# Чудеса жизни От Шанхая до Шеппертона Автобиография

Джеймс Грэм Баллард

Чудеса жизни

От Шанхая до Шеппертона Автобиография

Джеймс Грэм Баллард


Для


Фэй, Би и Джим


ЧАСТЬ I


1

Прибытие в Шанхай (1930)


Я родилась в Шанхайской больнице общего профиля 15 ноября 1930 года после трудных родов, которые моя мать, худощавая женщина с узкими бедрами, любила описывать мне в последующие годы, как будто это что-то говорило о большей легкомысленности мира. За ужином она часто рассказывала мне, что моя голова была сильно деформирована во время родов, и я чувствую, что для нее это отчасти объясняло мой своенравный характер подростка и молодого человека (друзья-врачи говорят, что в таких родах нет ничего примечательного). Моя сестра Маргарет, родившаяся в сентябре 1937 года, родила с помощью кесарева сечения, но я никогда не слышала, чтобы моя мать размышляла о его более широком значении.


Мы жили на Амхерст-авеню, 31, в западном пригороде Шанхая, примерно в восьмистах ярдах от границы Международного поселения, но на большей территории, контролируемой шанхайской полицией. Дом все еще стоит и в 1991 году, когда я в последний раз посещал Шанхай, был библиотекой государственного института электроники. Международное поселение с французской концессией почти такого же размера, расположенной вдоль его южной границы, простиралось от набережной Бунд, линии банков, гостиниц и торговых домов, выходящих на реку Вангпу, примерно на пять миль к западу. Почти все универмаги и рестораны города, кинотеатры, радиостанции и ночные клубы находились в районе Интернэшнл Сеттлментмент, но в Шанхае были большие отдаленные районы, где располагались его промышленные предприятия. Пять миллионов китайских жителей имели свободный доступ в Поселение, и большинство людей, которых я видел на его улицах, были китайцами. Я думаю, что там было около пятидесяти тысяч некитайцев – британцев, французов, американцев, немцев, итальянцев, швейцарцев и японцев, а также большое количество белых русских и еврейских беженцев.


Шанхай не был британской колонией, как воображает большинство людей, и ничем не походил на Гонконг и Сингапур, которые я посетил до и после войны и которые казались мне не более чем якорными стоянками канонерских лодок, заправочными базами военно-морского флота, а не оживленными коммерческими центрами, и чрезмерно зависимыми от розового джина и фирменных тостов. Шанхай был одним из крупнейших городов мира, каким он является сейчас, на 90процентов китайским и на 100 процентов американизированным. Причудливые рекламные стенды – почетный караул из пятидесяти китайских горбунов у премьеры фильма Горбун из Нотр-Дама запечатлелся в моей памяти – были частью повседневной реальности города, хотя иногда я задаюсь вопросом, была ли повседневная реальность тем элементом, которого не хватало городу.


С его газетами на всех языках и множеством радиостанций Шанхай задолго до своего времени был медиа-городом, прославленным как восточный Париж и ‘самый порочный город в мире’, хотя ребенком я ничего не знал о тысячах баров и борделей. Неограниченный венчурный капитализм в безвкусном стиле разгуливал по улицам, вдоль которых толпились нищие, демонстрирующие свои язвы. Шанхай был важен с коммерческой и политической точек зрения и в течение многих лет был главной базой Коммунистической партии Китая. В 1920-х годах между коммунистами и Чангом происходили ожесточенные уличные бои Силы Гоминьдана Кай-Ши, за которыми в 1930-х годах последовали частые террористические взрывы, едва слышные, я подозреваю, на фоне музыки бесконечных ночных клубов, сорвиголовных авиашоу и безжалостного зарабатывания денег. Тем временем, каждый день грузовики Шанхайского муниципального совета разъезжали по улицам, собирая сотни тел обездоленных китайцев, которые умерли от голода на тротуарах Шанхая, самого тяжелого в мире. Вечеринки, холера и оспа каким-то образом сосуществовали с восторженными поездками маленького английского мальчика в семейном "Бьюике" к бассейну загородного клуба. Жестокую боль в ушах от зараженной воды смягчили неограниченное количество кока-колы и мороженого, а также обещание шофера остановиться на обратном пути на Амхерст-авеню, чтобы купить последние американские комиксы.


Оглядываясь назад и думая о воспитании моих собственных детей в Шеппертоне, я понимаю, что мне многое нужно было воспринять и переварить. Каждую поездку по Шанхаю, сидя с белой русской няней Верой (предположительно, для защиты от попытки похищения со стороны водителя, хотя я не могу представить, какую часть своего тела эта обидчивая молодая женщина отдала бы ради меня), я видел что-то странное и загадочное, но относился к этому как к нормальному. Я думаю, что это был единственный способ, с помощью которого я мог увидеть яркий, но кровавый калейдоскоп, которым был Шанхай – преуспевающие китайские бизнесмены, остановившиеся на Булькающей колодезной дороге, чтобы насладиться каплей крови, вытекшей из шеи злобного гуся, привязанного к телефонному столбу; молодые китайские гангстеры в американских костюмах, избивающие лавочника; попрошайки, дерущиеся за свои питчи; красивые белые русские барменши, улыбающиеся прохожим (я часто задавался вопросом, какими бы они были в роли моей няни по сравнению с угрюмой Верой, которая держала маленький магазинчик). угрюмая хватка на моем сверхактивном уме).


Тем не менее, Шанхай поразил меня как волшебное место, самогенерирующаяся фантазия, которая оставила мой собственный маленький разум далеко позади. Всегда можно было увидеть что-то странное и неуместное: грандиозный фейерверк в честь открытия нового ночного клуба, в то время как бронированные машины шанхайской полиции врезались в орущую толпу бунтующих заводских рабочих; армия проституток в меховых шубах у Парк-отеля, "ожидающих друзей", как сказала мне Вера. Открытая канализация впадала в вонючую реку Вангпу, и весь город провонял грязью, болезнями и миазмами кулинарного жира от тысяч китайских продавцов продуктов питания. Во Французской концессии огромные трамваи с грохотом мчались сквозь толпу, их колокола звенели. Все было возможно, и все можно было купить и продать. Во многих отношениях это похоже на декорации, но в то время


Я сам в Шанхае в 1934 году .


это было реально, и я думаю, что большая часть моего вымысла была попыткой вызвать это иными средствами, чем память.


В то же время в шанхайской жизни была строго официальная сторона – свадебные приемы во французском клубе, где я был пажом и впервые попробовал сырные канапе, такие отвратительные, что я подумал, что подхватил новую ужасную болезнь. Были скачки на Шанхайском ипподроме, для которых все принарядились, и различные патриотические собрания в британском посольстве на набережной Бунд, ультраофициальные мероприятия, которые включали часы ожидания и почти сводили меня с ума. Мои родители устраивали тщательно оформленные званые ужины, на которых все гости , вероятно, были пьяны и которые обычно заканчивались для меня, когда какой-нибудь веселый коллега моего отца обнаруживал, что я прячусь за диваном, наслаждаясь разговорами, которые я и не надеялся уловить. ‘Эдна, на борту безбилетник...’


