображая взрывающегося дракона Ши Чонгминга. Он знал, что я что-то искал. Но - я понятия не имел, насколько ты идеален, только сегодня вечером . . .


«Конечно, Джейсон» , - подумала я, у меня ослабли колени. Конечно. Если бы вы нашли лекарство Фуюки, это было бы именно то, что вам нужно . . . Ты вор, не так ли? Кого-то, кто украл бы только ради острых ощущений .


Чемодан не был закрыт должным образом - из него свисали его вещи, пара кроссовок, джинсы, ремень. «Да», - сказал я себе под нос, когда все стало становиться на свои места. 'Да я вижу.' Все вопросы и ответы мечтательно сливались воедино. Что-то еще не давало мне покоя с того утра, что-то во всех других предметах, разбросанных по коридору: фотоаппарат, документы, несколько фотографий. Его паспорт. Его паспорт?


«Джейсон, - пробормотал я, - почему все это… эти штуки . . . ' Я поднял руку, неопределенно указывая на чемодан. «Те-Вы были упаковки прошлой ночью, не так ли? Упаковка. Зачем бы вы собирались, если бы не знали…


«О чем ты, черт возьми, говоришь?»


'- если бы вы не знали . . . чтобы она могла прийти?


«Просто положи все на пол и уходи».


«Вот и все, не так ли? Вы поняли, что натворили. Вы внезапно осознали, насколько это серьезно, что она могла прийти из-за того, что вы украли…


«Я сказал, положи все ...»


«Потому что ты украл», - я повысил голос. - Ты украл у Фуюки. Ты имел. Не так ли?


Я почти слышал его нерешительность, его губы беззвучно шевелились, бормоча его ярость. На мгновение мне показалось, что он собирается прыгнуть на меня, полный агрессии. Но он этого не сделал. Вместо этого он раздраженно сказал: «Итак? Не начинай читать мне лекции. Я задыхаюсь от этого, поверьте мне. Задыхаюсь от тебя и всех твоих долбаных проблем и навязчивых идей ».


Я уронил сумку и прижал руки к голове. «Ты . . . ' Мне пришлось очень быстро вдыхать и выдыхать. Меня трясло всем. «Ты… ты . . . Почему? Зачем ты . . . '


« Потому что! - сказал он раздраженно. «Просто потому, что . Потому что это было там . Внезапно ты стал таким, черт возьми . . . ' У него перехватило дыхание. «Это было там . Прямо перед моими глазами, и, поверьте мне, я понятия не имел о чертовом адском пламени, который обрушится на мою голову, если я его приму, и сейчас не время осуждать меня , так что просто поставьте материал на гребаный пол и-»


«О, Джейсон, - изумленно сказал я, - что это?»


«Вы действительно не хотите знать. А теперь поставьте ...


«Пожалуйста, пожалуйста, скажите мне, что это, где вы спрятали». Я повернулся и посмотрел на пустой коридор, уходящий в темноту. «Пожалуйста, это так важно для меня. Где это находится?'


- Положи сумку на пол…


'Где это находится?'


«И перемести полотенца ближе к шкафу».


« Джейсон , где это?»


- Я сказал убрать полотенца в шкаф и…


«Скажи мне сейчас, или я…»


« Заткнись! Он стучал в двери, заставляя их подпрыгивать на полозьях. «Пошел ты, пошел на хуй и ебать свой shitsucking мало сокровищ. Если ты не собираешься мне помогать, то либо сразись со мной - потому что я буду драться с тобой, я не боюсь тебя ударить, - либо иди и облажайся » .


Я постоял на мгновение, глядя на дверь шкафа, мое сердце бешено колотилось. Затем я повернулся и снова посмотрел в коридор. Большинство дверей было закрыто. Он все еще был завален битым стеклом и тканью со стен. «Хорошо, - сказал я. 'Все нормально.' Я вслепую протянул руки перед собой, двигая пальцами, как будто текстура воздуха могла удержать ответ. «Я собираюсь его найти. Ты мне не нужен. Вы принесли его вчера вечером, и он все еще где-то здесь.


« Просто заткнись и выключи гребаный свет! '


Мой транс прошел. У меня на шее выступил пот. Я вытащил пачку денег из правого кармана и бросил в комнату Джейсона. Он сломался, и ноты поплыли в полумраке. «Вот, - сказал я. «Строберри прислала тебе немного денег. И, Джейсон ...


« Что? '


'Удачи.'


54


Однажды утром, за несколько дней до того, как медсестра пришла в дом, я проснулся, откинул окно и там, в переулке внизу, в каске и костюме, с планшетом в руке, был геодезистом. , или инженер, глядя на дом. Мне было так грустно думать о доме, который после войны, землетрясения и голода, после всего, уступил место застройщикам. Его тонкие, как бумага, стены и деревянная конструкция были спроектированы таким образом, чтобы они падали при землетрясении, падали, как спички, чтобы у обитателей был шанс спастись. Когда люди подходили, чтобы снести его, когда они оборачивали его тонким синим покровом и подносили к нему свой взрывной шар, он шел без шепота, унося с собой все свои воспоминания и захваченные секреты.


Мы с геодезистом долго рассматривали друг друга - он на холоде, я стояла в тепле, завернувшись в одеяло, - пока, в конце концов, мои руки не похолодели, щеки покраснели, и я закрыл окно. В то время я смутно думал, что его присутствие означает, что конец нашей жизни в доме близок. Мне и в голову не приходило, что конец может наступить иначе, совершенно неожиданно.


Я схватил на кухне фонарик и молча пошел по коридору, выключив на ходу весь свет. Одна или две двери были открыты, и на большинстве окон не было ставен или занавесок - с улицы свет Микки Рурка освещал все, что происходило в этих мягких, тихих комнатах. Кто-то, наблюдающий со стороны, все увидит, поэтому я быстро двинулся, наклонившись и присев. В своей комнате я прокрался к боковому окну и высунулся наружу, насколько мог, пока не смог вытянуть шею и заглянуть в переулок через щель. Было безлюдно, снег падал тихо, без звука машин или голосов. Следы шин и мои следы уже исчезли под новым снегом. Я вытащил деньги из кармана пальто и бросил их на сумку. Он приземлился с тихим трепетом и снегопадом. Я повернулась и поспешно переоделась, возясь в темноте, сбросила клубное платье и натянула брюки, туфли на плоской подошве, свитер и куртку с молнией до шеи.


Куда ты это положил, Джейсон? Где? С чего мне начать?


Я присела в дверном проеме, сжимая фонарик, стуча зубами. Из его комнаты я услышал серию приглушенных ударов - мне не хотелось вообразить секретный болезненный маневр, через который он проходил. Но нет. Это не в твоей комнате - Джейсон, это было бы слишком просто . Луч фонарика играл над другими безмолвными дверями. Я оставил его на кладовке рядом с моей. Даже когда у вас нет карты, когда вы не понимаете, вам нужно с чего-то начинать. Неловко нагнувшись, я подкралась к двери, толкая ее назад, стараясь не шуметь. Я заглянул внутрь. В комнате царил хаос. Медсестра и шимпира вошли во все, во все разлагающиеся футоны, в кучу стареющих шелков, обглоданные насекомыми шелка, в ящик с фотографиями в рамках, ставили черно-белые портреты пожилой женщины в формальном кимоно под расколотыми трещинами. стакан. Я присел на корточки посреди комнаты и начал рвать разные вещи: рисоварку, коробку с пожелтевшими книгами в мягкой обложке, вот шелковый оби , когда-то серебристо-синий, теперь местами потемневший в коричневом и испещренный молью. Когда я прикоснулся к нему, он рассыпался у меня в руке, и переливающиеся хлопья шелка, как чешуя бабочки, поднялись в облаке вверх в холодном воздухе.


Я прошел через все, моя паника нарастала, моя одежда промокла от пота. Я почти проработал всю комнату, когда что-то заставило меня остановиться и поднять глаза. Фары осветили потолок.


Страх осветил мою кожу. Я выключил фонарик и сунул его в карман, упираясь пальцами в пол в приседании бегуна, каждый мускул подергивался. Мои уши выползли из комнаты в переулок, пытаясь угадать, что там происходит. Лучи спускались по стене, затем быстро двигались по прямой, вбок, как огни космического корабля. В переулке наступило долгое молчание. Затем, когда я подумал, что перестану дышать, я услышал, как машина переключает передачу и трогается с места. Загорелись стоп-сигналы, отразились в стекле, загорелся оранжевый индикатор. Машина остановилась в снегу, ожидая поворота налево на Васеда. Я закрыл глаза и присел на корточки к стене. - Боже мой, Джейсон, - пробормотала я, прижав пальцы ко лбу. «Это убьет меня».


Так слепо искать бессмысленно. Медсестра обошла эти комнаты и ничего не нашла. Почему я мог бы стать лучше? Но я был умным и решительным. Я собирался продумать свой путь сквозь стены, потолки и ткань дома. Я собирался посмотреть там, где ее нет. Попробуй , подумала я, прижав пальцы к векам, попробуй изобразить этот дом другими глазами . Представьте это прошлой ночью глазами Джейсона. Представьте себе его скелет. О чем он думал? На что он посмотрел в первую очередь, когда вернулся домой вчера вечером?


Образ дома вращался в моей голове. Я видел сквозь его кожу, я видел балки и столярные изделия, деревянную раму, пронизанную проволокой. Я видел окна. Окна. Окна галереи говорили что-то важное. Они говорили - подумайте теперь внимательно - они говорили: « Вспомните Джейсона прошлой ночью» . Помните его вне своей комнаты . Мы ссоримся. И что? Он уходит. Он в ярости, все еще пьян и стучит во все ставни. Он ненадолго останавливается, глядя на сад - одно из окон было открыто, когда я выходил из своей комнаты - он стоит там и курит сигарету. Затем он поворачивается, идет в свою комнату и начинает собирать вещи . . .


Я открыл глаза. Сквозь открытые ставни в саду метел снег, мерзший и блестящий, насколько я мог видеть, превращая случайные формы в белый топиарий. Пластиковый пакет, свисавший с веток, был почти сплошным изморозью. Я немного отступил в своих мыслях и вернулся к этому снова. Джейсон стоял у окна, держа в руках то, что он украл . . .


Теперь я ясно видел его - он открыл окно, протянул руку назад и бросил полиэтиленовый пакет в бурную ночь. Он вылетел над ветвями, кружась и покачиваясь на ветру, и приземлился там, где висел, скрученный и замерзший. «О, Джейсон» , - подумала я, опускаясь на колени и глядя на сумку. Конечно . Я знаю, где это. Это в той сумке.


Я поднялся на ноги и подошел к окну, упершись онемевшими руками в стекло, моя кожа содрогнулась от удивления, точно так же, как с лестницы раздался осторожный, но характерный хлопок взломанной входной двери.


55


Изображение отсутствует


Нанкин, 21 декабря 1937 г. (девятнадцатый день одиннадцатого месяца)


В Нанкине ничего не движется, кроме снежных облаков - все, каждый ручей, каждая гора, каждое дерево измучены этой японской зимой и лежат безвольно и непонимающе. Даже свернувшаяся кольцом река Янцзы застряла, застыла и неподвижна, забитая сотнями тысяч тел. И все же вот она, запись, которую, как я думал, я никогда не сделаю. Сделано ярким днем в тишине моего дома, когда все закончится. Воистину чудо видеть, как это делается, моя рука смуглая и сильная, а тонкая полоска тускнеющих чернил течет с кончиков моих пальцев. Это чудо, когда я сунул руку в пиджак и обнаружил, что мое сердце все еще бьется.


В наш груз Шуджин положила сложенную ткань, в которой были упакованы столовые приборы: палочки для еды, несколько ложек, один или два ножа. Она поместила его в небольшой сундучок для денег из сандалового дерева и добавила черный детский браслет с изображением Будды на нем. Пришлось отговаривать ее класть яйца, окрашенные в красный цвет. «Шуджин, - сказал я ей, пытаясь быть нежным, - не будет ни цзуоюэцзи, ни ман юэ» .


Она не ответила. Но она вынула яйца из пакетов и направила в нашу спальню, где разложила вокруг них лоскутные одеяла, так что они лежали в маленьком гнезде на кровати, ожидая того дня, когда мы вернемся домой.


'С тобой все впорядке?' - спросил я, с тревогой глядя на ее белое лицо, когда она спускалась вниз. 'Вы хорошо себя чувствуете?'


Она молча кивнула и натянула перчатки. На ней было несколько слоев одежды: два обычных чонсама, пара моих шерстяных штанов под ними и сапоги на меховой подкладке. Наши лица почернели, свидетельства о беженцах были прикреплены к нашей одежде. У двери мы остановились и уставились друг на друга. Мы выглядели чужими. Наконец я глубоко вздохнул и сказал: «Тогда пошли. Пора.'


«Да», - трезво ответила она. 'Пора.'


Снаружи падал легкий снег, но луна была яркой, просвечивая сквозь хлопья так, что казалось, они весело танцуют. Доехали до Чжунъян-роуд и остановились. Без Лю Рунде, старой лошади, знавшей дорогу, я не был уверен. Примерно в ста ярдах от меня я увидел собаку, лежащую на спине в снегу, раздутую так, что ее четыре лапы были широко раскрыты, как перевернутый табурет. Один или два дома были сожжены с тех пор, как я был здесь последний раз, но на снегу не было следов, и улица была безлюдной. Я понятия не имел, как Лю планировал прорваться через ворота Тайпин, не имел никакого инстинктивного компаса или интуиции того, что было у него в голове. Прядь его волос была в моей перчатке. Он лежал у ожога на моей ладони, и я сжал на нем руку. «Да», - твердо сказал я, натягивая воротник куртки вокруг ушей, чтобы не допустить вихря снега. «Да, сюда. Это правильный путь ».


Мы шли молча, впереди поднималась Пурпурная гора, ужасная и прекрасная на фоне звезд. Улицы были пустынны, но каждый новый угол заслуживал нашего подозрения. Мы шли медленно, держась у стен, готовые бросить тележку и втиснуться в щели между зданиями. Шуджин была абсолютно молчаливой, и долгое время все, что я мог слышать, были наши шаги и мое сердце бешено колотилось. Однажды вдалеке я услышал грохот грузовика, проезжающего по улице Чжуншань, но только когда мы миновали район Сюаньу, мы увидели нашего первого человека: согнутого старика, пробивающегося к нам из снега, несут две тяжелые корзины на бамбуковом коромысле. Казалось, он направился в том направлении, в котором мы пришли, и в каждой из его корзин был спящий ребенок, руки свисали и болтались из корзины, снег оседал на их спящих головах. Похоже, он вообще не регистрировал нас, он не моргал, не кивал и не фокусировался на нас, он только продолжал приближаться к нам. Когда он подошел очень близко, мы увидели, что он плачет.


