# Дикие рассказы Соломона Кейна

Роберт Говард

Дикие рассказы Соломона Кейна


Предисловие


Я должен сделать признание.


Я никогда не читал ни одной из историй Соломона Кейна до того, как меня попросили проиллюстрировать их.


Я говорю это с большой неохотой, поскольку обычно считается, что художники хотят иллюстрировать книги, которые произвели на них неизгладимое впечатление, и я боюсь, что давние поклонники могут беспокоиться о моей способности отдать должное материалу Говарда.


Конечно, я никогда не знал Кейна; но дух, который он воплощает – дух романтического героя – ах! Теперь я на вымышленной твердой земле.


Робин Гуд, Долговязый Джон Сильвер, капитан Немо, Тарзан, не говоря уже о Конане – вот фигуры, на которых я вырос. Я хорошо их знаю и вместе с миллионами других читателей был в восторге от их подвигов.


Соломон Кейн легко вписывается в эту традицию. Я уверен, что Говард согласился бы со мной. В Кейне есть те же ингредиенты, которые воплощают в жизнь всех великих вымышленных героев – экшн, поэзия, драма, богатая детализация и, самое главное, увлекательное приключение.


И кто мог бы сделать это лучше, чем Роберт Э. Говард?


Когда я закончил читать рассказы Соломона Кейна, мне вспомнилось, что я чувствовал, читая о какой-то таинственной фигуре, как мне хотелось быть на его месте.


Итак, если есть еще кто-то, кто не читал эти замечательные истории, я вам завидую, вас ждет угощение. Для остальных из вас повторное знакомство с мрачным героем Роберта Э. Говарда будет полезно для вашей души .


Соломон Кейн должен это оценить.


Гэри Джанни


В память о Роберте Эрвине Говарде


Внезапная смерть 11 июня (1936) Роберта Эрвина Говарда, автора фантастических рассказов несравненной яркости, стала худшей потерей weird fiction со времен смерти Генри С. Уайтхед четыре года назад.


Мистер Говард родился в Пистере, штат Техас, 22 января 1906 года и был достаточно взрослым, чтобы увидеть последнюю фазу первопроходчества юго–запада - заселение великих равнин и нижней части долины Рио-Гранде, а также впечатляющий расцвет нефтяной промышленности с ее шумными быстрорастущими городами. Его отец, который пережил его, был одним из первых врачей региона. Семья жила в южном, восточном и западном Техасе, а также в западной Оклахоме; последние несколько лет в Кросс-Плейнс, недалеко от Браунвуда, штат Техас. Окунувшись в атмосферу фронтира, мистер Говард рано стал приверженцем его мужественных гомеровских традиций. Его знание местной истории и народных обычаев было глубоким, а описания и воспоминания, содержащиеся в его частных письмах, иллюстрируют красноречие и силу, с которыми он прославил бы ее в литературе, если бы прожил дольше. Семья мистера Говарда принадлежит к выдающемуся роду южных плантаторов шотландско-ирландского происхождения, большинство предков которого поселились в Джорджии и Северной Каролине в восемнадцатом веке.


Начав писать в пятнадцать лет, мистер Говард опубликовал свой первый рассказ три года спустя, будучи студентом колледжа Говарда Пейна в Браунвуде. Этот рассказ, “Копье и клык”, был опубликован в журнале Weird Tales за июль 1925 года. Более широкую известность получил с появлением новеллы “Волчья голова” в том же журнале в апреле 1926 года. В августе 1928 года начались рассказы о “Соломоне Кейне”, английском пуританине с безжалостными дуэлями и склонностью исправлять ошибки, чьи приключения привели его в странные уголки мира, включая населенные тенями руины неизвестных первобытных городов в африканских джунглях. С помощью этих рассказов мистер Говард воплотил в жизнь то, что оказалось одним из его самых впечатляющих достижений – описание огромных мегалитических городов древнего мира, вокруг темных башен и лабиринтных подземелий которых витает аура дочеловеческого страха и некромантии, которую не смог бы воспроизвести ни один другой писатель. Эти рассказы также ознаменовали развитие мистером Говардом того мастерства и жара в изображении кровавых конфликтов, которые стали столь типичными для его творчества. “Соломон Кейн”, как и несколько других героев автора, был задуман в детстве задолго до включения в какую-либо историю.


Всегда увлеченный изучением кельтских древностей и других этапов отдаленной истории, мистер Говард начал в 1929 году с “Царства теней” в "The August Weird Tales" – той серии рассказов о доисторическом мире, благодаря которой он вскоре приобрел такую известность. Более ранние образцы описывали очень отдаленную эпоху в истории человечества – когда Атлантида, Лемурия и Му были над волнами, и когда тени дочеловеческих людей-рептилий покоились на первобытной сцене. Центральной фигурой в них был король Кулл Валузийский. В “Странных рассказах” за декабрь 1932 года появился "Феникс на мече". – первая из тех историй о короле киммерийце Конане, которая представила более поздний доисторический мир; мир, существовавший, возможно, 15 000 лет назад, как раз перед первыми слабыми проблесками записанной истории. Тщательно продуманный масштаб и точная самосогласованность, с которыми мистер Говард развил этот мир Конана в своих более поздних рассказах, хорошо известны всем читателям фэнтези. Для своего собственного руководства он подготовил подробный квазиисторический очерк, отличающийся бесконечным умом и плодовитостью воображения, который сейчас публикуется в Phantagraph в виде серийного издания под названием “Хайборийский век”.


Тем временем мистер Говард написал много историй о ранних пиктах и кельтах, включая примечательную серию, посвященную вождю Брану Мак Морну. Немногие читатели когда-либо забудут отвратительную и неотразимую силу этого жуткого шедевра “Черви земли”, опубликованного в Weird Tales за ноябрь 1932 года. Другие мощные фантазии лежат за пределами серии connected – к ним относится запоминающийся сериал “Лицо-череп” и несколько отличительных историй с современным сеттингом, таких как недавний “Черный Ханаан” с его подлинным региональным фоном и захватывающе убедительной картиной ужаса, который бродит по поросшим мхом, проклятым тенями, кишащим змеями болотам крайнего Юга Америки.


За пределами области фэнтези мистер Говард был удивительно плодовит и разносторонен. Его сильный интерес к спорту – возможно, связанный с его любовью к первобытным конфликтам и силе – привел его к созданию героя призовых боев “Матроса Стива Костигана”, чьи приключения в отдаленных и любопытных краях привели в восторг читателей многих журналов. Его новеллы о восточных войнах в максимальной степени демонстрировали его мастерство романтического нахальства, в то время как его все более частые рассказы о западной жизни – такие как серия “Брекенридж Элкинс” – продемонстрировали его растущую способность и склонность отражать прошлое, с которым он был непосредственно знаком.


Поэзия мистера Говарда – странная, воинственная и полная приключений – была не менее примечательна, чем его проза. В нем был истинный дух баллады и эпоса, и он был отмечен пульсирующим ритмом и мощными образами чрезвычайно самобытного актерского состава. Большая их часть в форме предполагаемых цитат из древних писаний послужила заголовками глав его романов. Прискорбно, что так и не появилось ни одного опубликованного сборника, и хочется надеяться, что такая вещь может быть отредактирована и издана посмертно.


Характер и достижения мистера Говарда были совершенно уникальными. Он был, прежде всего, любителем более простого, старого мира времен варваров и первопроходцев, когда мужество и сила заменяли утонченность и хитрость, и когда выносливая, бесстрашная раса сражалась, проливая кровь, и не просила пощады у враждебной природы. Все его рассказы отражают эту философию и черпают из нее жизненную силу, присущую немногим из его современников. Никто не мог бы более убедительно описать насилие и кровь, чем он, и его боевые пассажи раскрывают инстинктивную склонность к военной тактике, которая принесла бы ему известность во время войны. Его настоящие способности были даже выше, чем могли подозревать читатели его опубликованных работ, и, будь он жив, он помог бы ему оставить свой след в серьезной литературе с помощью какого-нибудь народного эпоса его любимого Юго-Запада.


Трудно точно описать, что выделяло истории мистера Говарда так резко; но настоящий секрет заключается в том, что он сам участвовал в каждой из них, были ли они якобы коммерческими или нет. Он был больше, чем любая политика извлечения прибыли, которую он мог принять, – ибо даже когда он внешне шел на уступки редакторам, ведомым Мамоной, и коммерческим критикам, у него была внутренняя сила и искренность, которые прорывались наружу и накладывали отпечаток его личности на все, что он писал. Редко, если вообще когда-либо, он описывал безжизненный персонаж или ситуацию и оставлял их как таковые. Прежде чем он закончил, книга всегда приобретала некоторый оттенок жизненности и реальности, несмотря на популярную редакционную политику – он всегда черпал что-то из своего собственного опыта и знаний о жизни, а не из стерильного гербария высушенных мясистых заготовок. Он не только преуспел в изображении раздоров и резни, но и был почти единственным в своей способности создавать настоящие эмоции призрачного страха и ужасающего ожидания. Ни один автор – даже в самых скромных областях – не может по-настоящему преуспеть, если он не относится к своей работе очень серьезно; и г-н Говард делал именно это, даже в тех случаях, когда он сознательно думал, что не делает. То, что такой подлинный художник должен погибнуть, в то время как сотни неискренних писак продолжают выдумывать фальшивых призраков, вампиров, космические корабли и оккультных детективов, действительно является прискорбным проявлением космической иронии.


Мистер Говард, знакомый со многими аспектами жизни юго-запада, жил со своими родителями в полусельском районе в деревне Кросс-Плейнс, штат Техас. Писательство было его единственной профессией. Его вкусы в чтении были широкими и включали в себя исторические исследования заметной глубины в таких разных областях, как американский юго-запад, доисторические Великобритания и Ирландия, а также доисторический мир Востока и Африки. В литературе он предпочитал мужественное утонченному и решительно отвергал модернизм. Покойный Джек Лондон был одним из его кумиров. Он был либералом в политике и непримиримым врагом гражданской несправедливости во всех ее проявлениях. Его главными развлечениями были спорт и путешествия – последние всегда давали повод для восхитительных описательных писем, изобилующих историческими размышлениями. Юмор не был его специальностью, хотя он обладал, с одной стороны, острым чувством иронии, а с другой - обильным запасом сердечности и общительности. Несмотря на то, что у мистера Говарда было множество друзей, он не принадлежал ни к одной литературной клике и питал отвращение ко всем культам “художественного” жеманства. Он восхищался силой характера и тела, а не ученым мастерством. Со своими коллегами-авторами в области фэнтези он вел интересную и обстоятельную переписку, но никогда не встречался больше чем с одним из них – одаренным Э. Хоффманом Прайсом, чьи разнообразные достижения произвели на него глубокое впечатление – лично.


Мистер Говард был почти шести футов ростом, с массивным телосложением прирожденного бойца. Он был, за исключением кельтских голубых глаз, очень смуглым; и в последующие годы его вес составлял в среднем около 195 г. Всегда отличавшийся сердечностью и напряжением, он более чем случайно упомянул своего самого известного персонажа – бесстрашного воина, авантюриста и властелина тронов Конана киммерийца. Его потеря в возрасте тридцати лет - трагедия первой величины и удар, от которого фантастическая литература оправится не скоро. Mr. Библиотека Говарда передана в дар колледжу Говарда Пейна, где она станет ядром Мемориальной коллекции книг, рукописей и писем Роберта Э. Говарда.


Х. П. Лавкрафт


Черепа в звездах


Он рассказал, как убийцы ходят по земле


Под проклятием Каина,


С багровыми облаками перед глазами


И пламя вокруг их мозга:


Ибо кровь осталась на их душах


Это вечное пятно.


ХУД


Я


В Торкертаун ведут две дороги. Один, более короткий и прямой маршрут, ведет через бесплодные высокогорные пустоши, а другой, который намного длиннее, извилисто петляет между кочками и трясинами болот, огибая низкие холмы на востоке. Это был опасный и утомительный путь; поэтому Соломон Кейн остановился в изумлении, когда запыхавшийся юноша из деревни, которую он только что покинул, догнал его и умолял, ради Бога, пойти по болотной дороге.


“Болотная дорога!” Кейн уставился на мальчика.


Соломон Кейн был высоким, изможденным мужчиной, его смугло-бледное лицо и глубокие задумчивые глаза казались еще более мрачными из-за серой пуританской одежды, на которую он походил.


“Да, сэр, так гораздо безопаснее”, - ответил юноша на его удивленное восклицание.


“Тогда на дороге вересковых пустошей, должно быть, обитает сам сатана, поскольку ваши горожане предостерегали меня от пересечения другой дороги”.


“Из-за трясин, сэр, вы можете не видеть в темноте. Вам лучше вернуться в деревню и продолжить свой путь утром, сэр”.


“Выбираешь болотную дорогу?”


“Да, сэр”.


Кейн пожал плечами и покачал головой.


“Луна восходит почти сразу после того, как сгущаются сумерки. При ее свете я могу добраться до Торкертауна за несколько часов, через вересковую пустошь”.


“Сэр, лучше бы вам этого не делать. Никто никогда не ходит этим путем. На пустоши вообще нет домов, в то время как на болоте есть дом старого Эзры, который живет там совсем один с тех пор, как его двоюродный брат-маньяк Гидеон заблудился и умер в болоте, и его так и не нашли – и старый Эзра, хоть и скряга, не откажет вам в ночлеге, если вы решите остаться до утра. Поскольку ты должен идти, тебе лучше пойти болотной дорогой ”.


Кейн пронзительно посмотрел на мальчика. Парень ерзал и переминался с ноги на ногу.


“Поскольку эта болотистая дорога так сурова для путников, ” сказал пуританин, “ почему жители деревни не рассказали мне всю историю целиком, а не туманные пересказы?”


“Мужчины предпочитают не говорить об этом, сэр. Мы надеялись, что ты выберешь болотную дорогу после того, как тебе посоветовали мужчины, но когда мы наблюдали и увидели, что ты не свернул на развилке, они послали меня бежать за тобой и умолять тебя передумать ”.


“Именем дьявола!” - резко воскликнул Кейн, непривычное ругательство выдало его раздражение. “Болотная дорога и торфяная дорога – что это такое, что угрожает мне и почему я должен уходить на многие мили в сторону и рисковать болотами и трясинами?”


“Сэр”, - сказал мальчик, понизив голос и придвигаясь ближе, - “мы простые деревенские жители, которые предпочитают не говорить о таких вещах, чтобы нас не постигла беда, но болотистая дорога - путь проклятый, и по ней уже год или больше никто из местных не ходил. Бродить ночью по этим вересковым пустошам - смерть, как обнаружили несколько десятков несчастных. Какой-то отвратительный ужас бродит по дороге и делает людей своими жертвами ”.


“Итак? И на что похожа эта штука?”


“Ни один человек не знает. Никто никогда не видел этого и не выжил, но те, кто жил в последнее время, слышали ужасный смех далеко на болотах, и люди слышали ужасные вопли его жертв. Сэр, во имя Господа, возвращайтесь в деревню, там проведите ночь, а завтра отправляйтесь по болотной тропе в Торкертаун.”


В глубине души в мрачных глазах Кейна начал мерцать искрящийся огонек, подобный факелу ведьмы, мерцающему под толщей холодного серого льда. Его кровь забурлила быстрее. Приключение! Соблазн рисковать жизнью и сражаться! Трепет захватывающей дух драмы "дотронься и действуй"! Не то чтобы Кейн признавал свои ощущения таковыми. Он искренне считал, что озвучил свои настоящие чувства, когда сказал:


“Это дела какой-то силы зла. Владыки тьмы наложили проклятие на страну. Для борьбы с сатаной и его могуществом нужен сильный человек. Поэтому ухожу я, который много раз бросал ему вызов ”.


“Сэр”, - начал мальчик, затем закрыл рот, увидев бесполезность спора. Он только добавил: “Тела жертв покрыты синяками и рваными тканями, сэр”.


Он стоял на перекрестке и с сожалением вздыхал, наблюдая за высокой, поджарой фигурой, поднимающейся по дороге, ведущей к вересковым пустошам.


Солнце садилось, когда Кейн поднялся над гребнем низкого холма, который переходил в нагорную топь. Огромная и кроваво-красная она опустилась за мрачный горизонт вересковых пустошей, казалось, огнем коснувшись высокой травы; так что на мгновение наблюдателю показалось, что он смотрит на море крови. Затем темные тени скользнули с востока, пламя на западе погасло, и Соломон Кейн смело бросился в наступающую темноту.


Дорога была размыта из-за неиспользования, но четко очерчена. Кейн шел быстро, но осторожно, с мечом и пистолетами под рукой. Звезды погасли, и ночные ветры зашептались в траве, как плачущие призраки. Начала всходить луна, худая и изможденная, похожая на череп среди звезд.


Затем внезапно Кейн резко остановился. Откуда-то спереди до него донеслось странное и жутковатое эхо – или что-то похожее на эхо. Снова, на этот раз громче. Кейн снова двинулся вперед. Обманывали ли его чувства? Нет!


Где-то далеко раздался шепот ужасающего смеха. И снова, на этот раз ближе. Ни одно человеческое существо никогда так не смеялось – в этом не было веселья, только ненависть, ужас и разрушающий душу ужас. Кейн остановился. Он не испугался, но на секунду почти растерялся. Затем, прорываясь сквозь этот устрашающий смех, раздался звук крика, который, несомненно, был человеческим. Кейн двинулся вперед, ускоряя шаг. Он проклинал призрачные огни и мерцающие тени, которые скрывали пустошь в лучах восходящей луны и делали невозможным точное зрение . Смех продолжался, становясь все громче, как и крики. Затем послышался слабый топот обезумевших человеческих ног. Кейн перешел на бег.


За каким-то человеком охотились до его смерти там, на болоте, и каким ужасным образом, одному Богу известно. Звук летящих ног резко прекратился, и невыносимый крик усилился, смешиваясь с другими звуками, безымянными и отвратительными. Очевидно, человека настигли, и Кейн, по телу которого поползли мурашки, представил себе какого-то ужасного исчадия тьмы, присевшего на спину своей жертвы – присевшего и рвущего.


Затем шум ужасной и короткой борьбы отчетливо донесся сквозь бездонную тишину болота, и шаги раздались снова, но спотыкающиеся и неровные. Крики продолжались, но с придыхающим бульканьем. Холодный пот выступил на лбу и теле Кейна. Это нагромождало ужас на ужас невыносимым образом.


Боже, пусть на мгновение прояснится! Ужасная драма разыгрывалась на очень близком расстоянии от него, если судить по легкости, с которой до него доносились звуки. Но этот адский полумрак окутывал все зыбкими тенями, так что вересковые пустоши казались дымкой размытых иллюзий, а низкорослые деревья и кустарники казались великанами.


- Крикнул Кейн, стремясь увеличить скорость своего продвижения. Вопли неизвестного переросли в отвратительный пронзительный визг; снова послышались звуки борьбы, а затем из тени высокой травы, пошатываясь, вышло нечто – существо, которое когда-то было человеком, – покрытое кровью, ужасное существо, которое упало к ногам Кейна, корчилось и пресмыкалось, подняло свое ужасное лицо к восходящей луне, что-то бормотало и вопило, снова упало и умерло в собственной крови.


Теперь взошла луна, и было светлее. Кейн склонился над телом, которое лежало неподвижно в своих неописуемых увечьях, и содрогнулся – редкое явление для него, видевшего деяния испанской инквизиции и охотников за ведьмами.


Какой-то путник, предположил он. Затем, словно ледяная рука на позвоночнике, он осознал, что был не один. Он поднял голову, его холодные глаза пронзили тени, из которых, пошатываясь, вышел мертвец. Он ничего не увидел, но знал – он чувствовал, – что другие глаза ответили на его взгляд, ужасные глаза не с этой земли. Он выпрямился и выхватил пистолет, выжидая. Лунный свет разлился по пустоши подобно озеру бледной крови, а деревья и трава приняли свои надлежащие размеры.


Тени растаяли, и Кейн увидел! Сначала он подумал, что это всего лишь тень тумана, клочок болотного тумана, который колыхался в высокой траве перед ним. Он вгляделся. "Еще одна иллюзия", - подумал он. Затем нечто начало обретать форму, расплывчатую и нечеткую. На него уставились два отвратительных глаза – глаза, в которых был весь тот абсолютный ужас, который был наследием человека со времен страшных веков рассвета, – глаза, страшные и безумные, с безумием, превосходящим земное безумие. Форма существа была туманной и расплывчатой, потрясающая пародия на человеческий облик, похожая, но все же ужасно непохожая. Сквозь него отчетливо проглядывали трава и кусты за окном.


Кейн почувствовал, как кровь застучала у него в висках, но при этом он был холоден как лед. Как такое неустойчивое существо, как то, что колебалось перед ним, могло причинить физический вред человеку, было выше его понимания, но красный ужас у его ног безмолвно свидетельствовал о том, что дьявол мог действовать с ужасающим материальным эффектом.


В одном Кейн был уверен: за ним не будут охотиться по унылым вересковым пустошам, не будут кричать и убегать, чтобы их снова и снова тащили вниз. Если ему суждено умереть, он умрет на месте, его раны будут впереди.


Теперь расплывчатый и ужасный рот широко разинулся, и демонический смех снова вырвался наружу, сотрясая душу своей близостью. И посреди этой угрозы гибели Кейн намеренно навел свой длинный пистолет и выстрелил. В ответ на выстрел раздался маниакальный вопль ярости и насмешки, и тварь бросилась на него, как летящая пелена дыма, вытянув длинные призрачные руки, чтобы стащить его вниз.


Кейн, двигаясь с динамичной скоростью голодного волка, выстрелил из второго пистолета с таким же небольшим эффектом, выхватил свою длинную рапиру из ножен и вонзил в центр туманного нападающего. Клинок пропел, проходя насквозь, не встречая серьезного сопротивления, и Кейн почувствовал, как ледяные пальцы сжали его конечности, звериные когти разрывают одежду и кожу под ней.


Он отбросил бесполезный меч и попытался схватиться со своим врагом. Это было похоже на борьбу с плывущим туманом, летящей тенью, вооруженной когтями, похожими на кинжалы. Его свирепые удары встречали пустой воздух, его худощавые могучие руки, в чьих объятиях умирали сильные мужчины, сметали ничто и сжимали пустоту. Ничто не было осязаемым или реальным, кроме сдирающих кожу обезьяньих пальцев с их кривыми когтями и безумных глаз, которые прожигали дрожащие глубины его души.


Кейн понял, что он действительно в отчаянном положении. Его одежда уже висела лохмотьями, а сам он истекал кровью из множества глубоких ран. Но он никогда не дрогнул, и мысль о бегстве никогда не приходила ему в голову. Он никогда не убегал ни от одного врага, и если бы такая мысль пришла ему в голову, он бы покраснел от стыда.


Сейчас он не видел иного выхода, кроме того, что его тело должно лежать там рядом с фрагментами другой жертвы, но эта мысль его не пугала. Его единственным желанием было как можно лучше рассказать о себе до того, как наступит конец, и, если удастся, нанести какой-нибудь урон своему неземному врагу.


Там, над растерзанным телом мертвеца, человек сражался с демоном при бледном свете восходящей луны, имея все преимущества перед демоном, кроме одного. И этого одного было достаточно, чтобы победить всех остальных. Ибо, если абстрактная ненависть может воплотить в материальную субстанцию нечто призрачное, не может ли мужество, столь же абстрактное, сформировать конкретное оружие для борьбы с этим призраком?


Кейн сражался руками, ногами и кистями рук, и наконец он осознал, что призрак начал отступать перед ним, что устрашающий смех сменился криками сбитой с толку ярости. Ибо единственное оружие человека - это мужество, которое не дрогнет перед вратами самого Ада, и против такого не устоят даже легионы Ада.


Об этом Кейн ничего не знал; он знал только, что когти, которые терзали его, казалось, становились слабее и подрагивали, что дикий огонек все разгорался и разгорался в ужасных глазах. И, шатаясь и задыхаясь, он бросился вперед, наконец схватил тварь и швырнул ее, и когда они покатились по болоту, а она извивалась и обвивала его конечности, как дымная змея, по его телу поползли мурашки, а волосы встали дыбом, потому что он начал понимать ее бормотание.


Он не слышал и не понимал, как человек слышит и постигает речь человека, но ужасные тайны, которые она раскрывала в шепоте, воплях и кричащем молчании, погрузили пальцы льда и пламени в его душу, и он знал.


II


Хижина старого Эзры скряги стояла у дороги посреди болота, наполовину скрытая мрачными деревьями, которые росли вокруг. Стены прогнивали, крыша осыпалась, и огромные, бледно-зеленые монстры-грибы цеплялись за нее и корчились вокруг дверей и окон, словно пытаясь заглянуть внутрь. Деревья склонились над ним, и их серые ветви переплелись так, что он скорчился в полумраке, как чудовищный карлик, через плечо которого ухмыляются огры.


Дорога, спускавшаяся в болото, среди гниющих пней, кочек и грязных, кишащих змеями луж и топей, ползла мимо хижины. Многие люди проходили той дорогой в эти дни, но мало кто видел старого Эзру, если не считать мелькнувшего желтого лица, выглядывающего через заросшие грибком окна, само похожее на уродливый гриб.


Старый Эзра скряга во многом унаследовал качества болота, потому что он был скрюченным, сгорбленным и угрюмым; его пальцы были похожи на цепляющиеся за них растения-паразиты, а волосы свисали, как тусклый мох, над глазами, привыкшими к мраку болот. Его глаза были как у мертвеца, но в то же время намекали на глубины, бездонные и отвратительные, как мертвые озера болот.


Эти глаза сверкали сейчас при виде человека, который стоял перед его хижиной. Этот человек был высоким, изможденным и темноволосым, его лицо было изможденным и со следами когтей, и у него были забинтованы рука и нога. Несколько позади этого человека стояло несколько жителей деревни.


“Ты Эзра с болотной дороги?”


“Да, и чего ты хочешь от меня?”


“Где твой кузен Гидеон, юноша-маньяк, который жил с тобой?”


“Гидеон?”


“Да”.


“Он ушел в болото и никогда не возвращался. Без сомнения, он заблудился и на него напали волки, или он погиб в трясине, или его ранила гадюка.


“Как давно это было?”


“Больше года”.


“Да. Послушай ты, Эзра скряга. Вскоре после исчезновения вашего кузена, на земляка, возвращавшегося домой через вересковые пустоши, напал какой-то неизвестный дьявол и разорвал его на куски, и после этого переход через вересковые пустоши стал смертельным. Сначала люди из сельской местности, затем незнакомцы, которые бродили по болотам, попали в лапы твари. Много людей погибло, начиная с первого.


“Прошлой ночью я пересекал вересковые пустоши и услышал бегство и преследование другой жертвы, незнакомца, который не знал зла вересковых пустошей. Эзра скряга, это было страшное дело, потому что негодяй дважды вырывался от дьявола, ужасно раненный, и каждый раз демон ловил и снова тащил его вниз. И, наконец, он упал мертвым у самых моих ног, забитый до смерти так, что заморозил бы статую святого ”.


Жители деревни беспокойно зашевелились и испуганно зашептались друг с другом, а глаза старого Эзры украдкой забегали. И все же мрачное выражение Соломона Кейна никогда не менялось, а его взгляд, подобный взгляду кондора, казалось, пронизывал скупца насквозь.


“Да, да!” - торопливо пробормотал старый Эзра. “Плохая вещь, плохая вещь! Но почему ты рассказываешь об этом мне?”


“Да, печальная вещь. Слушай дальше, Эзра. Дьявол вышел из тени, и я сразился с ним над телом его жертвы. Да, как я преодолел это, я не знаю, ибо битва была тяжелой и долгой, но силы добра и света были на моей стороне, которые могущественнее сил Ада.


“В конце концов я стал сильнее, и оно вырвалось у меня и убежало, а я последовал за ним безрезультатно. Но прежде чем оно убежало, оно прошептало мне чудовищную правду”.


Старый Эзра вздрогнул, дико вытаращил глаза, казалось, ушел в себя.


“Нет, зачем мне это рассказывать?” - пробормотал он.


“Я вернулся в деревню и рассказал свою историю, ” сказал Кейн, - потому что знал, что теперь у меня есть сила навсегда избавить вересковые пустоши от их проклятия. Эзра, пойдем с нами!”


“Где?” - ахнул скряга.


“К гниющему дубу на вересковых пустошах”.


Эзра пошатнулся, как от удара; он бессвязно закричал и повернулся, чтобы убежать.


В тот же миг, по резкому приказу Кейна, двое мускулистых жителей деревни бросились вперед и схватили скрягу. Они вырвали кинжал из его иссохшей руки и скрутили ему руки, содрогаясь, когда их пальцы коснулись его липкой плоти.


Кейн жестом пригласил их следовать за собой и, повернувшись, зашагал вверх по тропе, сопровождаемый жителями деревни, которые обнаружили, что их силы были на пределе, когда они несли своего пленника вперед. Они прошли через болото и вышли из него, выбрав малоиспользуемую тропу, которая вела через низкие холмы к вересковым пустошам.


Солнце опускалось за горизонт, и старый Эзра уставился на него выпученными глазами – уставился так, словно не мог насмотреться вдоволь. Далеко на вересковых пустошах возвышался огромный дуб, похожий на виселицу, ныне всего лишь разлагающаяся скорлупа. Там Соломон Кейн остановился.


Старый Эзра извивался в руках своего похитителя и издавал нечленораздельные звуки.


“Больше года назад, - сказал Соломон Кейн, - вы, опасаясь, что ваш безумный кузен Гидеон расскажет людям о вашей жестокости по отношению к нему, увели его с болота по той самой тропе, по которой мы пришли, и убили его здесь ночью”.


Эзра съежился и зарычал.


“Вы не сможете доказать эту ложь!”


Кейн сказал несколько слов проворному сельскому жителю. Юноша вскарабкался по гниющему стволу дерева и из расщелины, высоко вверху, вытащил что-то, что со стуком упало к ногам скряги. Эзра обмяк с ужасным воплем.


Предметом был скелет мужчины с рассеченным черепом.


“Ты... как ты узнал об этом? Ты сатана!” - бормотал старый Эзра.


Кейн скрестил руки на груди.


“Существо, с которым я сражался прошлой ночью, сказало мне это, когда мы сражались, и я последовал за ним к этому дереву. Ибо дьявол - это призрак Гидеона”.


Эзра снова закричал и яростно отбивался.


“Ты знал, - мрачно сказал Кейн, - ты знал, что за существо совершило эти деяния. Вы боялись призрака маньяка, и именно поэтому вы решили оставить его тело на болоте вместо того, чтобы спрятать его в топи. Поскольку вы знали, что призрак будет преследовать место его смерти. При жизни он был безумцем, и после смерти он не знал, где найти своего убийцу; иначе он пришел бы к тебе в твою хижину. Он никого не ненавидит, кроме тебя, но его затуманенный дух не может отличить одного человека от другого, и он убивает всех, чтобы не позволить своему убийце сбежать. И все же он узнает тебя и будет покоиться с миром вечно после этого. Ненависть сделала из его духа нечто твердое, способное разрывать и убивать, и хотя при жизни он ужасно боялся тебя, в смерти он тебя не боится ”.


Кейн остановился. Он взглянул на солнце.


“Все это я узнал от призрака Гидеона, от его воплей, шепота и пронзительного молчания. Ничто, кроме твоей смерти, не заставит этот призрак замолчать”.


Эзра слушал, затаив дыхание, и Кейн произнес слова своей судьбы.


“Это тяжело, - мрачно сказал Кейн, - хладнокровно приговорить человека к смерти таким способом, какой я имею в виду, но ты должен умереть, чтобы другие могли жить – и Бог знает, что ты заслуживаешь смерти.


“Ты умрешь не от петли, пули или меча, но от когтей того, кого ты убил – ибо ничто другое не насытит его”.


При этих словах мозг Эзры раскололся, колени подогнулись, и он упал, пресмыкаясь и крича о смерти, умоляя их сжечь его на костре, содрать с него кожу заживо. Лицо Кейна было мертвенным, и жители деревни, страх которых пробудил в них жестокость, привязали визжащего негодяя к дубу, и один из них велел ему примириться с Богом. Но Эзра ничего не ответил, крича высоким пронзительным голосом с невыносимой монотонностью. Тогда сельский житель ударил бы скрягу по лицу, но Кейн остановил его.


“Пусть он заключит мир с сатаной, с которым ему больше хотелось бы встретиться”, - мрачно сказал пуританин. “Солнце вот-вот сядет. Ослабьте его путы, чтобы он мог свободно работать до наступления темноты, поскольку лучше встретить смерть свободным и незакрепленным, чем связанным, как жертва ”.


Когда они повернулись, чтобы уйти от него, старый Эзра пробормотал нечеловеческие звуки, а затем замолчал, уставившись на солнце с ужасающей напряженностью.


Они пошли прочь через болото, и Кейн бросил последний взгляд на гротескную фигуру, привязанную к дереву, которая в неверном свете казалась огромным грибом, прирастающим к стволу. И вдруг скряга ужасно закричал:


“Смерть! Смерть! Среди звезд есть черепа!”


“Жизнь была добра к нему, хотя он был корявым, грубым и злым”, - вздохнул Кейн. “Может быть, у Бога есть место для таких душ, где огонь и жертвоприношение могут очистить их от окалины, как огонь очищает лес от грибов. И все же у меня тяжело на сердце”.


“Нет, сэр, ” сказал один из жителей деревни, “ вы исполнили лишь волю Божью, и от поступка этой ночи будет только польза”.


“Нет, ” тяжело ответил Кейн, “ я не знаю – я не знаю”.


Солнце зашло, и ночь опустилась с поразительной быстротой, как будто огромные тени стремительно спустились из неведомых пустот, чтобы окутать мир стремительной тьмой. Сквозь густую ночь донеслось странное эхо, и мужчины остановились и посмотрели назад, туда, откуда пришли.


Ничего не было видно. Пустошь казалась океаном теней, и высокая трава вокруг них длинными волнами склонялась под слабым ветром, нарушая мертвую тишину затаенным шепотом.


Затем вдали над болотом поднялся красный диск луны, и на мгновение на его фоне черным силуэтом вырисовался мрачный силуэт. По лику луны промелькнула фигура – изогнутое, гротескное существо, чьи ноги, казалось, едва касались земли; а совсем близко за ним появилось нечто, похожее на летящую тень – безымянный, бесформенный ужас.


Мгновение мчащаяся пара смело выделялась на фоне луны; затем они слились в одну безымянную бесформенную массу и исчезли в тени.


Далеко по ту сторону болота раздался единственный вопль ужасного смеха.


Правая рука судьбы


“И его повесят на рассвете! Хо! Хо!”


Оратор звучно хлопнул себя по бедру и рассмеялся высоким скрипучим голосом. Он хвастливо взглянул на своих слушателей и залпом выпил вино, стоявшее у его локтя. Огонь прыгал и мерцал в камине пивной, и никто ему не ответил.


“Роджер Симеон, некромант!” - насмешливо произнес скрипучий голос. “Торговец дьявольскими искусствами и работник черной магии! Честное слово, вся его нечистая сила не смогла спасти его, когда солдаты короля окружили его пещеру и взяли в плен. Он бежал, когда люди начали бросать булыжники в его окна, и думал спрятаться и сбежать во Францию. Хо! Хо! Его побег закончится петлей. Хороший денек поработал, говорю я.”


Он бросил маленький пакетик на стол, где тот музыкально звякнул.


“Цена жизни волшебника!” - похвастался он. “Что скажешь ты, мой мрачный друг?”


Последнее было адресовано высокому молчаливому мужчине, который сидел у огня. Этот человек, худощавый, сильный и мрачно одетый, повернул свое темно-бледное лицо к говорившему и уставился на него парой глубоких ледяных глаз.


“Я говорю, ” сказал он низким властным голосом, “ что ты сегодня совершил отвратительный поступок. Тот некромант, вероятно, был достоин смерти, но он доверял тебе, называя тебя своим единственным другом, а ты предал его за несколько грязных монет. Мне кажется, однажды ты встретишься с ним в аду ”.


Первый оратор, невысокий, коренастый парень со злым лицом, открыл рот, словно для гневного возражения, но затем заколебался. Ледяной взгляд на мгновение задержался на нем, затем высокий мужчина поднялся плавным кошачьим движением и широкими пружинистыми шагами вышел из пивной.


“Кто ты такой?” - обиженно спросил хвастун. “Кто он такой, чтобы поддерживать волшебников против честных людей?" Клянусь Богом, ему повезло, что он перекинулся парой слов с Джоном Редли и сохранил свое сердце в его груди!”


Хозяин таверны наклонился вперед, чтобы подбросить уголек в свою трубку с длинным мундштуком, и сухо ответил:


“И тебе тоже повезло, Джон, что ты держишь рот на замке. Это Соломон Кейн, пуританин, человек опаснее волка”.


Редли что-то проворчал себе под нос, пробормотал ругательство и угрюмо засунул мешочек с деньгами за пояс.


“Ты останешься здесь на ночь?”


“Да”, - угрюмо ответил Редли. “Я бы предпочел остаться и посмотреть, как завтра Симеона повесят в Торкертауне, но на рассвете я отправляюсь в Лондон”.


Хозяин таверны наполнил их кубки.


“За душу Симеона, Бог смилостивился над негодяем, и пусть ему не удастся отомстить тебе, как он поклялся”.


Джон Редли вздрогнул, выругался, затем рассмеялся с безрассудной бравадой. Смех прозвучал пусто и оборвался на фальшивой ноте.


Соломон Кейн внезапно проснулся и сел в постели. Он спал чутко, как и подобает человеку, который привычно держит свою жизнь в своих руках. И где-то в доме раздался шум, который разбудил его. Он прислушался. Снаружи, насколько он мог видеть сквозь ставни, мир белел в первых лучах рассвета.


Внезапно звук раздался снова, на этот раз слабо. Это было так, как будто кошка карабкалась по стене снаружи. Кейн прислушался, а затем раздался звук, как будто кто-то возился со ставнями. Пуританин поднялся с мечом в руке, внезапно пересек комнату и распахнул их. Мир лежал спящим перед его взором. Поздняя луна зависла над западным горизонтом. Никакой мародер не притаился за его окном. Он высунулся наружу, вглядываясь в окно соседней комнаты. Ставни были открыты.


Кейн закрыл ставни и направился к своей двери; вышел в коридор. Он действовал импульсивно, как обычно. Это были дикие времена. Эта таверна находилась в нескольких милях от ближайшего города – Торкертауна. Бандиты были обычным делом. Кто-то или что-то проникло в соседнюю комнату, и ее спящий обитатель мог оказаться в опасности. Кейн не остановился, чтобы взвесить "за" и "против", а направился прямо к двери камеры и открыл ее.


Окно было широко распахнуто, и струящийся свет освещал комнату, но при этом казалось, что она плавает в призрачном тумане. На кровати храпел невысокий мужчина со злобным лицом, в котором Кейн узнал Джона Редли, человека, который предал некроманта солдатам.


Затем его взгляд привлекло окно. На подоконнике сидело на корточках нечто, похожее на огромного паука, и на глазах у Кейна оно спрыгнуло на пол и поползло к кровати. Существо было широким, волосатым и темным, и Кейн заметил, что оно оставило пятно на подоконнике. Оно передвигалось на пяти толстых ногах с причудливыми суставами и в целом имело такой жуткий вид, что Кейн на мгновение был заворожен. Теперь оно добралось до кровати Редли и странным неуклюжим образом вскарабкалось по спинке кровати.


Теперь оно нависло прямо над спящим человеком, цепляясь за спинку кровати, и Кейн бросился вперед с предупреждающим криком. В этот момент Редли проснулся и поднял глаза. Его глаза широко раскрылись, ужасный крик сорвался с его губ, и одновременно паукообразная тварь упала, приземлившись прямо ему на шею. И даже когда Кейн добрался до кровати, он увидел, как сцепились ножки, и услышал, как хрустнули шейные кости Джона Редли. Мужчина напрягся и лежал неподвижно, его голова гротескно свесилась на сломанной шее. И существо выпало из него и безвольно лежало на кровати.


Кейн склонился над мрачным зрелищем, едва веря своим глазам. Ибо существо, которое открыло ставни, проползло по полу и убило Джона Редли в его постели, было человеческой рукой!


Теперь оно лежало вялым и безжизненным. И Кейн осторожно проткнул его острием рапиры и поднес к глазам. Рука, по-видимому, принадлежала крупному мужчине, поскольку была широкой и толстой, с тяжелыми пальцами и почти покрытой спутанной порослью обезьяноподобных волос. Запястье было перерезано и покрыто запекшейся кровью. На втором пальце красовалось тонкое серебряное кольцо - любопытное украшение, выполненное в виде извивающейся змеи.


Кейн стоял, уставившись на отвратительную реликвию, когда вошел хозяин таверны, одетый в ночную рубашку, со свечой в одной руке и мушкетоном в другой.


“Что это?” - взревел он, когда его взгляд упал на труп на кровати.


Затем он увидел то, что Кейн держал насаженным на свой меч, и его лицо побелело. Словно влекомый непреодолимым желанием, он подошел ближе – его глаза выпучились. Затем он отшатнулся и опустился на стул, так побледневший, что Кейн подумал, что он сейчас упадет в обморок.


“Именем Бога, сэр”, - выдохнул он. “Пусть эта тварь не выживет! В пивной будет пожар, сэр –”


Кейн приехал в Торкертаун до того, как наступило утро. На окраине деревни он встретил болтливого юношу, который приветствовал его.


“Сэр, как и всем честным людям, вам будет приятно узнать, что Роджер Симеон, черный маг, был повешен на рассвете, как раз когда взошло солнце”.


“И была ли его кончина мужественной?” - мрачно спросил Кейн.


“Да, сэр, он не дрогнул, но это был странный поступок. Смотрите, сэр, Роджер Симеон отправился на виселицу, держась за оружие только одной рукой!”


“И как это произошло?”


“Прошлой ночью, сэр, когда он сидел в своей камере, похожий на огромного черного паука, он позвал одного из своих охранников и, попросив о последней услуге, приказал солдату отрубить ему правую руку! Сначала этот человек не хотел этого делать, но он боялся проклятия Роджера, и в конце концов он взял свой меч и отрубил руку у запястья. Затем Симеон, взяв его в левую руку, далеко запустил через решетку окна своей камеры, произнося множество странных и грязных магических слов. Охранники были очень напуганы, но Роджер предложил не причинять им вреда, сказав, что ненавидит только Джона Редли, который его предал.


“И он перевязал обрубок своей руки, чтобы остановить кровь, и весь остаток ночи он сидел как человек в трансе, и временами он бормотал себе под нос, как человек, который, сам того не ведая, разговаривает сам с собой. И ‘Направо", - шептал он, и ‘Держи влево!" и ‘Вперед, вперед!”


“О, сэр, говорят, было ужасно слушать его и видеть, как он склонился над окровавленным обрубком своей руки! И когда забрезжил серый рассвет, пришли они и повели его к виселице, и когда они набросили петлю ему на шею, внезапно он скорчился и напрягся, как от усилия, и мышцы на его правой руке, на которой не хватало кисти, вздулись и заскрипели, как будто он ломал шею какому-то смертному!


“Затем, когда стражники бросились, чтобы схватить его, он остановился и начал смеяться. И ужасный и отвратительный его смех гремел до тех пор, пока петля не оборвала его, и он повис, черный и безмолвный, в красном оке восходящего солнца ”.


Соломон Кейн замолчал, потому что думал о жутком ужасе, исказившем черты Джона Редли в тот последний краткий миг пробуждения и жизни, перед тем как обрушился роковой удар. И в его сознании возникла смутная картина – волосатая отрубленная рука, ползущая на своих пальцах, как огромный паук, вслепую по темному ночному лесу, чтобы взобраться на стену и на ощупь открыть ставни в спальне. Здесь его видение остановилось, отшатнувшись от продолжения этой мрачной и кровавой драмы. Какие ужасные огни ненависти полыхали в душе обреченного некроманта и какими отвратительными силами он обладал, чтобы направить эту окровавленную руку ощупью выполнять свою миссию, направляемую магией и волей этого пылающего мозга!


И все же, чтобы убедиться, Соломон спросил:


“И была ли рука когда-нибудь найдена?”


“Нет, сэр. Люди нашли место, где оно упало, когда его выбросили из камеры, но оно исчезло, и красный след вел в лес. Несомненно, его сожрал волк”.


“Несомненно”, - ответил Соломон Кейн. “А руки Симеона были большими и волосатыми, с кольцом на втором пальце правой руки?”


“Да, сэр. Серебряное кольцо, свернувшееся кольцом, как змея".


Красные тени


Оригинальное название: Соломон Кейн


Я ПРИШЕСТВИЕ СОЛОМОНА


Лунный свет туманно мерцал, создавая серебристый туман иллюзии среди тенистых деревьев. Слабый ветерок шептал по долине, неся тень, которая не была от лунного тумана. Чувствовался слабый запах дыма.


Человек, чьи широкие, размашистые шаги, неторопливые, но непоколебимые, несли его много миль с рассвета, внезапно остановился. Какое-то движение среди деревьев привлекло его внимание, и он бесшумно двинулся в тень, слегка положив руку на рукоять своей длинной тонкой рапиры.


Он осторожно приближался, его глаза пытались проникнуть во тьму, сгустившуюся под деревьями. Это была дикая и угрожающая страна; смерть могла таиться под этими деревьями. Затем его рука убрала рукоять, и он наклонился вперед. Смерть действительно была там, но не в такой форме, которая могла бы вызвать у него страх.


“Огни Ада”! - пробормотал он. “Девушка! Что причинило тебе вред, дитя? Не бойся меня”.


Девушка подняла на него глаза, ее лицо было похоже на тусклую белую розу в темноте.


“Ты – кто – ты?” - ее слова срывались с языка.


“Всего лишь странник, безземельный человек, но друг всем нуждающимся”. Нежный голос звучал как-то неуместно, исходя от этого человека.


Девушка попыталась приподняться на локте, и в тот же миг он опустился на колени и поднял ее в сидячее положение, положив ее голову себе на плечо. Его рука коснулась ее груди и оторвалась от нее красной и влажной.


“Расскажи мне”. Его голос был мягким, успокаивающим, как говорят с младенцем.


“Ле Лу”, - выдохнула она, ее голос быстро слабел. “Он и его люди – напали на нашу деревню – в миле вверх по долине. Они ограбили – убили – сожгли–”


“Значит, это и был дым, который я почуял”, - пробормотал мужчина. “Продолжай, дитя”.


“Я бежал. Он, Волк, преследовал меня – и – поймал меня...” Слова замерли в дрожащей тишине.


“Я понимаю, дитя. Тогда–?”


“Затем – он – он – ударил меня – своим кинжалом – о, благословенные святые! – милосердие–”


Внезапно стройное тело обмякло. Мужчина опустил ее на землю и слегка коснулся ее лба.


“Мертв!” - пробормотал он.


Он медленно поднялся, машинально вытирая руки о плащ. Мрачная гримаса легла на его мрачный лоб. И все же он не давал диких, безрассудных обетов, не давал клятв святыми или дьяволами.


“Люди должны умереть за это”, - холодно сказал он.


II ЛОГОВО ВОЛКА


“Ты дурак!” Слова прозвучали холодным рычанием, от которого у слушателя стыла кровь.


Тот, кого только что назвали дураком, угрюмо опустил глаза, не отвечая.


“Тебя и всех остальных я веду!” Говоривший наклонился вперед, выразительно ударив кулаком по грубо сколоченному столу между ними. Он был высоким, поджарым мужчиной, гибким, как леопард, с худым, жестоким, хищным лицом. В его глазах плясала и блестела какая-то безрассудная насмешка.


Парень, к которому обратились, угрюмо ответил: “Говорю вам, этот Соломон Кейн - демон из ада”.


“Фу! Болван! Он мужчина, который умрет от пистолетной пули или удара мечом”.


“Так думали Жан, Хуан и Ла Коста”, - мрачно ответил другой. “Где они? Спросите горных волков, которые срывали плоть с их мертвых костей. Где прячется этот Кейн?" Мы обыскали горы и долины на протяжении многих лиг и не нашли никаких следов. Говорю тебе, Ле Лу, он вышел из ада. Я знал, что ничего хорошего не выйдет, если повесить этого монаха месяц назад.”


Волк нетерпеливо барабанил по столу. Его проницательное лицо, несмотря на черты дикой жизни и рассеянности, было лицом мыслителя. Суеверия его последователей нисколько на него не влияли.


“Фу! Я говорю снова. Этот парень нашел какую-то пещеру или тайную долину, о которой мы не знаем, где он прячется днем”.


“А ночью он совершает вылазку и убивает нас”, - мрачно прокомментировал другой. “Он охотится на нас, как волк на оленя – клянусь Богом, Ле Лу, ты называешь себя Волком, но я думаю, что ты наконец-то встретил более свирепого и коварного волка, чем ты сам! Первое, что мы узнаем об этом человеке, - это когда находим Жана, самого отчаянного бандита, невредимого, пригвожденного к дереву с его собственным кинжалом в груди и буквами S.L.K., вырезанными на его мертвых щеках.Затем испанец Хуан повержен, и после того, как мы его найдем, он проживет достаточно долго, чтобы рассказать нам, что убийца - англичанин Соломон Кейн, который поклялся уничтожить всю нашу группу! Что тогда? Ла Коста, второй после тебя фехтовальщик, отправляется вперед, клянясь встретиться с этим Кейном. Клянусь демонами погибели, кажется, он встретил его! Ибо мы нашли его пронзенный мечом труп на утесе. Что теперь? Неужели мы все падем перед этим английским дьяволом?”


“Верно, он убил наших лучших людей”, - задумчиво произнес главарь бандитов. “Скоро остальные вернутся из той маленькой поездки к отшельнику; тогда посмотрим. Кейн не может прятаться вечно. Тогда – ха, что это было?”


Двое быстро обернулись, когда на стол упала тень. У входа в пещеру, которая служила бандитским логовом, появился человек, пошатываясь. Его глаза были широко раскрыты и вытаращены; он пошатывался на подгибающихся ногах, и темно-красное пятно окрасило его тунику. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, затем перевалился через стол, соскользнув на пол.


“Дьяволы ада!” - выругался Волк, поднимая его вертикально и усаживая на стул. “Где остальные, будь ты проклят?”


“Мертвы! Все мертвы!”


“Как? Проклятия сатаны на тебе, говори!” Волк жестоко тряс человека, другой бандит смотрел на это широко раскрытыми от ужаса глазами.


“Мы добрались до хижины отшельника, когда взошла луна”, - пробормотал мужчина. “Я остался снаружи – наблюдать – как другие вошли внутрь – чтобы пытать отшельника – чтобы заставить его раскрыть - тайник - его золота”.


“Да, да! Что потом?” Волк бесновался от нетерпения.


“Затем мир покраснел – хижина с грохотом взлетела на воздух, и красный дождь затопил долину – сквозь него я увидел – отшельника и высокого мужчину, одетого во все черное, – выходящих из-за деревьев –”


“Соломон Кейн!” - ахнул бандит. “Я знал это! Я–”


“Молчать, дурак!” - прорычал шеф. “Продолжай!”


“Я бежал – Кейн преследовал – ранил меня – но я опередил – его – добрался – сюда -первым”–


Мужчина навалился вперед на стол.


“Святые и дьяволы!” - бушевал Волк. “Как он выглядит, этот Кейн?”


“Как – сатана –”


Голос затих в тишине. Мертвец соскользнул со стола и красной грудой лег на пол.


“Как сатана!” - пробормотал другой бандит. “Я же говорил тебе! Это сам Рогатый! Я говорю тебе–”


Он замолчал, когда испуганное лицо выглянуло у входа в пещеру.


“Кейн?”


“Да”. Волк слишком часто бывал в море, чтобы лгать. “Внимательно следи, Ламон; через мгновение мы с Крысой присоединимся к тебе”.


Лицо исчезло, и Ле Лу повернулся к другому.


“Это конец группе”, - сказал он. “Ты, я и этот вор Ла Мон - все, что осталось. Что бы ты предложил?”


Бледные губы Крысы едва выговорили слово: “Беги!”


“Ты прав. Давай заберем драгоценные камни и золото из сундуков и сбежим, воспользовавшись потайным ходом”.


“А Ла Мон?”


“Он может наблюдать, пока мы не будем готовы бежать. Тогда зачем делить сокровище на троих?”


Слабая улыбка тронула злобные черты Крысиного лица. Затем внезапная мысль поразила его.


“Он, ” указывая на труп на полу, “ сказал: ‘Я добрался сюда первым". Означает ли это, что Кейн преследовал его здесь?” И когда Волк нетерпеливо кивнул, другой с шумом повернулся к сундукам.


Мерцающая свеча на грубо сколоченном столе освещала странную и дикую сцену. Свет, неуверенный и танцующий, мерцал красным в медленно расширяющемся озере крови, в котором лежал мертвый человек; он танцевал на грудах драгоценных камней и монет, поспешно высыпанных на пол из окованных медью сундуков, стоявших вдоль стен; и он сверкал в глазах Волка тем же блеском, который исходил от его вложенного в ножны кинжала.


Сундуки были пусты, их сокровища мерцающей массой лежали на залитом кровью полу. Волк остановился и прислушался. Снаружи царила тишина. Луны не было, и обостренное воображение Ле Лу нарисовало убийцу тьмы, Соломона Кейна, скользящего сквозь черноту, тень среди теней. Он криво ухмыльнулся; на этот раз англичанин потерпит неудачу.


“Там еще не открыт сундук”, - сказал он, указывая.


Крыса с приглушенным восклицанием удивления склонилась над указанным сундуком. Одним кошачьим движением Волк прыгнул на Крысу и вогнал свой кинжал по рукоять в спину Крысы, между лопаток. Крыса беззвучно осела на пол.


“Зачем делить сокровище на двоих?” - пробормотал Ле Лу, вытирая клинок о камзол мертвеца. “Теперь о Ла Моне”.


Он шагнул к двери; затем остановился и отпрянул назад.


Сначала он подумал, что это тень человека, который стоял у входа; затем он увидел, что это был сам человек, хотя он стоял такой темный и неподвижный, что оплывающая свеча придавала ему фантастическое подобие тени.


Высокий мужчина, такой же высокий, как Ле Лу, каким он был, одетый в черное с головы до ног, в простую, облегающую одежду, которая каким-то образом подходила к мрачному лицу. Длинные руки и широкие плечи выдавали фехтовальщика так же ясно, как длинная рапира в его руке. Черты лица мужчины были угрюмыми. Какая-то темная бледность придавала ему призрачный вид в неверном освещении, эффект, усиленный сатанинской темнотой его опущенных бровей. Глаза, большие, глубоко посаженные и немигающие, пристально смотрели на бандита, и, глядя в них, Ле Лу не мог определить, какого они цвета. Как ни странно, мефистофелевский акцент на нижних чертах лица компенсировался высоким широким лбом, хотя он был частично скрыт шляпой без перьев.


Этот лоб выдавал мечтателя, идеалиста, интроверта, точно так же, как глаза и тонкий прямой нос выдавали фанатика. Стороннего наблюдателя поразили бы глаза двух мужчин, которые стояли там лицом друг к другу. Глаза обоих излучали несказанную глубину власти, но на этом сходство заканчивалось.


Глаза бандита были жесткими, почти непрозрачными, со странной мерцающей поверхностностью, в которой отражались тысячи меняющихся огней и отблесков, подобно какому-то странному драгоценному камню; в этих глазах была насмешка, жестокость и безрассудство.


С другой стороны, глаза человека в черном, глубоко посаженные и глядящие из-под выступающих бровей, были холодными, но глубокими; глядя в них, создавалось впечатление, что смотришь в бесчисленные сажени льда.


Теперь взгляды встретились, и Волк, привыкший к тому, что его боятся, почувствовал странную прохладу на спине. Ощущение было для него новым – новый трепет для того, кто жил ради острых ощущений, и он внезапно рассмеялся.


“Вы Соломон Кейн, я полагаю?” спросил он, ухитрившись придать своему вопросу вежливо-нелюбопытный вид.


“Я Соломон Кейн”. Голос был звучным и мощным. “Ты готов встретиться со своим Богом?”


“Что ж, месье, - ответил Ле Лу, кланяясь, - уверяю вас, я готов настолько, насколько когда-либо буду готов. Я мог бы задать месье тот же вопрос”.


“Без сомнения, я неправильно сформулировал свой запрос”, - мрачно сказал Кейн. “Я изменю это: ты готов встретиться со своим хозяином, Дьяволом?”


“Что касается этого, месье”, – Ле Лу с нарочитым безразличием разглядывал ногти на своих пальцах, – “Я должен сказать, что в настоящее время я могу предоставить его Рогатому Превосходительству наиболее удовлетворительный отчет, хотя на самом деле я не собираюсь этого делать – по крайней мере, некоторое время”.


Ле Лу не задавался вопросом о судьбе Ламона; присутствие Кейна в пещере было достаточным ответом, для подтверждения которого не нужны были следы крови на его рапире.


“Что я хотел бы знать, месье, - сказал бандит, - так это, во имя дьявола, почему вы так преследовали мою банду и как вам удалось уничтожить эту последнюю шайку дураков?”


“На ваш последний вопрос легко ответить, сэр”, - ответил Кейн. “Я сам распространил слух о том, что у отшельника был запас золота, зная, что это привлечет ваших подонков, как падаль привлекает стервятников. Дни и ночи я наблюдал за хижиной, и сегодня вечером, когда я увидел приближающихся твоих злодеев, я предупредил отшельника, и мы вместе скрылись за деревьями позади хижины. Затем, когда разбойники были внутри, я чиркнул кремнем по проложенному мною пути, и пламя красной змеей побежало по деревьям, пока не добралось до порошка, который я насыпал под полом хижины. Затем хижина и тринадцать грешников отправились в ад в великом реве пламени и дыма. Правда, одному удалось спастись, но его я убил бы в лесу, если бы не споткнулся и не упал на сломанный корень, что дало ему время ускользнуть от меня.”


“Месье”, - сказал Ле Лу с еще одним низким поклоном, - “Я выражаю вам восхищение, которое я должен выразить храброму и проницательному врагу. И все же скажи мне вот что: почему ты последовал за мной, как волк за оленем?”


“Несколько лун назад”, - сказал Кейн, и его хмурый взгляд стал более угрожающим, - “ты и твои изверги совершили набег на маленькую деревню ниже по долине. Ты знаешь подробности лучше меня. Там была девушка, совсем ребенок, которая, надеясь спастись от твоей похоти, сбежала вверх по долине; но ты, ты, адский шакал, ты поймал ее и бросил, изнасилованную и умирающую. Я нашел ее там, и над ее мертвым телом я решил выследить тебя и убить.”


“Хм”, - задумчиво произнес Волк. “Да, я помню эту девку. Боже мой, значит, в дело вступают более мягкие чувства! Месье, я не считал вас влюбчивым человеком; не ревнуйте, добрый человек, есть еще много девиц.”


“Ле Лу, берегись!” - воскликнул Кейн со страшной угрозой в голосе. “Я еще никогда не доводил человека до смерти пытками, но, клянусь Богом, сэр, вы меня искушаете!”


Тон, и особенно неожиданное ругательство, прозвучавшее в устах Кейна, слегка отрезвили Ле Лу; его глаза сузились, а рука потянулась к рапире. На мгновение в воздухе повисло напряжение, затем Волк искусно расслабился.


“Кто была эта девушка?” лениво спросил он. “Ваша жена?”


“Я никогда не видел ее раньше”, - ответил Кейн.


“Ном д'ун ном!” - выругался бандит. “Что вы за человек, месье, который затевает подобную вражду только для того, чтобы отомстить за незнакомую вам девку?”


“Это, сэр, мое личное дело; достаточно того, что я так поступаю”.


Кейн не смог бы объяснить даже самому себе, и он никогда не искал объяснения внутри себя. Будучи настоящим фанатиком, его побуждения были достаточными причинами для его действий.


“Вы правы, месье”. Ле Лу теперь тянул время; он небрежно отступал дюйм за дюймом с таким непревзойденным актерским мастерством, что не вызвал подозрений даже у наблюдавшего за ним ястреба. “Месье, - сказал он, - возможно, вы скажете, что вы просто благородный кавалерист, бродящий повсюду, как истинный Галахад, защищающий более слабых; но мы с вами знаем другое. Там, на полу, лежит сумма, эквивалентная императорскому выкупу. Давайте разделим ее мирно; тогда, если вам не нравится мое общество, почему бы и нет – ном д'ун ном! – мы можем пойти разными путями ”.


Кейн наклонился вперед, в его холодных глазах появилась ужасная задумчивая угроза. Он был похож на огромного кондора, готового броситься на свою жертву.


“Сэр, вы считаете меня таким же великим злодеем, как и вы?”


Внезапно Ле Лу запрокинул голову, его глаза заплясали с дикой насмешкой и каким-то безумным безрассудством. От его громкого смеха разлетелось эхо.


“Боги ада! Нет, ты дурак, я не ставлю тебя в один ряд с самим собой! Боже мой, месье Кейн, у вас действительно есть задание, если вы намерены отомстить за всех девиц, которые познали мою благосклонность!”


“Тени смерти! Должен ли я тратить время на переговоры с этим низким негодяем!” Кейн зарычал голосом, в котором внезапно появилась жажда крови, и его худощавое тело метнулось вперед, как внезапно выпущенный лук.


В то же мгновение Ле Лу с диким смехом отскочил назад таким же быстрым движением, как у Кейна. Он выбрал идеальный момент; его отведенные назад руки ударили по столу и отбросили его в сторону, погрузив пещеру во тьму, когда свеча опрокинулась и погасла.


Рапира Кейна сверкала, как стрела в темноте, когда он наносил удары вслепую и яростно.


“Adieu, Monsieur Galahad!” Насмешка донеслась откуда-то спереди, но Кейн, бросившись на звук с дикой яростью сбитого с толку гнева, налетел на глухую стену, которая не поддалась его удару. Откуда-то, казалось, донеслось эхо издевательского смеха.


Кейн резко развернулся, не сводя глаз с неясно очерченного входа, думая, что его враг попытается проскользнуть мимо него и выбраться из пещеры; но там не было никакой фигуры, и когда его ощупывающие руки нашли свечу и зажгли ее, пещера была пуста, если не считать его самого и мертвецов на полу.


III ПЕНИЕ БАРАБАНОВ


По всему ;тембру: трам, рум, трам! Взад и вперед прокатывались вибрации, когда пульсирующие барабаны переговаривались друг с другом. Какие истории они несли? Какие чудовищные тайны шептались в мрачных, темных уголках не нанесенных на карту джунглей?


“Вы уверены, что это та бухта, куда зашел испанский корабль?”


“Да, сеньор; негр клянется, что это та бухта, где белый человек оставил корабль один и ушел в джунгли”.


Кейн мрачно кивнул.


“Тогда высади меня здесь на берег, одного. Подожди семь дней; затем, если я не вернусь и если у тебя не будет от меня вестей, отправляйся в плавание, куда пожелаешь”.


“Да, сеньор”.


Волны лениво плескались о борта лодки, которая доставила Кейна на берег. Деревня, которую он искал, находилась на берегу реки, но в стороне от берега залива, джунгли скрывали ее из виду с корабля.


Кейн выбрал то, что казалось самым опасным, - сойти на берег ночью, по той причине, что он знал: если человек, которого он искал, был в деревне, он никогда не доберется туда днем. Как бы то ни было, он отчаянно рисковал, отваживаясь бродить по ночным джунглям, но всю свою жизнь он привык отчаянно рисковать. Теперь он поставил свою жизнь на ничтожный шанс добраться до негритянской деревни под покровом темноты и безвестно для жителей деревни.


На пляже он покинул лодку, пробормотав несколько команд, и когда гребцы направились обратно к кораблю, который стоял на якоре на некотором расстоянии в бухте, он повернулся и растворился в черноте джунглей. С мечом в одной руке и кинжалом в другой он крался вперед, стараясь держаться направленным в ту сторону, откуда все еще доносились бормотание барабанов.


Он шел незаметно и легко, как леопард, осторожно нащупывая свой путь, каждый нерв был напряжен, но путь был нелегким. Лианы ставили ему подножку и били по лицу, мешая продвигаться; он был вынужден ощупью пробираться между огромными стволами высоких деревьев, и повсюду в подлеске вокруг него слышались неясные и угрожающие шорохи и тени движения. Трижды его нога касалась чего-то, что шевелилось под ней и отползало в сторону, и один раз он заметил зловещий блеск кошачьих глаз среди деревьев. Однако они исчезли, когда он приблизился.


Бум, бум, бум, раздавался непрерывный монотонный бой барабанов: война и смерть (говорили они); кровь и похоть; человеческие жертвоприношения и человеческий пир! Душа Африки (говорили барабаны); дух джунглей; песнопение богов внешней тьмы, богов, которые рычат и тараторят, богов, которых люди знали, когда рассветы были молодыми, со звериными глазами, разинутыми ртами, огромными животами, окровавленными руками, Черных Богов (пели барабаны).


Все это и многое другое барабаны ревели для Кейна, пока он прокладывал себе путь через лес. Где-то в его душе была задета отзывчивая струна, на которую он откликнулся. Ты тоже из ночи (пели барабаны); в тебе есть сила тьмы, сила первобытности; возвращайся сквозь века; позволь нам научить тебя, позволь нам научить тебя (пели барабаны).


Кейн вышел из густых джунглей и наткнулся на четко очерченную тропу. Дальше, сквозь деревья, виднелись отблески деревенских костров, языки пламени пробивались сквозь частокол. Кейн быстро шел по тропе.


Он шел тихо и осторожно, выставив меч перед собой, напрягая зрение, чтобы уловить любой намек на движение в темноте впереди, потому что деревья возвышались по обе стороны, как угрюмые великаны; иногда их огромные ветви переплетались над тропой, и он мог видеть лишь немного впереди себя.


Подобно темному призраку, он двигался по затененной тропе; настороженно он вглядывался и прислушивался; но никакого предупреждения до него не дошло, так как огромная, расплывчатая туша поднялась из тени и беззвучно сбила его с ног.


IV ЧЕРНЫЙ БОГ


Трам, трам, трам! Где-то с убийственной монотонностью снова и снова повторялся ритм, повторяющий одну и ту же тему: “Дурак – дурак – дурак!” Теперь это было далеко, теперь он мог протянуть руку и почти дотянуться до нее. Теперь это слилось с пульсацией в его голове, пока две вибрации не слились в одну: “Дурак – дурак – дурак –дурак–”


Туман рассеялся. Кейн попытался поднять руку к голове, но обнаружил, что связан по рукам и ногам. Он лежал на полу хижины – один? Он повернулся, чтобы осмотреть место. Нет, два глаза мерцали на нем из темноты. Теперь очертания обрели форму, и Кейн, все еще ошеломленный, поверил, что смотрит на человека, который ударил его до потери сознания. Но нет; этот человек никогда не смог бы нанести такой удар. Он был худым, иссохшим и морщинистым. Единственное, что казалось в нем живым, были его глаза, и они походили на глаза змеи.


Мужчина сидел на корточках на полу хижины, рядом с дверным проемом, обнаженный, если не считать набедренной повязки и обычной атрибутики в виде браслетов на щиколотках. Странные фетиши из слоновой кости, костей и шкур, животных и человеческих, украшали его руки и ноги. Внезапно он заговорил по-английски.


“Ха, ты проснулся, белый человек? Зачем ты пришел сюда, а?”


Кейн задал неизбежный вопрос, следуя привычке кавказца.


“Ты говоришь на моем языке – как это?”


Черный человек ухмыльнулся.


“Я долгое время был рабом, мой мальчик. Я, Н'Лонга, джу-джу мэн, я, великий фетишист. Нет такого черного, как я! Ты, белый человек, ты брат-охотник?”


Кейн зарычал. “Я! Брат! Я ищу мужчину, да”.


Негр кивнул. “Может быть, так ты находишь, эм, а?”


“Он умирает!”


Негр снова ухмыльнулся. “Мой могущественный джу-джу мэн”, - объявил он ни с того ни с сего. Он наклонился ближе. “Белый человек, на которого ты охотишься, глаза как у леопарда, да? Да? Ha! ha! ha! ha! Послушай, белый человек: человек-с-глазами-леопарда, он и вождь Сонга ведут могучий разговор; теперь они кровные братья. Ничего не говори, я помогаю тебе; ты помогаешь мне, а?”


“Почему ты должен мне помогать?” - подозрительно спросил Кейн.


Человек джу-джу наклонился ближе и прошептал: “Белый человек, правая рука Сонги; Сонга более могущественный, чем Н'Лонга. Белый человек, могучий джу-джу! Белый брат Н'Лонги убьет человека-с-глазами-леопарда, будь Н'Лонге кровным братом, Н'Лонга будет более могущественным, чем Сонга; набор разговоров”.


И подобно темному призраку он выплыл из хижины так быстро, что Кейн не был уверен, что все это было сном.


Снаружи Кейн мог видеть вспышки костров. Барабаны все еще гремели, но вблизи звуки сливались и смешивались, а вызывающие импульсы вибрации пропадали. Все это казалось варварским шумом без причины, но в нем был оттенок насмешки, дикости и злорадства. “Ложь, ” подумал Кейн, его разум все еще плыл, - ложь джунглей, как женщины джунглей, которые заманивают мужчину на верную гибель”.


В хижину вошли два воина – черные гиганты, покрытые отвратительной краской и вооруженные грубыми копьями. Они подняли белого человека и вынесли его из хижины. Они пронесли его через открытое пространство, прислонили вертикально к столбу и привязали там. Вокруг него, позади него и сбоку, большой полукруг черных лиц злобно скривился и исчез в свете костра, когда пламя взметнулось и погасло. Там перед ним вырисовывалась фигура, отвратительная и непристойная – черное, бесформенное существо, гротескная пародия на человека. Неподвижный, задумчивый, окровавленный, как бесформенная душа Африки, ужас, Черный Бог.


А впереди и по бокам, на грубо вырезанных тронах из тикового дерева, сидели двое мужчин. Тот, кто сидел справа, был чернокожим мужчиной, огромным, нескладным, гигантской и непривлекательной массой смуглой плоти и мускулов. Маленькие, свиноподобные глазки моргали над отмеченными грехом щеками; огромные, дряблые красные губы были поджаты в плотском высокомерии.


Другой –


“Ах, месье, мы встретились снова”. Говоривший был далеко не тем добродушным негодяем, который насмехался над Кейном в пещере среди гор. Его одежда превратилась в лохмотья; на лице появилось больше морщин; он еще больше осунулся за прошедшие годы. И все же его глаза по-прежнему блестели и плясали со своим прежним безрассудством, а в голосе звучал тот же насмешливый тембр.


“Последний раз, когда я слышал этот проклятый голос, ” спокойно сказал Кейн, “ был в пещере, в темноте, откуда ты сбежал, как загнанная крыса”.


“Да, при других условиях”, - невозмутимо ответил Ле Лу. “Что вы сделали после того, как блуждали, как слон в темноте?”


Кейн поколебался, затем: “Я покинул гору –”


“У главного входа? Да? Я мог бы догадаться, что ты был слишком глуп, чтобы найти потайную дверь. Копыта дьявола, если бы ты толкнул сундук с золотым замком, который стоял у стены, дверь открылась бы перед тобой и показала тайный ход, через который я ушел ”.


“Я проследил за тобой до ближайшего порта, а там сел на корабль и последовал за тобой в Италию, куда, как я обнаружил, ты уехал”. “Да, клянусь святыми, ты чуть не загнал меня в угол во Флоренции. Хо! хо! хо! Я вылезал через заднее окно, в то время как месье Галахад выбивал входную дверь таверны. И если бы твоя лошадь не захромала, ты бы догнал меня по дороге в Рим. И снова, корабль, на котором я покинул Испанию, едва вышел в море, когда месье Галахад подъезжает к пристани. Почему вы так за мной следили? Я не понимаю.”