Моя мать рассказала мне об одном приеме в начале 1930-х годов, когда меня представили мадам Сунь Ятсен, вдове человека, который сверг маньчжуров и стал первым президентом Китая. Но я думаю, что мои родители, вероятно, предпочитали ее сестру, мадам Чан Кайши, близкого друга Америки и американского крупного бизнеса. Моя мать была тогда симпатичной молодой женщиной за тридцать и популярной фигурой в Загородном клубе. Однажды ее признали самой хорошо одетой женщиной Шанхая, но я не уверен, восприняла ли она это как комплимент или ей действительно понравилось жить в Шанхае (примерно с 1930 по 1948 год). Годы спустя, когда ей было за шестьдесят, она стала ветераном дальнемагистральных авиаперевозок и посетила Сингапур, Бали и Гонконг, но не Шанхай. ‘Это промышленный город", - объяснила она, как будто это закрывало вопрос.


Я подозреваю, что моему отцу, с его страстью к Герберту Уэллсу и верой в современную науку как спасителя человечества, Шанхай понравился гораздо больше. Он всегда просил водителя притормозить, когда мы проезжали важные местные достопримечательности – Институт радия, где будут лечить рак; обширное поместье Хардун в центре Международного поселения, созданное иракским магнатом недвижимости, которому гадалка сказала, что если он когда-нибудь прекратит строительство, то умрет, и который затем продолжил возводить сложные павильоны по всему Шанхаю, многие из которых были сооружениями без дверей или интерьеров. В суматохе движения на набережной Бунд он указал на ‘Двустволку’ Коэна, знаменитого в то время телохранителя китайских военачальников, и я со всем благоговением маленького мальчика уставился на большой американский автомобиль с вооруженными людьми, стоящими на подножках в чикагском стиле. До войны мой отец часто брал меня с собой через реку Вангпу на фабрику своей компании на восточном берегу – я до сих пор помню устрашающий шум прядильных и ткацких цехов, сотни массивных ланкаширских ткацких станков, за каждым из которых наблюдала китайская девочка-подросток, готовая остановить свой станок, если порвется хоть одна нить. Эти крестьянские девочки долгое время были оглохшими от шума, но они были единственной опорой своих семей, и мой отец открыл школу рядом с мельницей, где неграмотные девочки могли научиться читать и писать и иметь некоторую надежду стать офисными клерками.


Это произвело на меня сильное впечатление, и я долго и упорно размышлял, пока мы плыли обратно через реку, паром "Чайна Принтинг" обходил десятки трупов китайцев, чьи обедневшие родственники не могли позволить себе гроб и вместо этого сбрасывали их в сточные воды из водопада Наньтао. Украшенные бумажными цветами, они дрейфовали взад и вперед, пока оживленное речное движение моторизованных сампанов пересекало их регату по прыжкам в воду.


Шанхай был экстравагантным, но жестоким. Даже до японского вторжения в 1937 году в город переселялись сотни тысяч китайских крестьян, лишенных корней. Немногие нашли работу, и никто не занимался благотворительностью. В эпоху, предшествовавшую появлению антибиотиков, были волны эпидемий холеры, тифа и оспы, но каким-то образом мы выжили, отчасти потому, что десять слуг жили в помещении (в помещениях для слуг, вдвое превышающих размеры моего дома в Шеппертоне). Огромное потребление алкоголя, возможно, сыграло профилактическую роль; позже моя мать рассказала мне, что несколько английских служащих моего отца тихо и неуклонно пили в течение всего рабочего дня, а затем и вечером. Несмотря на это, я подхватил амебную дизентерию и провел долгие недели в Шанхайской больнице общего профиля.


В целом, я был хорошо защищен, учитывая опасения похищения. Мой отец был вовлечен в трудовые споры с лидерами коммунистического профсоюза, и моя мать считала, что они угрожали убить его. Я предполагаю, что он достиг с ними какого-то компромисса, но он хранил автоматический пистолет между рубашками в шкафу в спальне, который я со временем нашел. Я часто сидел на кровати моей матери с этим маленьким, но заряженным оружием, отрабатывая приемы стрельбы и направляя его на свое отражение в зеркале в полный рост. Мне повезло, что я не застрелился, и хватило ума не хвастаться перед друзьями в Кафедральной школе.


Лето мы проводили на северном пляжном курорте Циндао, вдали от свирепой жары и вони Шанхая. Мужья остались позади, и молодые жены прекрасно провели время с офицерами Королевского флота, находившимися в отпуске на берегу со своих кораблей. Есть фотография дюжины разодетых жен, каждая из которых сидит в плетеном кресле с загорелым, красиво улыбающимся офицером позади нее. Кто были охотники, а кто трофеи?


Амхерст-авеню была дорогой больших домов в западном стиле, которая тянулась примерно на милю за периметр Международного поселения. С крыши нашего дома мы смотрели на открытую сельскую местность, бесконечную местность рисовых полей, маленьких деревень, каналов и возделанных земель, которая тянулась в направлении того, что позже стало лагерем для интернированных Лунхуа, примерно в пяти милях к югу. Дом представлял собой трехэтажное фахверковое сооружение в стиле биржевых маклеров Суррея. Каждая иностранная национальность в Шанхае строила свои дома в своем собственном стиле – Французы построили проверенные виллы и особняки в стиле ар-деко, немцы - белые будки Баухауза, англичане - их фахверковые фантазии об элегантности гольф-клуба - воплощают отчасти фальшивую ностальгию, которую я осознал десятилетия спустя, когда посетил Беверли-Хиллз. Но все дома, такие как Амхерст-авеню, 31, как правило, имели американский интерьер – чрезмерно просторные кухни, кладовые размером с комнату с гигантскими холодильниками, центральное отопление и двойные стеклопакеты, а также ванную комнату для каждой спальни. Это означало полное физическое уединение. Я никогда не видел своих родителей голыми или в постели вместе, и всегда пользовался ванной и туалетом рядом со своей спальней. Напротив, мои собственные дети разделяли почти все интимные отношения со мной и моей женой, пользовались теми же кранами, мылом и полотенцами и, я надеюсь, с той же откровенностью относились к телу и его слишком человеческим функциям.