Шуджин остановилась как вкопанная, когда он подошел.


«Привет, сэр», - прошептала она, когда он проводил параллель с нами. «Ты в порядке?»


Он не ответил. Он не замедлил шаг и не посмотрел на нее.


'Привет?' - повторила она. - Ваши дети здоровы?


Как будто она ничего не сказала. Старик продолжал хромать по улице, устремив взгляд на точку где-то вдалеке.


'Привет!' - громко сказала она. 'Ты меня слышал? Дети здоровы?


«Шшшшш!» Я коснулся ее руки и оттащил на обочину дороги, боясь, что она заговорила слишком громко. 'Уходить.'


Старик ковылял прочь в снежные шквалы. Мы стояли, втиснувшись в дверной проем, и смотрели, как он, шатаясь, идет под своим грузом, призрак в старом пальто.


«Я хотела узнать, здоровы ли малыши», - пробормотала она.


'Я знаю я знаю.'


Мы оба стояли молча, не встречаясь взглядами друг с другом, потому что сзади был ясен ответ на вопрос. Один из детей спал, а другой, мальчик, валявшийся в правой корзине, совсем не спал. Некоторое время он был мертв. Это можно было понять по одному взгляду.


Полночь застала нас крадущимися по переулкам возле военной академии. Я хорошо знал местность. Я проходил через это, когда был студентом, по пути осматривать озера Сюаньу, и я знал, насколько близко мы были к стене. В заброшенном доме я обнаружил обгоревший сундук для одежды из розового дерева и обнаружил, что если я залезу на него и загляну через щели в сгоревших домах, я смогу лишь мельком увидеть ворота Тайпин.


Я приложил палец к губам и наклонился еще немного вперед, пока не увидел двести ярдов стены. Лю был прав. Стена была обстреляна и сломана в нескольких местах, и в обоих направлениях я мог видеть груды кирпичей и щебня, уходящие в ночь. На месте ворот стояли двое часовых в фуражках цвета хаки, освещенные только армейскими фонарями, балансирующими на заваленных мешками с песком. За ними, за стеной, среди завалов стоял японский танк, его флаг был залит пеплом.


Я соскользнул с груди. «Мы идем на север». Я стряхнул перчатки и указал на дома. 'Сюда. Мы собираемся найти брешь в стене.


И так мы поползли по переулку, двигаясь параллельно стене. Это была самая опасная часть нашего путешествия. Если бы мы могли пройти сквозь стену, мы бы преодолели величайшее препятствие. Если бы мы могли просто пройти сквозь стену . . .


'Здесь. Это место.' В ста ярдах от ворот я случайно заглянул через забор и увидел за выжженным и опустошенным клочком земли выемку в стене в форме долины, под которой камни падали в осыпь. Я взял Шуджин за руку. 'Это оно.'


Мы проскользнули между домами на главную дорогу и высунули головы из щели, глядя вверх и вниз по всей длине стены. Ничего не двинулось. Мы могли видеть тусклый свет часовых фонарей на юге. К северу во тьме падал снег, его освещал только лунный свет.


«Они будут на другой стороне», - прошептала Шуджин. Ее руки бессознательно дрожали на животе. «Что будет, если они ждут на другой стороне?»


«Нет», - сказал я, стараясь сохранить спокойный голос, стараясь не спускать глаз с ее и не смотреть на ее руки. Чувствовала ли она срочность, о которой не говорила мне? «Я даю тебе это обещание. Они не. Мы должны пройти здесь ».


Пригнувшись к земле, мы поспешили через открытый участок земли, тележка скользила по взбитому снегу и земле, заставляя нас обоих поскользнуться и несколько раз почти потерять равновесие. Подойдя к стене, мы инстинктивно присели за телегой, тяжело дышали и вглядывались в безмолвный снег. Ничего не двинулось. Снег клубился и двигался, но никто не кричал на нас и не прибегал.


Я положил руку ей на руку и указал вверх на каменистый склон. Подъем был небольшим, и я легко преодолел его, повернув назад и потянувшись за ручку тележки. Она изо всех сил пыталась поднять его, пыталась подтолкнуть его ко мне по осыпи, но для нее это было почти невозможно, и мне пришлось повернуться назад и вытащить его изо всех сил, мои ноги безнадежно скользили по щебню Камни сходили вниз и производили шум, который, я был уверен, разбудит каждого японского солдата в Нанкине.


В конце концов я достиг вершины осыпи. Там я позволил тележке катиться как можно дальше с другой стороны, пока я не смог больше наклоняться, и мне пришлось позволить ей опрокинуться, отскочив от камней и упав на бок, а все наши вещи вывалились в снег. . Я протянул руку Шуджин, поднимая ее, ее тяжелый вес приближался медленно, очень медленно, ее глаза все время смотрели на меня. Мы наполовину карабкались, наполовину соскользнули с другой стороны стены, где мы упали на свои вещи, хватали их охапками, бросали все, что могли в тележку, затем вслепую мчались в группу кленов, я натыкался на тележку Дико позади меня Шуджин согнулась пополам на бегу, прижав к груди узелок одежды.


«Мы сделали это», - выдохнул я. Мы прятались в тени под деревьями. «Думаю, мы это сделали». Я прищурился в темноту. Справа я мог разглядеть несколько неосвещенных и, вероятно, необитаемых трущоб. В тени стены шла тропа, и примерно в двадцати ярдах по ней, в направлении ворот Тайпин, под деревом была привязана коза. Кроме того, не было видно ни души. Я прислонился головой к дереву и выдохнул: «Да, у нас есть». У нас есть.'


Шуджин не ответила. Ее лицо казалось не угрюмым, а неестественно напряженным и напряженным. Это был не только страх. Последние несколько часов она почти не разговаривала.


- Шуджин? Ты в порядке?


Она кивнула, но я заметил, что она не будет смотреть мне в глаза. Мое чувство беспокойства усилилось. Мне было ясно, что здесь нельзя отдыхать - нужно как можно скорее добраться до дома торговца солью. «Пойдемте», - сказал я, протягивая ей руку. «Мы должны продолжать».


Мы загрузили тележку, вышли из-под куста деревьев и пошли дальше, недоверчиво оглядываясь по сторонам, пораженные оказаться здесь, как если бы мы были детьми, шагающими в волшебный мир. Улицы сужались, дома реже, дорога под ногами уступала место грунтовой дороге. Пурпурная гора бесшумно поднималась справа от нас, заслоняя звезды, а слева земля отступала, уходя обратно к почерневшим руинам нашего города. Облегчение было воодушевляющим: оно приводило меня в состояние опьянения. Мы были свободны от Нанкина!


Мы шли быстро, то и дело останавливаясь, чтобы послушать тишину. За пятью островками на озерах Сюаньу на деревьях горел огонь. Мы приняли это за японский лагерь и решили срезать путь и направиться через подножие горы, двигаясь по одному из множества штормовых оврагов. Время от времени я покидал Шуджин и спускался по небольшой набережной, чтобы убедиться, что мы держимся параллельно дороге. Если мы будем придерживаться этого курса, то в конце концов доберемся до Чалуку.


Мы никого не видели - ни человека, ни животного, - но теперь я думал о другом. Я все больше беспокоился за Шуджин. Она выглядела более напряженной, чем когда-либо. Время от времени она позволяла руке опускаться к своему животу.


«Послушай», - сказал я, замедляясь шептать ей. «В следующий раз, когда снег на мгновение очистится, посмотрите, где изгибается дорога».


'Что это?'


'Там. Ты видишь? Деревья?'


Она прищурилась в снег. В сожженных остатках поля дикого сахарного тростника стоял призрачный заснеженный брашпиль, паучий над колодцем. Рядом был бордюр - ряд кустов.


«Тутовый сад. Если мы доберемся до него, мы сможем увидеть окраины Чалукоу. Мы почти у цели. Это все, что вам нужно сделать, эти несколько последних ярдов . . . '


Я оборвался.


- Чонгминг?


Я поднес палец к губам, глядя на землю, уходящую в темноту. - Вы что-нибудь слышали?


Она нахмурилась, наклонилась вперед и сосредоточилась на тишине. Через некоторое время она снова посмотрела на меня. 'Какие? Как ты думаешь, ты слышал?


Я не ответил. Я не мог сказать ей, что я думал, что слышал звук дьявола, приземляющегося в темной сельской местности поблизости.


'Что это?'


Из-за деревьев слева от тропы доносились лучи фар и оглушительный рев. Примерно в двухстах ярдах от нас мотоцикл перепрыгнул через край обрыва, нашел равновесие на возвышенности и развернулся, подняв столб снега. Он остановился, казалось, остановился прямо перед нами.


'Запустить!' Я схватил Шуджин за руку и швырнул ее в деревья над дорожкой. Я схватился за ручную тележку и споткнулся вверх по склону позади нее. 'Запустить! Запустить!'


Всадник за моей спиной заглушил двигатель, заставив его реветь. Я не знал, видел ли он нас, но он, казалось, нацелил мотоцикл на след, по которому мы ехали. 'Продолжать идти. Продолжать идти.' Я спотыкался по густому снегу, тележка крутилась позади меня, угрожая сбросить груз.


'Какой путь?' Шуджин зашипела сверху. 'Какой путь?'


'Вверх! Продолжайте подниматься в гору ».


56


Когда шаги начали незаметно подниматься по металлической лестнице, я мог бы промолчать. Я мог бы молча зайти в свою комнату, выползти в окно, исчезнуть в приглушенном снегу и так и не узнать, что было в полиэтиленовом пакете. Но я этого не сделал. Вместо этого я постучал в дверь Джейсона, крича во весь голос: « Джейсон! ДЖЕЙСОН, вперед! Когда ужасная тень медсестры показалась из сумрака лестницы, я бросился прочь, поскользнувшись, продолжая кричать, мчась по коридору с такой неистовой манерой, что это, должно быть, выглядело как изобилие, а не страх. садовая лестница - « ДЖЕЙСОН! '- бросаюсь по ступенькам, полусидя, полупадая, врезаюсь в экран внизу, ныряю в снежную ночь.


Снаружи я остановился всего на секунду, тяжело дыша.


В саду было тихо. Я посмотрел сквозь ветви на ворота на улицу, затем снова на пластиковый пакет, который висел всего в нескольких ярких ярдах слева от меня, прямо над камнем «не ходи сюда». Я снова посмотрел на ворота, затем на сумку, затем на галерею. В саду загорелся свет.


Сделай это -


Я бросился боком от дверного проема, не через туннель глициний, а прочь от ворот, к сумке, метаясь, как краб, в подлесок, прижимаясь к стене там, где было темно. Над головой подпрыгивали ветви, разбрасывая повсюду снег. Тень сумки-переноски промелькнула у меня над головой. Когда я добрался до глубоких теней и подлесок был слишком густым, чтобы идти дальше, я опустился на корточки, тихо тяжело дыша, мой пульс учащался в висках.


Сумка лениво покачивалась над головой, а за ней посеребренные оконные стекла комнаты Джейсона отбрасывали назад отражение деревьев и кружащихся снежинок. Прошло несколько секунд тишины, потом что-то в доме оглушительно раскололо - дверь отлетела на петлях, или опрокинулась мебель - и почти сразу же раздался звук, который я никогда не забуду. Такой звук иногда издают крысы в саду в полночь, когда их протыкают кошкой. Он расползался по дому, как кнут. Джейсон кричал, ужасный пронзительный звук пронесся по саду и застрял в моей груди. Я зажал уши руками, вздрагивая, не в силах слушать. О Господи. Боже мой . Мне пришлось открыть рот и сделать глоток воздуха: большие, панические полные легкие, потому что впервые в жизни я подумал, что могу упасть в обморок.


Сумка на дереве шевельнулась под легким ветерком, и из ее мягких дупел вырвалось немного снега. Я взглянул на него, мои глаза слезились от страха. Внутри было что-то, что-то завернутое в бумагу. Теперь я мог ясно это видеть. Крики Джейсона нарастали, эхом отдаваясь в ночи, отражаясь от стен. У меня не было времени - это должно было быть сейчас. Сконцентрируйся . . . концентрат . В поту и неконтролируемой дрожи я встала на цыпочки, нащупала ветку, потянула ее вниз и дотянулась до сумки холодными кончиками пальцев. С него упало немного льда, пластик затрещал под моими пальцами, и на мгновение я инстинктивно отдернул руку, пораженный тем, что я действительно прикоснулся к ней. Сумка немного покачнулась. Я сделал глубокий вдох, потянулся и схватил его крепче, когда Джейсон перестал кричать, и в доме воцарилась тишина.


Я отстрелилась, таща сумку по ветке серией судорожных рывков. Когда он сорвался с конца, ветка отскочила от меня, раскачиваясь взад и вперед. Сосульки каскадом обрушились на меня, когда я кувыркалась в темноте, забившись в заросли - замороженный мешок крепко сжимал мои онемевшие руки. Ты меня слышал? - подумал я, глядя на галерею, гадая, где она, почему в доме так тихо. Джейсон - почему так тихо? Ты молчишь, потому что она остановилась? Потому что ты сказал ей, где искать?


Окно распахнулось. Ужасная конская фигура Медсестры появилась в галерее, ее лицо не различалось сквозь деревья. По ее неподвижному намерению я мог сказать, что думает о саду - возможно, думает об эхе меня, рикошетом вниз по лестнице. Или, может быть, она смотрела на деревья, гадая, где может висеть полиэтиленовый пакет. Я медленно повернул голову и увидел тень от ветки, которую я переместил, увеличенную в десять раз и спроецированную на Соляное здание, хлестающую и подпрыгивающую по белым участкам на стене. Медсестра подняла нос и принюхалась, странные незрячие глаза - лишь две нечеткие тени. Я ковылял дальше в подлеске, ломая палки, вслепую нащупывая что-то тяжелое, чтобы удержать.


Она напряженно повернулась и медленно пошла по коридору, постукивая длинным ногтем по каждому окну, проходя мимо него. Она шла в направлении садовой лестницы. Позади нее двигалась вторая темная фигура - шимпира . Рядом с моей ногой в мокрую землю вонзили ступеньку. Я отчаянно хватался за него, заставляя пальцы кровоточить, вытаскивая его и прижимая сумкой к груди. Я попытался представить себе сад вокруг себя. Даже если бы я смог пройти через скрученные ветви, ворота были в пятнадцати секундах бега оттуда, прямо через голый сад. Мне было бы безопаснее здесь, где мои следы не были видны из-за подлеска, и если бы я . . .