“Потому что ты негодяй, которого мне суждено убить”, - холодно ответил Кейн. Он не понял. Всю свою жизнь он скитался по миру, помогая слабым и борясь с угнетением, он не знал и не задавался вопросом почему. Это было его навязчивой идеей, его движущей силой жизни. Жестокость и тирания по отношению к слабым вызвали в его душе красную вспышку ярости, неистовую и продолжительную. Когда пламя его ненависти в полной мере пробудилось и высвободилось, ему не было покоя, пока его месть не свершилась до конца. Если он вообще думал об этом, то считал себя исполнителем Божьего суда, сосудом гнева, который должен быть излит на души неправедных. И все же в полном смысле этого слова Соломон Кейн не был стопроцентным пуританином, хотя и считал себя таковым.


Ле Лу пожал плечами. “Я мог бы понять, если бы причинил тебе вред лично. Mon Dieu! Я тоже последовал бы за врагом через весь мир, но, хотя я бы с радостью убил и ограбил вас, я никогда не слышал о вас, пока вы не объявили мне войну ”.


Кейн молчал, его все еще переполняла ярость. Хотя он и не осознавал этого, Волк был для него больше, чем просто врагом; бандит символизировал для Кейна все то, с чем пуританин боролся всю свою жизнь: жестокость, негодование, угнетение и тиранию.


Ле Лу прервал его мстительные размышления. “Что ты сделал с сокровищем, на накопление которого – боги Аида! – у меня ушли годы? Черт возьми, у меня было время только на то, чтобы схватить пригоршню монет и безделушек на бегу ”.


“Я взял столько, сколько мне было нужно, чтобы выследить тебя. Остальное я раздал деревням, которые ты разграбил”.


“Святые и дьявол!” - выругался Ле Лу. “Месье, вы самый большой дурак, которого я когда-либо встречал. Бросить это огромное сокровище – клянусь сатаной, я прихожу в ярость при мысли о нем в руках низких крестьян, мерзких деревенщин! И все же, хо! хо! хо! хо! они будут красть и убивать друг друга за это! Такова человеческая природа ”.


“Да, будь ты проклят!” - внезапно вспылил Кейн, показывая, что его совесть не была спокойна. “Несомненно, они будут, будучи дураками. Но что я мог поделать? Если бы я оставил это там, люди могли бы голодать и ходить голыми из-за отсутствия этого. Более того, это было бы найдено, и кража и резня последовали бы в любом случае. Ты виноват, потому что, если бы это сокровище осталось у его законных владельцев, таких неприятностей не последовало бы ”.


Волк ухмыльнулся в ответ. Кейн не был богохульником, его редкие проклятия производили двойной эффект и всегда поражали его слушателей, какими бы злобными или ожесточенными они ни были.


Следующим заговорил Кейн. “Почему ты бежал от меня через весь мир? На самом деле ты меня не боишься”.


“Нет, ты прав. На самом деле я не знаю; возможно, бегство - это привычка, от которой трудно избавиться. Я совершил свою ошибку, когда не убил тебя той ночью в горах. Я уверен, что мог бы убить тебя в честном бою, но до сих пор я даже никогда не пытался устроить тебе засаду. Почему-то мне не понравилось знакомство с вами, месье – это моя прихоть, просто прихоть. Тогда – боже мой! – возможно, я наслаждался новыми ощущениями – и я думал, что исчерпал острые ощущения жизни. И потом, мужчина должен быть либо охотником, либо преследуемым. До сих пор, месье, за мной охотились, но я устал от этой роли – я думал, что сбил вас со следа.”


“Негритянский раб, привезенный из этих мест, рассказал капитану португальского корабля о белом человеке, который сошел с испанского корабля и отправился в джунгли. Я услышал об этом и нанял корабль, заплатив капитану за то, чтобы он доставил меня сюда ”.


“Месье, я восхищаюсь вами за вашу попытку, но вы тоже должны восхищаться мной! Один я пришел в эту деревню, и один среди дикарей и каннибалов я – с некоторым знанием языка, полученным от раба на борту корабля, – я завоевал доверие короля Сонга и вытеснил этого бормотуна, Н'Лонга. Я более храбрый человек, чем вы, месье, потому что у меня не было корабля, на который я мог бы отступить, а корабль ждет вас ”.


“Я восхищаюсь твоей храбростью”, - сказал Кейн, - “но ты довольствуешься тем, что правишь среди каннибалов – ты самая черная душа из них всех. Я намерен вернуться к своему народу, когда убью тебя ”.


“Твоя уверенность была бы достойна восхищения, если бы не была забавной. Хо, Гулька!”


Огромный негр прокрался в пространство между ними. Он был самым огромным человеком, которого Кейн когда-либо видел, хотя двигался с кошачьей легкостью и податливостью. Его руки и ноги были похожи на деревья, а огромные извилистые мышцы перекатывались при каждом движении. Его обезьяноподобная голова располагалась прямо между гигантскими плечами. Его огромные смуглые руки походили на когти обезьяны, а брови над звериными глазами были сдвинуты назад. Плоский нос и большие, толстые красные губы довершали эту картину примитивной, похотливой дикости.


“Это Гулка, истребитель горилл”, - сказал Ле Лу. “Это он подстерегал тебя у тропы и сразил наповал. Вы сами похожи на волка, месье Кейн, но с тех пор, как ваш корабль появился в поле зрения, за вами наблюдало множество глаз, и, обладай вы всей силой леопарда, вы бы не увидели Гулку и не услышали его. Он охотится на самого ужасного и коварного из всех зверей в их родных лесах далеко на севере, на зверей-которые-ходят-как-люди – как тот, которого он убил несколько дней назад.”


Кейн, следуя за пальцами Ле Лу, разглядел любопытную человекоподобную штуковину, свисавшую с шеста на крыше хижины. Зазубренный конец, пронзивший тело твари, удерживал его там. Кейн едва мог различить его характеристики при свете костра, но в этом отвратительном волосатом существе было странное, человекоподобное сходство.


“Самка гориллы, которую Гулка убил и привел в деревню”, - сказал Ле Лу.


Чернокожий гигант наклонился поближе к Кейну и пристально посмотрел в глаза белому человеку. Кейн мрачно ответил на его взгляд, и вскоре глаза негра угрюмо опустились, и он, ссутулившись, отступил на несколько шагов. Взгляд мрачных глаз пуританина пронзил первобытную дымку души истребителя горилл, и впервые в своей жизни он почувствовал страх. Чтобы отбросить это, он бросил вызывающий взгляд по сторонам; затем, с неожиданной животностью, он звучно ударил себя в огромную грудь, пещеристо ухмыльнулся и согнул свои могучие руки. Никто не произнес ни слова. Первобытное скотоложство имело сцену, и более высокоразвитые типы смотрели на это с различными чувствами веселья, терпимости или презрения.


Гулька украдкой взглянул на Кейна, чтобы убедиться, что белый человек наблюдает за ним, затем с внезапным звериным ревом бросился вперед и выволок человека из полукруга. Пока дрожащая жертва вопила о пощаде, великан швырнул ее на грубый алтарь перед призрачным идолом. Поднялось копье, сверкнуло, и визг прекратился. Черный Бог наблюдал за происходящим, его чудовищные черты, казалось, искривлялись в мерцающем свете костра. Он выпил; был ли Черный Бог доволен напитком – жертвой?


Гулка отступил назад и, остановившись перед Кейном, взмахнул окровавленным копьем перед лицом белого человека.


Ле Лу рассмеялся. Затем внезапно появился Н'Лонга. Он появился ниоткуда; внезапно он оказался там, рядом со столбом, к которому был привязан Кейн. Целая жизнь, посвященная изучению искусства иллюзии, дала джиу-джи мэну высокотехничные знания о появлении и исчезновении, которые, в конце концов, заключались только в том, чтобы вовремя привлечь внимание аудитории.


Он широким жестом отослал Гулку в сторону, и человек-горилла отпрянул назад, очевидно, чтобы скрыться от взгляда Н'Лонги, – затем с невероятной быстротой он развернулся и нанес человеку-джи-джи сокрушительный удар открытой ладонью сбоку по голове. Н'Лонга рухнул, как подкошенный бык, и в одно мгновение его схватили и привязали к столбу рядом с Кейном. Среди негров поднялся неуверенный ропот, который затих, когда король Сонга сердито посмотрел на них.


Ле Лу откинулся на спинку своего трона и оглушительно расхохотался.


“След заканчивается здесь, месье Галахад. Этот древний дурак думал, что я не знал о его заговоре! Я прятался за пределами хижины и слышал интересный разговор, который вы двое вели. Ha! ha! ha! ha! Черный Бог должен пить, месье, но я убедил Сонгу сжечь вас двоих; это будет гораздо приятнее, хотя, боюсь, нам придется отказаться от обычного пиршества. Ибо после того, как у ваших ног разожгутся костры, сам дьявол не смог бы удержать ваши тела от превращения в обугленные каркасы из костей ”.


Сонга что-то повелительно крикнул, и чернокожие принесли дрова, которые они сложили у ног Н'Лонги и Кейна. Человек из джу-джу пришел в сознание и теперь прокричал что-то на своем родном языке. Снова среди призрачной толпы поднялся ропот. Сонга что-то прорычал в ответ.


Кейн смотрел на эту сцену почти безлично. И снова где-то в его душе зашевелились смутные первобытные глубины, вековые мысленные воспоминания, окутанные туманом потерянных эпох. Он бывал здесь раньше, подумал Кейн; он знал все это издревле – зловещее пламя, разгоняющее угрюмую ночь, звериные лица, выжидающе ухмыляющиеся, и бог, Черный Бог, там, в тени! Всегда Черный Бог, скрывающийся в тени. Он знал крики, неистовое песнопение верующих там, на сером рассвете мира, речь ревущих барабанов, поющих священников, отталкивающий, обжигающий, всепроникающий запах свежепролитой крови. Все это я знал, где-то, когда-то, подумал Кейн; теперь я главное действующее лицо –


Он осознал, что кто-то обращается к нему сквозь рев барабанов; он не осознал, что барабаны снова начали греметь. Говорившим был Н'Лонга: “Мой могущественный джу-джу человек! Смотри сейчас: я творю могущественную магию. Сонга!” Его голос перешел в визг, который заглушил дико грохочущие барабаны.


Сонга ухмыльнулся, услышав слова, которые прокричал ему Н'Лонга. Барабанный бой теперь понизился до низкого, зловещего монотона, и Кейн ясно услышал Ле Лу, когда тот заговорил:


“Н'Лонга говорит, что сейчас он сотворит ту магию, говорить о которой - даже смерть. Никогда прежде это не творилось на глазах у живых людей; это безымянная магия джи-джи. Смотрите внимательно, месье; возможно, мы еще позабавимся. Волк легко и сардонически рассмеялся.


Чернокожий мужчина наклонился, поднося факел к дереву у ног Кейна. Крошечные струйки пламени начали подпрыгивать и загораться. Другой наклонился, чтобы проделать то же самое с Н'Лонгой, затем заколебался. Человек из джиу-джу обвис в своих оковах; его голова упала на грудь. Казалось, он умирает.


Ле Лу наклонился вперед, выругавшись: “Ноги дьявола! Этот негодяй собирается лишить нас удовольствия видеть, как он корчится в огне?”


Воин осторожно дотронулся до волшебника и сказал что-то на своем родном языке.


Ле Лу рассмеялся: “Он умер от страха. Великий волшебник, между прочим–”


Его голос внезапно оборвался. Барабаны смолкли, как будто барабанщики одновременно упали замертво. Тишина опустилась на деревню, как туман, и в тишине Кейн слышал только резкое потрескивание пламени, жар которого он начинал ощущать.


Все взгляды были обращены на мертвеца на алтаре, потому что труп начал двигаться!


Сначала подергивание руки, затем бесцельное движение руки, которое постепенно распространилось по телу и конечностям. Медленно, слепыми, неуверенными движениями мертвец повернулся на бок, свисающие конечности коснулись земли. Затем, ужасно, как будто что-то рождалось, как будто какая-то ужасная рептилия прорывалась сквозь оболочку небытия, труп пошатнулся и выпрямился, стоя на широко расставленных ногах с напряженным упором, руки все еще совершали бесполезные, инфантильные движения. Полная тишина, разве что где-то в тишине громко раздавалось учащенное дыхание человека.


Кейн уставился на это, впервые в жизни потеряв дар речи и лишившись мыслей. Для его пуританского ума это было проявлением руки сатаны.


Ле Лу сидел на своем троне с широко раскрытыми глазами, все еще наполовину подняв руку в небрежном жесте, который он сделал, когда застыл в молчании от невероятного зрелища. Сонга сидел рядом с ним, рот и глаза широко открыты, пальцы совершали странные резкие движения по резным подлокотникам трона.


Теперь труп стоял вертикально, покачиваясь на похожих на ходули ногах, тело откинулось далеко назад, так что незрячие глаза, казалось, уставились прямо в красную луну, которая только что поднялась над черными джунглями. Существо неуверенно описало широкий, беспорядочный полукруг, гротескно раскинув руки, словно пытаясь сохранить равновесие, затем развернулось лицом к двум тронам – и Черному Богу. Горящая ветка у ног Кейна треснула, как пушечный выстрел в напряженной тишине. Ужас выставил вперед черную ногу – она сделала неуверенный шаг – другой. Затем жесткими, отрывистыми, автоматическими шагами, широко расставив ноги , мертвец подошел к двоим, которые сидели в безмолвном ужасе по обе стороны от Черного Бога.


“Ах-х-х!” - откуда-то донесся взрывной вздох, из того темного полукруга, где притаились охваченные ужасом прихожане. Прямо на них крался мрачный призрак. Теперь до тронов оставалось три шага, и Ле Лу, впервые в своей кровавой жизни столкнувшийся со страхом, съежился на стуле; в то время как Сонга, сверхчеловеческим усилием разорвав цепи ужаса, сковывавшие его беспомощность, огласил ночь диким криком и, вскочив на ноги, поднял копье, визжа и бормоча что-то невнятное в дикой угрозе. Затем, когда ужасное существо не остановило своего устрашающего наступления, он метнул копье со всей силой своих огромных черных мускулов, и копье пронзило грудь мертвеца, разорвав плоть и кости. Ни на мгновение это не остановилось – ибо мертвые не умирают, – и король Сонга застыл, раскинув руки, словно пытаясь отогнать ужас.


Мгновение они стояли так, прыгающий свет костра и жуткий лунный свет навсегда запечатлели эту сцену в умах зрителей. Неподвижные вытаращенные глаза трупа смотрели прямо в выпученные глаза Сонга, в которых отражались все проявления адского ужаса. Затем резким движением руки существа вытянулись и поднялись. Мертвые руки легли на плечи Сонга. При первом прикосновении король, казалось, съежился, и с криком, который должен был преследовать сны каждого наблюдателя до конца времен, Сонга согнулся и упал, и мертвец, пошатнувшись, упал вместе с ним. Двое неподвижно лежали у ног Черного Бога, и ошеломленному разуму Кейна показалось, что огромные нечеловеческие глаза идола были устремлены на них с ужасным, тихим смехом.


В момент падения короля среди чернокожих раздался громкий крик, и Кейн с ясностью, которую глубины его ненависти придали его подсознанию, посмотрел на Ле Лу и увидел, как он спрыгнул со своего трона и исчез во тьме. Затем видение было затуманено потоком черных фигур, которые ворвались в пространство перед богом. Ноги отбросили в сторону пылающие головни, о жаре которых Кейн забыл, и смуглые руки освободили его; другие освободили тело волшебника и положили его на землю. Кейн смутно понимал, что черные верили, что это дело рук Н'Лонги, и что они связывали месть волшебника с ним самим. Он наклонился, положил руку на плечо человека из джиу-джу. Сомнений не было: он был мертв, плоть уже остыла. Он взглянул на другие трупы. Сонга тоже был мертв, и то, что убило его, лежало теперь без движения.


Кейн начал подниматься, затем остановился. Ему приснилось, или он действительно почувствовал внезапное тепло в мертвой плоти, к которой прикоснулся? Теряя рассудок, он снова склонился над телом волшебника и медленно почувствовал, как тепло разливается по конечностям, а кровь снова начинает медленно течь по венам.


Затем Н'Лонга открыл глаза и уставился в глаза Кейна с пустым выражением новорожденного младенца. Кейн наблюдал, как по коже поползли мурашки, и увидел, как возвращается знающий блеск рептилии, увидел, как толстые губы волшебника раздвинулись в широкой ухмылке. Н'Лонга сел, и со стороны негров донеслось странное пение.


Кейн огляделся. Все чернокожие стояли на коленях, раскачиваясь взад и вперед, и в их криках Кейн уловил слово “Н'Лонга!”, повторявшееся снова и снова в каком-то устрашающе экстатическом припеве ужаса и поклонения. Когда волшебник поднялся, все они пали ниц.


Н'Лонга кивнул, как будто удовлетворенно.


“Великий джу-джу - великий фетиш, я!” - объявил он Кейну. “Видишь? Мой призрак выходит – убей Сонгу – вернись ко мне! Великая магия! Великий фетиш, я!”


Кейн взглянул на Черного Бога, маячившего в тени, на Н'Лонгу, который теперь простирал руки к идолу, словно взывая.


Я вечен (Кейну показалось, что Черный Бог сказал); Я пью, независимо от того, кто правит; вожди, убийцы, волшебники, они проходят, как призраки мертвецов, через серые джунгли; я стою, я правлю; Я душа джунглей (сказал Черный Бог).


Внезапно Кейн вернулся из иллюзорного тумана, в котором он блуждал. “Белый человек! В какую сторону он убежал?”


Н'Лонга что-то крикнул. Десятки смуглых рук указали на него; откуда-то к Кейну была протянута рапира. Туманы рассеялись; он снова был мстителем, бичом неправедных; с внезапной вулканической скоростью тигра он выхватил меч и исчез.


V КОНЕЦ КРАСНОЙ ТРОПЫ


Ветви и лианы хлестали Кейна по лицу. Гнетущий пар тропической ночи окутывал его, как туман. Луна, теперь плывущая высоко над джунглями, своим белым сиянием очертила черные тени и нарисовала на земле джунглей гротескные узоры. Кейн не знал, был ли впереди человек, которого он искал, но сломанные конечности и вытоптанный подлесок показывали, что какой-то человек прошел тем путем, какой-то человек, который бежал в спешке, не останавливаясь, чтобы выбрать дорогу. Кейн неуклонно следовал этим указаниям. Веря в справедливость своей мести, он не сомневался, что смутные существа, которые управляют человеческими судьбами, в конце концов сведут его лицом к лицу с Ле Лу.


Позади него гремели барабаны. Какую историю им предстояло рассказать этой ночью! о триумфе Н'Лонги, смерти черного короля, свержении белого человека с глазами, подобными леопардовым, и еще более мрачной истории, истории, которую можно рассказывать тихим, невнятным шепотом: о безымянном джу-джу.


Неужели ему это приснилось? Размышлял Кейн, торопясь дальше. Было ли все это частью какой-то грязной магии? Он видел, как мертвец восстал, убивал и снова умер; он видел, как человек умер и снова ожил. Действительно ли Н'Лонга отправил свой призрак, свою душу, свою жизненную сущность в пустоту, подчинив себе труп, чтобы тот исполнял его волю? Да, Н'Лонга умер там настоящей смертью, привязанный к столбу пыток, и тот, кто лежал мертвым на алтаре, восстал и сделал то, что сделал бы Н'Лонга, будь он свободен. Затем, когда невидимая сила, оживлявшая мертвеца, исчезла, Н'Лонга снова ожил.


Да, подумал Кейн, он должен признать это как факт. Где-то в мрачных дебрях джунглей и реки Н'Лонга наткнулся на Секрет – Секрет управления жизнью и смертью, преодоления оков и ограничений плоти. Как эта темная мудрость, рожденная в черных и окровавленных тенях этой мрачной земли, была дана волшебнику? Какая жертва была так приятна Черным Богам, какой ритуал был настолько чудовищен, что заставил их отказаться от знания этой магии? И в какие бездумные, неподвластные времени путешествия отправился Н'Лонга, когда он решил отправить свое эго, свой призрак, через далекие, туманные страны, куда может попасть только смерть?


В тенях таится мудрость (задумчивый бой барабанов), мудрость и магия; идите во тьму за мудростью; древняя магия избегает света; мы помним ушедшие века (шептали барабаны), до того, как человек стал мудрым и глупым; мы помним богов–зверей - богов-змей, богов-обезьян и безымянных, Черных Богов, тех, кто пил кровь и чьи голоса ревели в темных холмах, кто пировал и вожделел. Тайны жизни и смерти принадлежат им; мы помним, мы помним (пели барабаны).


Кейн услышал их, когда спешил дальше. Историю, которую они рассказали черным воинам в перьях выше по реке, он не мог перевести; но они говорили с ним по-своему, и этот язык был более глубоким, более базовым.


Луна, стоявшая высоко в темно-синем небе, освещала ему путь и давала ясное видение, когда он, наконец, вышел на поляну и увидел стоящего там Ле Лу. Обнаженный клинок Волка долго поблескивал серебром в лунном свете, и он стоял, расправив плечи, с прежней вызывающей улыбкой на лице.


“Долгий путь, месье”, - сказал он. “Он начался в горах Франции; заканчивается в африканских джунглях. Наконец–то я устал от игры, месье - и вы умираете. Я даже не бежал из деревни, если не считать того, что – я признаю это свободно – это проклятое колдовство Н'Лонги потрясло мои нервы. Более того, я видел, что все племя отвернется от меня ”.


Кейн осторожно продвигался вперед, гадая, какой смутный, забытый оттенок рыцарства в душе бандита заставил его так рискнуть в открытую. Он наполовину подозревал предательство, но его зоркие глаза не могли уловить ни тени движения в джунглях по обе стороны поляны.


“Месье, на страже!” Голос Ле Лу был четким. “Пора нам закончить этот дурацкий танец о мире. Здесь мы одни”.


Теперь мужчины были в пределах досягаемости друг от друга, и Ле Лу, посреди своей фразы, внезапно бросился вперед со скоростью света, яростно нанося удары. Там погиб более медлительный человек, но Кейн парировал удар и провел своим клинком серебристую полосу, которая разрезала тунику Ле Лу, когда Волк отскочил назад. Ле Лу с диким смехом признал провал своего трюка и бросился в атаку с захватывающей дух скоростью и яростью тигра, его клинок разметал вокруг себя белый стальной веер.


Рапира столкнулась с рапирой, когда сражались два фехтовальщика. Им противостояли огонь и лед. Ле Лу сражался дико, но искусно, не оставляя лазеек, используя любую возможность. Он был живым пламенем, отскакивающим назад, прыгающим, делающим ложные выпады, защищающим, наносящим удары – смеющимся как дикий человек, насмехающийся и проклинающий.


Мастерство Кейна было холодным, расчетливым, искрометным. Он не сделал ни одного лишнего движения, ни одного движения, которое не было бы абсолютно необходимым. Казалось, что он уделял защите больше времени и усилий, чем Ле Лу, однако в его атаке не было колебаний, и когда он наносил удар, его клинок вылетал со скоростью нападающей змеи.


Выбирать между мужчинами было не из чего по росту, силе и размаху. Ле Лу был быстрее с небольшим отрывом, но мастерство Кейна достигло высшей точки совершенства. Фехтование Волка было огненным, динамичным, как дым из печи. Кейн был более уравновешенным – менее инстинктивным, более думающим бойцом, хотя он тоже был прирожденным убийцей с координацией, которой обладает только прирожденный боец.


Выпад, парирование, ложный выпад, внезапный взмах клинков –


“Ха!” Волк издал вопль свирепого смеха, когда из пореза на щеке Кейна потекла кровь. Словно это зрелище привело его в еще большую ярость, он атаковал так, как зверолюди назвали его. Кейн был вынужден отступить перед этим кровожадным натиском, но выражение лица пуританина не изменилось.


Минуты летели; лязг и лязг стали не стихали. Теперь они стояли прямо в центре поляны, Ле Лу не тронут, одежда Кейна покраснела от крови, которая сочилась из ран на щеке, груди, руке и бедре. Волк свирепо и насмешливо оскалился в лунном свете, но он начал сомневаться.


Его дыхание участилось, а рука начала уставать; кем был этот человек из стали и льда, который, казалось, никогда не слабел? Ле Лу знал, что раны, которые он нанес Кейну, были неглубокими, но даже в этом случае постоянный приток крови к этому времени должен был подорвать часть силы и скорости мужчины. Но если Кейн и почувствовал убыль своих сил, то виду не подал. Выражение его задумчивого лица не изменилось, и он продолжал бой с такой же холодной яростью, как и в начале.


Ле Лу почувствовал, что его мощь иссякает, и в последнем отчаянном усилии собрал всю свою ярость и силу в одном прыжке. Внезапная атака, слишком дикая и стремительная, чтобы за ней мог уследить глаз, динамичный всплеск скорости и ярости, которому не смог бы противостоять ни один человек, и Соломон Кейн впервые пошатнулся, почувствовав, как холодная сталь пронзает его тело. Он отшатнулся, и Ле Лу с диким криком бросился за ним, обнажив окровавленный меч, с издевкой на губах.


Меч Кейна, подкрепленный силой отчаяния, встретился с мечом Ле Лу в воздухе; встретился, удержал и вывернул. Победный вопль Волка замер на его губах, когда меч с пением вылетел из его руки.


На мимолетное мгновение он резко остановился, широко раскинув руки, как распятие, и Кейн в последний раз услышал его дикий, издевательский смех, когда рапира англичанина прочертила серебряную линию в лунном свете.


Откуда-то издалека донесся рокот барабанов. Кейн машинально вытер меч о свою изодранную одежду. Здесь тропа обрывалась, и Кейна охватило странное чувство тщетности. Он всегда чувствовал это после того, как убивал врага. Почему-то всегда казалось, что ничего хорошего не было сделано; как будто враг, в конце концов, избежал его справедливой мести.


Пожав плечами, Кейн обратил внимание на потребности своего тела. Теперь, когда жар битвы прошел, он начал чувствовать слабость от потери крови. Тот последний выпад был близок; если бы ему не удалось увернуться от его острия поворотом тела, лезвие пронзило бы его. Как бы то ни было, меч нанес скользящий удар, пропахал вдоль ребер и глубоко погрузился в мышцы под лопаткой, нанеся длинную неглубокую рану.


Кейн огляделся и увидел, что на дальней стороне поляны протекает небольшой ручей. Здесь он совершил единственную ошибку такого рода, которую когда-либо совершал за всю свою жизнь. Возможно, у него кружилась голова от потери крови и он все еще был в замешательстве от странных событий этой ночи; как бы то ни было, он отложил рапиру и безоружным направился к ручью. Там он промыл свои раны и перевязал их, как мог, полосками, оторванными от его одежды.


Затем он встал и собирался вернуться по своим следам, когда его внимание привлекло движение среди деревьев на той стороне поляны, где он впервые появился. Огромная фигура вышла из джунглей, и Кейн увидел и осознал свою гибель. Этим человеком был Гулка, истребитель горилл. Кейн вспомнил, что не видел черного среди тех, кто отдавал дань уважения Н'Лонге. Откуда он мог знать коварство и ненависть в этом смуглом, скошенном черепе, которые заставили негра, спасаясь от мести своих соплеменников, выследить единственного человека, которого он когда-либо боялся? Черный Бог был добр к своему неофиту; навел его на свою жертву, беспомощную и безоружную. Теперь Гулка мог убивать своего человека открыто – и медленно, как убивает леопард, а не нападать на него из засады, как он планировал, тихо и внезапно.


Широкая ухмылка расплылась по лицу негра, и он облизал губы. Кейн, наблюдая за ним, холодно и обдуманно взвешивал свои шансы. Гулька уже заметил рапиры. Он был ближе к ним, чем Кейн. Англичанин знал, что у него нет шансов на победу во внезапной схватке за мечи.


В нем медленно поднималась смертельная ярость – ярость беспомощности. Кровь застучала у него в висках, а глаза вспыхнули ужасным огнем, когда он посмотрел на негра. Его пальцы растопырились и сомкнулись, как когти. Они были сильными, эти руки; люди умирали в их хватке. Даже огромная черная колонна шеи Гульки могла сломаться, как гнилая ветка, между ними – волна слабости сделала тщетность этих мыслей очевидной до такой степени, что не нуждалась в проверке лунным светом, мерцающим от копья в черной руке Гульки. Кейн даже не смог бы сбежать, если бы захотел – и он никогда не убегал ни от одного врага.


Истребитель горилл вышел на поляну. Массивный, ужасный, он был олицетворением первобытности, каменного века. Его рот зиял в красной пещере ухмылки; он держался с надменным высокомерием дикой мощи.


Кейн напрягся для борьбы, которая могла закончиться только одним способом. Он пытался собрать свои убывающие силы. Бесполезно; он потерял слишком много крови. По крайней мере, он встретил бы свою смерть на ногах, и каким-то образом он выпрямил подгибающиеся колени и держался прямо, хотя поляна перед ним мерцала неопределенными волнами, а лунный свет, казалось, превратился в красный туман, сквозь который он смутно разглядел приближающегося черного человека.


Кейн наклонился, хотя от усилия чуть не упал ничком; он набрал воды в сложенные чашечкой ладони и плеснул себе в лицо. Это привело его в чувство, и он выпрямился, надеясь, что Гулька нападет и покончит с этим прежде, чем слабость повалит его на землю.


Гулька был теперь примерно в центре поляны, двигаясь медленной, легкой походкой огромной кошки, выслеживающей жертву. Он совсем не торопился осуществить свою цель. Он хотел поиграть со своей жертвой, увидеть страх в этих мрачных глазах, которые смотрели на него сверху вниз, даже когда обладатель этих глаз был прикован к столбу смерти. Он хотел убивать, наконец, медленно, утоляя свою тигриную жажду крови и жажду пыток в полной мере.


Затем внезапно он остановился, быстро повернулся лицом к другой стороне поляны. Кейн, удивленный, проследил за его взглядом.


Сначала это казалось более черной тенью среди теней джунглей. Сначала не было ни движения, ни звука, но Кейн инстинктивно понял, что какая-то ужасная угроза таилась там, во тьме, которая скрывала и сливала воедино безмолвные деревья. Там царил мрачный ужас, и Кейну показалось, что из этой чудовищной тени нечеловеческие глаза прожигают саму его душу. Но одновременно пришло фантастическое ощущение, что эти глаза направлены не на него. Он посмотрел на истребителя горилл.


Черный человек, по-видимому, забыл о нем; он стоял, наполовину пригнувшись, с поднятым копьем, не сводя глаз с этого сгустка тьмы. Кейн посмотрел снова. Теперь в тенях появилось движение; они фантастически слились и вышли на поляну, почти так же, как это сделала Гулка. Кейн моргнул: было ли это иллюзией, которая предшествует смерти? Очертания, на которые он смотрел, были такими, какие он смутно видел в диких кошмарах, когда крылья сна уносили его назад через потерянные века.


Сначала он подумал, что это какая-то богохульная насмешка над человеком, потому что оно выпрямилось и стало высоким, как высокий человек. Но оно было нечеловечески широким и толстым, а его гигантские руки свисали почти до бесформенных ног. Затем лунный свет полностью осветил его звериную морду, и затуманенный разум Кейна подумал, что это был Черный Бог, вышедший из тени, оживленный и жаждущий крови. Затем он увидел, что оно покрыто волосами, и вспомнил человекоподобное существо, свисавшее с шеста крыши в туземной деревне. Он посмотрел на Гульку.


Негр стоял лицом к лицу с гориллой, приготовив копье для атаки. Он не боялся, но его вялый разум задавался вопросом о чуде, которое забросило этого зверя так далеко от его родных джунглей.


Могучая обезьяна вышла на лунный свет, и в ее движениях было ужасающее величие. Она была ближе к Кейну, чем Гулка, но, казалось, не замечала белого человека. Его маленькие, горящие глаза были устремлены на чернокожего человека с ужасающей интенсивностью. Он приближался странной раскачивающейся походкой.


Где-то далеко в ночи шептали барабаны, словно аккомпанемент к этой мрачной драме каменного века. Дикарь присел посреди поляны, но изначальный вышел из джунглей с глазами, налитыми кровью и жаждущими крови. Негр оказался лицом к лицу с существом более примитивным, чем он. И снова призраки воспоминаний прошептали Кейну: ты видел подобные зрелища раньше (пробормотали они), в те смутные дни, на заре, когда зверь и зверочеловек сражались за превосходство.


Гулька отошел от обезьяны полукругом, пригнувшись и держа копье наготове. Со всем своим мастерством он пытался обмануть гориллу, совершить быстрое убийство, потому что никогда прежде не встречал такого монстра, и хотя он не испытывал страха, он начал сомневаться. Обезьяна не делала попыток подкрасться или обойти вокруг; он шагал прямо к Гулке.


Черный человек, который столкнулся с ним лицом к лицу, и белый человек, который наблюдал, не могли знать жестокой любви, жестокой ненависти, которые заставили монстра спуститься с низких, покрытых лесом холмов севера, чтобы много лиг следовать по следу того, кто был бичом своего рода – убийцы своей пары, чье тело теперь свисало с крыши негритянской деревни.


Конец наступил быстро, почти как внезапный жест. Теперь они были близко, зверь и зверочеловек; и внезапно, с сотрясающим землю ревом, горилла бросилась в атаку. Огромная волосатая рука отбила копье, и обезьяна сблизилась с негром. Раздался треск, как будто одновременно сломалось множество веток, и Гулка беззвучно рухнул на землю, чтобы лежать, раскинув руки, ноги и все тело в странных, неестественных позах. Обезьяна на мгновение возвышалась над ним, как статуя первозданного триумфатора.


Где-то далеко Кейн услышал рокот барабанов. Душа джунглей, душа джунглей: эта фраза монотонно повторялась в его голове.


Трое, которые стояли у власти перед Черным Богом той ночью, где они были? Там, в деревне, где грохотали барабаны, лежал Сонга – король Сонга, некогда владыка жизни и смерти, а теперь сморщенный труп с лицом, застывшим в маске ужаса. Распростертый на спине посреди поляны лежал тот, за кем Кейн следовал много лиг по суше и морю. И Гулка, истребитель горилл, лежал у ног своего убийцы, сломленный наконец дикостью, которая сделала его истинным сыном этой мрачной земли, которая в конце концов сокрушила его.


И все же Черный Бог все еще правил, подумал Кейн с головокружением, возвращаясь в тени этой темной страны, звериный, жаждущий крови, не заботящийся о том, кто живет или умирает, так что он пил.


Кейн наблюдал за могучей обезьяной, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем огромная обезьяна заметит и нападет на него. Но горилла не подала никаких признаков того, что вообще видела его. Какой-то смутный, но нераскрытый порыв мести подтолкнул его, он наклонился и поднял негра. Затем он, ссутулившись, направился к джунглям, конечности Гульки безвольно и гротескно волочились. Добравшись до деревьев, обезьяна остановилась, без видимых усилий подкинула гигантскую фигуру высоко в воздух и швырнула мертвеца между ветвей. Раздался раздирающий звук, когда сломанная выступающая конечность прорвалась сквозь тело, с такой силой брошенное на него, и мертвый убийца горилл отвратительно болтался там.


На мгновение ясная луна осветила своим мерцанием огромную обезьяну, которая стояла, молча глядя на свою жертву; затем, подобно темной тени, она бесшумно растворилась в джунглях.


Кейн медленно вышел на середину поляны и поднял свою рапиру. Кровь перестала течь из его ран, и часть его сил возвращалась, по крайней мере, настолько, чтобы он смог добраться до берега, где его ждал корабль. Он остановился на краю поляны, чтобы оглянуться на запрокинутое лицо Ле Лу и неподвижную фигуру, белую в лунном свете, и на темную тень среди деревьев, которая была Гулкой, оставленной по какой-то звериной прихоти висеть, как горилла, повешенная в деревне.


Издалека барабаны бубнили: “Мудрость нашей земли древняя; мудрость нашей земли темна; кого мы служим, того мы уничтожаем. Беги, если хочешь жить, но ты никогда не забудешь нашу песнь. Никогда, никогда”, - пели барабаны.


Кейн повернулся к тропе, которая вела к пляжу и ожидавшему там кораблю.


Грохот костей


“Хозяин, эй!” Крик разорвал гнетущую тишину и разнесся по черному лесу зловещим эхом.


“Это место имеет отталкивающий вид, месимет”.


Двое мужчин стояли перед лесной таверной. Здание было низким, длинным и беспорядочным, построенным из тяжелых бревен. Его маленькие окна были забраны тяжелыми решетками, а дверь закрыта. Над дверью слабо виднелся зловещий знак – расколотый череп.


Эта дверь медленно отворилась, и оттуда выглянуло бородатое лицо. Владелец лица отступил назад и жестом пригласил своих гостей войти – как показалось, с неохотой. На столе мерцала свеча; в камине тлело пламя.


“Ваши имена?”


“Соломон Кейн”, - коротко сказал мужчина повыше.


“Гастон л'Армон”, - коротко произнес другой. “Но тебе-то какое до этого дело?”


“Чужаков в Черном лесу мало, - проворчал хозяин, - бандитов много. Садись вон за тот стол, а я принесу еды”.


Двое мужчин сели с осанкой людей, которые много путешествовали. Один из них был высоким изможденным мужчиной, одетым в шляпу без перьев и мрачные черные одежды, которые оттеняли темную бледность его неприступного лица. Другой был совершенно другого типа, украшенный кружевами и перьями, хотя его наряд несколько запачкался от путешествия. Он был по-своему красив, и его беспокойный взгляд метался из стороны в сторону, ни на мгновение не останавливаясь.


Хозяин принес вино и еду на грубо сколоченный стол, а затем отступил в тень, похожий на мрачное изображение. Черты его лица, то расплывающиеся, то зловеще вырисовывающиеся в прыгающем свете костра, были скрыты бородой, которая казалась густой, почти как у животного. Огромный нос, изогнутый над бородой, и два маленьких красных глаза, не мигая, смотрели на его гостей.


“Кто ты?” - внезапно спросил молодой человек.


“Я хозяин таверны ”Расколотый череп"", - угрюмо ответил другой. Его тон, казалось, побуждал спрашивающего задавать дальнейшие вопросы.


“У вас много гостей?” Продолжал Л'Армон.


“Немногие приходят дважды”, - проворчал ведущий.


Кейн вздрогнул и посмотрел прямо в эти маленькие красные глазки, как будто искал какой-то скрытый смысл в словах ведущего. Пылающие глаза, казалось, расширились, затем угрюмо опустились под холодным взглядом англичанина.


“Я спать”, - резко сказал Кейн, заканчивая трапезу. “Я должен отправиться в путь при свете дня”.


“И я”, - добавил француз. “Хозяин, проводи нас в наши покои”.


Черные тени колыхались на стенах, когда они вдвоем следовали за своим молчаливым хозяином по длинному темному коридору. Коренастое, широкое тело их проводника, казалось, росло и расширялось в свете маленькой свечи, которую он нес, отбрасывая за ним длинную мрачную тень.


У определенной двери он остановился, показывая, что они должны спать там. Они вошли; хозяин зажег свечу от той, которую нес, затем, пошатываясь, вернулся тем же путем, которым пришел.


В комнате двое мужчин взглянули друг на друга. Единственной мебелью в комнате были пара коек, один или два стула и тяжелый стол.


“Давайте посмотрим, есть ли какой-нибудь способ запереть дверь”, - сказал Кейн. “Мне не нравится, как выглядит мой хозяин”.


“На двери и косяке есть стойки для бара, - сказал Гастон, - но бара нет”.


“Мы могли бы разобрать стол и использовать его части для бара”, - размышлял Кейн.


“Боже мой, ” сказал л'Армон, “ вы робки, мсье”.


Кейн нахмурился. “Мне не нравится, когда меня убивают во сне”, - хрипло ответил он.


“Боже мой!” - рассмеялся француз. “Мы случайно встретились – пока я не догнал тебя на лесной дороге за час до захода солнца, мы никогда не видели друг друга”.


“Я где-то видел вас раньше”, - ответил Кейн, - “хотя сейчас не могу вспомнить, где. Что касается второго, я предполагаю, что каждый человек честный парень, пока он не покажет мне, что он мошенник; более того, я чутко сплю и засыпаю с пистолетом под рукой ”.


Француз снова рассмеялся.


“Мне было интересно, как Мсье мог заставить себя спать в комнате с незнакомцем! Ha! Ha! Хорошо, мсье англичанин, давайте выйдем и возьмем бар в одной из других комнат.”


Взяв с собой свечу, они вышли в коридор. Воцарилась полная тишина, и маленькая свеча злобно мерцала красным в густой темноте.


“У моего хозяина нет ни гостей, ни слуг”, - пробормотал Соломон Кейн. “Странная таверна! Как теперь называется? Эти немецкие слова даются мне нелегко – Расколотый череп?" Кровавое имя, честное слово.”


Они попробовали комнаты по соседству с их, но ни один бар не вознаградил их поиски. Наконец они добрались до последней комнаты в конце коридора. Они вошли. Она была обставлена так же, как и все остальные, за исключением того, что дверь была снабжена небольшим зарешеченным отверстием и запиралась снаружи тяжелым засовом, который одним концом был прикреплен к дверному косяку. Они подняли засов и заглянули внутрь.


“Здесь должно быть внешнее окно, но его нет”, - пробормотал Кейн. “Смотри!”


Пол был в темных пятнах. Стены и одна койка были местами взломаны, от них были оторваны большие щепки.


“Здесь умирали люди”, - мрачно сказал Кейн. “Разве вон там нет решетки, вделанной в стену?”


“Да, но это сделано на скорую руку”, - сказал француз, дергая за него. “Этот–”


Часть стены отодвинулась, и Гастон коротко вскрикнул. Открылась маленькая потайная комната, и двое мужчин склонились над ужасным предметом, который лежал на полу.


“Скелет человека!” - сказал Гастон. “И смотрите, как его костлявая нога прикована к полу! Он был заключен здесь в тюрьму и умер”.


“Нет, - сказал Кейн, - череп расколот – мне кажется, у моего хозяина была мрачная причина для названия его адской таверны. Этот человек, как и мы, без сомнения, был странником, попавшим в руки дьявола ”.


“Вероятно”, - сказал Гастон без интереса; он был занят тем, что лениво вытачивал большое железное кольцо из костей ноги скелета. Потерпев неудачу в этом, он выхватил свой меч и, продемонстрировав недюжинную силу, перерезал цепь, соединявшую кольцо на ноге с кольцом, глубоко вделанным в бревенчатый пол.


“Зачем ему приковывать скелет к полу?” - задумчиво произнес француз. “Монблу! Это пустая трата хорошей цепи. Теперь, мсье, - иронически обратился он к белой куче костей, - я освободил вас, и вы можете идти, куда хотите!”


“Свершилось!” Голос Кейна был глубоким. “Из насмешек над мертвыми ничего хорошего не выйдет”.


“Мертвые должны защищаться”, - засмеялся л'Армон. “Так или иначе, я убью человека, который убьет меня, даже если мой труп поднимется на сорок морских саженей, чтобы сделать это”.


Кейн повернулся к внешней двери, закрыв за собой дверь секретной комнаты. Ему не понравились эти разговоры, которые отдавали демонизмом и колдовством; и он поспешил предстать перед хозяином с обвинением в своей вине.


Когда он повернулся спиной к французу, он почувствовал прикосновение холодной стали к своей шее и понял, что дуло пистолета прижато вплотную к основанию его мозга.


“Не двигайтесь, мсье!” Голос был низким и шелковистым. “Не двигайтесь, или я разбросаю ваши несколько мозгов по комнате”.


Пуританин, вне себя от ярости, стоял с поднятыми руками, в то время как л'Армон вытаскивал свои пистолеты и шпагу из ножен.


“Теперь ты можешь повернуться”, - сказал Гастон, отступая назад.


Кейн бросил мрачный взгляд на щеголеватого парня, который теперь стоял с непокрытой головой, держа шляпу в одной руке, а другой нацеливая свой длинный пистолет.


“Мясник Гастон!” - мрачно сказал англичанин. “Глупцом я был, доверившись французу! Ты далеко идешь, убийца! Теперь я вспоминаю тебя, без этой проклятой огромной шляпы – я видел тебя в Кале несколько лет назад.”


“Да, и теперь ты меня больше никогда не увидишь. Что это было?”


“Крысы исследуют вон тот скелет”, - сказал Кейн, наблюдая за бандитом, как ястреб, ожидая единственного легкого движения черного дула пистолета. “Звук был похож на хруст костей”.


“Похоже, что достаточно”, - ответил другой. “Итак, мсье Кейн, я знаю, что вы носите при себе значительные деньги. Я думал дождаться, пока ты уснешь, а затем убить тебя, но возможность представилась сама собой, и я воспользовался ею. Тебя легко обмануть.”


“Я и не думал, что мне следует бояться человека, с которым я преломлял хлеб”, - сказал Кейн, и в его голосе прозвучали глубокие нотки медленной ярости.


Бандит цинично рассмеялся. Его глаза сузились, когда он начал медленно пятиться к наружной двери. Сухожилия Кейна непроизвольно напряглись; он собрался, как гигантский волк, готовый броситься в смертельный прыжок, но рука Гастона была тверда, как камень, и пистолет ни разу не дрогнул.


“У нас не будет смертельных ударов после выстрела”, - сказал Гастон. “Стойте спокойно, мсье; я видел людей, убитых умирающими, и я хочу, чтобы между нами было достаточное расстояние, чтобы исключить такую возможность. Моя вера – я буду стрелять, ты будешь рычать и атаковать, но ты умрешь прежде, чем доберешься до меня голыми руками. А у моего хозяина будет еще один скелет в его секретной нише. То есть, если я не убью его сам. Этот дурак не знает меня, а я его, более того ...


Француз теперь был в дверях, целясь вдоль ствола. Свеча, которая была воткнута в нишу на стене, отбрасывала странный и мерцающий свет, который не проникал дальше дверного проема. И с внезапностью смерти из темноты за спиной Гастона возникла широкая расплывчатая фигура, и сверкающий клинок опустился вниз. Француз рухнул на колени, как зарезанный бык, его мозги вывалились из расколотого черепа. Над ним возвышалась фигура хозяина, дикое и ужасное зрелище, все еще держащего вешалку, которой он убил бандита.


“Хо! хо!” - взревел он. “Назад!”


Кейн прыгнул вперед, когда Гастон упал, но ведущий ткнул ему прямо в лицо длинным пистолетом, который он держал в левой руке.


“Назад!” - повторил он тигриным ревом, и Кейн отступил от грозного оружия и безумия в красных глазах.


Англичанин стоял молча, по его телу пробежали мурашки, когда он почувствовал более глубокую и отвратительную угрозу, чем исходившую от француза. Было что-то нечеловеческое в этом человеке, который теперь раскачивался взад-вперед, как какой-то огромный лесной зверь, в то время как его невеселый смех гремел снова.


“Мясник Гастон!” - закричал он, пиная труп у своих ног. “Хо! хо! Мой славный разбойник больше не будет охотиться! Я слышал об этом глупце, который бродил по Шварцвальду – он хотел золота и нашел смерть! Теперь твое золото будет моим; и больше, чем золото – месть!”


“Я тебе не враг”, - спокойно произнес Кейн.


“Все мужчины - мои враги! Посмотри – отметины на моих запястьях! Посмотри – отметины на моих лодыжках! И глубоко на моей спине – поцелуй кнута!" И глубоко в моем мозгу остались раны от лет холодной, безмолвной камеры, где я лежал в наказание за преступление, которого я никогда не совершал!” Голос сорвался в отвратительном, гротескном рыдании.


Кейн ничего не ответил. Этот человек был не первым, кого он видел, чей мозг разрушился среди ужасов ужасных континентальных тюрем.


“Но я сбежал!” - раздался торжествующий крик, - “и вот я объявляю войну всем людям . . . . Что это было?”


Заметил ли Кейн вспышку страха в этих отвратительных глазах?


“Мой колдун гремит своими костями!” - прошептал хозяин, затем дико расхохотался. “Умирая, он поклялся, что сами его кости соткут для меня сеть смерти. Я приковал его труп к полу, и теперь, глубокой ночью, я слышу, как его голый скелет лязгает, когда он пытается освободиться, и я смеюсь, я смеюсь! Хо! хо! Как он жаждет подняться и красться, подобно старому королю Смерти, по этим темным коридорам, пока я сплю, чтобы убить меня в моей постели!”


Внезапно безумные глаза отвратительно вспыхнули: “Ты был в той потайной комнате, ты и этот мертвый дурак! Он говорил с тобой?”


Кейн невольно содрогнулся. Было ли это безумием или он действительно услышал слабый хруст костей, как будто скелет слегка пошевелился? Кейн пожал плечами; крысы будут теребить даже пыльные кости.


Хозяин снова засмеялся. Он бочком обошел Кейна, все время прикрывая англичанина, и свободной рукой открыл дверь. Внутри все было погружено во тьму, так что Кейн не мог даже разглядеть мерцание костей на полу.


“Все люди - мои враги!” - бормотал ведущий в бессвязной манере сумасшедшего. “Почему я должен щадить какого-то человека? Кто поднял руку, чтобы помочь мне, когда я годами пролежал в мерзких застенках Карлсруэ – и за деяние, которое так и не было доказано? Значит, что-то случилось с моим мозгом. Я стал как волк – братом тем, из Черного леса, в который я убежал, когда мне удалось сбежать.


“Они пировали, братья мои, за счет всех, кто лежал в моей таверне – всех, кроме этого, который сейчас бьется костьми, этого волшебника из России. Чтобы он не вернулся, крадучись, сквозь черные тени, когда ночь опустится на мир, и не убил меня – ибо кто может убивать мертвых? – Я разобрал его кости и заковал его в кандалы. Его колдовство было недостаточно могущественным, чтобы спасти его от меня, но все люди знают, что мертвый волшебник - большее зло, чем живой. Не двигайся, англичанин! Твои кости я оставлю в этой потайной комнате рядом с этой, чтобы...


Теперь маньяк стоял частично в дверном проеме секретной комнаты, его оружие все еще угрожало Кейну. Внезапно он, казалось, опрокинулся навзничь и исчез в темноте; и в то же мгновение случайный порыв ветра пронесся по внешнему коридору и захлопнул за ним дверь. Свеча на стене замерцала и погасла. Шарившие по полу руки Кейна нащупали пистолет, и он выпрямился, повернувшись лицом к двери, за которой исчез маньяк. Он стоял в кромешной тьме, его кровь леденела, в то время как отвратительный приглушенный крик доносился из потайной комнаты, смешиваясь с сухим, ужасным хрустом лишенных плоти костей. Затем наступила тишина.


Кейн нашел кремень и сталь и зажег свечу. Затем, держа его в одной руке, а пистолет - в другой, он открыл потайную дверь.


“Великий Боже!” - пробормотал он, чувствуя, как холодный пот выступил на его теле. “Это за пределами всякого разума, но я вижу это собственными глазами! Здесь были соблюдены две клятвы, ибо Мясник Гастон поклялся, что даже после смерти он отомстит за свое убийство, и именно его рука освободила то бесплотное чудовище. И он...


Хозяин Расколотого Черепа безжизненно лежал на полу тайной комнаты, его звериное лицо исказилось от ужаса; а глубоко в его сломанной шее виднелись голые кости пальцев скелета колдуна.


Замок дьявола


(Фрагмент)


В сгущающихся сумерках по лесной тропе ехал всадник, напевая, в такт легкой трусце своего коня. Он был высоким поджарым мужчиной, широкоплечим и широкогрудым, с проницательными беспокойными глазами, которые, казалось, одновременно бросали вызов и насмехались.


“Привет!” он резко остановил свою лошадь и с любопытством посмотрел вниз на человека, который поднялся со своего места на камне у дороги. Этот человек был даже выше всадника – худощавый мрачный мужчина, одетый в простые темные одежды, черты его лица были темно-бледными.


“Англичанин? И пуританин, судя по покрою этого одеяния”, - прокомментировал человек на лошади. “Я рад видеть соотечественника в этих диковинных землях, даже такого меланхоличного парня, каким вы кажетесь. Меня зовут Джон Сайлент, и я направляюсь в Геную”.


“Я Соломон Кейн”, - ответил другой глубоким размеренным голосом. “Я скиталец по лицу земли, и у меня нет цели”.


Джон Сайлент, нахмурившись, озадаченно посмотрел на пуританина. Глубокие холодные глаза смотрели на него в ответ непоколебимо.


“Именем дьявола, человек, разве ты не знаешь, куда направляешься в настоящее время?”


“Куда бы дух ни побудил меня отправиться”, - ответил Соломон. “Как раз сейчас я нахожусь в этой дикой и безлюдной стране, через которую я путешествую, несомненно, привлеченный сюда какой-то целью, пока неизвестной мне”.


Сайлент вздохнул и покачал головой.


“Садись за мной, парень, и мы, по крайней мере, поищем какую-нибудь таверну, в которой можно провести ночь”.


“Я бы не стал перегружать вашего скакуна, добрый сэр, но, если вы позволите, я пройду рядом с вами и побеседую с вами, ибо прошло много месяцев с тех пор, как я слышал хорошую английскую речь”.


Пока они медленно спускались по тропе, Джон Сайлент все еще смотрел на мужчину сверху вниз, отмечая его походку, которая была длинной и кошачьей, несмотря на худощавое телосложение Кейна, и длинную рапиру, висевшую у его бедра. Рука Сайлента инстинктивно коснулась длинной изогнутой подвески на его собственном поясе.


“Ты хочешь сказать мне, что путешествуешь по странам мира без какой-либо цели, не заботясь о том, где ты можешь оказаться?”


“Сэр, какое имеет значение, где находится человек, если он выполняет Божий план для него?”


“Клянусь Юпитером”, - выругался Джон Сайлент, - “ты еще более своенравный, чем я, потому что, хотя я тоже странствую по миру, у меня всегда есть какая-то цель на уме. Сейчас я командую отрядом солдат и направляюсь в Геную, чтобы взойти на борт корабля, который отправляется в плавание против турецких корсаров. Пойдем со мной, друг, и научись плавать по морям”.


“Я плавал на них и обнаружил, что они мне не по вкусу. Многие, кто называет себя честными торговцами, на самом деле не что иное, как кровавые пираты”.


Джон Сайлент спрятал ухмылку и сменил тему.


“Тогда, поскольку дух побудил тебя пересечь эту землю, похоже, ты нашел здесь что-то по своему вкусу”.


“Нет, добрый сэр, я не нахожу здесь ничего, кроме голодающих крестьян, жестоких лордов и беззаконников. И все же похоже, что я сделал что-то доброе, ибо всего несколько часов назад я наткнулся на негодяя, который болтался на виселице, и зарубил его прежде, чем у него испустился дух ”.


Джон Сайлент чуть не выпал из седла.


“Что! Ты срубил человека с виселицы барона фон Шталера? Именем дьявола, ты затянешь наши шеи в петлю!”


“Тебе не следовало так горячо ругаться”, - мягко упрекнул Соломон. “Я не знаю этого барона фон Шталера, но мне кажется, что он повесил человека несправедливо. Жертвой был всего лишь мальчик, и у него было хорошее лицо ”.


“И, конечно,” сердито сказал Джон Сайлент, “вы должны рисковать нашими жизнями, спасая его никчемную, которая уже была обречена”.


“Что еще оставалось делать?” - спросил Кейн с оттенком нетерпения. “Умоляю тебя, не досаждай мне больше на эту тему, но скажи мне, чей это замок, который я вижу возвышающимся над деревьями”.


“Тот, который вы можете узнать гораздо более подробно, если мы не будем торопиться”, - мрачно ответил Сайлент. “Это крепость барона Фон Шталера, чью виселицу ты ограбил, и который является самым могущественным лордом в Шварцвальде. Вот тропинка, которая ведет вверх по крутизне к его двери; вот дорога, по которой мы идем – та, которая ведет нас быстрее всего и дальше всего за пределы досягаемости доброго барона ”.


“Мне кажется, это тот самый замок, о котором мне говорили крестьяне”, - задумчиво произнес Кейн. “Они называют его сомнительным именем – Замок дьявола. Пойдемте, давайте разберемся в этом вопросе ”.


“Ты имеешь в виду подняться в замок?” - воскликнул Сайлент, вытаращив глаза.


“Да, сэр. Барон вряд ли откажет двум путникам в ночлеге. Более того, мы можем выяснить, что он за человек. Я хотел бы посмотреть на этого лорда, который вешает детей”.


“А если он тебе не понравится?” - саркастически спросил Сайлент.


Кейн вздохнул. “Время от времени, во время моих странствий по миру, на меня сваливалось облегчать жизнь различным злодеям. У меня такое чувство, что так будет и с бароном ”.


“Именем двух дьяволов!” - выругался Молчун в изумлении. “Ты говоришь так, как будто ты судья на скамье подсудимых, а барон Фон Шталер беспомощно связан перед тобой, вместо того чтобы быть таким, как есть – у тебя всего один клинок, а барон окружен крепкими воинами”.


“Право на моей стороне”, - мрачно сказал Кейн. “А право сильнее тысячи вооруженных людей. Но к чему все эти разговоры? Я еще не видел барона, и кто я такой, чтобы вершить суд невидимым. Возможно, барон - праведный человек ”.


Сайлент в изумлении покачал головой.


“Ты либо вдохновенный маньяк, дурак, либо самый отважный человек в мире!” - внезапно рассмеялся он. “Веди! Это безумное предприятие, которое может закончиться смертью, но мне нравится его безумие, и никто не может сказать, что Джон Сайлент не идет туда, куда ведет другой человек!”


“Твоя речь дикая и безбожная, - сказал Кейн, - но ты начинаешь мне нравиться”.


“Время от времени, во время моих странствий по миру, на меня сваливалось облегчать жизнь различным злодеям”.


Черные всадники смерти


(Фрагмент)


Палач спросил у вороны-падальщика,


но ворон ответил:


“Черные ездят верхом на мужчинах, которые едут со смертью


под полуночным небом,


“И каждый конь черный, и каждый череп серый


и странные у каждого смертоносные глаза.


“Они отдали свое дыхание серой старой Смерти


и все же они не могут умереть”.


Соломон Кейн остановил своего скакуна. Ни один звук не нарушал подобной смерти тишины темного леса, который резко возвышался вокруг него; и все же он чувствовал, что Что-то приближается по темной тропе. Это было странное и жуткое место. Огромные деревья стояли плечом друг к другу, как молчаливые великаны, и их переплетающиеся ветви закрывали свет; так что белый лунный свет, просачиваясь сквозь них, становился серым, а тропа, петлявшая среди деревьев, казалась тусклой дорогой через страну призраков.


И вот по этой тропе, когда Соломон Кейн остановился и выхватил пистолет, налетел всадник. Огромный черный конь, невероятно гигантский в сером свете, и на его спине гигантский всадник, пригнувшийся вплотную к луке, в низко надвинутой бесформенной шляпе, с плеч которого ниспадает огромный черный плащ.


Соломон Кейн попытался отстраниться, чтобы пропустить этого дикого всадника, но тропа была такой узкой, а деревья росли так густо по обе стороны, что он понял, что это невозможно, пока всадник не остановится и не даст ему время найти свободное место. И этого незнакомец, казалось, не собирался делать.


Они пронеслись дальше, конь и всадник - единый бесформенный черный объект, похожий на какое-то сказочное чудовище; теперь они были всего в нескольких шагах от озадаченного Кейна, и он уловил блеск двух горящих глаз, затененных низко надвинутой шляпой и высоко поднятым плащом, закрывавшим лицо всадника. Затем, когда он увидел блеск меча, он выстрелил в упор в это лицо. Затем порыв ледяного воздуха поглотил его, как прилив холодной реки, лошадь и человек пошли ко дну вместе, и черный конь и его всадник пронеслись над ними.


Кейн вскарабкался, невредимый, но разгневанный, и осмотрел своего фыркающего, дрожащего скакуна, который поднялся и стоял с расширенными ноздрями. Лошадь тоже была невредима. Кейн не мог этого понять.


Луна черепов


“Мудрые люди знают, какие злые дела


Написаны на небе;


Они подправляют печальные лампы, они затрагивают печальные струны


Услышав тяжелые пурпурные крылья,


Где забытые короли-серафимы


Все еще строят планы о том, как умрет Бог ”.


ЧЕСТЕРТОН


I Человек ПРИХОДИТ В ПОИСКАХ


Огромная черная тень легла на землю, рассекая красное пламя заката. Для человека, с трудом пробиравшегося по тропе в джунглях, это было символом смерти и ужаса, угрозой, нависшей и ужасной, подобно тени тайного убийцы, отброшенной на освещенную свечами стену.


И все же это была всего лишь тень огромной скалы, которая возвышалась перед ним, первого аванпоста у мрачных предгорий, которые были его целью. Он на мгновение остановился у его подножия, глядя вверх, где оно возвышалось, чернея на фоне заходящего солнца. Он мог бы поклясться, что уловил намек на движение наверху, когда смотрел, прикрывая глаза рукой, но меркнущий свет ослепил его, и он не мог быть уверен. Был ли это мужчина, который бросился в укрытие? Мужчина или –?


Он пожал плечами и принялся изучать неровную тропу, которая вела вверх по выступу скалы. На первый взгляд казалось, что взобраться на нее может только горный козел, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что в твердой скале просверлено множество зацепок для пальцев. Было бы непросто испытать свои силы на пределе, но он проехал тысячу миль не для того, чтобы сейчас повернуть назад.


Он сбросил большую сумку, которую носил на плече, и отложил неуклюжий мушкет, оставив себе только длинную рапиру, кинжал и один из пистолетов. Все это он привязал за спину и, не оглядываясь на темнеющую тропу, по которой он пришел, начал долгий подъем. Он был высоким человеком, длинноруким и с железной мускулатурой, но все же снова и снова ему приходилось останавливаться в своем восхождении и на мгновение отдыхать, цепляясь, как муравью, за отвесную поверхность утеса. Быстро опустилась ночь, и скала над ним превратилась в неясное пятно, в котором он был вынужден вслепую нащупывать пальцами отверстия, служившие ему ненадежной лестницей. Внизу раздавались ночные звуки тропических джунглей, но ему казалось, что даже эти звуки были приглушенными, как будто огромные черные холмы, возвышающиеся над ним, накладывали чары тишины и страха даже на обитателей джунглей.


Он поднимался с трудом, и теперь, чтобы проложить себе путь труднее, утес выпирал наружу около своей вершины, и напряжение нервов и мышц стало душераздирающим. Снова и снова хватка ослабевала, и он на волосок от падения. Но каждая клеточка его худощавого крепкого тела была идеально скоординирована, а его пальцы были похожи на стальные когти с тисками. Его продвижение становилось все медленнее и медленнее, но он шел, пока, наконец, не увидел выступ скалы, разделяющий звезды, всего в двадцати футах над ним.


И как раз в тот момент, когда он посмотрел, в поле зрения поднялась неясная масса, упала на край и понеслась к нему вниз, окруженная мощным потоком воздуха. Ползая по телу, он распластался на поверхности утеса и почувствовал тяжелый удар по плечу, всего лишь скользящий удар, но даже так он почти вырвал его из хватки, и пока он отчаянно боролся, чтобы выпрямиться, он услышал раскатистый грохот среди камней далеко внизу. Холодный пот выступил у него на лбу, он поднял глаза. Кто – или что - столкнуло этот валун с края утеса? Он был храбр, о чем могли свидетельствовать кости на многих полях сражений, но мысль о том, чтобы умереть как овца, беспомощная и без малейшего шанса на сопротивление, леденила его кровь.


Затем волна ярости вытеснила его страх, и он возобновил восхождение с безрассудной скоростью. Однако ожидаемый второй валун не появился, и ни одно живое существо не попалось ему на глаза, когда он перебрался через край и выпрямился, сверкнув мечом из ножен.


Он стоял на чем-то вроде плато, которое переходило в очень изрезанную холмистую местность примерно в полумиле к западу. Скала, на которую он только что взобрался, выступала из остальных высот подобно угрюмому мысу, возвышаясь над морем колышущейся листвы внизу, сейчас темной и таинственной в тропической ночи.


Тишина царила здесь в абсолютном владычестве. Ни один ветерок не шевелил мрачных глубин внизу, и ни один звук шагов не шелестел среди чахлых кустов, покрывавших плато, и все же тот валун, который чуть не сбросил альпиниста насмерть, упал не случайно. Какие существа бродили среди этих мрачных холмов? Тропическая тьма окутала одинокого странника подобно тяжелой вуали, сквозь которую злобно мерцали желтые звезды. Запах гниющей растительности джунглей донесся до него так же осязаемо, как густой туман, и, скорчив гримасу, он зашагал прочь от утеса, смело направляясь через плато с мечом в одной руке и пистолетом в другой.


Было неприятное ощущение, что за тобой наблюдают в самом воздухе. Тишина оставалась ненарушаемой, если не считать мягкого шуршания, которым отмечалась кошачья поступь незнакомца в высокой горной траве, но человек чувствовал, что живые существа скользят перед ним, позади него и по обе стороны. Человек или зверь преследовал его, он не знал, да его это и не слишком заботило, ибо он был готов сразиться с человеком или дьяволом, которые преградили ему путь. Время от времени он останавливался и с вызовом оглядывался по сторонам, но ничто не попадалось ему на глаза, кроме кустов, которые, словно низкорослые темные призраки, окружали его тропу, сливаясь и расплываясь в густой жаркой тьме, сквозь которую, казалось, пробивались красноватые звезды.


Наконец он добрался до места, где плато переходило в более высокие склоны, и там он увидел группу деревьев, надежно укрытых меньшей тенью. Он осторожно приблизился, затем остановился, когда его взгляд, немного привыкший к темноте, различил смутную фигуру среди темных стволов, которая не была их частью. Он колебался. Фигура не приближалась и не убегала. Смутная форма безмолвной угрозы, она притаилась, словно в ожидании. Мрачный ужас навис над этой неподвижной группой деревьев.


Незнакомец осторожно приблизился, выставив клинок. Ближе. Напрягая зрение в поисках какого-нибудь намека на угрожающее движение. Он решил, что фигура была человеческой, но был озадачен отсутствием движения. Затем причина стала очевидной – это был труп чернокожего человека, который стоял среди этих деревьев, удерживаемый в вертикальном положении копьями, пронзившими его тело и пригвоздившими его к стволам. Одна рука была вытянута перед ним, удерживаемая на месте вдоль большой ветки кинжалом, пронзившим запястье, указательный палец выпрямлен, как будто труп напряженно указывал назад, туда, откуда пришел незнакомец.


Смысл был очевиден; этот безмолвный мрачный указатель мог иметь только одно значение – за ним лежала смерть. Человек, который стоял, глядя на это ужасное предупреждение, редко смеялся, но сейчас он позволил себе роскошь сардонической улыбки. Тысяча миль по суше и морю – путешествие по океанам и джунглям – и теперь они надеялись вернуть его таким разыгрыванием – кем бы они ни были.


Он устоял перед искушением отдать честь трупу, как поступку, нарушающему приличия, и смело двинулся дальше через рощу, наполовину ожидая нападения с тыла или засады.


Однако ничего подобного не произошло, и, выйдя из-за деревьев, он оказался у подножия неровного склона, первого из серии спусков. Он невозмутимо шагал вверх в ночи, даже не остановившись, чтобы подумать, насколько необычными его действия, должно быть, показались разумному человеку. Обычный человек разбил бы лагерь у подножия скалы и дождался утра, прежде чем даже пытаться взобраться на утесы. Но это был не обычный человек. Как только его цель была в поле зрения, он шел к ней самым прямым путем, не думая о препятствиях, днем или ночью. То, что должно было быть сделано, должно быть сделано. Он достиг аванпостов королевства страха в сумерках, и вторжение в его самые сокровенные уголки ночью, казалось, было само собой разумеющимся.


Когда он поднимался по усыпанным валунами склонам, взошла луна, создавая иллюзию, и в ее свете изрезанные холмы впереди вырисовывались, как черные шпили замков волшебников. Он не сводил глаз с тусклой тропы, по которой шел, потому что не знал, когда еще один валун может полететь вниз по склону. Он ожидал нападения любого рода, и, естественно, на самом деле произошло неожиданное.


Внезапно из-за большой скалы вышел чернокожий человек; черный гигант в бледном лунном свете, длинное лезвие копья в его руке поблескивало серебром, его головной убор из страусовых перьев развевался над ним, как белое облако. Он поднял копье в тяжеловесном приветствии и заговорил на диалекте речных племен:


“Это не земля белого человека. Кто мой белый брат в его собственном краале и почему он приходит в Страну Черепов?”


“Меня зовут Соломон Кейн”, - ответил белый человек на том же языке. “Я ищу королеву вампиров Негари”.


“Немногие ищут. Еще меньше находят. Никто не возвращается”, - загадочно ответил другой.


“Ты отведешь меня к ней?”


“В твоей правой руке длинный кинжал. Здесь нет львов”.


“Змея сдвинула валун. Я думал найти змей в кустах”.


Гигант с мрачной улыбкой признал этот обмен тонкостями, и наступило короткое молчание.


“Твоя жизнь, ” сказал черный через некоторое время, “ в моих руках”.


Кейн слегка улыбнулся. “В моих руках жизни многих воинов”.


Взгляд негра неуверенно прошелся вверх и вниз по мерцающей длине меча англичанина. Затем он пожал своими могучими плечами и опустил острие копья на землю.


“У тебя нет даров, - сказал он, - но следуй за мной, и я приведу тебя к Ужасной Повелительнице Рока, Красной Женщине Накари, которая правит землей Негари”.


Он отступил в сторону и жестом пригласил Кейна идти впереди него, но англичанин, думая об ударе копьем в спину, покачал головой.


“Кто я такой, что должен идти впереди своего брата? Мы два вождя – давайте идти бок о бок”.


В глубине души Кейн ругал себя за то, что его вынудили прибегнуть к такой сомнительной дипломатии с чернокожим дикарем, но тот не подал виду. Великан поклонился с неким варварским величием, и они вместе, не говоря ни слова, поднялись по тропинке в гору. Кейн заметил, что люди выходят из укрытий и пристраиваются за ними, и, украдкой бросив взгляд через плечо, увидел, что примерно два десятка чернокожих воинов следуют за ними двумя клинообразными линиями. Лунный свет поблескивал на гладких черных телах, на развевающихся головных уборах и длинных острых лезвиях копий.


“Мои братья подобны леопардам, - учтиво сказал Кейн. - они прячутся в низких кустах, и никто их не видит; они крадутся в высокой траве, и никто не слышит их приближения”.


Чернокожий вождь ответил на комплимент изысканным наклоном своей львиной головы, отчего перья зашелестели.


“Горный леопард - наш брат, о вождь. Наши ноги подобны дрейфующему дыму, но наши руки подобны железу. Когда они ударяют, капает красная кровь и люди умирают”.


Кейн почувствовал скрытую угрозу в тоне. Не было никакого реального намека на угрозу, на котором он мог бы основать свои подозрения, но зловещая нотка присутствовала. Некоторое время он ничего больше не говорил, и странная группа молча двинулась вверх в лунном свете, подобно кавалькаде черных призраков, ведомых белым призраком. Тропа становилась все круче и каменистее, петляя между утесами и гигантскими валунами. Внезапно перед ними открылась огромная пропасть, перекинутая естественным каменным мостом, у подножия которого вождь остановился.


Кейн с любопытством уставился на пропасть. Она была около сорока футов в ширину, и, посмотрев вниз, его взгляд был поглощен непроницаемой чернотой, глубиной в сотни футов, он знал. На другой стороне возвышались скалы, темные и неприступные.