Но моим родителям, возможно, было сложнее обеспечить физическую неприкосновенность частной жизни в нашем доме в Шанхае, чем я мог себе представить, будучи мальчиком. Там было десять слуг–китайцев - мальчик № 1 (за тридцать и единственный бегло говорящий по-английски), его помощник Мальчик № 2, Кули № 1, для тяжелой домашней работы, его помощник Кули № 2, повар, две ама (женщины с крепкими кулаками и крошечными забинтованными ступнями, которые никогда не улыбались и не проявляли ни малейших признаков приветливости), садовник, шофер и ночной сторож, который патрулировал подъездную дорожку и сад, пока мы спали. Наконец, была няня-европейка, обычно белая русская молодая женщина, которая жила с нами в главном доме.


Сын повара был мальчиком моего возраста, чье имя моя мать помнила до тех пор, пока ей не перевалило за девяносто. Я отчаянно пытался подружиться с ним, но так и не преуспел. Его не пустили в главный сад, и он отказался следовать за мной, когда я пригласила его полазить со мной по деревьям. Он проводил время в переулке между главным домом и помещениями для прислуги, и его единственной игрушкой была пустая жестянка из-под молока, в которой когда-то было сухое молоко. В его крышке было три отверстия, через которые он бросал маленькие камешки, затем снимал крышку и заглядывал внутрь. Он мог делать это часами, полностью озадачивая меня и бросая вызов моему бесконечно короткому промежутку внимания. Зная, что моя спальня заполнена дорогими британскими и немецкими игрушками (заказываемыми каждый сентябрь в Hamleys в Лондоне), я сделала выбор из машинок, самолетов, свинцовых солдатиков и моделей линкоров и отнесла их ему. Казалось, он был ошеломлен этими странными предметами, поэтому я оставила его исследовать их. Два часа спустя я прокралась обратно и обнаружила его в окружении нетронутых игрушек, он бросал камешки в свою жестянку. Теперь я понимаю, что это, вероятно, была азартная игра. Игрушки были настоящим подарком, но когда я лег спать той ночью, я обнаружил, что все они были возвращены. Я надеюсь, что этот застенчивый и симпатичный китайский мальчик пережил войну, и часто думаю о нем с его жестянкой и маленькими камешками, далеко-далеко в его собственной вселенной.


Такое большое количество прислуги, совершенно типичное для более обеспеченных западных семей, стало возможным благодаря чрезвычайно низкой заработной плате. Мальчик № 1 получал около #163;30 фунтов стерлингов в год (возможно, 1000 фунтов стерлингов по сегодняшним меркам), а кули и амахи - около #163; 10 фунтов стерлингов в год. Они жили без арендной платы, но должны были сами покупать себе еду. Периодически делегация, возглавляемая Мальчиком № 1, подходила к моим маме и папе, когда они потягивали виски с содовой на веранде, и объясняла, что цены на рис снова выросли, и, по-видимому, мой отец соответственно увеличил им зарплату. Даже после японского захвата Международного поселения в декабре 1941 года мой отец нанимал полный комплект прислуги, хотя деловая активность резко упала. После войны он объяснил мне, что слугам некуда было идти и они, вероятно, погибли бы, если бы он их уволил.


Любопытно, что эта человеческая забота шла рука об руку с социальными условностями, которые сегодня кажутся немыслимыми. Мы обращались к слугам ‘Мальчик № 1" или "Кули № 2’ и никогда не называли их настоящими именами. Моя мама могла бы сказать: ‘Мальчик, скажи Кули № 2, чтобы он подметал дорожку ...’ или ‘Нет. Мальчик № 2, включи свет в холле ...’ Я делал то же самое с самого раннего возраста. Мальчик № 1, отвечая моему отцу, говорил: ‘Учитель, я говорю мальчику № 2, купи стейк из филе в компрадоре’ – богатом продуктовом магазине на авеню Жоффр, который снабжал нашу кухню.


Учитывая суровые факты существования на улицах Шанхая, а также голод, наводнения и бесконечную гражданскую войну, опустошившую их деревни, слуги, возможно, были достаточно довольны, осознавая, что тысячи обездоленных китайцев бродят по улицам Шанхая, готовые на все, чтобы найти работу. Каждое утро, когда меня отвозили в школу, я замечал свежие гробы, оставленные на обочине дороги, иногда миниатюрные гробы, украшенные бумажными цветами, в которых лежали дети моего возраста. Тела лежали на улицах центра Шанхая, над ними рыдали китайские крестьянки, на которых не обращали внимания в толпе прохожих. Однажды, когда мой отец привел меня в свой офис на Сычуань-роуд, недалеко от набережной Бунд, китайская семья провела ночь, прижавшись к стальной решетке на верхней ступеньке входной лестницы. Охранники увезли их, оставив у решетки мертвого младенца, жизнь которого оборвалась из-за болезни или сильного холода. На дороге "Бурлящий колодец" нашей машине пришлось остановиться, когда рикша-кули, шедший впереди нас, внезапно остановился, приспустил хлопчатобумажные брюки и наклонился вперед, испражняясь потоком желтой жидкости на обочину, чтобы на него наступили проходящие толпы и пронесли по всему Шанхаю, неся дизентерию или холеру на каждую фабрику, магазин и офис.


Будучи маленьким мальчиком в возрасте 5 или 6 лет, я, должно быть, принимал все это без раздумий, наряду с непосильным трудом кули, разгружающих корабли на набережной Бунд, мужчин средних лет с лопнувшими икроножными венами, которые, покачиваясь и вздыхая под огромными грузами, перекинутыми через их плечи, медленным шагом направлялись к близлежащим годаунам, большим складам китайских торговцев. После этого они садились на корточки с миской риса и капустным листом, которые каким-то образом давали им энергию переносить эти чудовищные нагрузки. На Нанкинской дороге китайские мальчики-попрошайки побежали за нашей машиной и стучали в окна, крича: "Ни мамы, ни папы, ни виски с содовой...’ Подхватили ли они крик, иронически брошенный им в ответ европейцами, которым было все равно?


Когда мне было 6 лет, до японского вторжения в 1937 году, старый нищий сел спиной к стене в начале нашей подъездной аллеи, в том месте, где наша машина остановилась перед поворотом на Амхерст-авеню. Я смотрел на него с заднего сиденья нашего "Бьюика", худого, древнего человека, одетого в лохмотья, недоедавшего всю свою жизнь и теперь испускавшего последний вздох. Он Малодушно погремел жестянкой у прохожих, но никто ему ничего не дал. Через несколько дней он заметно ослабел, и я спросил свою мать, не отнесет ли Кули № 2 старику немного еды. Устав от моих приставаний, она в конце концов сдалась и сказала, что Кули отнесет старику тарелку супа. На следующий день шел снег, и старик был укрыт белым одеялом. Я помню, как говорил себе, что под этим мягким гагачьим пухом ему будет теплее. Он оставался там, под своим одеялом, несколько дней, а затем он ушел.