Я перестал дышать. Они нашли лестницу. Я слышал, как их шаги эхом разносятся по лестнице. «Они идут за мной» , - подумал я, и все кости в моем теле превратились в воду. Я следующий . Потом кто-то распахнул сетчатую дверь, и прежде чем я успел выбраться, темный профиль Медсестры показался сквозь замерзшую филигрань заснеженных ветвей. Она немного окунулась, чтобы войти в туннель глициний, затем быстро, плавно, словно бегая по невидимым следам, добралась до конца, где и вышла, стоя прямо и в темноте в заснеженном саду камней, подергивая своей огромной головой крошечными движениями, как жеребец нюхает воздух. У нее было белое дыхание - от нее шел пар, словно от какого-то напряжения.


Я не дышал. Она бы почувствовала это, если бы я почувствовал - она была настолько настроена, что почувствовала, как мои волосы встают дыбом, бесконечно малое расширение артерии, может быть, даже потрескивание моих мыслей. Chimpira зависли в дверях, глядя на Кормилица, которая повернула голову первым в моем направлении, а затем сканировать деревья, а затем в направлении , противоположном - к воротам. После минутного колебания она продолжила путь через сад, то и дело останавливаясь, чтобы осмотреться с большой осторожностью. На мгновение, когда она вошла в туннель, она потерялась в снежном вихре, потом я услышал, как она пытается открыть ворота, я услышал, как они открываются с длинным, медленным скрипом. Снег рассеялся, и я мог видеть ее, стоящую неподвижно, размышляя, положив руку на защелку.


'Что это?' - прошипела шимпира , и мне показалось, что я слышу нервозность в его голосе. - Вы что-нибудь видите?


Медсестра не ответила. Она потерла пальцами защелку, затем поднесла их к носу и принюхалась, приоткрыв рот, как будто позволяя запаху распространяться по ее рту. Она просунула голову в ворота и выглянула на улицу, и это поразило меня как молния: ни следов, ни следов на снегу. Она будет знать, что я туда не ходил . . .


Я засунул сверток в пиджак, застегнул молнию, сунул камень в карман и бесшумно двинулся по краю, просто еще одна тень скользнула по деревьям туда, где сломанная решетка безопасности висела на петлях. Окно было таким, каким я его запомнил, приоткрытым, стекло покрылось мхом. Я наклонился так далеко, как только осмеливался, удерживая раму для равновесия, и вытащил себя через чистый участок снега на упавшую ветку, лежавшую у стены. Я постоял на мгновение, покачиваясь, мое горячее, испуганное дыхание вернулось ко мне, поднимая пар по стеклу. Когда я вытер его, мое собственное лицо встретило меня в стекле, и в шоке я чуть не отступил. Медленно, медленно сконцентрируйтесь . Я повернулся и прищурился сквозь подлесок. Она не двинулась с места - все еще была ко мне спиной, все еще отстраненно, неторопливо рассматривала улицу. Chimpira уже вышел из двери и смотрел на нее, спиной ко мне.


Я крошечными шагами приоткрыл окно, приподнял стекло, чтобы оно перестало визжать, и в этот момент, как будто она услышала меня, она отвернулась от ворот и оглянулась в том направлении, в котором пришла, ее голова очень медленно вращалась.


Я не стал ждать. Я просунул ногу в щель и одним толчком влез в дом, пригнувшись в темноте. Я оставался там, потрясенный издаваемым шумом, упершись руками в пол, и ждал, пока звук не утихнет, разносясь эхом по закрытым старым комнатам. Где-то в темноте слева от меня доносились разлетающиеся шаги крыс. Я пошарил в кармане, включил фонарик и, придерживая его рукой, позволил робкому лучу ползти по полу. Комната вокруг меня ожила - маленькая, с холодным полом, выложенным плиткой, и кучей мусора повсюду. В нескольких футах впереди был пустой дверной проем. Луч уходил в него, гладкий и невыразительный, далеко вглубь дома. Я выключил фонарик и пополз, как собака, пробираясь сквозь паутину и пыль, направившись сначала в дверной проем, затем в следующий, углубляясь все глубже и глубже в дом, пока не зашел так далеко в лабиринт комнат, что я был уверен, что они никогда меня не найдут.


Я остановился и оглянулся назад, откуда пришел. Единственное, что я мог слышать, это стук своего сердца. Ты видел меня? Ты видел меня? Ответила только тишина. Откуда-то из темноты доносилась ровная капля-капля, и тоже стоял запах, насыщенный и торфянистый, минеральный запах застрявшей воды и гниения.


Я присел там, тяжело дыша, пока, когда время, казалось, прошло, и я ничего не мог слышать, я осмелился включить факел. Луч играл через груды мебели, бревна, отколовшиеся от потолка, конфетти из гипса и проводку. Я мог бы спрятаться здесь навсегда, если бы мне пришлось. Дрожащими руками я вытащила сверток из куртки. Я ожидал чего-то увесистого, тусклого и похожего на глину, но это было слишком легкое, как будто в нем было бальзовое дерево или сушеная кость. Я засунул пальцы внутрь и обнаружил что-то обернутое скотчем, гладкую поверхность, точно такую же, как у мясной бумаги - толстую и блестящую. Кровь долго не оседала на вощеной поверхности. Некоторое время мне приходилось стоять, опираясь на стену, тяжело дыша через рот, потому что мысль о том, что я держу, была слишком сильной. Я схватился за ленту, схватился за конец и потянул за нее, когда позади себя, далеко в темноте, я услышал безошибочный звук. Металл скрипит о металл. Кто-то толкал окно, через которое я пролезла.


57


Я засунула пакет в пиджак и, вслепую, рванулась вперед, натыкаясь на предметы, мои панические звуки эхом разносились от стен. Из одной комнаты в другую, потом в другую, не думая о том, что я проходил: ряды кимоно, висящие в углу, тихие, как трупы, низкий столик в тени одной комнаты, все еще накрытый для ужина, как если бы все замерзло, когда умерла мать домовладельца. Я был глубоко, глубоко в недрах дома, в бесконечной тьме, когда понял, что не могу идти дальше. Я стоял на кухне с раковиной и плитой в западном стиле на стене. На другой стене, в отличие от предыдущих комнат, была заглушка там, где должен был быть дверной проем, ведущий вперед. Нет выхода. Я был в ловушке.


Страх вздымается из-под моих волос. Я хлестал факелом по стенам, паутине, по облупившемуся гипсовому потолку. Луч скользнул по хлипкой панели шкафа в боковой части комнаты, и я вздрогнул, хватаясь за защелку, выдавливая кончики пальцев, мои ноги в неистовом страхе растирались на полу. Панель открылась с шумом, который эхом разнесся по комнатам позади.


Я воткнула фонарик и увидела, что это не шкаф, а дверной проем, ведущий наверх гниющей лестницы в темноту. Я вошел прямо в проем, осторожно закрыл за собой дверь и спустился на две ступеньки, цепляясь за шаткие перила. Опустившись на корточки, я посветил фонариком. Это был небольшой подвал, может быть, продовольственный магазин, примерно пять на десять футов, стены из толстого камня. На уровне головы проходили стеллажи на ржавых кронштейнах, на которых стояли десятки старых стеклянных банок, содержимое которых побурело. Ниже лежала безмолвная толстая кожа бледно-розовых водорослей. Лестница вела прямо в застоявшееся внутреннее озеро.


Я снова посмотрел на дверь с закрытой панелью, вытянув уши в темных комнатах, через которые я прошел. Тишина. Я стоял на ветке - я не мог оставить никаких следов под окном, и мой след будет невозможно увидеть сквозь подлесок. Может, они меня совсем не слышали. Может, они просто изо дня в день проверяли все окна. «Пожалуйста, да , - подумал я. Пожалуйста . Я повернулся и поиграл лучом по подвалу. Из небольшой трещины на изображении правой стены вытекала слабая струйка коричневой воды - именно об этом мне рассказывал Джейсон: трубы на улице, треснувшие в результате землетрясения и заполнившие подвал: зеленые и медные. отметки приливов и отливов отметили изменение уровня воды на протяжении многих лет. Луч скользил по невысокой кирпичной арке. Я наклонился к коже на воде и протянул фонарик, направляя свет вверх. Это был туннель, затопленный на дюйм до потолка, ведущий вглубь дома. Было бы невозможно -


Я напрягся. Громкий грохот эхом разнесся по комнатам позади, как если бы неплотно прилегающая решетка на окне сорвалась с якоря.


Я начал задыхаться от страха, мой рот был открыт, как у собаки. Держа факел перед собой, как оружие, я бросился в воду, заставляя его качаться вокруг меня, как будто я толкал живот спящего, тревожа вещи, которые были неподвижны в течение многих лет. Было холодно. У меня сжалась челюсть, и я подумал о зубах, загадочных плавниках и ртах, а также о том, что это был дом чего-то. Я подумал о японском гоблине-вампире Каппе, плавающем хищнике, который хватал неосторожных пловцов за пятки, высасывал из них кровь и выбрасывал их пустые, выбеленные шелухи на берегу реки. Слезы страха выступили у меня на глазах, пока я продолжал путь.


Я остановился у дальней стены и оглянулся назад, откуда пришел. Вода вокруг меня медленно перестала плескаться, и воцарилась тишина. Единственным звуком был панический шорох моего дыхания, отскакивающего от стен.


Затем в тишине раздался еще один грохот. Еще больше переворачивается мебели. Я в отчаянии оглядела подвал, волнообразный свет факела заставлял желтоватый потолок то падать, то терять фокус. Спрятаться было негде, негде . . . Арка! Я согнул колени и погрузился в воду, пока мои плечи не погрузились в воду, а подбородок почти касался поверхности воды. Некоторые из банок вокруг меня с упругим хлюпающим звуком порвали кожу и исчезли из памяти в воде внизу, унося с собой потемневшие гранулы маринованных слив, риса и маленьких незрячих рыбок. Я просунул руку в темные глубины туннеля, перекатывая ее в сторону, разжимая и сомкнув пальцы, так что они царапали слизистую крышу. Только когда я выпрямил руку и крепко прижался щекой к стене, я почувствовал, как поднимается потолок, моя рука поднимается в воздух. Я вытащил руку и посветил на нее фонарем. Как долго это было? Может, дюймов двадцать пять, тридцать? Недалеко. Не так уж и далеко. Бешено дрожа, я снова посмотрел на лестницу, на хлипкую дверь из панелей.


Откуда-то неподалеку, может быть, даже с кухни, раздался еще один грохот. У меня не было выбора. Я вытащила сверток и плотно завязала ручки сумки, полностью запечатав ее, затем засунула обратно в куртку, которую застегнула на молнию до шеи. При этом я потерял хватку на фонаре. Он выскользнул из моих онемевших пальцев и приземлился на кожу, луч попал в ближайшую стену в виде искаженного овала. Я схватился за него, взял, начал поднимать, но потерял хватку и снова уронил. На этот раз кожа накренилась, факел наклонился вперед, шлепнув его в воду, его луч качнулся сквозь гниющие розовые колонии организмов, отбрасывая их кружевные тени на стены. Я бросился за ним, замахиваясь на него, моя рука медленно двигалась под водой, поднимая облака пыли под поверхностью, но факел бесшумно ушел прочь, лениво вращаясь, его слабое желтое свечение уменьшилось до простого проблеска. Потом - хуйня . Совсем рядом со мной что-то маленькое, но тяжелое упало в воду и поплыло.


Слезы навернулись ужас в моих глазах. Факел. Факел. Не нужно. Не нужно. Вы можете без него обойтись. Что , что в воде? Ничего такого. Крыса. Не думай об этом. В верхней части лестницы, тонкий свет просачивался вокруг трещины в панели. Я услышал мужской голос, низкий и серьезный, и над ним горячее конским дыханием медсестры двигается вокруг кухни, как будто она осматривала его, пытаясь пахнет , что пришло через него.


Перестань думать, и ты умрешь . Я втянул воздух, положил руки на стену, согнул колени и рухнул лицом вниз в смолистый туннель.


Ледяная вода заполнила мои уши, мой нос. Я протянул руки и попытался встать, врезаясь в кирпичи, задевая локти, спотыкаясь в парящем мраке. Внутри меня раздался неземной шум, мой собственный голос, стонущий от страха. Какой путь? Какой путь? Где заканчивалась арка? Где? Казалось, это будет продолжаться вечно. Как только я думал, что у меня перехватит дыхание и все будет кончено, моя рука взлетела с потолка над водой, и я пошел за ней, царапая голову, отчаянно толкаясь вперед, в надежде на воздух. Я всплыл, меня рвало, меня плевало, моя голова болезненно уткнулась в потолок. Я не мог встать прямо, но если согнуть колени и повернуть шею боком, то места будет достаточно - четырех- или пятидюймовый промежуток между водой и кирпичной кладкой - чтобы дышать.


Дышать. Дышать!


Я не знаю, как долго я был там или в каком кризисном состоянии находилось мое тело - может быть, я упал в обморок или впал в состояние фуги - но когда я стоял, дрожа, только настойчивое биение моего сердца для компании, так громко, что звучало в несколько сотен раз больше своего размера, размером с сам дом, что-то, холод или страх, унесло мое сознание и медленно выкачало его из-под моей досягаемости вниз по длинному безмолвному туннелю, пока я не превратился в ничто, ничто кроме глухого глухого пульса в месте без географии, без границ и без физических законов. Я парил в вакууме, не осознавая ни времени, ни существования, лениво покачиваясь, как космонавт в вечности, и даже тогда, когда прошло тысячелетие, и я заметил слабый розоватый свет, проходящий через воду слева от меня - сияющая медсестра факел на нем - я не паниковал. Я наблюдал за собой с другого места, видя свое замерзшее лицо, плывущее по водорослям, мои синие губы, мои наполовину опущенные веки. Даже когда свет ушел и, в конце концов, через целую вечность в комнатах наверху раздались удаляющиеся шаги, я оставался абсолютно неподвижным, современная Алиса, моя голова была наклонена набок, мне было тесно и так отчаянно холодно, что я думал, что мое сердце замерзнет, и окаменейте меня там, в метрах под землей.


58


На рассвете, когда первые лучи света пробегали по саду, когда в доме было много часов молчания, я подошел к открытому окну. Я так онемела от холода, что мне потребовались часы, чтобы ползти назад. Каждый дюйм был битвой с соблазнительной летаргией холода, но, наконец, я был здесь. Я осторожно выглянул, мое сердце тупо колотилось, уверенная, что медсестра набросится на меня из какого-нибудь тайного логова. Но в саду царила тишина, жуткий кристальный мир, такой же тихий и тихий, как корабль, оставленный во льду. Все было покрыто маленькими бриллиантами из замороженных капель, сюрреалистичными на фоне снега, как ожерелья, разбросанные среди деревьев.