“Здесь, - сказал черный вождь, - начинаются истинные границы владений Накари”.


Кейн осознал, что воины небрежно приближаются к нему. Его пальцы инстинктивно сжались на рукояти рапиры, которую он не вложил в ножны. Воздух внезапно наполнился напряжением.


“И здесь тоже, - сказал черный человек, - те, кто не приносит даров Накари – умирают!”


Последнее слово было пронзительным, как будто эта мысль превратила говорившего в маньяка, и когда он выкрикнул это, огромная черная рука дернулась назад, а затем вперед, сотрясаемая мощными мускулами, и длинное копье метнулось к груди Кейна.


Только прирожденный боец мог избежать этого удара. Инстинктивное действие Кейна спасло ему жизнь – огромный клинок задел его ребра, когда он отклонился в сторону и нанес ответный удар молниеносным выпадом, который убил воина, который в этот момент протиснулся между ним и вождем.


В лунном свете блеснули копья, и Кейн, парируя одно и сгибаясь под ударом другого, выскочил на узкий мост, где только один мог напасть на него одновременно.


Никто не хотел быть первым. Они стояли на краю пропасти и нападали на него, толпясь вперед, когда он отступал, отступая, когда он давил на них. Их копья были длиннее его рапиры, но он с лихвой компенсировал разницу и большие шансы своим блестящим мастерством и холодной свирепостью своей атаки.


Они колебались взад и вперед, а затем внезапно чернокожий гигант отделился от своих товарищей и бросился на мост, как дикий буйвол, ссутулив плечи, низко держа копье, с не совсем нормальным выражением глаз, сверкающих. Кейн отпрыгнул назад перед натиском, снова отпрыгнул назад, стремясь уклониться от этого колющего копья и найти брешь для его острия. Он отпрыгнул в сторону и обнаружил, что стоит, пошатываясь, на краю моста, а под ним зияет вечность. Чернокожие завопили от дикого ликования, когда он покачнулся и попытался сохранить равновесие, а великан на мосту взревел и бросился на раскачивающегося белого человека.


Кейн парировал со всей своей силой – подвиг, который могли совершить немногие фехтовальщики, потеряв равновесие, каким он был – увидел, как жестокое лезвие копья сверкнуло у его щеки – почувствовал, что падает спиной в пропасть. Отчаянное усилие, и он схватился за древко копья, выпрямился и пронзил копейщика насквозь. Огромная красная пещера рта блэка извергла кровь, и с предсмертным усилием он вслепую бросился на своего врага. Кейн, переступив каблуками через край моста, не смог увернуться от него, и они вместе упали и бесшумно исчезли в глубинах внизу.


Все произошло так быстро, что воины стояли ошеломленные. Не успел торжествующий рев гиганта сорваться с его губ, как они оба провалились во тьму. Теперь остальные негры вышли на мост, чтобы с любопытством посмотреть вниз, но из темной пустоты не доносилось ни звука.


II ЛЮДИ КРАДУЩЕЙСЯ СМЕРТИ


“Их боги были печальнее моря,


Боги блуждающей воли,


Кто жаждал крови, как звери по ночам


К сожалению, от холма к холму”.


ЧЕСТЕРТОН


Когда Кейн падал, он последовал своему боевому инстинкту, развернувшись в воздухе так, чтобы при ударе, будь он в десяти или тысяче футов ниже, он приземлился бы сверху на человека, который упал вместе с ним.


Конец наступил внезапно – гораздо более внезапно, чем предполагал англичанин. Мгновение он лежал наполовину оглушенный, затем, подняв глаза, смутно увидел узкий мост, окаймляющий небо над ним, и фигуры воинов, очерченные лунным светом и гротескно укороченные, когда они перегибались через край. Он лежал неподвижно, зная, что лучи луны не проникают в глубины, в которых он спрятан, и что для тех наблюдателей он невидим. Затем, когда они скрылись из виду, он начал обдумывать свое нынешнее положение. Черный человек был мертв, и только из-за того факта, что его труп смягчил падение, Кейн тоже был бы мертв, поскольку они падали на значительном расстоянии. Как бы то ни было, белый человек был окоченевшим и покрытым синяками.


Он вытащил свой меч из тела негра, радуясь, что тот не был сломан, и начал ощупывать его в темноте. Его рука наткнулась на край того, что казалось утесом. Он думал, что находится на дне пропасти и что впечатление огромной глубины было иллюзией, но теперь он решил, что упал на выступ, часть пути вниз. Он бросил маленький камешек за борт, и спустя, как ему показалось, очень долгое время он услышал слабый звук его удара далеко внизу.


Несколько растерявшись относительно того, как действовать дальше, он вытащил из-за пояса кремень и сталь и поджег от них немного трута, предусмотрительно прикрывая огонь руками. Слабое освещение показало большой выступ, выступающий со стороны утеса, то есть со стороны, примыкающей к холмам, на которые он пытался перебраться. Он упал близко к краю, и только благодаря самому узкому краю ему удалось не соскользнуть с него, не зная своего положения.


Скорчившись там, его глаза пытались привыкнуть к бездонному мраку, он разглядел то, что казалось более темной тенью в тени стены. При ближайшем рассмотрении он обнаружил, что это отверстие достаточно большое, чтобы пропустить его тело, стоящее прямо. Он предположил, что это пещера, и хотя ее внешний вид был темным и крайне неприступным, он вошел, нащупывая путь, когда трут догорел.


К чему это привело, он, естественно, понятия не имел, но любое действие было предпочтительнее, чем сидеть спокойно, пока горные стервятники не обглодают его кости. На протяжении долгого пути пол пещеры поднимался вверх – под ногами был твердый камень, – и Кейн с некоторым трудом поднимался по довольно крутому склону, то и дело поскальзываясь. Пещера казалась огромной, потому что, войдя в нее, он ни разу не мог дотронуться до свода и не мог, держась рукой за одну стену, дотянуться до другой.


Наконец пол стал ровным, и Кейн почувствовал, что пещера здесь стала намного больше. Воздух казался лучше, хотя темнота была такой же непроницаемой. Внезапно он остановился как вкопанный. Откуда-то спереди до него донесся странный неописуемый шелест. Без предупреждения что-то ударило его в лицо и дико полоснуло. Повсюду вокруг него раздавалось жуткое жужжание множества маленьких крыльев, и внезапно Кейн криво улыбнулся, удивленный, испытывающий облегчение и досаду. Летучие мыши, конечно. Пещера кишела ими. И все же это был неуверенный опыт, и пока он шел дальше, а крылья шелестели в бескрайней пустоте огромной пещеры, пуританский разум Кейна нашел место для странной мысли – забрел ли он в Ад каким-то странным образом, и были ли это на самом деле летучие мыши, или это были потерянные души, парящие в вечной ночи?


Тогда, подумал Соломон Кейн, я скоро столкнусь лицом к лицу с самим сатаной – и как раз в тот момент, когда он подумал об этом, его ноздри поразил ужасный запах, зловонный и отталкивающий. По мере того, как он медленно продвигался вперед, запах усиливался, и Кейн тихо выругался, хотя и не был богохульником. Он почувствовал, что запах предвещал какую-то скрытую угрозу, какую-то невидимую злобу, нечеловеческую и смертоносную, и его мрачный ум пришел к сверхъестественным выводам. Тем не менее, он чувствовал совершенную уверенность в своей способности справиться с любым злодеем или демоном, поскольку был закован в непоколебимую веру в кредо и знание правоты своего дела.


То, что последовало за этим, произошло внезапно. Он пробирался ощупью, когда перед ним в темноте вспыхнули два узких желтых глаза – глаза холодные и невыразительные, слишком отвратительно близко посаженные для человеческих глаз и слишком высокие для любого четвероногого зверя. Какой ужас таким образом вырос перед ним?


Это сатана, подумал Кейн, когда глаза закачались над ним, и в следующее мгновение он сражался за свою жизнь с тьмой, которая, казалось, приняла осязаемую форму и обвилась вокруг его тела и конечностей огромными скользкими кольцами. Эти кольца обхватили его руку с мечом и сделали ее бесполезной; другой рукой он нащупывал кинжал или пистолет, по коже поползли мурашки, когда его пальцы соскользнули с гладкой чешуи, в то время как шипение монстра наполнило пещеру холодной песней ужаса.


Там, в кромешной тьме, под аккомпанемент кожистого шороха летучих мышей, Кейн бился, как крыса в объятиях мыши-змеи, и он почувствовал, как ломаются его ребра и сбивается дыхание, прежде чем его левая рука в отчаянии сомкнулась на рукояти кинжала.


Затем вулканическим движением своего тела со стальными когтями он частично высвободил левую руку и снова и снова погружал острое лезвие по самую рукоять в охвативший его извивающийся ужас, чувствуя, наконец, как дрожащие кольца ослабевают и соскальзывают с его конечностей, чтобы лечь у ног, как огромные кабели.


Могучий змей яростно бился в смертельной схватке, и Кейн, избегая его сокрушительных ударов, отшатнулся в темноту, с трудом переводя дыхание. Если бы его противником не был сам сатана, то это был бы ближайший земной спутник сатаны, подумал Соломон, искренне надеясь, что ему не придется сражаться с кем-то в здешней темноте.


Ему казалось, что он шел сквозь тьму целую вечность, и он начал задаваться вопросом, есть ли у пещеры какой-нибудь конец, когда проблеск света прорезал темноту. Он подумал, что это внешний вход, расположенный очень далеко, и быстро двинулся вперед, но, к своему удивлению, сделав несколько шагов, уперся в глухую стену. Затем он заметил, что свет проникает через узкую щель в стене, и, ощупав эту стену, обнаружил, что она сделана из материала, отличающегося от остальной части пещеры, состоящего, по-видимому, из правильных каменных блоков, соединенных вместе каким–то раствором - несомненно, стена, построенная человеком.


Свет струился между двумя из этих камней, там, где осыпался строительный раствор. Кейн провел руками по поверхности с интересом, превосходящим его нынешние потребности. Работа казалась очень старой и намного превосходила то, что можно было ожидать от племени невежественных негров.


Он испытывал трепет исследователя и первооткрывателя. Конечно, ни один белый человек никогда не видел этого места и не дожил до того, чтобы рассказать о нем, потому что, когда он высадился на сыром Западном побережье несколько месяцев назад, готовясь погрузиться в глубь страны, у него не было и намека на подобную страну. Те немногие белые люди, которые вообще что-либо знали об Африке, с которыми он разговаривал, никогда даже не упоминали Страну Черепов или женщину-дьявола, которая там правила.


Кейн осторожно толкнул стену. Конструкция, казалось, ослабла от возраста – сильный толчок, и она ощутимо поддалась. Он навалился на нее всем своим весом, и целая секция стены с треском обрушилась, выбросив его в тускло освещенный коридор среди кучи камней, пыли и известкового раствора.


Он вскочил и огляделся, ожидая, что на шум прибудет орда диких копейщиков. Воцарилась полная тишина. Коридор, в котором он сейчас стоял, был очень похож на длинную узкую пещеру, за исключением того, что он был создан человеком. Он был шириной в несколько футов, а крыша возвышалась на много футов над его головой. Пыль лежала на полу по щиколотку глубиной, как будто здесь не ступала нога бесчисленные столетия, а тусклый свет, решил Кейн, каким-то образом проникал через крышу или потолок, поскольку нигде он не видел ни дверей, ни окон. Наконец он решил, что источником был сам потолок, который имел особое фосфоресцирующее качество.


Он направился по коридору, чувствуя себя неуютно, как серый призрак, движущийся по серым залам смерти и разложения. Очевидная древность окружения угнетала его, заставляя смутно ощущать мимолетность и тщетность существования человечества. Он верил, что теперь он на вершине земли, поскольку туда проникал какой-то свет, но где, он не мог даже предположить. Это была волшебная страна – земля ужаса и страшных тайн, говорили аборигены джунглей и рек, и он получал шепотом намеки на ее ужасы с тех пор, как повернулся спиной к Невольничьему побережью и отважился отправиться в глубь страны в одиночку.


Время от времени он улавливал негромкий шепот, который, казалось, доносился сквозь одну из стен, и наконец пришел к выводу, что наткнулся на потайной ход в каком-то замке или доме. Туземцы, которые осмелились заговорить с ним о Негари, шепотом рассказывали о каменном городе джу-джу, расположенном высоко среди мрачных черных утесов фетиш-хиллз.


Тогда, подумал Кейн, может быть, я наткнулся именно на то, что искал, и нахожусь посреди этого города ужаса. Он остановился и, выбрав наугад место, начал расшатывать раствор своим кинжалом. Работая, он снова услышал тихий рокот, становившийся все громче по мере того, как он пробуравливал стену, и вскоре острие пронзило ее насквозь, и, взглянув через образовавшееся отверстие, он увидел странную и фантастическую сцену.


Он смотрел в огромное помещение, стены и полы которого были каменными, а могучую крышу поддерживали гигантские каменные колонны со странной резьбой. Ряды черных воинов в перьях выстроились вдоль стен, и двойная колонна из них стояла, как статуи, перед троном, установленным между двумя каменными драконами, которые были больше слонов. По их поведению и общему виду он узнал в этих людях соплеменников воинов, с которыми он сражался у пропасти. Но его взгляд непреодолимо притягивал огромный, гротескно украшенный трон. Там, казавшаяся карликом в окружающем ее тяжеловесном великолепии, полулежала женщина. Это была чернокожая женщина, молодая и тигриной привлекательности. На ней не было ничего, кроме шлема с перьями, нарукавных повязок, ножных браслетов и пояса из разноцветных страусовых перьев, и она растянулась на шелковых подушках, раскинув конечности в сладострастной развязности.


Даже на таком расстоянии Кейн мог разглядеть, что черты ее лица были царственными, но варварскими, надменными и властными, но чувственными, и с оттенком безжалостной жестокости в изгибе ее полных красных губ. Кейн почувствовал, как у него участился пульс. Это не могла быть никто иная, как она, чьи преступления стали почти мифическими – Накари из Негари, королева демонов города демонов, чья чудовищная жажда крови заставила содрогнуться полконтинента. По крайней мере, она казалась достаточно человечной; рассказы о страшных речных племенах придали ей сверхъестественный вид. Кейн наполовину ожидал увидеть отвратительное получеловеческое чудовище из какого-то прошлого и демонического века.


Англичанин смотрел, очарованный, хотя и испытывающий отвращение. Даже при европейских дворах он не видел такого великолепия. Комната и все ее убранство, от резных змей, обвившихся вокруг оснований колонн, до смутно различимых драконов на затененном потолке, были выполнены в гигантских масштабах. Великолепие было устрашающим – слоновьим – нечеловечески огромным и почти ошеломляющим для разума, который пытался измерить и постичь его величину. Кейну казалось, что все это, должно быть, было делом рук богов, а не людей, потому что одна только эта комната затмила бы большинство замков, которые он знал в Европе.


Чернокожие люди, заполнившие эту просторную комнату, казались гротескно неуместными. Они не больше соответствовали своему окружению, чем стая обезьян чувствовала бы себя как дома в палатах совета английского короля. Когда Кейн осознал это, зловещее значение королевы Накари уменьшилось. Развалившись на этом величественном троне посреди потрясающей славы другой эпохи, она, казалось, обрела свои истинные пропорции – избалованный, капризный ребенок, вовлеченный в игру понарошку и использующий для развлечения игрушку, выброшенную старшими. И в то же время Кейну пришла в голову мысль – кто были эти старейшины?


И все же ребенок мог стать смертельно опасным в своей игре, в чем англичанин вскоре убедился.


Высокий массивный чернокожий прошел через ряды перед троном и, четырежды простершись ниц перед ним, остался стоять на коленях, очевидно, ожидая разрешения говорить. С лица королевы слетело выражение ленивого безразличия, и она выпрямилась быстрым гибким движением, которое напомнило Кейну леопардиху, выпрямившуюся во весь рост. Она заговорила, и слова слабо доносились до него, когда он напрягал свои способности, чтобы расслышать. Она говорила на языке, очень похожем на язык речных племен.


“Говори!”


“Великий и ужасный”, - сказал коленопреклоненный воин, и Кейн узнал в нем вождя, который первым обратился к нему на плато – начальника стражи на утесах, - “пусть огонь твоей ярости не поглотит твоего раба”.


Глаза молодой женщины злобно сузились.


“Ты знаешь, зачем тебя призвали, сын стервятника?”


“Огонь красоты, незнакомец не принес даров”.


“Никаких подарков?” - она выплюнула эти слова. “Какое я имею отношение к подаркам? Я приказал тебе убивать всех черных мужчин, которые пришли с пустыми руками – разве я говорил тебе убивать белых мужчин?”


“Газель Негари, он пришел ночью, карабкаясь по скалам, как убийца, с кинжалом длиной с человеческую руку в руке. Валун, который мы сбросили, пролетел мимо него, и мы встретили его на плато и отвели к Мосту-Через-Небо, где, по обычаю, думали убить его; ибо ты сам сказал, что устал от мужчин, которые приходили за тобой ухаживать.”


“Черные мужчины, дурак”, - прорычала она; “черные мужчины!”


“Твоя рабыня не знала, королева красоты. Белый человек сражался, как горный леопард. Двух человек он убил и упал с последним в пропасть, и так он погиб, Звезда Негари”.


“Да”, - тон королевы был ядовитым, “первый белый человек, который когда-либо пришел в Негари! Тот, кто мог бы – встань, дурак!”


Мужчина поднялся на ноги.


“Могучая львица, не мог ли этот человек прийти сюда в поисках–”


Предложение так и не было закончено. Даже когда он выпрямился, Накари сделала быстрый жест рукой. Два воина выскочили из безмолвных рядов, и два копья скрестились в теле вождя, прежде чем он успел повернуться. Булькающий крик сорвался с его губ, кровь брызнула высоко в воздух, и труп плашмя упал у подножия великого трона.


Ряды не дрогнули, но Кейн заметил, как искоса блеснули странно красные глаза и непроизвольно увлажнились толстые губы. Накари приподнялась, когда сверкнули копья, и теперь она откинулась назад с выражением жестокого удовлетворения на ее прекрасном лице и странным задумчивым блеском в сверкающих глазах.


Равнодушный взмах ее руки - и труп утащили за каблуки, мертвые руки безвольно повисли в широком пятне крови, оставленном прохождением тела. Кейн мог видеть другие широкие пятна, пересекающие каменный пол, некоторые почти неразличимые, другие менее тусклые. На сколько диких сцен крови и жестокого безумия смотрели огромные каменные драконы-троны своими вырезанными глазами?


Теперь он не сомневался в рассказах речных племен. Эти люди были воспитаны на насилии и ужасе. Их доблесть взорвала их мозги. Они жили, как какой-то ужасный зверь, только для того, чтобы разрушать. В глубине их глаз горел странный блеск, который временами озарял эти глаза поднимающимся пламенем и тенями Ада. Что говорили речные племена об этих горных людях, которые разоряли их на протяжении бесчисленных веков? Что они были приспешниками смерти, которые бродили среди них и которым они поклонялись.


Все еще мысль витала в голове Кейна, пока он наблюдал – кто построил это место, и почему, очевидно, им владели негры? Он знал, что это работа высшей расы. Ни одно чернокожее племя никогда не достигало такой стадии культуры, о чем свидетельствуют эти резные фигурки. Однако речные племена не говорили ни о каких других людях, кроме тех, на которых он сейчас смотрел.


Англичанин с усилием оторвался от очарования варварской сцены. Он не мог терять времени; пока они считали его мертвым, у него было больше шансов ускользнуть от возможной охраны и найти то, за чем он пришел. Он повернулся и пошел по тускло освещенному коридору. Никакой план действий не приходил ему в голову, и одно направление было так же хорошо, как и другое. Проход шел не прямо; он поворачивал и извивался, следуя линии стен, предположил Кейн, и нашел время поразиться очевидной огромной толщине этих стен. Он ожидал в любой момент встретить какого-нибудь охранника или раба, но поскольку коридоры продолжали простираться перед ним пустыми, а на пыльных полах не было никаких следов, он решил, что либо эти проходы были неизвестны жителям Негари, либо по какой-то причине никогда не использовались.


Он внимательно высматривал потайные двери и, наконец, нашел одну, запертую с внутренней стороны ржавым засовом, установленным в углублении стены. Этим он осторожно манипулировал, и вскоре со скрипом, который в тишине показался ужасно громким, дверь открылась внутрь. Выглянув наружу, он никого не увидел и, осторожно ступив в проем, прикрыл за собой дверь, отметив, что она приняла вид фантастической картины, нарисованной на стене. Он поцарапал кинжалом отметину в том месте, где, по его мнению, на внешней стороне находился скрытый источник, поскольку не знал, когда ему снова может понадобиться воспользоваться этим проходом.


Он находился в огромном зале, через который проходил лабиринт гигантских колонн, очень похожих на те, что были в тронном зале. Среди них он чувствовал себя ребенком в каком-то огромном лесу, и все же они давали ему какое-то слабое чувство безопасности, поскольку он верил, что, скользя среди них, как призрак по джунглям, он сможет ускользнуть от чернокожих, несмотря на их мастерство.


Он отправился в путь, выбирая направление наугад и ступая осторожно. Однажды он услышал приглушенный гул голосов и, запрыгнув на основание колонны, уцепился там, в то время как две чернокожие женщины проходили прямо под ним, но, кроме них, он никого не встретил. Это было сверхъестественное ощущение - проходить через этот огромный зал, который казался пустым от человеческой жизни, но в какой-то другой части которого, как знал Кейн, могли находиться толпы людей, скрытые от глаз колоннами.


Наконец, после, казалось, вечности блуждания по этим чудовищным лабиринтам, он наткнулся на огромную стену, которая, казалось, была то ли стеной зала, то ли перегородкой, и, продолжая идти вдоль нее, он увидел перед собой дверной проем, перед которым, как черные статуи, стояли два копейщика.


Кейн, выглянув из-за угла основания колонны, разглядел два окна высоко в стене, по одному с каждой стороны двери, и, отметив богатую резьбу, покрывавшую стены, решился на отчаянный план. Он чувствовал, что ему необходимо увидеть, что находится в этой комнате. Тот факт, что она охранялась, наводил на мысль, что комната за дверью была либо сокровищницей, либо темницей, и он был уверен, что его конечной целью окажется темница.


Он отступил в точку, недоступную для черных, и начал взбираться по стене, используя глубокие вырезы для опоры рук и ног. Это оказалось даже легче, чем он надеялся, и, поднявшись на уровень окон, он осторожно пополз вдоль горизонтальной линии, чувствуя себя муравьем по стене.


Охранники далеко внизу ни разу не посмотрели вверх, и, наконец, он добрался до ближайшего окна и, подтянувшись, перелез через подоконник. Он посмотрел вниз, в большую комнату, пустую от жизни, но оборудованную чувственным и варварским образом. Шелковые кушетки и бархатные подушки в изобилии устилали пол, а на стенах висели тяжелые гобелены с золотой вышивкой. Потолок тоже был отделан золотом.


Странно неуместные, грубые безделушки из слоновой кости и железного дерева, безошибочно негроидной работы, валялись повсюду, достаточно символично для этого странного королевства, где признаки варварства соперничали со странной культурой. Наружная дверь была закрыта, а в стене напротив была еще одна дверь, тоже закрытая.


Кейн спустился с окна, скользя по краю гобелена, как моряк по парусному канату, и пересек комнату, его ноги бесшумно увязали в плотной ткани ковра, покрывавшего пол, который, как и вся остальная мебель, казался древним на грани разрушения.


У двери он заколебался. Шагнуть в соседнюю комнату могло оказаться отчаянно опасным поступком; если бы она оказалась заполнена чернокожими мужчинами, его побег был бы отрезан копейщиками за другой дверью. Тем не менее, он привык рисковать на все лады, и теперь, с мечом в руке, он распахнул дверь с внезапностью, призванной на мгновение ошеломить любого врага, который мог находиться по ту сторону.


Кейн сделал быстрый шаг внутрь, готовый ко всему – затем внезапно остановился, на секунду лишившись дара речи и неподвижности. Он проехал тысячи миль в поисках чего-то, и вот перед ним лежал объект его поисков.


III ЛИЛИТ


“Леди-загадка, какова твоя история?”


VIERECK


Посреди комнаты стояла кушетка, и на ее шелковой поверхности лежала женщина – женщина с белой кожей и рыжевато-золотыми волосами, ниспадавшими на обнаженные плечи. Теперь она выпрямилась, испуг наполнил ее прекрасные серые глаза, губы приоткрылись, чтобы издать крик, который она так же внезапно сдержала.


“Ты!” - воскликнула она. “Как ты –?”


Соломон Кейн закрыл за собой дверь и подошел к ней с редкой улыбкой на смуглом лице.


“Ты помнишь меня, не так ли, Мэрилин?”


Страх исчез из ее глаз еще до того, как он заговорил, сменившись выражением невероятного изумления и ошеломленного замешательства.


“Капитан Кейн! Я не могу понять – казалось, никто никогда не придет–”


Она устало провела маленькой ручкой по своему белому лбу, внезапно покачнувшись.


Кейн подхватил ее на руки – она была всего лишь девочкой, чуть больше ребенка – и осторожно положил на диван. Там, нежно потирая ее запястья, он говорил тихим торопливым монотонным голосом, все время поглядывая на дверь – которая, кстати, казалась единственным входом или выходом из комнаты. Пока он говорил, он машинально осмотрел комнату, отметив, что она была почти копией внешней комнаты, что касается драпировок и общей обстановки.


“Во-первых, - сказал он, - прежде чем мы перейдем к каким-либо другим вопросам, скажите мне, вас тщательно охраняют?”


“Очень близко, сэр”, - безнадежно пробормотала она. “Я не знаю, как вы сюда попали, но нам никуда не деться”.


“Позвольте мне быстро рассказать вам, как я оказался здесь, и, возможно, у вас появится больше надежды, когда я расскажу вам об уже преодоленных трудностях. А теперь лежи спокойно, Мэрилин, и я расскажу тебе, как я пришел искать английскую наследницу в дьявольский город Негари.


“Я убил сэра Джона Таферала на дуэли. Что касается причины, то она ни здесь, ни там, но за ней стоят клевета и черная ложь. Перед смертью он признался, что несколько лет назад совершил отвратительное преступление. Вы, конечно, помните привязанность, которую питал к вам ваш кузен, старый лорд Хилдред Таферал, дядя сэра Джона. Сэр Джон опасался, что старый лорд, умирая, не оставив потомства, может оставить вам огромные поместья Таферал.


“Много лет назад ты исчез, и сэр Джон распустил слух, что ты утонул. И все же, когда он лежал, умирая, с моей рапирой, пронзившей его тело, он, задыхаясь, сказал, что похитил тебя и продал какому-то берберийскому бродяге, которого он назвал – кровавому пирату, чье имя раньше не было неизвестно на берегах Англии. Итак, я пришел искать тебя, и это был долгий утомительный путь, растянувшийся на долгие лиги и горькие годы.


“Сначала я бороздил моря в поисках Эль Гара, берберийского корсара, названного сэром Джоном. Я нашел его в грохоте океанского сражения; он умер, но даже лежа при смерти, он сказал мне, что, в свою очередь, продал тебя торговцу из Стамбула. Итак, я отправился в Левант и там случайно наткнулся на греческого моряка, которого мавры распяли на берегу за пиратство. Я перебил его и задал вопрос, который задавал всем мужчинам– видел ли он в своих странствиях плененную английскую девочку с желтыми кудряшками. Я узнал, что он был одним из команды "стамбульских торговцев" и что на обратном пути на судно напал португальский работорговец и потопил его – этот греческий предатель и ребенок были одними из немногих, кого взяли на борт работорговца.


“Тогда этот работорговец, направлявшийся на юг за черной слоновой костью, попал в засаду в маленькой бухте на западном побережье Африки, и о вашей дальнейшей судьбе грек ничего не знал, поскольку он избежал всеобщей резни и, выйдя в море в открытой лодке, был захвачен кораблем генуэзских флибустьеров.


“Итак, я прибыл на Западное побережье, надеясь, что ты все еще жив, и там услышал от туземцев, что несколько лет назад с корабля, команда которого была перебита, похитили белого ребенка и отправили в глубь страны в качестве части дани, которую прибрежные племена платили вождям верховьев реки.


“Затем все следы исчезли. Месяцами я блуждал, не имея ни малейшего представления о твоем местонахождении, более того, без малейшего намека на то, что ты вообще жив. Затем я случайно услышал среди речных племен о городе демонов Негари и черной королеве, которые держали белую женщину в качестве рабыни. Я пришел сюда.”


Будничный тон Кейна, его незамысловатое повествование не давали ни малейшего намека на полный смысл этого рассказа – на то, что скрывалось за этими спокойными и взвешенными словами – морские бои и сражения на суше – годы лишений и душераздирающего труда, непрекращающаяся опасность, вечные скитания по враждебным и неизвестным землям, утомительный и изматывающий труд по выведыванию нужной ему информации у невежественных, угрюмых и недружелюбных дикарей, черных и белых.


“Я пришел сюда”, - просто сказал Кейн, но какой мир мужества и усилий символизировала эта фраза! Длинный красный след, черные и багровые тени, сплетающиеся в дьявольском танце, отмеченные сверкающими мечами и дымом битвы, прерывистыми словами, падающими, как капли крови, с губ умирающих людей.


Соломон Кейн, безусловно, не был сознательно драматизирующим человеком. Он рассказывал свою историю в той же манере, в какой преодолевал ужасающие препятствия, – холодно, кратко и без героизма.


“Видишь ли, Мэрилин, ” мягко закончил он, “ я зашел так далеко и сделал так много не для того, чтобы теперь смириться с поражением. Мужайся, дитя. Мы найдем выход из этого страшного места”.


“Сэр Джон посадил меня на луку своего седла”, - ошеломленно произнесла девушка, говоря медленно, как будто ее родной язык странно дался ей после долгих лет неиспользования, когда она запинающимися словами описала английский вечер давным-давно: “Он отвез меня на берег моря, где ждала галера, полная свирепых мужчин, смуглых и усатых, с подобиями волос и большими кольцами на пальцах. Капитан, мусульманин с лицом, похожим на ястребиное, взял меня, плачущего от страха, и отнес на свою галеру. И все же он был по-своему добр ко мне, когда я был чуть старше младенца, и в конце концов продал меня турецкому купцу, как он и сказал вам. Этого торговца он встретил у южного побережья Франции, после многих дней морского путешествия.


“Этот человек не обращался со мной плохо, но я боялся его, потому что он был человеком с жестоким лицом и дал мне понять, что меня собираются продать черному султану мавров. Однако во "Вратах Геркулеса" на его корабль напал работорговец из Кадиса, и все произошло так, как вы сказали.


“Капитан работорговца считал меня отпрыском какой-то богатой английской семьи и намеревался удержать меня ради выкупа, но в мрачной бухте на африканском побережье он погиб со всеми своими людьми, кроме грека, о котором вы упомянули, а я был взят в плен чернокожим вождем.


“Я ужасно испугался и думал, что он убьет меня, но он не причинил мне никакого вреда и отправил меня в глубь страны с эскортом, который также привез много добычи, взятой с корабля. Эта добыча вместе со мной, как вы знаете, предназначалась могущественному королю речных народов. Но до него это так и не дошло, потому что бродячий отряд Негари напал на береговых воинов и убил их всех. Затем меня забрали в этот город, и с тех пор я остаюсь рабом королевы Накари.


“Я не знаю, как я пережил все эти ужасные сцены сражений, жестокости и убийств”.


“Провидение наблюдало за тобой, дитя, - сказал Кейн, - сила, которая заботится о слабых женщинах и беспомощных детях; которая привела меня к тебе, несмотря на все препятствия, и которая еще выведет нас из этого места, если на то будет Божья воля”.


“Мой народ!” - воскликнула она внезапно, как человек, пробуждающийся ото сна. “что с ними?”


“Всем доброго здоровья и удачи, дитя, за исключением того, что они скорбели о тебе на протяжении долгих лет. Нет, старый сэр Хилдред страдает подагрой и так клянется этим, что временами я опасаюсь за его душу. И все же мне кажется, что вид тебя, маленькая Мэрилин, вылечил бы его.”


“И все же, капитан Кейн, - сказала девушка, - я не могу понять, почему вы пришли один”.


“Твои братья пошли бы со мной, дитя, но не было уверенности, что ты выживешь, и мне было жаль, что какой-то другой Таферал должен умереть в стране, далекой от доброй английской почвы. Я избавил страну от злого Таферала – это было бы справедливо, если бы я восстановил на его месте хорошую Таферал, если бы она все еще была жива – я, и только я ”.


В это объяснение верил сам Кейн. Он никогда не пытался анализировать свои мотивы и никогда не колебался, когда принимал решение. Хотя он всегда действовал импульсивно, он твердо верил, что всеми его действиями руководят холодные и логичные рассуждения. Он был человеком, рожденным не в свое время – странная смесь пуританина и бесцеремонности, с налетом древнего философа и более чем налетом язычника, хотя последнее утверждение несказанно потрясло бы его. Он был атавистом времен слепого рыцарства, странствующим рыцарем в мрачных одеждах фанатика. Голод в его душе гнал его все дальше и дальше, стремление исправить все ошибки, защитить все слабое, отомстить за все преступления против справедливости. Своенравный и неугомонный, как ветер, он был последователен только в одном отношении – он был верен своим идеалам справедливости. Таким был Соломон Кейн.


“Мэрилин”, - теперь он сказал ласково, взяв ее маленькие ручки в свои загрубевшие от меча пальцы, - “мне кажется, ты сильно изменилась за эти годы. Ты была румяной и пухленькой маленькой девочкой, когда я качал тебя на коленях в старой Англии. Сейчас ты кажешься осунувшейся и бледнолицей, хотя ты прекрасна, как нимфы из языческих книг. В твоих глазах бродят призраки, дитя – они злоупотребляют тобой здесь?”


Она откинулась на спинку дивана, и кровь медленно отхлынула от ее и без того бледного лица, пока она не стала смертельно бледной. Кейн испуганно склонился над ней. Ее голос перешел в шепот.


“Не спрашивай меня. Есть поступки, которые лучше спрятать во тьме ночи и забвения. Есть зрелища, которые поражают взор и навсегда оставляют свой жгучий след в мозгу. Стены древних городов, на которые не обращали внимания люди, созерцали сцены, о которых нельзя говорить даже шепотом ”.


Она устало закрыла глаза, и обеспокоенный, мрачный взгляд Кейна бессознательно проследил за тонкими голубыми линиями ее вен, выделяющимися на фоне неестественной белизны кожи.


“Здесь какая-то демоническая штука”, - пробормотал он. “Тайна –”


“Да, ” пробормотала девушка, - тайна, которая была древней, когда Египет был молод! И безымянное зло, более древнее, чем темный Вавилон, – оно зародилось в ужасных черных городах, когда мир был молодым и странным ”.


Кейн обеспокоенно нахмурился. При странных словах девушки он почувствовал жуткий ползучий страх на задворках своего мозга, как будто смутные расовые воспоминания зашевелились в безднах глубиной в целую вечность, вызывая в воображении мрачные хаотические видения, призрачные и кошмарные.


Внезапно Мэрилин выпрямилась, ее глаза расширились от страха. Кейн услышал, как где-то открылась дверь.


“Накари!” настойчиво прошептала девушка. “Свифт! Она не должна найти тебя здесь! Прячься быстро, и” – когда Кейн повернулся, – “Молчи, что бы ни случилось!”


Она откинулась на спинку дивана, притворяясь спящей, когда Кейн пересек комнату и спрятался за несколькими гобеленами, которые, вися на стене, скрывали нишу, в которой, возможно, когда-то стояла какая-то статуя.


Едва он это сделал, как единственная дверь комнаты открылась, и в ней возникла странная фигура варвара. Накари, королева Негари, пришла к своей рабыне.


Чернокожая женщина была одета так же, как тогда, когда он увидел ее на троне, и цветные браслеты на руках и ножках звякнули, когда она закрыла за собой дверь и вошла в комнату. Она двигалась с легкой извилистостью леопардихи, и невольно наблюдатель пришел в восхищение от ее гибкой красоты. Но в то же время дрожь отвращения сотрясла его, потому что в ее глазах светилось живое и притягательное зло, более древнее, чем мир.


“Лилит!” - подумал Кейн. “Она прекрасна и ужасна, как Чистилище. Она Лилит – та отвратительная, но прекрасная женщина из древней легенды”.


Накари остановилась у кушетки, мгновение постояла, глядя сверху вниз на свою пленницу, затем с загадочной улыбкой наклонилась и встряхнула ее. Мэрилин открыла глаза, села, затем соскользнула с дивана и опустилась на колени перед своей чернокожей госпожой – действие, которое заставило Кейна выругаться себе под нос. Королева рассмеялась и, усевшись на кушетку, жестом велела девушке подняться, а затем обняла ее за талию и посадила к себе на колени. Кейн озадаченно наблюдал, как Накари лениво, забавляясь, ласкает белую девушку. Возможно, это была привязанность, но Кейну это больше напоминало насытившегося леопарда, дразнящего свою жертву. Во всем этом чувствовалась насмешка и нарочитая жестокость.


“Ты очень нежная и хорошенькая, Мара”, - лениво пробормотал Накари, “намного красивее, чем чернокожие девушки, которые прислуживают мне. Приближается время, малышка, твоей свадьбы. И более прекрасную невесту никогда не поднимали по Черной лестнице ”.


Мэрилин начала дрожать, и Кейн подумал, что она вот-вот упадет в обморок. Глаза Накари странно поблескивали под опущенными веками с длинными ресницами, а ее полные красные губы изогнулись в слабой дразнящей улыбке. Каждое ее действие, казалось, таило в себе какой-то зловещий смысл. Кейн начал сильно потеть.


“Мара”, - сказала черная королева, - “ты почитаема выше всех других девушек, но ты недовольна. Подумай, как девушки Негари будут завидовать тебе, Мара, когда жрецы споют брачную песню и Луна Черепов выглянет из-за черного гребня Башни Смерти. Подумай, маленькая невеста Хозяина, сколько девушек отдали свои жизни, чтобы стать его невестой!”


И Накари рассмеялась в своей отвратительной музыкальной манере, как над редкой шуткой. А затем внезапно она резко остановилась. Ее глаза сузились до щелочек, когда она обвела взглядом комнату, и все ее тело напряглось. Ее рука потянулась к поясу и вытащила длинный тонкий кинжал. Кейн прицелился вдоль ствола своего пистолета, держа палец на спусковом крючке. Только естественное нежелание стрелять в женщину удержало его от того, чтобы послать смерть в черное сердце Накари, поскольку он верил, что она собиралась убить девушку.


Затем гибким кошачьим движением она оттолкнула девочку от своих колен и прыгнула обратно через комнату, ее глаза с пылающей интенсивностью были устремлены на гобелен, за которым стоял Кейн. Неужели эти зоркие глаза обнаружили его? Он быстро учился.


“Кто там?” - яростно отчеканила она. “Кто прячется за этими занавесями? Я вас не вижу и не слышу, но я знаю, что там кто-то есть!”


Кейн хранил молчание. Инстинкт дикого зверя предал Накари, и он не знал, какому курсу следовать. Его следующие действия зависели от королевы.


“Mara!” Голос Накари хлестнул, как кнут: “Кто стоит за этими повешениями? Ответь мне! Хочешь, я снова дам тебе попробовать кнут?”


Девушка, казалось, не могла говорить. Она съежилась там, где упала, ее прекрасные глаза были полны ужаса. Накари, не отводя пылающего взгляда, свободной рукой потянулась за спину и ухватилась за шнур, свисающий со стены. Она злобно дернула. Кейн почувствовал, как гобелены откинулись по обе стороны от него, и он оказался обнаженным.


На мгновение перед глазами предстала странная картина – изможденный белый мужчина в окровавленных, изодранных одеждах, в правой руке он сжимает длинный пистолет, через комнату проходит черная королева в своем дикарском наряде, одна рука все еще поднята к шнуру, другая держит кинжал перед собой, белая девушка съежилась на полу.


Затем Кейн заговорил: “Молчи, Накари, или ты умрешь!”


Королева, казалось, оцепенела и потеряла дар речи от внезапного появления. Кейн вышел из-за гобеленов и медленно приблизился к ней.


“Ты!” она наконец обрела голос. “Ты, должно быть, тот, о ком говорили гвардейцы! В Негари нет двух других белых мужчин! Они сказали, что ты разбился насмерть! Как же тогда ...


“Молчать!” Голос Кейна резко прервал ее изумленный лепет; он знал, что пистолет ничего для нее не значил, но она почувствовала угрозу длинного лезвия в его левой руке. “Мэрилин”, - все еще бессознательно говоря на языке речных племен, “ сними веревки с занавесей и свяжи ее–”


Теперь он был примерно в середине зала. Лицо Накари утратило большую часть своего беспомощного замешательства, и в ее пылающих глазах появился лукавый блеск. Она намеренно уронила свой кинжал в знак капитуляции, затем внезапно ее руки взлетели высоко над головой и ухватились за другой толстый шнур. Кейн услышал крик Мэрилин, но прежде чем он смог сделать еще один шаг, прежде чем он смог нажать на курок или даже подумать, пол провалился у него под ногами, и он полетел вниз, в бездонную черноту. Он пролетел недалеко и приземлился на ноги; но сила падения отбросила его на колени, и даже когда он падал, почувствовав чье-то присутствие в темноте рядом с собой, что-то ударило его по черепу, и он провалился в еще более черную бездну беспамятства.


IV МЕЧТЫ Об ИМПЕРИИ


“Ибо Риму было дано править миром


И от этого мало радости –


Но мы, мы будем наслаждаться миром,


Весь огромный мир - игрушка”.


ЧЕСТЕРТОН


Кейн медленно возвращался из тусклых миров, куда его швырнула дубинка невидимого противника. Что-то препятствовало движению его рук, и раздался металлический лязг, когда он попытался поднять их к своей ноющей, пульсирующей голове.


Он лежал в полной темноте, но не мог определить, было ли это отсутствием света, или он все еще был ослеплен ударом. Он ошеломленно собрал свои разбросанные мысли и понял, что лежит на влажном каменном полу, скованный за запястья и лодыжки тяжелыми железными цепями, которые были грубыми и ржавыми на ощупь.


Сколько он так пролежал, он так и не узнал. Тишину нарушали только стук пульса в его собственной ноющей голове и беготня и трескотня крыс. Наконец в темноте возникло красное зарево и разрослось перед его глазами. В обрамлении ужасающего сияния возникло зловещее и сардоническое лицо Накари. Кейн тряхнул головой, пытаясь избавиться от иллюзии. Но свет разгорался, и когда его глаза привыкли к нему, он увидел, что он исходит от факела, который держала в руке королева.


Теперь при свете он увидел, что лежит в маленькой сырой камере, стены, потолок и пол которой были каменными. Тяжелые цепи, удерживавшие его в плену, были прикреплены к металлическим кольцам, глубоко вделанным в стену. Там была только одна дверь, которая, по-видимому, была из бронзы.


Накари установила факел в нише возле двери и, выйдя вперед, встала над своим пленником, глядя на него сверху вниз скорее задумчиво, чем насмешливо.


“Ты тот, кто сражался с людьми на утесе”. Замечание было скорее утверждением, чем вопросом. “Они сказали, что ты упал в пропасть – они солгали? Ты подкупил их, чтобы они солгали?" Или как ты сбежал? Ты волшебник и долетел ли ты до дна пропасти, а затем прилетел в мой дворец? Говори!”


Кейн хранил молчание. Накари выругался.


“Говори, или я вырву тебе глаза! Я отрежу тебе пальцы и сожгу ступни!”


Она злобно пнула его, но Кейн лежал тихо, его глубокие мрачные глаза буравили ее лицо, пока дикий блеск не исчез из ее глаз, сменившись жадным интересом и удивлением.


Она села на каменную скамью, положив локти на колени и подперев подбородок руками.


“Я никогда раньше не видела белого человека”, - сказала она. “Неужели все белые мужчины такие, как ты? Ба! Этого не может быть! Большинство мужчин - дураки, черные или белые. Я знаю, что большинство чернокожих - дураки, а белые люди не боги, как говорят речные племена – они всего лишь люди. Я, знающий все древние тайны, говорю, что они всего лишь люди.


“Но у белых людей тоже есть странные тайны, они говорят мне – странники из речных племен и Мара. У них есть боевые дубинки, которые издают звук, подобный грому, и убивают издалека – та штука, которую ты держал в правой руке, была одной из таких дубинок?”


Кейн позволил себе мрачную улыбку.


“Накари, если ты знаешь все тайны, как я могу рассказать тебе то, чего ты еще не знаешь?”


“Какие глубокие, холодные и странные у тебя глаза!” - сказала королева, как будто он ничего не говорил. “Как странен весь твой облик – и у тебя осанка короля!" Ты не боишься меня – я никогда не встречала человека, который не любил бы и не боялся меня. Ты бы никогда не боялся меня, но ты мог бы научиться любить меня. Посмотри на меня, белый человек – разве я не прекрасна?”


“Ты прекрасна”, - ответил Кейн.


Накари улыбнулся, а затем нахмурился. “То, как ты это говоришь, не комплимент. Ты ненавидишь меня, не так ли?”


“Как человек ненавидит змею”, - прямо ответил Кейн.


Глаза Накари вспыхнули почти безумной яростью. Ее руки сжались так, что длинные ногти впились в ладони; затем гнев угас так же быстро, как и возник.


“У тебя сердце короля, ” спокойно сказала она, “ иначе ты бы боялся меня. Ты король в своей стране?”


“Я всего лишь безземельный странник”.


“Ты мог бы быть здесь королем”, - медленно произнес Накари.


Кейн мрачно рассмеялся. “Ты предлагаешь мне мою жизнь?”


“Я предлагаю тебе нечто большее!” Глаза Кейна сузились, когда королева наклонилась к нему, дрожа от сдерживаемого возбуждения. “Белый человек, чего ты хочешь больше всего на свете?”


“Взять белую девушку, которую ты называешь Марой, и уйти”.


Накари откинулся назад с нетерпеливым восклицанием.


“Ты не можешь получить ее; она - обещанная невеста Мастера. Даже я не смог бы спасти ее, даже если бы захотел. Забудь ее. Я помогу тебе забыть ее. Послушай, белый человек, послушай слова Накари, королевы Негари! Ты говоришь, что ты безземельный человек – я сделаю тебя королем! Я отдам тебе весь мир в качестве игрушки!


“Нет, нет! Молчи, пока я не закончу”, - поспешно продолжала она, ее слова от нетерпения перекрывали друг друга. Ее глаза сверкали, все тело дрожало от динамичной интенсивности. “Я разговаривал с путешественниками, с пленниками и рабами, людьми из далеких стран. Я знаю, что эта страна гор, рек и джунглей - это еще не весь мир. Есть далекие народы и города, а также короли и королевы, которых нужно сокрушить.


“Негари угасает, ее могущество рушится, но сильный человек рядом с ее королевой мог бы восстановить его снова – мог бы восстановить всю ее исчезающую славу. Послушай, белый человек! Сядь рядом со мной на трон Негари! Пошли издалека к своему народу за громовыми дубинами, чтобы вооружить моих воинов! Мой народ по-прежнему правит Центральной Африкой; вместе мы объединим покоренные племена – вернем те дни, когда царство древнего Негари простиралось от моря до моря! Мы подчиним себе все племена реки, равнины и морского побережья, и вместо того, чтобы убивать их всех, мы создадим из них одну могучую армию! И тогда, когда вся Африка будет у нас под пятой, мы набросимся на мир, как голодный лев, чтобы терзать, терзать и уничтожать!”


У Соломона закружилась голова. Возможно, дело было в неистовом притягательном характере этой женщины, динамичной силе, которую она вкладывала в свои пламенные слова, но в данный момент ее дикий план вовсе не казался диким и невыполнимым. Мрачные и хаотичные видения вспыхнули в мозгу пуританина – Европа, раздираемая гражданской и религиозной враждой, разделенная против самой себя, преданная своими правителями, пошатнувшаяся – да, Европа сейчас в отчаянном положении и может оказаться легкой жертвой какой-нибудь сильной дикой расы завоевателей. Какой мужчина может правдиво сказать, что в его сердце не таится стремление к власти и завоеваниям? На мгновение дьявол жестоко искушал Соломона Кейна; затем перед его мысленным взором возникло задумчивое печальное лицо Мэрилин Таферал, и Соломон выругался.


“Прочь отсюда, дочь сатаны! Убирайся! Неужели я лесной зверь, чтобы вести твоих черных дьяволов против моей собственной расы? Нет, ни один зверь никогда не делал этого. Убирайся! Если ты хочешь моей дружбы, освободи меня и позволь мне уйти с девушкой ”.


Накари вскочила, как тигровая кошка, на ноги, ее глаза теперь пылали страстной яростью. В ее руке сверкнул кинжал, и она подняла его высоко над грудью Кейна с кошачьим воплем ненависти. Мгновение она парила над ним, как тень смерти; затем ее рука опустилась, и она рассмеялась.


“Свобода? Она обретет свою свободу, когда Луна Черепов косится на черный алтарь. Что касается тебя, ты будешь гнить в этой темнице. Ты глупец; величайшая королева Африки предложила тебе свою любовь и мировую империю – а ты поносишь ее! Возможно, ты любишь белую девушку? До Луны Черепов она моя, и я оставляю вас подумать вот о чем: она должна быть наказана так, как я наказывал ее раньше – подвешена за запястья, обнаженной, и выпорота до потери сознания!”


Накари рассмеялась, когда Кейн яростно разорвал свои кандалы. Она подошла к двери, открыла ее, затем заколебалась и обернулась, чтобы сказать еще что-нибудь.


“Это отвратительное место, белый человек, и, может быть, ты ненавидишь меня еще больше за то, что я приковал тебя здесь. Может быть, в прекрасном тронном зале Накари, где перед вами расстилаются богатство и роскошь, вы будете смотреть на нее с большей благосклонностью. Очень скоро я пришлю за тобой, но сначала я оставлю тебя здесь ненадолго, чтобы ты поразмыслил. Помни – люби Накари, и царство мира твое; ненавидь ее – эта камера - твое царство ”.


Бронзовая дверь угрюмо лязгнула, но еще более ненавистным для заключенного англичанина был ядовитый серебристый смех Накари.


В темноте время тянулось медленно. Спустя, как показалось, долгое время, дверь снова открылась, на этот раз, чтобы впустить огромного негра, который принес еду и что-то вроде разбавленного вина. Кейн жадно ел и пил, а потом заснул. Напряжение последних нескольких дней сильно измотало его, умственно и физически, но, проснувшись, он чувствовал себя свежим и сильным.


Снова открылась дверь, и вошли два огромных черных воина. В свете факелов, которые они несли, Кейн увидел, что это были гиганты, одетые в набедренные повязки и головные уборы со страусиными перьями, а в руках у них были длинные копья.


“Накари хочет, чтобы ты пришел к ней, белый человек”, - вот и все, что они сказали, снимая с него кандалы. Он поднялся, ликуя даже от краткой свободы, его острый мозг яростно работал в поисках способа побега.


Очевидно, слава о его доблести распространилась, поскольку два воина проявили к нему большое уважение. Они жестом приказали ему идти впереди них и осторожно двинулись за ним, вонзая острия своих копий ему в спину. Хотя их было двое против одного, и он был безоружен, они не хотели рисковать. Взгляды, которые они направили на него, были полны благоговения и подозрительности, и Кейн решил, что Накари сказала правду, когда сказала, что он был первым белым человеком, пришедшим в Негари.


Они шли по длинному темному коридору, его похитители направляли его легкими ударами копий, вверх по узкой винтовой лестнице, по другому проходу, еще по одной лестнице, а затем они вышли в обширный лабиринт гигантских колонн, в который Кейн попал впервые. Когда они шли по этому огромному залу, взгляд Кейна внезапно упал на странную и фантастическую картину, нарисованную на стене перед ним. Его сердце внезапно подпрыгнуло, когда он узнал ее. Это было на некотором расстоянии от него, и он незаметно продвигался к стене, пока он и его охранники не подошли к ней совсем близко. Теперь он был почти поравнялся с картиной и мог даже разглядеть отметину, оставленную на ней его кинжалом.


Воины, следовавшие за Кейном, были поражены, услышав, как он внезапно ахнул, как человек, пораженный копьем. Он пошатнулся на ходу и начал хвататься за воздух в поисках опоры. Они с сомнением посмотрели друг на друга и ткнули его, но он закричал, как умирающий, и медленно осел на пол, где и лежал в странной неестественной позе, одна нога подогнута под него, а одна рука наполовину поддерживает его обвисшее тело. Чернокожие со страхом смотрели на него. По всей видимости, он умирал, но на нем не было никаких ран. Они угрожали ему своими копьями , но он не обращал на это внимания. Затем они неуверенно опустили оружие, и один из них склонился над ним.


Затем это произошло. В тот момент, когда черный наклонился вперед, Кейн выпрямился, как выпущенная стальная пружина. Его правый кулак, следуя его движению, со свистом описал полукруг от бедра и обрушился на челюсть черного гиганта. Нанесенный со всей силой руки и плеча, подталкиваемый мощными ногами, когда Кейн выпрямился, удар был подобен удару из рогатки. Негр рухнул на пол, потеряв сознание, прежде чем его колени подогнулись.


Другой воин с ревом бросился вперед, но даже когда его жертва упала, Кейн увернулся, и его лихорадочная рука нашла секретную пружину в картине и нажала. Все произошло за долю секунды. Каким бы быстрым ни был воин, Кейн был еще проворнее, поскольку двигался со скоростью голодного волка. На мгновение падающее тело бесчувственного блэка помешало удару другого воина, и в это мгновение Кейн почувствовал, как потайная дверь поддалась. Краем глаза он увидел длинный отблеск стали, нацелившийся ему в сердце. Он извернулся и бросился на дверь, исчезая в ней, как раз в тот момент, когда колющее копье рассекло кожу на его плече.


Ошеломленному и сбитому с толку воину, который стоял с оружием, занесенным для нового удара, показалось, что белый человек просто исчез за сплошной стеной, потому что его взгляду предстала лишь фантастическая картина, и это не помогло его усилиям.


V “В течение ТЫСЯЧИ ЛЕТ –”


“Слепые боги ревут, бредят и мечтают


Из всех городов под водой”.


ЧЕСТЕРТОН


Кейн захлопнул за собой потайную дверь, нажал на пружину и на мгновение прислонился к ней, напрягшись каждым мускулом, ожидая, что она выдержит натиск орды копейщиков. Но ничего подобного не материализовалось. Он некоторое время слышал, как черный воин возится снаружи; затем этот звук тоже прекратился. Казалось невозможным, что эти люди прожили в этом дворце так долго, не обнаружив потайных дверей и проходов, но Кейну пришло в голову именно такое заключение.


Наконец он решил, что на какое-то время ему ничто не угрожает, и, повернувшись, зашагал по длинному узкому коридору с его вековой пылью и тусклым серым светом. Он чувствовал себя сбитым с толку и разъяренным, хотя и был свободен от оков Накари. Он понятия не имел, как долго пробыл во дворце; казалось, прошла вечность. Должно быть, сейчас день, потому что во внешних залах было светло, и он не видел никаких факелов после того, как они покинули подземелья. Он подумал, исполнила ли Накари свою угрозу отомстить беспомощной девушке, и страстно выругался. На данный момент свободен, да; но безоружен, и за ним охотятся в этом адском дворце, как за крысой. Чем он мог помочь себе или Мэрилин? Но его уверенность никогда не колебалась. Он был прав, и каким-то образом это проявилось бы.


Внезапно от главного прохода ответвилась узкая лестница, и он поднялся по ней, свет становился все ярче и ярче, пока он не оказался в полном блеске африканского солнца. Лестница заканчивалась чем-то вроде небольшой площадки, прямо перед которой было крошечное окошко с тяжелыми решетками. Через него он увидел голубое небо, отливавшее золотом от яркого солнечного света. Зрелище подействовало на него как вино, и он глубоко вдохнул свежий, незапятнанный воздух, вдыхая глубоко, как будто хотел очистить свои легкие от ауры пыли и обветшалого величия, через которые он проходил.


Он смотрел на странный и причудливый пейзаж. Далеко справа и слева возвышались огромные черные утесы, а под ними возвышались каменные замки и башни странной архитектуры – как будто гиганты с какой-то другой планеты воздвигли их в диком и хаотичном разгуле творения. Эти здания прочно примыкали к скалам, и Кейн знал, что дворец Накари также должен быть встроен в стену скалы позади него. Казалось, что он находился перед этим дворцом в подобии минарета, построенного на внешней стене. Но в нем было только одно окно, и его обзор был ограничен. Далеко внизу по извилистым и узким улочкам этого странного города туда-сюда сновали стаи чернокожих людей, которые наблюдателю сверху казались черными муравьями. На востоке, севере и юге скалы образовывали естественный бастион; только на западе была возведена стена.


Солнце клонилось к западу. Кейн неохотно отвернулся от зарешеченного окна и снова спустился по лестнице. Он снова бесцельно и беспланово шагал по узкому серому коридору, казалось, мили и мили. Он спускался все ниже и ниже в проходы, которые находились под проходами. Свет стал тусклее, и на стенах появилась влажная слизь. Затем Кейн остановился, услышав слабый звук из-за стены, остановивший его. Что это было? Слабый скрежет – скрежет цепей.


Кейн наклонился ближе к стене, и в полумраке его рука нащупала ржавую пружину. Он осторожно потянул за нее и вскоре почувствовал, как потайная дверь, на которую она указывала, открылась внутрь. Он осторожно выглянул наружу.


Он смотрел в камеру, двойную той, в которой он был заключен. Тлеющий факел был воткнут в нишу в стене, и в его зловещем и мерцающем свете он разглядел фигуру на полу, со скованными запястьями и лодыжками, как был скован он сам. Мужчина; сначала Кейн принял его за негра, но второй взгляд заставил его усомниться. Волосы были слишком прямыми, черты лица слишком правильными. Негроид, да, но какая-то чужеродная кровь в его жилах заострила эти черты и придала этому человеку высокий великолепный лоб и те жесткие живые глаза, которые так пристально смотрели на Кейна. Кожа была темной, но не черной.


Мужчина говорил на незнакомом диалекте, который был странно отчетливым и четким в отличие от гортанного жаргона чернокожих людей, с которыми Кейн был знаком. Англичанин заговорил по-английски, а затем на языке речных племен.


“Ты, вошедший через древнюю дверь”, - сказал другой на последнем диалекте, - “кто ты? Ты не черный человек – сначала я думал, что ты принадлежишь к Древней расе, но теперь я вижу, что ты не такой, как они. Откуда ты?”


“Я Соломон Кейн, - сказал пуританин, - пленник в этом городе дьявола. Я пришел издалека, из-за синего соленого моря”.


Глаза мужчины загорелись при этом слове.


“Море! Древнее и вечное! Море, которого я никогда не видел, но которое хранило славу моих предков! Скажи мне, незнакомец, проплывал ли ты, как они, по груди огромного синего чудовища и видели ли твои глаза золотые шпили Атлантиды и багровые стены Му?”


“По правде говоря, ” неуверенно ответил Соломон, “ я плавал по морям, даже в Индостан и Китай, но о странах, которые вы упоминаете, я ничего не знаю”.


“Нет, ” вздохнул другой, “ я мечтаю – я мечтаю. Тень великой ночи уже ложится на мой мозг, и мои слова блуждают. Незнакомец, были времена, когда эти холодные стены и пол, казалось, растворялись в зеленых вздымающихся глубинах, и моя душа наполнялась глубоким гулом вечного моря. Я, который никогда не видел моря!”


Кейн невольно вздрогнул. Несомненно, этот человек был сумасшедшим. Внезапно другой человек протянул высохшую руку, похожую на коготь, и схватил его за руку, несмотря на мешающую цепь.


“Ты, чья кожа так странно бела! Ты видел Накари, женщину-дьявола, которая правит этим разрушающимся городом?”


“Я видел ее, ” мрачно сказал Кейн, - и теперь я убегаю, как загнанная крыса, от ее убийц”.


“Ты ненавидишь ее!” - воскликнул другой. “Ха, я знаю! Ты ищешь Мару, белую девушку, которая является ее рабыней?”


“Да”.


“Послушай, белый человек”, - закованный говорил со странной торжественностью, “Я умираю. Дыба Накари сделала свое дело. Я умираю, и со мной умирает тень славы, которая была у моего народа. Ибо я последний из своей расы. Во всем мире нет никого, подобного мне. Прислушайтесь теперь к голосу вымирающей расы ”.


И Кейн, склонившись там, в мерцающем полумраке камеры, услышал самую странную историю, которую когда-либо слышал человек, донесенную из тумана тусклых предрассветных веков устами бреда. Ясные и отчетливые слова срывались с губ умирающего, и Кейн попеременно то горел, то застывал, когда перед ним проносились одна за другой гигантские перспективы времени и пространства.


“Давние эпохи назад – века, много веков назад – империя моей расы гордо возвышалась над волнами. Это было так давно, что ни один человек не помнит предка, который помнил это. В великой стране на западе выросли наши города. Наши золотые шпили раскалывали звезды; наши галеры с пурпурными носами рассекали волны по всему миру, разграбляя закат ради его сокровищ, а восход - ради его богатств. Наши легионы устремились вперед на север и на юг, на запад и восток, и никто не мог устоять перед ними. Наши города опоясали мир; мы разослали наши колонии по всем землям, чтобы покорить всех дикарей, красных, белых или черных, и поработить их. Они трудились на нас в шахтах и на веслах галеры. По всему миру безраздельно властвовали коричневые люди Атлантиды. Мы были морским народом и исследовали глубины всех океанов. Нам были известны тайны суши, моря и неба. Мы читали по звездам и были мудры. Сыны моря, мы превозносили его над всеми остальными.


“Мы поклонялись Валке и Хотаху, Хонен и Голгору. Многие девственницы, много сильных юношей умерли на своих алтарях, и дым от святилищ затмил солнце. Затем море поднялось и встряхнулось. Он с грохотом вырвался из своей бездны, и троны мира рухнули перед ним! Из глубин поднялись новые земли, а Атлантиду и Му поглотил залив. Зеленое море с ревом обрушивалось на храмы и замки, а морские водоросли покрывали коркой золотые шпили и топазовые башни. Империя Атлантиды исчезла и была забыта, погрузившись в вечную пропасть времени и забвения. Подобным образом погибли города-колонии на варварских землях, отрезанные от своего материнского королевства. Черные дикари и белые дикари восстали, жгли и разрушали, пока во всем мире не остался только город-колония Негари как символ утраченной империи.


“Здесь мои предки правили как короли, а предки Накари – кошки! – преклонили перед ними колено рабства. Прошли годы, растянувшиеся в столетия. Империя Негари пришла в упадок. Племя за племенем восставали и сбрасывали цепи, оттесняя войска от моря, пока, наконец, сыны Атлантиды полностью не уступили и не отступили в сам город – последний оплот расы. Больше нет завоевателей, окруженных свирепыми племенами, и все же они тысячу лет держали эти племена в страхе. Негари была непобедима снаружи; ее стены держались крепко; но внутри действовали злые силы.


“Сыны Атлантиды привели с собой в город своих чернокожих рабов. Правителями были воины, ученые, священники, ремесленники; они не выполняли черную работу. В этом они зависели от рабов. Этих рабов было больше, чем хозяев. И их становилось все больше, в то время как коричневые люди сокращались.


“Они смешивались друг с другом все больше и больше по мере вырождения расы, пока, наконец, только жречество не было свободно от примеси черной крови. На троне Негари восседали правители, которые были почти чистокровными неграми, и это позволяло все большему количеству диких соплеменников проникать в город под видом слуг, наемников и друзей.


“Затем настал день, когда эти свирепые рабы восстали и убили всех, в ком была хоть капля коричневой крови, за исключением священников и их семей. Их они заключили в тюрьму как "людей фетиша". Тысячу лет в Негари правили чернокожие люди, их королями руководили плененные коричневые священники, которые, хотя и были пленниками, все же были хозяевами королей ”.


Кейн слушал зачарованно. Для его богатого воображением ума эта история горела и жила странным огнем из космического времени и пространства.


“После того, как все сыны Атлантиды, за исключением жрецов, были мертвы, на оскверненном троне древнего Негари воссел великий черный король. Он был тигром, а его воины были подобны леопардам. Они называли себя Негари, надругавшись даже над именем своих бывших хозяев, и никто не мог устоять перед ними. Они пронеслись по земле от моря до моря, и дым разрушения погасил звезды. Великая река стала красной, и черные лорды Негари перешагнули через трупы своих черных врагов. Затем великий король умер, и черная империя рухнула, так же, как рухнуло коричневое королевство Негари. Они были искусны в войне – мертвые сыны Атлантиды, их хозяева, обучили их способам ведения боя, и против диких племен они были непобедимы. Но они научились только способам ведения войны, а империю раздирали гражданские беспорядки. Убийства и интриги преследовали с поличным во дворцах и на улицах, а границы империи все сужались и сужались. Все это время на троне восседали черные короли с красными, взбесившимися мозгами, а за занавесями, невидимые, но внушающие большой страх, коричневые священники руководили нацией, удерживая ее вместе, не давая ей окончательно погибнуть.


“Мы были пленниками в городе, потому что больше в мире некуда было идти, но мы двигались, как призраки, по тайным проходам в стенах и под землей, следили за интригами и творили тайную магию. Мы отстаивали дело королевской семьи – потомков этого похожего на тигра короля давних времен – вопреки всем главарям-заговорщикам, и мрачны истории, которые могли поведать эти безмолвные стены. Ибо эти чернокожие люди не такие, как другие негры. Скрытое безумие таится в мозгах каждого из них. Они так глубоко и так долго вкушали бойню и победы, что стали подобны людям-леопардам, вечно жаждущим крови. На своих бесчисленных жалких рабах они удовлетворяли все похоти и вожделения, пока не превратились в грязных и ужасных зверей, вечно ищущих каких-то новых ощущений, вечно утоляющих свою ужасную жажду крови.


“Подобно львам, они скрывались в этих скалах тысячу лет, чтобы броситься вперед и опустошить джунгли и речных людей, порабощая и уничтожая. Они все еще непобедимы извне, хотя их владения сократились до самых стен этого города, а их прежние великие завоевания и вторжения свелись к набегам за рабами.


“Но по мере того, как они угасали, угасали и их хозяева, коричневые жрецы. Один за другим они умирали, пока не остался только я. В прошлом столетии они тоже смешались со своими правителями и рабами, и теперь – о, черный позор на мне! – Я, последний сын Атлантиды, ношу в своих жилах заразу негритянской крови. Они умерли; я остался, творя магию и направляя черных королей, я последний коричневый человек Негари. Затем восстала женщина-дьявол, Накари”.


Кейн наклонился вперед с возросшим интересом. Новая жизнь хлынула в рассказ, поскольку он затронул его собственное время.


“Накари!” - имя было произнесено с шипением змеи; “рабыня и дочь рабыни! И все же она победила, когда пришел ее час и вся королевская семья погибла.


“И меня, последнего сына Атлантиды, меня она заключила в тюрьму и заковала в цепи. Она не боялась молчаливых коричневых жрецов, потому что была дочерью Спутника – одного из младших жрецов, чернокожих мужчин, которые выполняли черную работу коричневых мастеров – совершали меньшие жертвоприношения, гадали по печени птиц и змей и поддерживали священный огонь вечно горящим. Она многое знала о нас и наших обычаях, и в ней горели злые амбиции.


“Ребенком она танцевала в Марше Новолуния, а юной девушкой была одной из Звездных дев. Большая часть малых тайн была ей известна, и еще большему она научилась, шпионя за тайными обрядами жрецов, которые проводили скрытые ритуалы, которые были древними, когда земля была молодой. Ибо остатки Атлантиды тайно поддерживали древние культы Валки и Хотаха, Хонен и Голгора, давно забытые и не понятые этими черными людьми, чьи предки с криками умирали на своих алтарях. Единственная из всех черных Негари не боялась нас, и она не только свергла короля и воссела на трон, но и подчинила себе жрецов – черных сателлитов и немногих оставшихся коричневых мастеров. Все эти последние, кроме меня, погибли от кинжалов ее убийц или на ее дыбах. Она единственная из всех бесчисленных тысяч чернокожих, которые жили и умерли между этими стенами, догадалась о скрытых проходах и подземных коридорах, секретах, которые мы, жрецы, ревностно охраняли от людей в течение тысячи лет.


“Ha! Ha! Слепые, черные дураки! Провести вечность в этом городе, но так и не узнать о его секретах! Черные обезьяны – дураки! Даже низшие черные жрецы не знают о длинных серых коридорах, освещенных фосфоресцирующими потолками, по которым в прошлые века бесшумно скользили странные формы. Ибо наши предки построили Негари так же, как они построили Атлантиду, – в огромных масштабах и с неизвестным искусством. Мы строили не только для людей, но и для богов, которые незримо двигались среди нас. И какие глубокие тайны хранят эти древние стены!


“Пытка не смогла вырвать эти секреты из наших уст, но, закованные в кандалы в ее темницах, мы больше не ходили по нашим тайным коридорам. Годами там собиралась пыль, не тронутая человеческой ногой, в то время как мы, и, наконец, я один, лежали прикованные в этих грязных камерах. И среди храмов и темных, таинственных святилищ древности бродят мерзкие черные спутники, вознесенные Накари к славе, которая когда-то была моей – ибо я последний верховный жрец Атлантиды. Черным будет их судьба, а красным - их погибель! Валка и Голгор, потерянные и забытые боги, память о которых умрет вместе со мной, разрушьте их стены и повергните их в прах! Разбейте алтари их слепых языческих богов–”


Кейн понял, что этот человек блуждает в своих мыслях. Острый мозг, наконец, начал разрушаться.


“Скажи мне, ” сказал он, “ ты упоминал белую девушку, Мару. Что ты о ней знаешь?”


“Ее привезли в Негари много лет назад налетчики”, - ответил другой, - “всего через несколько лет после возвышения черной королевы, чьей рабыней она является. Я мало что о ней знаю, потому что вскоре после ее прибытия Накари отвернулась от меня – и годы, которые лежат между ними, были мрачными, черными годами, окрашенными пытками и агонией. Здесь я лежал, скованный своими цепями от побега, которые лежали в той двери, через которую ты вошел, – и за знание которых Накари растерзал меня на дыбах и подвесил над медленным огнем.”


Кейн содрогнулся. “Ты не знаешь, неужели они так плохо обращались с белой девушкой? Ее глаза затравлены, и она исхудала”.


“Она танцевала со Звездными девами по приказу Накари и наблюдала за кровавыми и ужасными обрядами Черного Храма. Она годами жила среди людей, для которых кровь дешевле воды, которые наслаждаются резней и отвратительными пытками, и то, что она видела, разъедало глаза и иссушало плоть сильных мужчин. Она видела, как жертвы Накуры умирали в ужасных мучениях, и это зрелище навсегда запечатлелось в мозгу смотрящего. Обряды атлантов, посредством которых чернокожие чтили своих грубых богов, и хотя суть этих обрядов утрачена с годами угасания, все же, даже когда их совершают черные обезьяны Накари, они не таковы, на что люди могут смотреть непоколебимо ”.


Кейн думал: “Прекрасный день для мира, когда эта Атлантида затонула, ибо, несомненно, она породила расу странного и неизвестного зла”. Вслух он сказал: “Кто этот Мастер, о котором говорила Накари, и что она имела в виду, называя Мару его невестой?”