Сорок лет спустя я спросил свою мать, почему мы не накормили этого старика в конце нашей подъездной аллеи, и она ответила: ‘Если бы мы накормили его, через два часа там было бы пятьдесят нищих’. По-своему она была права. Предприимчивые европейцы принесли Шанхаю огромное процветание, но даже богатство Шанхая не могло прокормить миллионы обездоленных китайцев, согнанных в город войной и голодом. Я все еще думаю о том старике, о человеческом существе, доведенном до такого отчаянного конца в нескольких ярдах от того места, где я спал в теплой спальне, окруженный моими дорогими немецкими игрушками. Но, будучи мальчиком, я легко удовлетворялся небольшим актом доброты, условной тарелкой супа, которая, как я, вероятно, знал в то время, была не более чем фразой из уст моей матери. К тому времени, как мне исполнилось 14, я стал таким же фаталистом в отношении смерти, нищеты и голода, как китайцы. Я знал, что одной добротой можно накормить несколько ртов и не спасти ни одной жизни.


Я сам в возрасте 5 лет в своей школе верховой езды в Шанхае .


Я мало что помню до того, как в возрасте 5 или 6 лет я поступил в младший класс Кафедральной школы для мальчиков. Школа работала на английском языке с программой, ориентированной на экзамены на получение школьного аттестата или их довоенный эквивалент, в которой преобладали занятия по латыни и Священным Писаниям. Преподавателями были англичане, и нас заставляли работать на удивление усердно, учитывая дух ночных клубов и званых ужинов, который правил жизнью родителей. Через день было два часа латыни и много домашней работы. Директором был священник Англиканской церкви по имени преподобный Мэтьюз, садист который был свободен не только со своей тростью, но и с кулаками, жестоко избивая совсем маленьких мальчиков. Я уверен, что сегодня он был бы привлечен к ответственности за жестокое обращение с детьми и нападение. Я чудом избежал его гнева, хотя вскоре догадался почему. Мой отец был председателем известной английской компании, а позже вице-председателем Ассоциации резидентов Великобритании. Я заметил, что преподобный Мэтьюз бил тростью и отвешивал пощечины только мальчикам из более скромного окружения. Одного или двоих избивали и унижали почти ежедневно, и я до сих пор удивляюсь, что родители никогда не жаловались. Как ни странно, все это было частью британской традиции чопорности, которая, как оказалось, не идет ни в какое сравнение с другой жестокой традицией, бусидо, и свирепым насилием, применяемым японскими сержантами к солдатам, находящимся под их командованием.


Когда преподобный Мэтьюз был интернирован, с ним произошли поразительные морские перемены: он снял свой клерикальный воротник и часами загорал в шезлонге и даже стал чем-то вроде дамского угодника, как будто наконец смог сбросить маску, навязанную ему определенным видом английского самообмана.


Я помню великое множество детских праздников вне школы, где каждого ребенка сопровождала няня-беженка, возможность для белых русских и немецких еврейских девочек обменяться сплетнями. Во время школьных каникул мы каждое утро ездили в Загородный клуб, где я часами плавал в бассейне со своими друзьями. Я был сильным пловцом и выиграл маленькую серебряную ложечку за то, что занял первое место на соревнованиях по прыжкам в воду, хотя мне интересно, был ли этот приз вручен мне или моим родителям.


Дома я проводил много времени в одиночестве. Общественная жизнь в довоенном Шанхае была для моей матери профессиональным занятием: она играла в теннис в загородном клубе, бридж с друзьями, ходила по магазинам и обедала в отелях в центре города. По вечерам устраивались званые ужины и посещения ночных клубов. Часто моя мама помогала мне с домашним заданием по латыни, но большую часть дня я проводила одна в большом доме, где слуги-китайцы никогда не смотрели на меня и не разговаривали со мной, в то время как няня читала романы моей матери и включала танцевальную музыку по радиограмме. Иногда я слушал одну из десятков англоязычных радиостанций (мне нравилось звонить с запросами на запись под псевдонимом ‘Эйс’) или играл в шахматы с няней; мой отец учил меня выигрывать, а я учил нянь проигрывать. Я, должно быть, смертельно надоел череде белых русских девушек, и одна из них сказала мне, что звук грома, который поразил меня, был "голосом Бога – он сердится на тебя, Джеймс’. Я помню, как это годами выбивало меня из колеи. По какой-то причине я почти поверил ей.


Время от времени я ходил с мамой или няней в кино, один из огромных театров в стиле ар-деко, которые возвышались над Шанхаем. Первым фильмом, который я посмотрел, была Белоснежка , которая напугала меня до смерти. Злая королева, чистейшая сущность зла, излучаемая зрительным залом, слишком сильно напомнила мне матерей моих друзей, когда они уставали от того, что я переставляю их мебель.


Большинство детских книг, которые я читал, таких как "Арабские ночи", сказки братьев Гримм и "Водяные младенцы", были глубоко волнующими, с иллюстрациями, вдохновленными прерафаэлитами и Бердсли, полными безвоздушных готических интерьеров и освещенных фонарями лесов. Вероятно, они подготовили меня к сюрреалистам. Я читал детские версии "Путешествий Гулливера" и "Робинзона Крузо", которые я любил, особенно Крузо, и я до сих пор слышу шум волн на его пляже. Я обожал американские комиксы, которые продавались повсюду в Шанхае и которые читали все английские мальчики – Бак Роджерс, Флэш Гордон и, позже, Супермен. "Терри и пираты" был моим любимым фильмом об американском пилоте-наемнике на Дальнем Востоке, часть которого происходила в Шанхае, где я жил. Позже я прочитал американские бестселлеры, такие как "Все это" и "Небеса тоже", "Бэббит", "Энтони Эдверсив" и "Унесенные ветром" . Мои родители были подписаны на ряд журналов – Life, Time, the New Yorker, Saturday Evening Post и так далее, и я часами листал их страницы, упиваясь их американским оптимизмом.


Затем были ежегодники the Chums и Boy's Own Paper, агрессивные сборники патриотической отваги. А.А. Милн и серия "Просто Уильям" вместе изображали мифическую Англию среднего класса, родные графства, мир Питера Пэна, гораздо более далекий от реальности, чем Жизнь и Время от реалий американской жизни. Однако, казалось, это было подтверждено британскими врачами, архитекторами, менеджерами и священнослужителями, которых я встретил в Шанхае. Возможно, они ездили на американских автомобилях и имели американские холодильники, но по речи и манерам они были не слишком далеки от врачей и школьных учителей, с которыми я сталкивался в своих книгах.


Все это придало взрослым британцам в Шанхае определенный авторитет, который они полностью утратили несколько лет спустя после потопления линкоров "Репулс" и "Принц Уэльский" и капитуляции Сингапура. Британцы потеряли уважение, которое так и не восстановили, как я обнаружил, когда китайские владельцы магазинов, французские дантисты и водители школьных автобусов-сикхов сделали пренебрежительные замечания о британской власти. Мечта об империи умерла, когда Сингапур сдался без боя, и наши самолеты оказались не ровней высококвалифицированным пилотам Zero. Даже в возрасте 11 или 12 лет я знал, что никакие патриотические кадры кинохроники не смогут снова собрать пазл "Юнион Джек". С тех пор я с легким подозрением относился ко всем взрослым британцам.