Вылезание из окна утомило меня. Я упал в снег и долгое время был слишком оцепенел, чтобы делать что-либо, кроме как сидеть там, где приземлился, пьяно рухнул на ветку с сумкой для переноски у моих ног и смотрел вдаль на этот безмолвный зимний мир.


Что здесь произошло? Что произошло? Все окна в галерее были выбиты, ветки на деревьях сломаны, ставни висели на петлях, время от времени скрипя.


Такие красивые капли на ветвях . . . В свете зари мой разум двигался медленно. Так прекрасно. Я посмотрел на деревья вокруг каменного фонаря, на участок сада, который так очаровал Ши Чонгминга. Во мне мечтательно открывался медленный бутон узнавания. На ветки брызнули застывшие капли крови и ткани, как будто там что-то взорвалось. Каменный фонарь был перекинут, как выцветшая бумажная цепочка . . . Смутное воспоминание о фотографии из газеты: безымянная жертва-японец, внутренности которого катятся под машиной.


Джейсон . . .


Я смотрел на то, что осталось от него, казалось, часами, пораженный узорами - косами и меховыми мехами, маленькими свитками, похожими на рождественские украшения. Как это могло выглядеть так красиво? Подул ветер, сотрясая снежинки, проливая кровь из ветвей. Ветер грохотал через разбитые стекла галереи и кружился по коридору. Я представил себя сверху, я представил, что смотрю вниз на сад, на все червеобразные дорожки и заросли, я представил, как будет выглядеть кровь, ореол вокруг каменного фонаря, а затем, когда я отодвинулся еще дальше, я увидел крышу дома, его красная черепица блестела на тающем снегу, я увидел переулок с одинокой старухой, стригущей его в башмаках, я увидел плакат с Микки Рурком, затем всю Такаданобабу, «поле высоких лошадей» , и Токио, сверкающий и сверкающий рядом с заливом, Япония, как стрекоза, цепляющаяся за край Китая. Великий Китай. Я продолжал, продолжал и продолжал, пока у меня не закружилась голова, не накатились облака, я закрыл глаза и позволил небу, ветру или луне поднять меня и унести.


59


Изображение отсутствует


Нанкин, 21 декабря 1937 г.


Я не знаю, как долго мы спотыкались между деревьями в отчаянном бегстве, когда снег шел за нами. Мы продолжали и продолжали. Мне пришлось тянуть Шуджин большую часть пути, потому что она быстро вымоталась и умоляла меня остановиться. Но я был безжалостен, одной рукой тащил ее, другой - тележку. Мы шли все дальше и дальше в лес, и звезды вспыхивали между деревьями над головой. Через несколько минут звук мотоцикла затих, и нам остались только звуки нашего дыхания на пустынной горе, тихой, как гора-призрак. Но я не был готов остановиться. Мы прошли мимо огромных существ в темноте, сгоревших и заброшенных останков красивых вилл, огромных разграбленных террас, покрытых сасанаквой, разрушенных, слабый запах их золы висел между деревьями. Мы пошли дальше, пробираясь по снегу, гадая, не лежат ли в темноте и мертвые.


Затем, по прошествии долгого времени, когда мы, казалось, поднялись на полпути к небу, а солнце уже поднимало красные рассветные лучи над горой, Шуджин крикнула позади меня. Я повернулся и увидел, что она прислонилась к камфорному дереву, положив руки на живот. «Пожалуйста, - прошептала она. 'Пожалуйста. Я не могу ».


Я соскользнул к ней по склону, схватив ее за локоть, когда ее колени подкосились, и она провалилась в снег. - Шуджин? - прошипела я. 'Что это? Это начало?


Она закрыла глаза. «Я не могу сказать».


'Пожалуйста.' Я пожал ей руку. «Сейчас не время стесняться. Скажи мне - это все?


«Я не могу сказать», - яростно сказала она, ее глаза распахнулись и остановились на моих. «Потому что я не знаю. Вы не единственный человек, мой муж, у которого никогда раньше не было детей ». Ее лоб был влажным от пота, ее дыхание витало в воздухе. Она обвила себя руками в снегу, свернувшись в нем, устроив странное маленькое гнездышко. «Я хочу лечь», - сказала она. «Пожалуйста, позволь мне лечь».


Я уронил тележку. Мы поднялись так высоко, что огни Нанкина были не более чем красным пятном на рассветном небе. Мы вышли на небольшую ровную площадку, скрытую от нижних склонов густыми ореховыми, каштановыми и вечнозелеными дубами. Я отошел на несколько ярдов и прислушался. Я ничего не слышал. Ни мотора мотоцикла, ни мягких шагов по снегу, только свист воздуха в ноздрях и щелканье челюстью, когда я работал зубами. Я поднялся по склону и прошел по большому кругу, каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы прислушаться к огромной глотающей тишине среди голых ветвей. Уже начинало светать, и слабые лучи, проникающие сквозь деревья, падали на что-то примерно в двадцати футах ниже по склону, наполовину утопающее в листьях, забытое и покрытое мхом. Это была огромная каменная статуя черепахи, ее морда и панцирь были засыпаны снегом. Великий символ мужского долголетия.


Мое сердце поднялось. Мы должны быть возле храма Лингу! Даже японцы считают святыни священными - на наши места поклонения не сбрасывались бомбы. Если это должно было быть место, где наш ребенок появился в мире, то это было благоприятным местом. Может, безопасный.


«Иди сюда, за эти деревья. Я построю тебе приют ». Я перевернул тележку на бок и вытащил все одеяла, плотно уложив их под тележку. Я ввел Шуджин внутрь, уложил ее в кровать и дал ей сломанные сосульки с деревьев, чтобы утолить ее жажду. Затем я перешел на другую сторону и забросил снег на тележку, чтобы его не было видно. Когда она устроилась, я на некоторое время присел рядом с ней на корточки, кусая пальцы и глядя из-за деревьев туда, где с каждой секундой становилось все светлее. На склоне горы было совершенно тихо.


- Шуджин? - прошептала я через некоторое время. «Ты в порядке?»


Она не ответила. Я подошел к телеге и прислушался. Она дышала быстро, крохотным свистом воздуха, приглушенным в ее лесной постели. Я сняла кепку и подошла к тележке, проклиная себя за то, что так мало знала о родах. Когда я росла, это была провинция матриархов, суровых сестер моей матери. Мне ничего не сказали. Я невежественен. Блестящий современный лингвист, ничего не знающий о рождении. Я положил руку на тележку и прошептал: «Пожалуйста, расскажи мне. Вы думаете, что наш ребенок… - я замолчал. Слова слетели с моего рта без раздумий. «Наш ребенок» , - сказал я. Наш ребенок.


Мгновенно Шуджин ухватилась за это. Она испустила долгий, протяжный крик. 'Нет!' она рыдала. - Нет, вы это сказали. Вы сказали это! Она вытащила тележку и высунула голову: растрепанные волосы, слезы на глазах. 'Оставлять!' она лихорадочно закричала. 'Оставьте меня. Встань и уходи. Уходи.'


'Но я-'


'Нет! Какое несчастье ты навлек на нашу лунную душу!


«Шуджин, я не собирался…»


«Уходи сейчас же!»


'Пожалуйста! Говорите тише.'


Но она не слушала. « Уходи со своими опасными словами! Убери от меня свои проклятия » .


'Но-'


'Теперь!'


Я вцепился ногтями в руки и закусил губу. Каким же я был дураком. Как легкомысленно рассердить ее! И в такое время! Наконец я вздохнул. «Очень хорошо, очень хорошо». Я отступил на несколько футов сквозь деревья. «Я буду стоять здесь, здесь, если я тебе понадоблюсь». Я повернулся к ней спиной и смотрел на рассветное небо.


'Нет! Дальше! Идти дальше. Я не хочу тебя видеть ».


'Очень хорошо!'


Неохотно я сделал еще несколько неуклюжих шагов по снегу, пока склон горы не закрыл меня из виду. Я уныло рухнул на землю, ударившись костяшками пальцев по лбу. В лесу было так тихо, так тихо. Я опустил руку и огляделся. Стоит ли мне попытаться найти помощь? Может быть, в одном из домов найдется кто-нибудь, кто сможет приютить. Но в репортажах по радио говорилось, что все эти дома были разграблены еще до взлома восточных ворот. Единственные люди, с которыми я мог бы столкнуться, были бы офицеры японской армии, хозяева в заброшенных особняках, опьяненные разграбленными винными магазинами.


Я выпрямился и немного отошел от деревьев, чтобы понять, что еще было поблизости. Я отодвинул ветку, сделал шаг вперед, и у меня перехватило дыхание. На мгновение о Шуджин забыли. Мы так высоко забрались! Солнце поднималось за гору, розовое и покрытое пеплом от далеких костров, а дальше по склону, посреди деревьев, яркая глянцевая голубизна мавзолея Сунь Ят-сена сияла на фоне снега. Если повернуть на восток, между горами я смогу увидеть проблески жаждущих желтых равнин дельты, уходящих в туманные горизонты. Подо мной городской бассейн тлел, как вулкан, над Янцзы нависала черная пелена дыма, и я с замиранием сердца увидел, что все было так, как я предполагал: река у Мейтана была в хаосе - я мог видеть бомбили лодки и валялись в грязи сампаны. Старый Лю был прав, когда сказал, что идти на восток.


Когда я стоял там, с солнцем на плечах и со всем Цзянсу, раскинувшимся подо мной, у меня возник внезапный всплеск неповиновения, внезапная яростная решимость, что Китай должен выжить, как тот Китай, в котором я вырос. Белая роса и кукурузный дождь продолжали жить, утки всегда гнали по полям в сумерках, чтобы каждое лето появлялись листья лотоса, такие густые, что можно было бы поверить, что можно ходить по прудам, балансируя на одних только листах. Что китайский народ будет продолжать, что сердце моего ребенка навсегда останется китайцем. Когда я стоял на горе, в первых лучах рассвета, с приливом гордости и ярости, я поднял руку к небу, отваживаясь любому злому духу, который хотел прийти и забрать моего сына. Мой сын, который будет сражаться, как тигр, за сохранение своей страны. Мой сын, который был бы сильнее, чем я когда-либо был.


«Смею тебя», - прошептал я небу. «Да, смею тебя».


60


Никогда нельзя предугадать, что будет в заголовках. Большинство улик, окружающих место преступления в Такаданобабе, указывало на одну виновную сторону: Огава, так называемое чудовище Сайтамы. И все же по той или иной причине (возможно, вы могли бы простить нервозность задействованных журналистов) эта деталь никогда не была широко освещена в газетах. Ее привели на допрос, но быстро и таинственным образом отпустили, и по сей день она живет на свободе где-то в Токио, время от времени мелькают за дымными стеклами быстро движущегося лимузина или заходят в здание глубокой ночью. Ошибочно недооценивать связи между якудза и японской полицией.


Тем временем убийство Джейсона Уэйнрайта, как я позже узнал, его звали, стало популярным в новостях и оставалось там в течение нескольких месяцев. Это произошло потому, что он был хорошо образован и в Японии был красивым западным жителем. Истерия охватила штат Массачусетс его матери. Были обвинения в некомпетентности полиции, коррупции и влиянии мафии, но ничего, что бы ни к чему не привело, особенно к Фуюки и Чудовищу Сайтамы. Команды семейных адвокатов в костюмах прилетели на джумбо Thai Air, но независимо от того, за какие ниточки они пытались натянуть, какие деньги предлагались, никто не рассказывал о жизни Джейсона за несколько месяцев до убийства. Так и не была найдена таинственная женщина, звонившая его матери за день до его смерти.


Но, вероятно, больше всего внимание публики привлек ужас места преступления. Это было то, чем медсестра украсила каменный фонарь. Это был образ семьянина Уэйнрайтов, который только что вылетел из самолета из Калифорнии, стучит в дверь, все еще сжимая в кармане дорожную сумку Samsonite, зубную щетку для самолета и квитанцию такси, а снег падает на его костюм. Это была мысль о том, что он увидел, когда не получил ответа и решил пройти несколько футов по переулку, где были открыты две ржавые садовые ворота.


Меня не было из дома всего полчаса. Я прокрался через ворота, взял сумку из переулка и пошел в общественные бани на другой стороне улицы Васэда. Когда человек Уэйнрайтов разбирался в змеевидных кольцах вокруг каменного фонаря, когда кровь сливала с его лица, когда он упал на колени в поисках носового платка, я был всего в сотне ярдов от меня, сидя на корточках на маленьком зеленом каучуковом покрытии. стул перед душем по колено, дрожа так сильно, что у меня колени стучали. Десять минут спустя, когда он, пошатываясь, вышел на улицу, подняв руку, чтобы поймать такси, я был в другом такси по дороге в Хонго, сидел на краю сиденья, с мокрыми волосами, в кардигане, обернутом вокруг меня.


Я смотрел в окно такси, на заваленный снегом, на странный свет, который отражался в лицах женщин, осторожно пробирающихся по тротуарам под зонтиками пастельных тонов. Меня охватило непреодолимое ощущение одиночества этого города - триллион душ в своих спальнях, высоко в оконных скалах. Я подумал о том, что находится под всем этим - я подумал о электрических кабелях, паре, воде, огне, поездах метро и лаве в кишках города, о подземном грохоте поездов и землетрясениях. Я подумал о забетонированных мертвых душах с войны. Самое высокое и наиболее посещаемое здание в Токио, Sunshine Building, стояло над местом казни премьер-министра Японии и всех ее военных преступников. Мне казалось таким странным, что никто не знал, что со мной только что произошло. Никто не подошел ко мне и не сказал: « Где ты был всю ночь? Что это в твоем рюкзаке? Почему вы не пошли в полицию? «Я смотрел в зеркало заднего вида в глаза таксисту, уверенный, что он изучает мое лицо.


Я приехал в Тодай сразу после девяти. Поднялась метель, и снег покрыл все припаркованные машины и вершины фонарных столбов. Akamon , огромные красные лакированные ворота у входа Todai, были виден только как колеблющийся красным всплеск в белом, прерывистом пламени в пурге. Охранник в черной куртке провел меня через ворота, и такси проехало носом по подъездной дорожке, пока из белого света не появился свет, а затем еще больше, и, наконец, Институт социальных наук, поднявшийся перед нами, зажег и позолоченный, как сказочный замок.


Я попросил водителя остановиться. Я заправил воротник пальто и вышел, постоял некоторое время, глядя на здание. Прошло четыре месяца с тех пор, как я впервые приехал сюда. Четыре месяца, и теперь я знаю намного больше. Я знал все - я знал весь мир.