“Накура – Накура. Череп зла, символ Смерти, которому они поклоняются. Что знают эти дикари о богах опоясанной морем Атлантиды?" Что знают они об ужасных и невидимых богах, которым их хозяева поклонялись с помощью величественных и таинственных обрядов? Они не понимают невидимой сущности, невидимого божества, которое правит воздухом и стихиями; они должны поклоняться материальному объекту, наделенному человеческим обликом. Накура был последним великим волшебником атлантической Негари. Он был коричневым отступником, который устроил заговор против своего собственного народа и помог восстанию черных зверей. При жизни они следовали за ним, а после смерти обожествили его. Высоко в Башне Смерти установлен его лишенный плоти череп, и на этом черепе держатся мозги всего народа Негари. Нет, мы, жители Атлантиды, поклонялись Смерти, но мы также поклонялись Жизни. Эти люди поклоняются только Смерти и называют себя Сынами Смерти. И череп Накуры был для них на протяжении тысячи лет символом их власти, свидетельством их величия ”.


“Вы хотите сказать, ” нетерпеливо прервал Кейн этот бред, “ что они принесут девушку в жертву своему богу?”


“На Луне Черепов она умрет на Черном алтаре”.


“Что, во имя всего святого, это за Луна Черепов?” Кейн страстно закричал.


“Полная луна. В полнолуние каждой луны, которую мы называем Луной Черепов, на Черном алтаре перед Башней Смерти умирает девственница, где столетия назад умирали девственницы в честь Голгора, бога Атлантиды. Теперь с фасада башни, в которой когда-то размещалась слава Голгора, смотрит череп волшебника-отступника, и люди верят, что его мозг все еще живет в нем, чтобы направлять звезду города. Ибо взгляни ты, чужеземец, когда полная луна воссияет над краем башни и пение жрецов умолкнет, тогда из черепа Накуры прогремит могучий голос, возвысившийся в древнем атлантийском песнопении, и чернокожие люди падут перед ним ниц.


“Но послушай, есть тайный путь, лестница, ведущая в скрытую нишу за черепом, и там притаился священник и поет. В былые времена этот пост занимал один из сынов Атлантиды, и по всем правам людей и богов сегодня он должен принадлежать мне. Ибо, хотя мы, сыны Атлантиды, втайне поклонялись нашим древним богам, черные люди не желали иметь ни одного из них, и, чтобы сохранить нашу власть, мы были преданы их мерзким богам, и мы пели и приносили жертвы тому, чью память мы прокляли.


“Но Накари открыла секрет, известный прежде только коричневым жрецам, и теперь один из ее черных Спутников поднимается по скрытой лестнице и бормочет странное и ужасное заклинание, которое для него, как и для тех, кто его слышит, является всего лишь бессмысленной тарабарщиной. Я, и только я, знаю его мрачный и устрашающий смысл ”.


Мозг Кейна лихорадочно работал, пытаясь сформулировать какой-нибудь план действий. Впервые за все время поисков девушки он почувствовал, что уперся в глухую стену. Этот дворец был лабиринтом, лабиринтом, в котором он не мог выбрать направление. Коридоры, казалось, тянулись без плана или цели, и как он мог найти Мэрилин, запертую, поскольку она, несомненно, находилась в одной из мириад комнат или камер? Или она уже перешла границу жизни или поддалась жестокой пытке-похоти Накари?


Он едва слышал бред и бормотание умирающего.


“Незнакомец, ты действительно жив или ты всего лишь один из призраков, которые преследовали меня в последнее время, крадущихся во тьме моей камеры?" Нет, ты из плоти и крови – но ты белый дикарь, как раса Накари - черные дикари – эоны назад, когда твои предки защищали свои пещеры от тигра и мамонта грубыми кремневыми копьями, золотые шпили моего народа раскалывали звезды! Они ушли и забыты, и мир превратился в пустошь варваров, белых и черных. Позволь мне тоже сойти за мечту, которая забыта в тумане веков –”


Кейн встал и прошелся по камере. Его пальцы сомкнулись, как стальные когти, на рукояти меча, и слепая красная волна ярости захлестнула его мозг. О Боже! чтобы заставить своих врагов предстать перед острым клинком, который у него отобрали, – встретиться лицом к лицу со всем городом, один человек против них всех –


Кейн прижал руки к вискам.


“Луна была почти полной, когда я видел ее в последний раз. Но я не знаю, как давно это было. Я не знаю, как долго я был в этом проклятом дворце, или как долго я пролежал в той темнице, куда бросил меня Накари. Время полнолуния, возможно, прошло, и – о милосердный Боже! – Возможно, Мэрилин уже мертва ”.


“Сегодня Луна Черепов”, - пробормотал другой. - “Я слышал, как один из моих тюремщиков говорил об этом”.


Кейн с бессознательной силой сжал плечо умирающего.


“Если ты ненавидишь Накари или любишь человечество, во имя Бога скажи мне, как спасти ребенка”.


“Любите человечество?” священник безумно расхохотался. “Какое отношение сын Атлантиды и священник забытого Голгора имеют к любви? Что такое смертные, как не пища для челюстей черных богов? Девушки более нежные, чем твоя Мара, умирали с криками под этими руками, и мое сердце было железным от их криков. И все же ненавидь, – странные глаза вспыхнули пугающим светом, – из ненависти я скажу тебе то, что ты хочешь знать!


“Отправляйся в Башню Смерти, когда взойдет луна. Убейте черного жреца, который прячется за черепом Накуры, а затем, когда пение молящихся внизу прекратится, и убийца в маске у Черного Алтаря поднимет жертвенный кинжал, произнесите громким голосом, чтобы люди могли понять, приказывая им освободить жертву и предложить вместо нее Накари, королеву Негари!


“Что касается остального, то после ты должен положиться на свое собственное мастерство, если освободишься”.


Кейн потряс его.


“Свифт! Скажи мне, как мне добраться до этой башни!”


“Возвращайся через дверь, из которой ты вышел”. Мужчина быстро погружался, его слова понизились до шепота. “Повернись налево и отойди на сто шагов. Поднимайтесь по лестнице, на которую пришли, так высоко, как она ведет. В коридоре, где он заканчивается, пройдите прямо еще сотню шагов, и когда вы дойдете до того, что кажется пустой стеной, ощупывайте ее, пока не найдете выступающую пружину. Нажмите на нее и войдите в дверь, которая откроется. Затем вы выйдете из дворца и окажетесь среди скал, на которых он построен, и в единственном из секретных коридоров, известных жителям Негари. Поверните направо и пройдите прямо по коридору пятьсот шагов. Там вы подойдете к лестнице, которая ведет к нише за черепом. Башня Смерти встроена в скалу и возвышается над ней. Там есть две лестницы ...


Внезапно голос затих. Кейн наклонился вперед и потряс мужчину, но тот внезапно с огромным усилием поднялся. Его глаза вспыхнули диким и неземным светом, и он широко раскинул скованные руки.


“Море!” - воскликнул он громким голосом. “Золотые шпили Атлантиды и солнце на глубоких синих водах! Я иду!”


И когда Кейн потянулся, чтобы снова уложить его, он откинулся назад мертвым.


VI РАЗДРОБЛЕНИЕ ЧЕРЕПА


“Мыслью ползучие руины,


Клянусь жизнью, бурлящей трясиной,


От разбитого сердца в груди всего мира,


И желание конца света”.


ЧЕСТЕРТОН


Кейн вытер холодный пот со своего бледного лба, спеша по темному коридору. За пределами этого ужасного дворца, должно быть, была ночь. Возможно, даже сейчас полная луна – мрачная Луна Черепов – поднимается над горизонтом. Он отошел на сотню шагов и наткнулся на лестницу, о которой упоминал умирающий священник. Он вскарабкался на нее и, войдя в коридор наверху, отмерил еще сотню шагов и остановился у того, что казалось стеной без дверей. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем его лихорадочные пальцы нащупали кусок выступающего металла. Раздался скрип ржавых петель, когда потайная дверь распахнулась, и Кейн заглянул в проход, более темный, чем тот, в котором он стоял.


Он вошел, и когда дверь за ним закрылась, он повернул направо и ощупью прошел пятьсот шагов. Там в коридоре было светлее; свет просачивался извне, и Кейн различил лестницу. Поднявшись по ней, он сделал несколько шагов, затем остановился, сбитый с толку. На какой-то площадке лестницы разделились на две, одна вела налево, другая направо. Кейн выругался. Он чувствовал, что не может позволить себе совершить ошибку – время было слишком дорого, – но откуда ему было знать, что приведет его к нише, где прятался священник?


Атлантиец собирался рассказать ему об этих лестницах, когда его охватил бред, предшествующий смерти, и Кейн страстно пожелал, чтобы он прожил еще несколько мгновений.


В любом случае, у него не было времени, чтобы терять его; правильно это или нет, он должен рискнуть. Он выбрал правую ступеньку и быстро взбежал по ней. Сейчас не было времени на осторожность. Он инстинктивно чувствовал, что время жертвоприношения близко. Он вошел в другой проход и по изменению каменной кладки понял, что снова вышел из скал и находится в каком–то здании - предположительно, в Башне Смерти. Он ожидал, что в любой момент наткнется на другую лестницу, и внезапно его ожидания оправдались – но вместо подъема она вела вниз. Откуда-то спереди Кейн услышал неясный ритмичный шепот, и холодная рука сжала его сердце. Пение молящихся перед Черным Алтарем!


Он опрометью бросился вперед, завернул за поворот в коридоре, поравнялся с дверью и заглянул в крошечное отверстие. Его сердце упало. Он выбрал не ту лестницу и забрел в какое-то другое здание, примыкающее к Башне Смерти.


Он увидел мрачную и ужасную сцену. На широком открытом пространстве перед огромной черной башней, шпиль которой возвышался над скалами позади нее, два длинных ряда черных танцоров раскачивались и корчились. Их голоса сливались в странное бессмысленное пение, и они не сходили с места. От колен и выше их тела раскачивались в фантастических ритмичных движениях, а факелы в их руках метались и вращались, заливая сцену зловещим колеблющимся красным светом. Позади них выстроилась огромная толпа людей, которые стояли молча. Танцующий свет факелов отражался в море сверкающих глаз и черных лиц. Перед танцующими возвышалась Башня Смерти, гигантски высокая, черная и ужасающая. Ни дверь, ни окно не открылись перед его лицом, но высоко на стене в чем-то вроде орнаментированной рамы злобно ухмылялся мрачный символ смерти и разложения. Череп Накуры! Его окружало слабое жутковатое свечение, каким-то образом освещенное изнутри башни, знал Кейн, и задавался вопросом, с помощью какого странного искусства жрецам удавалось так долго удерживать череп от разложения.


Но ни череп, ни башня не приковали к себе полный ужаса взгляд пуританина. Между сходящимися рядами вопящих, раскачивающихся прихожан возвышался огромный черный алтарь. На этом алтаре лежала тонкая белая фигура.


“Мэрилин!” - слово сорвалось с губ Кейна громким рыданием.


На мгновение он застыл, беспомощный, пораженный слепотой. Сейчас нет времени возвращаться по своим следам и искать нишу, где скрывался жрец-череп. Даже сейчас за шпилем башни виднелось слабое свечение, черным пятном выделявшееся на фоне неба. Взошла луна. Пение танцоров взлетело до неистовства звуков, и со стороны молчаливых зрителей позади них раздался зловещий низкий рокот барабанов. Ошеломленному разуму Кейна казалось, что он смотрит на какой-то красный разврат нижнего Ада. Какое ужасное поклонение прошлых эпох символизировали эти извращенные и дегенеративные обряды? Кейн знал, что эти чернокожие люди по-своему грубо копировали ритуалы своих бывших хозяев, и даже в своем отчаянии он находил время содрогнуться при мысли о том, какими, должно быть, были эти первоначальные обряды.


Теперь устрашающая фигура поднялась рядом с алтарем, где лежала безмолвная девушка. Высокий чернокожий мужчина, полностью обнаженный, если не считать отвратительной раскрашенной маски на лице и огромного головного убора из развевающихся перьев. Гул песнопения на мгновение стих, затем снова поднялся до более диких высот. Была ли это вибрация их песни, которая заставляла пол дрожать под ногами Кейна?


Кейн дрожащими пальцами начал отпирать засов на двери. Теперь ничего не оставалось, как выбежать голыми руками и умереть рядом с девушкой, которую он не смог спасти. Затем его взгляд был заблокирован гигантской фигурой, которая навалилась плечом на дверь. Огромный чернокожий мужчина, вождь, судя по осанке и одежде, лениво прислонился к стене, наблюдая за происходящим. Сердце Кейна сильно подпрыгнуло. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой! За поясом чернокожего был заткнут пистолет, который носил он сам! Он знал, что его оружие, должно быть, было поделено между его похитителями. Этот пистолет ничего не значил для вождя, но его, должно быть, покорила его странная форма, и он носил его так, как дикари носят бесполезные безделушки, или, возможно, он думал, что это что-то вроде боевой дубинки. Во всяком случае, так оно и было. И снова пол и здание, казалось, задрожали.


Кейн бесшумно втянул дверь внутрь и притаился в тени позади своей жертвы, как огромный задумчивый тигр. Его мозг работал быстро и сформулировал план действий. За поясом рядом с пистолетом был кинжал; чернокожий стоял к нему спиной, и он должен был нанести удар слева, чтобы добраться до сердца и быстро заставить его замолчать. Все это пронеслось в мозгу Соломона в мгновение ока, когда он присел.


Чернокожий человек не знал о присутствии своего врага, пока худая правая рука Кейна не метнулась через его плечо и не зажала ему рот, дернув его назад. В то же мгновение левая рука пуританина сорвала кинжал с пояса и одним отчаянным броском вонзила острое лезвие в цель. Черный пистолет беззвучно смялся, и в одно мгновение пистолет Кейна оказался в руке его владельца. Секундный осмотр показал, что он все еще заряжен и кремень на месте.


Никто не видел быстрого убийства. Те немногие, кто стоял у двери, все были обращены лицом к Черному алтарю, погруженные в разворачивающуюся там драму. Когда Кейн переступил через труп, пение танцоров резко прекратилось. В последовавшее мгновение тишины Кейн услышал, сквозь стук собственного пульса, как ночной ветер шелестит смертоносными перьями ужаса в маске у алтаря. Над шпилем сиял ободок луны.


Затем с высоты Башни Смерти низкий голос прогремел странным напевом. Возможно, черный священник, говоривший за черепом, не знал, что означают его слова, но Кейн верил, что он, по крайней мере, имитировал саму интонацию тех давно умерших коричневых послушников. Глубокий, мистический, звучный голос зазвучал, подобно бесконечному течению длинных приливов на широких белых пляжах.


Человек в маске у алтаря выпрямился во весь свой огромный рост и поднял длинный сверкающий клинок. Кейн узнал свой собственный меч, даже когда поднял пистолет и выстрелил – не в священника в маске, а прямо в череп, который сверкал на фоне башни! Ибо в одной ослепительной вспышке интуиции он вспомнил слова умирающего атлантийца: “Их мозги держатся на черепе Накуры!”


Одновременно с выстрелом из пистолета раздался сокрушительный треск; сухой череп разлетелся на тысячу кусочков и исчез, а за ним песнопение оборвалось коротким предсмертным воплем. Рапира выпала из руки священника в маске, и многие танцоры рухнули на землю, остальные резко остановились, завороженные. В гробовой тишине, которая воцарилась на мгновение, Кейн бросился к алтарю; затем начался настоящий Ад.


Вавилон звериных воплей вознесся к содрогающимся звездам. На протяжении веков только их вера в мертвого Накура удерживала вместе залитые кровью мозги черного Негари. Теперь их символ исчез, превратился в ничто у них на глазах. Для них это было так, как если бы небеса раскололись, упала луна и наступил конец света. Все красные видения, которые таились на задворках их разъеденных мозгов, ожили в ужасе, все скрытое безумие, которое было их наследием, поднялось, чтобы заявить о себе, и Кейн увидел, как целая нация превратилась в ревущих маньяков.


С криком и ревом они набросились друг на друга, мужчины и женщины, разрывая друг друга ногтями, пронзая копьями и кинжалами, избивая друг друга пылающими факелами, в то время как над всем этим раздавался рев обезумевших людей-зверей. Вооруженный пистолетом-дубинкой Кейн проложил себе путь через вздымающийся, корчащийся океан плоти к подножию алтарной лестницы. В него вонзались гвозди, его полосовали ножами, факелы опаляли его одежду, но он не обращал на это внимания.


Затем, когда он достиг алтаря, ужасная фигура отделилась от борющейся массы и бросилась на него. Накари, королева Негари, обезумевшая, как и любой из ее подданных, бросилась на белого человека с обнаженным кинжалом и ужасно горящими глазами.


“На этот раз тебе не сбежать, белый человек!” - кричала она, но прежде чем она добралась до него, огромный черный гигант, истекающий кровью и слепой из-за глубокой раны поперек глаза, перебежал ей дорогу и, пошатываясь, врезался в нее. Она закричала, как раненая кошка, и вонзила в него свой кинжал, а затем нащупывающие руки сомкнулись на ней. Слепой великан одним предсмертным усилием подкинул ее ввысь, и ее последний крик перекрыл шум битвы, когда Накари, последняя королева Негари, ударилась о камни алтаря и упала мертвой к ногам Кейна.


Кейн взбежал по черным ступеням, глубоко истоптанным ногами бесчисленных священников и жертв, и когда он подошел, фигура в маске, которая стояла, словно обратившись в камень, внезапно ожила. Он быстро наклонился, подхватил выроненный меч и яростно ткнул им в атакующего белого человека. Но динамичная быстрота Соломона Кейна была такой, с какой мало кто мог сравниться. Поворот и раскачка его стального тела - и он оказался внутри удара, и когда лезвие безвредно скользнуло между рукой и грудью, он опустил тяжелый пистолетный ствол среди развевающихся перьев, одним ударом разбив головной убор, маску и череп.


Затем, прежде чем повернуться к теряющей сознание девушке, которая лежала связанной на алтаре, он отбросил в сторону разбитый пистолет и выхватил свой украденный меч из онемевшей руки, которая все еще сжимала его, испытывая сильный трепет от вновь обретенной уверенности при знакомом прикосновении к рукояти.


Мэрилин лежала бледная и безмолвная, ее мертвенное лицо было слепо обращено к лунному свету, который спокойно освещал эту безумную сцену. Сначала Кейн подумал, что она мертва, но его ищущие пальцы обнаружили слабое трепетание пульса. Он разрезал ее путы и нежно поднял ее – только для того, чтобы снова уронить и закружиться, когда отвратительная окровавленная фигура безумца, прыгая и что-то бормоча, поднялась по ступенькам. Напоровшись на выставленный клинок Кейна, существо побежало и рухнуло обратно в красный водоворот внизу, по-звериному царапая когтями смертельную рану.


Затем алтарь под ногами Кейна закачался; внезапная дрожь бросила его на колени, и его полные ужаса глаза увидели, как Башня Смерти раскачивается взад и вперед. Происходил какой-то ужас природы, и этот факт пронзил крошащиеся мозги демонов, которые сражались и кричали внизу. В их вопли вошел новый элемент, и затем Башня Смерти далеко раскачалась с ужасным и устрашающим величием – оторвалась от раскачивающихся утесов и уступила дорогу грому рушащихся миров. Огромные камни и осколки каменной кладки посыпались дождем, принося смерть и разрушения сотням кричащих людей внизу. Один из этих камней разбился вдребезги на алтаре рядом с Кейном, осыпав его пылью.


“Землетрясение!” - выдохнул он, и, охваченный этим новым ужасом, он подхватил потерявшую сознание девушку и опрометью бросился вниз по трескающимся ступеням, рубя и пронзая путь сквозь багровые водовороты звериной человечности, которая все еще рвала и пожирала.


Остальное было красным кошмаром, в котором ошеломленный мозг Кейна отказывался записывать все его ужасы. Казалось, что в течение кричащих багровых столетий он шатался по узким извилистым улочкам, где ревущие, визжащие черные демоны сражались и умирали, среди титанических стен и черных колонн, которые вздымались к небу и рушились, превращаясь в руины вокруг него, в то время как земля вздымалась и дрожала под его нетвердыми ногами, а гром рушащихся башен наполнял мир.


Бормочущие демоны в человеческом обличье хватали и царапали его, чтобы исчезнуть перед его размахивающим мечом, а падающие камни оставляли на нем синяки и побои. Он пригнулся, покачиваясь, прикрывая девушку своим телом, насколько мог, защищая ее как от слепого камня, так и от еще более слепого человека. И наконец, когда, казалось, выносливость смертных достигла предела, он увидел, как перед ним вырисовывается огромная черная внешняя стена города, разорванная от земли до парапета и готовая рухнуть. Он бросился через расщелину и, собравшись с силами, совершил последний рывок. И едва он оказался вне досягаемости, как стена рухнула, падая внутрь, как огромная черная волна.


Ночной ветер дул ему в лицо, а позади него поднимался шум обреченного города, когда Кейн, пошатываясь, спускался с холма по тропинке, которая дрожала у него под ногами.


VII ВЕРА СОЛОМОНА


“Последний потерянный великан, даже Бог,


Восстал против всего мира”.


ЧЕСТЕРТОН


Рассвет прохладной белой рукой коснулся чела Соломона Кейна. Кошмары исчезли из его души, когда он глубоко вдохнул утренний ветер, дувший из джунглей далеко у него под ногами, – ветер, насыщенный мускусом разлагающейся растительности; и все же для него это было как дыхание жизни, ибо это были запахи чистого естественного распада уличных вещей, а не отвратительной ауры упадочной древности, которая таится в стенах городов, которым много веков – Кейн невольно содрогнулся.


Он склонился над спящей девушкой, которая лежала у его ног, устроившись как можно удобнее на нескольких мягких ветках дерева, которые он смог найти для ее постели. Теперь она открыла глаза и мгновение дико озиралась по сторонам; затем, когда ее взгляд встретился с лицом Соломона, освещенным одной из его редких улыбок, она негромко всхлипнула от благодарности и прильнула к нему.


“О, капитан Кейн! Неужели мы действительно сбежали из этого ужасного города?" Теперь все это кажется сном – после того, как ты провалился через потайную дверь в моей комнате, Накари позже отправилась в твою темницу – как она мне сказала – и вернулась в отвратительном настроении. Она сказала, что ты глупец, потому что она предложила тебе царство мира, а ты всего лишь оскорбил ее. Она кричала, бредила и ругалась как сумасшедшая и поклялась, что все же в одиночку построит великую империю Негари. Затем она набросилась на меня и оскорбила, сказав, что ты ценишь меня – рабыню – больше, чем королеву со всей ее славой. И, несмотря на мои мольбы, она положила меня к себе на колени и хлестала, пока я не потерял сознание.


“После я долгое время лежал без чувств и лишь смутно осознавал, что в Накари пришли люди и сказали, что ты сбежал; они сказали, что ты колдун, потому что ты исчез за сплошной стеной, как призрак. Но Накари убила людей, которые вывели тебя из камеры, и в течение нескольких часов она была похожа на дикого зверя.


“Как долго я лежал так, я не знаю. В этих ужасных комнатах и коридорах, куда никогда не проникал естественный солнечный свет, теряешь всякое представление о времени. Но с того момента, как ты был схвачен Накари, и с того момента, как меня положили на алтарь, должно было пройти по меньшей мере день, ночь и еще один день. Всего за несколько часов до жертвоприношения пришло известие, что ты сбежал.


“Накари и ее Звездные девы пришли, чтобы подготовить меня к обряду”. При одном воспоминании об этом ужасном испытании она захныкала и закрыла лицо руками. “Должно быть, меня накачали наркотиками – я знаю только, что они облачили меня в белое одеяние жертвоприношения и отнесли в огромную черную комнату, заполненную ужасными статуями. Некоторое время я лежал, как в трансе, пока женщины совершали различные странные и постыдные обряды в соответствии со своей мрачной религией. Затем я упал в обморок, а когда очнулся, то лежал связанный на Черном алтаре – факелы качались, а преданные пели – за Башней Смерти начинала светить восходящая луна – все это я смутно помнил, как в глубоком сне. И, как во сне, я увидел светящийся череп высоко на башне – и изможденного черного обнаженного священника, держащего меч над моим сердцем; больше я ничего не знал. Что произошло?”


“Примерно в этот момент, ” ответил Кейн, “ я вышел из здания, куда забрел по ошибке, и разнес их адский череп на атомы пистолетной пулей. После чего все эти люди, будучи с рождения прокляты демонами и также одержимы дьяволами, начинают убивать друг друга, и в разгар суматохи происходит землетрясение, которое сотрясает стены. Затем я хватаю тебя и, бегом наугад, натыкаюсь на пролом во внешней стене и таким образом убегаю, унося тебя, которая, кажется, в обмороке.


“Однажды только ты проснулся, после того как я пересек Мост-Через-Небо, как называли его черные люди, который рушился у нас под ногами из-за землетрясения. После того, как я подошел к этим скалам, но не осмелился спуститься с них в темноте, так как луна к тому времени уже близилась к закату, ты проснулась, закричала и прильнула ко мне, после чего я успокоил тебя, как мог, и через некоторое время ты погрузилась в естественный сон ”.


“И что теперь?” - спросила девушка.


“Англия!” Глубокие глаза Кейна загорелись при этом слове. “Мне трудно оставаться на родине больше месяца кряду; и все же, хотя я проклят жаждой странствий, это имя всегда зажигает огонь в моей груди. А как насчет тебя, дитя?”


“О небеса!” - воскликнула она, всплеснув своими маленькими ручками. “Дом! Нечто, о чем можно мечтать – боюсь, никогда не достигнутое. О, капитан Кейн, как нам преодолеть все эти огромные лиги джунглей, которые лежат между этим местом и побережьем?”


“Мэрилин”, - мягко сказал Кейн, поглаживая ее вьющиеся волосы, - “мне кажется, тебе немного не хватает веры, как в Провидение, так и в меня. Нет, один я - слабое создание, во мне нет ни силы, ни могущества; и все же в прошлые времена Бог создал меня великим сосудом гнева и мечом освобождения. И, я надеюсь, сделаю это снова.


“Послушай, маленькая Мэрилин: так сказать, за последние несколько часов мы стали свидетелями исчезновения злой расы и падения мерзкой черной империи. Вокруг нас люди умирали тысячами, и земля вздымалась у нас под ногами, низвергая башни, которые раскалывали небеса; да, смерть обрушилась на нас красным дождем, но мы спаслись невредимыми.


“В этом нечто большее, чем рука человека! Нет, Сила – самая могущественная Сила! То, что привело меня через весь мир прямо в тот город демонов – что привело меня в твою комнату – что помогло мне снова сбежать и привело меня к единственному человеку во всем городе, который дал бы мне необходимую информацию, странному, злобному священнику древней расы, который умирал в подземной камере – и которое привело меня к внешней стене, когда я бежал вслепую и наугад – ибо, если бы я попал под утесы, которые образовывали остальную часть стены, мы бы наверняка погибли. Та же самая Сила благополучно вывела нас из умирающего города и перенесла через качающийся мост, который раскололся и с грохотом рухнул в пропасть, как только мои ноги коснулись твердой земли!


“Думаешь ты, что, завев меня так далеко и совершив такие чудеса, Сила теперь поразит нас? Нет! Зло процветает и правит в городах людей и пустынных местах мира, но внезапно великий гигант, который есть Бог, восстает и поражает праведников, и они возлагают на него веру.


“Я говорю вот что: с этого утеса мы спустимся в безопасности, и те промозглые джунгли пройдем в безопасности, и то, что в старом Девоне твой народ снова прижмет тебя к своей груди, так же верно, как и то, что ты стоишь здесь”.


И теперь Мэрилин впервые улыбнулась с живостью обычной молодой девушки, и Кейн вздохнул с облегчением. Призраки уже исчезали из ее затравленных глаз, и Кейн ожидала того дня, когда ее ужасные переживания станут тускнеющим сном. Он бросил взгляд назад, где за угрюмыми холмами затерянный город Негари лежал разрушенный и безмолвный, среди руин собственных стен и упавших утесов, которые так долго сохраняли его непобедимым, но которые в конце концов предали его обреченности. Мгновенная боль пронзила его, когда он подумал о мириадах раздавленных, неподвижных тел, лежащих среди этих руин; затем на него нахлынуло жгучее воспоминание об их ужасных преступлениях, и его взгляд ожесточился.


“И будет так, что тот, кто бежит от шума страха, упадет в яму; и тот, кто выйдет из середины ямы, будет пойман в ловушку; ибо окна сверху открыты, и основания земли сотрясаются.


“Ибо Ты превратил город в груду развалин; защищенный город - в руины; дворец чужеземцев - не город; он никогда не будет построен.


“Более того, множество Твоих чужеземцев будет подобно мелкой пыли, а множество тех, кто внушает ужас, будет подобно мякине, которая внезапно улетучивается; да, это произойдет в одно мгновение внезапно.


“Оставайтесь самими собой и удивляйтесь; кричите вы и рыдайте; они пьяны, но не от вина; они шатаются, но не от крепких напитков.


“Поистине, Мэрилин, ” сказал Кейн со вздохом, - я собственными глазами видел, как сбывались пророчества Исайи. Они были пьяны, но не вином! Нет, кровь была их напитком, и в этот красный поток они окунулись глубоко и ужасно ”.


Затем, взяв девушку за руку, он направился к краю утеса. В этот самый момент он поднялся ночью – как давно, казалось, это было.


Одежда Кейна висела на нем лохмотьями. Он был разорван, поцарапан и в синяках. Но в его глазах сиял ясный спокойный свет безмятежности, когда взошло солнце, заливая скалы и джунгли золотым светом, который был подобен обещанию радости и счастья.


Единственное черное пятно


Сэр Томас Даути, казненный в заливе Сент-Джулианс, 1578


Они вынесли его на бесплодный песок


где погибли капитаны повстанцев;


Где стоят мрачные серые гниющие виселицы


как Магеллан вырастил их на берегу,


И чайки, которые обитают на пустынной земле


причитайте одинокому приливу.


Дрейк встретил их всех, как загнанный лев,


с поднятой львиной головой:


“Осмелитесь ли вы нарушить мое слово закона,


сказать, что этот предатель не умрет?”


И его капитаны не осмеливались встретиться с ним взглядом


но каждый придержал свой язык.


Соломон Кейн выстоял в одиночестве,


мрачный человек из мрачной расы:


“Достойный смерти, он вполне может быть,


но суд, который вы устроили, был насмешкой,


“Ты спрятал свою злобу в пародии


где Джастис спрятала свое лицо.


“Если бы ты был больше похож на человека,,


на палубе твой меч, чтобы чисто обнажить его


“В откровенной ярости из ножен,


и открыто вцепиться в него зубами –


“Вместо того, чтобы красться и прятаться под


пустое слово закона ”.


В глазах Фрэнсиса Дрейка поднялся ад.


“Пуританский негодяй!” - клялся он,


“Палач, дай ему вместо этого топор!


Он отрубит голову этому предателю!”


Соломон скрестил руки на груди и сказал,


мрачно и угрюмо:


“Я не раб для работы вашего мясника”.


“Свяжи его тройными нитями!”


Дрейк взревел в гневе, и люди повиновались,


нерешительно, как люди, боящиеся,


Но Кейн не пошевелился, когда они отобрали у него клинок


и сковал его железные руки.


Они поставили обреченного человека на колени,


человек, который должен был умереть;


Они увидели, как его губы изогнулись в странной улыбке;


они видели, как он послал последний долгий взгляд


О Дрейке, его судье и бывшем друге,


который не осмеливался встретиться с ним взглядом.


Топор сверкнул серебром на солнце,


красная арка прорезала песок;


Раздался голос, когда голова прояснилась,


и наблюдатели вздрогнули от внезапного страха,


Хотя это была всего лишь морская птица, кружившая рядом


над пустынным берегом.


“Это конец каждого предателя!” Дрейк закричал,


и все же снова;


Медленно его капитаны повернулись и ушли,


и взгляд адмирала был устремлен куда-то в другое место


Чем там, где холодное презрение сочетается с гневом


глазами Соломона Кейна.


Ночь опустилась на ползущие волны;


дверь адмирала была закрыта;


Соломон лежал в зловонном трюме;


его железо лязгнуло, когда корабль качнулся,


И его охрана, уставшая и переборщившая,


отложил свою пику и задремал.


Он проснулся с рукой на перевязанном горле


это сжало его, как тиски;


Дрожа, он отдал ключ,


и мрачный пуританин встал свободным,


Его холодные глаза убийственно сверкали


с медленно нарастающим гневом.


Невидимый для двери адмиральской каюты


ушел Соломон из гвардии,


Сквозь ночь и тишину корабля,


острый кинжал стражника в его руке;


Ни один человек из скучной команды не видел, как он поскользнулся


вхожу через дверь без засова.


Дрейк за столом сидел один,


он закрыл лицо руками;


Он поднял глаза, словно оторвавшись от сна –


но его глаза были пусты от слез


Как будто он не видел, ползущий,


Стремительно текущие пески смерти.


Он не протянул руку ни к пистолету, ни к клинку


остановить руку Кейна,


Казалось, никто даже не слышал и не видел,


затерянные в черном тумане памяти,


Любовь превратилась в ненависть и предательство,


и горькая, язвящая боль.


Мгновение Соломон Кейн стоял там,


кинжал, занесенный перед,


Как кондор склоняется над птицей,


а Фрэнсис Дрейк не произнес ни слова и не пошевелился,


И Кейн ушел, не сказав ни слова


и закрыл дверь каюты.


Синее пламя мести


Ранее публиковался под названием "Клинки братства"


“Смерть - это голубое пламя, танцующее над трупами”.


СОЛОМОН КЕЙН


Я СТАЛКИВАЮСЬ МЕЧАМИ, И ПРИХОДИТ НЕЗНАКОМЕЦ


Клинки скрестились с резким лязгом ядовитой стали; посыпались голубые искры. На этих клинках горящие глаза впивались друг в друга – жесткие, чернильно-черные глаза и вулканически голубые. Дыхание со свистом вырывалось сквозь сомкнутые зубы; ноги скребли газон, наступая, отступая.


Тот, с черными глазами, делал ложный выпад так быстро, как нападает змея. Голубоглазый юноша парировал полуоборотом стального запястья, и его ответный удар был подобен вспышке летней молнии.


“Стойте, джентльмены!” Мечи были подняты, и дородный мужчина встал между сражающимися с украшенной драгоценными камнями рапирой в одной руке и треуголкой в другой.


“Свершилось! Вопрос решен, и честь удовлетворена! Сэр Джордж ранен!”


Черноглазый мужчина нетерпеливым жестом убрал за спину левую руку, с которой из узкой раны струилась кровь.


“Отойди в сторону!” - яростно закричал он с ругательством. “Рана – царапина! Это ничего не решает! Это неважно. Это должно быть до смерти!”


“Да, отойдите в сторону, сэр Руперт”, - тихо сказал победитель, но его горячие голубые глаза сверкнули стальными искрами. “Вопрос между нами может быть решен только смертью!”


“Уберите свое оружие, вы, юные петушки!” - рявкнул сэр Руперт. “Как судья я приказываю это! Сэр врач, подойдите и осмотрите рану сэра Джорджа. Джек Холлинстер, вложи свой клинок в ножны, сэр! Я не потерплю кровавых убийств в этом округе, и меня зовут Руперт д'Арси ”.


Молодой Холлинстер ничего не сказал и не подчинился приказу вспыльчивого магистрата, но он опустил острие меча на землю и, наполовину опустив голову, стоял молчаливый и угрюмый, наблюдая за компанией из-под нахмуренных черных бровей.


Сэр Джордж колебался, но один из его секундантов что-то настойчиво прошептал ему на ухо, и он угрюмо согласился, передал свой меч говорившему и отдался на попечение врача.


Это было странное место для подобной сцены. Низменная местность, скудно поросшая болезненно-желтой травой, теперь пожухлой, переходила в широкую полосу белого песка, усыпанную обломками плавника. За этой полосой простиралось серое и беспокойное море, мертвое существо, на пустынной груди которого единственным признаком жизни был одинокий парус, парящий вдалеке. В глубине страны, за унылыми вересковыми пустошами, вдалеке виднелись унылые коттеджи маленькой деревни.


В таком бесплодном и пустынном пейзаже всплеск красок и бурная жизнь на пляже странно контрастировали. Бледное осеннее солнце сверкало на блестящих клинках, украшенных драгоценными камнями рукоятях, серебряных пуговицах на мундирах некоторых мужчин и позолоте на огромной треуголке сэра Руперта.


Секунданты сэра Джорджа помогали ему надевать пальто, а секундант Холлинстера, крепкий молодой человек в домотканой одежде, уговаривал его надеть свое. Но Джек, все еще обиженный, отстранил его. Внезапно он прыгнул вперед, все еще держа в руке меч, и заговорил, его голос звенел яростно и вибрировал от страсти.


“Сэр Джордж Бануэй, присмотритесь к себе! Царапина на руке не загладит оскорбление, о котором вы знаете! Когда мы встретимся в следующий раз, не будет судьи, который спасет вашу гнилую шкуру!”


Аристократ развернулся с черной руганью, и сэр Руперт с ревом бросился вперед: “Сэр! Как вы смеете–”


Холлинстер зарычал ему в лицо и, повернувшись спиной, зашагал прочь, яростным выпадом убирая меч в ножны. Сэр Джордж сделал вид, что хочет последовать за ним, его смуглое лицо исказилось, а глаза горели, как раскаленные угли, но его друг снова что-то прошептал ему на ухо, указывая в сторону моря. Взгляд Бануэя остановился на единственном парусе, который висел, словно подвешенный, в небе, и он мрачно кивнул.


Холлинстер молча шагал по пляжу с непокрытой головой, шляпа в одной руке, пальто перекинуто через руку. Пронизывающий ветер приносил прохладу к его слипшимся от пота локонам, и казалось, он искал прохлады для своего взбудораженного мозга.


Его помощник, Рэндел, молча последовал за ним. По мере того, как они продвигались по пляжу, пейзаж становился все более диким и суровым; гигантские скалы, серые и поросшие мхом, вздымали свои головы вдоль берега и расходились навстречу волнам мрачными зазубренными линиями. Дальше из-за изрезанного и опасного рифа раздавался низкий и непрерывный стон.


Джек Холлинстер остановился, повернулся лицом к морю и выругался долго, пылко и гортанно. Благоговейный слушатель понял, что тяжесть его богохульства заключалась в сожалении о том, что он, Холлинстер, не смог по самую рукоять вонзить свой клинок в черное сердце этой свиньи, этого шакала, этого зверя, этого клеветника на невинность, этого проклятого негодяя, сэра Джорджа Бануэя!


“И теперь, ” прорычал он, “ похоже, что злодей никогда больше не встретится со мной в честном бою, попробовав мою сталь, но, клянусь Богом –”


“Успокойся, Джек”, - неловко заерзал честный Рэндел; он был ближайшим другом Холлинстера, но не понимал мрачного яростного настроения, в которое иногда впадал его товарищ. “Ты изрядно поколотил его; ему досталось самое худшее из всего, что было вокруг. В конце концов, ты вряд ли убил бы человека за то, что он сделал –”


“Нет?” Страстно воскликнул Джек. “Вряд ли я стал бы убивать человека за это грязное оскорбление?" Ну, не мужчина, а подлый негодяй из дворян, чье сердце я увижу до того, как луна пойдет на убыль! Ты понимаешь, что он публично оклеветал Мэри Гарвин, девушку, которую я люблю? Что он осквернил ее имя над своей чашей для питья в таверне? Почему...


“Это я понимаю”, вздохнул Рэндел, “поскольку слышал все подробности не менее двадцати раз. Также я знаю, что ты плеснул ему в лицо чашей вина, ударил по отбивным, опрокинул на него стол и дважды или трижды пнул его. Правда, Джек, ты сделал достаточно для любого мужчины! У сэра Джорджа большие связи – ты всего лишь сын отставного морского капитана, хотя и отличился доблестью за границей. Что ж, в конце концов, Джек, сэру Джорджу вовсе не обязательно было сражаться с тобой. Он мог бы заявить о своем звании и приказать своим слугам выпороть тебя.”


“И он сделал это, ” мрачно сказал Холлинстер, злобно щелкнув зубами, “ я всадил пистолетную пулю между его проклятыми черными глазами – Дик, оставь меня с моим безумием. Ты проповедуешь верный путь, который я знаю, – путь терпения и кротости. Но я жил там, где единственным проводником и помощником человека был меч у него на поясе; и во мне течет горячая дикая кровь. Как раз сейчас эта кровь взбудоражена до мозга костей из-за этой свиньи-дворянина. Он знал, что Мэри была моей возлюбленной, и все же он сидел там и оскорблял ее в моем присутствии – да, прямо мне в зубы! – с ухмылкой глядя на меня. И почему? Потому что у него есть деньги, земли, титулы – высокие семейные связи и благородная кровь. Я бедный человек и сын бедняка, который носит свое состояние в ножнах на поясе. Если бы я или Мэри были высокого происхождения, он уважал бы...


“Тьфу!” - не выдержал Рэндел. “Когда Джордж Бэнуэй когда-либо что–нибудь уважал? Его черная кличка в здешних краях вполне заслуженна. Он уважает свои собственные желания”.


“И он желает Мэри”, - угрюмо проворчал другой. “Что ж, возможно, он возьмет ее, как брал многих других служанок в округе. Но сначала он убьет Джона Холлинстера. Дик – я не хотел бы показаться грубым, но, может быть, тебе лучше оставить меня на некоторое время. Я никому не гожусь в компаньоны, и мне нужно одиночество и холодное дыхание моря, чтобы остудить мою пылающую кровь ”.


“Вы не будете искать сэра Джорджа–” Рэндел заколебался.


Джек нетерпеливо махнул рукой. “Я пойду другим путем, обещаю тебе. Сэр Джордж отправился домой нянчиться со своей царапиной. Он не покажется на глаза в течение двух недель”.


“Но, Джек, у его хулиганов сомнительная репутация. Безопасно ли это для тебя?”


Джек ухмыльнулся, и ухмылка была волчьей, несмотря на его открытое выражение лица.


“Это не больше, чем я мог бы просить. Но не бойся; если он нанесет ответный удар таким образом – это произойдет в темноте полуночи, а не среди бела дня”.


Рэндел зашагал в сторону деревни, с сомнением качая головой, а Джек зашагал дальше по пляжу, с каждым шагом уводя его все дальше от человеческого жилья и дальше в тусклое царство бесплодных земель и сточных вод. Ветер вздыхал сквозь его одежду, режа, как нож, но он не надел пальто. Холодная серая аура того дня окутала его душу подобно савану, и он проклял эту землю и климат.


Его душа жаждала далеких теплых южных земель, которые он познал в своих странствиях, но в его видениях возникло лицо – смеющееся девичье личико, увенчанное золотыми кудрями, в глазах которого светилось тепло, превосходящее золотой жар тропических лун, и которое делало даже эту бесплодную страну теплой и приятной.


Затем в его размышлениях возникло другое лицо – смуглое насмешливое лицо с жесткими черными глазами и жестоким ртом, злобно изогнутым под тонкими черными усами. Джек Холлинстер искренне выругался.


Глубокий вибрирующий голос прервал его ненормативную лексику.


“Молодой человек, твои слова тщетны и мирские. Они подобны звучащей меди и звенящим тарелкам, полны звука и ярости, ничего не означающих”.


Джек резко развернулся, рука метнулась к рукояти. Он думал, что был один. На большом сером валуне сидел Незнакомец. Этот человек поднялся, когда Джек повернулся, развернул широкий черный плащ и перекинул его через руку.


Холлинстер с любопытством посмотрел на него. Этот человек был из тех, кто привлекает к себе внимание и нечто большее. Он был на несколько дюймов выше Холлинстера, который был значительно выше среднего роста. На этом худощавом теле не было ни грамма жира или излишков плоти, но мужчина не выглядел хрупким или даже слишком худым. Наоборот. Его широкие плечи, широкая грудная клетка и длинные поджарые конечности свидетельствовали о силе, скорости и выносливости – так же ясно говорили о фехтовальщике, как и длинная рапира без украшений у него на поясе. Этот человек больше всего на свете напоминал Джеку одного из огромных тощих серых волков, которых он видел в сибирских степях.


Но это было лицо, которое первым привлекло и удержало внимание молодого человека. Лицо было довольно длинным, гладко выбритым и странной темной бледности, которая вместе с несколько впалыми щеками временами придавала ему почти трупный вид – пока не взглянешь на глаза. Они светились яркой жизнью и динамичной жизнестойкостью, глубоко спрятанной и железно контролируемой. Глядя прямо в эти глаза, испытывая холодный шок от их странной силы, Джек Холлинстер не мог определить их цвет. В них была серость древнего льда, но была и холодная голубизна глубочайших глубин Северного моря. Над ними нависали тяжелые черные брови, и весь эффект выражения лица был отчетливо мефистофелевым.


Одежда незнакомца была простой, строго невзрачной и подходила мужчине. На голове у него была черная широкополая шляпа без перьев. От пяток до шеи он был облачен в облегающие одежды мрачного оттенка, не украшенные никакими украшениями или драгоценностями. На его сильных пальцах не было кольца; ни один драгоценный камень не сверкал на рукояти его рапиры, а ее длинное лезвие было вложено в простые кожаные ножны. На его одежде не было серебряных пуговиц, на ботинках - ярких пряжек.


Как ни странно, тусклую монотонность его одежды необычным образом нарушал широкий пояс, завязанный на цыганский манер вокруг талии. Этот пояс был из шелка восточной работы; его цвет был зловещего ядовито-зеленого цвета, похожего на змеиную шкуру, и из него торчала рукоять кинжала и черные рукояти двух тяжелых пистолетов.


Взгляд Холлинстера блуждал по этому странному видению, даже когда он задавался вопросом, как этот человек попал сюда в своей странной одежде, вооруженный до зубов. Его внешность наводила на мысль о пуританине, но –


“Как ты сюда попал?” - прямо спросил Джек. “И как получилось, что я тебя не видел, пока ты не заговорил?”


“Я пришел сюда, как приходят все честные люди, молодой сэр”, - ответил низкий голос, когда говоривший завернулся в свой широкий черный плащ и снова уселся на валун, “на двух ногах – что касается другой: люди, поглощенные своими собственными делами до такой степени, что произносят это Имя всуе, не видят ни своих друзей – к своему стыду – ни своих врагов – к своему вреду”.


“Кто ты такой?”


“Меня зовут Соломон Кейн, молодой сэр, безземельный человек, когда–то из Девона”.


Джек неуверенно нахмурился. Где-то, каким-то образом пуританин определенно утратил весь свой безошибочный девонширский акцент. Судя по звучанию его слов, он мог быть родом откуда угодно из Англии, северной или южной.


“Вы много путешествовали, сэр?”


“Мои шаги привели во многие далекие страны, юный сэр”.


Холлинстера озарил свет, и он с возросшим интересом уставился на своего странного спутника.


“Не были ли вы какое-то время капитаном французской армии, и не были ли вы в–” Он назвал определенное имя.


Лоб Кейна омрачился.


“Да. К моему стыду, я возглавил разгром нечестивых людей, хотя причина была справедливой. При разграблении того города, который вы назвали, под прикрытием дела было совершено много грязных поступков, и мое сердце заболело – о, что ж – с тех пор под мостом прошло много волн, и я утопил в море несколько красных воспоминаний –


“И, кстати, о море, парень, что ты думаешь о том корабле, который стоит взад и вперед со вчерашнего рассвета?”


Тонкий палец ткнул в сторону моря, и Джек покачал головой.


“Она лежит слишком далеко. Я ничего не могу с ней поделать”.


Мрачные глаза впились в него, и Холлинстер не сомневался, что этот холодный взгляд может проникнуть сквозь расстояния и обнаружить то самое имя, нарисованное на носу далекого корабля. Все казалось возможным для этих странных глаз.


“По правде говоря, это мысль, недоступная глазу”, - сказал Кейн. “Но по разрезу ее такелажа я, кажется, узнаю ее. Я думаю, что хотел бы встретиться с капитаном этого корабля ”.


Джек ничего не сказал. Поблизости не было гавани, но корабль мог в тихую погоду подойти близко к берегу и бросить якорь сразу за рифом. Этот корабль мог быть контрабандистским. На этом уединенном побережье, куда редко заходили таможенники, всегда шла большая незаконная торговля.


“Вы когда-нибудь слышали о некоем Джонасе Хардрейкере, которого люди называют Рыбьим ястребом?”


Холлинстер начал. Это ужасное имя было известно на всех побережьях цивилизованного мира и на многих нецивилизованных побережьях, потому что владелец заставил бояться и отвращаться его во многих водах, теплых и холодных. Джек попытался прочесть выражение лица незнакомца, но задумчивый взгляд был непроницаем.


“Этот чертов пират? Последнее, что я о нем слышал, якобы он путешествовал по Карибам”.


Кейн кивнул.


“Ложь путешествует впереди быстроходного судна. Рыбий ястреб курсирует там, где находится его корабль, а где его корабль, знает только его хозяин Сатана”.


Он встал, плотнее закутываясь в свой плащ.


“Господь водил мои стопы во многие странные места и по многим странным тропам”, - мрачно сказал он. “Некоторые из них были справедливыми, а многие - подлыми; иногда мне казалось, что я блуждаю без цели или руководства, но всегда, когда я искал глубже, я находил для этого подходящую причину. И слушай, парень, несмотря на адское пламя, нет более жаркого огня, чем синее пламя мести, которое сжигает сердце человека день и ночь без отдыха, пока он не утолит его кровью.


“В прошлые времена моим долгом было облегчать жизнь различным злодеям – что ж, Господь - мой посох и мой проводник, и я думаю, что он предал моего врага в мои руки”.


С этими словами Кейн зашагал прочь длинными кошачьими шагами, оставив Холлинстера в недоумении пялиться ему вслед.


ВТОРОЙ ПРИХОДИТ НОЧЬЮ


Джек Холлинстер очнулся от сна, наполненного кошмарами. Он сел в постели и огляделся вокруг. Снаружи луна еще не взошла, но в его окне голова и пара широких плеч казались черными в свете звезд. Предупреждающее “Ш-ш-ш!” донеслось до него, как змеиное шипение.


Вытащив меч из ножен, висевших на столбике кровати, Джек встал и подошел к окну. На него смотрело бородатое лицо с двумя маленькими сверкающими глазами; мужчина глубоко дышал, как после долгого бега.


“Возьми свой обет, парень, и следуй за мной”, - раздался настойчивый шепот. “Она у него!”


“Как теперь? Кто кого поймал?”


“Сэр Гарж!” - раздался леденящий душу шепот. “Он послал ей записку с твоим именем на ней, приглашая ее прийти к Скалам, а его негодяи схватили ее и –”


“Мэри Гарвин?”


“Истина, какой она всегда была, маастер!”


Комната пошатнулась. Холлинстер ожидал нападения на себя; он не предполагал, что злодейская натура сэра Джорджа зашла настолько далеко, чтобы похитить беспомощную девушку.


“Черт бы побрал его черную душу”, - прорычал он сквозь зубы, срывая с себя одежду. “Где она сейчас?”


“Они забрали ее в "ис"уз, сур”.


“А ты кто такой?”


“Нет, но бедный Сэм, как правило, идет в таверну, сэр. Я вижу, как они хватают ее”.


Одетый, с обнаженным мечом в руке, Холлинстер влез в окно. Он не стал бы рисковать, будя родителей, выходя через парадную дверь.


“Я благодарю тебя, Сэм”, - сказал он. “Если я выживу, я буду помнить это”.


Сэм ухмыльнулся, обнажив желтые клыки: “Я пойду с тобой, маастер; у меня есть обида или две, которые нужно уладить с сэром Гарджем!” Его глаза сверкали ненавистью, и он размахивал зловещего вида дубинкой.


“Тогда пойдем. Мы отправимся прямо в свинячий дом”.


Огромный старинный особняк сэра Джорджа Бануэя, в котором он жил один, если не считать нескольких слуг со злобными лицами и еще нескольких злобных дружков, стоял примерно в двух милях от деревни, недалеко от пляжа, но в противоположном направлении от того, в котором вчера прогуливался Джек. Огромная унылая громада дома, находящегося в некотором упадке, с дубовыми панелями, покрытыми пятнами от времени, о нем рассказывали много дурных историй, а из жителей деревни в него когда-либо ступала нога только таких хулиганов и негодяев, которые пользовались доверием владельца. Никакой стены вокруг не было, только несколько неровных изгородей и несколько разлапистых деревьев. Вересковые пустоши тянулись к задней части дома, а фасад выходил на полосу песчаного пляжа шириной около двухсот ярдов, которая лежала между домом и изрытым валунами прибоем. Скалы прямо перед домом, у кромки воды, были необычайно высокими, бесплодными и неровными. Говорили, что среди них были любопытные пещеры, но никто точно не знал, потому что сэр Джордж считал эту конкретную полоску пляжа своей частной собственностью и имел обыкновение стрелять из мушкета в тех, кто проявлял к ней любопытство.


В доме не горел ни огонек, когда Джек Холлинстер и его странный спутник пробирались через промозглую пустошь. Тонкий туман скрыл большую часть звезд, и сквозь него возвышался большой черный дом, темный и зловещий, окруженный темными, согнутыми призраками, которые были живыми изгородями и деревьями. Со стороны моря все было окутано серой пеленой, но однажды Джеку показалось, что он услышал приглушенный лязг швартовной цепи. Он задавался вопросом, может ли корабль встать на якорь за пределами этой ядовитой линии бурунов. Серое море беспокойно стонало, как может стонать спящее чудовище, не просыпаясь.


“Ветреный, маастер”, - свирепым шепотом произнес мужчина по имени Сэм. “Он прикажет погасить свет, но все равно будет там!”


Вместе они бесшумно пробрались в большой темный дом. Джек нашел время поразиться тишине и отсутствию охраны. Был ли сэр Джордж настолько уверен в себе, что не потрудился выставить часовых? Или часовые спали на посту? Он осторожно попробовал открыть окно. Оно было закрыто тяжелыми ставнями, но ставни распахнулись с удивительной легкостью. Как раз в тот момент, когда они это сделали, подозрение пронеслось в его голове подобно вспышке молнии – все это было слишком уверенно – слишком просто! Он развернулся, как раз в тот момент, когда увидел, как поднялась дубинка в руке Сэма. Не было времени на выпад или уклонение. Но даже в этой мимолетной вспышке видения он увидел торжество зла в маленьких свиных глазках – затем мир вокруг него рухнул, и все погрузилось в кромешную тьму.


III “– СМЕРТЬ ГУЛЯЕТ СЕГОДНЯ НОЧЬЮ –”


Медленно Джек Холлинстер приходил в сознание. В его глазах появилось красное свечение, и он несколько раз моргнул. У него тошнотворно болела голова, и от этого яркого света болели глаза. Он закрыл их, надеясь, что это прекратится, но безжалостное сияние било сквозь веки – казалось, в его пульсирующий мозг. Беспорядочная смесь голосов смутно доносилась до его ушей. Он попытался поднять руку к голове, но не смог пошевелиться. Затем все вернулось с новой силой, и он полностью и мучительно проснулся.


Он был связан по рукам и ногам с жестокой тугостью и лежал на сыром земляном полу. Он находился в огромном подвале, заваленном приземистыми бочонками и бочками и черными, липкими на вид бочонками. Потолок или крыша этого подвала была довольно высокой, подпертой тяжелыми дубовыми бревнами. На одном из этих бревен висел фонарь, от которого исходил красный свет, от которого болели глаза. Этот свет освещал подвал, но наполнял его углы мерцающими тенями. С одного конца подвала спускалась широкая каменная лестница, а с другого конца уходил темный проход.


В подвале было много мужчин; Джек узнал мрачное насмешливое лицо Бануэя, раскрасневшееся от выпивки звериное лицо предателя Сэма, двух или трех хулиганов, которые проводили время между домом сэра Джорджа и деревенской таверной. Остальных, примерно десяти или двенадцати человек, он не знал. Все они, несомненно, были моряками: мускулистые волосатые мужчины с серьгами в ушах и кольцами в носу и в просмоленных бриджах. Но их одежда была причудливой и гротескной. У некоторых головы были повязаны пестрыми банданами, и все они были вооружены до зубов. На виду были абордажные сабли с широкой медной гардой , а также украшенные драгоценными камнями кинжалы и пистолеты с серебряной оправой. Эти люди играли в кости, пили и давали ужасные клятвы, в то время как их глаза жутко блестели в свете фонаря.


Пираты! Нет настоящих честных моряков, эти, с их странным контрастом нарядов и хулиганства. Просмоленные бриджи и рубашки моряков, но шелковые пояса стягивали их талии; на ногах не было чулок, но многие были в туфлях с серебряными пряжками и с тяжелыми золотыми кольцами на пальцах. На многих тяжелых золотых обручах, служивших серьгами, свисали огромные драгоценные камни. Среди них не было ножа честного моряка, но были дорогие испанские и итальянские кинжалы. Их одежды, их свирепые лица, их дикие и богохульные манеры несли на себе отпечаток их красного ремесла.


Джек подумал о корабле, который он видел перед заходом солнца, и о грохоте якорной цепи в тумане. Он внезапно вспомнил странного человека, Кейна, и удивился его словам. Знал ли он, что корабль был пиратским? Какова была его связь с этими дикарями? Было ли его пуританство просто маской, скрывающей зловещие действия?


Мужчина, игравший в кости с сэром Джорджем, внезапно повернулся к пленнику. Высокий, поджарый, широкоплечий мужчина – сердце Джека подскочило к горлу. Затем стихло. При первом взгляде он принял этого человека за Кейна, но теперь увидел, что пират, хотя и похож на пуританина общим телосложением, был его полной противоположностью во всех других отношениях. Он был скудно, но безвкусно одет и украшен шелковым поясом, серебряными пряжками и позолоченными кистями. Его широкий пояс ощетинился рукоятями кинжалов и пистолетными рукоятками, сверкающими драгоценными камнями. Длинная рапира, сверкающая позолотой и драгоценными камнями, свисала с богатой перевязи, украшенной завитками. В каждой тонкой золотой серьге был подвешен сверкающий красный рубин приличных размеров, чей малиновый блеск странно контрастировал с темным лицом.


Это лицо было худым, ястребиным и жестоким. Высокий узкий лоб венчала треуголка, низко надвинутая на редкие черные брови, но не слишком низко, чтобы скрыть под ней яркую бандану. В тени шляпы пара холодных серых глаз безрассудно плясала, с меняющимися искрами света и тени. Острый, как нож, нос крючком нависал над тонкой раной рта, а жесткую верхнюю губу украшали длинные свисающие усы, очень похожие на те, что носят маньчжурские мандарины.


“Эй, Джордж, наша добыча просыпается!” - крикнул этот человек с жестокими нотками смеха в голосе. “Клянусь Зевсом, Сэм, я думал, ты дал ему успокоительную дозу. Но у него оказался более толстый паштет, чем я думал ”.


Пиратская команда прекратила свои игры и с любопытством или насмешкой уставилась на Джека. Смуглое лицо сэра Джорджа потемнело, и он указал на свою левую руку с повязкой, видневшейся из-под гофрированного шелкового рукава.


“Ты говорил правду, Холлинстер, когда сказал, что при нашей следующей встрече ни один магистрат не должен вмешиваться. Только теперь, мне кажется, пострадает твоя гнилая шкура”.


“Джек!”


Глубже, чем насмешки Бануэя, внезапный агонизирующий голос режет, как нож. Джек, у которого кровь застыла в жилах, отчаянно дернулся и, вытянув шею, увидел зрелище, от которого у него чуть не остановилось сердце. Девушка была привязана к большому кольцу в дубовой опоре – девушка, которая стояла на коленях на сыром земляном полу, тянулась к нему, ее лицо было белым, мягкие глаза расширены от страха, золотистые локоны в беспорядке –


“Мэри, о Боже мой!” - сорвалось с искаженных болью губ Джека. Его неистовый вопль сопровождался зверским хохотом.


“Выпьем за здоровье влюбленной пары!” - взревел высокий пиратский капитан, поднимая стакан с пеной. “Выпьем за влюбленных, парни! Мне кажется, он не желает нашей компании. Не хотел бы ты остаться наедине с маленькой девочкой, мальчик?”


“Ты черносотенная свинья!” - бушевал Джек, нечеловеческим усилием поднимаясь на колени. “Вы трусы, вы трусливые трусы, вы подлецы, вы малодушные дьяволы! Боги ада, если бы мои руки были только свободны! Освободите меня, и в вашей стае останется хоть капля мужественности между вами всеми! Освободите меня и дайте мне вцепиться в ваши свиные глотки голыми руками! Если я не превращу в трупы шакалов, то разрази меня гром за негодяя и труса!”


“Иуда!” - восхищенно произнес один из пиратов. “У парня хорошая отвага, даже несмотря на это! И какой поток речей, тащи меня за килем! Будь прокляты мои огни и печень, капитан, но...


“Замолчи”, - резко перебил сэр Джордж, ибо ненависть разъедала его сердце, как крыса. “Холлинстер, ты зря тратишь время. Не в этот раз я встречусь с тобой с обнаженным клинком. У тебя был шанс, но ты потерпел неудачу. На этот раз я сражаюсь с тобой оружием, более соответствующим твоему званию и положению. Никто не знает, куда ты отправился и с какой целью. Никто никогда не узнает. Море скрывало тела получше ваших и спрячет еще лучшие после того, как ваши кости превратятся в слизь на морском дне. Что касается тебя... – он повернулся к перепуганной девушке, которая, заикаясь, бормотала жалкие мольбы, - ты поживешь со мной некоторое время в моем доме. Вероятно, в этом самом подвале. Потом, когда ты мне надоешь...


“Лучше бы тебе устать от нее к тому времени, как я вернусь, через два месяца”, - вмешался пиратский капитан с какой-то дьявольской веселостью. “Если я возьму в это путешествие в море труп – а сатана знает, что это чумной злой груз! – В следующий раз у меня должен быть более честный пассажир”.


Сэр Джордж кисло усмехнулся. “Да будет так. Через два месяца она твоя – если только ей не доведется умереть до этого времени. Вы отплываете перед самым рассветом с красными останками человека, которого я намерен сделать из Холлинстера, завернутыми в холст, и вы топите останки так далеко в море, что их никогда не вынесет на берег. (Хотя мало кто узнает труп после того, как я покончу с ним.) Это понятно – тогда через два месяца ты можешь вернуться за девушкой ”.


Когда Джек слушал эту бессердечную и ужасную программу, его сердце сжималось внутри него.


“Мэри, девочка моя”, - слабо произнес он, - “как ты сюда попала?”


“Мужчина принес послание”, - прошептала она, слишком ослабев от страха, чтобы говорить вслух. “Оно было написано почерком, очень похожим на ваш, с подписью вашего имени. Там говорилось, что ты ранен и что я должен прийти к тебе в Скалы. Я пришел; эти люди схватили меня и потащили сюда по длинному зловещему туннелю”.


“Как я и говорил тебе, маастер!” - злорадно прокричал волосатый Сэм. “Доверься старине Сэму, он их обманет! Он придет, как ягненок! О, это был редкий трюк – и редким дураком он тоже был!”


“Страхуйся”, - заговорил смуглый, худощавый пират, очевидно, первый помощник, - “это достаточно опасно, прибегать к такому способу, чтобы избавиться от награбленного. Что, если они найдут здесь девушку, и она расскажет им все? Где мы найдем рынок по эту сторону Ла-Манша для добычи в Северном море?”


Сэр Джордж и капитан рассмеялись.


“Будь спокоен, Аллардайн. Ты всегда был меланхоличным плутом. Они подумают, что девка и парень сбежали вместе. Ее отец против него, говорит Джордж. Никто из жителей деревни никогда больше не увидит и не услышит ни об одном из них, и они никогда не заглянут сюда. Ты приуныл, потому что мы так далеко от Мэйна. Честный человек, разве мы раньше не пересекали Ла-Манш, да, и не захватывали торговые суда на Балтике, под самым носом у военных?”


“Может быть, - пробормотал Аллардайн, - но я буду чувствовать себя в большей безопасности, когда эти воды останутся далеко позади. В этих краях проходит день Братства. Пусть карибы будут лучшими для нас. Я чувствую зло в своих костях. Смерть нависает над нами, как черная туча, и я не вижу канала, по которому можно было бы пройти ”.


Пираты беспокойно зашевелились. “Эй, парень, это нехорошие слова”.


“Это больное ложе, морское дно”, - мрачно ответил другой.


“Не унывай”, - засмеялся капитан, звучно хлопнув своего подавленного помощника по спине. “Выпей глоток рома за невесту! Это грязное место, скамья подсудимых, но пока мы находимся с наветренной стороны от этого. Выпьем за невесту! Ha ha! Невеста Джорджа и моя – хотя маленькая потаскушка, кажется, не в восторге ...


“Стоять!” голова помощника дернулась вверх. “Разве это не был приглушенный крик наверху?”


Воцарилась тишина, глаза устремились к лестнице, а большие пальцы украдкой нащупали лезвие клинка. Капитан нетерпеливо пожал своими могучими плечами.


“Я ничего не слышал”.


“Я так и сделал. Крик и падающая туша – говорю вам, Смерть гуляет сегодня ночью –”


“Аллардайн”, - сказал капитан с какой-то все еще страстью, выбивая горлышко из бутылки, - “по правде говоря, в последнее время ты становишься старухой, начиная с сумерек. Наберитесь от меня мужества! Я когда-нибудь терзаюсь страхом или беспокойством?”


“Было бы лучше, если бы ты был более внимателен”, - жестко ответил мрачный. “А - рисковать сломать шею днем и ночью – и с человеком-волком, идущим по твоему следу день и ночь, как ты это делал – ты забыл слово, посланное тебе почти два года назад?”


“Ба!” капитан рассмеялся, поднося бутылку к губам. “След слишком длинный даже для–”


Черная тень упала на него, бутылка выскользнула из его пальцев и разбилась об пол. Словно пораженный предчувствием, пират побледнел и медленно повернулся. Все взгляды были устремлены на каменную лестницу, которая вела вниз, в подвал. Никто не слышал, как открылась или закрылась дверь, но там, на ступеньках, стоял высокий мужчина, одетый во все черное, за исключением ярко-зеленого пояса вокруг талии. Под густыми черными бровями, затененными низко надвинутой шляпой с опущенными полями, два холодных глаза сверкали, как раскаленный лед. Каждая рука сжимала тяжелый пистолет со взведенным курком. Соломон Кейн!


IV УГАСАНИЕ ПЛАМЕНИ


“Не двигайся, Джонас Хардрейкер”, - бесцветно сказал Кейн. “Не шевелись, Бен Аллардайн! Джордж Бануэй, Джон Харкер, Черный Майк, Бристольский Том – держите руки перед собой! Никому не позволяйте прикасаться к мечу или пистолету, иначе он внезапно умрет!”


В том подвале было почти двадцать человек, но в этих зияющих черных мордах была верная смерть для двоих, и никто не хотел умирать первым. Поэтому никто не двигался. Только помощник капитана Аллардайн с лицом, похожим на снег на наматывающейся простыне, ахнул:


“Кейн! Я знал это! Смерть витает в воздухе, когда она рядом! Я говорил тебе, почти два года назад, когда он прислал тебе весточку, Джонас, и ты рассмеялся! Я говорил вам, что он пришел как тень и убил как призрак! Краснокожие индейцы на новых землях ничто по коварству перед ним! О, Джонас, тебе следовало прислушаться ко мне!”


Мрачный взгляд Кейна заставил его замолчать. “Ты помнишь меня прежним, Бен Аллардайн – ты знал меня до того, как братство буканьеров превратилось в кровавую банду пиратов-головорезов. И у меня были дела с вашим бывшим капитаном, как мы оба помним – на Тортугасе и снова у Горна. Он был злым человеком, которого, без сомнения, пожрал адский огонь – с этой целью я помог ему мушкетной пулей.


“Что касается моей подспудной правды, то я жил в Дариене и кое-чему научился хитрости, искусству обращения с лесом и стратегии, но ваш настоящий пират - настоящая свинья, и его легко подкрасться. Те, кто следит за домом, не видели меня, когда я крался сквозь густой туман, а отважный разбойник, который со шпагой и мушкетом охранял дверь подвала, не знал, что я вошел в дом; он умер внезапно, издав лишь короткий визг, как у заколотой свиньи ”.


Хардрейкер разразился яростной руганью: “Чего ты хочешь? Что ты здесь делаешь?”


Соломон Кейн смотрел на него с холодной концентрированной ненавистью в глазах; но это была не столько ненависть, от которой леденела кровь, сколько мрачная уверенность в обреченности, неумолимая холодная жажда крови, которая была уверена в насыщении.


“Некоторые из вашей команды знают меня с давних времен, Джонаса Хардрейкера, которого люди называют Рыбьим ястребом”. Голос Кейна был бесцветным, но в нем звучало глубокое чувство. “И ты хорошо знаешь, почему я последовал за тобой с острова Мэйн в Португалию, из Португалии в Англию. Два года назад ты потопил в Карибском море корабль ‘Летящее сердце" из Дувра. Там была молодая девушка, дочь– ну, неважно, как ее зовут. Вы помните девушку. Старик, ее отец, был моим близким другом, и много раз за прошедшие годы я держал на коленях его малолетнюю дочь – малютку, которая выросла, чтобы быть растерзанной твоими грязными руками, ты, черный дьявол. Что ж, когда корабль был захвачен, эта служанка попала в твои лапы и вскоре умерла. Смерть была к ней добрее, чем к тебе. Ее отец, узнавший о ее судьбе от выживших в той резне, сошел с ума и находится в таком состоянии по сей день. У нее не было братьев, никого, кроме этого старика. Никто не мог отомстить за нее –”


“Кроме вас, сэр Галахад?” - усмехнулся Рыбий Ястреб.


“Да, я, ты, проклятая черная свинья!” - неожиданно взревел Кейн. От грохота его мощного голоса чуть не разлетелись барабанные перепонки, а закаленные пираты вздрогнули и побледнели. Нет ничего более ошеломляющего или ужасного, чем вид человека с ледяными нервами и железным самообладанием, внезапно теряющего этот контроль и вспыхивающего в полном иссушающем порыве убийственной ярости. На мимолетный миг, когда он прогремел эти слова, Кейн стал устрашающей картиной примитивной, безжалостной и воплощенной страсти. Затем буря мгновенно прошла, и он снова стал самим собой – холодным, как холодная сталь, спокойным и смертоносным, как кобра.


Одно черное дуло было сосредоточено прямо на груди Хардрейкера, другое угрожало остальным членам банды.


“Примирись с Богом, пират”, - бесцветно сказал Кейн, - “потому что в следующий момент будет слишком поздно”.


Теперь пират впервые побледнел.


“Великий Боже”, - выдохнул он, на лбу выступили капельки пота, - “ты же не пристрелишь меня, как шакала, без единого шанса?”


“Это сделаю я, Джонас Хардрейкер”, - ответил Кейн, ни разу не дрогнув голосом или стальной рукой, - “и с радостным сердцем. Разве ты не совершил все преступления под солнцем? Разве ты не зловоние в ноздрях Бога и не черное пятно в книгах людей? Ты когда-нибудь щадил слабость или жалел беспомощность? Уклоняешься от своей судьбы, черный трус?”


Невероятным усилием пират взял себя в руки.


“Почему, я не боюсь. Но это ты трус”.


Угроза и добавившаяся ярость на мгновение затуманили холодные глаза. Кейн, казалось, ушел в себя – еще дальше отдалился от человеческого контакта. Он застыл там, на лестнице, как какое-то задумчивое нечеловеческое существо – как огромный черный кондор, готовый растерзать и убить.


“Ты трус”, - безрассудно продолжал пират, понимая – ибо он не был дураком, – что затронул единственную доступную струну в груди пуританина – единственное слабое место в броне Кейна – тщеславие. Хотя он никогда не хвастался, Кейн глубоко гордился тем фактом, что, что бы ни говорили о нем его многочисленные враги, ни один человек никогда не называл его трусом.