Моими самыми близкими друзьями была английская семья Кендалл-Уордс, которая жила в дальнем конце Амхерст-авеню и была счастливым исключением из всех правил жизни англичан-экспатриантов. Во время каникул я приезжал на велосипеде и проводил с ними большую часть дня. Там было три брата, которых я хорошо помню, но именно родители оказали на меня сильное и долговременное влияние. Мистер Кендалл-Уорд был топ-менеджером Шанхайской энергетической компании, но он и его жена были свободными людьми, которые редко общались на социальном уровне с другими жителями Великобритании . Отец был энтузиастом образцовых железных дорог, и на закрытой веранде на втором этаже, в комнате длиной около тридцати футов, был виден обширный пейзаж туннелей, холмов, деревень, озер и железнодорожных линий, расположенных на платформе высотой по пояс, снабженной люками, через которые он появлялся без предупреждения, чтобы произвести некоторые корректировки пути. Как только он заполнил это огромное пространство, он начал обустраивать соседние комнаты рядом с верандой, строя узкие выступы вокруг стен, которые вели миниатюрные железнодорожные пути все глубже в дом.


Миссис Кендалл-Уорд руководила этим дружеским хаосом, приветливая и жизнерадостная, в окружении четырех собак породы эрдельтерьер, кормила грудью новорожденного и расспрашивала меня о последних новостях из центра Шанхая. Она с явным интересом слушала, как я подробно рассказывал ей о новом французском или итальянском военном корабле, пришвартованном у Дамбы. Она бегло говорила с ама по-китайски - неслыханное мастерство, которое поразило меня, - и обращалась к ним по именам. В отличие от жителей Шанхая, она нанимала только женщин-прислугу, примерно шесть или семь ама. По словам моей матери, это был акт благотворительности со стороны семьи Кендалл-Уордс – в противном случае этим старым девам среднего возраста было бы трудно выжить.


Дом Кендалл-Уорд был полной противоположностью Амхерст-авеню, 31, и оказал влияние, которое длилось всю мою жизнь. Моя мать была дружелюбной, но отстраненной со всеми друзьями, которых я приводил домой. Отношения между родителями и детьми были гораздо более формальными в 1930-1940-х годах, и наш дом отражал это, почти соборное пространство с полированными паркетными полами и мебелью из черного дерева. В отличие от них дом Кендалл-Уорд был неопрятным гнездышком, полным лающих собак, ругающихся слов и звука электропил мистера Кендалл-Уорда, режущих фанеру, мы с тремя братьями катались на роликах по комнатам и вообще безудержно бегали. Я знал, что это правильный способ воспитания детей. Внешность ничего не значила, и всех поощряли следовать своим собственным представлениям, какими бы безрассудными они ни были. Миссис Кендалл-Уорд открыто кормила своего ребенка грудью, что делали только китаянки. Если она возила нас по Шанхаю в семейном "Паккарде" и останавливалась, чтобы купить американские комиксы для своих сыновей, она всегда включала комикс для меня, чего, как я заметил, никогда не делала ни моя собственная мать, ни кто-либо из других английских матерей. Ее доброту и добродушие я отчетливо помню семьдесят лет спустя. Я редко бывал несчастлив дома, но я всегда был счастлив в "Кендалл-Уордс", и я думаю, что в то время я осознавал разницу.


2

Японское вторжение (1937)


В 1937 году уличное зрелище, которое так очаровало маленького английского мальчика, было освещено в гораздо более пугающем свете. Возглавляемая своими военными вождями и с молчаливого благословения императора, Япония начала полномасштабное вторжение в Китай. Ее армии захватили все прибрежные города, включая Шанхай, хотя они и не вступили в Международное соглашение. В течение нескольких месяцев шли ожесточенные бои в отдаленных районах города, особенно в пригородах Чапей и Нантао. Безжалостные японские бомбардировки и морские обстрелы со своих военных кораблей на реке Вангпу сравняли с землей большие районы Шанхая. Впервые в истории военных действий было предпринято скоординированное нападение с воздуха, моря и суши на китайские армии Чан Кайши, которые значительно превосходили численностью японцев, но плохо управлялись коррумпированными приспешниками Чана и его жены.


Одна бомба, случайно сброшенная с китайского самолета, попала в парк развлечений "Великий мир" рядом с ипподромом в центре Международного поселения, который был заполнен беженцами из отдаленных районов. Бомба убила тысячу человек, что на тот момент было самым большим числом жертв, когда-либо вызванных одной бомбой. Китайцы оттесняли японцев обратно к реке, пока те не начали сражаться из траншей, которые заполнялись водой во время прилива. Но японцы одержали верх, и армии Чана отступили в обширные внутренние районы Китая. Новой национальной столицей стал Чункинг, расположенный в 900 милях к западу.


Всего в миле от нашего дома на открытой местности шли отчаянные бои. В какой-то момент артиллерийские снаряды с конкурирующих китайских и японских батарей пролетали над нашей крышей, и мои родители закрыли дом и переехали со слугами в сравнительную безопасность арендованного дома во французской концессии.


Любопытно, что в саду дома, в который мы переехали, был осушенный бассейн. Должно быть, это был первый осушенный бассейн, который я увидел, и он показался мне странно значительным, каким-то образом, который я никогда полностью не понимал. Мои родители решили не наполнять бассейн, и он стоял в саду, как таинственное пустое место. Я прогуливался по некошеной траве и смотрел вниз на его покосившееся дно. Я мог слышать взрывы и стрельбу по всему Шанхаю и видеть огромную пелену дыма, которая лежала над городом, но осушенный бассейн оставался в стороне. В последующие годы я видел бы огромное количество осушенных и наполовину осушенных бассейнов, когда британские жители уезжали из Шанхая в Австралию и Канаду, или предполагаемую ‘безопасность’ Гонконга и Сингапура, и все они казались бы такими же загадочными, как тот первый бассейн во французской концессии. Я не подозревал об очевидном символизме того, что британская мощь ослабевает, потому что в то время никто так не думал, а вера в Британскую империю была на ура-патриотическом пике. Вплоть до Перл-Харбора и за его пределами считалось само собой разумеющимся, что отправка нескольких военных кораблей Королевского флота отправит японцев обратно в Токийский залив. Теперь я думаю, что осушенный бассейн олицетворял неизвестное, концепцию, которая не играла никакой роли в моей жизни. Шанхай 1930-х годов был полон экстравагантных фантазий, но эти зрелища были задуманы для рекламы нового отеля или аэропорта, нового универмага, ночного клуба или трассы для собачьих бегов. Не было ничего неизвестного.