Постепенно я заметил недалеко от меня темную фигуру, маленькую, как ребенок, совершенно неподвижно стоящую на снегу, неуловимую и дрожащую, как привидение. Я всмотрелся в это. Ши Чонгминг. Как будто мои мысли вызывали его, но выполняли работу без энтузиазма, поэтому вместо настоящего Ши Чонгминга из плоти и крови я создал только этого водянистого полу-человека.


«Ши Чонгминг», - прошептала я, и он повернулся, посмотрел и улыбнулся. Он подошел ко мне, медленно материализуясь из белого, как эволюционирующий призрак. На нем было пальто, и его пластиковая рыбацкая шляпа была спущена на волосы.


«Я ждал тебя», - сказал он. Его кожа в странном свете выглядела как бумага и неаккуратная: на его лице и шее были пятна размером с пенни. Я видел, что его куртка была туго застегнута на шее.


'Как ты узнал?'


Он поднял руку, чтобы меня замолчать. 'Я не знаю. А теперь иди и согрейся. Нехорошо долго оставаться в снегу ».


Я последовал за ним по ступеням. Внутри института было тепло, перегрето, и мы волочили по полу тающие снежинки. Он закрыл дверь офиса, надел очки и начал делать комнату уютной. Он включил обогреватель и приготовил мне чашу дымящегося чая. «Твои глаза», - сказал он, когда я опустил сумку и опустился на пол на колени, инстинктивно приняв позу сэйдза , как будто это согрело бы меня, если бы я так сдерживался, держа горячий чай обеими руками. 'Вы нездоровы?'


«Я . . . Я жив.' Я не мог перестать стучать зубами. Я зарылась лицом в сладкий пар. Пахучий запах рисового чая. Пахло Японией. Я сидел несколько минут, пока дрожь не утихла, затем посмотрела на него и сказала: «Я узнала».


Ши Чонгминг остановился, подняв ложку над чайником. 'Скажите, пожалуйста, еще раз.'


«Я узнал. Я знаю.'


Он позволил ложке упасть в чайник. Он снял очки и сел за свой стол. «Да», - устало сказал он. «Да, я думал, что ты».


'Ты был прав. Все, что вы мне сказали, было правильным. Вы, должно быть, все время знали. Но я этого не сделал. Это не то, чего я ожидал. Нисколько.'


'Нет?'


«Нет, это то, что у Фуюки было долгое время. Может, годами ». Мой голос становился тише и тише. «Это ребенок. Мумифицированный младенец.


Ши Чонгминг замолчал. Он повернул голову в сторону, и на мгновение его рот двигался вверх и вниз, как будто он читал мантру. Наконец он закашлялся и убрал очки в потрепанный синий футляр. «Да», - сказал он наконец. 'Да, я знаю. Это моя дочь ».


61


Изображение отсутствует


Нанкин, 21 декабря 1937 г.


И сейчас невыносимо думать об этом: думать об этом единственном моменте ясного покоя, ясной надежды. Как все было очень тихо в те несколько секунд до того, как крики Шуджин эхом разнеслись по лесу.


Я рассеянно огляделась, как будто кто-то случайно упомянул мое имя, нахмурившись в воздухе, как будто я не знал, что я слышал. Затем она снова закричала, коротко вскрикнула, как собака, которую бьют.


- Шуджин? Я погрузился в транс, отодвигая ветви и пробираясь сквозь деревья. Может, рождение было ближе, чем я ожидал. - Шуджин?


Без ответа. Я пошел. Я взобрался на склон и набрал скорость, перейдя на оцепеневшую рысь обратно на то место, где я сидел. - Шуджин? Тишина. - Шуджин? Мой голос стал громче, в меня нарастала паника. - Шуджин. Ответь мне.'


Ответа не было, и теперь меня охватил настоящий страх. Я бросился бежать вверх по склону. «Шуджин!» Мои ноги соскользнули, сосны сбросили на меня свой мягкий снег. « Шуджин! '


У подножия дерева стояла тележка, а вокруг нее были разбросаны наши одеяла и вещи. К деревьям уходили приглушенные следы. Я свернула на них, мои глаза слезились, я пригнулся, когда голые ветки хлестали меня по лицу. След проехал еще несколько ярдов, затем изменился. Я затормозил в снежной шквале, тяжело дыша, сердце бешено колотилось. Здесь рельсы стали шире. Вокруг меня на несколько футов растянулся участок рваного снега, как будто она упала на землю от боли. Или как будто произошла борьба. Что-то наполовину лежало у моих ног. Я присел, схватил его и перевернул в руках. Тонкий кусок ленты, потертый и порванный. Мои мысли замедлились, меня охватил ужасный страх. К ленте были прикреплены два жетона Императорской армии Японии.


« Шуджин! Я вскочил. ' ШУ - ДЖИН ?'


Я ждал. Мне ничего не вернулось. Я был один среди деревьев, и только слышно было мое дыхание и пульс. ' Shujin! Слово отразилось на деревьях и медленно исчезло в лесах. Я обернулся в поисках разгадки. Они были где-то там, японцы, держали Шуджина, приседали и точили штыки, обрамляя меня своими кровоточащими глазами, где-то за одним из тех деревьев . . .


Совсем рядом со мной кто-то затаил дыхание в тишине.


Я резко развернулся, приседая, вытянув руки, готовый прыгнуть. Но там не было ничего, только деревья, черные и покрытые мхом, с сосульками, капающими по ветвям. Я вдыхал и выдыхал через нос, мои уши напрягались, прислушиваясь к любому звуку. Кто-то там был. Очень близко. Я услышал шепот сухих листьев, шорох примерно в десяти футах от того места, где опускалась земля, затем треск ветки, внезапный механический звук, и японский солдат вышел из-за дерева.


Он не был одет для боя - его перепончатый стальной шлем висел на поясе вместе с подсумками для боеприпасов, а его звания оставались на своих местах. Он держал в руках не винтовку, а киноаппарат, объектив направил мне прямо в лицо. Он жужжал, рукоятка крутилась из стороны в сторону. Шанхайский кинооператор. Я узнал его сразу. Человек, снимавший подвиги солдат в Шанхае. Он снимал меня.


Несколько секунд мы стояли в тишине, я смотрела на него, объектив неотрывно смотрел на меня. Затем я бросился вперед. « Где она? Он сделал шаг назад, камера была на его плече, и в этот момент, еще дальше по тропе, я услышал голос Шуджин, сладкий и хрупкий, как фарфор.


"Чонгминг!"


Спустя годы я буду вспоминать этот звук. Я буду мечтать об этом, я услышу это в холодных белых просторах моих будущих снов.


"Чонгминг!"


Я отшатнулся от оператора к деревьям, снег почти до колен, слепо следуя ее голосу. 'ШУДЗИНЬ!'


Я продолжал путь со слезами на глазах, готовый к тому, чтобы пуля пролетела в воздухе. Но смерть была бы легкой по сравнению с тем, что случилось потом. Впереди в морозном воздухе доносилось характерное звяканье штыковой лягушки. А потом я их увидел. Они стояли в сотне футов дальше по козьей тропе, двое из них в своих горчичных шинелях, повернулись ко мне спиной и смотрели на что-то на земле. Мотоцикл прислонился к старой черной сосне. Один из мужчин повернулся и нервно взглянул на меня. Его капюшон был натянут на полевую фуражку: он тоже был одет не для боя, но его штык был воткнут в винтовку. На его лице была линия крови, как будто Шуджин поцарапала его во время борьбы. Пока я смотрел на него, он от стыда опустил глаза. Я мельком увидел, кем он был, не более чем подростком, который не спал на амфетаминах, измученный до ничего, кроме клубков обнаженных нервов. Он не хотел там быть.


Но затем был другой мужчина. Сначала он не повернулся. Позади него, у дерева, Шуджин лежала на спине в снегу. Одна из ее туфель оторвалась, босая ступня посинела на снегу. Она прижимала к груди небольшой нож с лаковой ручкой. Это был маленький острый нож для фруктов для нарезания кубиков манго, и она держала его обеими руками, указывая на мужчин.


«Оставь ее», - крикнул я. 'Отойди.'


Услышав мой голос, другой мужчина затих. Его спина, казалось, росла - становилась все больше. Он очень медленно повернулся ко мне лицом. Он был невысокого роста, всего моего роста, но глаза его казались мне очень ужасными. Я перешел на рысь, а затем на шаг. Единственная позолоченная звезда на его фуражке вспыхнула на солнце, его пальто с меховым воротником было расстегнуто, рубашка разорвана, и теперь я увидел, что это, должно быть, его жетоны, которые я нашла. Он был достаточно близко, чтобы я почувствовал запах сладкого саке вчерашнего вечера в его поту и запах чего-то застрявшего и старого, исходящий от его одежды. Его лицо было влажным, болезненно-серым от пота.


И в тот момент я знал о нем все. Все о запятнанных бутылках, выстроенных на шелковой фабрике. Пестик, ступка, бесконечные поиски . . . Для лечения. Это был больной, которого нельзя вылечить с помощью армейской медицины, больной, достаточно отчаявшийся, чтобы попробовать что-нибудь - даже каннибализм. Yanwangye Нанкина.


62


Когда она умерла, ребенок не был очень старым. К ней все еще был прикреплен сантиметр пуповины. Высохшая, коричневая и мумифицированная, она была такой легкой, что я легко держал ее на ладонях, легкой, как птица. Она была крошечной. Ужасно низкорослый. Мятое смуглое лицо новорожденного. Ее руки были заморожены - они вытянулись над головой, как будто она тянулась к кому-то в тот момент, когда ее мир остановился.


Ее ноги исчезли, как и большая часть ее нижней части. То, что осталось, было порезано, изрезано и поцарапано Фуюки и его медсестрой. Большая часть ее была утомлена, потому что богатый старик настаивал на своей фантазии о бессмертии. Она не могла выбрать, кто смотрит на нее или держит в руках. Она не могла удержаться от того, чтобы оставаться в резервуаре, лицом к глухой стене, беспомощной передвигаться и ждать . . . за что? Чтобы кто-то подошел и повернул ее лицом к свету?


Если бы я не нашел ее, сад, возможно, был бы тем местом, где она осталась бы навсегда, одна в темноте, только с крысами и меняющимся покровом из листьев для компании, застывшей в вечности - движущейся в неправильном направлении. Она бы исчезла под снесенным домом, и вместо дерева над ней вырос бы небоскреб, и это стало бы ее последней могилой. В тот момент, когда я развернул сумку и открыл сверток, я точно понял, что Ши Чонгминг был прав: прошлое - это взрывчатка, и как только его осколки попадут в вас, они всегда, всегда будут пробираться к поверхности.


Я сидел в его кабинете с открытым ртом и смотрел в точку прямо над его головой. Воздух в комнате казался затхлым и мертвым. - Ваша дочь ?


«Взятый им на войне. В Нанкине ». Он прочистил горло. «Как вы думаете, кто будет показан в фильме, если не Дзюнзо Фуюки и моя жена?»


'Ваша жена?'


'Конечно.'


- Фуюки? Он был там ? Он был в Нанкине?


Ши Чонгминг открыл ящик стола и что-то бросил на стол. Две плоские бирки с гравировкой, прикрепленные к стареющей желтеющей полосе портновской ленты. Поскольку они не были на цепи, мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать в них солдатские жетоны. Я поднял их и потер пальцем по поверхности. Кандзи было ясно. Зима и дерево. Я посмотрел на него. «Дзюнзо Фуюки».


Ши Чонгминг не ответил. Он открыл шкафы, которые пересекали стены, и указал на них. Каждая полка была забита стопками и стопками бумаги, пожелтевшей, разорванной и скрепленной вместе, скрепленной лентой, веревкой, скотчем и скрепками. «Дело моей жизни. Моя единственная забота за последние пятьдесят лет. Внешне я профессор социологии. Внутри я работаю только для того, чтобы найти свою дочь ».


«Ты не забыл», - пробормотал я, глядя на стопки бумаг. «Вы никогда не забыли Нанкин».


'Никогда. Как ты думаешь, почему я так хорошо говорю по-английски, если не для того, чтобы найти свою дочь и однажды рассказать миру? » Он вытащил пачку бумаг и с глухим стуком уронил ее на стол. «Можете ли вы представить себе, через какие извилины я прошел, сколько времени мне потребовалось, чтобы выследить Фуюки? Подумайте о тысячах стариков в Японии по имени Дзюндзо Фуюки. Здесь я стою, маленький человечек, которого уважают во всем мире за мою работу в области, которая не представляет для меня интереса, вообще ничего, области, которая имеет единственную особенность быть единственной областью, которая адекватно покрывает мою истинную цель и дает мне доступ к эти записи ». Он протянул мне верхний лист бумаги. Фотокопия с печатью библиотеки военной истории Национального агентства обороны. Теперь я вспомнил, как несколько недель назад видел штамп на некоторых бумагах в его портфолио. - Рекорды отрядов Имперской Армии. Копии. Оригиналы - по крайней мере, те, которые пережили пересылку из США в США во время оккупации - очень хорошо защищены. Но мне повезло - после долгих лет апелляций мне наконец-то предоставили доступ к записям, а потом я нашел то, что мне было нужно ». Он кивнул. 'Да. В 1937 году в Нанкине был только один лейтенант Дзюнзо Фуюки. Только один. Yanwangye Нанкина. Дьявол - хранитель ада. Человек, который охотился за человеческой плотью, чтобы вылечить себя ». Он потер лоб, сморщивая кожу. «Как и все другие солдаты, как почти каждый гражданин Японии, вернувшийся из Китая после войны, Фуюки принес с собой коробку». Ши Чонгминг протянул руки, чтобы указать форму и размер. «Висящий у него на шее».


«Да», - сказал я слабым голосом. Я это вспомнил. Белая церемониальная коробка, освещенная и выставленная в коридоре квартиры рядом с Токийской башней. Он должен был вернуть в Японию прах товарища-солдата, но прах Фуюки использовался для чего-то другого.


«И с этим ребенком он принес еще кое-что». Ши Чонгминг грустно смотрел на стопки и стопки бумаги. «Он принес горе родителя. Он потащил за собой линию . . . линия отсюда, - он приложил руку к сердцу, - от этого места до вечности. Линия, которую нельзя ни перерезать, ни стряхнуть. Никогда.'