“Возможно, я заслуживаю хладнокровного убийства, ” продолжал Рыбий Ястреб, пристально наблюдая за ним, “ но если ты не дашь мне шанса защититься, люди назовут тебя трусом”.


“Похвала или порицание человека - это тщеславие”, - мрачно сказал Кейн. “И люди знают, трус я или нет”.


“Но не я!” - торжествующе воскликнул Хардрейкер. “Если ты меня пристрелишь, я уйду в Вечность, зная, что ты подлец, несмотря на то, что люди говорят или думают о тебе!”


В конце концов, Кейн, каким бы фанатиком он ни был, все еще оставался человеком. Он пытался заставить себя поверить, что ему все равно, что скажет или подумает этот негодяй, но в глубине души он знал, что подспудное тщеславие храбреца так глубоко, что если этот пират умрет с презрительной усмешкой на губах, то он, Кейн, будет чувствовать жало всю оставшуюся жизнь. Он мрачно кивнул.


“Да будет так. У тебя будет свой шанс, хотя Господь знает, что ты ничего не заслуживаешь. Назови свое оружие”.


Глаза Рыбьего ястреба сузились. Умение Кейна владеть мечом стало притчей во языцех среди диких изгоев и бродяг, скитавшихся по миру. С пистолетами у него, Хардрейкера, не было бы возможности хитрить или использовать свою железную силу.


“Ножи!” - рявкнул он, злобно клацнув крепкими белыми зубами.


Кейн мгновение угрюмо смотрел на него, пистолеты не дрогнули, затем слабая мрачная улыбка появилась на его смуглом лице.


“Достаточно хорошо; ножи вряд ли подходят для руки джентльмена, но с одним из них можно покончить, что не будет ни быстрым, ни безболезненным”.


Он повернулся к пиратам. “Бросьте свое оружие”. Они угрюмо подчинились.


“Теперь освободите девочку и мальчика”. Это тоже было сделано, и Джек размял онемевшие конечности, ощупал рану на голове, теперь покрытую запекшейся кровью, и взял хнычущую Мэри на руки.


“Отпусти девушку”, - прошептал он, но Соломон покачал головой.


“Она никогда не могла пройти мимо охраны снаружи дома”.


Кейн жестом велел Джеку подняться на половину лестницы, Мэри следовала за ним. Он отдал Холлинстеру пистолеты и быстро расстегнул пояс с мечом и куртку, положив их на нижнюю ступеньку. Хардрейкер отложил в сторону свое разнообразное оружие и разделся до штанов.


“Следи за ними всеми”, - пробормотал Кейн. “Я позабочусь о Рыбном ястребе. Если кто-нибудь другой потянется за оружием, стреляй быстро и метко. Если я упаду, беги вверх по лестнице с девушкой. Но мой мозг горит синим пламенем мести, и я не упаду!”


Двое мужчин подошли друг к другу, Кейн с непокрытой головой и в своей рубашке, Хардрейкер все еще носил свою повязанную узлом бандану, но был раздет до пояса. Пират был вооружен длинным турецким кинжалом, который он держал острием вверх. Кейн держал кинжал перед собой, как мужчина держит рапиру. Опытные бойцы, ни один из них не держал свой клинок острием вниз в общепринятой манере – что ненаучно и неуклюже, за исключением особых случаев.


Это была странная, кошмарная сцена, освещенная оплывающим фонарем на стене: бледный юноша с пистолетами на лестнице и съежившаяся девушка позади него, свирепые волосатые лица, окружившие стены, покрасневшие глаза, сверкающие с дикой интенсивностью – блеск на тускло-голубых клинках – высокие фигуры в центре, кружащие друг вокруг друга, в то время как их тени поспевали за их движениями, меняясь по мере того, как они приближались или отступали.


“Выходи и сражайся, пуританин”, - насмехался пират, но отступал перед уверенным, хотя и осторожным приближением Кейна. “Подумай об этой девчонке, Бродбрим!”


“Я думаю о ней, отбросы Чистилища”, - мрачно сказал Кейн. “Там будет много огней, отбросы, одни жарче других” – каким смертоносно-синим мерцали клинки в свете фонаря! – “но спасите адское пламя – все пожары - могут быть – погашены –кровью!”


И Кейн нанес удар, подобный прыжку волка. Хардрейкер парировал прямой выпад и, прыгнув, нанес удар снизу вверх ядовитым разрубающим ударом. Направленный вниз кончик клинка Кейна отразил взмах клинка, и, динамично изогнувшись и выпустив стальные пружины мышц, пират отскочил назад вне пределов досягаемости. Кейн наступал безжалостным натиском; он всегда был агрессором в любой битве. Он нанес молниеносный удар в лицо и корпус, и на мгновение пират был слишком занят парированием свистящих ударов, чтобы начать собственную атаку. Это не могло продолжаться долго; драка на ножах обязательно короткая и смертельная. Природа оружия препятствует любой длительной игре в фехтовании.


Теперь Хардрейкер, воспользовавшись удобным случаем, внезапно железной хваткой перехватил запястье Кейна с ножом и в то же время яростно рванул вверх, целясь в живот. Кейн, ценой сильно порезанной руки, поймал поднимающееся запястье и остановил острие в дюйме от своего тела. Мгновение они стояли, как статуи, глядя друг другу в глаза, напрягая все свои силы.


Кейну не нравился этот стиль ведения боя. Он скорее доверял другому способу, который был более смертоносным – открытому свободному стилю, прыжкам вперед и назад, выпадам и парированию, где полагался на свою быстроту рук, ног и глазомера, наносил и приглашал открытые удары. Но поскольку это должно было стать испытанием на прочность – так тому и быть!


Хардрейкер уже начал сомневаться. Никогда он не встречал человека, равного ему по чистой грубой силе, но теперь он обнаружил, что этот пуританин непоколебим, как железо. Он вложил всю свою силу, которая была огромной, в запястья и мощно расставленные ноги. Кейн поменял хватку на кинжале, чтобы соответствовать ситуации. При первых захватах Хардрейкер заставил руку Кейна с ножом подняться вверх. Теперь Соломон держал свой кинжал над грудью пирата острием вниз. Его задачей было с силой разжать руку, сжимавшую его запястье, пока он не сможет вонзить кинжал в грудь Хардрейкера. Рука с ножом у Рыбного ястреба была опущена, лезвие направлено вверх; он пытался сопротивляться удерживающей левой руке Кейна, пока не смог вспороть пуританину живот.


И вот они напряглись, мужчина к мужчине, пока мускулы по всему телу не вздулись мучительными узлами, а на лбах не выступил пот. Вены вздулись на висках Хардрейкера. На ринге наблюдения дыхание резко вырывалось сквозь стиснутые зубы.


Какое-то время ни один из них не получал преимущества. Затем медленно, но верно Кейн начал оттеснять Хардрейкера назад. Сцепленные руки мужчин не изменили своего взаимного положения, но все тело пирата начало раскачиваться. Тонкие губы пирата раздвинулись в жуткой ухмылке сверхчеловеческого усилия, в которой не было веселья. Его лицо напоминало оскаленный череп, а глаза вылезли из орбит. Непреклонно, как Смерть, заявляла о себе большая сила Кейна. Рыбий ястреб медленно сгибался, как дерево, у которого вырваны корни и которое медленно падает. Его дыхание шипело и свистело, когда он яростно боролся, чтобы собраться с силами, как сталь, и вернуть утраченные позиции. Но он отступал назад и опускался все ниже, дюйм за дюймом, пока спустя, казалось, часы, его спина не оказалась прижатой к дубовой столешнице, а Кейн навис над ним, как предвестник Гибели.


Правая рука Хардрейкера все еще сжимала кинжал, его левая рука все еще была сжата на правом запястье Кейна. Но теперь Кейн, все еще держа острие кинжала на расстоянии левой руки, начал опускать руку с ножом вниз. Это была медленная, мучительная, тяжелая работа. Вены вздулись на висках Кейна от усилия. Дюйм за дюймом, по мере того как он опускал ястреба на стол, он опускал и кинжал. Мышцы на медленно сгибающейся левой руке пирата свернулись и вздулись, как измученные стальные тросы, но кинжал медленно опускался. Иногда Рыбьему ястребу удавалось на мгновение остановить свой неумолимый курс, но он никогда не мог заставить его отступить ни на долю дюйма. Он отчаянно вырывался правой рукой, в которой все еще сжимал турецкий кинжал, но окровавленная левая рука Кейна держала его, как в стальных тисках.


Теперь неумолимое острие кинжала находилось в дюйме от вздымающейся груди пирата, а смертельно холодные глаза Кейна соответствовали холоду голубой стали. В двух дюймах от этого черного сердца острие остановилось, удерживаемое отчаянием обреченного человека. Что видели эти расширенные глаза? В них был отсутствующий остекленевший взгляд, хотя они были сосредоточены на острие кинжала, которое было для них центром вселенной. Но что еще они видели? – Тонущие корабли, которые черное море выпило и захлебнулось? Прибрежные города, освещенные красным пламенем, где кричали женщины и сквозь чье красное свечение прыгали и богохульствовали темные фигуры? Черные моря, бурлящие от ветров и озаряемые молниями разгневанных небес? Дым, пламя и красные руины – черные фигуры, свисающие с реевых рычагов – извивающиеся фигуры, упавшие с доски, перекинутой через перила – белая девичья фигура, чьи бледные губы произносили исступленные мольбы –?


Со слюнявых губ Хардрейкера сорвался ужасный крик. Рука Кейна дернулась вниз – острие кинжала вонзилось в грудь. На лестнице Мэри Гарвин отвернулась, прижалась лицом к сырой стене, чтобы не видеть, закрыла уши, чтобы не слышать.


Хардрейкер выронил свой кинжал; он попытался вырвать свою правую руку, чтобы отбиться от этого жестокого кинжала. Но Кейн держал его, как в тисках. И все же извивающийся пират не отпускал запястье Кейна. Удерживая смерть на расстоянии до самого горького конца, он сжал лезвие, и так же, как Кейн приставил острие к его груди, так и он вонзил его в свое сердце – дюйм за дюймом. От этого зрелища у зрителей выступил холодный пот на лбу, но ледяные глаза Кейна даже не дрогнули. Он тоже думал о окровавленной палубе и слабой молодой девушке, которая тщетно взывала о пощаде.


Крики Хардрейкера становились невыносимее, истончаясь до ужасающего тонкого визга; не крики труса, боящегося темноты, а слепой бессознательный вой человека в предсмертной агонии. Рукоять кинжала почти коснулась его груди, когда крик перешел в жуткое сдавленное бульканье, а затем прекратился. Из пепельно-серых губ хлынула кровь, а запястье левой руки Кейна обмякло. Только тогда пальцы левой руки отпали от запястья Кейна– сжимавшего нож, расслабленные смертью, которую они так безумно пытались сдержать.


Тишина белым саваном окутала все. Кейн выдернул свой кинжал, и по нему медленно потекла струйка крови, затем прекратилась. Пуританин машинально взмахнул клинком в воздухе, чтобы стряхнуть красные капли, прилипшие к стали, и, когда он сверкнул в свете фонаря, Джеку Холлинстеру показалось, что он сверкнул, как голубое пламя – пламя, которое погасили алым.


Кейн потянулся за своей рапирой. В этот момент Холлинстер, вырвавшись из своего похожего на транс состояния, увидел, как Сэм украдкой поднял пистолет и прицелился в пуританина. Зрелище и действие слились воедино. При грохоте выстрела Джека Сэм закричал и выпрямился, его пистолет взорвался в воздухе. Он скорчился прямо под фонарем. Когда он раскинул руки в предсмертной агонии, пистолетный ствол ударил по фонарю и разбил его вдребезги, погрузив подвал в мгновенную темноту.


Мгновенно темнота превратилась в звук, резкий и богохульный. Бочонки были опрокинуты, люди падали друг на друга и проникновенно ругались, лязгала сталь и трещали пистолеты, когда люди нащупывали их руками и стреляли наугад. Кто-то нецензурно взвыл, когда одна из этих слепых пуль нашла цель. Джек держал девушку за руку и наполовину вел, наполовину нес ее вверх по темной лестнице. Он поскользнулся и оступился, но в конце концов добрался до верха и распахнул тяжелую дверь. В слабом свете, который впускало это отверстие, он увидел человека прямо у себя за спиной и неясный поток фигур, карабкающихся по нижним ступеням.


Холлинстер взмахнул оставшимся заряженным пистолетом, затем раздался голос Кейна:


“Это я – Кейн – молодой сэр. Быстро уходите со своей леди”.


Холлинстер подчинился, и Кейн, выскочив вслед за ним, развернулся и захлопнул дубовую дверь перед носом орущей орды, хлынувшей снизу. Он вставил прочный засов на место, а затем отступил назад, с удовлетворением оглядывая свою работу. Изнутри доносились приглушенные крики, удары молотком и выстрелы, и местами древесина двери выпирала наружу, когда пули вонзались в другую сторону. Но ни одна капля мягкого свинца не прошла полностью сквозь толстые твердые панели.


“И что теперь?” - спросил Джек, поворачиваясь к высокому пуританину. Он впервые заметил, что у его ног лежит причудливая фигура – мертвый пират с серьгами в ушах и пестрым кушаком, чьи бесполезные меч и мушкет лежали рядом с ним. Несомненно, часовой, чью вахту закончил безмолвный меч Кейна.


Пуританин небрежно оттолкнул труп ногой и жестом пригласил двух влюбленных следовать за ним. Он повел нас вверх по короткой деревянной лестнице, по темному коридору, в комнату, затем остановился. Комната была освещена большой свечой на столе.


“Подождите здесь минутку”, - попросил он. “Большинство злых заключены внизу, но снаружи есть охрана – примерно пять или шесть человек. Я проскользнул между ними, когда шел сюда, но сейчас вышла луна, и мы должны быть осторожны. Я посмотрю в наружное окно и посмотрю, смогу ли я что-нибудь разглядеть ”.


Оставшись один в большой комнате, Джек посмотрел на Мэри с любовью и жалостью. Это была беспокойная ночь для любой девушки. А Мэри, бедное дитя, никогда не привыкала к насилию и жестокому обращению. Ее лицо было таким бледным, что Джек подумал, вернется ли когда-нибудь румянец на ее некогда розовые щеки. Ее глаза были широко раскрыты и затравлены, хотя и доверчиво смотрели на своего возлюбленного.


Он нежно привлек ее к себе. “Девочка Мэри–” - начал он нежно, когда, оглянувшись через его плечо, она закричала, ее глаза вспыхнули новым ужасом. Мгновенно раздался скрежет ржавого засова.


Холлинстер резко обернулся. В стене, где раньше была только одна из обычных панелей, зиял черный проем. Перед ним стоял сэр Джордж Бэнуэй с горящими глазами, в растрепанной одежде, с пистолетом наготове.


Джек отшвырнул Мэри в сторону и вскинул оружие. Два выстрела прозвучали одновременно. Холлинстер почувствовал, как пуля рассекла кожу на его щеке, как раскаленное лезвие бритвы. Кусок ткани вылетел из-за пазухи рубашки сэра Джорджа. С рыдающим вздохом проклятия он упал – затем, когда Джек повернулся к перепуганной девушке, Бануэй снова пошатнулся. Он жадно втягивал воздух, как будто из него вышибло дыхание, но он, казалось, не был ранен, и на нем не было ни пятнышка крови.


Ошеломленный – ибо он знал, что мяч попал точно – Джек стоял, разинув рот, ошеломленный, держа дымящийся пистолет, пока сэр Джордж не сбил его с ног сильным ударом кулака. Затем Холлинстер в ярости вскочил, но в ту же секунду Бануэй схватил девушку и, грубо потащив ее за собой, прыгнул вместе с ней обратно в отверстие, захлопнув потайную панель. Соломон Кейн, вернувшись так быстро, как только могли нести его длинные ноги, застал Холлинстера бредящим и колотящим голыми кулаками о глухую стену.


Несколько задыхающихся слов, перемежающихся дикими богохульствами и жгучими самобичеваниями, обрисовали Кейну ситуацию.


“Рука сатаны над ним”, - бушевал обезумевший юноша. “Я выстрелил ему прямо в грудь, но он не пострадал! О, какой же я дурак и пускающий слюни идиот – я стоял там, как истукан, вместо того чтобы броситься на него со стволом вместо дубинки – стоял там, как слепой, немой дурак, в то время как он ...


“Какой же я дурак, что не подумал, что в этом доме могут быть потайные ходы”, - сказал пуританин. “Конечно, этот потайной ход ведет в подвал. Но останься–”, когда Холлинстер набросился бы на панель с абордажной саблей мертвого моряка, которую принес Кейн. “Даже если мы откроем потайную дверь и войдем в подвал этим путем или вернемся через запертую на засов лестницу, они перестреляют нас, как кроликов, без толку. А теперь успокойся на мгновение и послушай:


“Ты видел тот темный проход, ведущий из подвала? Ну, по-моему, это, должно быть, туннель, который ведет к скалам вдоль морского берега. Бануэй долгое время был в сговоре с контрабандистами и пиратами. Однако шпионы никогда не видели, чтобы какие-либо свертки вносили в дом или выносили из него. Из этого следует, что должен существовать туннель, соединяющий подвал с морем. Из этого также следует, что эти негодяи вместе с сэром Джорджем, который после этой ночи никогда не сможет остаться в Англии, пробежат через туннель и сядут на корабль. Мы пройдем через пляж и встретим их, когда они появятся ”.


“Тогда, во имя Бога, давайте поторопимся!” - взмолился юноша, вытирая холодный пот со лба. “Оказавшись на этом адском корабле, мы никогда не сможем снова заполучить девушку!”


“Твоя рана снова кровоточит”, - пробормотал Кейн с обеспокоенным взглядом.


“Неважно; включайся, ради бога!”


V “– На ВОСХОД СОЛНЦА я ИДУ –”


Холлинстер последовал за Кейном, который смело направился к входной двери, открыл ее и выскочил наружу. Туман рассеялся, и в ясном лунном свете были видны черные скалы пляжа в двухстах ярдах от нас, а за ними длинный низкий корабль зловещего вида, стоящий на якоре за пенной линией бурунов. Из охранников снаружи дома никого не было. Встревожились ли они из-за шума внутри дома и убежали, получили ли они каким-то образом команду или им было приказано вернуться на пляж до этого времени, Кейн и Джек так и не узнали. Но они никого не видели. Вдоль пляжа возвышались черные и зловещие скалы, похожие на зазубренные темные дома, скрывая то, что происходило в песке у кромки воды.


Спутники безрассудно мчались через разделяющее пространство. Кейн не подавал никаких признаков того, что он только что прошел через ужасную изнурительную борьбу за жизнь и смерть. Он казался сделанным из стальных пружин, и дополнительный рывок на двести ярдов никак не повлиял на нервы или ветер. Но Холлинстер шатался на бегу. Он был слаб от беспокойства, возбуждения и потери крови. Только любовь к Мэри и мрачная решимость удерживали его на ногах.


Когда они приблизились к скалам, звуки свирепых голосов внушили им осторожность в движениях. Холлинстер, почти в бреду, хотел перепрыгнуть через камни и упасть на того, кто был на другой стороне, но Кейн удержал его. Вместе они подползли вперед и, лежа плашмя на животах на выступающем выступе, посмотрели вниз.


Ясный лунный свет показал наблюдателям, что пираты на борту корабля готовились снять якорь.


Под ними стояла небольшая группа мужчин. Баркас, полный негодяев, уже отчаливал к кораблю, в то время как другая лодка нетерпеливо ждала, налегая на весла, пока их лидеры обсуждали вопрос на берегу. Очевидно, полет по туннелю был совершен без потери времени. Если бы сэр Джордж не остановился, чтобы схватить девушку, в чем ему сопутствовала удача, все негодяи были бы на борту корабля. Наблюдатели могли видеть небольшую пещеру, открывшуюся из-за откатившегося большого валуна, который был входом в туннель.


Сэр Джордж и Бен Аллардайн стояли лицом друг к другу в жарком споре. Мэри, связанная по рукам и ногам, лежала у их ног. При виде этого Холлинстер попытался подняться, но железная хватка Кейна на какое-то время заставила его замолчать.


“Я беру девушку на борт!” - раздался сердитый голос Бануэя.


“А я говорю ‘нет"!” - раздался в ответ хриплый голос Аллардайна. “Ничего хорошего из этого не выйдет! Смотрите! В этом минутном отчете о девушке Хардрейкер лежит в своей крови в том подвале! Женщины сеют смуту между мужчинами – приведите эту девку на борт, и у нас будет дюжина перерезанных глоток до восхода солнца! Перережьте ей горло здесь, я говорю, и ...


Он потянулся к девушке. Сэр Джордж отвел его руку в сторону и выхватил рапиру, но Джек не заметил этого движения. Отбросив удерживающую руку Кейна, Холлинстер выпрямился и безрассудно прыгнул с уступа. При виде этого пираты в лодке подняли крик и, очевидно, решив, что на них напала более многочисленная группа, налегли на весла, предоставив своему помощнику и покровителю самим управляться.


Холлинстер, ударившись ногами о мягкий песок, от удара упал на колени, но, снова вскочив, бросился на двух мужчин, которые стояли, разинув рты. Аллардайн упал с расколотым черепом прежде, чем смог поднять свой меч, а затем сэр Джордж парировал второй свирепый удар Джека.


Кортик неуклюж и не подходит для фехтования или быстрой ловкой работы. Джек доказал свое превосходство над Бануэем с прямым легким клинком, но он не привык к тяжелому изогнутому оружию и был ослаблен и утомлен. Бануэй был свеж.


Тем не менее, в течение нескольких секунд Джек удерживал аристократа в обороне одной лишь яростью своего натиска – затем, несмотря на свою ненависть и решимость, он начал слабеть. Бануэй с жестокой холодной улыбкой на смуглом лице снова и снова прикасался к нему, к щеке, груди и ноге – не глубокие раны, но жгучие царапины, которые, кровоточа, добавляли к общему счету его слабости.


Сэр Джордж быстро сделал ложный выпад, начал свой завершающий выпад. Его нога поскользнулась на зыбком песке, он потерял равновесие, нанес дикий удар, оставив себя широко открытым. Джек, смутно видя это ослепленными кровью глазами, бросил все свои убывающие силы в последнее отчаянное усилие. Он прыгнул и нанес удар сбоку, острое лезвие с хрустом врезалось в тело сэра Джорджа на полпути между бедром и подмышечной впадиной. Этот удар должен был рассечь ребра до легкого, но вместо этого лезвие задрожало, как стекло. Джек, ошеломленный, отшатнулся назад, бесполезная рукоять выпала из его онемевшей руки.


Сэр Джордж пришел в себя и нанес удар с диким криком триумфа. Но как раз в тот момент, когда клинок со свистом рассек воздух, направляясь прямо к беззащитной груди Джека, между ними упала огромная тень. Клинок Бануэя был отброшен в сторону с невероятной легкостью.


Холлинстер, уползая, как змея со сломанной спиной, увидел Соломона Кейна, нависшего черной тучей над сэром Джорджем Бануэем, в то время как длинная рапира пуританина, неумолимая, как рок, заставила дворянина отступить, отчаянно фехтуя.


В свете луны, отливавшем серебром на длинных острых клинках, Холлинстер наблюдал за этой схваткой, склонившись над теряющей сознание девушкой и пытаясь слабыми и неуклюжими руками ослабить ее путы. Он слышал о замечательном владении Кейном мечом. Теперь у него была возможность убедиться в этом самому, и – будучи прирожденным любителем меча – он обнаружил, что хотел бы, чтобы Кейн встретился с более достойным противником.


Ибо, хотя сэр Джордж был искусным фехтовальщиком и слыл в округе смертельно опасным дуэлянтом, Кейн просто играл с ним. Имея огромное преимущество в росте, весе, силе и размахе рук, Кейн обладал и другими преимуществами – мастерством и скоростью. При всех своих габаритах он был быстрее Бануэя. Что касается мастерства, то по сравнению с ним аристократ был новичком. Кейн дрался с экономией движений и отсутствием жара, что лишило его игру некоторого блеска – он не делал широких эффектных парирований или длинных захватывающих дух выпадов. Но каждое движение, которое он совершал, было правильным; он никогда не терялся, никогда не возбуждался – сочетание льда и стали. В Англии и на континенте Холлинстеру доводилось видеть более ярких фехтовальщиков, чем Кейн, но наблюдая за ними, он понял, что никогда не видел никого, кто был бы столь же технически совершенен, коварен и смертоносен, как высокий пуританин.


Ему казалось, что Кейн мог бы пронзить своего противника с первого удара, но это не входило в намерения пуританина. Он держался близко, его точка зрения всегда угрожала лицу собеседника, и поскольку он постоянно заставлял молодого аристократа защищаться, он говорил спокойным бесстрастным тоном, ни на секунду не теряя игры, как будто язык и рука работали далеко друг от друга.


“Нет, нет, юный сэр, вам не обязательно оставлять свою грудь открытой. Я видел, как клинок Джека раскололся о ваш бок, и я не стану рисковать своей сталью, какой бы прочной и гибкой она ни была. Что ж, что ж, никогда не стыдитесь, сэр; в свое время я и сам носил под рубашкой стальную кольчугу, хотя, думаю, она была не такой прочной, как ваша, чтобы так отразить пулю с близкого расстояния. Однако Господь в своей бесконечной справедливости и милосердии так сотворил человека, что его жизненно важные органы не все заключены в грудинке. Если бы вы ловчее обращались со сталью, сэр Джордж; мне стыдно убивать вас – но – Что ж, когда человек наступает ногой на гадюку, он не спрашивает о ее размере.


Эти слова были произнесены в серьезной и искренней манере, а не сардонически. Джек знал, что Кейн не имел в виду их как насмешку. Сэр Джордж был бледен как полотно; теперь в лунном свете его цвет стал пепельным. Его рука болела от усталости и была тяжелой, как свинец; и все же этот огромный дьявол в черном давил на него так же сильно, как всегда, сводя на нет его самые отчаянные усилия со сверхчеловеческой легкостью.


Внезапно лоб Кейна омрачился, как будто ему предстояло выполнить неприятную задачу, и он должен был выполнить ее быстро.


“Довольно!” - крикнул он своим глубоким вибрирующим голосом, который охладил и взволновал его слушателей. “Это дурное дело – пусть оно будет совершено быстро!”


То, что последовало за этим, было слишком быстрым, чтобы за ним мог уследить глаз. Холлинстер больше никогда не сомневался, что игра Кейна на мечах могла быть блестящей, когда он того желал. Джек уловил мелькнувший намек на ложный выпад в бедро – внезапный ослепительный шквал сверкающей стали – сэр Джордж Бануэй лежал мертвый у ног Соломона Кейна, не шевелясь. Из его левого глаза сочилась тонкая струйка крови.


“Через глазное яблоко и в мозг”, - довольно угрюмо сказал Кейн, очищая свое место, на котором блестела единственная капля крови. “Он не знал, что его поразило, и умер без боли. Дай Бог, чтобы все наши смерти были такими же легкими. Но у меня тяжело на сердце, потому что он был немногим старше юноши, хотя и порочного, и не был мне ровней в обращении со сталью. Что ж, пусть Господь рассудит между ним и мной в судный день ”.


Мэри захныкала в объятиях Джека, приходя в себя. Странное свечение распространялось над землей, и Холлинстер услышал странный треск.


“Смотрите! Дом горит!”


Пламя взметнулось с черной крыши особняка Бануэй. Уходящие пираты устроили пожар, и теперь он разгорелся в полную силу, затмив луну. Море яростно мерцало в алом сиянии, и пиратский корабль, который выходил в открытое море, казалось, плыл по морю крови. Его паруса красно отражали зарево.


“Она плывет в океане алой крови!” - воскликнул Кейн, в котором проснулись все скрытые суеверия и поэзия. “Она плывет в крови, и ее паруса сияют от крови!" Смерть и разрушение следуют за ней, и Ад наступает после! Красным будет ее гибель, а черным - ее гибель!”


Затем, внезапно изменив настроение, фанатик склонился над Джеком и девушкой.


“Я бы перевязал твои раны, парень, - мягко сказал он, - но, по-моему, они несерьезны, и я слышу стук множества копыт по вересковым пустошам, и твои друзья скоро будут рядом с тобой. В муках рождаются сила, покой и счастье, и, может быть, в эту ужасную ночь ваши пути станут прямее ”.


“Но кто ты?” - воскликнула девушка, прижимаясь к нему. “Я не знаю, как тебя благодарить–”


“Ты достаточно поблагодарила меня, малышка”, - нежно сказал незнакомый мужчина. “Этого достаточно, чтобы увидеть тебя здоровой и избавленной от преследований. Да процветаешь ты, женишься и родишь сильных сыновей и румяных дочерей”.


“Но кто ты? Откуда ты пришел? Что тебя ищет? Куда ты идешь?”


“Я безземельный человек”. Странный неуловимый, почти мистический взгляд вспыхнул в его холодных глазах. “Я прихожу с заката и иду на восход, куда бы Господь ни направил мои стопы. Я ищу – возможно, спасения своей души. Я пришел, следуя по следу мести. Теперь я должен покинуть тебя. Рассвет не за горами, и я не хотел бы, чтобы он застал меня праздным. Возможно, я тебя больше не увижу. Моя работа здесь закончена; длинный красный след закончен. Человек крови мертв. Но есть и другие люди крови, и другие тропы мести и возмездия. Я исполняю волю Божью. В то время как зло процветает, а обиды становятся все более жестокими, в то время как мужчин преследуют, а женщин обижают, в то время как со слабыми существами, людьми или животными, плохо обращаются, нет мне покоя под небесами, нет покоя ни за столом, ни в постели. Прощайте!”


“Останься!” - вскричал Джек, вставая, и слезы внезапно навернулись ему на глаза.


“О, подождите, сэр!” - позвала Мэри, протягивая свои белые руки.


Но высокая фигура исчезла в темноте, и в ответ не раздалось ни звука.


Холмы мертвых


Я вудуист


Сучья, которые Н'Лонга подбросил в костер, ломались и потрескивали. Поднимающееся пламя осветило лица двух мужчин. Н'Лонга, человек вуду с Невольничьего берега, был очень стар. Его высохшее и скрюченное тело было сутулым и хрупким, лицо избороздили сотни морщин. Красный свет костра поблескивал на человеческих костяшках пальцев, из которых состояло его ожерелье.


Другой был белым человеком, и звали его Соломон Кейн. Он был высоким и широкоплечим, одетым в черную облегающую одежду, одеяние пуританина. Его широкополая шляпа без перьев была низко надвинута на густые брови, отбрасывая тень на смугло-бледное лицо. Его холодные глубокие глаза задумчиво смотрели в свете камина.


“Ты пришел снова, брат”, - бубнил любитель фетиша, говоря на жаргоне, который считался общим языком чернокожих и белых на Западном побережье. “Много лун горит и умирает с тех пор, как мы заговорили о крови. Ты идешь к заходящему солнцу, но ты возвращаешься!”


“Да”. голос Кейна был глубоким и почти призрачным. “Твоя земля мрачна, Н'Лонга, красная земля, окруженная черной тьмой ужаса и кровавыми тенями смерти. И все же я вернулся–”


Н'Лонга, ничего не говоря, помешал в костре, и после паузы Кейн продолжил.


“Там, в неведомых просторах”, – его длинный палец ткнул в черные безмолвные джунгли, которые простирались за пределами света костра, – “там таятся тайны, приключения и безымянный ужас. Однажды я отважился на джунгли – однажды она чуть не забрала мои кости. Что-то вошло в мою кровь, что-то проникло в мою душу, как шепот безымянного греха. Джунгли! Темная и задумчивая, на протяжении многих лиг синего соленого моря она привлекла меня, и с рассветом я отправляюсь на поиски ее сердца. Может быть, я найду любопытное приключение – может быть, меня ждет моя судьба. Но лучше смерть, чем непрекращающееся желание, огонь, который обжег мои вены горькой тоской”.


“Она зовет”, - пробормотал Н'Лонга. “По ночам она змеей обвивается вокруг моей хижины и нашептывает мне странные вещи. Ай-я-я! Зов джунглей. Мы кровные братья, ты и я. Я, Н'Лонга, могучий труженик безымянной магии. Ты отправляешься в джунгли, как уходят все мужчины, услышавшие ее зов. Может быть, ты выживешь, скорее, ты умрешь. Ты веришь в мою фетишистскую работу?”


“Я этого не понимаю, ” мрачно сказал Кейн, - но я видел, как ты отправил свою душу из тела, чтобы оживить безжизненный труп”.


“Да! Я, Н'Лонга, жрец Черного Бога! Теперь смотри, я творю магию”.


Кейн пристально смотрел на чернокожего человека, который склонился над огнем, делая равномерные движения руками и бормоча заклинания. Кейн наблюдал, и ему, казалось, хотелось спать. Перед ним заколебался туман, сквозь который он смутно различил очертания Н'Лонги, черным силуэтом выделявшиеся на фоне пламени. Затем все исчезло.


Кейн, вздрогнув, проснулся, рука потянулась к пистолету на поясе. Н'Лонга ухмыльнулся ему через пламя, и в воздухе запахло ранним рассветом. Человек-фетишист держал в руках длинный посох из необычного черного дерева. Этот посох был вырезан странным образом, и один конец его сужался к заостренному концу.


“Этот посох вуду”, - сказал Н'Лонга, вкладывая его в руку англичанина. “Когда ваши пистолеты и длинный нож подведут, это спасет вас. Когда ты захочешь меня, положи это себе на грудь, сложи на нем руки и спи. Я прихожу к тебе в твоих снах ”.


Кейн взвесил предмет в руке, сильно подозревая колдовство. Он не был тяжелым, но казался твердым, как железо. По крайней мере, хорошее оружие, решил он. Рассвет только начинал пробираться над джунглями и рекой.


II КРАСНЫЕ ГЛАЗА


Соломон Кейн снял мушкет с плеча и уронил приклад на землю. Тишина окутала его, как туман. Морщинистое лицо Кейна и изодранная одежда свидетельствовали о долгом путешествии по бушу. Он огляделся по сторонам.


На некотором расстоянии позади него вырисовывались зеленые густые джунгли, поредевшие до низкого кустарника, чахлых деревьев и высокой травы. На некотором расстоянии перед ним возвышался первый из цепи голых мрачных холмов, усеянных валунами, сверкающими под безжалостным жаром солнца. Между холмами и джунглями лежало широкое пространство неровных лугов, усеянных тут и там зарослями колючих деревьев.


Над страной повисла полная тишина. Единственным признаком жизни были несколько стервятников, тяжело хлопающих крыльями над далекими холмами. За последние несколько дней Кейн заметил, что число этих неприятных птиц растет. Солнце клонилось к западу, но его жар никоим образом не ослабевал.


Волоча за собой мушкет, он медленно двинулся вперед. У него не было никакой цели в поле зрения. Это была совершенно незнакомая страна, и одно направление было ничем не хуже другого. Много недель назад он погрузился в джунгли с уверенностью, рожденной мужеством и невежеством. Каким-то чудом пережив первые несколько недель, он становился твердым и закаленным, способным постоять за себя с любым из мрачных обитателей крепости, на кого только посмел.


Продвигаясь вперед, он заметил случайный львиный след, но на лугах, казалось, не было животных – во всяком случае, ни одного, кто оставил бы следы. На некоторых низкорослых деревьях черными задумчивыми фигурами сидели стервятники, и внезапно он заметил какое-то движение среди них на некотором расстоянии. Несколько темных птиц кружили над зарослями высокой травы, ныряя, затем снова поднимаясь. Какой-то хищный зверь защищал от них свою добычу, решил Кейн и удивился отсутствию рычания, которое обычно сопровождало подобные сцены. Его любопытство разгорелось, и он повернул в том направлении.


Наконец, продираясь сквозь траву, которая росла у него по плечи, он увидел, как сквозь коридор, заставленный шеренгой размахивающих клинков, он увидел ужасное зрелище. Труп чернокожего человека лежал лицом вниз, и пока англичанин смотрел, огромная темная змея поднялась и скользнула в траву, двигаясь так быстро, что Кейн не смог определить ее природу. Но в этом было странное, похожее на человеческое предположение.


Кейн стоял над телом, отмечая, что, хотя конечности лежали криво, как будто сломанные, плоть не была разорвана, как это сделал бы лев или леопард. Он взглянул на кружащих стервятников и был поражен, увидев, что несколько из них скользят близко к земле, следуя за колыханием травы, которое отмечало полет существа, предположительно убившего черного человека. Кейну стало интересно, на что охотятся на лугах птицы-падальщики, которые едят только мертвецов. Но Африка полна необъяснимых тайн.


Кейн пожал плечами и снова поднял свой мушкет. Приключений у него было предостаточно с тех пор, как он расстался с Н'Лонгой несколько лун назад, но все равно это безымянное параноидальное побуждение гнало его все дальше и дальше, все глубже и глубже в те непроходимые пути. Кейн не смог бы проанализировать этот призыв; он бы приписал его сатане, который заманивает людей к их уничтожению. Но это был всего лишь беспокойный, буйный дух искателя приключений, странника – тот же порыв, который направляет цыганские караваны по всему миру, который водил галеры викингов по неведомым морям и который направляет полеты диких гусей.


Кейн вздохнул. Здесь, на этой бесплодной земле, казалось, не было ни пищи, ни воды, но он смертельно устал от сырого, отвратительного запаха густых джунглей. Даже дикая местность с голыми холмами была предпочтительнее, по крайней мере, на какое-то время. Он взглянул на них, где они лежали, греясь на солнце, и снова двинулся вперед.


В левой руке он держал фетишистский посох Н'Лонги, и хотя его все еще мучила совесть за то, что он хранил вещь столь явно дьявольской природы, он так и не смог заставить себя выбросить ее.


И вот, когда он направлялся к холмам, перед ним в высокой траве, которая местами была выше человеческого роста, внезапно возникло волнение. Раздался тонкий, пронзительный крик, а вслед за ним - сотрясающий землю рев. Трава расступилась, и стройная фигура полетела к нему, как пучок соломы, уносимый ветром, – девушка с коричневой кожей, одетая только в одежду, похожую на юбку. Позади нее, на расстоянии нескольких ярдов, но быстро приближаясь, появился огромный лев.


Девушка упала к ногам Кейна с воплем и рыданиями и лежала, вцепившись в его лодыжки. Англичанин отбросил посох вуду, вскинул мушкет к плечу и хладнокровно прицелился в свирепую кошачью морду, которая приближалась к нему с каждым мгновением. Грохот! Девушка вскрикнула один раз и упала ничком. Огромная кошка высоко и дико подпрыгнула, чтобы упасть и лежать неподвижно.


Кейн поспешно перезарядил ружье, прежде чем бросил взгляд на тело у своих ног. Девушка лежала неподвижно, как лев, которого он только что убил, но быстрый осмотр показал, что она всего лишь потеряла сознание.


Он умыл ее лицо водой из своей фляги, и вскоре она открыла глаза и села. Страх залил ее лицо, когда она посмотрела на своего спасителя, и она попыталась подняться.


Кейн протянул руку, удерживая ее, и она съежилась, дрожа. Грохота его тяжелого мушкета было достаточно, чтобы напугать любого туземца, который никогда прежде не видел белого человека, размышлял Кейн.


Девушка была гораздо более высокого типа, чем толстогубые, звериные негры Западного побережья, к которым привык Кейн. Она была стройной и прекрасно сложенной, скорее темно-коричневого оттенка, чем черного; нос у нее был прямой с тонкой переносицей, губы не были слишком толстыми. Где-то в ее крови чувствовалась сильная берберская жилка.


Кейн заговорил с ней на речном диалекте, простом языке, который он выучил во время своих странствий, и она запинаясь отвечала. Племена, живущие внутри страны, торговали рабами и слоновой костью с речным народом и были знакомы с их жаргоном.


“Моя деревня находится там”, - ответила она на вопрос Кейна, указывая тонкой округлой рукой на южные джунгли. “Меня зовут Зунна. Моя мать выпорола меня за то, что я разбил чайник, и я убежал, потому что был зол. Я боюсь; позволь мне вернуться к моей матери!”


“Ты можешь идти, - сказал Кейн, - но я возьму тебя, дитя. Предположим, появится другой лев? Ты поступила очень глупо, убежав”.


Она слегка захныкала. “Разве ты не бог?”


“Нет, Зунна. Я всего лишь мужчина, хотя цвет моей кожи не такой, как у тебя. Веди меня сейчас в свою деревню”.


Она нерешительно поднялась, с опаской глядя на него сквозь спутанные волосы. Кейну она казалась каким-то испуганным молодым животным. Она пошла впереди, и Кейн последовал за ней. Она указала, что ее деревня находится на юго-востоке, и их маршрут приближал их к холмам. Солнце начало садиться, и рев львов эхом разнесся над лугами. Кейн взглянул на небо на западе; эта открытая местность была не тем местом, где его можно было застать ночью. Он взглянул в сторону холмов и увидел, что они были в нескольких сотнях ярдов от ближайшего. Он увидел то, что казалось пещерой.


“Зунна”, - запинаясь, сказал он, - “мы никогда не сможем добраться до твоей деревни до наступления ночи, и если мы останемся здесь, львы схватят нас. Вон там есть пещера, где мы можем провести ночь ...


Она съежилась и задрожала.


“Не в горах, господин!” - захныкала она. “Лучше со львами!”


“Чепуха!” Его тон был нетерпеливым; с него было достаточно местных суеверий. “Мы проведем ночь вон в той пещере”.


Она больше не спорила, а последовала за ним. Они поднялись по небольшому склону и остановились у входа в пещеру, небольшое сооружение со стенами из цельного камня и полом из глубокого песка.


“Собери немного сухой травы, Зунна”, - приказал Кейн, прислонив мушкет к стене у входа в пещеру, - “но не отходи далеко и прислушивайся, нет ли львов. Я разведу здесь костер, который защитит нас сегодня ночью от зверей. Принеси немного травы и любых веточек, какие сможешь найти, как хороший ребенок, и мы поужинаем. У меня в сумке есть сушеное мясо и еще вода.”


Она бросила на него странный, долгий взгляд, затем отвернулась, не сказав ни слова. Кейн вырвал траву под рукой, отметив, какая она пожухлая и хрустящая от солнца, и, собрав ее в кучу, чиркнул кремнем по стали. Пламя взметнулось вверх и в одно мгновение поглотило кучу. Он размышлял, как ему собрать достаточно травы, чтобы поддерживать огонь всю ночь, когда понял, что у него гости.


Кейн привык к гротескным зрелищам, но при первом взгляде он вздрогнул, и легкий холодок пробежал у него по спине. Двое чернокожих мужчин молча стояли перед ним. Они были высокими, изможденными и совершенно голыми. Их кожа была пыльно-черной с серым, пепельным оттенком, как у смерти. Их лица отличались от любых негров, которых он видел. Брови были высокими и узкими, носы огромными и напоминали рыла; глаза были нечеловечески большими и нечеловечески красными. Когда эти двое стояли там, Кейну казалось, что только их горящие глаза жили.


Он заговорил с ними, но они не ответили. Движением руки он пригласил их поесть, и они молча присели на корточки у входа в пещеру, как можно дальше от догорающих углей костра.


Кейн повернулся к своей сумке и начал доставать полоски сушеного мяса, которые он нес с собой. Один раз он взглянул на своих молчаливых гостей; ему показалось, что они скорее смотрят на тлеющий пепел его костра, чем на него.


Солнце вот-вот должно было скрыться за западным горизонтом. Красное, яростное зарево разлилось по лугам, так что все казалось волнующимся морем крови. Кейн склонился над своей сумкой и, взглянув вверх, увидел, как Зунна выходит из-за холма с охапками травы и сухих веток.


Когда он посмотрел, ее глаза широко раскрылись; ветки выпали из ее рук, и ее крик прорезал тишину, полный ужасного предупреждения. Кейн развернулся на колене. Две огромные черные фигуры нависли над ним, когда он подошел гибким движением прыгающего леопарда. В его руке был фетишистский посох, и он вонзил его в тело ближайшего врага с такой силой, что острие вошло негру между плеч. Затем длинные, худые руки другого сомкнулись вокруг него, и белый человек и черный человек упали вместе.


Похожие на когти когти черного рвали его лицо, отвратительные красные глаза смотрели на него со страшной угрозой, когда Кейн извивался и, отбиваясь от когтистых рук одной рукой, выхватил пистолет. Он прижал дуло вплотную к боку чернокожего и нажал на спусковой крючок. При приглушенном выстреле тело негра дернулось от сотрясения пули, но толстые губы лишь разинулись в ужасной ухмылке.


Одна длинная рука скользнула Кейну под плечи, другая схватила его за волосы. Англичанин почувствовал, как его голову непреодолимо откидывают назад. Он вцепился в запястье противника обеими руками, но плоть под его лихорадочными пальцами была твердой, как дерево. Мозг Кейна кружился; казалось, его шея готова была сломаться при еще небольшом давлении. Он одним вулканическим усилием отбросил свое тело назад, разрывая смертельную хватку. Чернота была на нем, и когти снова сжимались. Кейн нашел и поднял разряженный пистолет и почувствовал, как череп чернокожего человека прогнулся, как раковина, когда он со всей силы опустил длинный ствол. И снова кривящиеся губы приоткрылись в страшной насмешке.


И теперь Кейна охватила почти паника. Что это был за человек, который все еще угрожал своей жизни отрыванием пальцев после того, как был застрелен и смертельно избит дубинкой? Конечно, не человек, а один из сыновей сатаны! При этой мысли Кейн резко дернулся, и сцепившиеся бойцы покатились по земле, чтобы успокоиться в тлеющем пепле перед входом в пещеру. Кейн едва почувствовал жар, но рот его врага разинулся, на этот раз в кажущейся агонии. Страшные пальцы ослабили хватку, и Кейн отпрыгнул в сторону.


Чернокожий человек с проломленным черепом поднимался на одной руке и одном колене, когда Кейн нанес удар, возвращаясь к атаке, как изможденный волк возвращается к раненому бизону. Он прыгнул сбоку, приземлившись прямо на спину чернокожего гиганта, его стальные руки искали и нашли смертельный борцовский захват; и когда они вместе рухнули на землю, он сломал негру шею, так что отвратительное мертвое лицо выглянуло из-за одного плеча. Черный человек лежал неподвижно, но Кейну казалось, что даже тогда он не был мертв, потому что красные глаза все еще горели своим ужасающим светом.


Англичанин обернулся и увидел девушку, скорчившуюся у стены пещеры. Он поискал свой посох; он лежал в куче пыли, среди которой было несколько истлевших костей. Он вытаращил глаза, его мозг пришел в замешательство. Затем одним прыжком он подхватил посох вуду и повернулся к упавшему негру. Его лицо исказилось мрачными морщинами, когда он поднял меч; затем он вонзил его в черную грудь. И на его глазах гигантское тело рассыпалось, превращаясь в пыль, на глазах у него, пораженного ужасом, точно так же, как рассыпался тот, через кого Кейн первым вонзил посох.


III МАГИЯ СНОВИДЕНИЙ


“Великий Боже!” - прошептал Кейн. “Эти люди были мертвы! Вампиры! Это проявление рук сатаны”.


Зунна подполз к нему на колени и вцепился в них.


“Это ходячие мертвецы, господин”, - захныкала она. “Я должна была предупредить тебя”.


“Почему они не прыгнули мне на спину, когда впервые появились?” - спросил он.


“Они боялись огня. Они ждали, когда тлеющие угли полностью погаснут”.


“Откуда они пришли?”


“С холмов. Сотни им подобных кишат среди валунов и пещер этих холмов, и они живут человеческой жизнью, ради человека, которого они убьют, пожирая его дух, покидающий его дрожащее тело. Да, они высасывают души!


“Учитель, среди самых больших из этих холмов есть безмолвный каменный город, и в старые времена, во времена моих предков, там жили эти люди. Они были людьми, но не такими, как мы, ибо они правили этой землей веками. Предки моего народа воевали с ними и многих убили, а их волшебники сделали всех мертвецов такими, какими они были. В конце концов все умерли.


“И веками они охотились на племена джунглей, спускаясь с холмов в полночь и на закате, чтобы бродить по тропинкам джунглей и убивать, убивать. Люди и звери убегают от них, и только огонь может уничтожить их ”.


“Вот то, что их уничтожит”, - мрачно сказал Кейн, поднимая посох вуду. “Черная магия должна бороться с черной магией, и я не знаю, какое заклинание наложил на это Н'Лонга, но –”


“Ты бог”, - решительно сказал Зунна. “Ни один человек не смог бы одолеть двух ходячих мертвецов. Учитель, ты не можешь снять это проклятие с моего племени? Нам некуда бежать, и монстры убивают нас по своему желанию, настигая путников за деревенской стеной. Смерть на этой земле, и мы умираем беспомощными!”


Глубоко в Кейне пробудился дух крестоносца, огонь зелота – фанатика, который посвящает свою жизнь борьбе с силами тьмы.


“Давайте поедим”, - сказал он, - “затем мы разведем большой костер у входа в пещеру. Огонь, который отпугивает зверей, отпугнет и демонов”.


Позже Кейн сидел прямо в пещере, положив подбородок на сжатый кулак, невидящим взглядом уставившись в огонь. Позади, в тени, Зунна с благоговением наблюдала за ним.


“Бог Воинств”, - пробормотал Кейн, - “даруй мне помощь! Именно моя рука должна снять древнее проклятие с этой темной земли. Как мне сражаться с этими мертвыми демонами, которые не поддаются смертельному оружию? Огонь уничтожит их – сломанная шея делает их беспомощными – посох вуду, проткнувший их, превращает их в пыль – но что толку? Как я могу победить сотни людей, населяющих эти холмы, и для которых человеческая жизненная сущность - это Жизнь? Разве– как говорит Зунна– воины не выступали против них в прошлом только для того, чтобы обнаружить, что они бежали в свой город с высокими стенами, где ни один человек не может выступить против них?”


Ночь тянулась. Зунна спала, положив щеку на свою круглую девичью руку. Рев львов сотрясал холмы, а Кейн все еще сидел и задумчиво смотрел в огонь. Снаружи ночь была полна шепота, шорохов и крадущихся тихих шагов. И временами Кейн, отрываясь от своих размышлений, казалось, улавливал блеск больших красных глаз за мерцающим светом костра.


Серый рассвет крался над лугами, когда Кейн потряс Зунну, разбудив ее.


“Да смилуется Господь над моей душой за то, что я увлекся варварской магией, - сказал он, - но с демонами, возможно, придется сражаться демонами. Поддерживай огонь и разбуди меня, если случится что-нибудь неприятное ”.


Кейн лег на спину на песчаный пол и положил посох вуду себе на грудь, сложив на нем руки. Он мгновенно заснул. И во сне ему приснился сон. Его дремлющему "я" казалось, что он шел сквозь густой туман и в этом тумане встретил Н'Лонгу, верного жизни. Н'Лонга заговорил, и слова были ясными и живыми, запечатлевшись в его сознании так глубоко, что охватили промежуток между сном и бодрствованием.


“Отправь эту девушку в ее деревню вскоре после восхода солнца, когда львы отправятся в свои логова, - сказал Н'Лонга, “ и скажи ей привести своего возлюбленного к тебе в эту пещеру. Там заставляют его лечь, как будто собираясь задремать, держа в руках посох вуду ”.


Сон рассеялся, и Кейн внезапно проснулся, удивленный. Каким странным и ярким было видение, и как странно слышать, как Н'Лонга говорит по-английски, без жаргона! Кейн пожал плечами. Он знал, что Н'Лонга утверждал, что обладает силой посылать свой дух сквозь пространство, и он сам видел, как человек вуду оживлял тело мертвеца. Все еще –


“Зунна”, - сказал Кейн, отказываясь от проблемы, - “я пойду с тобой до края джунглей, а ты должна отправиться в свою деревню и вернуться сюда, в эту пещеру, со своим возлюбленным”.


“Крэн?” - серьезно спросила она.


“Как бы его ни звали. Ешь, и мы пойдем”.


Снова солнце склонилось к западу. Кейн сидел в пещере и ждал. Он проводил девушку в целости и сохранности до места, где джунгли переходили в луга, и хотя его мучила совесть при мысли об опасностях, которые могли ей грозить, он отправил ее дальше одну и вернулся в пещеру. Теперь он сидел, размышляя, не будет ли он проклят вечным пламенем за то, что возился с магией черного колдуна, кровного брата или нет.


Послышались легкие шаги, и когда Кейн потянулся за своим мушкетом, вошел Зунна в сопровождении высокого, великолепно сложенного юноши, чья смуглая кожа свидетельствовала о том, что он той же расы, что и девушка. Его мягкие мечтательные глаза были устремлены на Кейна с выражением своего рода устрашающего поклонения. Очевидно, рассказывая, девушка не преуменьшила славы белого бога.


Он велел юноше лечь, как он велел, и вложил ему в руки посох вуду. Зунна присел сбоку, широко раскрыв глаза. Кейн отступил назад, наполовину стыдясь этого балагана и гадая, что из этого получится, если вообще что-нибудь получится. Затем, к его ужасу, юноша ахнул и застыл!


Зунна закричала, выпрямляясь.


“Ты убил Крэна!” - закричала она, бросаясь на англичанина, который стоял, потеряв дар речи.


Затем она внезапно остановилась, поколебалась, томно провела рукой по лбу – она соскользнула вниз, чтобы лечь, обняв неподвижное тело своего возлюбленного.


И это тело внезапно пошевелилось, совершая бесцельные движения руками и ногами, затем село, высвобождаясь из цепких рук все еще бесчувственной девушки.


Крэн посмотрел на Кейна и ухмыльнулся хитрой, знающей ухмылкой, которая почему-то казалась неуместной на его лице. Кейн вздрогнул. Выражение этих мягких глаз изменилось и теперь было жестким, сверкающим и змеиным – глаза Н'Лонги!


“Ай Йа”, - сказал Крэн гротескно знакомым голосом. “Кровный брат, у тебя нет приветствия для Н'Лонги?”


Кейн молчал. По его телу помимо его воли поползли мурашки. Крэн встал и потянулся непривычным образом, как будто его конечности были для него в новинку. Он одобрительно хлопнул себя по груди.


“Я, Н'Лонга!” - сказал он в старой хвастливой манере. “Могучий джи-джи мэн! Кровный брат, ты меня не узнаешь, а?”


“Ты сатана”, - искренне сказал Кейн. “Ты Кран или ты Н'Лонга?”


“Я Н'Лонга”, - заверил другой. “Мое тело спит в хижине джу-джу на побережье, в нескольких переходах отсюда. Я на время позаимствую тело Крэна. Мой призрак путешествует десять дней на одном дыхании; двадцать дней на одном дыхании. Мой призрак выходит из моего тела и изгоняет призрака Крана ”.


“И Крэн мертв?”


“Нет, он не мертв. Я отправляю его призрак на некоторое время в страну теней – отправлю и призрак девушки, чтобы составить ему компанию; бимеби вернется”.


“Это работа дьявола”, - откровенно сказал Кейн, - “но я видел, как ты творишь еще более мерзкую магию – мне называть тебя Н'Лонга или Кран?”


“Kran – kah! Я, Н'Лонга – тела, похожие на одежду! Я, Н'Лонга, сейчас же сюда!” Он постучал себя в грудь. “Бимби Крэн живет здесь – тогда он будет Крэн, а я буду Н'Лонга, как и раньше. Крэн больше не живет здесь; Н'Лонга живет в этом единственном теле. Кровный брат, я Н'Лонга!”


Кейн кивнул. Воистину, это была страна ужаса и очарования; все было возможно, даже то, что тонкий голос Н'Лонги заговорил с ним из огромной груди Крана, и змеиные глаза Н'Лонги заморгали на него с красивого молодого лица Крана.


“Эту землю я знаю давно”, - сказал Н'Лонга, приступая к делу. “Могучий джу-джу, эти мертвецы! Нет, не нужно тратить время одного человека – я знаю – я разговариваю с тобой во сне. Мой кровный брат хочет прикончить этих мертвых черных парней, а?”


“Это нечто, противоречащее природе”, - мрачно сказал Кейн. “В моей стране они известны как вампиры – я никогда не ожидал встретить целую нацию из них”.


IV БЕЗМОЛВНЫЙ ГОРОД


“Теперь мы находим этот каменный город”, - сказал Н'Лонга.


“Да? Почему бы не послать своего призрака убить этих вампиров?” Лениво спросил Кейн.


“Призраку нужно иметь одно тело для работы”, - ответил Н'Лонга. “А теперь спи. Завтра мы начинаем”.


Солнце село; огонь пылал и мерцал у входа в пещеру. Кейн взглянул на неподвижное тело девушки, которая лежала там, где упала, и приготовился ко сну.


“Разбуди меня в полночь, - предупредил он, - и я буду бодрствовать с тех пор до рассвета”.


Но когда Н'Лонга наконец потряс его за руку, Кейн проснулся и увидел, как первые лучи рассвета окрашивают землю в красный цвет.


“Пора нам начинать”, - сказал любитель фетиша.


“Но девушка – ты уверен, что она жива?”


“Она жива, кровный брат”.


“Тогда, во имя Бога, мы не можем оставить ее здесь на милость какого-нибудь рыскающего дьявола, который может случайно напасть на нее. Или какой–нибудь лев может ...”


“Лев не придет. Запах вампира все еще остается, смешанный с запахом человека. Одному товарищу-льву не нравится запах человека, и он боится ходячих мертвецов. Никакой зверь не придет; и” – поднимает посох вуду и кладет его поперек входа в пещеру – “никакой мертвец не придет сейчас”.


Кейн наблюдал за ним мрачно и без энтузиазма.


“Как этот жезл защитит ее?”


“Этот могучий джу-джу”, - сказал Н'Лонга. “Ты видишь, как один вампир идет по пыли рядом с этим посохом! Ни один вампир не осмеливается прикоснуться к нему или приблизиться к нему. Я дал это тебе, потому что за пределами Вампирских холмов один человек иногда встречает труп, гуляющий в джунглях, когда тени черные. Не все ходячие мертвецы здесь. И все должны высасывать Жизнь из людей – если нет, они гниют, как сухостой ”.


“Тогда сделай много таких жезлов и вооружи ими людей”.


“Ничего не поделаешь!” Череп Н'Лонги сильно затрясся. “Этот жезл джи-джи - могущественная магия! Старый, старый! Ни один человек из ныне живущих не может сказать, сколько лет было этому парню джу-джу стейву. Я усыпляю своего кровного брата и творю с ним магию, чтобы охранять его, в тот раз, когда мы беседуем в Прибрежной деревне. Сегодня мы проведем разведку и убежим; в этом нет необходимости. Оставим это здесь, чтобы охранять девушку ”.


Кейн пожал плечами и последовал за человеком-фетишистом, предварительно оглянувшись на неподвижную фигуру, лежавшую в пещере. Он никогда бы не согласился оставить ее так небрежно, если бы в глубине души не верил, что она мертва. Он прикоснулся к ней, и ее плоть была холодной.


Они поднялись среди бесплодных холмов, когда взошло солнце. Они поднимались все выше, по крутым глинистым склонам, петляя по ущельям и между огромными валунами. Холмы были испещрены темными, неприступными пещерами, и они осторожно проходили мимо них, и у Кейна мурашки побежали по коже, когда он подумал об ужасных обитателях тех мест. Ибо Н'Лонга сказал:


“Те вампиры, они спят в пещерах почти весь день до заката. Те пещеры, они полны одного такого же мертвеца”.


Солнце поднималось все выше, обжигая голые склоны невыносимым жаром. Тишина нависла над землей, как злобное чудовище. Они ничего не видели, но Кейн мог поклясться, что временами при их приближении за валуном мелькала черная тень.


“Эти вампиры, они прячутся днем”, - сказал Н'Лонга с тихим смехом. “Они боятся одного товарища-стервятника! Стервятник не дурак! Он узнает смерть, когда видит ее! Он набрасывается на такого же мертвеца, разрывает и ест, если тот лежит или ходит!”


Сильная дрожь сотрясла его спутника.


“Великий Боже!” Воскликнул Кейн, ударяя себя шляпой по бедру. “Неужели ужасу этой отвратительной земли нет конца? Воистину, эта земля посвящена силам тьмы!”


Глаза Кейна горели опасным светом. Ужасная жара, одиночество и осознание ужасов, подстерегающих по обе стороны, потрясли даже его стальные нервы.


“Держи на себе хотя бы одну шляпу, кровный брат”, - предостерег Н'Лонга с низким бульканьем веселья. “Этот парень солнце, он убьет тебя насмерть, предположим, ты не остерегаешься”.


Кейн переложил мушкет, на котором настаивал, и ничего не ответил. Наконец они взобрались на возвышенность и посмотрели вниз на нечто вроде плато. И в центре этого плато был тихий город из серого и крошащегося камня. Кейна поразило ощущение невероятного возраста, когда он посмотрел на него. Стены и дома были сложены из огромных каменных блоков, но все же они приходили в упадок. На плато и высоко на улицах этого мертвого города росла трава. Кейн не заметил никакого движения среди руин.


“Это их город – почему они предпочитают спать в пещерах?”


“Может быть, поэтому один парень камнем упал на них с крыши и раздавил. Эти каменные хижины, он падает вниз бимби. Может быть -поэтому им не нравится оставаться вместе – может быть -поэтому они тоже едят друг друга ”.


“Тишина!” - прошептал Кейн. “Как она нависает надо всем!”


“Эти вампиры не разговаривают и не вопят; они мертвы. Они спят в пещерах, бродят на закате и ночью. Может быть - поэтому эти черные соплеменники из племени буш приходят с копьями, эти вампиры отправляются в каменный крааль и сражаются за стенами ”.


Кейн кивнул. Осыпающиеся стены, окружавшие этот мертвый город, были все еще достаточно высокими и прочными, чтобы противостоять атаке копейщиков – особенно когда их защищали эти мордастые дьяволы.


“Кровный брат”, - торжественно сказал Н'Лонга, - “У меня есть могущественная магическая мысль! Помолчи немного”.


Кейн уселся на валун и задумчиво уставился на голые скалы и склоны, которые их окружали. Далеко на юге он увидел покрытый листвой зеленый океан, который был джунглями. Расстояние придавало сцене определенное очарование. Ближе маячили темные пятна, которые были входами в пещеры ужаса.


Н'Лонга сидел на корточках, рисуя какой-то странный узор на глине острием кинжала. Кейн наблюдал за ним, думая о том, как легко они могли бы стать жертвами вампиров, если бы хотя бы трое или четверо извергов вышли из своих пещер. И как только он подумал об этом, черная и ужасающая тень упала на скорчившегося фетишиста.


Кейн действовал, не задумываясь. Он выстрелил с валуна, на котором сидел, как камень, пущенный из катапульты, и приклад его мушкета разнес лицо отвратительной черной твари, которая подкралась к ним. Кейн все отступал и отступал, заставляя своего бесчеловечного врага шататься, не давая ему времени остановиться или перейти в наступление, сокрушая его натиском разъяренного тигра.


На самом краю обрыва вампир пошатнулся, затем перевернулся обратно, чтобы упасть с высоты ста футов и лежать, корчась, на камнях плато внизу. Н'Лонга был на ногах, указывая; холмы отдавали своих мертвецов.


Они кишели из пещер, ужасные черные безмолвные фигуры; они бросались в атаку по склонам и карабкались по валунам, и все их красные глаза были обращены к двум людям, которые стояли над безмолвным городом. Пещеры изрыгнули их в нечестивый судный день.


Н'Лонга указал на скалу на некотором расстоянии и с криком бросился бежать к ней. Кейн последовал за ним. Из-за валунов руки с черными когтями вцепились в них, разрывая одежду. Они мчались мимо пещер, и мумифицированные монстры, пошатываясь, выходили из темноты, что-то беззвучно бормоча, чтобы присоединиться к погоне.


Мертвые руки были у них за спиной, когда они вскарабкались по последнему склону и оказались на выступе, который был вершиной скалы. Демоны на мгновение молча остановились, затем начали карабкаться за ними. Кейн взмахнул мушкетом и обрушился на красноглазые лица, отбивая в сторону поднимающиеся руки. Они нахлынули, как черная волна; он взмахнул своим мушкетом в безмолвной ярости, не уступавшей их ярости. Черная волна разбилась и отхлынула назад; нахлынула снова.


Он – не – мог – убить – их! Эти слова били по его мозгу, как кувалда по наковальне, когда он сокрушал похожую на дерево плоть и мертвые кости своими сокрушительными ударами. Он сбивал их с ног, отбрасывал назад, но они поднимались и наступали снова. Это не могло продолжаться долго – что, во имя всего святого, делал Н'Лонга? Кейн бросил один быстрый, полный муки взгляд через плечо. Человек-фетишист стоял на самой высокой части уступа, запрокинув голову и подняв руки, словно в призыве.


Перед глазами Кейна расплылись отвратительные черные лица с красными вытаращенными глазами. На тех, кто был впереди, было ужасно смотреть сейчас, потому что их черепа были раздроблены, лица вдавлены внутрь, а конечности сломаны. Но они все равно приближались, и те, кто был позади, протянули руки через их плечи, чтобы схватить человека, который бросил им вызов.


Кейн был красным, но вся кровь принадлежала ему. Из давно иссохших вен тех монстров не вытекло ни единой капли теплой красной крови. Внезапно из-за его спины донесся долгий пронзительный вопль – Н'Лонга! Сквозь грохот летящего мушкетного приклада и треск костей это прозвучало высоко и отчетливо – единственный голос, возвысившийся в той отвратительной схватке.


Черная волна захлестнула ноги Кейна, увлекая его вниз. Острые когти рвали его, вялые губы присасывались к его ранам. Он снова поднялся, растрепанный и окровавленный, расчищая пространство сокрушительным взмахом своего расщепленного мушкета. Затем они снова сомкнулись, и он упал.


“Это конец!” - подумал он, но даже в этот момент давление ослабло, и небо внезапно наполнилось хлопаньем огромных крыльев.


Затем он освободился и, пошатываясь, поднялся, вслепую и с головокружением, готовый возобновить борьбу. Он остановился, застыв. Вниз по склону бежала черная орда, а над их головами и совсем близко к плечам летали огромные стервятники, жадно разрывая мертвую черную плоть, погружая клювы в нее, пожирая убегающих вампиров.


Кейн рассмеялся, почти безумно.


“Бросай вызов человеку и Богу, но ты не сможешь обмануть стервятников, сынов сатаны! Они знают, жив человек или мертв!”


Н'Лонга стоял, как пророк на вершине, а огромные черные птицы парили и кружили вокруг него. Его руки все еще размахивали, а голос все еще разносился над холмами. И с небес они прилетели, орды за бесконечными ордами – стервятники, стервятники, стервятники! пришли на пир, в котором им так долго отказывали. Они почернели от своей многочисленности, заслонили солнце; странная тьма опустилась на землю. Они рассаживались длинными темными рядами, ныряя в пещеры с шумом крыльев и клацаньем клювов. Их когти разрывали черные ужасы, которые извергали эти пещеры.


Теперь все вампиры бежали в свой город. Сдерживаемая веками месть обрушилась на них, и их последней надеждой были тяжелые стены, которые сдерживали отчаянных врагов-людей. Под этими осыпающимися крышами они могли бы найти убежище. И Н'Лонга смотрел, как они вливаются в город, и смеялся до тех пор, пока скалы не отозвались эхом.


Теперь все были внутри, и птицы облаком опустились над обреченным городом, усевшись плотными рядами вдоль стен, точа клювы и когти о башни.


И Н'Лонга чиркнул кремнем по принесенной с собой связке сухих листьев. Связка мгновенно вспыхнула, он выпрямился и швырнул пылающий предмет далеко за скалы. Он упал, как метеор, на плато внизу, разбрасывая искры. Высокая трава на плато запылала.


Из безмолвного города под ними невидимыми волнами, подобно белому туману, струился страх. Кейн мрачно улыбнулся.


“Трава пожухлая и ломкая от засухи, - сказал он. - в этом сезоне дождей было даже меньше, чем обычно; она быстро сгорит”.


Подобно багровой змее, огонь пробежал по высокой мертвой траве. Он все ширился и ширился, и Кейн, стоя высоко над ними, все еще чувствовал пугающую интенсивность сотен красных глаз, которые наблюдали из каменного города.


Теперь алый змей добрался до стен и встал на дыбы, словно собираясь свернуться кольцом и извиваться над ними. Стервятники поднялись на тяжело хлопающих крыльях и неохотно взмыли ввысь. Случайный порыв ветра раздул пламя и погнал его длинной красной полосой вокруг стены. Теперь город был окружен со всех сторон сплошной баррикадой пламени. Рев донесся до двух мужчин на высокой скале.


Искры перелетели через стену, загоревшись в высокой траве на улицах. Десятки языков пламени взметнулись вверх и разрастались с ужасающей скоростью. Улицы и здания, окутанные красной пеленой, и сквозь этот багровый, кружащийся туман Кейн и Н'Лонга увидели сотни черных фигур, мечущихся и корчащихся, чтобы внезапно исчезнуть во вспышках красного пламени. Поднялся невыносимый запах разлагающейся плоти, горящей.


Кейн смотрел с благоговением. Это был поистине ад на земле. Как в кошмарном сне, он заглянул в ревущий красный котел, где черные насекомые боролись со своей судьбой и погибли. Пламя взметнулось на сотню футов в воздух, и внезапно над их ревом прозвучал один звериный, нечеловеческий вопль, подобный воплю из безымянных бездн космического пространства, когда один вампир, умирая, разорвал цепи молчания, сковывавшие его на протяжении бесчисленных веков. Высоко и навязчиво оно поднялось, предсмертный крик исчезающей расы.


Затем пламя внезапно утихло. Пожар был типичным пожаром травы, коротким и яростным. Теперь плато представляло собой почерневшее пространство, а город - обугленную и дымящуюся массу крошащегося камня. В поле зрения не было видно ни одного трупа, даже обугленных костей. Над всем этим кружили темные стаи стервятников, но они тоже начинали рассеиваться.


Кейн жадно вглядывался в чистое голубое небо. Подобно сильному морскому ветру, рассеивающему туман ужаса, он увидел это зрелище. Откуда-то донесся слабый и отдаленный рык далекого льва. Стервятники улетали черными неровными линиями.


НАБОР Для РАЗГОВОРА!


Кейн сидел у входа в пещеру, где лежал Зунна, подчиняясь перевязке фетишиста.


Одежда пуританина висела лохмотьями вокруг его тела; его конечности и грудь были в глубоких порезах и темных кровоподтеках, но он не получил смертельных ран в той смертельной схватке на утесе.


“Мы - могучие люди!” - провозгласил Н'Лонга с глубоким одобрением. “Город вампиров сейчас безмолвствует, конечно нет! Ни один ходячий мертвец не живет на этих холмах”.


“Я не понимаю”, - сказал Кейн, подперев подбородок рукой. “Скажи мне, Н'Лонга, как ты добился успеха?" Как ты разговаривал со мной в моих снах; как ты вошел в тело Крэна; и как призвал ты стервятников?”


“Мой кровный брат”, - сказал Н'Лонга, отбросив гордость за свой пиджин-инглиш и перейдя на речной язык, понятный Кейну, - “Я так стар, что ты назвал бы меня лжецом, если бы я сказал тебе свой возраст. Всю свою жизнь я занимался магией, сначала сидя у ног могущественных людей джиу-джу с юга и востока; затем я был рабом бакра – белого человека – и научился большему. Брат мой, могу ли я охватить все эти годы одним мгновением и одним словом объяснить тебе, чему мне потребовалось так много времени, чтобы научиться? Я даже не смог заставить вас понять, как эти вампиры удерживали свои тела от разложения, выпивая человеческие жизни.