Как только китайские армии были выведены, жизнь в Шанхае возобновилась, как будто мало что изменилось. Японцы окружили город, но не предприняли никаких попыток противостоять контингентам британских, французских и американских солдат или помешать их военным кораблям на реке, выходящей к насыпи. Японский крейсер "Идзумо", ветеран Великой войны, стоял на середине течения, но отели, бары и ночные клубы Шанхая были заняты, как всегда.


Разрушив свои деревни и рисовые поля, тысячи обездоленных крестьян из бассейна Янцзы устремились в Шанхай и боролись за вступление в Международное сообщество. Они были жестоко отброшены японскими солдатами и британской полицией. Я видел много китайцев, которые были заколоты штыками и лежали на земле среди своих окровавленных мешков с рисом. Насилие было настолько повсеместным, что мои родители и различные няни никогда не пытались защитить меня от всей происходящей жестокости. Я знал, что японцы способны терять самообладание и бросаться с примкнутыми штыками на толпу, напирающую вокруг них. Позже, когда мне было восемь или девять лет и я начал совершать длительные велосипедные прогулки по Шанхаю, я старался не провоцировать японских солдат. Они всегда махали мне рукой, пропуская через контрольно-пропускные пункты, как это делали европейцы и американцы. Иногда они проверяли наш семейный "Бьюик", но только когда за рулем был шофер.


Я предполагаю, что японское руководство решило, что Шанхай представляет для них большую ценность как процветающий торговый и промышленный центр, и еще не было готово рисковать конфронтацией с западными державами. Большинство моих самых ранних воспоминаний относятся к этому периоду, и жизнь в Шанхае казалась бесконечной чередой вечеринок, пышных свадеб, вечеринок в плавательном клубе, показов фильмов, организованных британским посольством, военных татуировок на ипподроме, глянцевых кинопремьер, и все это под штыками японских солдат, которые охраняли контрольно-пропускные пункты по периметру Поселения.


Как только боевые действия закончились, Соборная школа для мальчиков переехала из крытых помещений Шанхайского собора, недалеко от парка развлечений "Великий мир", и заняла часть Соборной школы для девочек на западной окраине Международного поселения. Теперь я могла ездить в школу на велосипеде, и мне больше не нужно было возить меня в семейной машине с няней, которая постоянно вмешивалась в мои дела. Я начал все дольше и дольше кататься по городу, используя предлог, что навещаю Кендалл-Уордов или других друзей. Мне нравилось кататься на велосипеде по Нанкин-роуд, вдоль которой выстроились крупнейшие универмаги Шанхая, "Искренний" и огромные торговые центры Sun и Sun Sun, лавируя между огромными трамваями с их звенящими колокольчиками, которые прокладывали себе дорогу сквозь рикш и пешеходов.


Куда бы я ни повернулся, жестокий и зловещий мир окружал меня. Шанхай жил прежде всего на улице: нищие, обнажающие свои раны, гангстеры и карманники, умирающие, гремящие своими жалкими консервными банками, китайские леди-драконы в норковых шубах до щиколоток, которые пугали меня своими пристальными взглядами, разносчики, готовящие на сковороде вкусные угощения, которые я никогда не мог купить, потому что у меня никогда не было денег, голодающие крестьянские семьи и тысячи мошенников. Из китайских театров и баров доносилась странная музыка в четверть тона, потрескивали фейерверки во время свадебной вечеринки по радио передавали речи генералиссимуса Чанга, прерываемые рекламой японского пива. Я оценил все это с первого взгляда, тот загрязненный и волнующий воздух, которым я дышал. Если у британских солдат было настроение, они на своих огневых позициях из мешков с песком приглашали меня в свой темный внутренний мир, где они бездельничали, чистя свое снаряжение. Мне понравились эти томми с их странным акцентом, которого я никогда раньше не слышал, и они позволили мне почистить их винтовки и использовать сквозные отверстия, чтобы удалить ржавчину со стволов, а затем подарили мне бронзовый значок кепи в качестве подарка. Они рассказывали удивительно широкие истории о своей службе в Индии и Африке, и Шанхай для них был просто еще одним названием на карте. Я исследовал почти каждый уголок Международного поселения, и мы со школьными друзьями играли в прятки, которые охватывали весь город и могли длиться месяцами. Сейчас меня поражает, что никому из нас не причинили никакого вреда, и я предполагаю, что тысячи агентов китайской полиции в штатском, по сути, следили за нами, предупреждая любого мелкого мошенника, соблазнившегося украсть наши велосипеды или стянуть обувь с наших ног.


На самом деле, самая большая опасность, с которой мы столкнулись, вероятно, исходила от воскресных дневных поездок, которые мы совершали с нашими родителями и их друзьями на недавние поля сражений к югу и западу от Шанхая. Колонны "Бьюиков" и "крайслеров" с шоферами двигались по пострадавшей земле, жены в своих лучших шелковых нарядах. Поля сражений, должно быть, напомнили некоторым пожилым британцам Сомму с ее бесконечной сетью разрушенных траншей, осыпающимися земляными блокпостами и заброшенными деревнями. У наших ног, когда мы выходили из машин, было яркое золото стреляных гильз, отрезки пулеметных патронов, лямки и рюкзаки. Мертвые лошади лежали на обочине дороги, огромные грудные клетки были открыты небу, а в каналах были мертвые китайские солдаты, ноги шевелились, когда течение текло через камыши. Был праздник военных сувениров, но мне никогда не разрешали оставить себе даже штык– многие европейские туристы были убиты, а мальчик в школе потерял руку, когда взорвалась граната. Затем автоколонна отправлялась дальше, увозя всех обратно в безопасное место Международного поселения и к большим бокалам джина в загородном клубе.


Еще одна охота за сокровищами, которую я с нетерпением ожидал, состоялась, когда мы навестили друзей моих родителей в сельской местности к западу от Шанхая. Они устраивали большие званые обеды, после которых детей предоставляли самим себе, пока няни сплетничали, а шоферы полировали их машины. Я ускользал, пролезал через щель в заборе и бежал через два высохших рисовых поля к заброшенному китайскому военному аэродрому. Там был единственный пустой ангар, но на краю летного поля, забытый в высокой траве, лежал остов китайского истребителя. Мне удавалось забраться в кабину пилота и сидеть на низком металлическом сиденье, окруженном грязными приборами управления. Это был волшебный опыт, более захватывающий, чем любая поездка на ярмарке развлечений, не потому, что я мог представить звуки битвы, пулеметную очередь и мчащийся воздух, а потому, что я был наедине с этим поврежденным, но таинственным кораблем, нетронутой мечтой о полете. Я посещал его три или четыре раза, всякий раз, когда там была вечеринка за ланчем, и если кто-нибудь из взрослых видел, как я проскальзываю через забор, я говорил, что ищу потерянного воздушного змея, которым в некотором смысле и был. Во время моего последнего визита, когда я вышел на летное поле, несколько японских солдат осматривали ангар и приказали мне убираться. Годы спустя на этом маленьком летном поле разместился международный аэропорт Шанхая. В 1991 году, когда я спускался по трапу аэробуса, доставившего меня в Шанхай из Гонконга, я почти ощущал присутствие маленького мальчика, все еще сидящего в своем китайском истребителе, не подозревающего о пролетевших мимо годах.