Мы оба долго молчали. Единственными звуками были деревья за окном, которые двигались на ветру, время от времени наклоняясь, чтобы легко провести пальцами по стеклу. Наконец Ши Чонгминг вытер глаза и поднялся на ноги, медленно, слегка согнувшись, прошел через знакомые места, проторенные дорожки между несколькими предметами мебели. Он вкатил проектор в центр комнаты, подключил его к розетке и неуклюже подошел без палки к тому месту, где у окна стоял небольшой переносной экран. Он скатил ее и прикрепил к основанию подставки. «Вот она», - сказал он, открывая нижний ящик и вынимая банку с ржавой пленкой. Он открыл ее. «Впервые кто-то увидел это. Я до сих пор уверен, что человек, снимавший это, раскаивался. Я уверен, что он раздал бы это по возвращении в Японию - даже если бы это означало его смерть. И все же он мертв, а вот и фильм. По сей день охраняется мной ». Он покачал головой и криво улыбнулся. «Какая ирония».


Когда я промолчал, он шагнул вперед и протянул мне канистру, чтобы я заглянул внутрь.


«Ты собираешься мне это показать», - прошептала я, глядя на фильм. Вот и все: проявление слов из оранжевой книги, свидетельство, которое я искал все эти годы, доказательство того, что я ничего не изобрел - не придумал ни одной детали, одной чрезвычайно важной детали.


'Да. Вы думаете, что знаете, что вы почувствуете по поводу этого фильма, не так ли? Вы изучали Нанкин в течение многих лет и прочитали все отчеты о нем. Ты сто раз крутил в голове этот фильм. Вы думаете, что знаете, что увидите, и думаете, что этого будет достаточно. Не так ли?


Я ошеломленно кивнул.


«Что ж, ты ошибаешься. Вы увидите нечто большее, чем это ». Он надел очки и зашнуровал пленку в проектор, наклонившись поближе к машине, чтобы продвинуть пленку через ее сложные механизмы. «Вы увидите это и многое другое. Каким бы уродливым ни был этот поступок, каким бы уродливым ни был нанкинский янванге , кто-то в этом фильме еще более уродлив ''.


'Кто?' - слабо сказал я. "Кто хуже?"


'Я. Мне. Вы увидите меня, намного уродливее Фуюки. Он откашлялся, подошел к стене и выключил свет. В темноте я слышал, как он возился с проектором. «Это одна из истинных причин, по которой никто никогда не смотрел этот фильм. Потому что старик, сказавший тысячу мудрых слов о том, как встретить прошлое, не может, не может принять свое собственное ».


Механизм ожил, и комната наполнилась флик-флик-флик-фликом пленки, грохочущей через ворота.


Ши Чонгминг умел хранить свою пленку: не было разложения, отслоения и разжижения полимеров. Никаких теней и завихрений на изображении, чтобы скрыть глаза.


Прошли первые кадры, экран очистился и появился человек: худощавый, испуганный, стоящий посреди заснеженного леса. Он был полусогнут и смотрел в камеру дикими глазами, словно собирался на нее прыгнуть. Волосы у меня на шее встали дыбом. Это был Ши Чонгминг. Ши Чонгминг в молодости. В мире далеко. Он сделал шаг к камере и беззвучно крикнул в объектив. Казалось, он собирался прыгнуть вперед, когда что-то за кадром его отвлекло. Он повернулся и побежал в противоположном направлении. Камера следовала за ним, бесшумно трясясь по тропинке, руки Ши Чонгминга метались, когда он перепрыгивал через ветви и овраги. Я увидел, что он был таким худым, похожим на палку мужчиной, размером не больше макета, в своей мешковатой стеганой одежде. Впереди, в конце дорожки, появились две расплывчатые фигуры, закутанные в меховые шинели, спиной к камере. Они стояли довольно близко друг к другу, глядя на фигуру на земле.


Проектор шумно дребезжал, и, когда камера приблизилась к фигуре, изображение тряслось, один из мужчин удивленно оглянулся. Прищуренными, невыразительными глазами он увидел сначала маленького китайца, бегущего к нему с раскинутыми руками, затем камеру. Ши Чонгминг притормозил, и оператор, должно быть, опустил камеру на бегу, потому что в следующих нескольких кадрах я видел только снег, листья и ноги.


Помимо грохота проектора я мог представить себе шум на склоне горы, дыхание, дребезжание оборудования, треск веток под ногами. Затем снова подняли камеру, на этот раз ближе. Он был всего в футе или около того позади второго человека. Последовала пауза, явное колебание. Камера вызывающе двинулась вперед, подкрадывалась к нему, и внезапно он ужасно быстро повернулся и посмотрел прямо в объектив. Звезда на его кепке поймала солнце и ненадолго вспыхнула.


Я задержал дыхание. Было так легко узнать человека старше пятидесяти лет. Молодое лицо, казалось, вырезанное из дерева, больное, очень больное. Серый и потный. Но глаза остались прежними. Глаза и миниатюрные кошачьи зубы, когда он скривился.


Кривошипный механизм камеры, должно быть, остановился, потому что изображение исчезло, резкое соединение на пленке грохотало через проектор, как поезд на грани схода с рельсов, и внезапно мы оказались под другим углом, глядя на стоящего Фуюки. , пот, тяжёлое дыхание, от него исходят клубы пара. Он был немного согнут, и когда камера отодвинулась, я увидел, что он вставляет штык в свою винтовку. У его ног на спине лежала женщина, ее ципао было поднято выше талии, а брюки были оторваны , обнажая темный изгиб ее живота.


«Моя жена», - тихо сказал Ши Чонгминг, не сводя глаз с фильма, как будто он смотрел сон. «Это была моя жена».


Фуюки что-то кричал в камеру. Он помахал рукой и ухмыльнулся, обнажив кошачьи зубы. Камера как будто провисла под его взглядом. Он медленно попятился, и экран стал шире, показывая уклон земли, новые деревья и мотоцикл, прислоненный к одному из них. В углу кадра я увидел второго солдата. Он снял пальто и обнял своими большими руками Ши Чонгминга, чей рот был открыт в безмолвном, мучительном вопле. Он извивался и сопротивлялся, но солдат держал его крепко. Его мольбы никого не интересовали. Все смотрели на Фуюки.


То, что произошло потом, годами жило во мне. Сначала это было просто предложение на странице в доме моих родителей, но теперь я увидел реальность. То, что все говорили, было в моем воображении, теперь стало зернистой правдой, ползавшей по экрану черными и белыми пятнами. Все это сильно отличалось от того, как я это представлял: в моей версии края были четкими, фигуры не были размытыми и неровными, просачивающимися в пейзаж позади них. В моей версии само действие было стремительным и изысканным - танец самураев : фирменный удар меча впоследствии, чтобы очистить его от крови. Темные брызги павлиньего хвоста на снегу.


Но это было совсем другое. Это было неуклюже и неуклюже. Это был штык Фуюки, закрученный в винтовку; он держал оружие двумя руками, как лопату, локти раскачивались за его телом, толстые и черные на фоне снега, и это был он, человек, с детства обучавшийся штыкованию, изо всех сил вонзил его в незащищенный живот женщины .


Потребовалось два энергичных движения. Она дернулась в первый раз, подняв руки странным, небрежным образом, как женщина иногда двигает руками, чтобы ослабить напряженную мышцу плеча, уронив нож, который она держала, в снег. При втором толчке она, казалось, села, вытянув руки перед собой, как марионетка. Но прежде чем она смогла полностью подняться, ее силы ушли, и она резко упала, слегка перекатываясь в сторону. Тогда она осталась неподвижной, единственным движением было темное пятно, расправившее свои крылья вокруг нее, как ангел.


Это было так внезапно, так неожиданно жестоко, что я почувствовал потрясение, обрушившееся на лес даже пятьдесят три года спустя. Лицо второго солдата стало дряблым, и оператор, должно быть, упал на колени, потому что картина тряслись. Когда он восстановил контроль и сумел выпрямиться, лейтенант Фуюки залез в грязную дыру, которую он проделал. Он вытащил руку, затем всего ребенка, вытащив его целым, дымящимся, с вздутым сгустком плаценты. Он бросил его в снег в нескольких футах и встал над телом матери, лениво ткнув штыком в ее пустой желудок, задумчиво закусив губу, как будто там могло быть что-то еще. Младшему солдату было достаточно, он прижал руки к горлу и отпрянул, выпустив Ши Чонгминга, который рванулся вперед, бросившись в чернеющий снег. Он встал на четвереньки, схватил дочь за стеганую куртку и неуклюже пополз к жене. Он был в дюймах от нее, кричал ей в лицо, в ее безжизненные глаза. Затем оператор немного отошел в сторону, показывая Фуюки, стоящего над Ши Чонгмингом с маленьким пистолетом, «беби намбу », направленным прямо ему в голову.


Прошло мгновение или два Ши Чонгминг , чтобы понять , что происходит. Когда он почувствовал , как тень падения на него , он посмотрел на медленных, скрипучих этапах. Fuyuki выпустила предохранитель револьвера и протянула свободную руку в простом жесте , известном по всему миру. Дайте мне .


Дай мне.


Ши Чонгминг с трудом поднялся на колени, ребенок прижался к его груди, не сводя глаз с протянутой руки. Медленно, медленно Фуюки взвел курок намбу и нажал на спусковой крючок. Ши Чонгминг вздрогнул, его тело обвисло, а в двух футах позади него однажды вздрогнул снег. Его не ударили, это было всего лишь предупреждение, но его колени подогнулись - он начал заметно дрожать. Фуюки сделал шаг вперед, приставив дуло пистолета к его голове. Дрожа и плача, Ши Чонгминг взглянул на лицо своего похитителя. Все было в его глазах, все было среди отражений деревьев, длинная извилистая история его жены и их ребенка, вопрос: «Почему мы, почему сейчас, почему здесь?» Его история уходит в прошлое.


Каким-то образом я знал, что будет дальше. Я чувствовал, что все это ускоряется. Внезапно я понял, почему Ши Чонгминг так много лет хранил этот фильм в секрете. Я понял, что то, что я наблюдаю, это то, как он измеряет и взвешивает свою жизнь по отношению к ценности ребенка на своих руках.


Он так долго смотрел на руку, что камера отключилась, прошла еще одна пленка, и когда картинка вернулась, он все еще смотрел. Слеза текла по его лицу. Я приложил пальцы ко лбу, едва смея дышать, осознавая, что старый Ши Чонгминг сидит в тишине позади меня. С одной фразой, которая, казалось, ничего не значила ни для кого, кроме него самого, Ши Чонгминг поднял ребенка и мягко положил его на руки Фуюки. Он склонил голову, затем с трудом поднялся на ноги и устало зашагал к деревьям. Никто его не останавливал. Он шел медленно, слегка прихрамывая, каждые несколько шагов его рука поднималась, чтобы опереться на дерево.


Никто не двинулся. Второй солдат стоял в нескольких ярдах в снегу, склонив голову и закрыв лицо руками. Даже Фуюки был неподвижен. Затем он повернулся, сказал что-то в камеру и взял малышку за ногу, держа ее для осмотра, как кролика со шкурой.


Я не дышал. Это было. Это был решающий момент. Fuyuki посмотрел на ребенке, со странным, интенсивным выражением, как будто она держала ответ на важный вопрос. Затем, с его свободной рукой, он достал из кармана резинового ремня и завязывает его вокруг щиколотки, увязка ее плотно вокруг его талии, позволяя ей качаться вниз, вися вверх-вниз, сталкиваясь ногой. Она крутила там в течение нескольких минут. Потом ее руки согнуты.


Я подался вперед, взявшись за ручки стула. да. Я был прав. Ее руки двигались. Ее рот открывался несколько раз, ее грудь поднималась и опускалась, а лицо исказилось в вопле. Она была жива. Она повернулась и вслепую потянулась, инстинктивно пытаясь схватить Фуюки за ногу. Когда он повернулся, она потеряла хватку и развернулась дугой от его талии, как юбка танцовщицы. Он сделал это один, два раза, хвастаясь перед камерой, позволяя ее весу упираться в его одетое в форму бедра, улыбаясь и что-то говоря. Когда он остановился и позволил ребенку отдохнуть, ее инстинктивное хватание возобновилось.


Пленка пробежала по направляющим и, наконец, выдохлась, я почувствовал, как будто у меня вышибло дыхание. Я упал на колени, как проситель. Экран был пуст, на воротах осталось лишь несколько амебных завитков и волосков. Ши Чонгминг протянул руку, выключил проектор и встал, глядя на меня, лежащую на полу. Единственным звуком в офисе был глухой стук старых неуклюжих часов на каминной полке.


"Это то, что вы ожидали?"


Я вытер лицо рукавом. «Да, - сказал я. 'Она жила. Так сказано в книге. Младенцы были живы, когда вышли ».


- О да, - приглушенным голосом сказал Ши Чонгминг. «Да, она была жива».


«В течение многих лет . . . ' Я поднял руку, чтобы вытереть глаза ». . . в течение многих лет я думал, что я… я вообразил эту часть. Все говорили, что я сошла с ума, что я все выдумала, что ни один ребенок не сможет пережить - через это ». Я залез в карман в поисках салфетки, скомкал ее и промокнул глаза. «Теперь я знаю, что не представлял этого. Это все, что я хотел знать ».


Я слышал, как он сел за стол. Когда я поднял глаза, он смотрел в окно. Снаружи снежинки показались вдруг яркими, словно подсвеченными снизу. Помню, я подумал, что они похожи на крошечных ангелов, падающих на землю.


«Я никогда не буду уверен, как долго она прожила», - сказал он. «Я молюсь, это было недолго». Он потер лоб и пожал плечами, тупо оглядывая офис, словно искал что-нибудь безопасное, на что можно было бы отдохнуть. «Мне сказали, что после этого Фуюки выздоровела. Он убил мою дочь, и мне сказали, что вскоре после этого его симптомы исчезли. Это был эффект плацебо, совершенно случайно. В конце концов, малярия оставила бы его, и с годами приступы уменьшились бы, независимо от того, был ли у него мой . . . '


Его глаза перестали блуждать и встретились с моими, и мы долго смотрели друг на друга. Тут же, когда я лежал ничком на полу кабинета Ши Чонгминга, во мне возникло нечто ужасное и неизбежное: осознание того, что тихого побега не будет. Живые или мертвые, наши дети будут держать нас. Так же, как Ши Чонгминг, я собирался быть вечно связанным со своей мертвой девочкой. Ши Чонгмингу было за семьдесят, мне - за двадцать. Она будет со мной навсегда.


Я поднялся на ноги и поднял сумку. Я положил его на стол перед ним и встал, положив на него руки, опустив голову. «Моя маленькая девочка тоже умерла», - тихо сказал я. 'Вот почему я здесь. Вы знали?'


Ши Чонгминг медленно отвел глаза от сумки и поднял их на меня. «Я никогда не знал, зачем вы пришли ко мне».