“Я сплю, и мой дух улетает над джунглями и реками, чтобы поговорить со спящими духами моих друзей. В посохе вуду, который я тебе дал, заключена могущественная магия – магия Древней Земли, которая притягивает к себе мой дух, как магнит белого человека притягивает металл ”.


Кейн слушал молча, впервые увидев в сверкающих глазах Н'Лонги нечто более сильное и глубокое, чем алчный блеск мастера черной магии. Кейну показалось, что он почти заглянул в дальновидные и мистические глаза пророка древности.


“Я говорил с тобой во снах”, - продолжал Н'Лонга, - “и я погрузил души Крана и Зунны в глубокий сон и перенес их в далекую туманную страну, откуда они скоро вернутся, ничего не помня. Все преклоняется перед магией, кровный брат, а звери и птицы повинуются словам мастера. Я творил сильное вуду, магию стервятников, и летающий народ воздуха собрался по моему зову.


“Я знаю все это и являюсь частью этого, но как мне рассказать тебе о них? Кровный брат, ты могучий воин, но на путях магии ты как маленький ребенок, заблудившийся. И то, что мне понадобилось на то, чтобы узнать долгие мрачные годы, я не могу разглашать вам, чтобы вы поняли. Друг мой, ты думаешь только о плохих духах, но если бы моя магия всегда была плохой, не должен ли я взять это прекрасное молодое тело вместо моего старого, сморщенного, и сохранить его? Но Крэн получит свое тело обратно в целости и сохранности.


“Сохрани посох вуду, кровный брат. Он обладает могучей силой против всех колдунов, змей и злых созданий. Теперь я возвращаюсь в деревню на побережье, где спит мое истинное тело. А что насчет тебя, мой кровный брат?”


Кейн молча указал на восток.


“Зов не ослабевает. Я ухожу”.


Н'Лонга кивнул и протянул руку. Кейн пожал ее. Мистическое выражение исчезло со смуглого лица, а глаза по-змеиному блеснули каким-то пресмыкающимся весельем.


“Теперь я ухожу, кровный брат”, - сказал человек-фетишист, возвращаясь к своему любимому жаргону, знанием которого он гордился больше, чем всеми своими фокусами. “Ты береги себя – та единственная девушка из джунглей, она еще обглодает твои кости! Помни о посохе вуду, брат. Ай-яй-яй, набор для разговоров!”


Он упал спиной на песок, и Кейн увидел, как проницательное лукавое выражение Н'Лонги исчезло с лица Крэна. По его телу снова поползли мурашки. Где-то там, на Невольничьем берегу, тело Н'Лонги, высохшее и морщинистое, зашевелилось в хижине джу-джу, пробуждаясь словно от глубокого сна. Кейн вздрогнул.


Крэн сел, зевнул, потянулся и улыбнулся. Рядом с ним поднялась девушка Зунна, протирая глаза.


“Учитель”, - извиняющимся тоном сказал Крэн, - “мы, должно быть, задремали”.


Ястреб из Басти


(Фрагмент)


“Соломон Кейн!”


Переплетающиеся ветви огромных деревьев вздымались могучими арками на сотни футов над покрытой мхом землей, создавая готический полумрак среди гигантских стволов. Было ли это колдовством? Кто в этой язычески забытой стране темных тайн нарушил гнетущее молчание, чтобы выкрикнуть имя странного странника?


Холодные глаза Кейна блуждали среди деревьев; одна худая железная рука застыла на резном заостренном посохе, который он носил, другая зависла рядом с одним из кремневых пистолетов, которые он носил.


Затем из тени выступила причудливая фигура. Глаза Кейна слегка расширились. Это был белый человек, странно одетый. Вся его одежда состояла из шелковой набедренной повязки, а на ногах он носил необычные сандалии. Золотые браслеты и тяжелая золотая цепь на его шее усиливали варварство его внешности, так же как и кольца, похожие на обручи, в его ушах. Но в то время как другие украшения были необычной и незнакомой работы, серьги были такими, какие Кейн сотни раз видел в ушах европейских моряков.


Мужчина был исцарапан и в синяках, как будто он безрассудно мчался через густой лес, а на его конечностях и теле были неглубокие порезы, которые не могли оставить ни колючки, ни ежевика. В правой руке он держал короткий изогнутый меч, окрашенный в зловещий красный цвет.


“Соломон Кейн, клянусь воющими адскими псами!” - воскликнул этот человек, в изумлении сверкая глазами, когда приблизился к уставившемуся на него англичанину. “Вытащи меня из корабля сатаны, но ты дал мне старт! Я думал, что я единственный белый человек на тысячу миль!”


“Я думал то же самое о себе”, - ответил Кейн. “Но я тебя не знаю”.


Другой резко рассмеялся.


“Я не удивляюсь этому”, - сказал он. “Похоже, я бы сам себя едва узнал, если бы внезапно встретился с самим собой. Что ж, Соломон, мой трезвый головорез, прошло много лет с тех пор, как я смотрел на твое мрачное лицо, но я узнал бы его в Аду. Ну же, ты забыл храбрые старые времена, когда мы изводили донов с Азорских островов на Дариен и обратно? Сабля и карронада! Клянусь костями святых, наша сделка была прибыльной! Ты не забыл Джереми Хоука!”


Узнавание мелькнуло в холодных глазах Кейна, как тень, скользящая по поверхности замерзшего озера.


“Я помню; хотя мы плыли не на одном корабле. Я был с сэром Ричардом Гренвиллом. Ты плавал с Джоном Беллефонте”.


“Да!” - воскликнул Хоук с клятвой. “Я бы отдал корону, которую потерял, чтобы снова пережить те дни! Но сэр Ричард на дне морском, а Беллефонте в аду, и многие из отважных братьев раскачиваются в цепях или кормят рыб добрым английским мясом. Скажи мне, мой меланхоличный убийца, добрая королева Бесс все еще правит старой Англией?”


“Прошло много лун с тех пор, как я покинул наши родные берега”, - ответил Кейн. “Она твердо сидела на своем троне, когда я отплыл”.


Он говорил коротко, и Хок с любопытством уставился на него. “Ты никогда не любил Тюдоров, а, Соломон?”


“Ее сестра преследовала мой народ, как хищный зверь”, - резко ответил Кейн. “Она сама лгала и предавала людей моей веры – но это ни к чему не относится. Что ты здесь делаешь?”


Хок, как заметил Кейн, время от времени поворачивал голову и пристально смотрел в ту сторону, откуда пришел, внимательно прислушиваясь, как будто ожидал преследования.


“Это долгая история”, - ответил он. “Я расскажу ее вкратце – вы знаете, что между Беллефонте и другими английскими капитанами были перепалки–”


“Я слышал, что он стал ничем не лучше обычного пирата”, - прямо сказал Кейн.


Хок злобно ухмыльнулся. “Ну, так они сказали. В любом случае, мы отплыли на Майн и, клянусь глазами сатаны, жили как короли среди островов, грабя корабли с пластинами и галеоны с сокровищами. Затем появился испанский военный корабль и сильно потревожил нас. Разрывной пушечный выстрел отправил Бельфонте к его хозяину, Дьяволу, а я, как первый помощник, стал капитаном. Мне противостоял французский разбойник по имени Ла Коста – ну, я привязал Ла Косту к грот-реям и поставил паруса на юг. Наконец-то мы ускользнули от военного корабля и направились к невольничьему побережью за грузом черной слоновой кости. Но удача отвернулась от Беллефонте. Мы напоролись на риф в сильном тумане, и когда туман рассеялся, вокруг нас кишела сотня боевых каноэ, полных обнаженных воющих дьяволов.


“Мы сражались полдня, а когда отбились, оказалось, что у нас почти закончился порох, половина наших людей мертва, а корабль готов соскользнуть с рифа, на котором он висел, и затонуть у нас под ногами. Оставалось только две вещи – выйти в море на открытых лодках или сойти на берег. И была только одна лодка, которую бомбардировки военного корабля оставили невредимой. Кое-кто из команды погрузился в него, и последнее, что мы видели, это как они гребли на запад. Остальные из нас добрались до берега на плотах.


“Клянусь черными богами Ада! Это было безумие – но что еще нам оставалось делать? Джунгли кишели чернокожими, жаждущими крови. Мы двинулись на север, надеясь наткнуться на барракуну, откуда приходили работорговцы, но они отрезали нам путь, и мы волей-неволей повернули прямо на восток. Мы сражались на каждом шагу этого пути; наш отряд растаял, как туман под лучами солнца. Копья, дикие звери и ядовитые змеи нанесли свой страшный урон. Наконец-то я один столкнулся с джунглями, которые поглотили всех моих людей. Я ускользал от чернокожих. Месяцами я путешествовал один и почти безоружный по этой враждебной земле. Наконец я вышел на берег большого озера и увидел возвышающиеся передо мной стены и башни островного королевства”.


Хоук яростно рассмеялся. “Клянусь костями святых! Это звучит как история сэра Джона Мандевилла! Я обнаружил на островах странный народ – чернокожих и странную и нечестивую расу, которая правила ими. Они никогда раньше не видели белого человека. В юности я бродил с бандой воров, которые маскировали свои настоящие характеры, кувыркаясь и жонглируя. Благодаря своему мастерству ловкости рук я производил впечатление на людей. Они смотрели на меня как на бога – все, кроме старого Агары, их священника, – и он не мог объяснить мою белую кожу.


“Они сделали из меня фетиш, и старый Агара тайно предложил сделать меня верховным жрецом. Я, казалось, согласился и узнал многие из его секретов. Сначала я боялся старого стервятника, потому что он мог творить магию, по сравнению с которой моя ловкость рук казалась детской, но чернокожих людей сильно тянуло ко мне.


“Озеро называется Ньяйна; острова на нем называются Островами Ра, а главный остров называется Басти; коричневые хозяева называют себя Хабасти, а черных рабов зовут Масутос.


“Жизнь этих чернокожих людей поистине ужасна. У них нет собственной воли, кроме желаний их жестоких хозяев. С ними обращаются более жестоко, чем испанцы с индейцами Дариена. Я видел, как черных женщин забивали до смерти, а черных мужчин распинали за малейшую провинность. Культ хабасти - темный и кровавый, который они принесли с собой из той грязной земли, откуда пришли. На черном алтаре в храме Луны каждую неделю от кинжала старой Агары умирает воющая жертва – всегда чернокожая жертва, сильный молодой парень или девственница. И это не самое худшее – прежде чем кинжал принесет облегчение от страданий, жертву калечат так, что и упоминать страшно – Святая инквизиция бледнеет перед пытками, которым подвергают священников Басти, – но их искусство настолько адское, что бормочущее, косящее, слепое и лишенное кожи существо живет до тех пор, пока последний удар кинжала не уносит его или ее за пределы досягаемости темнокожих дьяволов ”.


Тайный взгляд Хока показал ему, что глубокие вулканические огни начинают холодно тлеть в странных глазах Кейна. Выражение его лица стало более мрачным, чем когда-либо, когда он жестом попросил пирата продолжать.


“Ни один англичанин не мог смотреть на ежедневные страдания несчастных без жалости. Я стал их защитником, как только выучил язык и встал на сторону чернокожих. Тогда старая Агара убила бы меня, но черный народ восстал и убил дьявола, который занимал трон. Тогда они умоляли меня остаться и править ими. Я так и сделал. Под моим правлением Басти процветали, как коричневый народ, так и черный. Но старая Агара, которая ускользнула в какое-то тайное убежище, работала в тени. Он составил заговор против меня и, в конце концов, даже настроил многих чернокожих людей против их избавителя. Бедные глупцы! Вчера он вышел в открытую и в решающей битве улицы Басти залило кровью. Но старый Агара одержал верх со своей злой магией, и большинство моих приверженцев были убиты. Мы отступили на каноэ к одному из малых островов, и там они напали на нас, и снова мы проиграли битву. Все мои приспешники были убиты или взяты в плен – и Да поможет Бог тем, кого взяли живыми! – спасся только я. С тех пор они охотились за мной, как волки. Даже сейчас они упорно идут по моему следу. Они не успокоятся, пока не убьют меня, даже если сначала им придется следовать за мной через континент.”


“Тогда нам не следует тратить время на разговоры”, - быстро сказал Кейн, но Хок холодно улыбнулся.


“Нет, в тот момент, когда я мельком увидел тебя среди деревьев и понял, что по какой-то странной прихоти судьбы я встретил человека своей расы, я понял, что снова должен носить золотой обруч, украшенный драгоценными камнями, который является короной Басти. Пусть они придут – мы пойдем им навстречу!


“Послушай, мой смелый пуританин, то, что я делал раньше, я делал безоружным, по чистой случайности. Будь у меня огнестрельное оружие, в этот час я был бы правителем в Басти. Они никогда не слышали о порохе. У тебя есть два пистолета – этого достаточно, чтобы дюжину раз сделать нас королями, – но если бы у тебя был мушкет ”.


Кейн пожал плечами. Нет нужды рассказывать Хоку о жестокой битве, в которой его мушкет был разнесен в щепки; даже сейчас он задавался вопросом, не был ли тот ужасный эпизод бредовым видением.


“У меня достаточно оружия, - сказал он, - хотя мой запас пороха и дроби ограничен”.


“Три выстрела вознесут нас на трон Басти”, - сказал Хоук. “Как, мой храбрый бродбрим, рискнуть со старым товарищем?”


“Я помогу тебе всем, что в моих силах”, - мрачно ответил Кейн. “Но я не желаю земного трона гордыни и тщеславия. Если мы принесем мир страдающей расе и накажем злых людей за их жестокость, для меня этого достаточно ”.


Они составляли странный контраст, эти двое, стоявшие там в сумерках этого огромного тропического леса. Джереми Хоук был такого же роста, как Соломон Кейн, и, как и он, был поджарым и мощным – стальные пружины и китовый ус. Но там, где Соломон был брюнетом, Джереми Хоук был блондином. Теперь он был обожжен солнцем до светло-бронзового цвета, и его спутанные желтые локоны падали на высокий узкий лоб. Его челюсть, скрытая желтой щетиной, была узкой и агрессивной, а тонкий разрез рта - жестоким. Его серые глаза блестели и были беспокойны, полны дикого блеска и меняющихся огоньков. У него был тонкий нос с орлиной горбинкой, и все его лицо напоминало хищную птицу. Он стоял, слегка наклонившись вперед в своей обычной позе свирепого рвения, почти обнаженный, сжимая свой покрасневший меч.


Перед ним стоял Соломон Кейн, такой же высокий и могучий, в поношенных сапогах, изодранной одежде и широкополой шляпе без перьев, опоясанный пистолетами, рапирой и кинжалом, с сумкой для пороха и дроби, прикрепленной к поясу. Не было и намека на сходство между диким, безрассудным ястребиным лицом пирата и мрачными чертами пуританина, чья темная бледность делала его лицо почти трупоподобным. И все же в тигриной гибкости пирата, в волчьей внешности Кейна было очевидно то же качество. Оба этих человека были прирожденными бродягами и убийцами, одержимыми параноидальным влечением, которое сжигало их, как неугасимый огонь, и никогда не давало им покоя.


“Дай мне один из твоих пистолетов”, - воскликнул Хок, - “и половину твоего пороха и дроби. Они скоро будут рядом с нами – клянусь Иудой, мы не будем их ждать! Мы пойдем им навстречу! Предоставь все мне – один выстрел, и они падут ниц и будут поклоняться нам. Идем! И пока мы будем идти, расскажи мне, как ты здесь оказался ”.


“Я скитался много лун”, - сказал Кейн с некоторой неохотой. “Почему я здесь, я не знаю, но джунгли позвали меня через много лиг синего моря, и я пришел. Несомненно, то же самое Провидение, которое направляло мои шаги все мои годы, привело меня сюда с какой-то целью, которую мои слабые глаза еще не видели ”.


“Ты носишь странную палку”, - сказал Хок, когда они широким размашистым шагом проходили под огромными арками.


Взгляд Кейна переместился на посох в его правой руке. Он был длинным, как меч, твердым, как железо, и заточенным с меньшего конца. Другой конец был вырезан в форме кошачьей головы, и по всему шесту вверх и вниз шли странные колеблющиеся линии и любопытная резьба.


“Я не сомневаюсь, но это дело черной магии и колдовства”, - мрачно сказал Кейн. “Но в прошлом оно одерживало мощную победу над существами тьмы, и это хорошее оружие. Это было дано мне странным существом – неким Н'Лонгой, фетишистом с Невольничьего побережья, которого я видел совершающим безымянные и нечестивые подвиги. И все же под его черной и морщинистой шкурой бьется сердце настоящего мужчины, я не сомневаюсь ”.


“Слушайте!” Хок остановился, внезапно напрягшись. Впереди них послышался топот множества ног в сандалиях – слабый, как шум ветра в верхушках деревьев, но, чуткие, как охотничьи псы, он и его спутник услышали и перевели его.


“Прямо впереди есть поляна”, - свирепо ухмыльнулся Хок. “Мы будем ждать их там –”


И вот Кейн и бывший король Басти стояли на виду у всех на одной стороне поляны, когда сотня человек ворвалась с другой стороны, словно стая волков по горячему следу. Они остановились в изумлении, лишившись дара речи при виде того, кто спасался бегством, а теперь смотрел на них с жестокой, насмешливой улыбкой, – и при виде его молчаливого спутника.


Что касается Кейна, он смотрел на них с удивлением. Половина из них были неграми, коренастыми крепышами с бочкообразной грудью и короткими ногами мужчин, которые большую часть времени проводят в каноэ. Они были обнажены и вооружены тяжелыми копьями. Внимание англичанина привлекли другие. Это были высокие, хорошо сложенные мужчины с правильными чертами лица и прямыми черными волосами, в которых почти не было негроидной крови. Их цвет был медно-коричневым, варьирующимся от легкого красноватого загара до глубокой бронзы. Их лица были открытыми и не вызывали отвращения. Их одежда состояла только из сандалий и шелковых набедренных повязок. На головах у многих было что-то вроде шлема, сделанного из бронзы, и каждый нес на левой руке маленький круглый щит из дерева, укрепленный из закаленной кожи и укрепленный медными гвоздями. В их руках были изогнутые мечи, похожие на тот, что носил Хок, полированные деревянные булавы и легкие боевые топоры. Некоторые несли тяжелые луки очевидной мощности и колчаны с длинными зазубренными стрелами.


И Соломону Кейну невольно пришло в голову, что где-то он видел людей, очень похожих на этих, или фотографии людей, похожих на них. Но где именно, он сказать не мог. Они остановились посреди поляны, неуверенно глядя на двух белых людей.


“Ну что, ” насмешливо сказал Хок, “ вы нашли своего короля – неужели вы забыли свой долг перед своим правителем? – на колени, собаки!”


Хорошо сложенный молодой воин во главе воинов страстно заговорил, и Кейн вздрогнул, осознав, что понимает язык. Он был очень похож на многочисленные диалекты банту, многие из которых Кейн изучил в своих путешествиях, хотя некоторые слова были ему непонятны и имели привкус особой древности.


“Убийца с поличным!” - воскликнул юноша, его темные щеки вспыхнули от гнева. “Ты смеешь насмехаться над нами? Я не знаю, кто этот человек, но наша ссора не с ним; это твоя голова, которую мы заберем с собой в Агару – схватим ее –”


Его собственная рука с дротиком, который он держал, метнулась назад, и в это мгновение Хок намеренно прицелился и выстрелил. Оглушительно грохнул тяжеленный пистолет, и в дыму Кейн увидел, как молодой воин упал, как бревно. Эффект на остальных был таким же, какой Кейн видел на дикарях во многих других странах. Их оружие выскользнуло из ослабевших рук, и они застыли, разинув рты, как испуганные дети. Некоторые чернокожие мужчины вскрикнули и упали на колени или плашмя на лица.


Выпученные глаза всех присутствующих, как магнитом, притянуло к безмолвному трупу. С близкого расстояния тяжелая пуля буквально раздробила череп юноши – вышибла ему мозги. И пока его товарищи стояли, как овцы, Хок бил, пока железо было горячим.


“Вниз, собаки!” он резко крикнул, шагнул вперед и ударом открытой ладони поставил воина на колени. “Должен ли я обрушить на вас всех громы смерти, или вы снова примете меня как своего законного короля?”


Ошеломленные, с онемевшими мозгами, темнокожие люди опустились на колени. Черные люди извивались, распростертые на животах, и хныкали. Хоук поставил пятку на шею ближайшего воина и свирепо и торжествующе ухмыльнулся Кейну.


“Встаньте”, - сказал он, презрительно пнув меня ногой. “Но никто не забывает, что я король! Вернетесь ли вы в Басти и будете сражаться за меня, или вы все умрете здесь?”


“Мы будем сражаться за тебя, хозяин”, - раздался ответный хор. Хок снова ухмыльнулся.


“Вернуть трон легче, чем даже я думал”, - сказал он. “Встань сейчас же – оставь эту падаль там, где она упала. Я твой король, а это Соломон Кейн, мой товарищ. Он ужасный волшебник, и даже если вы убьете меня – ведь я бессмертен! – он уничтожит вас всех ”.


Люди - овцы, подумал Соломон, когда увидел воинов, коричневых и черных, смиренно выстраивающихся в соответствии с приказами Хоука. Они выстроились короткими рядами, по три в ряд, а в центре шли Кейн и Хоук.


“Не бойся копья в спину”, - сказал буканьер Кейну. “Они запуганы – видишь ошеломленный взгляд в их глазах? И все же будь начеку”.


Затем, подозвав человека, имевшего внешность вождя, он приказал ему пройти между ним и Кейном.


Возвращение сэра Ричарда Гренвилла


Один спал под ветвями, тусклыми,


Окутанный ползущим туманом,


И Ричард Гренвилл пришел к нему


И схватил его за запястье.


Ни один ночной ветер не сотрясал густой лес


Где распространились тени Рока,


И Соломон Кейн пробудился ото сна


И посмотрел на мертвых.


Он говорил с удивлением, а не со страхом:


“Как ходит человек, который умер?


“Друг старых времен, что ты здесь делаешь,


“Давно павший рядом со мной?”


“Восстань, восстань”, - сказал сэр Ричард,


“Псы Судьбы на свободе;


“Убийцы пришли, чтобы забрать твою голову


“Чтобы повеситься на дереве джу-джу.


“Быстрые ноги топчут грязь джунглей


“Где тени мрачны и суровы,


“И обнаженные мужчины, жаждущие крови


“Несутся сквозь тьму”.


И Соломон встал и обнажил свой меч,


И быстрые, насколько мог рассказать язык,


Тьма извергла раскрашенную орду


Как тени из ада.


Его пистолеты гремели в ночи,


И в этой вспышке пламени


Он увидел красные глаза, горящие ненавистью,


И вот пришли цифры.


Его меч был подобен удару кобры


И смерть напевала свою мелодию;


Его рука была стальной и из сучковатого дуба


Под восходящей луной.


Но им воспет другой меч,


И огромная фигура взревела и нанесла удар,


И упала, как листья, орущая орда


Корчиться в кровавой пыли.


Тихие, как смерть, их подопечные были,


Тихо, как ночь, они бежали;


И на вытоптанной поляне было видно


Только растерзанные мертвецы.


И Соломон повернулся с протянутой рукой,


Затем внезапно остановился,


Ибо ни один мужчина не стоял с обнаженным клеймом


Под деревом, освещенным луной.


Крылья в ночи


Я УЖАС НА КОСТРЕ


Соломон Кейн оперся на свой посох со странной резьбой и с хмурым недоумением взирал на тайну, которая безмолвно расстилалась перед ним. Много заброшенных деревень Кейн повидал за месяцы, прошедшие с тех пор, как он повернул на восток от Невольничьего побережья и заблудился в лабиринтах джунглей и рек, но никогда такой, как эта. Жителей изгнал не голод, потому что там дикий рис все еще рос вялым и неухоженным на непаханых полях. На этой безымянной земле не было арабских налетчиков на рабов – это, должно быть, был война племен, которая опустошила деревню, решил Кейн, мрачно глядя на разбросанные кости и ухмыляющиеся черепа, усеявшие пространство среди сорняков и травы. Эти кости были раздроблены, и Кейн увидел шакалов и гиену, крадущихся среди разрушенных хижин. Но почему убийцы оставили добычу? Там лежали боевые копья, их древки крошились под атаками белых муравьев. Там лежали щиты, гниющие под дождями и солнцем. Там лежали кухонные горшки, а на шейных костях раздробленного скелета блестело ожерелье из ярко раскрашенных камешков и раковин – несомненно, редкая добыча для любого дикаря-завоевателя.


Он смотрел на хижины, удивляясь, почему соломенные крыши стольких из них были разорваны, как будто кто-то с когтями искал вход. Затем что-то заставило его холодные глаза сузиться в испуганном неверии. Сразу за заплесневелым холмом, который когда-то был деревенской стеной, возвышался гигантский баобаб, лишенный ветвей на шестьдесят футов, его могучий ствол был слишком велик, чтобы его можно было ухватить и взобраться на него. И все же на самых верхних ветвях болтался скелет, очевидно, насаженный на сломанную ветку. Холодная рука тайны коснулась плеча Соломона Кейна. Как оказались эти жалкие останки на том дереве? Неужели нечеловеческая рука какого-то чудовищного людоеда забросила их туда?


Кейн пожал своими широкими плечами, и его рука бессознательно коснулась черных рукоятей своих тяжелых пистолетов, рукояти длинной рапиры и кинжала на поясе. Кейн не испытывал страха, который испытал бы обычный человек, столкнувшись с Неизвестным и Безымянным. Годы странствий по чужим землям и войн со странными существами вытравили из мозга, души и тела все, что не было сталью и китовым усом. Он был высоким и худощавым, почти изможденным, сложенным с дикой экономностью волка. Широкоплечий, длиннорукий, с ледяными нервами и пружинящей сталью, он был не менее прирожденным убийцей, чем прирожденный фехтовальщик.


Ежевика и шипы джунглей с трудом справились с ним; его одежда висела лохмотьями, широкополая шляпа без перьев была порвана, а сапоги из кордовской кожи поцарапаны и изношены. Солнце обожгло его грудь и конечности до темно-бронзового цвета, но его аскетически худое лицо было непроницаемо для его лучей. Цвет его лица все еще сохранял ту странную темную бледность, которая придавала ему почти трупоподобный вид, нарушаемый только холодными светлыми глазами.


И теперь Кейн, еще раз окинув деревню испытующим взглядом, подтянул пояс в более удобное положение, переложил в левую руку посох с кошачьей головкой, который дал ему Н'Лонга, и снова продолжил свой путь.


К западу лежала полоса редкого леса, спускавшаяся к широкому поясу саванн, волнующемуся морю травы по пояс и еще глубже. За ними поднималась еще одна узкая полоска леса, быстро переходящая в густые джунгли. Из этих джунглей Кейн бежал, как загнанный волк, по горячим следам которого шли острозубые люди. Даже сейчас налетевший ветерок слабо доносил грохот дикарского барабана, который нашептывал свою непристойную повесть о ненависти, жажде крови и вожделении живота через мили джунглей и лугов.


Воспоминание о своем бегстве и чудом спасшемся было живо в памяти Кейна, потому что только накануне он слишком поздно осознал, что находится в стране каннибалов, и весь тот день в удушливом зловонии густых джунглей он крался, и убегал, и прятался, и петлял, и петлял по своему следу, а свирепые охотники неотступно следовали за ним по пятам, пока не наступила ночь, и он не добрался до пастбищ и не пересек их под покровом темноты. Сейчас, поздним утром, он ничего не видел, ничего не слышал о своих преследователях, но у него не было причин полагать, что они прекратили погоню. Они наступали ему на пятки, когда он отправился в саванны.


Итак, Кейн осмотрел землю перед собой. На востоке, изгибаясь с севера на юг, тянулась неровная гряда холмов, по большей части сухих и бесплодных, поднимающихся на юге к зубчатому черному горизонту, который напомнил Кейну черные холмы Негари. Между ним и этими холмами простиралось широкое пространство слегка холмистой местности, поросшей густыми деревьями, но нигде не приближающейся к густоте джунглей. У Кейна сложилось впечатление об огромном нагорном плато, ограниченном изогнутыми холмами на востоке и саваннами на западе.


Кейн направился к холмам своим длинным, размашистым, неутомимым шагом. Несомненно, где-то позади него черные демоны крались за ним, и у него не было желания быть загнанным в угол. Выстрел мог бы обратить их во внезапный ужас, но, с другой стороны, они находились так низко по шкале человечности, что в их тупые мозги не могло проникнуть никакого сверхъестественного страха. И даже Соломон Кейн, которого сэр Фрэнсис Дрейк назвал королем мечей Девона, не смог победить в жестокой битве с целым племенем.


Безмолвная деревня с ее бременем смерти и тайны исчезла позади него. Абсолютная тишина царила среди этих таинственных возвышенностей, где не пели птицы, и только молчаливый попугай ара порхал среди огромных деревьев. Единственными звуками были кошачья поступь Кейна и шепот ветра, наполненного барабанным боем.


А затем Кейн мельком увидел среди деревьев то, что заставило его сердце подпрыгнуть от внезапного, безымянного ужаса, и несколько мгновений спустя он стоял перед самим Ужасом, суровым и устрашающим. На широкой поляне, на довольно крутом склоне стоял мрачный столб, и к этому столбу было привязано существо, которое когда-то было черным человеком. Кейн греб, прикованный к скамье турецкой галеры, и он трудился на берберийских виноградниках; он сражался с краснокожими индейцами на Новых землях и томился в застенках испанской инквизиции. Он многое знал о дьявольской бесчеловечности человека, но теперь он содрогнулся и его затошнило. И все же не столько ужасность увечий, какими бы ужасными они ни были, потрясла душу Кейна, сколько осознание того, что негодяй все еще жив.


Ибо, когда он приблизился, окровавленная голова, свисавшая с разрубленной груди, приподнялась и закачалась из стороны в сторону, из обрубков ушей брызнула кровь, а из разорванных губ потекло звериное, хриплое хныканье.


Кейн заговорил с ужасным существом, и оно невыносимо завопило, корчась в невероятных конвульсиях, в то время как его голова дергалась вверх и вниз от подергивания поврежденных нервов, а пустые, зияющие глазницы, казалось, пытались что-то увидеть из своей пустоты. Издав низкий и сокрушительный стон, оно в ярости прижалось к столбу, к которому было привязано, и подняло голову в ужасающей позе прислушивания, как будто ожидало чего-то с небес.


“Послушай”, - сказал Кейн на диалекте речных племен. “Не бойся меня – я не причиню тебе вреда, и ничто другое больше не причинит тебе вреда. Я собираюсь освободить тебя”.


Даже когда он говорил, Кейн с горечью осознавал пустоту своих слов. Но его голос смутно просачивался в разрушающийся, истерзанный агонией мозг чернокожего человека. Сквозь раздробленные зубы срывались слова, сбивчивые и неуверенные, перемешанные со слюнявыми каплями идиотизма. Он говорил на языке, похожем на диалекты, которым Кейн научился у дружелюбных речных жителей во время своих странствий, и Кейн понял, что он был привязан к столбу долгое время – много лун он хныкал в бреду приближающейся смерти; и все это время, нечеловеческие, злые существа воздействовали на него своей чудовищной волей. Эти существа он называл поименно, но Кейн ничего не мог понять, потому что использовал незнакомый термин, звучавший как акаана. Но эти вещи не привязали его к столбу, потому что истерзанный негодяй произносил имя Гора, который был священником и который слишком туго затянул веревку вокруг его ног – и Кейн удивлялся, что воспоминание об этой небольшой боли должно остаться в красных лабиринтах агонии, что умирающий человек должен хныкать из-за этого.


И, к ужасу Кейна, черный рассказал о своем брате, который помогал его связывать, и он заплакал детскими всхлипами, и в пустых глазницах образовалась влага, превратившаяся в кровавые слезы. И он пробормотал о копье, сломанном давным-давно на какой-то неясной охоте, и пока он бормотал в бреду, Кейн осторожно разрезал его путы и опустил его изломанное тело на траву. Но даже от осторожного прикосновения англичанина бедняга корчился и выл, как умирающая собака, в то время как кровь снова потекла из множества ужасных порезов, которые, как отметил Кейн, больше походили на раны, нанесенные клыками и когтями, чем ножом или копьем. Но, наконец, это было сделано, и окровавленное, разорванное существо лежало на мягкой траве со старой широкополой шляпой Кейна под мертвой головой, тяжело дыша.


Кейн влил воду из своей фляги в изуродованные губы и, наклонившись ближе, сказал: “Расскажи мне еще об этих дьяволах, ибо, клянусь Богом моего народа, это деяние не останется неотомщенным, хотя бы сам сатана преградил мне путь”.


Сомнительно, что умирающий слышал. Но он услышал кое-что еще. Ара, со свойственным его породе любопытством, вылетел из ближайшей рощи и пролетел так близко, что его огромные крылья взметнули волосы Кейна. И при звуке этих крыльев изрубленный чернокожий человек выпрямился и закричал голосом, который преследовал Кейна во снах до дня его смерти: “Крылья! Крылья! Они приходят снова! Ах, мерси, крылья!”


И кровь потоком хлынула из его губ, и так он умер.


Кейн встал и вытер холодный пот со лба. Горный лес мерцал в полуденном зное. Тишина лежала над землей, как очарование снов. Задумчивый взгляд Кейна устремился к черным, зловещим холмам, возвышающимся вдалеке, и обратно к далеким саваннам. Древнее проклятие лежало на этой таинственной земле, и тень его легла на душу Соломона Кейна.


Он нежно поднял красные останки, которые когда-то пульсировали жизнью, молодостью и жизнестойкостью, и отнес их на край поляны, где, как мог, пристроив холодные конечности и снова содрогнувшись от безымянных увечий, он насыпал сверху камней, пока даже рыщущему шакалу не стало бы трудно добраться до плоти внизу.


И едва он закончил, как что-то вырвало его из мрачных раздумий к осознанию собственного положения. Легкий звук – или его собственный волчий инстинкт – заставил его обернуться. На другой стороне поляны он уловил движение в высокой траве – мелькнуло отвратительное черное лицо с кольцом из слоновой кости в плоском носу, толстые губы приоткрылись, обнажив зубы, заостренные кончики которых были заметны даже на таком расстоянии, глаза-бусинки и низкий покатый лоб, увенчанный копной вьющихся волос. Как только лицо исчезло из виду, Кейн отпрыгнул обратно в укрытие за кольцом деревьев, которые окружали поляну, и побежал, как гончая, перепархивая с дерева на дерево и ожидая каждую минуту услышать ликующий рев храбрецов и увидеть, как они прорываются из укрытия за его спиной.


Но вскоре он решил, что они довольствуются тем, что выслеживают его, как некоторые звери выслеживают свою добычу, медленно и неотвратимо. Он поспешил через горный лес, используя в своих интересах каждое укрытие, и больше не увидел своих преследователей; и все же он знал, как знает затравленный волк, что они следуют за ним по пятам, выжидая момента, чтобы сразить его без риска для собственных шкур. Кейн мрачно и невесело улыбнулся. Если бы это было испытанием на выносливость, он бы увидел, насколько дикие мышцы по сравнению с его собственной упругостью пружинной стали. Пусть наступит ночь , и он еще может ускользнуть от них. Если нет – Кейн в глубине души знал, что дикая сущность англосакса, которая раздражала его бегством, вскоре заставит его отступить, хотя преследователи превосходили его численностью в сто раз. к одному.


Солнце клонилось к западу. Кейн был голоден, потому что не ел с раннего утра, когда с жадностью проглотил остатки вяленого мяса. Случайный источник напоил его, и однажды ему показалось, что вдали за деревьями мелькнула крыша большой хижины. Но он обошел ее стороной. Трудно было поверить, что это безмолвное плато обитаемо, но если это и было так, то туземцы, несомненно, были такими же свирепыми, как те, кто охотился на него. По мере того, как он приближался к низовьям нависающих холмов, местность впереди становилась все более неровной, с разбитыми валунами и крутыми склонами. И по-прежнему никаких следов его охотников, за исключением слабых проблесков, уловленных при настороженных взглядах назад – скользящая тень, изгиб травы, внезапное выпрямление раздавленной ветки, шелест листьев. Почему они должны были быть такими осторожными? Почему они не закрылись и не покончили со всем этим?


Наступила ночь, и Кейн добрался до первых длинных склонов, которые вели вверх, к подножию холмов, которые теперь нависали над ним черными и угрожающими. Они были его целью, где он надеялся наконец избавиться от своих постоянных врагов, но безымянное отвращение удерживало его от них. Они были полны скрытого зла, отталкивающего, как свернувшаяся кольцом огромная спящая змея, мелькнувшая в высокой траве.


Опустилась густая тьма. Звезды мерцали красным в густой жаре тропической ночи. И Кейн, остановившись на мгновение в необычайно густой роще, за которой деревья на склонах становились реже, услышал крадущееся движение, которое не было ночным ветром – ни одно дуновение воздуха не шевелило тяжелые листья. И как раз в тот момент, когда он повернулся, в темноте, под деревьями, что-то произошло. Тень, слившаяся с тенями, бросилась на Кейна со звериным рычанием и бряцанием железа, и англичанин, парируя при свете звезд на оружии, почувствовал, как нападавший пригнулся и встретился с ним грудью к груди. Тонкие жилистые руки сомкнулись вокруг него, острые зубы заскрежетали, когда Кейн ответил на яростный захват. Его изодранная рубашка разорвалась под зазубренным краем, и по слепой случайности Кейн нашел и сковал руку, державшую железный нож, и вытащил свой собственный кинжал, чувствуя, как по телу мурашки бегут в ожидании копья в спину.


Но даже когда англичанин удивлялся, почему другие не пришли на помощь своему товарищу, он бросил все свои железные мускулы в единоборство. Тесно сцепившись, они раскачивались и корчились в темноте, каждый стремился вонзить свой клинок в плоть другого, и когда превосходящая сила белого человека начала заявлять о себе, каннибал завыл, как бешеная собака, рвал и кусал. Судорожное вращение колеса усилий вывело их на залитую звездным светом поляну, где Кейн увидел кольцо в носу из слоновой кости и острые зубы, которые по-звериному вцепились в его горло. И одновременно он отвел назад и опустил руку, сжимавшую его запястье с ножом, и глубоко вонзил кинжал в черные ребра. Воин закричал, и резкий запах крови наполнил ночной воздух. И в это мгновение Кейн был ошеломлен внезапным диким порывом и взмахом могучих крыльев, которые швырнули его на землю, а чернокожий человек вырвался из его хватки и исчез с криком смертельной агонии. Кейн вскочил на ноги, потрясенный до основания. Затихающий крик несчастного блэка донесся слабо и откуда-то сверху.


Напрягая зрение, он всмотрелся в небо, и ему показалось, что он мельком увидел бесформенное и ужасное существо, пересекающее тусклые звезды – в котором извивающиеся конечности человека безымянно смешивались с огромными крыльями и неясными очертаниями, – но это исчезло так быстро, что он не был уверен.


И теперь он задавался вопросом, не было ли все это кошмаром. Но, пошарив ощупью в роще, он нашел посох джи-джи, которым он парировал короткое колющее копье, лежавшее рядом с ним. И здесь, если требовалось больше доказательств, был его длинный кинжал, все еще запятнанный кровью.


Крылья! Крылья в ночи! Скелет в деревне сорванных крыш – изуродованный чернокожий мужчина, чьи раны были нанесены не ножом или копьем, и который умер, крича о крыльях. Несомненно, эти холмы были пристанищем гигантских птиц, которые сделали человечество своей добычей. Но если птицы, то почему они полностью не сожрали черного человека на костре? И в глубине души Кейн знал, что ни одна настоящая птица никогда не отбрасывала такой тени, какую он видел, пролетая среди звезд.


Он в замешательстве пожал плечами. Ночь была тихой. Где были остальные каннибалы, которые последовали за ним из своих далеких джунглей? Неужели судьба их товарища напугала их и они обратились в бегство? Кейн посмотрел на свои пистолеты. Каннибалы они или нет, но в ту ночь он не поднимался в те темные холмы.


Теперь он должен спать, если все дьяволы Древнего Мира идут по его следу. Глухой рев с запада предупредил его о том, что бродят хищные звери, и он быстро зашагал вниз по пологим склонам, пока не добрался до густой рощи на некотором расстоянии от той, в которой он сражался с каннибалом. Он забрался высоко среди огромных ветвей, пока не нашел толстую расщелину, которая вместила бы даже его высокое телосложение. Ветви над головой защитили бы его от внезапного налета любого крылатого существа, и если бы дикари притаились поблизости, их забирание на дерево предупредило бы его, потому что он спал чутко, как кошка. Что касается змей и леопардов, то это были шансы, которыми он рисковал тысячу раз.


Соломон Кейн спал, и его сны были смутными, хаотичными, с намеком на дочеловеческое зло, которое, наконец, слилось в видение, яркое, как сцена наяву. Соломону приснилось, что он вздрогнул и проснулся, выхватывая пистолет – его жизнь так долго была жизнью волка, что потянуться за оружием было его естественной реакцией при внезапном пробуждении. И ему приснилось, что странное, призрачное существо взгромоздилось на огромную ветку неподалеку и смотрело на него жадными, светящимися желтыми глазами, которые прожигали его мозг. Существо из сна было высоким, худым и странно деформированным, оно так сливалось с тенями, что казалось самой тенью, осязаемой только в узких желтых глазах. И Кейну приснилось, что он зачарованно ждал, пока в этих глазах не появилась неуверенность, а затем существо вышло на ветку, как вышел бы человек, подняло огромные призрачные крылья, прыгнуло в космос и исчезло. Затем Кейн резко выпрямился, туман сна рассеялся.


В тусклом свете звезд, под изогнутыми в готическом стиле ветвями, на дереве не было никого, кроме него самого. Тогда, в конце концов, это был сон – и все же он был таким ярким, таким наполненным нечеловеческой мерзостью – даже сейчас в воздухе, казалось, витал слабый запах, подобный тому, который издают хищные птицы. Кейн напряг слух. Он слышал вздохи ночного ветра, шепот листьев, далекий рык льва, но ничего больше. Соломон снова спал – в то время как высоко над ним на фоне звезд кружила тень, кружа снова и снова, как стервятник кружит над умирающим волком.


II БИТВА В НЕБЕ


Рассвет белел над восточными холмами, когда Кейн проснулся. К нему пришла мысль о своем кошмаре, и он снова удивился его яркости, слезая с дерева. Ближайший источник утолил его жажду, а некоторые фрукты, редкие в этих высокогорьях, утолили его голод.


Затем он снова повернулся лицом к холмам. Финишным бойцом был Соломон Кейн. Вдоль этого мрачного горизонта обитал какой-то злобный враг сынов человеческих, и сам этот факт был таким же вызовом пуританину, как перчатка, брошенная ему в лицо каким-нибудь вспыльчивым кавалером из Девона.


Освеженный ночным сном, он двинулся в путь своим длинным легким шагом, миновав рощу, которая была свидетелем ночного сражения, и вошел в район, где деревья у подножия склонов становились реже. Он поднимался по этим склонам, останавливаясь на мгновение, чтобы оглядеться на пройденный путь. Теперь, когда он был над плато, он мог легко разглядеть вдалеке деревню – скопление хижин из глины и бамбука с одной необычно большой хижиной, расположенной недалеко от остальных на чем-то вроде невысокого холма.


И пока он смотрел, внезапный взмах ужасных крыльев вселил в него ужас! Кейн резко развернулся, словно на взводе. Все признаки указывали на теорию о крылатом существе, которое охотилось ночью. Он не ожидал нападения средь бела дня – но тут монстр, похожий на летучую мышь, бросился на него из самого ока восходящего солнца. Кейн увидел расправленные могучие крылья, из которых выглядывало ужасное человеческое лицо; затем он выхватил пистолет и выстрелил безошибочно, чудовище дико развернулось в воздухе и, кружась и кувыркаясь, рухнуло с неба к его ногам.


Кейн наклонился вперед, пистолет дымился в его руке, и смотрел широко раскрытыми глазами. Несомненно, это существо было демоном из черных глубин ада, сказал мрачный разум пуританина; и все же свинцовый снаряд сразил его. Кейн пожал плечами, сбитый с толку; он никогда не видел ничего, что могло бы приблизиться к этому, хотя вся его жизнь складывалась странным образом.


Существо походило на человека, нечеловечески высокое и нечеловечески худое; голова была длинной, узкой и безволосой – голова хищного существа. Уши были маленькими, близко посаженными и странно заостренными. Глаза, посаженные смертью, были узкими, раскосыми и странного желтоватого цвета. Нос был тонким и крючковатым, как клюв хищной птицы, рот представлял собой широкую жестокую рану, чьи тонкие губы, искривленные в смертельном рычании и покрытые пеной, обнажали волчьи клыки.


Существо, которое было голым и безволосым, мало чем отличалось от человека в других отношениях. Плечи были широкими и мощными, шея длинной и поджарой. Руки были длинными и мускулистыми, большой палец располагался рядом с пальцами на манер человекообразных обезьян. Пальцы были вооружены тяжелыми крючковатыми когтями. Грудная клетка была странно деформирована, грудная кость выступала вперед, как киль корабля, ребра загибались назад. Ноги были длинными и жилистыми, с огромными, похожими на кисти, цепкими ступнями, большой палец располагался напротив остальных, как большой палец человека. Когти на пальцах ног были просто длинными ногтями.


Но самая любопытная особенность этого любопытного существа была на спине. Пара огромных крыльев, по форме очень похожих на крылья мотылька, но с костлявым каркасом и из кожистой материи, росли из его плеч, начинаясь в точке чуть сзади и выше, где руки соединялись с плечами, и простираясь до середины узких бедер. Эти крылья, по подсчетам Кейна, должны были иметь длину около восемнадцати футов от кончика до кончика.


Он схватил существо, невольно вздрогнув от ощущения гладкой, твердой, как кожа, кожи и наполовину приподнял его. Вес был немногим более половины того, что было бы у человека того же роста – около шести с половиной футов. Очевидно, кости имели своеобразное птичье строение, а плоть почти полностью состояла из жилистых мышц.


Кейн отступил назад, снова осматривая существо. Значит, его сон все-таки не был сном – эта мерзкая тварь или что-то похожее на нее в ужасной реальности появилось на дереве рядом с ним – взмах могучих крыльев! Внезапный взмах в небе! Даже когда Кейн развернулся, он понял, что совершил непростительное преступление обитателя джунглей - он позволил своему изумлению и любопытству застать его врасплох. Крылатый демон уже был у его горла, и не было времени выхватить и выстрелить из второго пистолета. Кейн увидел в лабиринте бьющихся крыльев дьявольское, получеловеческое лицо - он почувствовал, как эти крылья бьют по нему – он почувствовал, как жестокие когти глубоко вонзились ему в грудь; затем его сбило с ног, и он почувствовал под собой пустое пространство.


Крылатый человек обвил своими конечностями ноги англичанина, и когти, которые он вонзил в грудные мышцы Кейна, сжались, как клыкастые тиски. Волчьи клыки вонзились в горло Кейна, но пуританин схватил костлявое горло и откинул ужасную голову назад, в то время как правой рукой он пытался выхватить свой кинжал. Человек-птица медленно поднимался, и беглый взгляд показал Кейну, что они уже высоко над деревьями. Англичанин не надеялся выжить в этой битве в небе, потому что, даже если бы он убил своего врага, тот был бы разбит насмерть при падении. Но с врожденной свирепостью воинственного англосакса он решительно настроился забрать своего похитителя с собой.


Держа эти острые клыки на расстоянии, Кейн сумел вытащить свой кинжал и глубоко вонзил его в тело монстра. Человек-летучая мышь дико вильнул, и хриплый визг вырвался из его наполовину сдавленного горла. Он дико барахтался, неистово размахивая своими огромными крыльями, выгибая спину и яростно крутя головой в тщетной попытке освободить ее и вонзить в нее свои смертоносные клыки. Он мучительно погружал когти одной руки все глубже и глубже в грудные мышцы Кейна, в то время как другой он разрывал голову и тело своего врага. Но англичанин, израненный и истекающий кровью, с молчаливой и цепкой свирепостью бульдога все глубже погружал пальцы в тощую шею и снова и снова вонзал свой кинжал в цель, в то время как далеко внизу полные благоговения глаза наблюдали за жестокой битвой, которая бушевала на этой головокружительной высоте.


Они дрейфовали над плато, и быстро слабеющие крылья человека-летучей мыши едва выдерживали их вес. Они быстро опускались к земле, но Кейн, ослепленный кровью и яростью битвы, ничего об этом не знал. С огромным куском его скальпа, свисающим свободно, с порезами на груди и плечах, мир превратился в слепое красное пятно, в котором он ощущал только одно – бульдожье желание убить своего врага. Теперь слабые и судорожные взмахи крыльев умирающего монстра на мгновение удержали их в воздухе над густой рощей гигантских деревьев, в то время как Кейн почувствовал, что хватка когтей и переплетающихся конечностей ослабевает, а удары когтей превращаются в бесполезные взмахи.


В последнем порыве силы он вонзил окровавленный кинжал прямо в грудную кость и почувствовал, как конвульсивная дрожь пробежала по телу существа. Огромные крылья обмякли – и победитель и побежденный стремительно рухнули на землю.


Сквозь красную волну Кейн увидел, как навстречу им несутся раскачивающиеся ветви – он чувствовал, как они хлещут его по лицу и рвут одежду, когда, все еще зажатый в смертельном клинке, он бросился вниз сквозь листья, которые ускользали от его тщетно цепляющейся руки; затем его голова ударилась о огромную ветку, и бесконечная бездна черноты поглотила его.


III ЛЮДИ В ТЕНИ


По колоссальным черным базальтовым коридорам ночи Соломон Кейн бежал тысячу лет. Гигантские крылатые демоны, ужасающие в кромешной тьме, пронеслись над ним, взмахнув огромными крыльями, похожими на крылья летучей мыши, и в темноте он сражался с ними, как загнанная в угол крыса сражается с летучей мышью-вампиром, в то время как лишенные плоти челюсти извергали страшные богохульства и ужасные тайны в его ушах, а человеческие черепа катились под его нащупывающими ногами.


Соломон Кейн внезапно вернулся из страны бреда, и его первым проявлением здравомыслия было склоненное над ним толстое, доброе черное лицо. Кейн увидел, что находится в просторной, чистой и хорошо проветриваемой хижине, в то время как из булькающего снаружи котла доносились аппетитные ароматы. Кейн понял, что зверски голоден. И он был странно слаб, и рука, которую он поднял к своей забинтованной голове, дрожала, и ее бронза потускнела.


Толстяк и другой, высокий, изможденный воин с мрачным лицом, склонились над ним, и толстяк сказал: “Он проснулся, Куроба, и в здравом уме”. Изможденный человек кивнул и что-то крикнул, на что снаружи ему ответили.


“Что это за место?” - спросил Кейн на выученном им языке, похожем на диалект, которым пользовался черный. “Как долго я здесь пролежал?”


“Это последняя деревня Богонды”. Толстый негр прижал его к себе нежными, как у женщины, руками. “Мы нашли тебя лежащим под деревьями на склонах, тяжело раненым и без чувств. Ты бредил в бреду много дней. Теперь ешь ”.


Вошел гибкий молодой воин с деревянной миской, полной дымящейся еды, и Кейн с жадностью набросился на нее.


“Он похож на леопарда, Куроба”, - восхищенно сказал толстяк. “Ни один из тысячи не выжил бы с такими ранами”.


“Да”, - ответил другой. “И он убил акаану, который разорвал его, Гору”.


Кейн с трудом поднялся на локтях. “Гору?” - яростно закричал он. “Священник, который привязывает людей к столбам на съедение дьяволам?”


И он попытался подняться, чтобы придушить толстяка, но слабость захлестнула его, как волна, перед глазами у него закружилась хижина, и он, тяжело дыша, откинулся назад, где вскоре погрузился в крепкий, естественный сон.


Позже он проснулся и обнаружил, что за ним наблюдает стройная молодая девушка по имени Найела. Она накормила его, и, почувствовав себя намного сильнее, Кейн задавал вопросы, на которые она отвечала застенчиво, но разумно. Это была Богонда, которой правили вождь Куроба и жрец Гору. Никто в Богонде никогда раньше не видел и не слышал о белом человеке. Она сосчитала дни, когда Кейн лежал беспомощный, и он был поражен. Но такой битвы, через которую он прошел, было достаточно, чтобы убить обычного человека. Он удивился, что не было сломано ни одной кости, но девушка сказала, что ветки смягчили его падение, и он приземлился на тело акааны. Он попросил позвать Гора, и толстый священник пришел к нему, принеся оружие Кейна.


“Некоторых мы нашли вместе с тобой там, где ты лежал”, - сказал Гору, “некоторых у тела акааны, которого ты убил оружием, говорящим в огне и дыму. Ты, должно быть, бог – но боги не истекают кровью, и ты только что почти умер. Кто ты?”


“Я не бог, ” ответил Кейн, “ но такой же человек, как ты, хотя у меня белая кожа. Я родом из далекой страны среди моря, и эта страна, заметьте, самая прекрасная и благородная из всех земель. Меня зовут Соломон Кейн, и я безземельный скиталец. Из уст умирающего человека я впервые услышал твое имя. И все же твое лицо кажется добрым.”


Тень промелькнула в глазах шамана, и он опустил голову.


“Отдыхай и набирайся сил, о человек, или бог, или кем бы ты ни был, ” сказал он, “ и со временем ты узнаешь о древнем проклятии, которое лежит на этой древней земле”.


И в последующие дни, пока Кейн выздоравливал и набирался сил с присущей ему жизненной силой дикого зверя, Гору и Куроба сидели и долго разговаривали с ним, рассказывая ему много любопытных вещей.


Их племя не было здесь аборигеном, но пришло на плато сто пятьдесят лет назад, дав ему название своего бывшего дома. Когда-то они были могущественным племенем в Старой Богонде, на великой реке далеко на юге. Но межплеменные войны подорвали их могущество, и, наконец, перед согласованным восстанием все племя уступило, и Гору повторил легенды об этом великом бегстве в тысячу миль через джунгли и болота, на каждом шагу преследуемом жестокими врагами.


Наконец, прорубив себе путь через страну свирепых каннибалов, они оказались в безопасности от нападения человека – но оказались пленниками в ловушке, из которой ни они, ни их потомки никогда не смогли бы выбраться. Они были в стране ужасов Акаана, и Гор сказал, что его предки пришли к пониманию издевательского смеха людоедов, которые преследовали их до самых границ плато.


Богонди нашли плодородную страну с хорошей водой и большим количеством дичи. Здесь в большом изобилии водились многочисленные козы и разновидность дикой свиньи. Сначала черные люди съели этих свиней, но позже они пощадили их по очень веской причине. Луга между плато и джунглями кишели антилопами, буйволами и тому подобным, и там было много львов. Львы также бродили по плато, но на их языке “богонда” означало "Убийца львов", и прошло не так много лун, прежде чем остатки великих кошек перебрались на нижние уровни. Но, как вскоре узнали предки Гора, им следовало бояться не львов.


Обнаружив, что каннибалы не пройдут мимо саванн, они отдохнули после долгого похода и построили две деревни – Верхнюю и Нижнюю Богонду. Кейн был в Верхней Богонде; он видел руины нижней деревни. Но вскоре они обнаружили, что забрели в страну кошмаров с истекающими кровью клыками и когтями. Ночью они услышали хлопанье могучих крыльев и увидели ужасающие тени, пересекающие звезды и вырисовывающиеся на фоне луны. Начали пропадать дети, и, наконец, молодой охотник забрел в холмы, где его настигла ночь . И в сером свете рассвета искалеченный, наполовину съеденный труп упал с небес на деревенскую улицу, и шепот огрейского смеха с высоты заставил замереть перепуганных зрителей. Затем, немного позже, весь ужас их положения обрушился на богонди.


Сначала крылатые люди боялись черного народа. Они прятались и выходили из своих пещер только ночью. Затем они осмелели. При свете дня воин выстрелил в одного из них стрелой, но демоны узнали, что могут убить человека, и его предсмертный крик заставил множество дьяволов упасть с небес, которые разорвали убийцу на куски на глазах у всего племени.


Затем богонди приготовились покинуть эту дьявольскую страну, и сотня воинов отправилась в горы, чтобы найти проход. Они обнаружили отвесные стены, по которым человеку приходилось карабкаться с трудом, и они обнаружили утесы, испещренные пещерами, где обитали крылатые люди.


Тогда произошла первая серьезная битва между людьми и летучими мышами, и она закончилась сокрушительной победой монстров. Луки и копья черного народа оказались бесполезны перед нападениями когтистых демонов, и из всей той сотни, что поднялась в горы, не выжил ни один; ибо акааны выследили тех, кто бежал, и прикончили последнего в пределах полета стрелы от верхней деревни.


Тогда случилось так, что богонди, видя, что они не могут надеяться на победу в горах, попытались пробиться обратно тем же путем, которым пришли. Но огромная орда каннибалов встретила их на лугах и в великой битве, длившейся почти весь день, отбросила их назад, разбитых и побежденных. И Гору сказал, что, пока бушевала битва, небеса были заполнены отвратительными фигурами, которые кружили над ними и смеялись своим жутким весельем, наблюдая, как люди гибнут оптом.


Итак, выжившие в этих двух битвах, зализывая свои раны, смирились с неизбежным с фаталистической философией черного человека. Осталось около полутора тысяч мужчин, женщин и детей, и они построили свои хижины, возделывали землю и флегматично жили в тени кошмара.


В те дни людей-птиц было много, и они могли бы полностью уничтожить богонди, если бы захотели. Ни один воин не мог справиться с акааной, ибо он был сильнее человека, он наносил удары, как ястреб, и если он промахивался, его крылья уносили его за пределы досягаемости ответного удара. Здесь Кейн прервал его, чтобы спросить, почему черные не воевали с демонами стрелами. Но Гору ответил, что нужен быстрый и меткий лучник, чтобы вообще поразить акаану в воздухе, а их шкуры настолько прочны, что, если стрела не попадет прямо, она не пробьет. Кейн знал, что чернокожие были очень неважными лучниками и что они натягивали свои стрелы колотым камнем, костью или кованым железом, почти таким же мягким, как медь; он подумал о Пуатье и Азенкуре и мрачно пожелал иметь строй крепких английских лучников – или шеренгу мушкетеров.


Но Гору сказал, что акааны, похоже, не хотели полностью уничтожать богонди. Их основной пищей были маленькие поросята, которыми тогда кишело плато, и молодые козлята. Иногда они отправлялись в саванны за антилопами, но не доверяли открытой местности и боялись львов. Они не обитали и в джунглях за их пределами, потому что деревья росли слишком близко, чтобы они могли расправить крылья. Они держались холмов и плато – а что лежало за этими холмами, никто в Богонде не знал.


Акааны позволяли чернокожему народу населять плато во многом так же, как люди позволяют диким животным процветать или заполонять озера рыбой – для собственного удовольствия. У людей-летучих мышей, сказал Гору, было странное и ужасное чувство юмора, которое щекотали страдания воющего человека. Эти мрачные холмы отзывались эхом на крики, которые превращали сердца людей в лед.


Но в течение многих лет, сказал Гору, как только богонди научились не сопротивляться своим хозяевам, акааны довольствовались тем, что время от времени хватали ребенка или пожирали молодую девушку, заблудившуюся в деревне, или юношу, которого ночь застала за стенами. Народ летучих мышей не доверял деревне; они кружили высоко над ней, но не рисковали заходить внутрь. Там богонди были в безопасности до последних лет.


Гору сказал, что акааны быстро вымирают; когда-то была надежда, что остатки его расы переживут их – и в этом случае, сказал он фаталистически, каннибалы, несомненно, придут из джунглей и положат выживших в котлы для приготовления пищи. Теперь он сомневался, что всего было больше ста пятидесяти акаан. Кейн спросил его, почему тогда воины не отправились на великую охоту и не уничтожили дьяволов полностью, и Гору горько улыбнулся и повторил свои замечания о доблести людей-летучих мышей в битве. Более того, сказал он, все племя Богонды насчитывало сейчас всего около четырехсот душ, и люди-летучие мыши были их единственной защитой от каннибалов на западе.


Гору сказал, что за последние тридцать лет племя поредело сильнее, чем за все предыдущие. По мере того, как численность акаана сокращалась, их адская дикость возрастала. Они захватывали все больше и больше богонди, чтобы пытать и пожирать в их мрачных черных пещерах высоко в горах, и Гору рассказывал о внезапных набегах на охотничьи отряды и тружеников на полях подорожника, и о ночах, наполненных ужасом из-за ужасных криков и бормотания с темных холмов, и леденящего кровь смеха, который был наполовину человеческим; об отрубленных конечностях и окровавленных ухмыляющихся головах, сброшенных с небес, чтобы упасть на содрогающуюся деревню, и об ужасных пиршествах среди звезд.


Затем, по словам Гора, наступила засуха и великий голод. Многие источники пересохли, а посевы риса, ямса и бананов погибли. Гну, олени и буйволы, составлявшие основную часть мясного рациона Богонды, ушли в джунгли в поисках воды, а львы, чей голод победил страх перед человеком, забрались на нагорья. Многие из племени погибли, а остальных голод заставил есть свиней, которые были естественной добычей людей-летучих мышей. Это разозлило акаана и поредело поголовье свиней. Голод, богонди и львы уничтожили всех коз и половину свиней.


Наконец голод миновал, но ущерб был нанесен. От всех огромных стад, которые когда-то кишели на плато, остались лишь остатки, и они были осторожными, и их было трудно поймать. Богонди съели свиней, поэтому акааны съели богонди. Жизнь чернокожих превратилась в ад, и нижняя деревня, насчитывающая сейчас всего около ста пятидесяти душ, подняла восстание. Доведенные до исступления повторяющимися бесчинствами, они обратились против своих хозяев. Акаана, освещавшая улицы, чтобы украсть ребенка, была подожжена и убита стрелами. И жители Нижней Богонды укрылись в своих хижинах и стали ждать своей участи.


И ночью, сказал Гору, это пришло. Акааны преодолели свое недоверие к хижинам. Вся их стая спустилась с холмов, и Верхняя Богонда проснулась, услышав ужасный катаклизм криков и богохульств, который ознаменовал конец другой деревни. Всю ночь люди Гора лежали, обливаясь потом от ужаса, не смея пошевелиться, прислушиваясь к вою и бормотанию, раздиравшим ночь; наконец эти звуки прекратились, сказал Гор, вытирая холодный пот со лба, но звуки ужасного и непристойного пиршества все еще преследовали ночь насмешками демона.


На раннем рассвете люди Гора увидели, как адское стадо устремилось обратно к их холмам, подобно демонам, летящим обратно в ад на рассвете, и они летели медленно и тяжело, как сытые стервятники. Позже люди осмелились прокрасться в проклятую деревню, и то, что они там обнаружили, заставило их с визгом убежать; и по сей день, по словам Гора, ни один человек не проходил на расстоянии трех выстрелов из лука от этого безмолвного ужаса. И Кейн понимающе кивнул, его холодные глаза были более мрачными, чем когда-либо.


Много дней после этого, по словам Гора, люди ждали, дрожа от страха, и, наконец, в отчаянии от страха, который порождает невыразимую жестокость, племя бросило жребий, и проигравший был привязан к столбу между двумя деревнями, в надежде, что акааны воспримут это как знак покорности, чтобы жители Богонды могли избежать участи своих сородичей. Этот обычай, сказал Гору, был заимствован у каннибалов, которые в старые времена поклонялись аканам и приносили человеческие жертвы при каждой луне. Но случай показал им, что акана можно убить, поэтому они перестали поклоняться ему – по крайней мере, таков был вывод Гора, и он очень подробно объяснил, что ни одно смертное существо не достойно настоящего поклонения, каким бы злым или могущественным оно ни было.


Его собственные предки время от времени приносили жертвы, чтобы умилостивить крылатых дьяволов, но до недавнего времени это не было постоянным обычаем. Теперь это было необходимо; акааны ожидали этого, и каждую луну они выбирали из своего убывающего числа сильного молодого человека или девушку, которых привязывали к столбу. Кейн внимательно наблюдал за лицом Гора, когда тот говорил о своей скорби по поводу этой невыразимой необходимости, и англичанин понял, что священник был искренен. Кейн содрогнулся при мысли о племени людей, медленно, но верно попадающих в пасть расы монстров.


Кейн рассказал о негодяе, которого он видел, и Гору кивнул, в его мягких глазах была боль. День и ночь он висел там, в то время как акааны насыщали свою мерзкую жажду пыток его дрожащей, агонизирующей плотью. До сих пор жертвы удерживали дум вдали от деревни. Оставшиеся свиньи обеспечивали пропитанием истощающихся акаан, а иногда и похищали детенышей, и они были довольны тем, что каждую луну занимались своим безымянным спортом с единственной жертвой.


Кейну пришла в голову мысль.


“Каннибалы никогда не поднимались на плато?”


Гору покачал головой; находясь в безопасности в своих джунглях, они никогда не совершали набегов дальше саванн.


“Но они преследовали меня до самого подножия холмов”.


Гору снова покачал головой. Там был только один каннибал; они нашли его следы. Очевидно, один-единственный воин, более смелый, чем остальные, позволил своей страсти к охоте преодолеть страх перед ужасным плато и поплатился за это. Зубы Кейна сомкнулись со злобным щелчком, который обычно заменял у него ненормативную лексику. Его ужалила мысль о том, что он так долго убегал от одного-единственного врага. Неудивительно, что враг следовал так осторожно, ожидая наступления темноты. Но, спросил Кейн, почему акаана схватили черного человека вместо него самого - и почему на него не напал человек-летучая мышь, который той ночью сел на его дерево?


У каннибала текла кровь, ответил Гору; запах призвал летучих мышей к нападению, потому что они чуяли сырую кровь не хуже стервятников. И они были очень осторожны. Они никогда не видели такого человека, как Кейн, который не выказывал страха. Несомненно, они решили шпионить за ним, застать врасплох, прежде чем нанести удар.


Кто были эти существа? Спросил Кейн. Гору пожал плечами. Они были там, когда пришли его предки, которые никогда не слышали о них, пока не увидели. С каннибалами не было никаких сношений, поэтому они ничему не могли у них научиться. Акааны жили в пещерах, обнаженные, как звери; они ничего не знали об огне и ели только свежее сырое мясо. Но у них был своеобразный язык, и они признавали среди себя короля. Многие умерли во время великого голода, когда более сильный съел более слабого. Они быстро исчезали; в последние годы среди них не наблюдалось ни женщин, ни детенышей. Когда эти мужчины, наконец, умрут, больше не будет акаан; но Богонда, заметил Гору, уже была обречена, если только... – он странно и тоскливо посмотрел на Кейна. Но пуританин был погружен в раздумья.


Среди множества местных легенд, которые он слышал во время своих странствий, одна теперь выделялась. Давным-давно, как рассказал ему один старый-престарый человек из племени джу-джу, крылатые дьяволы прилетели с севера и пролетели над его страной, исчезнув в лабиринте юга, населенного джунглями. И человек джу-джу рассказал старую–престарую легенду об этих существах - что когда-то они во множестве обитали далеко на берегу великого озера с горькой водой, много лун к северу, и много-много веков назад вождь и его воины сражались с ними с помощью луков и стрел и убили многих, загнав остальных на юг. Вождя звали Н'Ясунна, и у него было большое военное каноэ со множеством весел, быстро ведущее его по горькой воде.


И теперь на Соломона Кейна внезапно подул холодный ветер, как будто из внезапно открывшейся двери во Внешние бездны Времени и Пространства. Теперь он осознал истинность этого искаженного мифа и правдивость более старой, мрачной легенды. Ибо чем было великое горькое озеро, как не Средиземным океаном, и кем был вождь Н'Ясунна, как не героем Ясоном, который победил гарпий и изгнал их – не только на острова Строфады, но и в Африку? Значит, старая языческая сказка была правдой, ошеломленно подумал Кейн, съеживаясь в ужасе от странного царства ужасных возможностей, которые это открывало. Ибо, если этот миф о гарпиях был реальностью, то как быть с другими легендами – Гидрой, кентаврами, химерой, Медузой, Паном и сатирами? Все эти мифы древности – неужели за ними скрывались кошмарные реальности со слюнявыми клыками и когтями, пропитанными ужасающим злом? Африка, Темный континент, земля теней и ужаса, чар и волшебства, в которую было изгнано все зло до того, как в западном мире разгорелся свет!


Кейн, вздрогнув, очнулся от своих грез. Гору мягко и робко потянул его за рукав.


“Спаси нас от акаан!” - сказал Гору. “Если ты не бог, в тебе есть сила бога!" Ты держишь в своей руке могучий посох джи-джи, который в былые времена был скипетром павших империй и посохом могущественных жрецов. И у тебя есть оружие, которое говорит о смерти в огне и дыме – ибо наши молодые люди смотрели и видели, как ты убил двух акаана. Мы сделаем тебя царем – богом - тем, кем ты пожелаешь! Больше луны прошло с тех пор, как ты пришел в Богонду, и время для жертвоприношения прошло, но кровавый кол остается обнаженным. Акааны избегают деревни, где ты лежишь; они больше не крадут у нас детей. Мы сбросили их ярмо, потому что мы верим в тебя!”


Кейн сжал виски руками. “Ты не знаешь, о чем просишь!” - воскликнул он. “Бог знает, что в глубине моего сердца лежит желание избавить страну от этого зла, но я не бог. Своими пистолетами я могу убить нескольких демонов, но у меня осталось совсем немного пороха. Будь у меня большой запас пороха и пуль, а также мушкет, который я разбил вдребезги на Холмах Мертвых, населенных вампирами, тогда действительно была бы редкая охота. Но даже если я убью всех этих извергов, что будет с каннибалами?”


“Они тоже будут бояться тебя!” - воскликнул старый Куроба, в то время как девушка Найела и юноша Лога, который должен был стать следующей жертвой, смотрели на него глазами, в которых светилась их душа. Кейн опустил подбородок на кулак и вздохнул.


“И все же я останусь здесь, в Богонде, до конца своей жизни, если вы думаете, что я защищаю людей”.


Итак, Соломон Кейн остался в деревне Богонда из Тени. Эти люди были добрым народом, чья природная жизнерадостность и веселый дух были подавлены и опечалены долгим пребыванием в тени. Но теперь, с приходом белого человека, они воспрянули духом, и сердце Кейна разрывалось, когда он замечал, какое трогательное доверие они ему оказывали. Теперь они пели на полях подорожника, танцевали у костров и смотрели на него с обожающей верой в глазах. Но Кейн, проклиная собственную беспомощность, знал, насколько тщетной будет его воображаемая защита, если крылатые демоны внезапно обрушатся с небес.


Но он остался в Богонде. В его снах чайки кружили над утесами старого Девона, вырезанными в чистом, голубом, продуваемом ветром небе, а днем зов неизвестных земель за Богондой терзал его сердце яростной тоской. Но он поселился в Богонде и ломал голову над планом. Он часами сидел и смотрел на посох джи-джи, в отчаянии надеясь, что черная магия поможет ему там, где разум белого человека подводил. Но древний дар Н'Лонги не помог ему. Однажды он призвал к себе шамана Невольничьего побережья через лиги разделяющего пространства – но Н'Лонга мог прийти к нему, только столкнувшись со сверхъестественными проявлениями, а эти гарпии не были сверхъестественными.


На задворках сознания Кейна начал зарождаться зародыш идеи, но он отбросил его. Это имело отношение к большой ловушке – и как могли акааны попасть в ловушку? Рычание львов служило мрачным аккомпанементом к его задумчивым размышлениям. По мере того как численность человека на плато уменьшалась, начинали собираться хищные звери, которые боялись только копий охотников. Кейн горько рассмеялся. Ему приходилось иметь дело не со львами, которых можно было выследить и убить поодиночке.