Моя сестра Маргарет (ныне Маргарет Ричардсон, до недавнего времени директор музея Соун) родилась в 1937 году, но семилетняя разница между нами означала, что она так и не стала подругой детства. Когда мне было 10, она была еще совсем малышкой. Я был занят своим исследованием Международного урегулирования и моими длительными, но безуспешными попытками подружиться с японскими солдатами, которые охраняли контрольно-пропускные пункты в городе. В японском был оттенок меланхолии, на который я отреагировал, хотя сам я никогда не был печален. У меня был природный оптимизм, который я утратил только по прибытии в Англию, и я, вероятно, был гиперактивен, выражаясь современным жаргоном. Я всегда был в пути, играл ли я в свои напряженные частные игры со своими образцовыми солдатиками, водил мальчиков Кендалл-Уорд в экспедицию на обнаруженную мной разрушенную фабрику или исследовал какой-нибудь неизвестный уголок шанхайского пригорода.


Наиболее заметными особенностями плоского ландшафта за Амхерст-авеню были семейные курганы, возведенные на подпорных стенах рисовых полей. Уровень грунтовых вод находился всего в трех футах ниже поверхности земли, и никто из жителей деревни не хоронил своих умерших под землей (однажды я прошел через этап рытья колодцев, вырыл полдюжины колодцев на клумбах в нашем саду, пока садовник не запротестовал). Курганы могли быть высотой от шести до десяти футов, пирамиды из гробов, покрытых почвой, которую смыли бы проливные дожди . Если бы за гробами не ухаживали регулярно, они вышли бы на дневной свет.


На краю заброшенного рисового поля в трехстах ярдах от нашего дома был курган. Однажды, возвращаясь из школы, я сделал небольшой крюк к насыпи, взобрался на гниющую пирамиду и заглянул в один из гробов без крышек. Скелет забытого рисовода лежал на том, что казалось шелковым матрасом – почва вокруг него была бесконечно промыта дождями. Годы спустя, будучи студентом-медиком Кембриджа, я спал в своей комнате в колледже со своим анатомическим скелетом в похожем на гроб сосновом ящике под моей кроватью. Мне сказали, что скромный рост скелета не означает, что он принадлежал ребенку – большинство анатомических скелетов принадлежали крестьянам юго-Восточной Азии.


Несмотря на мои героические велосипедные поездки, моя изоляция от китайской жизни была почти полной. Я прожил в Шанхае пятнадцать лет и не выучил ни слова по-китайски. Хотя у моего отца была многочисленная китайская рабочая сила и одно время он брал уроки китайского языка, он никогда не произносил ни слова по-китайски ни с кем из наших слуг. Я никогда не пробовал китайской кухни, ни дома, ни во время многочисленных посещений отелей и ресторанов с родителями и их друзьями. Мы ели ростбиф и жареную баранину, американские вафли с сиропом, мороженое с мороженым. Мое первое китайское блюдо было в Англии после войны. Сегодня британские и европейские мигранты из стран третьего мира благодаря телевидению научились интересоваться местной историей и культурой – ее кухней, архитектурой, фольклором и обычаями. В Шанхае 1930-х годов этого не было, отчасти потому, что в Шанхае было так мало той истории и культуры, а отчасти из-за замкнутости китайцев.


И, возможно, в конце концов, слишком мало было скрыто в Шанхае. Даже будучи 10-летним ребенком, который не знал ничего другого, крайняя нищета китайцев, смерти, болезни и сироты, оставленные голодать в подворотнях, выбили меня из колеи, как, должно быть, выбили из колеи моих родителей. Я предполагаю, что оба эмоционально дистанцировались от того, что увидели на улицах Шанхая. Было много иностранных благотворительных организаций, которые они активно поддерживали, но они, вероятно, знали, что даже самые сочувствующие жители Запада мало что могли сделать для миллионов обездоленных китайцев. Моя мать повсюду путешествовала на своей машине с водителем и, вполне возможно, видела меньше нищеты, чем ее вечно ездящий на велосипеде сын. Было также огромное количество обездоленных европейских беженцев – белых русских, немецких и восточноевропейских евреев, спасающихся от нацистской угрозы, английских эмигрантов, которым не повезло, политических беженцев со всего мира, которым не нужны были визы для въезда в Шанхай. Пока тысячи баров и ночных клубов поднимали тосты за грядущие еще лучшие годы, а танцоры продолжали танцевать, я ездил на велосипеде вверх и вниз по авеню Фош и Булькающей Уэлл-роуд, всегда в поисках чего-то нового и редко разочаровывался.


В Шанхае фантастическое, которое для большинства людей находится в их головах, окружало меня повсюду, и теперь я думаю, что моим главным усилием в детстве было найти реальное во всей этой выдумке. В некотором смысле я продолжал делать это, когда приехал в Англию после войны, мир, который был почти слишком реален. Как писатель, я относился к Англии так, как будто это странный вымысел, и моей задачей было выявить правду, точно так же, как это делал я в детстве, сталкиваясь с почетной охраной горбунов и храмами без дверей.


Тем временем меня ждало множество угощений: детские вечеринки с фокусниками и акробатами; гимнастическая карусель в школе верховой езды, где я притворялась, что управляю своей послушной лошадью по кругу в форме восьмерки, все, что помнил зверь; премьера Волшебник страны Оз, на который собралась вся школа; Субботнее мороженое в шоколадной лавке, веселый бедлам маленьких мальчиков, мам и измученных нянь; американские гонщики-ады на ипподроме, врезающиеся на своих машинах в горящие стены; посещение китайского театра в Старом городе, кошмар с оглушительными гонгами и гримасничающими масками; поездка на стадион "Джай алай" с его свирепыми китайскими игроками и филиппинскими игроками с огромными ракетками, которые, казалось, разгоняют мяч на скорость стрельбы из винтовки (самая быстрая игра с мячом в мире, сказал мой отец, что значительно произвел на меня впечатление, как и все, что было самым быстрым, высоким, надземным и глубоководным); погоня за грузовиками, которые перевозили всегда дружелюбных морских пехотинцев США, подбадривали меня до тех пор, пока мое переднее колесо не застряло на трамвайной линии, и я не врезался сломя голову в толпу китайских покупателей у "Искреннего"; и регулярные поездки посмотреть, как Идзумо пришвартовываются у набережной Вайоминг. И все же, несмотря на все эти волнения, я все же поймал себя на том, что думаю, по крайней мере, на несколько мгновений, о китайских детях-попрошайках на пепельницах возле химического завода на авеню Жоффр, собирающих в самую холодную погоду самые маленькие комочки кокаина. Меня беспокоила пропасть между их жизнями и моей, но, казалось, не было способа преодолеть ее.