«Потому что я сделал это, понимаете. Это был я.' Я вытолкнул слезы тыльной стороной ладони. «Я сам - свою маленькую девочку - убил ножом».


Ши Чонгминг молчал. В его глазах закралось ужасное недоумение.


Я кивнул. 'Я знаю. Это ужасно, и у меня нет оправдания, чтобы плакать по этому поводу. Я знаю это. Но я не хотел… убивать ее. Я думал, она будет жить. Я читал о нанкинских младенцах в оранжевой книге, и я - я не знаю почему, но я подумал, может быть, мой ребенок тоже выживет, и поэтому я ... трясущиеся руки. «Я думал, с ней все будет в порядке, и они заберут ее и спрячут где-нибудь, где-нибудь в моем» . . . мои родители не смогли ее найти ».


Ши Чонгминг обошел вокруг стола и положил руки мне на спину. Спустя долгое время он вздохнул и сказал: «Вы что-нибудь знаете? Я считаю себя человеком, который очень хорошо знает печаль. Но у меня - у меня нет слов для этого. Нет слов.'


«Не волнуйся. Ты был добр, ты был таким добрым, потому что постоянно говорил мне, что невежество - это не то же самое, что зло, но я знаю ». Я вытер глаза и попытался улыбнуться ему. 'Я знаю. Ты никогда не сможешь простить кого-то вроде меня ».


63


Как вы можете измерить силу ума над телом? Фуюки никогда бы не поверил, что крошечный мумифицированный труп ребенка Ши Чонгминга не хранит секрет бессмертия. Он никогда бы не поверил, что то, что он тщательно спасал и защищал на протяжении многих лет, медленно поклевывая, было всего лишь плацебо, и что на самом деле его спасало его собственное сильное убеждение. В это верили и те, кто его окружал. Когда он умер во сне, всего через две недели после кражи ребенка Ши Чонгминга, они всем сердцем поверили, что это произошло из-за того, что он потерял свой секретный эликсир. Но были и другие скептики, которые втайне задавались вопросом, не была ли смерть Фуюки вызвана напряжением, вызванным внезапным процентом, выплаченным ему рабочей группой, базирующейся в Министерстве юстиции США.


Это была небольшая, преданная своему делу команда, специализирующаяся на расследовании военных преступников, и члены команды были рады услышать слова профессора Ши Чонгминга, ранее работавшего в университетах Цзянсу и Тодай. Теперь, когда останки дочери были в безопасности, Ши Чонгминг раскрылся, как раковина в теплой воде. Пятьдесят три года он работал над этим, пытаясь получить разрешение на поездку в Японию, борясь с бюрократией Агентства по защите земель, но теперь, когда он получил ее, все вышло наружу: его записи; бирки солдатские; собрание единичных журналов 1937 г .; фотографии лейтенанта Фуюки. Все было упаковано и доставлено на Пенсильвания-авеню, Вашингтон, округ Колумбия. Чуть позже 16мм пленки с последующим через Тихий океан, зернистой черно-белой пленки, из которой команда смогли получить положительную идентификацию Фуюки.


Некоторые шептали, что в фильме чего-то не хватает, и указывали на очень современные точки монтажа. Они сказали, что разделы, должно быть, недавно были удалены из него. Это была моя идея - убрать несколько кадров, на которых Ши Чонгминг бросает своего ребенка. Я делал склейку сам в номере отеля в Нанкине, грубо, ножницами и скотчем. Я принял решение за него, отверг его. Я решил, что он не собирается убивать себя мучеником. Это было так просто.


Я не копировал пленку, пока не упаковал ее в пузырчатую пленку, аккуратно промаркировав посылку черным маркером. Д-р Майкл Бурана, НРГ, Министерство юстиции . Полагаю, я мог бы отправить его врачам в Англию, а может, копию медсестре, которая в темноте сидела рядом с моей кроватью. Может быть, копия с запрессованным внутрь засохшим цветком девушке-джиггеру. Но мне не нужно было - потому что что-то случилось. Я стал старше, я много-много знал. Я так много знал, что меня это тяжело. Я инстинктивно знал, что рождено невежеством, а что - безумием. Мне больше не нужно было никому ничего доказывать. Даже я сам.


«Но теперь все кончено», - сказал Ши Чонгминг. «И, действительно, я вижу, что моя жена была права, сказав, что время постоянно вращается, потому что мы здесь. Мы вернулись к началу ».


Было бело-голубое декабрьское утро, солнце ослепительно отражалось от снега, и мы стояли среди деревьев на Пурпурной горе над Нанкином. У наших ног была свежая неглубокая дыра, и в руках Ши Чонгминг держал небольшой сверток, обернутый льняной тканью. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти это место, где он отказался от своей дочери. Кое-что на склоне горы изменилось за эти пятьдесят три года: теперь маленькие трамвайчики мелькали между деревьями красным, доставляя туристов к мавзолею; город под нами был взрослым городом двадцатого века, необыкновенным с его туманными небоскребами и электронными указателями. Но другие вещи остались настолько неизменными, что Ши Чонгминг замолчал, глядя на них: солнце, сверкающее на бронзовом азимуте, черные сосны, поникшие под тяжестью снега, большая каменная черепаха все еще стояла в тени, бесстрастно глядя на деревья. которые росли и засеивались на склонах, умирали и давали новые ростки, умирали и давали новые ростки.


Мы обернули останки ребенка в белый цвет, а через узел я повязала веточку желтого зимнего жасмина. В магазине на террасе «Цветочный дождь» я купила белый ципао, чтобы одеться в традиционном стиле для погребения. Я впервые в жизни надела белое, и мне показалось, что я хорошо в нем выгляжу. На Ши Чонгминге был костюм с черной повязкой на руке. Он сказал, что ни один китайский родитель не должен приходить на похороны своего ребенка. Он сказал, входя в яму, что его здесь не должно быть и что он определенно не должен стоять в могиле, кладя этот небольшой сверток в землю. Он должен соблюдать этикет, стоять слева от могилы, отводя глаза. «Но, - сказал он себе под нос, соскребая грязь с крохотного савана, - что еще должно быть?»


Я молчал. За нами наблюдала стрекоза. Мне показалось таким странным, что зверек, которого не должно было быть в живых посреди зимы, подошел и присел на ветку возле могилы, чтобы посмотреть, как мы хороним младенца. Я смотрел на него, пока Ши Чонгминг не коснулся моей руки, не сказал что-то тихим голосом, и я снова повернулся к могиле. Он зажег небольшую палочку благовоний, воткнул ее в землю, и я крестился по-христиански, потому что не знал, что еще делать. Затем мы вместе прошли через деревья к машине. Позади нас стрекоза взлетела с ветки, и дым благовоний поднялся из фатции, медленно поднимаясь по краю горы через платаны в голубизну.


Ши Чонгминг умер шесть недель спустя в больнице на улице Чжуншань. Я был у его постели.


В последние дни своей жизни он снова и снова задавал мне один вопрос: «Скажите, как вы думаете, что она чувствовала?» Я не знал, что ответить. Мне всегда было ясно, что человеческое сердце выворачивается наизнанку, чтобы принадлежать ему, оно тянется и напрягается для первого и ближайшего тепла, так почему же сердце ребенка должно быть другим? Но я не сказал об этом Ши Чонгмингу, потому что был уверен, что в самые мрачные моменты его жизни он, должно быть, задавался вопросом, неужели единственным человеком, к которому обратилась его дочь, единственным человеком, к которому она чувствовала любовь, был Дзюнзо Фуюки.


И, если я не смогу ответить Ши Чонгмингу, могу ли я ответить тебе, моя безымянная дочь, кроме как сказать, что я действовал по невежеству, за исключением того, что я думаю о тебе каждый день, хотя я никогда не знаете, как измерить свою жизнь, свое существование? Может быть, вы никогда не были душой - может, вы не заходили так далеко. Может быть, вы были призраком или вспышкой света. Может быть, маленькая лунная душа.


Я никогда не перестану задаваться вопросом, где вы находитесь - если вы снова появитесь в другом мире, если вы уже есть, если вы живете сейчас в мире, в любви, в далекой стране, которую я никогда не посещу. Но я уверен в одном: я уверен, что если вы вернулись, первое, что вы сделаете, это наклоните лицо к солнцу. Потому что, мой пропавший ребенок, если ты хоть чему-то научился, ты узнал, что в этом мире никто из нас не очень долго.


КОНЕЦ


Примечание автора


В 1937 году, за четыре года до того, как США были втянуты в войну на Тихом океане из-за нападения на Перл-Харбор, японские войска вошли в континентальный Китай и штурмовали столицу Нанкин. Последовавшие за этим события превзошли самые худшие опасения каждого гражданина Китая, поскольку армия вторжения погрузилась в месячное безумие изнасилований, пыток и увечий.


Что побудило дисциплинированную армию вести себя подобным образом, давно обсуждается (отличное исследование психики японского солдата см. В классической книге Рут Бенедикт « Хризантема и меч» ). Но, пожалуй, самый спорный вопрос касается количества пострадавших. Некоторые в Китае говорят, что той зимой умерло до четырехсот тысяч человек; некоторые в Японии утверждают, что это была всего лишь горстка. Нам неоднократно напоминают, что историю пишут победители, но историю переписывают многие другие стороны: ревизионисты; политики; жаждущие славы академики; и даже до некоторой степени американцы, которые стремились успокоить Японию, признавая ее географическое положение стратегическим преимуществом в борьбе с коммунизмом. История может меняться, как хамелеон, отражая требуемый от нее ответ: и с учетом того, что каждое заинтересованное ведомство заявляет о чем-то другом, может быть мало надежды когда-либо найти международно согласованный подсчет потерь.


В частично открытой братской могиле на официальном мемориале Цзяндунмэнь посетители Нанкина могут осмотреть смешанные останки неопознанных граждан, погибших во время вторжения 1937 года. Глядя на эти кости, пытаясь оценить реальный масштаб резни, я подумал, что, независимо от истинного числа жертв, больших или малых, четыреста тысяч или десять, каждый из этих забытых и неизведанных граждан заслуживает нашего признания за то, что они представляют собой большую трагедию маленькой человеческой жизни.


Свидетельства резни дошли до нас во фрагментах: отчеты очевидцев, фотографии, несколько футов нечеткой 16-миллиметровой пленки, снятой преподобным Джоном Мэги. Фильм Ши Чонгминга вымышленный, но вполне возможно, что существует больше отснятого материала, который не появился из-за страха репрессий со стороны японских отрицателей холокоста - безусловно, оттиск фильма Маги, который был доставлен гражданским лицом в Японию с целью его распространения. , быстро и таинственным образом бесследно исчез. Учитывая эти разрозненные и анекдотические свидетельства, при создании художественного описания резни нелегко держаться курсом между сенсационалистами и обфускаторами. Чтобы укрепить руку в этом вопросе, я во многом полагался на работу двух людей: Ирис Чанг, чья книга «Похищение в Нанкине» была первой серьезной попыткой привлечь внимание широкой общественности к резне, и, возможно, что еще более важно, Кацуичи Хонда.


Хонда, японский журналист, с 1971 года работает над тем, чтобы донести правду до своей скептически настроенной нации. Несмотря на то, что в последнее время произошел кардинальный поворот в восприятии японцами своего прошлого - вторжение в Нанкин было осторожно возвращено в школьную программу, и никто из свидетелей этого события не забудет потрясенные и сбитые с толку слезы среднего человека. пожилые японские родители узнают правду от своих детей - Хонда Кацуичи, тем не менее, живет анонимно, опасаясь нападений правых. Его сборник свидетельств 1999 года «Нанкинская резня» содержит несколько свидетельств очевидцев «горы трупов» где-то в районе Тигровой горы, включая живую человеческую колонну, пытающуюся подняться в безопасное место по разреженному воздуху. Он также содержит почти невыносимый рассказ из первых рук о нерожденном ребенке, который был вырезан из утробы матери японским офицером.


Помимо работы Хонды, я также украл стипендии следующих авторов: Джона Блейка; Энни Блант из фонда психического здоровья «Светлое будущее»; Джим Брин из Университета Монаша (чья превосходная база данных кандзи находится на csse.monash.edu.au); Ник Бертон; Джон Дауэр ( Обнимая поражение ); Джордж Сорок ( Справочник японской армии ); Хиро Хитоми; Хироаки Кобаяси; Алистер Моррисон; Чигуса Огино; Анна Вальдингер; и все это в Британском Совете в Токио. Все оставшиеся ошибки я считаю своими собственными.


Спасибо городу Токио за то, что позволили мне повозиться с его замечательной географией, а также Селине Уокер и Бру Доэрти за их веру и энергию. Обычный громкий вой благодарности достается: Линде и Лоре Даунинг; Джейн Грегори; Патрик Янсон-Смит; Маргарет ОВО Мерфи; Лизанн Радис; Джилли Ваулкхард. Особая улыбка великой Майри. И больше всего, спасибо моим постоянным, лучшим постоянным, на которые только может надеяться сердце: Кейт и Лотте Куинн.


Для ясности все японские имена представлены в соответствии с западной традицией: личное имя, за которым следует фамилия. Китайские имена, однако, представлены традиционно, фамилия предшествует личному. Китайские имена и термины в основном были переведены в официальную систему пиньинь Китайской Народной Республики. Исключение составляют имена или термины, хорошо известные на Западе в форме Уэйд-Джайлса. К ним относятся (с пиньинь в скобках) даосская классика И-Цзин (Ицзин), Сунь Ят-сен (Сунь Исянь), Гоминьдан (Гоминьдан), Янцзы (Янцзы), Чан Кай-ши (Цзян Цзеши) и самое главное, город Нанкин, как он был известен в 1930-х годах, теперь известен в пиньинь как Нанкин.


Представляем Мо Хайдера


новый сериал с детективом в главной роли


Инспектор Джек Кэффери


РИТУАЛ


1


13 мая


Сразу после обеда во вторник в мае, находясь на глубине девяти футов под водой в «плавучей гавани» Бристоля, полицейский водолаз сержант «Фли» Марли сомкнул пальцы в перчатке вокруг человеческой руки. Она была наполовину застигнута врасплох, обнаружив это так легко, и ее ноги слегка задергались, поднимая со дна ил и моторное масло, опрокидывая тело назад и повышая ее плавучесть, поэтому она начала подниматься. Ей пришлось наклониться и засунуть левую руку под баллоны понтона, а затем выпустить немного воздуха из своего костюма, чтобы она была достаточно устойчивой, чтобы добраться до дна и потратить немного времени, чтобы почувствовать объект.