На некотором расстоянии от деревни стояла большая хижина Гора, когда-то служившая залом совета. Эта хижина была полна множества странных фетишей, которые, как сказал Гору, беспомощно взмахнув толстыми руками, были сильной магией против злых духов, но слабой защитой от крылатых демонов из хрящей, костей и плоти.


IV БЕЗУМИЕ СОЛОМОНА


Кейн внезапно очнулся от сна без сновидений. Отвратительная смесь криков ужасающе ворвалась в его уши. За пределами его хижины ночью умирали люди, ужасно, как умирает скот на развалинах. Он спал, как всегда, пристегнув к себе оружие. Теперь он подскочил к двери, и что-то упало, чавкая и пуская слюни, к его ногам, судорожно вцепилось в колени и забормотало бессвязные мольбы. В слабом свете тлеющего неподалеку костра Кейн в ужасе узнал лицо молодого Лога, теперь ужасно изуродованное и залитое кровью, уже застывшее в маску смерти. Ночь была полна страшных звуков, нечеловеческих завываний, смешанных с шелестом могучих крыльев, треском ломающейся соломы и жутким демоническим хохотом. Кейн высвободился из сцепленных мертвых рук и прыгнул к угасающему костру. Он мог различить только запутанный и расплывчатый лабиринт убегающих форм и стремительных очертаний, движение и размытость темных крыльев на фоне звезд.


Он схватил головешку и воткнул ее в соломенную крышу своей хижины – и когда пламя взметнулось вверх и показало ему эту сцену, он застыл в ужасе. Красный, воющий рок обрушился на Богонду. Крылатые монстры с воплями носились по ее улицам, кружили над головами убегающих людей или разрывали крыши хижин, чтобы добраться до невнятно бормочущих жертв внутри.


Со сдавленным криком англичанин очнулся от транса ужаса, выхватил оружие и выстрелил в метнувшуюся тень с горящими глазами, которая упала к его ногам с раздробленным черепом. И Кейн издал один глубокий, свирепый рык и ринулся в рукопашную схватку, вся неистовая ярость его языческих саксонских предков вырвалась наружу в ужасном бытии.


Ошеломленные и сбитые с толку внезапным нападением, запуганные долгими годами подчинения, богонди были неспособны к совместному сопротивлению и по большей части погибли, как овцы. Некоторые, обезумев от отчаяния, сопротивлялись, но их стрелы пролетали мимо или отскакивали от жестких крыльев, в то время как дьявольская ловкость существ делала выпады копьями и удары топорами неуверенными. Вскакивая с земли, они уклонялись от ударов своих жертв и, обрушившись им на плечи, швыряли их на землю, где клык и коготь делали свою кровавую работу.


Кейн увидел старого Куробу, изможденного и окровавленного, прижатого к стене хижины ногой к шее монстра, который был недостаточно быстр. Старый вождь с мрачным лицом размашисто размахивал двуручным топором, нанося мощные удары, которые на мгновение сдержали визжащую атаку полудюжины дьяволов. Кейн бросился к нему на помощь, когда низкий, жалобный стон остановил его. Девушка Найела слабо корчилась, распростершись ничком в кровавой пыли, в то время как на ее спине скорчилось и рвало нечто, похожее на стервятника. Ее потускневшие глаза с мучительной мольбой искали лицо англичанина. Кейн горько выругался и выстрелил в упор. Крылатый дьявол отлетел назад с отвратительным визгом и диким трепетом умирающих крыльев, и Кейн наклонился к умирающей девушке, которая захныкала и поцеловала его руки неуверенными губами, пока он баюкал ее голову в своих руках. Ее глаза застыли.


Кейн осторожно положил тело на землю, ища Куробу. Он увидел только сбившееся в кучу ужасное существо, которое сосало и рвало что-то между ними. И Кейн сошел с ума. С криком, прорезавшим ад, он вскочил, убивая даже тогда, когда поднимался. Даже в момент выпада со согнутого колена он вытягивал и колол, пронзая горло, похожее на горло стервятника. Затем, выхватив рапиру, когда существо барахталось и дергалось в предсмертной агонии, разъяренный пуританин бросился вперед в поисках новых жертв.


Со всех сторон от него люди Богонды умирали ужасной смертью. Они тщетно сражались или бежали, и демоны преследовали их, как ястреб преследует зайца. Они вбежали в хижины, и дьяволы разорвали соломенную крышу или взломали дверь, и то, что происходило в этих хижинах, было милосердно скрыто от глаз Кейна. И обезумевшему от ужаса мозгу белого человека казалось, что он один несет за это ответственность. Черный народ доверил ему свое спасение. Они отказались от жертвоприношения и бросили вызов своим мрачным хозяевам, и теперь они платили ужасное наказание, а он был не в состоянии спасти их. В обращенных к нему затуманенных агонией глазах Кейн осушил черную муть из горькой чаши. Это не был гнев или мстительность страха. Это была боль и ошеломленный упрек. Он был их богом, и он подвел их.


Теперь он бесновался во время резни, а изверги избегали его, предпочитая легких черных жертв. Но Кейну нельзя было отказать. В красном тумане, который не был связан с горящей хижиной, он увидел кульминационный ужас: гарпия схватила корчащееся обнаженное существо, которое когда-то было женщиной, и глубоко вонзила волчьи клыки. Когда Кейн прыгнул, нанося удары, человек-летучая мышь бросил свою вопящую, мычащую добычу и взмыл ввысь. Но Кейн отбросил свою рапиру и прыжком обезумевшей от крови пантеры вцепился демону в горло и сомкнул свои железные лапы вокруг нижней части его тела.


Он снова обнаружил, что сражается в воздухе, но на этот раз только над крышами хижин. Ужас проник в холодный мозг гарпии. Он сражался не для того, чтобы удержать и убить; он хотел только избавиться от этого молчаливого, цепляющегося существа, которое так жестоко кололо, спасая его жизнь. Он дико барахтался, отвратительно крича и молотя крыльями, затем, когда кинжал Кейна вонзился глубже, внезапно нырнул вбок и упал головой вперед.


Крыша хижины смягчила их падение, и Кейн с умирающей гарпией проломились сквозь нее и приземлились на корчащуюся массу на полу хижины. В зловещем мерцании горящей хижины снаружи, которое смутно освещало хижину, в которую он упал, Кейн увидел разыгрывающийся акт потрясающего воображение ужаса – красные клыки, с которых капала кровь, в зияющей ране рта и багровую пародию на человеческую форму, которая все еще корчилась в агонии жизни. Затем, в охватившем его лабиринте безумия, его стальные пальцы сомкнулись на горле дьявола так, что ни разрыв когтей, ни взмах крыльев не могли ослабить хватку, пока он не почувствовал, как ужасная жизнь вытекает из-под его пальцев, а костлявая шея не повисла сломанной.


И все еще снаружи продолжалось красное безумие резни. Кейн вскочил, его рука слепо сомкнулась на рукояти какого-то оружия, и когда он выскочил из хижины, гарпия взлетела прямо у него из-под ног. Кейн схватил топор и нанес удар, от которого мозги демона забрызгали, как вода. Он бросился вперед, спотыкаясь о тела и части тел, кровь текла из дюжины ран, а затем остановился, сбитый с толку и кричащий от ярости.


Люди-летучие мыши поднялись в воздух. Они больше не хотели встречаться с этим белокожим безумцем, который в своем безумии был ужаснее их. Но они отправились в верхние области не одни. В их похотливых когтях были извивающиеся, кричащие тела, и Кейн, мечущийся туда-сюда со своим топором, с которого капала вода, оказался один в заваленной трупами деревне.


Он запрокинул голову, чтобы излить свою ненависть на демонов над ним, и почувствовал, как теплые густые капли падают ему на лицо, в то время как затененные небеса наполнились криками агонии и смехом монстров. И последние остатки разума Кейна сломались, когда звуки того ужасного пира в небесах наполнили ночь, и кровь, пролившаяся со звезд, упала ему на лицо. Он тараторил взад и вперед, выкрикивая хаотичные богохульства.


И разве он не был символом Человека, шатающегося среди костей со следами зубов и отрубленных ухмыляющихся голов людей, размахивающего бесполезным топором и выкрикивающего бессвязную ненависть в адрес ужасных крылатых призраков Ночи, которые делают его своей добычей, хихикающих в демоническом триумфе над ним и капающих в его безумные глаза жалкой кровью своих человеческих жертв?


V БЕЛОКОЖИЙ ЗАВОЕВАТЕЛЬ


Дрожащий, белолицый рассвет выползал из-за черных холмов, чтобы затрепетать над красными развалинами, которые когда-то были деревней Богонда. Хижины стояли нетронутыми, за исключением одной, которая превратилась в тлеющие угли, но крыша многих была сорвана. Расчлененные кости, наполовину или полностью лишенные плоти, валялись на улицах, а некоторые были расколоты, как будто их сбросили с большой высоты.


Это было царство мертвых, где был лишь один признак жизни. Соломон Кейн оперся на свой окровавленный топор и смотрел на происходящее тусклыми, безумными глазами. Он был перепачкан и покрыт запекшейся кровью из длинных порезов на груди, лице и плечах, но не обращал внимания на свои раны.


Народ Богонды умер не в одиночку. Семнадцать гарпий лежали среди костей. Шестерых из них убил Кейн. Остальные пали от неистового предсмертного отчаяния чернокожих людей. Но это была ничтожная дань взамен. Из четырехсот с лишним жителей Верхней Богонды ни один не дожил до рассвета. И гарпии ушли – вернулись в свои пещеры в черных холмах, наевшись досыта.


Медленными, механическими шагами Кейн начал собирать свое оружие. Он нашел свой меч, кинжал, пистолеты и посох для джиу-джитсу. Он покинул главную деревню и поднялся по склону к большой хижине Гора. И там он остановился, ужаленный новым ужасом. Жуткий юмор гарпий вызвал восхитительную шутку. Над дверью хижины красовалась отрубленная голова Гора. Толстые щеки сморщились, губы отвисли в выражении ужасающего идиотизма, а глаза смотрели, как у обиженного ребенка. И в этих мертвых глазах Кейн увидел удивление и упрек.


Кейн посмотрел на руины, которые когда-то были Богондой, и он посмотрел на посмертную маску Гора. И он поднял сжатые кулаки над головой, и с горящими глазами и кривящимися губами, покрытыми пеной, он проклял небо и землю, и сферы вверху и внизу. Он проклял холодные звезды, пылающее солнце, насмешливую луну и шепот ветра. Он проклял все судьбы, все, что любил или ненавидел, безмолвные города под морями, прошедшие века и будущие эпохи. В одном сотрясающем душу порыве богохульства он проклял богов и дьяволов, которые превращают человечество в свою забаву, и он проклял Человека, который слепо продолжает жить и слепо подставляет спину ногам своих богов с железными копытами.


Затем, когда у него перехватило дыхание, он остановился, тяжело дыша. С низовий донесся низкий рык льва, и в глазах Соломона Кейна появился лукавый блеск. Он долго стоял, как замороженный, и из его безумия вырос отчаянный план. И он молча отрекся от своего богохульства, ибо, если боги с медными копытами создали Человека для своего развлечения и забавы, они также дали ему мозг, в котором хитрости и жестокости больше, чем у любого другого живого существа.


“Там ты и останешься”, - сказал Соломон Кейн главе Гора. “Солнце иссушит тебя, и холодная ночная роса иссушит тебя. Но я не допущу к тебе воздушных змеев, и твои глаза увидят падение твоих убийц. Да, я не смог спасти народ Богонды, но, клянусь Богом моей расы, я могу отомстить за них. Человек - это развлечение и пища титанических созданий Ночи и Ужаса, чьи гигантские крылья вечно парят над ним. Но даже злу может прийти конец – и смотри ты, Гору ”.


В последующие дни Кейн усердно трудился, начиная с первых серых лучей рассвета и продолжая трудиться после захода солнца, при белом лунном свете, пока не упал и не заснул сном полного изнеможения. Он хватал еду во время работы и совершенно не обращал внимания на свои раны, едва ли осознавая, что они зажили сами по себе. Он спустился на нижние уровни и нарубил бамбука, огромных пучков длинных, крепких стеблей. Он нарубил толстых ветвей деревьев и крепких лиан, которые служили веревками. И этим материалом он укрепил стены и крышу хижины Гора. Он воткнул бамбук глубоко в землю, вплотную к стене, и переплел их, крепко связав лианами, которые были гибкими и жесткими, как веревки. Длинные ветви, которые он сделал крепкими вдоль соломенной крыши, плотно связав их друг с другом. Когда он закончил, слон едва ли смог бы пробиться сквозь стены.


Львы пришли на плато в огромных количествах, и стада маленьких поросят быстро сокращались. Тех, кого львы пощадили, Кейн убил и бросил шакалам. Это ранило сердце Кейна, потому что он был добрым человеком, и это массовое убийство, даже свиней, которые все равно стали бы добычей охотящихся зверей, огорчило его. Но это было частью его плана мести, и он укрепил свое сердце.


Дни растягивались в недели. Кейн трудился днем и ночью, а в перерывах между своими дежурствами разговаривал со сморщенной мумифицированной головой Гора, глаза которого, как ни странно, не менялись ни под лучами солнца, ни при свете луны, но сохраняли свое живое выражение. Когда воспоминание о тех безумных днях превратилось всего лишь в смутный кошмар, Кейн задался вопросом, действительно ли, как ему казалось, пересохшие губы Гора шевельнулись в ответ, произнося странные и таинственные вещи.


Кейн издали видел акаан, кружащих на фоне неба, но они не приближались, даже когда он спал в большой хижине с пистолетами наготове. Они боялись его способности сеять смерть с помощью дыма и грома. Сначала он заметил, что они летели вяло, наевшись плоти, которую съели в ту красную ночь, и тел, которые унесли в свои пещеры. Но по мере того, как проходили недели, они становились все худее и разбрелись по полям в поисках пищи. И Кейн рассмеялся, глубоко и безумно. Раньше этот его план никогда бы не сработал, но теперь не было людей, которые могли бы наполнить желудки народа гарпий. И свиней больше не было. На всем плато не было никаких существ, которыми могли бы питаться люди-летучие мыши. Кейн думал, что знает, почему они не обитали к востоку от холмов. Должно быть, это район густых джунглей, похожих на страну на западе. Он видел, как они вылетели на пастбище за антилопами, и он видел, как львы взяли с них дань. В конце концов, акааны были слабыми существами среди охотников, достаточно сильными только для того, чтобы убивать свиней и оленей – и людей.


Наконец-то они начали парить рядом с ним по ночам, и он видел, как их жадные глаза впиваются в него сквозь мрак. Он решил, что время пришло. Огромные буйволы, слишком большие и свирепые, чтобы их могли убить люди-летучие мыши, забрели на плато, чтобы опустошить опустевшие поля мертвых чернокожих людей. Кейн вырезал одного из них из стада и с криками и залпами камней загнал его в хижину Гора. Это была утомительная, опасная задача, и снова и снова Кейн с трудом спасался от внезапных атак угрюмого быка, но не сдавался и, наконец, застрелил зверя перед хижиной.


Дул сильный западный ветер, и Кейн подбрасывал в воздух пригоршни крови, чтобы запах донесся до гарпий на холмах. Он разрубил быка на куски и отнес его внутренности в хижину, затем сумел втащить внутрь сам огромный сундук. Затем он укрылся в густых деревьях неподалеку и стал ждать.


Ему не пришлось долго ждать. Утренний воздух внезапно наполнился хлопаньем множества крыльев, и отвратительная стая опустилась перед хижиной Гора. Казалось, все звери – или люди - были там, и Кейн с удивлением смотрел на высоких, странных существ, так похожих на людей и в то же время так непохожих – настоящих демонов из легенд священников. Они закутывались в крылья, как в плащи, когда ходили прямо, и разговаривали друг с другом резким хриплым голосом, в котором не было ничего человеческого. Нет, эти существа не были людьми, решил Кейн. Они были материализацией какой-то ужасной шутки природы – некая пародия на младенчество мира, когда Сотворение было экспериментом. Возможно, они были результатом запрещенного и непристойного спаривания человека и животного; более вероятно, они были причудливым ответвлением на ветви эволюции – ибо Кейн давным-давно смутно почувствовал истину в еретических теориях древних философов, что Человек - всего лишь высшее животное. И если природа создала много странных зверей в прошлые века, почему бы ей не поэкспериментировать с чудовищными формами человечества? Несомненно, человек, каким его знал Кейн, был не первым представителем своего вида, ступившим на землю, и не последним.


Теперь гарпии заколебались, со своим естественным недоверием к зданиям, и некоторые взлетели на крышу и разорвали соломенную кровлю. Но Кейн построил хорошо. Они вернулись на землю, и, наконец, доведенный до предела запахом свежей крови и видом плоти внутри, один из них отважился войти внутрь. В одно мгновение все столпились в большой хижине, жадно набрасываясь на мясо, и когда последний из них оказался внутри, Кейн протянул руку и дернул за длинную лиану, которая сбила защелку, удерживающую дверь, которую он соорудил. Он упал с грохотом, и вылепленная им перекладина встала на место. Эта дверь выдержала бы натиск дикого быка.


Кейн вышел из своего укрытия и осмотрел небо. Около ста сорока гарпий проникли в хижину. Он больше не видел крыльев в небесах и полагал, что можно с уверенностью предположить, что все стадо попало в ловушку. Затем с жестокой, задумчивой улыбкой Кейн ударил кремнем и сталью по куче сухих листьев у стены. Изнутри донеслось тревожное бормотание, когда существа поняли, что они пленники. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, а за ней последовала красная вспышка; вся куча вспыхнула, и сухой бамбук загорелся.


Несколько мгновений спустя вся сторона стены была объята пламенем. Демоны внутри почуяли дым и забеспокоились. Кейн услышал, как они дико кудахчут и царапают стены. Он свирепо, мрачно и невесело усмехнулся. Теперь порыв ветра погнал пламя вокруг стены и вверх по соломенной крыше – с ревом вся хижина охватила пламя. Изнутри доносились звуки страшного столпотворения. Кейн слышал, как тела ударялись о стены, которые содрогнулись от удара, но выдержали. Ужасные крики были музыкой для его души, и, размахивая руками, он отвечал на них воплями ужаса, сотрясающим душу смехом. Катаклизм ужаса нарастал невыносимо, притупляя бушующее пламя. Затем он превратился в смесь сдавленного бормотания и вздохов, когда пламя охватило его, а дым сгустился. Невыносимый запах горящей плоти пропитал атмосферу, и если бы в мозгу Кейна было место для чего-то другого, кроме безумного триумфа, он бы содрогнулся, осознав, что это был тот тошнотворный и неописуемый запах, который издает только человеческая плоть при горении.


Из густого облака дыма Кейн увидел, как сквозь развороченную крышу вынырнуло что-то мяукающее и невнятно бормочущее и медленно и мучительно взмыло вверх на страшно обожженных крыльях. Он спокойно прицелился и выстрелил, и обожженное и ослепленное существо рухнуло обратно в пылающую массу как раз в тот момент, когда рухнули стены. Кейну показалось, что крошащееся лицо Гора, исчезающее в дыму, внезапно расплылось в широкой ухмылке, и внезапный крик ликующего человеческого смеха жутко смешался с ревом пламени. Но дым и безумный мозг играют странные шутки.


Кейн стоял с посохом джи-джи в одной руке и дымящимся пистолетом в другой, над тлеющими руинами, которые навсегда скрыли от глаз человека последнего из тех ужасных, получеловеческих монстров, которых другой белокожий герой изгнал из Европы в неизвестную эпоху. Кейн стоял, бессознательная статуя триумфа – древние империи рушатся, темнокожие народы угасают, и даже демоны древности испускают последний вздох, но над всеми возвышается арийский варвар, белокожий, с холодными глазами, властный, лучший воин земли, будь он одет в волчью шкуру и рогатый шлем, или сапоги и камзол - держит ли он в руке боевой топор или рапиру - зовется ли он дорийцем, саксом или англичанином - будь его имя Джейсон, Хенгист или Соломон Кейн.


Кейн встал, и дым клубами поднялся в утреннее небо, рев добывающих пищу львов потряс плато, и медленно, как свет, пробивающийся сквозь туман, к нему вернулось здравомыслие.


“Свет Божьего утра проникает даже в темные и пустынные земли”, - мрачно сказал Соломон Кейн. “Зло правит в пустынных землях земли, но даже злу может прийти конец. Рассвет следует за полуночью, и даже в этой затерянной земле тени сжимаются. Странны Твои пути, о Бог моего народа, и кто я такой, чтобы подвергать сомнению Твою мудрость? Мои ноги ступали по злым путям, но Ты вывел меня невредимым и сделал меня бичом для Сил Зла. Над душами людей распростерли крылья кондора колоссальные чудовища, и всевозможные злые твари нападают на сердце, душу и тело человека. И все же, возможно, в какой-то далекий день тени рассеются, и Принц Тьмы будет навеки прикован к своему аду. А до тех пор человечеству остается только стойко противостоять чудовищам в его собственном сердце и вовне, и с Божьей помощью оно еще может восторжествовать ”.


И Соломон Кейн взглянул на безмолвные холмы и почувствовал безмолвный зов холмов и неизведанных расстояний за ними; и Соломон Кейн поправил пояс, крепко сжал в руке свой посох и обратил лицо на восток.


Шаги внутри


Соломон Кейн мрачно смотрел на чернокожую женщину, которая лежала мертвой у его ног. Она была немногим старше девочки, но ее истощенные конечности и вытаращенные глаза показывали, что она много страдала, прежде чем смерть принесла ей милосердное облегчение. Кейн заметил желваки от цепей на ее конечностях, глубокие перекрещивающиеся шрамы на спине, отметину от ярма на шее. Его холодные глаза странно углубились, в них появились холодные отблески и огни, похожие на облака, проплывающие через толщу льда.


“Они приходят даже в эту пустынную страну”, - пробормотал он. “Я не думал –”


Он поднял голову и посмотрел на восток. Черные точки на синем фоне кружились.


“Коршуны отмечают их след”, - пробормотал высокий англичанин. “Разрушение идет перед ними, а смерть следует за ними. Горе вам, сыны беззакония, ибо гнев Божий на вас. Веревки на железных шеях псов ненависти ослаблены, и лук мести натянут. Вы горды духом и сильны, и люди вопиют у вас под ногами, но возмездие приходит во тьме полуночи и красноте рассвета ”.


Он поправил пояс, на котором висели его тяжелые пистолеты и острый кинжал, инстинктивно коснулся длинной рапиры у бедра и украдкой, но быстро направился на восток. Жестокий гнев горел в его глубоких глазах, как голубые вулканические огни, горящие под толщей льда, а рука, сжимавшая его длинный посох с кошачьим наконечником, закалилась, превратившись в железо.


После нескольких часов размеренного шага он услышал о караване рабов, который с трудом прокладывал себе путь через джунгли. Жалобные крики рабов, вопли и проклятия погонщиков и щелканье кнутов отчетливо доносились до его ушей. Еще через час он сравнялся с ними, и, скользя по джунглям параллельно тропе, по которой шли работорговцы, он благополучно выследил их. Кейн сражался с индейцами в Дариене и многому научился у них в лесу.


Более сотни чернокожих, молодых мужчин и женщин, шатались по тропе, совершенно голые и скрепленные вместе жестокими, похожими на ярмо, поделками из дерева. Эти ярма, грубые и тяжелые, надевались им на шеи и соединяли их вместе, по двое. Ярма, в свою очередь, были скованы вместе, образуя одну длинную цепь. Среди погонщиков было пятнадцать арабов и около семидесяти чернокожих воинов, чье оружие и фантастическая одежда выдавали в них принадлежность к какому–то восточному племени - одному из тех племен, которые покорили арабы-завоеватели и сделали мусульманами и союзниками.


Пятеро арабов шли впереди поезда примерно с тридцатью своими воинами, а пятеро замыкали шествие с остальными чернокожими мусульманами. Остальные маршировали рядом с пошатывающимися рабами, подгоняя их криками, проклятиями и длинными жестокими кнутами, от которых почти при каждом ударе брызгала кровь. Эти работорговцы были не только негодяями, но и дураками, размышлял Кейн, – не более половины рабов пережили бы трудности этого похода к побережью. Он удивлялся присутствию этих налетчиков, поскольку эта страна лежала далеко к югу от районов, обычно посещаемых мусульманами. Но алчность может завести людей далеко, как знал англичанин. Он имел дело с этими джентри в старину. Даже когда он смотрел, старые шрамы горели у него на спине – шрамы, оставленные мусульманскими кнутами на турецкой галере. И еще глубже горела неутолимая ненависть Кейна.


Он последовал за своими врагами, преследуя их, как призрак, и, пробираясь через джунгли, ломал голову над планом. Как бы ему одолеть эту орду? Все арабы и многие чернокожие были вооружены ружьями – длинными, неуклюжими пистолетами, это правда, но все равно ружьями, достаточными, чтобы внушить страх любому туземному племени, которое могло бы им противостоять. Некоторые носили за широкими поясами длинные пистолеты с серебряной чеканкой более эффектного образца – кремневые ружья мавританского и турецкого производства.


Кейн следовал за ним, как задумчивый призрак, и его ярость и ненависть разъедали его душу, как язва. Каждый щелчок кнута был подобен удару по его собственным плечам. Жара и жестокость тропиков играют странные шутки с белыми людьми. Обычные страсти становятся чудовищами; раздражение превращается в неистовую ярость; гнев вспыхивает неожиданным безумием, и люди убивают в красном тумане страсти, а потом удивляются, ошеломленные.


Ярости, которую испытывал Соломон Кейн, было бы достаточно в любое время и в любом месте, чтобы потрясти человека до основания; теперь она приняла чудовищные размеры, так что Кейн задрожал, словно от холода, железные когти царапнули его мозг, и он увидел рабов и работорговцев сквозь багровый туман. И все же он, возможно, не воплотил бы свое порожденное ненавистью безумие в действие, если бы не несчастный случай.


Одна из рабынь, стройная молодая девушка, внезапно пошатнулась и соскользнула на землю, увлекая за собой свою спутницу по ярму. Высокий араб с крючковатым носом яростно кричал и хлестал ее плетью. Ее напарник, пошатываясь, частично поднялся, но девушка оставалась лежать ничком, слабо извиваясь под ударами плети, но, очевидно, не могла подняться. Она жалобно захныкала пересохшими губами, и другие работорговцы подошли, их кнуты опустились на ее дрожащую плоть полосами красной агонии.


Полчаса отдыха и немного воды привели бы ее в чувство, но у арабов не было свободного времени. Соломон, кусая свою руку до тех пор, пока зубы не впились в плоть, пока он боролся за контроль, поблагодарил Бога за то, что порка прекратилась, и приготовился к быстрому взмаху кинжала, который избавил бы ребенка от мучений. Но арабы были настроены на спорт. Поскольку девушка не принесла бы им никакой прибыли на рынке, они использовали бы ее для своего удовольствия – а юмор их породы таков, что превращает кровь мужчин в ледяную воду.


Крик первого хлыста заставил остальных столпиться вокруг, их бородатые лица расплылись в радостных улыбках предвкушения, в то время как черные воины придвинулись ближе, их звериные глаза сверкали. Несчастные рабы поняли намерения своих хозяев, и из них вырвался хор жалобных криков.


Кейн, обезумев от ужаса, тоже понял, что девушке уготована нелегкая смерть. Он знал, что намеревался сделать высокий мусульманин, когда склонился над ней с острым кинжалом, каким арабы освежевывают дичь. Безумие овладело англичанином. Он мало ценил свою собственную жизнь; он бездумно рисковал ею ради негритянского младенца или маленького животного. И все же он не стал бы преднамеренно отказываться от своей единственной надежды помочь несчастным в поезде. Но он действовал, не задумываясь. Пистолет дымился в его руке, и высокий мясник рухнул в пыль на тропе с вытекающими мозгами, прежде чем Кейн понял, что он натворил.


Он был почти так же поражен, как и арабы, которые на мгновение застыли, а затем разразились смешанными воплями. Несколько человек вскинули свои неуклюжие огнестрельные ружья и послали тяжелые пули, разбивая деревья, а остальные, без сомнения, думая, что попали в засаду, повели безрассудную атаку в джунгли. Смелая внезапность этого шага погубила Кейна. Если бы они помедлили еще мгновение, он, возможно, исчез бы незамеченным, но сейчас у него не было другого выбора, кроме как встретиться с ними открыто и продать свою жизнь так дорого, как только мог.


И действительно, он с определенным свирепым удовлетворением встречал своих воющих противников. Они остановились во внезапном изумлении, когда высокий, мрачный англичанин вышел из-за своего дерева, и в это мгновение один из них умер от пули из оставшегося у Кейна пистолета в сердце. Затем с воплями дикой ярости они бросились на своего одинокого противника. Кейн прислонился спиной к огромному дереву, и его длинная рапира описала вокруг него сверкающий круг. Трое чернокожих и араб рубили его своими тяжелыми изогнутыми клинками, в то время как остальные кружили вокруг, рыча, как волки, пытаясь нанести удар клинком или пулей, не покалечив никого из своих.


Мелькающая рапира парировала свистящие симитары, и араб умер на острие, которое, казалось, колебалось в его сердце всего мгновение, прежде чем пронзить мозг чернокожего фехтовальщика. Еще один эбеновый воин, выронив меч и прыгнув в ближний бой, был выпотрошен кинжалом в левой руке Кейна, а остальные во внезапном страхе отступили. Тяжелый мяч ударился о дерево рядом с головой Кейна, и он напрягся, готовясь прыгнуть и умереть в гуще событий. Затем их шейх хлестнул их своим длинным кнутом, и Кейн услышал, как он яростно кричит своим воинам, чтобы они взяли неверного живым. Кейн ответил на команду внезапным взмахом своего кинжала, который прожужжал так близко от головы шейха, что разрезал его тюрбан и глубоко погрузился в плечо того, кто стоял позади него.


Шейх вытащил свои пистолеты с серебряной оправой, угрожая своим людям смертью, если они не схватят белого человека, и они снова отчаянно атаковали. Один из чернокожих налетел на меч Кейна, а араб, стоявший позади него, с присущим его расе мастерством внезапно толкнул кричащего негодяя вперед на оружие, вогнав его по рукоять глубоко в его корчащееся тело, загрязнив лезвие. Прежде чем Кейн смог прояснить ситуацию, стая с победным воплем бросилась на него и повалила своим численным превосходством. Когда они схватили его со всех сторон, пуританин тщетно жалел о кинжале, который он выбросил. Но даже в этом случае его захват был не слишком легким.


Брызнула кровь, и лица исказились под его твердыми, как железо, кулаками, которые выбивали зубы и дробили кости. Чернокожий воин отшатнулся, став инвалидом от жестокого удара коленом в пах. Даже когда они растянули его и навалились на него всем своим весом, пока он больше не мог наносить удары кулаками или ногой, его длинные худые пальцы яростно погрузились в черную бороду, чтобы сомкнуться на перевязанном горле в захвате, для разрыва которого потребовалась сила трех сильных мужчин, и жертва задыхалась с позеленевшим лицом.


Наконец, задыхаясь от ужасающей борьбы, они связали его по рукам и ногам, и шейх, засунув пистолеты обратно за шелковый пояс, широкими шагами подошел, чтобы встать и посмотреть сверху вниз на своего пленника. Кейн пристально посмотрел на высокую худощавую фигуру, на ястребиное лицо с черной курчавой бородой и высокомерными карими глазами.


“Я шейх Хассим бен Саид”, - сказал араб. “Кто ты?”


“Меня зовут Соломон Кейн”, - прорычал пуританин на родном языке шейха. “Я англичанин, ты, языческий шакал”.


В темных глазах араба вспыхнул интерес.


“Сулейман Кахани”, - сказал он, произнося арабесковый эквивалент английского имени, - “Я слышал о вас – вы когда-то сражались с турками, и берберийские корсары зализывали свои раны из-за вас”.


Кейн не удостоил ответа. Хассим пожал плечами.


“За тебя дадут хорошую цену”, - сказал он. “Может быть, я отвезу тебя в Стамбул, где есть шахи, которые пожелали бы иметь такого человека среди своих рабов. И я вспомнил сейчас о некоем Кемаль Бее, человеке кораблей, у которого на лице глубокий шрам, созданный вами, и который проклинает имя англичанина. Он заплатит мне за тебя высокую цену. И вот, о Фрэнк, я оказываю тебе честь, назначая тебе отдельного охранника. Ты не будешь ходить в оковах ярма, но будешь свободен, если не считать твоих рук ”.


Кейн ничего не ответил, и по знаку шейха его подняли на ноги и ослабили путы, за исключением рук, которые они оставили крепко связанными у него за спиной. Толстый шнур был обмотан петлей вокруг его шеи, а другой конец его был вложен в руку огромного чернокожего воина, который держал в свободной руке большой изогнутый симитар.


“А теперь что ты думаешь о моей милости к тебе, Фрэнк?” - спросил шейх.


“Я думаю, ” ответил Кейн медленным, глубоким голосом, полным угрозы, “ что я бы обменял спасение своей души на то, чтобы встретиться с тобой и твоим мечом, один и безоружный, и вырвать сердце из твоей груди голыми пальцами”.


В его глубоком звучном голосе звучала такая концентрированная ненависть, и такая первобытная, непобедимая ярость сверкала в его ужасных глазах, что закаленный и бесстрашный вождь побледнел и невольно отпрянул, словно от обезумевшего зверя.


Затем Хассим восстановил самообладание и, коротко попрощавшись со своими последователями, зашагал во главе кавалькады. Кейн с благодарностью отметил, что передышка, вызванная его пленением, дала павшей девушке шанс отдохнуть и прийти в себя. У ножа для снятия шкур не было времени больше, чем коснуться ее; она была в состоянии двигаться, шатаясь. Ночь была не за горами. Скоро работорговцы будут вынуждены остановиться и разбить лагерь.


Англичанин волей-неволей отправился в путь, его черный стражник оставался в нескольких шагах позади со своим огромным клинком наготове. Кейн также отметил с оттенком мрачного тщеславия, что еще трое чернокожих маршировали вплотную позади, держа мушкеты наготове и горящие спички. Они испытали его доблесть и не хотели рисковать. Его оружие было найдено, и Хассим быстро присвоил все, кроме посоха джи-джи с кошачьей головой. Он презрительно отбросил его в сторону и подобрал один из чернокожих.


Вскоре англичанин осознал, что рядом с ним идет худощавый седобородый араб. Этот араб, казалось, хотел заговорить, но был странно робок, и источником его робости, как ни странно, оказался посох джи-джи, который он отобрал у чернокожего человека, поднявшего его, и который он теперь неуверенно вертел в руках.


“Я Юсеф Хаджи”, - внезапно сказал этот араб. “Я ничего не имею против тебя. Я не причастен к нападению на тебя и был бы твоим другом, если бы ты мне позволил. Скажи мне, Фрэнк, откуда взялся этот посох и как он попал в твои руки?”


Первым побуждением Кейна было отправить спрашивающего в адские области, но определенная искренность в поведении старика заставила его передумать, и он ответил: “Это дал мне мой кровный брат – черный маг с Невольничьего побережья по имени Н'Лонга”.


Старый араб кивнул и что-то пробормотал себе в бороду, а затем послал вперед чернокожего, чтобы попросить Хассима вернуться. Вскоре высокий шейх зашагал назад вдоль медленно движущейся колонны, со звоном кинжалов и сабель, с кинжалом и пистолетами Кейна, заткнутыми за широкий пояс.


“Смотри, Хассим, ” старый араб выставил вперед посох, - ты отбросил его, не осознавая, что натворил!”


“И что из этого?” - прорычал шейх. “Я не вижу ничего, кроме посоха – остроконечного, с головой кошки на другом конце – посоха, украшенного странной резьбой неверных”.


Пожилой мужчина взволнованно потряс им перед ним: “Этот посох старше мира! В нем заключена могущественная магия! Я читал об этом в старых книгах в железных переплетах и о Мухаммеде - мир ему!" – сам говорил об этом с помощью аллегорий и притч! Видите кошачью голову на ней? Это голова богини древнего Египта! Много веков назад, до того, как Мухаммед учил, до того, как был Иерусалим, священники Баста носили этот жезл перед кланяющимися, поющими прихожанами! С его помощью Муса творил чудеса перед фараоном, и когда яхуди бежали из Египта, они унесли его с собой. И на протяжении веков это был скипетр Израиля и Иудеи, и с его помощью Сулейман бен Дауд изгнал фокусников и волшебников и заключил в тюрьму ифритов и злых духов! Смотрите! Снова в руках Сулеймана мы находим древний жезл!”


Старый Юсеф довел себя до состояния почти фанатичного рвения, но Хассим только пожал плечами.


“Это не спасло евреев от рабства, а этого Сулеймана - от нашего плена”, - сказал он. - “поэтому я ценю это не так сильно, как длинный тонкий клинок, которым он освободил души трех моих лучших фехтовальщиков”.


Юсеф покачал головой. “Твои насмешки не приведут тебя к хорошему концу, Хассим. Однажды ты встретишься с силой, которая не расколется перед твоим мечом и не падет от твоих пуль. Я сохраню посох и предупреждаю вас – не злоупотребляйте Откровенностью. Он носил священный и ужасный посох Сулеймана, Мусы и фараонов, и кто знает, какую магию он извлек оттуда? Ибо он старше мира и познал ужасные руки странных, темных жрецов доадамита в безмолвных городах под морями, и черпал из Древнего мира тайну и магию, о которых человечество не догадывалось. Когда рассветы были молодыми, жили странные короли и еще более странные священники, и зло было даже в их дни. И этим посохом они сражались со злом, которое было древним, когда их странный мир был молод, так много миллионов лет назад, что человек содрогнулся бы, если бы сосчитал их.”


Нетерпеливо ответил Хассим и зашагал прочь, а старый Юсеф неотступно следовал за ним и что-то ворчливо бормотал. Кейн пожал своими могучими плечами. С тем, что он знал о странной силе этого странного посоха, он был не из тех, кто подвергает сомнению утверждения старика, какими бы фантастическими они ни казались. Это все, что он знал, – то, что он был сделан из дерева, которого сегодня нигде на земле не существует. Ему нужно было только увидеть и потрогать, чтобы понять, что его материал вырос в каком-то другом мире. Изысканная обработка головы предпирамидальной эпохи и иероглифы, символы языка, который был забыт, когда Рим был молод, – Кейн чувствовал, что они были дополнениями к древности самого посоха, такими же современными, как английские слова, вырезанные на каменных монолитах Стоунхенджа.


Что касается кошачьей головы – иногда, глядя на нее, Кейн испытывал странное чувство изменения; слабое ощущение, что когда-то навершие посоха было вырезано с другим рисунком. Древний египтянин, вырезавший голову Баста, просто изменил первоначальную фигуру, и что это была за фигура, Кейн никогда не пытался угадать. Пристальное изучение персонала всегда вызывало тревожное и почти головокружительное представление о безднах эонов, не дающее повода для дальнейших размышлений.


День тянулся. Солнце нещадно палило, затем скрылось за могучими деревьями, склонившись к горизонту. Рабы отчаянно нуждались в воде, и из их рядов раздавалось непрерывное хныканье, когда они, пошатываясь, слепо брели дальше. Некоторые падали и наполовину ползли, их наполовину тащили их шатающиеся товарищи по ярму. Когда все валились с ног от усталости, солнце зашло, наступила ночь, и был объявлен привал. Лагерь был разбит, охрана изгнана, рабов скудно кормили и давали достаточно воды, чтобы поддерживать в них жизнь, – но только достаточно. Их оковы не были ослаблены, но им было позволено раскидываться, как они могли. Их страшная жажда и голод были несколько утолены, и они переносили неудобства своих кандалов со свойственным им стоицизмом.


Кейна кормили, не развязывая ему рук, и ему давали столько воды, сколько он хотел. Терпеливые глаза рабов молча смотрели, как он пьет, и ему было ужасно стыдно пить то, за что страдали другие; он остановился, прежде чем его жажда была полностью утолена. Была выбрана широкая поляна, со всех сторон которой росли гигантские деревья. После того, как арабы поели, а чернокожие мусульмане все еще готовили еду, старый Юсеф подошел к Кейну и снова заговорил о посохе. Кейн отвечал на его вопросы с завидным терпением, учитывая ненависть, которую он питал ко всей расе, к которой принадлежал Хаджи, и во время их разговора Хассим широким шагом подошел и с презрением посмотрел вниз. Хассим, размышлял Кейн, был самим символом воинствующего ислама – смелый, безрассудный, материалистичный, ничего не жалеющий, ничего не боящийся, такой же уверенный в своей судьбе и столь же презирающий права других, как самый могущественный западный король.


“Ты опять что-то бормочешь об этой палке?” - насмешливо спросил он. “Хаджи, к старости ты становишься инфантильным”.


Борода Юсефа затряслась от гнева. Он потряс посохом в сторону своего шейха, словно угрожая злом.


“Твои насмешки мало подобают твоему рангу, Хассим”, - отрезал он. “Мы находимся в сердце темной и населенной демонами страны, в которую давным-давно были изгнаны дьяволы из Аравии. Если этот посох, о котором любой, кроме дурака, может сказать, что это не жезл ни из одного известного нам мира, существовал вплоть до наших дней, кто знает, какие другие вещи, материальные или неосязаемые, могли существовать на протяжении веков? По этой самой тропе, по которой мы идем, – ты знаешь, сколько ей лет? Люди шли по ней до того, как сельджуки пришли с Востока или римляне пришли с Запада. Легенды гласят, что по этой самой тропе прошел великий Сулейман, когда изгнал демонов на запад из Азии и заключил их в странные тюрьмы. И ты скажешь...


Дикий крик прервал его. Из тени джунглей вылетел черный, словно от гончих Судьбы. Дико размахивая руками, выкатывая глаза так, что видны были белки, и широко раскрыв рот, так что были видны все его сверкающие зубы, он являл собой образ абсолютного ужаса, который не скоро забудется. Мусульманская орда вскочила, хватая оружие, и Хассим выругался: “Это Али, которого я послал на поиски мяса – возможно, льва –”


Но ни один лев не последовал за чернокожим человеком, который упал к ногам Хассима, бормоча какую-то тарабарщину и дико указывая назад, на черные джунгли, откуда взвинченные наблюдатели ожидали, что вот-вот вырвется какой-нибудь потрясающий мозг ужас.


“Он говорит, что нашел странный мавзолей в джунглях, - сказал Хассим, нахмурившись, - но он не может сказать, что его напугало. Он только знает, что его охватил великий ужас и он обратился в бегство. Али, ты дурак и негодяй”.


Он злобно пнул пресмыкающегося чернокожего, но другие арабы окружили его в некоторой неуверенности. Среди чернокожих воинов распространялась паника.


“Они убегут, несмотря на нас”, - пробормотал бородатый араб, с беспокойством наблюдая за чернокожими, которые толпились вместе, возбужденно переговаривались и бросали устрашающие взгляды через плечо. “Хассим, было бы лучше пройти несколько миль. В конце концов, это злое место, и хотя, скорее всего, дурак Али испугался собственной тени – все же –”


“И все же”, - усмехнулся шейх, - “вы все почувствуете себя лучше, когда мы оставим это позади. Достаточно хорошо; чтобы развеять ваши страхи, я передвину лагерь, но сначала я взгляну на эту штуку. Выпорите рабов; мы свернем в джунгли и пройдем мимо этого мавзолея; возможно, там покоится какой-нибудь великий царь. Черные не испугаются, если мы все пойдем толпой с оружием ”.


Итак, усталых рабов разбудили плетьми, и они снова поплелись, спотыкаясь, под ударами кнутов. Чернокожие воины шли молча и нервно, неохотно подчиняясь неумолимой воле Хассима, но держась поближе к своим белым хозяевам. Взошла луна, огромная, красная и угрюмая, и джунгли были залиты зловещим серебристым сиянием, которое отбрасывало на задумчивые деревья черную тень. Дрожащий Али указал дорогу, несколько успокоенный присутствием своего дикого хозяина.


И так они шли через джунгли, пока не вышли на странную поляну среди гигантских деревьев – странную, потому что там ничего не росло. Деревья окружали его тревожно симметричным образом, и на земле не росло ни лишайника, ни мха, которые, казалось, были странным образом выжжены. А посреди поляны стоял мавзолей. Это была огромная задумчивая каменная масса, наполненная древним злом. Казалось, что оно умерло сто веков назад, но Кейн чувствовал, что воздух вокруг него пульсирует, как от медленного, нечеловеческого дыхания какого-то гигантского невидимого монстра.


Чернокожие мусульмане отступили, бормоча, пораженные злобной атмосферой этого места. Рабы терпеливой, молчаливой группой стояли под деревьями. Арабы двинулись вперед, к хмурой черной мессе, и Юсеф, взяв у Кейна веревку от его эбенового охранника, повел англичанина за собой, как угрюмого мастифа, словно для защиты от неизвестности.


“Здесь, несомненно, покоится какой-то могущественный султан”, - сказал Хассим, постукивая по камню концом ножен.


“Откуда взялись эти камни?” беспокойно пробормотал Юсеф. “У них мрачный и отталкивающий вид. Зачем великому султану находиться в государстве так далеко от любого человеческого жилья?" Если бы поблизости были руины старого города, все было бы по-другому ...


Он наклонился, чтобы осмотреть тяжелую металлическую дверь с огромным замком, странно запечатанным и оплавленным. Он с дурным предчувствием покачал головой, когда разглядел древние еврейские символы, вырезанные на двери.


“Я не могу их читать”, - дрожащим голосом произнес он, - “и, по-видимому, для меня это хорошо, что я не могу. То, что древние короли запечатали, не годится для того, чтобы люди нарушали. Хассим, пошли отсюда. Это место чревато злом для сынов человеческих ”.


Но Хассим не обратил на него внимания. “Тот, кто лежит внутри, не является сыном ислама, ” сказал он, “ и почему бы нам не отобрать у него драгоценные камни и богатства, которые, несомненно, были похоронены вместе с ним? Давайте взломаем эту дверь ”.


Некоторые арабы с сомнением покачали головами, но слово Хассима было законом. Подозвав к себе огромного негра с тяжелым молотком, он приказал ему выломать дверь.


Когда чернокожий взялся за сани, Кейн издал резкое восклицание. Он что, сошел с ума? Очевидная древность этой нависшей массы камня была доказательством того, что она простояла нетронутой тысячи лет. И все же он мог бы поклясться, что слышал звук шагов внутри. Они ходили взад и вперед, как будто что-то мерило шагами узкие пределы этой ужасной тюрьмы в бесконечном монотонном движении. Холодная рука коснулась позвоночника Соломона Кейна. Донеслись ли звуки до его сознательного уха или до каких-то необоснованных глубин души или подсознания, он не мог сказать, но он знал, что где-то в пределах его сознания раздался топот чудовищных ног из этого ужасного мавзолея.


“Остановись!” - воскликнул он. “Хассим, может, я и сумасшедший, но я слышу шаги какого-то дьявола в этой груде камней”.


Хассим поднял руку и проверил зависший молот. Он внимательно слушал, а остальные напрягли слух в тишине, которая внезапно стала напряженной.


“Я ничего не слышу”, - проворчал бородатый гигант.


“И я тоже”, - последовал быстрый припев. “Фрэнк безумен!”


“Ты что-нибудь слышишь, Юсеф?” - сардонически спросил Хассим.


Старый Хаджи нервно заерзал. На его лице отразилось беспокойство.


“Нет, Хасим, нет, пока–”


Кейн решил, что он, должно быть, сошел с ума. И все же в глубине души он знал, что никогда не был более здравомыслящим, и он каким-то образом понимал, что эта оккультная острота глубоких чувств, которая отличала его от арабов, возникла из-за долгого общения с посохом джи-джи, который старый Юсеф сейчас держал в своих трясущихся руках.


Хассим резко рассмеялся и сделал жест в сторону чернокожего. Молот упал с грохотом, который отозвался оглушительным эхом и разнесся по черным джунглям со странно измененным звуком. Снова – снова – и снова опускался молот, движимый всей мощью перекатывающихся черных мускулов и могучего эбенового тела. И в промежутках между ударами Кейн все еще слышал эту неуклюжую поступь, и он, который никогда не знал страха в том виде, в каком его знают люди, почувствовал, как холодная рука ужаса сжимает его сердце.


Этот страх отличался от земного или смертного страха, как звук шагов отличался от поступи смертного. Испуг Кейна был подобен холодному ветру, подувшему на него из внешних царств непроницаемой Тьмы, неся ему зло и разложение ушедшей эпохи и неописуемо древнего периода. Кейн не был уверен, слышал ли он эти шаги или каким-то смутным инстинктом почувствовал их. Но он был уверен в их реальности. Это не были шаги человека или зверя; но внутри этого черного, отвратительно древнего мавзолея двигалось какое-то безымянное существо с потрясающей душу слоновьей поступью.


Великий черный потел и задыхался от трудности своей задачи. Но, наконец, под тяжелыми ударами древний замок разлетелся вдребезги; петли сломались; дверь ворвалась внутрь. И Юсеф закричал. Из этого черного зияющего входа не выскочил ни зверь с тигровыми клыками, ни демон из плоти и крови. Но ужасающее зловоние вырвалось наружу вздымающимися, почти осязаемыми волнами, и в одном сокрушительном, хищном порыве, когда из зияющей двери, казалось, хлынула кровь, Ужас охватил их. Это окутало Хассима, и бесстрашный вождь, тщетно сопротивляясь почти неосязаемому ужасу, закричал от внезапного, непривычного испуга, когда его хлещущий симитар просвистел только сквозь вещество, такое же податливое и невредимое, как воздух, и он почувствовал, что его обвивают кольца смерти и разрушения.


Юсеф завопил, как заблудшая душа, бросил посох джи-джи и присоединился к своим товарищам, которые устремились в джунгли в безумном бегстве, предшествуемые воющими черными воинами. Только черные рабы не бежали, а стояли, прикованные к своей судьбе, стеная от ужаса. Как в кошмарном бреду Кейн увидел, что Хассим раскачивается, как тростинка на ветру, а вокруг него плещется гигантское пульсирующее красное существо, не имеющее ни формы, ни земной субстанции. Затем, когда до него донесся треск ломающихся костей, и тело шейха прогнулось, как соломинка под топотом копыта, англичанин одним вулканическим усилием разорвал путы и схватил посох для джиу-джи.


Хассим был повержен, раздавленный и мертвый, распростертый, как сломанная игрушка с вывернутыми конечностями, а красная пульсирующая Тварь, шатаясь, приближалась к Кейну, как густое облако крови в воздухе, которое постоянно меняло свою форму и облик, и все же каким-то образом неуклюже ступало, как будто на чудовищных ногах!


Кейн почувствовал, как холодные пальцы страха вцепились в его мозг, но он собрался с духом и, подняв древний посох, ударил со всей своей силой в центр Ужаса. И он почувствовал, как безымянная, нематериальная субстанция встретилась и уступила дорогу падающему посоху. Затем он был почти задушен тошнотворной вспышкой нечестивого зловония, наполнившего воздух, и где-то в тусклых уголках сознания его души невыносимым эхом отозвался отвратительный бесформенный катаклизм, который, как он знал, был предсмертным воплем монстра. Ибо оно лежало и умирало у его ног, его багровый цвет бледнел медленными волнами, как вздымающиеся и отступающие красные волны на каком-нибудь грязном побережье. И по мере того, как он бледнел, беззвучный крик удалялся в космические дали, как будто он растворился в какой-то отдельной сфере, недоступной человеческому пониманию.


Кейн, ошеломленный и недоверчивый, смотрел вниз на бесформенную, бесцветную, почти невидимую массу у своих ног, которая, как он знал, была трупом Ужаса, отброшенным назад в черные царства, откуда оно появилось, одним ударом посоха Соломона. Да, Кейн знал, что тот самый посох, который был в руках могущественного короля и волшебника, много веков назад загнал чудовище в ту странную тюрьму, чтобы оно выжидало, пока невежественные руки снова не выпустят его в мир.


Тогда старые сказки были правдой, и царь Соломон действительно изгнал демонов на запад и запечатал их в странных местах. Почему он оставил их в живых? Была ли человеческая магия слишком слаба в те смутные дни, чтобы просто подчинить дьяволов? Кейн в изумлении пожал плечами. Он ничего не знал о магии, и все же он убил там, где тот, другой Соломон, был всего лишь заключен в тюрьму.


И Соломон Кейн содрогнулся, потому что он смотрел на Жизнь, которая не была Жизнью, какой он ее знал, и имел дело со Смертью, которая не была Смертью, какой он ее знал, и был свидетелем Смерти, которая не была Смертью, какой он ее знал. Его снова охватило осознание, как это было в заполненных пылью залах Атлантийской Негари, как это было на отвратительных Холмах Мертвых, как это было в Акаане, – что человеческая жизнь была всего лишь одной из мириад форм существования, что миры существовали внутри миров, и что существует несколько уровней существования. Планета, которую люди называют землей, вращалась на протяжении неисчислимых веков, понял Кейн, и по мере того, как она вращалась, она порождала Жизнь, а живые существа, которые извивались вокруг нее, как личинки, порождаются гниением и разложением. Человек был доминирующей личинкой сейчас – почему он должен в своей гордыне полагать, что он и его помощники были первыми личинками – или последними, кто правил планетой, изобилующей жизнью, о которой никто не догадывался?


Он покачал головой, с новым удивлением глядя на древний дар Н'Лонги, наконец-то увидев в нем не просто инструмент черной магии, но меч добра и света, навсегда противостоящий силам нечеловеческого зла. И он был потрясен странным благоговением к нему, которое было почти страхом. Затем он наклонился к Предмету у своих ног, содрогнувшись, почувствовав, как его странная масса проскальзывает сквозь его пальцы, как клочья густого тумана. Он просунул под нее посох, каким-то образом поднял и перетащил массу обратно в мавзолей и закрыл дверь.


Затем он остановился, глядя вниз на странно изуродованное тело Хассима, отметив, что оно было измазано вонючей слизью и что оно уже начало разлагаться. Он снова вздрогнул, и внезапно низкий робкий голос вывел его из мрачных раздумий. Рабы опустились на колени под деревьями и наблюдали большими терпеливыми глазами. Вздрогнув, он стряхнул с себя свое странное настроение. Он забрал у разлагающегося трупа свои собственные пистолеты, кинжал и рапиру, потрудившись стереть прилипшую грязь, которая уже покрыла сталь ржавчиной. Он также подобрал некоторое количество пороха и дроби, оброненных арабами во время их безумного бегства. Он знал, что они больше не вернутся. Они могли погибнуть во время бегства, или они могли пробраться через бесконечные лиги джунглей к побережью; но они не повернули бы назад, чтобы бросить вызов ужасу этой ужасной поляны.


Кейн пришел к черным рабам и после некоторых трудностей освободил их.


“Возьмите это оружие, которое воины бросили в спешке, - сказал он, - и отправляйтесь домой. Это злое место. Возвращайтесь в свои деревни, и когда придут следующие арабы, лучше умрите в развалинах своих хижин, чем станьте рабами ”.


Тогда они опустились бы на колени и поцеловали его ноги, но он, в большом замешательстве, грубо запретил им. Затем, когда они готовились уходить, один из них сказал ему: “Учитель, что с тобой? Неужели ты не вернешься с нами? Ты будешь нашим королем!”


Но Кейн покачал головой.


“Я иду на восток”, - сказал он. И поэтому соплеменники поклонились ему и повернули обратно по длинной тропе к своей собственной родине. И Кейн взвалил на плечо посох, который был жезлом фараонов, Моисея, Соломона и безымянных царей Атлантиды, стоявших за ними, и повернулся лицом на восток, остановившись лишь для того, чтобы бросить единственный взгляд назад, на огромный мавзолей, который другой Соломон построил с помощью странного искусства так давно, и который теперь мрачно и навеки безмолвно вырисовывался на фоне звезд.


Дети Ашшура


(Фрагмент)


Я


Соломон Кейн вскочил в темноте, хватаясь за оружие, лежавшее на куче шкур, служившей ему грубым тюфяком. Его разбудил не бешеный стук тропического дождя по листьям крыши хижины и не раскаты грома. Это были крики человеческой агонии, лязг стали, которые прорвались сквозь грохот тропического шторма. В родной деревне, в которой он искал убежища от шторма, происходил какой-то конфликт, и это звучало очень похоже на вооруженный налет. Когда Соломон нащупывал свой меч, он задавался вопросом, какие бушмены могли напасть на деревню ночью и в такую бурю, как эта. Его пистолеты лежали рядом с мечом, но он не взял их в руки, зная, что они будут бесполезны под таким проливным дождем, который мгновенно намочит их заряды.


Он лег полностью одетый, за исключением шляпы с опущенными полями и плаща, и, не останавливаясь ради них, побежал к двери хижины. Рваная полоса молнии, которая, казалось, разорвала небо, показала ему хаотичное мелькание борющихся фигур в промежутках между хижинами, ослепительно отражающихся от сверкающей стали. Сквозь шум бури он услышал вопли чернокожих людей и низкие выкрики на незнакомом ему языке. Выскочив из хижины, он почувствовал присутствие одного из них перед собой, и даже тогда еще одна оглушительная вспышка огня прорезала небо, осветив все странным голубым светом. В этот молниеносный миг Соломон нанес яростный удар, почувствовал, как лезвие согнулось вдвое в его руке, и увидел тяжелый меч, нацеленный ему в голову. Перед его глазами взорвался сноп искр, более ярких, чем молния, затем его поглотила чернота, более темная, чем ночь джунглей.


Бледный рассвет разливался по мокрым джунглям, когда Соломон Кейн пошевелился и сел в иле перед хижиной. На скальпе у него запеклась кровь, и голова слегка побаливала. Стряхнув легкое головокружение, он поднялся. Дождь давно прекратился, небо было ясным. Над деревней царила тишина, и Кейн увидел, что это действительно была деревня мертвых. Трупы мужчин, женщин и детей были разбросаны повсюду – на улицах, в дверных проемах хижин, внутри хижин, некоторые из которых были буквально разорваны на куски, либо в поисках съежившихся жертв, либо в явном безрассудстве разрушение. Они взяли не так уж много пленных, решил Соломон, кем бы ни были неизвестные налетчики. Они также не забрали копья, топоры, кухонные горшки и украшенные перьями головные уборы своих жертв, этот факт, по-видимому, свидетельствует о нападении расы, превосходящей по культуре и мастерству грубых деревенских жителей. Но они забрали всю слоновую кость, которую смогли найти, и они забрали, как обнаружил Кейн, его рапиру и кинжал, пистолеты и мешочки с порохом и дробью. И они забрали его посох, заостренный, причудливо вырезанный посох с кошачьей головкой, который дал ему его друг Н'Лонга, колдун с Западного побережья, а также его шляпу и плащ.


Кейн стоял в центре заброшенной деревни, размышляя над случившимся, странные предположения беспорядочно проносились в его голове. Его разговор с туземцами деревни, в которую он пробрался прошлой ночью из побитых штормом джунглей, не дал ему ни малейшего представления о природе налетчиков. Сами туземцы мало что знали о земле, в которую они пришли совсем недавно, изгнанные в долгом походе соперничающим, более могущественным племенем. Они были простыми, добродушными людьми, которые радушно приняли его в своих хижинах и щедро делились с ним своим скромным имуществом. Сердце Кейна пылало от гнева против их неизвестных разрушителей, но еще глубже жгло его неутолимое любопытство, проклятие белого человека.


Ибо Кейн увидел тайну в ночи и буре. Это яркое пламя молнии на мгновение осветило ему свирепое лицо с черной бородой – лицо белого человека. И все же, согласно здравомыслию, в радиусе сотен и сотен миль не могло быть белых людей, даже арабских налетчиков. У Кейна не было времени рассмотреть одежду мужчины, но у него сложилось смутное впечатление, что фигура была одета странно. И тот меч, который, нанеся скользящий удар плашмя, сразил его, несомненно, не был грубым местным оружием.


Кейн взглянул на грубую глинобитную стену, окружавшую деревню, на бамбуковые ворота, которые теперь лежали в руинах, разрубленные на куски налетчиками. Шторм, по-видимому, значительно утих, когда налетчики выступили вперед, потому что он разглядел широкую утоптанную тропу, ведущую от сломанных ворот в джунгли.


Кейн подобрал грубый местный топор, который лежал неподалеку. Если кто-то из неизвестных убийц пал в битве, их тела унесли их товарищи. Из собранных вместе листьев он смастерил самодельную шляпу, чтобы защитить голову от палящего солнца. Затем Соломон Кейн прошел через сломанные ворота в мокрые джунгли, следуя по следу неизвестного.


Под гигантскими деревьями следы стали отчетливее, и Кейн разглядел, что большинство из них были от сандалий – разновидности сандалий, которая также была ему незнакома. На остальных были изображены босые ноги, свидетельствующие о том, что было захвачено несколько пленных. Должно быть, они долго рассказывали о нем, потому что, хотя он путешествовал без остановок, без устали раскачиваясь на своих поджарых ногах, он так и не увидел колонну в тот день.


Он поел еды, которую принес из разрушенной деревни, и двинулся дальше, не останавливаясь, снедаемый гневом и желанием разгадать тайну этого освещенного молниями лица – более того, налетчики забрали его оружие, а в этой темной стране оружие человека - это его жизнь. День тянулся. С заходом солнца джунгли уступили место лесной местности, и в сумерках Кейн вышел на холмистую, поросшую травой, усеянную деревьями равнину и увидел далеко за ней то, что казалось невысокой грядой холмов. Следы вели прямо через равнину, и Кейн полагал, что целью налетчиков были эти низкие ровные холмы.


Он заколебался; над лугами донесся оглушительный львиный рев, многократно повторяемый эхом из множества разных точек. Огромные кошки начали преследовать свою добычу, и было бы самоубийством рисковать пересечь это обширное открытое пространство, вооружившись только топором. Кейн нашел гигантское дерево и, забравшись на него, устроился в развилке так удобно, как только мог. Далеко за равниной он увидел точку света, мерцающую среди холмов. Затем на равнине, приближаясь к холмам, он увидел другие огни, мерцающий подожженный серпантин, который двигался к холмам, теперь едва различимый на фоне звезд вдоль горизонта. Он понял, что это была колонна налетчиков и их рабов, несущих факелы и быстро передвигающихся. Факелы, без сомнения, должны были отпугивать львов, и Кейн решил, что их цель, должно быть, совсем рядом, если они рискнут совершить ночной марш по этим травянистым угодьям, населенным хищниками. Наблюдая, он увидел, как мерцающие огоньки движутся вверх, и некоторое время они сверкали среди холмов, затем он их больше не видел.


Размышляя над тайной всего этого, Кейн спал, в то время как ночные ветры нашептывали темные тайны древней Африки в листве, а львы рычали под его деревом, хлеща своими хвостами с кисточками и глядя вверх глазами, в которых горел голодный огонь.


Снова рассвет озарил землю розовым и золотым, и Соломон спустился со своего насеста и отправился в путь. Он съел остатки еды, которую принес с собой, напился из ручья, который выглядел довольно чистым, и размышлял о возможности найти еду среди холмов. Если бы он не нашел это, он мог бы оказаться в опасном положении, но Кейн и раньше был голоден – да, и умирал от голода, и замерзал, и устал. Его поджарое широкоплечее тело было твердым, как железо, гибким, как сталь.


И он смело двинулся через саванны, настороженно высматривая притаившихся львов, но не сбавляя шага. Солнце поднялось к зениту и опустилось к западу. Когда он приблизился к низменному хребту, он начал приобретать все большую отчетливость. Он увидел, что вместо неровных холмов приближается к низкому плато, которое резко поднималось над окружающей равниной и казалось ровным. Он видел деревья и высокую траву по краям, но утесы казались бесплодными и неровными. Однако, насколько он мог видеть, они были не более семидесяти или восьмидесяти футов в высоту, и он не ожидал больших трудностей в их преодолении.


Подойдя к ним, он увидел, что они представляли собой почти сплошную скалу, хотя и покрытую довольно толстым слоем почвы. Во многих местах упали валуны, и он увидел, что активный человек может взобраться на скалы во многих местах. Но он увидел кое-что еще – широкую дорогу, которая вилась по крутому склону пропасти и вверх по которой вели следы, по которым он шел.


Он поднялся наверх и отметил превосходную отделку дороги, которая не была простой звериной тропой или даже тропой туземцев, но была вырублена в скале с непревзойденным мастерством и была вымощена гладко обтесанными каменными блоками с балюстрадой.


Осторожный, как волк, он избегал дороги и дальше нашел менее крутой склон, по которому и поднялся. Это была неустойчивая опора, и валуны, которые, казалось, держались на склоне, угрожали скатиться на него, но он справился с задачей без излишнего риска и выбрался за край утеса.


Он стоял на неровном, усеянном валунами склоне, который довольно круто обрывался на плоское пространство. С того места, где он стоял, он видел широкое плато, расстилавшееся у него под ногами, покрытое ковром зеленой сочной травы. И в середине – он моргнул глазами и покачал головой, думая, что видит какой-то мираж или галлюцинацию. Нет! Это все еще было там! Огромный город, окруженный стенами, возвышающийся посреди травянистой равнины! Он увидел зубчатые стены, башни за ними и маленькие фигурки, передвигающиеся по зубчатым стенам. На другой стороне города он увидел небольшое озеро, по берегам которого простирались роскошные сады и поля, а также похожие на луга просторы, заполненные пасущимся скотом.


Изумление при виде этого зрелища заставило его на мгновение застыть, затем звон железного каблука о камень заставил его быстро повернуться лицом к человеку, вышедшему из-за валунов. Этот человек был широкоплеч и силен, почти такого же роста, как Кейн, и тяжелее. Его обнаженные руки бугрились мускулами, а ноги были похожи на узловатые железные столбы. Его лицо было точной копией того, которое Кейн видел при вспышке молнии – свирепое, чернобородое, лицо белого человека, с высокомерными нетерпимыми глазами и хищным крючковатым носом. От бычьего горла до колен он был облачен в панцирь из железной чешуи, а на голове у него был железный шлем. На его левой руке был окованный металлом щит из дерева и кожи, за поясом - кинжал, в руке - короткая тяжелая железная булава.


Все это Кейн увидел с первого взгляда, когда мужчина взревел и прыгнул. В этот момент англичанин понял, что такой вещи, как переговоры, быть не должно. Это должна была быть битва не на жизнь, а на смерть. Подобно тигру, он прыгнул навстречу воину, обрушив свой топор со всей мощью своего поджарого тела. Воин принял удар на свой щит, лезвие топора повернулось, рукоять раскололась в руке Кейна, а щит разлетелся вдребезги. Увлекаемый инерцией своего дикого выпада, Кейн всем телом врезался в своего врага, который отбросил бесполезный щит и, пошатываясь, сцепился с англичанином. Напрягаясь и задыхаясь , они пошатнулись на крепко скованных ногах, и Кейн зарычал, как волк, почувствовав всю мощь силы своего врага. Доспехи мешали англичанину, и воин ослабил хватку железной булавы и яростно пытался обрушить ее на непокрытую голову Кейна.


Англичанин пытался перехватить руку воина, но его сжимающие пальцы промахнулись, и булава с тошнотворной силой обрушилась на его непокрытую голову; она снова упала, когда огненный туман затуманил Кейну зрение, но он инстинктивно избежал удара, хотя плечо наполовину онемело, разорвав кожу так, что кровь потекла ручьями.


Обезумев, Кейн яростно бросился на могучее тело владельца булавы, и одна слепая рука сомкнулась на рукояти кинжала на поясе воина, вырвала его и нанесла слепой и жестокий удар.


Сцепившись, бойцы отшатнулись назад, один наносил удары в ядовитом молчании, другой пытался высвободить руку, чтобы нанести один уничтожающий удар. Короткие, наполовину сдерживаемые удары воина скользили по голове и плечам Кейна, разрывая кожу и вызывая потоки крови, посылая красные стрелы агонии в затуманенный мозг англичанина. И все же кинжал в его вытянутой руке отскочил от железной чешуи, которая защищала тело его врага.


Ослепленный, ошеломленный, сражающийся на одних инстинктах, как сражается раненый волк, зубы Кейна вонзились подобно клыкам в горло огромного быка его врага, ужасающе разрывая плоть и вызывая прилив крови и агонизирующий рев его жертвы. Хлещущая булава дрогнула, когда воин отступил, а затем они пошатнулись на краю низкого обрыва и упали, кубарем скатившись в тесном клинче. У подножия склона, на который они поднялись, Кейн был выше всех. Кинжал в его руке сверкнул высоко над его головой и со сверканием опустился вниз, погрузившись по рукоять в горло воина, тело Кейна откинулось вперед от удара, и он без чувств лежал над своим убитым врагом.


Они лежали в расширяющейся луже крови, и в небе появились точки, черные на синем фоне, кружась и опускаясь все ниже.


Затем из ущелий появились люди, похожие одеждой и внешностью на того, кто лежал мертвым под бесчувственным телом Кейна. Их привлек шум битвы, и теперь они стояли вокруг, обсуждая происходящее резкими гортанными голосами. Их черные слуги стояли вокруг молча.


Они разобрали тела и обнаружили, что один из них мертв, другой, вероятно, умирает. Затем, после некоторого обсуждения, они соорудили носилки из своих копий и пращей для мечей, заставили своих чернокожих поднять тела и унести их. Затем все отправились в сторону города, который сиял посреди травянистой равнины.


II


К Соломону Кейну снова вернулось сознание. Он лежал на ложе, покрытом прекрасно выделанными шкурами и мехами, в большой комнате, пол, стены и потолок которой были каменными. Там было одно окно, сильно зарешеченное, и один дверной проем, за которым Кейн увидел стоящего крепкого воина, очень похожего на человека, которого он убил. Затем Кейн обнаружил еще кое-что: на его запястьях, шее и лодыжках были золотые цепи. Они были соединены вместе замысловатым узором и крепились к кольцу, вделанному в стену, прочным серебряным замком.


Кейн обнаружил, что его раны перевязаны, и пока он размышлял о своем положении, вошел чернокожий мужчина с едой и чем-то вроде фиолетового вина. Кейн не пытался завязать разговор, но съел предложенную еду и сделал большой глоток. Затем он уснул, и в вино, должно быть, подмешали наркотик, потому что, когда он проснулся несколько часов спустя, он обнаружил, что бинты сменили, а за дверью стоял другой охранник – мужчина того же типа, что и бывший солдат, однако мускулистый, с черной бородой и в доспехах.


На этот раз, когда он проснулся, он чувствовал себя сильным и посвежевшим и решил, что, когда чернота войдет снова, он попытается узнать что-нибудь о странном окружении, в которое он попал. Шорох кожаных сандалий по плиткам пола возвестил о чьем-то приближении, и Кейн сел на своем диване, когда группа фигур вошла в комнату.


На заднем плане была группа мужчин в мантиях, с непроницаемыми, выбритыми лицами и бритыми головами, за ними поджарый негр, который принес еду; они оставались на заднем плане. Перед ними стояла фигура, которая доминировала над всей сценой – высокий мужчина в шелковых одеждах, перетянутых поясом из золотой чешуи. Его иссиня-черные волосы и борода были причудливо завиты, лицо с ястребиным носом было жестоким и хищным; высокомерие в глазах, которое Кейн заметил как характерное для неизвестной расы, было у этого человека гораздо более заметным, чем у других. На голове у него был причудливо вырезанный золотой обруч, в руке - золотой жезл. Отношение остальных к нему было раболепным, и Кейн полагал, что он смотрит либо на короля, либо на верховного жреца города.