Там внизу была кромешная тьма, как будто ее лицо было в грязи, нет смысла пытаться разглядеть, что она держит. В большинстве случаев погружения в реках и гаванях все приходилось делать на ощупь, поэтому ей нужно было набраться терпения, позволить этой штуке передать свою форму от ее пальцев вверх по ее руке, загрузить изображение в ее сознании. Она осторожно его ощупала, закрыла глаза и сосчитала пальцы, чтобы убедиться, что это был человек, затем выяснила, какой палец какой: сначала безымянный палец, отогнутый от нее, и по нему она могла определить, в какой стороне лежала рука. - ладонь вверх. Ее мысли метались, когда она пыталась представить, каким будет тело - вероятно, на боку. Она экспериментально потянула за руку. Вместо тяжести за ним он вылетел из ила и легко улетел. На том месте, где должно было быть запястье, была только голая кость и хрящ.


- Сержант? - сказал констебль Рич Дандас в ее наушник. Его голос казался таким близким в клаустрофобной темноте, что она вздрогнула. Он был на набережной, следя за ее продвижением вместе с наземным помощником, который определял ее спасательный круг и контролировал панель связи. «Как у тебя там дела? Вы вышли из точки доступа. Вижу ничего?'


Свидетель сообщил о руке, просто о руке, без тела, и это беспокоило всех в команде. Никто никогда не видел, чтобы труп плавал на спине - разложение привело к этому, заставив их плавать лицом вниз, руки и ноги свисали вниз в воде. Последнее, что будет видно, - это рука. Но теперь она видела другую картину: самое слабое место, запястье, этой руки было отрезано. Это была просто рука, а не тело. Значит, вопреки всем законам физики на его спине не плыл труп. Но в показаниях свидетелей все же было что-то не так. Она перевернула руку, формируя мысленную картину того, как она лжет - небольшие детали, которые ей понадобятся для ее собственных свидетельских показаний. Его не закопали. Она даже не могла сказать, что он был закопан в ил. Он просто лежал на нем.


- Сержант? Ты слышишь меня?'


«Ага, - сказала она. 'Я слышу тебя.'


Она подняла руку. Она осторожно взяла его и медленно позволила себе опуститься, чтобы парить над илом на дне гавани.


- Сержант?


«Ага, Дандас. Ага. Я с тобой.'


- Есть что-нибудь?


Она сглотнула. Она повернула руку так, чтобы ее пальцы легли на ее собственные. Она должна сказать Дандасу, что это «пять колоколов». Находка. Но она этого не сделала. «Нет», - сказала она вместо этого. 'Пока ничего. Еще нет.'


'Что творится?'


'Ничего такого. Я собираюсь немного продвинуться здесь. Я дам тебе знать, когда что-нибудь у меня будет.


'OK.'


Она зарылась одной рукой в грязь на дне и заставила себя задуматься. Сначала она осторожно потянула за страховочный трос, потянув его вниз, нащупывая следующую трехметровую метку. На первый взгляд, это выглядело бы естественно - это выглядело бы так, как если бы она гребла по дну. Когда она добралась до бирки, она зажала линию между коленями, чтобы поддержать давление, и легла в ил, как она учила команду отдыхать в случае перегрузки СО2, лицом вниз, чтобы маска не поднималась, колени слегка в осадке. Руку, которую она прижала ко лбу, как будто молилась. В ее шлеме для связи была тишина, только шипение статики. Теперь она добралась до цели, у которой было время. Она отключила микрофон от маски, на секунду закрыла глаза и проверила равновесие. Она сосредоточилась на красном пятне перед своим мысленным взором, наблюдала за ним, ждала, пока оно начнет танцевать. Но этого не произошло. Оставался устойчивым. Она держалась очень, очень тихо, ожидая, как всегда, когда что-нибудь придет к ней.


'Мама?' - прошептала она, ненавидя то, как ее голос звучал так обнадеживающе, так шипя в шлеме. 'Мама?'


Она ждала. Ничего такого. Как всегда было. Она сильно сконцентрировалась, слегка надавив на кости руки, отчего кусок плоти этого незнакомца казался наполовину знакомым.


'Мама?'


Что-то пронзило ее глаза. Она открыла их, но ничего не было: обычная душная чернота маски, смутный коричневатый свет ила, танцующего перед лицевой панелью, и всеобъемлющий звук ее дыхания. Она боролась со слезами, желая сказать это вслух: «Мам, пожалуйста, помоги». Я видел тебя вчера вечером. Я тебя видел. И я знаю, что вы пытаетесь мне что-то сказать - я просто не слышу это как следует. Пожалуйста, скажи мне, что ты пытался сказать. 'Мама?' - прошептала она, а затем, стыдясь себя, спросила: «Мамочка?»


Ее собственный голос вернулся эхом в ее голове, но на этот раз вместо мамы он прозвучал как Идиот, идиот . Она запрокинула голову, тяжело дыша, изо всех сил стараясь не позволить слезам выступить. Чего она ждала? Почему она всегда здесь, под водой, приходила плакать, в худшее место - плакать в маске, с которой она не могла справиться, как спортивные дайверы. Возможно, было очевидно, что где-то в этом роде она почувствует себя ближе к маме, но это было не просто. С тех пор, как она себя помнила, вода была тем местом, где она могла сконцентрироваться, почувствовать что-то вроде покоя, поднимающегося вверх, как будто она могла открыть здесь каналы, которые она не могла открыть на поверхности.


Она подождала еще несколько минут, пока слезы не уйдут в безопасное место, и она знала, что не ослепит себя и не выставит себя дураком, когда всплывет на поверхность. Затем она вздохнула и подняла отрубленную руку. Ей пришлось поднести его к своей маске, позволить ему коснуться козырька из Perspex, потому что именно так нужно было приближаться к вещам в такой видимости. А потом, посмотрев на руку крупным планом, она поняла, что еще ее тревожило.


Она подключила кабель связи. «Дандас? Вы там?'


'Как дела?'


Она повернула руку меньше, чем в сантиметре от козырька, рассматривая ее поседевшую плоть, рваные концы. Это был старик, который видел руку. Всего на секунду. Он гулял со своей маленькой внучкой, которая хотела испытать новые розовые резиновые сапоги во время шторма. Они забились под зонтиком, наблюдая, как дождь падает в воду, когда он это видел. И вот оно - в той самой горячей точке, которую он сказал команде, спрятанной под понтоном. Он никак не мог увидеть это здесь, в этой видимости. В пяти дюймах от понтона не было видно.


«Блоха?»


«Да, я подумал - кто-нибудь там знал, что это что-то, кроме nil vis, здесь внизу?»


Пауза, пока Дандас консультировался с командой на пристани. Потом он вернулся. «Отрицательно, сержант. Никто.'


- Значит, в 100% случаев определенно ноль?


«Я бы сказал, что это большая вероятность, сержант. Почему?'


Она снова положила руку на дно гавани. Она вернулась к нему с набором конечностей - она никак не могла доплыть с ним на поверхность и потерять доказательства судебно-медицинской экспертизы - но теперь она держалась за поисковую линию и пыталась думать. Она пыталась уловить идею о том, как свидетель смог это увидеть, пыталась удержать идею и проработать ее, но не смогла. Вероятно, что-то связано с тем, чем она занималась прошлой ночью. То или она стареет. Двадцать девять в следующем месяце. Эй, мама, как насчет этого. Мне почти двадцать девять. Никогда не думал, что я зайду так далеко, не так ли?


- Сержант?


Она медленно расправляла веревку, пытаясь противостоять давлению наземного дежурного, создавая впечатление, будто она ползет назад по основанию набережной. Она настроила кабель связи, чтобы соединение было безопасным.


«Ага, извини, - сказала она. - Там немного отошли. Пять колоколов, Рич. У меня есть цель. Поднимаюсь сейчас.


Она стояла в гавани на морозе, с маской в руке, ее дыхание было белым, и дрожала, пока Дандас поливал ее из шланга. Она вернулась, чтобы забрать руку с комплектом конечностей, погружение было окончено, и это было то, что она ненавидела: шок от выхода из воды, шок от возвращения со звуками, светом и людьми. - и воздух, как пощечина. От этого у нее стучали зубы. И гавань была мрачной, хотя была весна. Дождь прекратился, и теперь слабое полуденное солнце освещало окна, остроконечные журавли в Большом Западном доке напротив, масляные радуги плыли по воде. Они отгородили участок обработанной сосновой террасы в задней части ресторана на набережной Рва, и ее команда в своих флуоресцентных желтых куртках ходила вокруг уличных столов, сортируя свое снаряжение: воздушные баллоны, систему связи, резервный плот и т. Д. бодиборд - все разложено между стоячими лужами дождевой воды на палубе.


«Он был согласен с тобой». Дандас выключил шланг и кивнул в сторону стеклянного окна ресторана, где его отражение было размытым и тусклым, и менеджер места преступления смотрел вниз, туда, где рука лежала у его ног в раскрытом желтом мешке с конечностями. «Он думает, что ты прав».


'Я знаю.' Фли вздохнула, сняла маску и сняла две пары перчаток, которые носили все полицейские водолазы для защиты. - Но ты никогда не узнаешь, глядя на него, а?


Это не первая и не последняя часть тела, которую она выловит из грязи вокруг Бристоля, и, за исключением того, что там говорилось о печали и одиночестве смерти, обычно отрубленная рука ничем не примечательна. Этому было бы объяснение, что-то удручающее и приземленное, возможно, самоубийство. Пресса часто наблюдала за полицейской операцией в зум-объектив с другой стороны гавани, но сегодня на пристани Редклиффа никого не было. Это было слишком банально даже для них. Только она, Дандас и Курильщик знали, что эта рука не была обычным явлением, что, когда пресса услышит, что они ускользнули, они будут связывать себя узлами, чтобы получить интервью.


Он не разложился. Фактически, он не был полностью поврежден, если не считать разделительной раны. Так чертовски свежо, что все тревожные звонки сработали сразу. Она указала на него Курильщику, спросила, как он вообще мог отделиться от своего хозяина, если взглянуть на него было невозможно, чтобы он просто отделился от тела, не без какой-то особой травмы, и если она пришлось предположить, что это не похоже на укусы рыбы, а на следы лезвий на костях. И он сказал, что не может комментировать до вскрытия, но разве она не умна? Слишком умна наполовину, чтобы проводить жизнь под водой.


- Кто-нибудь говорил с капитаном порта? - спросила Фли, когда ее помощник помог ей с ремнями безопасности и баллонами. «Спросил, через какой поток здесь прошел сегодня?»


- Да, - сказал Дандас, наклоняясь, чтобы свернуть шланг для струйной мойки. Она посмотрела на его макушку, на ярко-красную шапку, которую он всегда носил - иначе, по его словам, он мог бы обогреть стадион теплом, исходящим от его лысины. Под его флуоресцентным всепогодным снаряжением она знала, что он высокий и плотно сложенный. Иногда было трудно быть женщиной в одиночку, принимать решения за девять мужчин, половина из которых старше ее, но Дандас она никогда не сомневалась. Он был на ее стороне во всем этом. Гениальный техник, он по-отцовски относился к персоналу и снаряжению, а иногда и с грязным, грязным ртом на нем. Только что он сосредоточился, и когда он это сделал, он был так хорош, что она могла поцеловать его.


«Поток был сегодня, но только после наблюдения», - сказал он.


- Шлюзы?


'Ага. Открыто сегодня днем на двадцать минут в четырнадцать часов. Капитан порта приказал земснаряду спуститься с питающего канала, чтобы ненадолго разгрузить его ».


- А звонок пришел?


«Тринадцать пятьдесят пять. Так же, как открывали шлюзы. В противном случае капитан порта подождал бы. На самом деле, я уверен, что он бы дождался, когда я думаю, как сильно они нас здесь любят. Как они всегда пытаются отступить ради нас ».


Фли засунула пальцы под сухой неопреновый капюшон и закатала его себе на шею, осторожно проведя по лицу и голове, чтобы он не зацепился слишком сильно, потому что всякий раз, когда она осматривала свои капюшоны, они всегда казались полными волосков, вытянутых из-под капюшона. корни, маленькие жемчужины кожи прикреплены. Иногда она задавалась вопросом, почему она не такая лысая, как Дандас. Она сбросила капюшон, вытерла нос и искоса посмотрела на воду, на мост Перро, солнечный свет брызг золотом на двойные рога, за ним Предел Святого Августина, где река Фром поднималась из-под земли и впадала в гавань.


«Я не знаю», - пробормотала она. «Для меня это звучит наоборот».


'Что это такое?'


Она пожала плечами, посмотрела на кусок серой плоти на палубе между ног двух мужчин и попыталась понять, как свидетель мог видеть руку. Но этого не происходило. Ее голова продолжала качаться - она пыталась увлечь ее за собой. Она протянула руку и опустилась на один из стульев, прижав руку ко лбу, зная, что с ее лица потекла кровь.


- Хорошо, Фли, старушка? Господи, ты правда не особо смотришь.


Она засмеялась и провела пальцами по лицу. «Ага, ну, особо этого не чувствую».


Дандас присел перед ней на корточки. 'В чем дело?'


Она покачала головой, посмотрела на свои ноги в черном сухом костюме, на лужи воды, собирающиеся вокруг ее сапог для ныряния. У нее за плечами больше часов погружений, чем у любой из команды, и она должна была быть главной, поэтому то, что она сделала прошлой ночью, было неправильным, совершенно неправильным.


«Ой, ничего», - сказала она, стараясь, чтобы это было не так. 'Не важно. Как обычно - я просто не могу заснуть ».


- Значит, все еще дерьмо?


Она улыбнулась ему, чувствуя, как свет падает на капли дождя в ее глазах. Как командир отряда она тоже была инструктором, а это означало, что иногда она оказывалась в воде, в самом низу цепочки командования, давая остальным возможность быть супервайзером дайвинга. В душе ей это не нравилось. В глубине души она была по-настоящему счастлива только в такие дни, как сегодня, когда она назначила Дандаса в качестве дайв-супервайзера. У него был сын - Иона - взрослый сын, который украл у него и его бывшей жены деньги, чтобы накормить пристрастие к наркотикам, но при этом давал отцу все чувство вины, которое брат Фли Том давал ей, всегда. У них с Дандасом было много общего.


«Ага», - наконец сказала она. «Это все еще дерьмо. Даже по прошествии всего этого времени.


«Два года, - сказал он, беря ее за руку и помогая встать, - это совсем немного. Но я могу сказать вам одну вещь, которая поможет ».


'Какие?'


« Поел что-нибудь для разнообразия. Глупая мысль, я знаю, но, может быть, это поможет тебе заснуть ».


Она слабо улыбнулась ему и положила руку ему на плечо, позволяя поднять ее. 'Ты прав. Мне лучше поесть. Есть что-нибудь в фургоне?