Рядом с этим персонажем стоял мужчина пониже ростом и потолще, с выбритым лицом и головой, одетый в одеяния, очень похожие на те, что носят второстепенные персонажи на заднем плане, но гораздо более дорогие. В руке он держал бич, состоящий из шести ремешков, прикрепленных к рукояти, украшенной драгоценными камнями. Ремни заканчивались металлическими кусочками треугольной формы, и в целом представляли собой самое дикое орудие наказания, какое Кейн когда-либо видел. У человека, который носил это, были маленькие бегающие, лукавые глазки, и все его поведение представляло собой смесь подобострастия по отношению к человеку со скипетром и нетерпимого деспотизма по отношению к низшим существам.


Кейн вернул им пристальный взгляд, пытаясь уловить неуловимое чувство знакомства. В чертах этих людей было что-то, что смутно наводило на мысль об арабах, и все же они были странно непохожи ни на одного араба, которого он когда-либо видел. Они говорили вместе, и их язык временами звучал фантастически знакомо. Но он не мог определить эти слабые проблески полузабытья.


Наконец высокий человек со скипетром повернулся и величественно зашагал вперед, сопровождаемый своими раболепными спутниками, и Кейн остался один. Через некоторое время толстый бритый мужчина вернулся с полудюжиной солдат и послушников. Среди них был молодой чернокожий мужчина, который приносил Кейну еду, и высокая мрачная фигура, обнаженная, если не считать набедренной повязки, у которого на поясе висел большой ключ. Солдаты окружили Кейна, держа дротики наготове, пока этот человек снимал цепи с кольца в стене. Затем они окружили его и, держась за его цепи, показали, что он должен идти с ними. Окруженный своими похитителями, Кейн вышел из помещения в то, что казалось серией широких галерей, извивающихся внутри огромного сооружения. Они поднимались ярус за ярусом и наконец оказались в комнате, очень похожей на ту, которую он покинул, и так же обставленной. Цепи Кейна были прикреплены к кольцу в каменной стене рядом с единственным окном. Он мог стоять прямо, или лежать, или сидеть на диване, набитом шкурами, но не мог сделать и полудюжины шагов ни в одном направлении. Вино и еда были предоставлены в его распоряжение, затем они покинули его, и Кейн заметил, что ни дверь не была заперта на засов, ни перед ней не был поставлен охранник. Он решил, что они сочли его цепи достаточными для обеспечения его безопасности, и, испытав их, он понял, что они были правы. Однако, как ему предстояло узнать, была и другая причина их кажущейся беспечности.


Кейн выглянул в окно, которое было больше, чем предыдущее, и не так плотно зарешечено. Он смотрел на город со значительной высоты. Он посмотрел вниз на узкие улочки, широкие проспекты, обрамленные чем-то похожим на колонны и резных каменных львов, и на обширные пространства домов с плоскими крышами, на многих из которых навесы, казалось, доказывали, что люди греются в их тени. Большая часть зданий, казалось, была каменной, в основном из высушенных на солнце кирпичей. В их архитектуре была какая-то массивность, которая вызывала смутное отвращение – мрачный тяжелый мотив, который, казалось, наводил на мысль об угрюмом и немного нечеловеческом характере строителей.


Он увидел, что стена, окружавшая город, была высокой, толстой и поддерживала башни, расположенные через равные промежутки времени. Он увидел фигуры в доспехах, двигающиеся вдоль стены, как часовые, и задумался о воинственном облике этого народа. Улицы и рыночные площади под ним представляли собой красочный лабиринт, по которому двигались богато одетые люди в постоянно меняющейся панораме.


Что касается здания, которое было его тюрьмой, Кейн, естественно, мало что мог разобрать о его природе. Однако под собой он увидел ряд массивных ярусов, спускающихся, как гигантские ступени лестницы. Должно быть, решил он с довольно неприятным ощущением, она построена очень похоже на легендарную Вавилонскую башню, один ярус над другим.


Он снова обратил свое внимание на свою комнату. Стены были богато украшены фресками, резьбой, окрашенной в различные цвета, хорошо тонированной и смешанной. Действительно, искусство было такого высокого уровня, какого Кейн никогда не видел в Азии или Европе. Большинство сцен были посвящены войне или охоте – могущественные мужчины с черными бородами, часто завитыми, в доспехах, убивающие львов и гонящие перед собой других воинов. Некоторые из этих других воинов были обнаженными чернокожими мужчинами, другие чем-то походили на своих победителей. Человеческие фигуры были изображены не так хорошо, как фигуры зверей, по-видимому, условно до такой степени, что часто придавали в них несколько деревянный аспект. Но львы были изображены с живым реализмом. На некоторых сценах были изображены чернобородые убийцы в колесницах, запряженных огнедышащими конями, и Кейн снова ощутил то странное чувство узнавания, как будто он видел эти сцены или похожие сцены раньше. Эти колесницы и лошади, как он отметил, уступали львам в натуральную величину; ошибка заключалась не в условностях, а в незнании художником своего предмета, решил Кейн, отметив ошибки, которые казались крайне неуместными, учитывая мастерство, с которым они были изображены.


Пока он изучал резьбу, время пролетело незаметно, и вскоре вошел молчаливый чернокожий человек с едой и вином.


Когда он расставлял яства, Кейн заговорил с ним на диалекте племен буша, к одному из подразделений которого, как он полагал, принадлежал этот человек, отметив племенные шрамы на его лице. Унылое лицо слегка просветлело, и мужчина ответил на языке, достаточно похожем, чтобы Кейн его понял.


“Что это за город?”


“Нинн, бвана”.


“Кто эти люди?”


Унылый блэк с сомнением покачал головой.


“Это очень старые люди, бвана. Они жили здесь очень долго”.


“Это был их король, который пришел в мою комнату со своими людьми?”


“Да, бвана, это король Ашшур-рас-араб”.


“А человек с плетью?”


“Ямен, священник, бвана перс”.


“Почему ты меня так называешь?” - спросил Кейн в замешательстве.


“Итак, мастера называют тебя, бвана –” Черный отпрянул, и его черная кожа стала пепельной, когда тень высокой фигуры упала поперек дверного проема. Вошел бритоголовый полуголый великан Шем, и чернокожий человек упал на колени, вопя от ужаса. Могучие пальцы Сима сомкнулись на черном горле, и Кейн увидел, как глаза несчастного блэка вылезли из орбит, а язык высунулся из разинутого рта. Его тело корчилось и тщетно билось, руки все слабее и слабее цеплялись за железные запястья. Затем он обмяк в руках своего убийцы, и когда Сим отпустил его, его труп свободно осел на пол. Сим хлопнул в ладоши, и вошла пара огромных чернокожих. Их лица посерели при виде трупа их товарища, но по жесту Сима они бессердечно схватили мертвеца за ноги и потащили его вперед.


Сим обернулся у двери, и его непроницаемые неумолимые глаза встретились с пристальным взглядом Кейна, словно в предостережении. Ненависть барабанила в висках Кейна, и это были мрачные глаза убийцы, которые пали перед холодной яростью во взгляде англичанина. Сим бесшумно вышел, оставив Кейна наедине с его размышлениями.


Когда Кейну в следующий раз принесли еду, ее принес поджарый молодой негр добродушной и интеллигентной внешности. Кейн не делал попыток заговорить с ним; очевидно, хозяева по той или иной причине не хотели, чтобы их раб что-либо узнал о них.


Сколько дней Кейн оставался в комнате с высокими потолками, он не знал; каждый день был точно таким же, как предыдущий, и он потерял счет времени. Иногда приходил священник Ямен и смотрел на него с таким довольным видом, что глаза Кейна краснели от вожделения убийцы; иногда бесшумно появлялся Сим и так же бесшумно исчезал. Взгляд Кейна был прикован к ключу, который свисал с пояса безмолвного великана. Мог ли он хотя бы раз оказаться в пределах досягаемости этого парня – но Сим был осторожен и держался вне пределов его досягаемости, если только Кейн не был окружен воинами с копьями наготове.


Затем однажды ночью в его комнату пришел священник Ямен с Шемом и примерно пятьюдесятью послушниками и солдатами. Сим снял цепи Кейна со стены, и между двумя колоннами солдат и священников англичанина повели по извилистым галереям, освещенным горящими факелами, установленными в нишах вдоль стен, и которые несли на руках священники.


При свете Кейн снова разглядел вырезанные фигуры, вечно марширующие вдоль массивных стен галерей. Многие из них были в натуральную величину, некоторые потускнели и несколько исказились с возрастом. Кейн отметил, что большинство из них изображали мужчин в колесницах, запряженных лошадьми, и он решил, что более поздние, несовершенные фигуры коней и колесниц были скопированы с этих более древних рисунков. Очевидно, сейчас в городе не было ни лошадей, ни колесниц. В человеческих фигурах были очевидны различные расовые различия – отчетливо выделялись крючковатые носы и завитые черные бороды доминирующей расы. Их противниками иногда были чернокожие мужчины, иногда мужчины, чем-то похожие на них самих, а иногда высокие поджарые мужчины с безошибочно узнаваемыми арабскими чертами лица. Кейн также был поражен, заметив, что в некоторых старых сценах были изображены люди, одежда и черты лица которых полностью отличались от таковых у их врагов. Они всегда появлялись в битве с другой расой, а не всегда при отступлении, как в случае с другими. Часто казалось, что им удавалось одержать верх в бою, и Кейн подумал, что важно, что нигде эти люди не изображались рабами. Но что его заинтересовало, так это знакомые черты ихлиц. В этой фамильярности не было смутного неуместного чувства! Эти высеченные черты были для странника как лицо друга в чужой стране. Если бы не их странное, варварское оружие и одежда, они могли бы сойти за англичан с арийскими чертами лица и желтыми локонами. Они скакали на лошадях и мчались со скоростью ветра.


Кейн знал, что где-то давным-давно предки людей Нинна воевали с людьми, родственными его собственным предкам – но в какую эпоху и на какой земле, он не мог знать. Конечно, действие происходило не в стране, которая теперь была родиной ниннитов, поскольку эти сцены показывали широкие плодородные равнины, поросшие травой холмы и широкие реки, которые вились по плодородным равнинам. Да, и великие города, похожие на Нинн, но странно непохожие. И внезапно Кейн вспомнил, где он видел подобную резьбу, на которой цари с черными завитыми бородами убивали львов с колесниц – на осыпающихся кусках каменной кладки, отмечавших место давно забытого города в Месопотамии, он видел их, и люди сказали ему, что эти руины были всем, что осталось от Ниневии Кровавой, проклятой Богом.


Теперь англичанин и его похитители достигли первого яруса великого храма, и они прошли между огромными приземистыми колоннами, украшенными резьбой, как и стены, пока не вышли на обширное круглое пространство между массивной стеной и боковыми колоннами. По-видимому, в могучей стене был высечен колоссальный идол, чьи резные черты были так же лишены человеческой слабости и доброты, как лицо монстра каменного века.


Лицом к идолу, на каменном троне в тени колонн, сидел король Ашшур-рас-араб, отблески огня играли на его резко очерченном лице, так что сначала Кейн подумал, что на этом троне восседает идол.


Перед богом, лицом к царскому трону, стоял другой трон поменьше, перед которым стояла жаровня на золотом треножнике; в жаровне тлели угли, и дым лениво вился вверх.


На Кейна было надето ниспадающее одеяние из мерцающего зеленого шелка, скрывавшее его изодранную, поношенную и запачканную одежду и золотые цепи. Ему жестом предложили сесть на трон перед жаровней, и он так и сделал. Затем его лодыжки и запястья были хитро прикованы к трону, скрытые складками шелковой мантии. Затем младшие жрецы и солдаты растаяли, оставив только Кейна, жреца Ямена и короля на его троне. В тени между древовидными колоннами Кейн время от времени замечал металлический отблеск, похожий на светлячков в темноте. Солдаты все еще таились там, вне поля зрения. Он чувствовал, что была подготовлена какая-то сцена; каким-то образом он уловил намек на шарлатанство во всей процедуре.


Теперь Ашшур-рас-араб поднял золотой жезл и ударил один раз в гонг, висевший рядом с его троном, и полная сочная нота, похожая на далекий перезвон, эхом разнеслась по сумрачным помещениям сумрачного храма. По темной аллее между колоннами шла группа мужчин, которые, как понял Кейн, должны были быть знатью этого фантастического города. Это были высокие мужчины с черными бородами и надменной осанкой, одетые в переливающийся шелк и сверкающее золото. И среди них ходил один в золотых цепях, юноша, чье поведение казалось смесью опасения и вызова.


Все преклонили колени перед королем, склонив головы до пола, и по его слову встали и предстали перед богом, а англичанин перед богом. Теперь Ямен, на его бритой голове и злых глазах поблескивал свет костра, так что он был похож на пузатого демона, выкрикнул что-то вроде странного заклинания и бросил горсть порошка в жаровню. Мгновенно вверх взметнулся зеленоватый дым, наполовину скрывший лицо Кейна. Англичанина затошнило; запах и вкус были крайне неприятными. Он чувствовал себя одурманенным наркотиками. Его мозг шатался, как у пьяного человека, и он яростно рвал свои цепи. Он лишь наполовину осознавал, что говорит, непривычные ругательства срывались с его губ.


Он смутно осознавал, что Ямен яростно вскрикнул в ответ на его проклятия и наклонился вперед, словно прислушиваясь. Затем порох сгорел, дым рассеялся, и Кейн, пошатываясь и сбитый с толку, сел на трон. Ямен повернулся к королю и, низко наклонившись, снова выпрямился и, раскинув руки, заговорил звучным голосом. Король торжественно повторил свои слова, и Кейн увидел, как побелело лицо благородного узника. Затем его товарищи схватили его за руки, и группа медленно двинулась прочь, их шаги зловеще отдавались в темных просторах.


Подобно безмолвным призракам, солдаты вышли из тени и сняли с него цепи. Они снова сгруппировались вокруг Кейна и повели его все выше и выше по темным галереям в его комнату, где Сим снова прикрепил его цепи к стене. Кейн сидел на своем диване, подперев подбородок кулаком, пытаясь найти какой-нибудь мотив во всех фантастических действиях, свидетелем которых он был. И вскоре он понял, что на улицах внизу царит неуместное оживление.


Он выглянул в окно. На рыночной площади полыхали огромные костры, и фигуры людей, странно уменьшенные в ракурсе, появлялись и исчезали. Казалось, они были заняты фигурой в центре рыночной площади, но они сгрудились вокруг нее так плотно, что он ничего не мог разобрать. Группу окружил круг солдат; свет костра играл на их доспехах. Вокруг них шумела беспорядочная толпа, вопя и улюлюкая. Внезапно крик ужасной агонии прорезался сквозь шум, и крики на мгновение стихли, чтобы возобновиться с большей силой, чем раньше. Большая часть шума звучала как протест, подумал Кейн, хотя к нему примешивались насмешки, издевательский вой и дьявольский смех. И сквозь весь этот гул раздавались эти ужасные, невыносимые вопли.


Послышался быстрый топот босых ног по кафелю, и молодой чернокожий Сула вбежал в комнату и просунул голову в окно, тяжело дыша от возбуждения. Свет костра снаружи освещал его черное лицо и белые вращающиеся глазные яблоки.


“Народ сражается на стороне копейщиков”, - воскликнул он, забыв в волнении о приказе не вступать в разговор со странным пленником. “Многие люди очень любили молодого принца Бел-лардата – о, бвана, в нем не было зла! Почему ты приказал королю содрать с него кожу заживо?”


“Я!” - воскликнул Кейн, ошеломленный. “Я ничего не говорил! Я даже не знаю этого принца! Я никогда его не видел”.


Сула повернул голову и посмотрел Кейну прямо в лицо.


“Теперь я знаю, о чем втайне думал, бвана”, - сказал он на языке банту, который понимал Кейн. “Ты не бог и не глашатай бога, а человек, такого, какого я видел до того, как люди Нинна взяли меня в плен. Однажды, когда я был маленьким, я видел людей, отлитых по вашему образцу, которые пришли со своими черными слугами и убили наших воинов оружием, говорящим огнем и громом.”


“На самом деле я всего лишь человек”, - ошеломленно ответил Кейн, “но что – я не понимаю. Что они делают на той рыночной площади?”


“Они заживо сдирают кожу с принца Бел-лардата”, - ответила Сула. “На рынках свободно говорили, что король и Ямен ненавидели принца, в жилах которого течет кровь Абдулая. Но у него было много последователей среди людей, особенно среди арби, и даже король не осмелился приговорить его к смерти. Но когда тебя привели в храм тайно, так, что никто в городе не знал об этом, Ямен сказал, что ты был рупором богов. И он сказал, что Баал открыл ему, что принц Бел-лардат вызвал гнев богов. Поэтому они привели его к оракулу богов...


Кейн болезненно выругался. Как невероятно – как отвратительно - думать, что его страстные английские ругательства обрекли человека на ужасную смерть. Да, хитрый Ямен перевел его случайные слова по–своему. И вот принц, которого Кейн никогда раньше не видел, корчился под ножами своих палачей, снимавших кожу, на рыночной площади внизу, где толпа визжала и глумилась.


“Сула, ” сказал он, “ как называют себя эти люди?”


“Ассирийцы, бвана”, - рассеянно ответил чернокожий, с ужасом и восхищением глядя на ужасную сцену внизу.


III


В последующие дни Сула время от времени находила возможность поговорить с Кейном. Мало что он мог рассказать англичанину о происхождении людей Нинна. Он знал только, что они пришли с востока давным-давно и построили свой огромный город на плато. О них говорили только смутные легенды его племени. Его народ жил на холмистых равнинах далеко на юге и воевал с жителями города неисчислимые века. Его народ звали Сулас, и они были сильны и воинственны, сказал он. Время от времени они совершали набеги на ниннитов, и иногда ниннийцы отвечали на набег – в таком набеге была захвачена Сула, – но не часто они отваживались удаляться далеко от плато. Хотя в последнее время, по словам Сулы, они были вынуждены уходить все дальше в поисках рабов, поскольку чернокожие люди избегали мрачного плато и поколение за поколением уходили все дальше в дикую местность.


Сула сказала, что жизнь раба Нинна была тяжелой, и Кейн поверил ему, увидев следы ударов плетью, дыбы и клеймо на теле молодого чернокожего. Прошедшие века не смягчили дух ассирийцев и не уменьшили их свирепость, ставшую притчей во языцех на древнем Востоке.


Кейн очень удивлялся присутствию этого древнего народа на этой неведомой земле, но Сула ничего не могла ему сказать. Они пришли с востока, давным–давно - это все, что знала Сула. Теперь Кейн знал, почему их черты и язык показались ему отдаленно знакомыми. Их черты лица были исконными семитскими чертами, теперь видоизмененными у современных жителей Месопотамии, и многие из их слов имели несомненное сходство с определенными еврейскими словами и оборотами.


Кейн узнал от Сулы, что не все жители были одной крови; они не смешивались со своими чернокожими рабами, а если и смешивались, то потомство от такого союза немедленно предавалось смерти, но в расе было несколько линий. Как узнала Сула, доминирующей расой были ассирийцы; но были некоторые люди, как простые люди, так и дворяне, которых Сула называла “арбии”, очень похожие на ассирийцев, но все же несколько отличающиеся. Затем были “калдии”, которые были магами и прорицателями, но истинные ассирийцы не пользовались большим уважением. Сим, сказала Сула, и ему подобные были эламитами, и Кейн начал с библейского термина. Их было немного, сказала Сула, и они были орудиями священников – убийц и исполнителей странных и неестественных деяний. По его словам, Сула пострадала от рук Сима, как и любой другой раб храма.


И это был тот самый Шем, к которому Кейн не сводил голодных глаз. На его поясе висел золотой ключ, означавший свободу. Но, словно прочитав значение слов в холодных глазах англичанина, Сим шел осторожно, смуглый гигант с мрачным резным лицом, и не приближался к длинным стальным рукам пленника, если его не сопровождала вооруженная охрана.


Не проходило и дня, чтобы Кейн не слышал щелканья плети, криков агонизирующих рабов под клеймом, плетью или ножом для снятия шкур. Нинн был настоящим адом, размышлял он, управляемым демоническим Ашшур-рас-арабом и его коварным и похотливым спутником, священником Яменом. Царь также был верховным жрецом, как и его царственные предки в древней Ниневии. И Кейн понял, почему они называли его персом, видя в нем сходство с теми дикими древними арийскими племенами, которые спустились со своих гор, чтобы стереть ассирийскую империю с лица земли. Несомненно, народ Нинна пришел в Африку, спасаясь от тех желтоволосых завоевателей.


И так проходили дни, и Кейн жил пленником в городе Нинн. Но он больше не ходил в храм как оракул. Затем однажды в городе воцарилось смятение. Кейн услышал, как на стене завыли трубы и раздался бой барабанов. На улицах зазвенела сталь, и звуки марширующих людей донеслись до его гнезда. Выглянув наружу, через стену, через плато, он увидел орду обнаженных чернокожих мужчин, приближающихся к городу рассыпным строем. Их копья сверкали на солнце, их головные уборы со страусовыми перьями развевались на ветру, и до него слабо доносились их крики.


Сула ворвался в комнату, его глаза сверкали.


“Мой народ!” - воскликнул он. “Они идут против людей Нинна! Мой народ - воины! Богага - военный вождь, Катайо - король. Военные вожди Сула держат свои почести силой своих рук, ибо любой человек, который достаточно силен, чтобы убить его голыми руками, становится военным вождем вместо него! Итак, Богага стал вождем, но пройдет много дней, прежде чем кто-нибудь убьет его, ибо он самый могущественный вождь из всех!”


Окно Кейна открывало лучший вид на стену, чем любое другое, поскольку его комната находилась на самом верхнем ярусе храма Ваала. В его покои вошел Ямен со своими мрачными стражниками, Шемом и еще одним мрачным эламитянином. Они стояли вне досягаемости Кейна, глядя в одно из окон.


Могучие ворота широко распахнулись; ассирийцы вышли навстречу своим врагам. Кейн подсчитал, что в городе насчитывалось полторы тысячи вооруженных воинов; таким образом, в городе оставалось еще триста человек - телохранители короля, часовые и домашняя прислуга различных вельмож. Войско, как отметил Кейн, было разделено на четыре дивизии; центр находился в авангарде и состоял из шестисот человек, в то время как каждый фланг или крыло состояло из трехсот. Оставшиеся три сотни маршировали компактным строем позади центра, между флангами, так что все они представляли собой подобие этой фигуры:


Воины были вооружены дротиками, мечами, булавами и короткими тяжелыми луками. За их спинами висели колчаны, ощетинившиеся древками.


Они вышли на равнину в идеальном порядке и заняли свои позиции, очевидно, ожидая атаки. Она не замедлила начаться. Кейн подсчитал, что чернокожие насчитывали по меньшей мере три тысячи воинов, и даже с такого расстояния он мог оценить их великолепный рост и мужество. Но у них не было системы или порядка ведения боя. Одной огромной оборванной беспорядочной ордой они бросились вперед, чтобы быть встреченными сокрушительным градом стрел, которые пробивали их щиты из бычьей кожи, как будто они были сделаны из бумаги.


Ассирийцы повесили щиты на шею и методично доставали и выпускали, не регулярными залпами, как стреляли лучники Креси и Азенкура, но, тем не менее, неуклонно и без паузы. С безрассудной отвагой чернокожие бросились вперед, прямо в пасть страшному граду; Кейн видел, как таяли целые шеренги, и равнина покрывалась ковром из мертвых, но чернокожие бросились вперед, растрачивая свои жизни, как воду. Кейн восхищался совершенной дисциплиной семитских солдат, которые выполняли свои действия так хладнокровно, как будто находились на плацу для учений. Крылья выдвинулись вперед, их передние кончики соединились с концами в центре, создавая непрерывный фронт. Люди в роте между флангами оставались на своих местах, не двигаясь, еще не приняв никакого участия в битве.


Черная орда была разбита, отступая под смертоносным огнем, против которого не могли устоять плоть и кровь. Огромный неровный полумесяц разлетелся на куски, и от огня правого фланга и центра чернокожие беспорядочно отступали, преследуемые дальнобойными стрелами белых воинов. Но на левом фланге бурлящая толпа примерно из четырехсот воинов прорвалась сквозь ужасающий заградительный огонь и, вопя как дьяволы, обрушилась на ассирийское крыло. Но прежде чем копья столкнулись, Кейн увидел, что рота в резерве между крыльями развернулась и двинулась в два раза быстрее, чтобы поддержать угрожаемое крыло. Против этой двойной стены из шестисот воинов в кольчугах натиск дрогнул, сломался и откатился назад.


Мечи мелькали среди копий, и Кейн увидел, как обнаженные чернокожие люди падают, как зерно перед жнецом, когда дротики и мечи ассирийцев косят их. Не все трупы на окровавленной земле принадлежали чернокожим мужчинам, но там, где лежал убитый или раненый ассириец, погибло десять Сула.


Теперь черные люди во весь опор бежали по равнине, и железные ряды продвигались вперед быстрым, но упорядоченным шагом, теряя на каждом шагу, преследуя побежденных по всему плато, нанося удары кинжалом по раненым. Они не брали пленных. Из Суласа не получались хорошие рабы, в чем Соломон сразу же убедился.


В комнате Кейна наблюдатели столпились у окон, зачарованно глядя на дикую и кровавую сцену. Грудь Сулы вздымалась от страсти; его глаза горели жаждой крови дикаря, в то время как крики, резня и копья его соплеменников разжигали всю дремлющую свирепость в его дикой душе.


С воплем обезумевшей от крови пантеры он прыгнул на спины своих хозяев. Прежде чем кто-либо успел поднять руку, он выхватил кинжал из-за пояса Сима и вонзил его по рукоять между лопаток Ямена. Священник закричал, как раненая женщина, и упал на колени, брызгая кровью, а эламиты сомкнулись с разъяренным рабом. Сим попытался схватить его за запястье, но другой эламит и Сула закружились в смертельном объятии, пустив в ход свои ножи, которые мгновенно покраснели по самую рукоять. Сверкая глазами, с пеной на губах, они катались и кувыркались, нанося удары ножом. Сим, пытаясь поймать запястье Сулы, был сбит летящими телами и сильно отброшен в сторону. Он потерял равновесие и растянулся на диване Кейна.


И прежде чем он смог пошевелиться, прикованный англичанин набросился на него, как огромная кошка. Наконец-то момент, которого он ждал, настал! Сим был в пределах его досягаемости! Как раз в тот момент, когда Сим попытался подняться, колено Кейна ударило его в грудь, сломав ребра, и железные пальцы Кейна сомкнулись на его горле. Кейн едва ли осознавал ужасную, похожую на борьбу дикого зверя борьбу эламита, когда он тщетно пытался вырваться из этой хватки. Красный туман застилал англичанину зрение, и сквозь него он увидел ужас, растущий в нечеловеческих глазах Сима – увидел, как они расширились и налились кровью - увидел, как разинулся рот и высунулся язык, когда бритая голова откинулась назад под ужасающим углом – затем шея Сима хрустнула, как тяжелая ветка, и напрягшееся тело обмякло в руках Кейна.


Англичанин схватился за ключ, висевший на поясе мертвеца, и мгновение спустя встал свободно, чувствуя, как дикая волна ликования захлестывает его, когда он разминает свои неповрежденные конечности. Он оглядел комнату; Ямен, булькая, умирал на плитках, а Сула и другой эламит лежали мертвые, зажатые в железных объятиях друг друга, буквально разрубленные на куски.


Кейн быстро выбежал из зала. У него не было никакого плана, кроме как сбежать из храма, который он возненавидел, как человек ненавидит Ад. Он побежал по извилистым галереям, никого не встретив. Очевидно, служители храма столпились на стенах, наблюдая за битвой. Но на нижнем ярусе он столкнулся лицом к лицу с одним из храмовых стражников. Мужчина глупо уставился на него – и кулак Кейна врезался в его заросшую черной бородой челюсть, лишив его чувств. Кейн схватил свое тяжелое копье. Ему пришла в голову мысль, что, возможно, улицы были практически пустынны, когда люди наблюдали за битвой, и он мог бы пройти через город и взобраться на стену со стороны рядом с озером.


Он пробежал через храм, окруженный колоннами, и вышел через могучий портал. Он увидел рассеянных людей, которые закричали и разбежались при виде странной фигуры, выходящей из мрачного храма. Кейн поспешил по улице в направлении противоположных ворот. Он увидел мало людей. Затем, когда он свернул на боковую улицу, думая срезать путь, он услышал оглушительный рев.


Впереди себя он увидел четырех чернокожих рабов, несущих богато украшенные носилки, на которых ездили знатные люди. В них сидела молодая девушка, чьи украшенные драгоценностями одежды свидетельствовали о ее важности и богатстве. И вот из-за угла появилась рычащая огромная рыжевато-коричневая фигура. Лев, разгуливающий по улицам города!


Чернокожие побросали носилки и с визгом убежали, в то время как люди на крышах домов кричали. Девушка вскрикнула один раз, вскарабкавшись на самый путь атакующего монстра. Она стояла лицом к лицу с этим, застыв от ужаса.


Кейн при первом реве зверя испытал неистовое удовлетворение. Нинн стал ему настолько ненавистен, что мысль о диком звере, беснующемся на его улицах и пожирающем жестоких обитателей, доставляла пуританину несомненное удовлетворение. Но теперь, когда он увидел жалкую фигурку девушки, стоящей лицом к лицу с людоедом, он почувствовал укол жалости к ней и начал действовать.


Когда лев взмыл в воздух, Кейн метнул дротик со всей мощью своего железного тела. Дротик ударил прямо за могучим плечом, пронзив смуглое тело. Оглушительный рев вырвался из груди зверя, который развернулся в воздухе боком, как будто наткнулся на прочную стену, и вместо рвущих когтей тяжелое мохнатое плечо ударило хрупкую фигурку его жертвы, отбросив ее в сторону, когда огромный зверь рухнул на землю.


Кейн, забыв о своем собственном положении, бросился вперед и поднял девушку, чтобы убедиться, не ранена ли она. Это было легко, поскольку ее одежда, как и одежда большинства ассирийских знатных женщин, была настолько скудной, что состояла скорее из украшений, чем из покрывала. Кейн уверил себя, что она была всего лишь в синяках и сильно напугана.


Он помог ей подняться на ноги, а затем осознал, что его окружила толпа любопытных людей. Он повернулся, чтобы протолкнуться сквозь них, и они не предприняли никаких попыток остановить его, как вдруг появился священник и что-то прокричал, указывая на него. Люди мгновенно отступили, но полдюжины солдат в доспехах выступили вперед с дротиками наготове. Кейн столкнулся с ними лицом к лицу, в его душе кипела красная ярость, готовый броситься на них и нанести любой ущерб, какой только сможет, голыми руками, прежде чем умрет, когда по булыжникам улицы раздался топот марширующих людей, и в поле зрения появилась рота солдат, их копья были красными от недавнего сражения.


Девушка вскрикнула и подбежала вперед, чтобы обвить руками могучую шею молодого офицера, командовавшего отрядом, после чего последовал бурный разговор, который Кейн, естественно, не мог понять. Затем офицер что-то коротко сказал охранникам, которые отступили назад и двинулись к Кейну, протягивая пустые руки, с улыбкой на губах. Его поведение было предельно дружелюбным, и англичанин понял, что тот пытается выразить свою благодарность за спасение девушки, которая, без сомнения, была либо его сестрой, либо возлюбленной. Священник вспенился и выругался, но молодой аристократ коротко ответил ему и жестом пригласил Кейна следовать за ним. Затем, когда англичанин заколебался, охваченный подозрением, он вытащил свой собственный меч и протянул его Кейну рукоятью вперед. Кейн взял оружие; возможно, отказ от него был проявлением вежливости, но Кейн не хотел рисковать, и он чувствовал себя гораздо в большей безопасности с оружием в руке.


Возвращение Соломона Кейна домой


Белые чайки кружили над утесами,


воздух был взрезан пеной,


Долгие приливы стонали вдоль берега


когда Соломон Кейн вернулся домой.


Он шел молча, странный и ошеломленный


через маленький городок в Девоне,


Его взгляд, как у призрака, вернувшегося к жизни,


бродил по улицам вверх и вниз.


Люди с удивлением следовали за ним


чтобы отметить его призрачный взгляд,


И в таверне молча


они толпились вокруг него там.


Он слышал, как человек слышит во сне


скрипят изношенные старые стропила,


И Соломон поднял свой стакан


и говорил так, как мог бы говорить призрак:


“Однажды сидел сэр Ричард Гренвилл;


в дыму и пламени он прошел,


“И нас было один к пятидесяти трем,


но мы отвечали им взрывом за взрыв.


“От багрового рассвета до багрового рассвета,


мы держали донов в страхе.


“Мертвецы валялись на наших палубах,


наши мачты были снесены выстрелом.


“Мы отбили их сломанными клинками,


пока багровый не стал приливом;


“Смерть прогремела в пушечном дыму


когда умер Ричард Гренвилл.


“Мы должны были разнести ее корпус на части


и затонул под Майном”.


Люди увидели на его запястьях


шрамы от пыток в Испании.


“Где Бесс?” - спросил Соломон Кейн.


“Горе, что я вызвал ее слезы”.


“На тихом церковном дворе у моря


она спала эти семь лет ”.


Морской ветер стонал в оконном стекле,


и Соломон склонил голову.


“Прах к праху и пыль к пыли,


и прекраснейший фейд”, - сказал он.


Его глаза были мистическими глубокими озерами


которые потопили неземные вещи,


И Соломон поднял голову


и рассказал о своих странствиях.


“Мои глаза видели колдовство


в темных и голых землях,


“Ужас, рожденный мраком джунглей


и смерть в непроходимых песках.


“И я знал бессмертную королеву


в городе, старом как смерть,


“Где возвышаются пирамиды из черепов


ее слава свидетельствует.


“Ее поцелуй был подобен клыку гадюки,


с той нежностью, с какой Лилит,


“И ее красноглазые вассалы жаждали крови


в этом городе Безумцев.


“И я убил вампира в облике


это высосало черного короля из белого,


“И я бродил по ужасным холмам


где по ночам бродили мертвецы.


“И я видел, как головы падали, как фрукты


в барракуне работорговца,


“И я видел, как летают крылатые демоны


все обнаженные на Луне.


“Мои ноги устали от скитаний


и возраст наступает стремительно;


“Я бы с удовольствием поселился сейчас в Девоне,


навсегда на моем месте ”.


Вой океанской стаи


со свистом налетел шторм,


И Соломон Кейн вскинул голову


как гончая, которая берет след.


А-по ветру, как бегущая стая


залаяли океанские псы,


И Соломон Кейн восстал снова


и опоясался своим испанским клинком.


В его странных холодных глазах блуждающий блеск


рос своенравным, слепым и умным,


И Соломон заставил людей


и ушел в ночь.


Дикая луна плыла по диким белым облакам,


волны с белыми гребнями текли,


Когда Соломон Кейн снова отправился в путь


и ни один человек не знал своей дороги.


Они мельком увидели его на фоне луны,


где облака на вершине холма поредели;


Они услышали зловещий, отдающийся эхом зов


это донес ветер.


Возвращение Соломона Кейна домой (Вариант)


Белые чайки кружили над утесами,


ветер хлестал пеной,


Долгие приливы стонали вдоль берега


когда Соломон Кейн вернулся домой.


Он молча шел по улицам


о маленьком городке в Девоне,


Весь народ последовал за ним, перешептываясь


по всем улицам вверх и вниз.


Они шептались о его бронзовом от загара оттенке


и его глубокий странный взгляд;


Они последовали за ним в таверну


и столпились вокруг него там.


Он услышал, как человек слышит во сне,


старые изношенные стропила скрипят,


И Соломон поднял свой стакан


и говорил так, как мог бы говорить призрак:


“Где парни, которые собрались здесь


так много лет назад?


“Дрейк, Хокинс и Оксенхэм,


Гренвилл, Ли и Йео?


“Это было так давно”, - сказал Кейн,


“Там сидел Ричард Гренвилл?


“Собаки Испании”, - сказал Соломон Кейн,


“Клянусь Богом, мы сражались с ними честно!


“День, ночь и еще раз день


мы держали их флот в страхе,


“Пока их пуля не пронзила нас насквозь


и сорвали наши мачты.


“Где Бесс?” - спросил Соломон Кейн.


“Мне было тяжело идти –


“Но я слышал , как прилив скрежещет по килю


и я услышал, как подул морской ветер.


“Я оставил ее, хотя это разбило мое сердце


видеть девушку в слезах –”


“На тихом церковном дворе у моря


она спала эти семь лет ”.


Морской ветер стонал в оконном стекле


и Соломон склонил голову.


“Пепел к пеплу, прах к праху,


и прекраснейший фейд”, - сказал он.


Его глаза были мистическими глубокими озерами


в которых тонут неземные вещи,


И Соломон поднял голову


и рассказал о своих странствиях.


“Мои ноги проделали кровавый путь


через непроходимые пески,


“Мои глаза видели колдовство


в темных и голых землях.


“И я знал бессмертную королеву


в городе, старом как смерть;


“Ее улыбка была подобна поцелую змеи,


ее поцелуй был дыханием Лилит.


“И я бродил по ужасным холмам


где мертвецы бродили ночью,


“И я видел изодранный в клочья труп


встаньте, чтобы ослепить мужчин.


“И я слышал, как поднимается предсмертное пение


в барракуне работорговца,


“И я видел крылатого демона, летящего,


все обнаженные, на луне.


“Мои ноги устали от скитаний


и возраст наступает стремительно –


“Я бы с удовольствием поселился сейчас в Девоне,


навсегда на моем месте ”.


Завывание океанских ветров


со свистом пронесся по ветру,


И Соломон Кейн поднял голову


как гончая, которая берет след.


А-по ветру, как бегущая стая,


залаяли океанские псы,


И Соломон Кейн восстал снова


и опоясался своим испанским клинком.


Руки крепко держали его, но блуждающий блеск


в его глазах стали слепыми и яркими,


И Соломон Кейн, поставленный народными


и ушел в ночь.


Дикая луна плыла в диких белых облаках,


волны с их белыми гребнями показывали


Когда Соломон Кейн снова отправился в путь,


и ни один человек не знал своей дороги.


Они увидели его изображение на фоне луны


на холме в облаках, которые поредели,


Они услышали жуткий, отдающийся эхом зов


это донес ветер.


Выходим из таверны в ночь


Соломон Кейн ушел еще раз,


Он услышал шум ветра,


он прислушался к реву океана.


Приложения


Краткая биография Роберта Э. Говарда


Расти Берк


Роберт Эрвин Говард (1906-1936) входит в число величайших авторов приключенческих рассказов. Создатель "Конана киммерийца“, ”Кулла из Атлантиды", Соломона Кейна, Брана Мак Морна, Фрэнсиса Х. Гордона ("Эль Борак"), моряка Стива Костигана, Брекенриджа Элкинса и многих других запоминающихся персонажей, Говард за свою писательскую карьеру, которая длилась едва ли двенадцать лет, опубликовал в журналах своего времени более сотни рассказов, в основном "Странные рассказы", но также остросюжетные истории, Аргоси, истории о битвах, восточные истории, пикантные приключения, Спортивные истории, Странный детектив, захватывающее приключение, Высший класс и ряд других. Его рассказы неизменно пользовались популярностью у читателей, поскольку они представляют собой невероятно яркие приключения с колоритными, выдающимися героями и неотразимой, захватывающей прозой, которая захватывает читателя с первого абзаца и увлекает его к захватывающему завершению. Повествование Говарда было настолько притягательным, что оно продолжает захватывать новые поколения читателей и вдохновлять многих из лучших авторов фэнтези и приключений.


Роберт Э. Говард родился 22 января 1906 года в “угасающем маленьком бывшем коровьем городке” Пист, штат Техас, в округе Паркер, к западу от Форт-Уэрта. Говарды жили в то время в соседнем округе Пало Пинто, на берегах ручья Темная долина. Отец Роберта, доктор Исаак Мордехай Ховард, предположительно, временно перевез свою жену в более крупную общину Пиастера, чтобы у нее был более быстрый доступ к медицинской помощи, когда ее беременность подойдет к концу. Эстер Джейн Эрвин Ховард, мать Роберта, мягко говоря, не отличалась крепким здоровьем: в ее семье был туберкулез, и миссис Говард был болезненным большую часть жизни Роберта. Айзек Говард был сельским врачом, профессия которого предполагает частые длительные отлучки из дома. Таким образом, он, возможно, хотел быть уверен, что его жена, с которой прожил два года, переживая свою первую беременность в возрасте тридцати пяти с небольшим лет, получит надлежащую медицинскую помощь, когда родит их первого и, как оказалось, единственного ребенка.


Айзек Говард, похоже, был одержим сочетанием жажды странствий и честолюбия, что заставляло его часто переезжать со своей семьей в поисках лучших возможностей. К тому времени, когда ему исполнилось восемь, Роберт жил по крайней мере в семи разных, широко разбросанных техасских городках. Наконец, в 1915 году семья переехала в общину Кросс-Кат в округе Браун, и они жили по соседству, в 1917 году переехали в Беркетт (в округе Коулман), а в 1919 году, наконец, в Кросс-Плейнс (округ Каллахан), до конца жизни Роберта и его матери.


Кросс-Плейнс в 1920-х годах был небольшим городком с населением примерно в 2000 человек, плюс-минус тысяча, но, как и большая часть Центрального региона Западного Техаса, он периодически переживал нефтяные бумы. В частности, два бума на застройку городов привлекли сотни, возможно, тысячи временных жителей, которые разбили лагеря сразу за городской чертой, забили гостиницы до отказа и арендовали комнаты или кровати в частных домах. Арендаторы, такелажники, бурильщики, изготовители инструментов и головорезы, которые охотились за нефтью, в свою очередь, преследовались теми, кто стремился эксплуатировать их ради прибыли, мужчинами или женщинами, которые создавали временные прилавки с гамбургерами, чтобы накормить их, игроков и проституток, которые обеспечивали “отдых”, головорезов, воров и аферистов, которые просто охотились на них. В те дни нефтяной бум мог в мгновение ока превратить сонное маленькое поселение в большой город: когда в 1917 году в Рейнджере, штат Техас (примерно в 40 милях от Кросс-Плейнс), была обнаружена нефть, население увеличилось с 1000 до 30 000 человек менее чем за год, и аналогичный рост был отмечен в соседнем Брекинридже. Кросс Плейнс никогда не видел ничего подобного этому виду роста, но, безусловно, несколько тысяч пришедших превратили его в более дикий и буйный город больше, чем обычно. Одна жительница вспоминает, как ее семья приехала в город субботним вечером просто посмотреть на людей, надеясь, что вспыхнут драки. Они редко разочаровывались. Об атмосфере в процветающем городе Говард писал: “Я скажу одну вещь о нефтяном буме: он научит ребенка тому, что жизнь - довольно прогнившая штука, настолько быстро, насколько я могу себе представить”. Однако так же быстро, как город рос, он мог прийти в упадок: когда нефть заканчивалась, спекулянты, рабочие нефтяных месторождений и их приверженцы уходили. Влияние этого цикла взлетов и падений на более поздние идеи Говарда о росте и упадке цивилизации часто упускалось из виду.


Боб Говард посещал местную среднюю школу, где его запомнили как вежливого и сдержанного, и, чтобы заработать карманные деньги, он работал на различных работах, включая вынос мусора, сбор и доставку белья в химчистку, работу продавца в магазинах, погрузку грузов на железнодорожной станции и т.д. У него было несколько близких друзей среди местных мальчишек, но, похоже, не было никого, кто разделял бы его литературные интересы.


Литературные интересы Боба, вероятно, поощрялись с раннего возраста его матерью, страстной любительницей поэзии. Он был заядлым читателем, утверждая, что даже совершал летом набеги на школьные здания в поисках книг. Хотя эта история, вероятно, преувеличена, она свидетельствует о его жажде чтения, которое было редким товаром в сообществах, в которых жили Говарды, в большинстве из которых не было библиотек, не говоря уже о книжных магазинах. Кажется, Боб обладал необычайной способностью быстро читать и запоминать то, что он прочитал. Его друзья вспоминают, как они были поражены его способностью брать книгу в библиотеке, магазине или чьем-то доме, быстро переворачивать страницы и пробегать по ним глазами быстрее, чем они думали, что кто-то действительно может читать, а позже уметь с совершенной ясностью соотносить с ними прочитанное. Его библиотека, подаренная его отцом колледжу Говарда Пейна после его смерти, показывает широту его интересов: история и художественная литература доминируют, но также представлены биографии, спорт, поэзия, антропология, техасская литература и эротика. Ближе к концу своей жизни он написал Х.П. Лавкрафту:


“Мои любимые писатели - А. Конан Дойл, Джек Лондон, Марк Твен, Сакс Ромер, Джеффри Фарнол, Тэлбот Манди, Гарольд Лэмб, Р.У. Чемберс, Райдер Хаггард, Киплинг, сэр Вальтер Скотт, [Стэнли] Лейн-Пул, Джим Талли, Амброз Бирс, Артур Мейчен, Эдгар Аллан По и Х.П. Лавкрафт. Что касается поэзии, то мне нравится Роберт У. ”Сервис", Киплинг, Джон Мейсфилд, Джеймс Элрой Флекер, [Роберт] Ванситтарт, Сидни Ланье, Эдгар Аллан По, "Бенефис" – Стивен Винсент "лучше, чем Уильям Роуз" – Уолтер де ла Мар, Руперт Брук, Зигфрид Сассун, Фрэнсис Ледведж, Омар Хайям, Джо Монкюр Марч, Наталия Крейн, Генри Герберт Книббс, лорд Дансени, Г.К. Честертон, Брет Харт, Оскар Уайльд, Лонгфелло, Теннисон, Суинберн, [Джордж Сильвестр] Вирек, Альфред Нойес и Лавкрафт".


В дополнение к чтению Боб Ховард питал страсть к устному рассказыванию историй. Достоверно известно, что он часто рассказывал свои истории вслух, когда печатал их на машинке: его соседи сообщали, что иногда им было трудно спать по ночам из-за шума, который устраивал Говард. Его юные приятели по "Кросс Кат" вспоминают, что ему нравилось, когда все они разыгрывали придуманные им истории, а его друзья-литераторы зрелого возраста вспоминают, что часто приходили в восторг от историй, которые он рассказывал, когда они были вместе. Казалось, он никогда не уставал рассказывать истории, хотя обычно не рассказывал о том, что был на самом деле он писал: он сказал Новалин Прайс, что после того, как история была рассказана, ему было трудно перенести ее на бумагу. Однако иногда его устные рассказы были источником вдохновения или основой для историй, которые он писал. Он тоже любил слушать, как другие рассказывают истории: в своих письмах он рассказывает, как в детстве его приводили в восторг и ужас рассказы семейной кухарки, бывшей рабыни, и рассказы его бабушки. Новалин Прайс вспоминает, как он сидел, увлеченный рассказами ее бабушки, и что ему нравилось находить старожилов, которые могли бы рассказать истории о днях первопроходцев. Возможно, именно качество устного рассказа, хорошо сплетенная пряжа делают истории Говарда такими захватывающими.


Говард, похоже, определился с литературной карьерой в раннем возрасте. В письме Х.П. Лавкрафту он говорит, что его первый рассказ был написан, когда ему было “девять или десять”, а бывшая почтальонша в Беркетт вспоминает, что он начал писать рассказы примерно в это время и выразил намерение стать писателем. Он представил свой первый рассказ для профессиональной публикации, когда ему было всего 15 лет, а его первая профессиональная продажа “Копья и клыков” состоялась в 18 лет. Говард всегда настаивал на том, что он выбрал писательство в качестве своей профессии просто потому, что это давало ему свободу быть самому себе начальником:


“У меня всегда было стремление зарабатывать на жизнь писательством, сколько я себя помню, и хотя я не добился оглушительного успеха в этой области, по крайней мере, вот уже несколько лет мне удавалось обходиться без изнурительной работы, отбивающей время. В этой игре есть свобода; это главная причина, по которой я ее выбрал ”.


Каковы бы ни были его причины, как только Говард определился со своим путем, он продолжал идти по нему.


Во времена Боба Ховарда в школе Кросс Плейнс учились только в десятом классе, но ему нужно было закончить одиннадцатый класс, чтобы иметь право на поступление в колледж. Поэтому осенью 1922 года Боб и его мать переехали в Браунвуд, более крупный город, который служил центром округа Браун, чтобы он мог закончить там среднюю школу. Именно там он познакомился с Труэттом Винсоном и Клайдом Смитом, которые остались его друзьями до конца его жизни: они были первыми из его друзей, разделявшими и поощрявшими его интерес к литературе и писательскому мастерству. Смит, в частности, во многом разделял литературный вкус Говарда, и они поощряли друг друга в написании стихов. Также в Браунвудской средней школе Говард впервые появился в качестве публикуемого автора: два его рассказа получили денежные призы и были опубликованы в школьной газете "Таттлер" 22 декабря 1922 года, а еще три были напечатаны в весеннем семестре.


После окончания средней школы Говард вернулся в Кросс-Плейнс. Его отец, в частности, хотел, чтобы он поступил в колледж, возможно, надеясь, что он тоже станет врачом. Но у Боба было мало способностей к науке и никакого интереса к ней. Он также заявлял о страстной ненависти к школе. Как он позже писал Лавкрафту: “Я ненавидел школу так же, как ненавижу воспоминания о школе. Я не возражал против этой работы; у меня не было проблем с усвоением всего того, что они предлагали на уроках, – за исключением арифметики, и я мог бы научиться этому, если бы взял на себя труд ее изучить. Я не был первым в своих классах – за исключением истории, – но и не был первым. В целом я проделал ровно столько работы, чтобы не завалить курсы, и я не жалею о том, что бездельничал. Но что я ненавидел, так это заточение – четкую, как часы, регулярность всего; регламентацию моей речи и действий; больше всего саму идею, что кто-то считает себя властным надо мной, с правом подвергать сомнению мои действия и вмешиваться в мои мысли ”.


Хотя в конечном итоге он прослушал курсы в коммерческой школе Говарда Пейна, это были бизнес–курсы - стенография, машинопись и программа по бухгалтерскому учету; несмотря на его интерес к истории, антропологии и литературе, Говард никогда не посещал курсы колледжа по этим предметам. В период с момента окончания средней школы весной 1923 года до завершения программы бухгалтерского учета весной 1927 года он продолжал писать. Хотя в этот период он, наконец, совершил свою первую профессиональную продажу, когда Weird Tales приняли “Копье и клык”, у него также накопилось много отказов . Кроме того, поскольку большая часть его ранних продаж приходилась на Weird Tales, которые оплачивались после публикации, а не принятия, он обнаружил, что деньги поступают не так, как ему хотелось бы. Поэтому за эти годы он сменил множество мест работы. Он пытался вести репортажи о новостях нефтяных месторождений, но обнаружил, что ему не нравится брать интервью у людей, которых он не знает или которые ему не нравятся, по теме, которая его не интересует. Он попробовал себя в стенографии, как в юридической конторе, так и в качестве независимого общественного стенографиста, но обнаружил, что у него это не особенно хорошо получается, и ему это не понравилось. Он работал помощником геолога на нефтяном месторождении, и хотя ему и нравилась эта работа, однажды он упал в обморок из-за ужасающей летней жары в Техасе, что заставило его опасаться, что у него проблемы с сердцем (позже стало известно, что его сердце слегка учащенно билось при стрессе), поэтому он был так же рад, когда изыскания закончились и геолог уехал из города. Он провел несколько месяцев продавцом газировки в аптеке Робертсона - работа, которую он активно ненавидел и которая отнимала у него так много времени, что у него почти не оставалось времени на написание книг или отдых. Таким образом, он заключил договор со своим отцом: он пройдет курс бухгалтерского учета в Академии Говарда Пейна, по окончании которого у него будет один год, чтобы попытаться добиться успеха в своей писательской деятельности. Если в конце этого года у него ничего не получалось, он пытался найти работу бухгалтера.


Летом 1927 года Боб Ховард познакомился с Гарольдом Присом, которому предстояло стать его важным другом и корреспондентом в течение следующих нескольких лет. Именно Прис поощрял интерес Боба к ирландской и кельтской истории и легендам: он и раньше проявлял некоторый интерес к предмету, а теперь, вдохновленный энтузиазмом Приса, это должно было перерасти в активную страсть. В те же выходные он также познакомился с Бутом Муни, который впоследствии стал редактором литературного циркуляра "Хунто", в который Говард, Прис, Клайд Смит, Труэтт Винсон и другие вносили свой вклад в течение примерно двух лет.


После окончания курса бухгалтерского учета Говард всерьез занялся тем, что стал писателем. К началу 1928 года стало ясно, что он сможет добиться успеха в этом, и действительно, он больше никогда не работал ни на какой другой работе. "Странные рассказы" опубликовали два рассказа Говарда в 1925 году, один в 1926 году и один (плюс два стихотворения) в 1927 году. В 1928 году они опубликуют четыре рассказа (включая первый рассказ Соломона Кейна “Красные тени”) и пять стихотворений. С января 1928 года до его смерти в июне 1936 года рассказы или стихи Говарда появлялись почти в трех из каждых четырех выпусков Weird Tales.


Несколько критиков отметили, что творчество Говарда можно разделить на “периоды”. Хотя они в какой-то степени пересекаются, эти периоды, которые, казалось, длились по два-три года каждый, могут кое-что рассказать о стиле и методах письма Говарда. Наиболее четко определенные периоды – это те, в течение которых он писал рассказы о боксе, кульминацией которых стала серия “Стив Костиган”; героические фэнтезийные рассказы, кульминацией которых стал "Конан"; восточные приключенческие рассказы, кульминацией которых стали "рассказы об Эль Бораке"; и западные рассказы - он все еще был "в" этом периоде после своей смерти. Внимательное прочтение писем Говарда и рассказы и их размещение по временной шкале показывают, что он проявлял интерес к предмету, жадно читал о нем, погружался в него настолько глубоко, что фактически принимал новую идентичность (образ, “голос”, которым говорит писатель, не путать с личностью самого писателя), после чего начинал, сначала осторожно, а затем со все большей уверенностью и энергией, писать о предмете этим новым “голосом”. Хотя что-то похожее можно увидеть в его ранних произведениях, наиболее ярко это проявляется в начале его “боксерского” образа, Стива Костигана.


Страсть Говарда к боксу проявилась уже в девятилетнем возрасте. Он боксировал со своими друзьями при любой возможности, а в позднем подростковом возрасте, возможно, иногда помогал в продвижении боев в местных клубах в Кросс-Плейнс. Работая у фонтанчика с газировкой в аптеке Робертсона, он подружился с одним нефтяником, который познакомил его с бойцами-любителями в местном ледяном доме, и он стал частым участником этих поединков. В период с 1925 (самое позднее) по 1928 год он прошел программу повышения веса и силы и принял поистине героические пропорции. Он запоем читал о боксерах-призерах и посещал бои, когда и где мог. К началу 1929 года он начал писать и публиковать истории о боксе, хотя его первые попытки смешивали бокс со странными темами. (Это была еще одна его закономерность: пробуя новую литературную область, он часто использовал персонажей, обстановку или темы, с которыми ему уже было комфортно.) С первым рассказом Стива Костигана “Яма змея” в июльском номере журнала Fight Stories за 1929 год он нашел рынок, который оказался для него таким же устойчивым, как Weird Tales, по крайней мере, до тех пор, пока Депрессия не выбила Fight Stories и сопутствующий им журнал Action Stories в 1932 году.


В те же выходные, когда он встретился с Гарольдом Присом в Остине, Говард купил экземпляр эпической поэмы Г.К. Честертона "Баллада о белом коне" объемом в книгу, в которой кельты, романизированные бритты и англосаксы под предводительством короля Альфреда сражаются христианами против языческих датских и норвежских захватчиков IX века. Говард с энтузиазмом хвалил поэму в письмах Клайду Смиту, делясь пространными отрывками. Это, по-видимому, вдохновило его начать работу над “Балладой о короле Герейнте”, в которой он объединяет представителей различных кельтских народов ранней Британии в доблестная “последняя битва” против вторгшихся англов, саксов и ютов. Идея Честертона о “телескопической истории”, о том, что “главная ценность легенды - смешивать века, сохраняя при этом чувство”, должно быть, очень понравилась Говарду, поскольку именно это он делал во многих своих фантастических приключениях, особенно в создании "Хайборийского века" Конана, в котором мы находим представителей многих различных исторических эпох и культур, от средневековой Европы (Аквилония и Пуатен) до американской границы (пиктская глушь и ее пограничные земли), от От казаков (the Kozaki) до пиратов Елизаветинской эпохи (the Free Brotherhood). Говард “перепутал (отредактировал) столетия, сохранив чувства”: это “телескопирование” позволило ему изобразить то, что он считал универсальными элементами человеческой природы и историческими закономерностями, а также предоставить ему практически всю человеческую историю в качестве игровой площадки.


Когда Говард обнаружил, что Гарольд Прис разделяет его энтузиазм по поводу кельтских материй, он вступил в свою “кельтскую” фазу со своим обычным оживлением. Его письма к Прису и Клайду Смиту с 1928 по 1930 год полны обсуждений ирландской истории, легенд и поэзии – он даже немного выучил ирландский гэльский и начал всерьез изучать свою генеалогию. Ирландские и кельтские темы стали доминировать в его поэзии, и к 1930 году он был готов опробовать этот новый образ в художественной литературе. В соответствии с его общей тенденцией использовать старые произведения в качестве трамплина к новому, он впервые ввел ирландского персонажа в историю, посвященную двум более ранним творениям – Кормака Коннахтского часто упускают из виду как одного из “Королей ночи”, омраченного объединением Брана Мак Морна и короля Кулла, но история рассказана с точки зрения ирландского короля. В 1930 году Говард написал несколько историй с участием гэльских героев, почти все из которых были объявлены вне закона кланом и страной.


В июне 1930 года Говард получил письмо от Фарнсворта Райта, в котором сообщалось, что Weird Tales планируют выпустить сопутствующий журнал, посвященный восточной фантастике, и просили его внести свой вклад. Эта просьба возродила живой интерес автора к Востоку, особенно к Ближнему Востоку, и он подготовил несколько своих лучших рассказов для нового журнала (первоначально назывался "Восточные истории", позже "Ковер-самолет"). Но, хотя действие этих историй происходило во времена крестовых походов или периодов монгольских или исламских завоеваний, в них неизбежно фигурировали кельтские герои.


Также в июне 1930 года Говард написал Фарнсворту Райту, восхваляя роман Х.П. Лавкрафта “Крысы в стенах”, который только что был переиздан в журнале Weird Tales. В письме он отметил использование фразы на гэльском языке, предполагающей, что Лавкрафт мог придерживаться точки зрения меньшинства на заселение Британских островов. Райт отправил письмо Лавкрафту, который, честно говоря, не предполагал, когда писал рассказ, что кто-нибудь заметит вольность, которую он позволил себе в обращении со своим архаичным языком. Он написал Говарду, чтобы расставить все точки над "i", и так началось то, что, несомненно, является одним из величайших циклов переписки во всем литература фэнтези. В течение следующих шести лет Говард и Лавкрафт обсуждали достоинства цивилизации по сравнению с варварством, городов и общества по сравнению с фронтиром, ментального по сравнению с физическим, искусства по сравнению с коммерцией и на другие темы. Поначалу Говард был очень почтителен к Лавкрафту, которого он (как и многие его коллеги) считал выдающимся автором сверхъестественной фантастики того времени. Но постепенно Говард стал более решительно отстаивать свои собственные взгляды и в конце концов смог даже с испепеляющим сарказмом отнестись к взглядам Лавкрафта, например, когда он отметил, какой “цивилизованной” была Италия, когда бомбила Эфиопию.


В этих письмах содержится обширная информация о путешествиях и деятельности Говарда в эти годы, а также о его взглядах на многие темы, и в них мы видим развитие образа, который все больше будет доминировать в художественной литературе и письмах Говарда в последнюю часть его жизни, “техасца” (термин, использовавшийся для обозначения техасцев до обретения государственности). Лавкрафт, а позже Август Дерлет, с которым Говард также начал переписываться, всячески поощряли растущий интерес Говарда к региональной истории и преданиям, как и Э. Хоффманн Прайс, с которым Говард уже переписывался в 1930 году и который был единственным автором группы "Странные рассказы", который действительно встречался с ним лично. К сожалению, у этого персонажа не было возможности полностью развиться ко времени смерти Говарда. Свидетельства из его писем позволяют предположить, что он мог бы стать великим западным писателем.


Еще до того, как Говард купил свой собственный автомобиль в 1932 году, он и его родители совершили множество поездок в различные районы Техаса, чтобы навестить друзей и родственников, а также ради здоровья своей матери, которое серьезно ухудшалось. После того, как он купил свою машину, он продолжал путешествовать со своими родителями, но совершил несколько поездок со своими друзьями, такими как Линдси Тайсон и Труэтт Винсон. Его путешествия простирались от Форт-Уэрта до долины Рио-Гранде, от нефтяных месторождений Восточного Техаса до Нью-Мексико. Его письма Лавкрафту содержат много описаний и обсуждений географии и истории этих мест и сами по себе весьма занимательны, помимо того, что являются окнами в жизнь Говарда.


В 1934 году в Кросс-Плейнс прибыл новый школьный учитель, которому суждено было стать главной силой в жизни Боба Ховарда. Боб познакомился с Новалин Прайс чуть больше года назад, когда их представил ей их общий друг Клайд Смит. Переехав в Кросс Плейнс, Новалин предприняла несколько попыток дозвониться Бобу, только для того, чтобы его мать сказала, что он не может подойти к телефону или находится за городом. Наконец, устав от этих оправданий, она уговорила своего кузена подвезти ее до дома Говардов, где ее сдержанно встретил его отец, но тепло Боб. Это было началом иногда романтических, иногда бурных отношений. Впервые у Боба появился кто-то из местных, кто разделял его интересы, – и это была женщина! Но его близость к матери, особенно его настойчивость в уходе за ней во время болезни, для чего, по мнению Новалин, ему следовало нанять сиделку, раздражала Новалин, как и его отказ посещать светские мероприятия. Брак часто приходил им в голову, и даже иногда обсуждался – но двое никогда не испытывали одинаковых чувств одновременно. Когда она думала, что влюблена, он настаивал , что ему нужна свобода. Когда он думал, что готов к любви, она видела только разницу в их отношении к общению. Они были двумя своевольными, страстными, напористыми личностями, что привело к интересным отношениям, но которые было невозможно поддерживать. Весной 1936 года Новалин была принята в аспирантуру по образованию в штате Луизиана и покинула Кросс-Плейнс.


В течение 1935 и 1936 годов здоровье матери Говарда стремительно ухудшалось. Роберту все чаще приходилось возить ее в санатории и больницы, и хотя доктор Говард получал скидку на услуги из вежливости, счета за лечение начали расти. Боб столкнулся с дилеммой: его потребность в деньгах была более острой, чем когда-либо, но у него было мало времени, чтобы писать. "Дикие истории" задолжали ему около 800 долларов, и выплаты были медленными. Доктор Говард, исчерпав собственные скудные сбережения, перенес свою практику к себе домой, так что пациенты приходили и уходили днем и ночью. Отец и сын, наконец, попытались нанять женщин для ухода за детьми и ведения домашнего хозяйства, еще больше наполнив дом людьми. Боб не мог найти времени, чтобы побыть наедине со своей писаниной. Это, а также отчаяние, которое он испытывал, когда его мать неумолимо приближалась к смерти, создали огромный стресс для молодого писателя. Он возродил, по-видимому, давний план не пережить свою мать.


Это не было импульсивным поступком. В течение многих лет он говорил коллегам, таким как Клайд Смит, что покончил бы с собой, если бы в нем не нуждалась его мать. Большая часть его поэзии, в основном написанной в 1920-х и начале 1930-х годов, ясно и убедительно отражает его суицидальные мысли. Он вовсе не был очарован жизнью ради нее самой, видя в ней лишь утомительный, изнурительный труд по приказу других, со скудными шансами на успех и драгоценно малой свободой. В письме Фарнсворту Райту от 1931 года содержится несколько высказываний на общие темы Говарда: “Как для обычного человека история моей жизни была бы просто скучным повествованием об унылом однообразии и тяжелом труде, изнурительной борьбе с бедностью. . . . Я скажу одну вещь о нефтяном буме; это научит ребенка тому, что жизнь - довольно мерзкая штука, причем настолько быстро, насколько я могу себе представить . . . . Жизнь не стоит того, чтобы жить, если кто-то думает, что он над тобой властен . . . . Я всего лишь один из огромной армии, все из которых так или иначе рискуют жизнью ради мяса для своих желудков . . . . Время от времени одному из нас становится слишком тяжело, и он вышибает себе мозги, но все это в игре, я полагаю. ”


В его письмах часто выражается ощущение, что он был неудачником в холодном и враждебном мире: “Чем старше я становлюсь, тем больше ощущаю бессмысленное недружелюбное отношение мира в целом”. Почти во всех его произведениях персонажи - неудачники, изгои, пришельцы в мире, который враждебен им. Возникает вопрос, был ли в раннем детстве опыт постоянного отрыва от корней, как у доктора Кейна. Говард ставил на то, что один процветающий город за другим – у Говардов было по меньшей мере восемь разных резиденций, разбросанных по всему Техасу, когда Роберту было девять лет, – возможно, способствовало этому ощущению себя чужаком в негостеприимной стране.


В некоторых своих письмах Лавкрафту он выражал другую вариацию на эту тему: ощущение, что он каким-то образом родился вне своего времени. Он часто сетовал на судьбу, из-за которой родился слишком поздно, чтобы участвовать в "укрощении границы". “Я только хотел бы родиться раньше – по крайней мере, на тридцать лет раньше. Как бы то ни было, я уловил окончание процветающей эпохи, когда был слишком молод, чтобы осознать ее значение. Когда я смотрю на перспективу прошедших лет, со всеми их ‘улучшениями", ‘изобретениями" и ‘прогрессом", я бесконечно благодарен за то, что я не моложе. Я мог бы пожелать быть старше, намного старше. Каждый мужчина хочет прожить свой жизненный отрезок. Но я вряд ли думаю, что жизнь в этом возрасте стоит усилий прожить. Я хотел бы завершить свою юность; и, возможно, природная жизнерадостность и животный задор юности доведут меня до среднего возраста. Но Боже милостивый, подумать только, прожить целых три десятка лет и десять!”


Говарду также, по-видимому, претила мысль о том, чтобы состариться и стать немощным. За месяц до своей смерти он написал Августу Дерлету: “Смерть стариков неизбежна, и все же почему-то я часто чувствую, что это большая трагедия, чем смерть молодых. Когда человек умирает молодым, он лишается многих страданий, но у стариков есть только жизнь как собственность, и почему-то для меня вырывание жалких остатков из слабых пальцев более трагично, чем разграбление жизни в ее полном расцвете. Я не хочу дожить до старости. Я хочу умереть, когда придет мое время, быстро и внезапно, в полном расцвете сил и здоровья”.


Для молодого человека у Говарда, похоже, было преувеличенное ощущение старости. Когда ему было всего 24 года, он написал Гарольду Прису: “Меня преследует осознание того, что мои лучшие дни, умственные и физические, остались позади”. Новалин Прайс вспоминает, что в то время, когда они встречались, в 1934-35 годах, Боб часто говорил, что он был в своем “сере и желтом листе”, повторяя фразу из "Макбета": “Я прожил достаточно долго, мой образ жизни | Похож на сере, желтый лист ...”


Также в своем письме Дерлету в мае 1936 года Говард упомянул, что “Я почти год не писал ни одной странной истории, хотя обдумывал одну, посвященную экспедиции Коронадо на Колотые равнины в 1541 году”. Это наводит на мысль, что “Нехт Семеркехт” вполне мог быть последним рассказом, начатым Говардом, и если это так, то он представляет интерес здесь тем, что в нем рассматривается идея самоубийства. “Игра не стоит свеч”, - думает герой де Гусман:


“О, конечно, мы руководствуемся исключительно разумом, даже когда разум говорит нам, что лучше умереть, чем жить! Не интеллект, которым мы хвастаемся, заставляет нас жить – и убивать, чтобы жить, – а слепой неразумный звериный инстинкт.'


“Эрнандо де Гусман не пытался обманывать себя, полагая, что тогда была какая-то интеллектуальная причина, почему он не должен прекратить мучительную борьбу и приставить дуло пистолета к своей голове; прекратить существование, вкус которого давным-давно стал меньше, чем его боль”.


И, в конце концов, возможно, что стресс сыграл важную роль в его решении свести счеты с жизнью. Ухудшающаяся болезнь его матери требовала частых отлучек из дома, чтобы возить ее в медицинские учреждения в других частях штата, и даже когда Говарды были дома, у Боба было мало свободного времени или покоя, чтобы писать. Он постоянно беспокоился о своей матери. Возможно, что сложный набор сил объединился, чтобы убедить его в тщетности существования и побудить его избрать давно обдумываемый курс действий.


Говард очень тщательно планировал свою смерть. Он договорился со своим агентом Отисом Клайном о том, как будут относиться к его историям в случае его смерти. Он тщательно собрал рукописи, которые еще не отправил в Weird Tales или агентство Клайна, снабдив их инструкциями о том, куда их следует отправить. Он позаимствовал пистолет, автоматический Кольт 380 калибра, у друга, который не знал о его планах. Доктор Говард, возможно, спрятал собственное оружие Боба, зная о том, что он, возможно, задумал. Он сказал, что видел, как его сын делал приготовления в предыдущих случаях , когда появилась миссис Говард может умереть. Он сказал, что пытался присматривать за своим сыном, но не ожидал, что тот начнет действовать до смерти его матери.


Эстер Ховард окончательно впала в кому около 8 июня 1936 года. 10-го числа Боб отправился в Браунвуд и купил участок на кладбище для трех захоронений с постоянным уходом. Он спросил доктора Дж.У. Дилла, который побыл с доктором Говардом во время последней болезни его жены, был ли известен кто-нибудь, кто выжил после того, как ему прострелили мозг. Не зная о плане Боба, доктор сказал ему, что такая травма означает верную смерть.


Доктор Говард рассказал, что Роберт накануне вечером лишил его дара речи о своих намерениях, приняв “почти жизнерадостный вид”: “Он пришел ко мне ночью, обнял меня и сказал: "Наберись сил, ты справишься с этим, ты все пройдешь правильно”. По его словам, он не знал, что утром 11-го Роберт спросил медсестру, лечившую миссис Говард, думает ли она, что его мать когда-нибудь придет в сознание, и что медсестра сказала ему, что она этого не сделает.


Затем он вышел из комнаты, и в следующий раз его видели выходящим из дома и садящимся в свою машину. Кухарка, которую они с отцом наняли, позже сказала, что, глядя в кухонное окно, она увидела, как он воздел руки в молитве, хотя то, что ей показалось молитвой, возможно, заключалось в том, что она держала пистолет наготове. Она услышала выстрел и увидела, как Роберт упал на руль. Она закричала. Доктор Говард и доктор Дилл выбежали к машине и отнесли Боба обратно в дом. Оба были сельскими врачами и знали, что никто не сможет жить с такой травмой, какую получил Боб. Он выстрелил себе над правым ухом, пуля вышла с левой стороны.


Крепкое здоровье Роберта Говарда позволило ему пережить это ужасное ранение почти восемь часов. Он умер около 4:00 пополудни в четверг, 11 июня 1936 года, так и не придя в сознание. Его мать умерла на следующий день, также не приходя в сознание. 14 июня состоялись двойные похороны, мать и сына перевезли в Браунвуд для захоронения.


В комнате Роберта, как сообщается, было найдено двустишие из четырех строк на его пишущей машинке:


Все сбежали, все сделано


Так подними меня на погребальный костер.


Пир окончен


И лампы гаснут.