Этот разрыв и сам Шанхай закроются раньше, чем я мог предположить.


3

Война в Европе (1939)


В сентябре 1939 года началась европейская война, которая быстро докатилась по всему миру до Шанхая. Внешне наша жизнь продолжалась по-прежнему, но вскоре в моем классе в школе образовались пустые места, поскольку семьи все распродали и уехали в Гонконг и Сингапур. Мой отец проводил много времени, слушая коротковолновые радиопередачи из Англии, которые приносили новости о потоплении HMS Hood и охоте на Бисмарк, а затем о Дюнкерке и битве за Британию. Занятия в школе часто прерывались, чтобы мы могли посетить один из кинотеатров для показа британской кинохроники, захватывающих зрелищ, на которых были показаны линкоры в очереди впереди и "Спитфайры", сбивающие "Хейнкели" над Лондоном. В Загородном клубе проводились акции по сбору средств, и я помню гордое объявление о том, что британские резиденты в Шанхае профинансировали свой первый "Спитфайр". Со всех сторон велась постоянная патриотическая деятельность. Немецкие и итальянские общины организовали свои собственные пропагандистские кампании, и свастика развевалась на флагштоках немецкой школы и немецкой радиостанции, которые выпускали постоянный поток пронацистских программ.


Кинохроника вскоре стала доминирующим оружием в этой информационной войне, многие из них демонстрировались ночью на стенах зданий, за ними наблюдали огромные толпы проходящих пешеходов. Я думаю, что я видел европейскую войну как войну кинохроники, происходящую только на серебряном квадрате над моей головой, ее визуальные условности определялись ресурсами и ограничениями военного оператора, как я бы сейчас выразился, хотя даже мои глаза 10-летнего ребенка могли ощутить разницу между подлинной кинохроникой и той, что была снята на маневрах. Реальное, будь то война или мир, было чем-то, что вы видели снятым в кинохронике, и я хотел, чтобы был заснят весь Шанхай.


Теперь взрослые англичане начали говорить о ‘доме’, розово-розовом взгляде на Англию, который, казалось, состоял из лондонского Вест-энда, Шафтсбери-авеню и Трока, сверкающего блеска первых ночей и танцев до рассвета, перекрываемого уютным миром рыночных городков и соломенных крыш Беверли Николс. Убедили ли мои родители и их друзья самих себя, или они поддерживали свой моральный дух? Они играли в крикет в загородном клубе, обычно после слишком большого количества джина, и заказывали пунш, но они ездили на американских автомобилях и охлаждали свой вермут в американских холодильниках. Они говорили об уходе на пенсию, но не в Котсуолдс, а в Южную Африку, с ее изобилием дешевой прислуги. Я думаю, что, несмотря на них самих, Шанхай сделал их интернационализированными, и их представления об Англии без трусости / кавалькады были ностальгическим народным воспоминанием (когда мы прибыли в Англию в 1946 году, некоторые из нас были приняты за американцев, и не из-за нашего акцента).


Это, вероятно, объясняет, почему многие британские резиденты остались в Шанхае, хотя было ясно, что война против Японии неизбежна. Существовало также твердое убеждение, в значительной степени расистское, что, хотя японцы легко разгромили китайские армии, они не смогут противостоять Королевскому флоту и Королевским военно-воздушным силам. Японские пилоты летали на плохоньких самолетах и, как гласит народная мудрость, имели печально известное плохое зрение. Но в глазах британцев было затуманенное видение, странный самообман, учитывая, что мои родители и их друзья видели безжалостную храбрость японских солдат и мастерство их пилотов из первых рук с 1937 года.


Во многих отношениях жизнь в Шанхае вселяла в жителей Европы своего рода бессознательный оптимизм. Живя в центре неограниченного предпринимательского капитализма, каждый верил, что возможно все. В крайнем случае, деньги могли бы откупиться от любой опасности. Огромный мегаполис, где я родился, вырос немногим более чем за тридцать лет на низменных болотах (выбранных маньчжурскими правителями в знак своего презрения) и привлекал ошеломленных посетителей со всего мира, от Джорджа Бернарда Шоу до Одена и Ишервуда.


Также существовала приятная атмосфера терпимости к тому, что сейчас кажется невероятно тяжелым употреблением алкоголя. Когда я упомянул о "ланче с двумя мартини" в разговоре с мамой в то время, когда писал "Империю солнца" , она возразила: ‘Пять мартини…’ Будучи маленьким мальчиком, я считал само собой разумеющимся, что напитки подавались в любое время, а буфетные шкафы напоминали средних размеров торговую точку с полками, уставленными бутылками из-под джина и виски. Многие из людей, которых знали мои родители, оставались слегка пьяными весь день, и я помню семейного дантиста, от которого изо рта всегда пахло чем-то более сильным, чем ополаскиватель для рта. Но это было обычным явлением на Дальнем Востоке, отчасти социальной условностью, добавлением вина к еде к любой другой человеческой деятельности, а отчасти реакцией на жизнь в городе без музея или галереи, и где дома на близлежащих улицах были на тридцать лет моложе жителей. Я спросила свою мать о наркотиках, и она настаивала, что никто из ее окружения их не принимал, хотя она знала людей, страдающих морфиновой зависимостью. Но бридж, алкоголь и супружеская измена - это цемент, скрепляющий общества, а слишком большое количество успокоительных препаратов привело бы к закрытию значительной части Шанхая. В Англии 1960-х годов мои родители были воздержанными алкоголиками, выпивали виски с содовой перед ужином и один бокал вина, в то время как я выпивал полбутылки скотча в день. Моя мать редко болела и дожила до 93 лет.


Мои самые ранние детские работы начались в конце 1930-х годов, возможно, как реакция на растущее напряжение, которое я ощущал среди окружающих меня взрослых. Начало войны в Европе и, позже, падение Франции отвлекли моих родителей и заставили их меньше интересоваться тем, что я делал. Моя трехлетняя сестра безмерно раздражала меня, и я пытался придумать целые дни, когда бы я ее ни разу не видел. Завтрак всегда был проблемой: школа решала, когда я сяду за манго и яичницу-болтунью, и мне приходилось терпеть болтовню моей сестры через стол. Руководствуясь логикой маленького мальчика, я воспользовался столярной мастерской мистера Кендалл-Уорда, чтобы соорудить большую фанерную ширму, которую установил в центре обеденного стола. Я оснастил его глазком, через который я мог свирепо наблюдать за моей изумленной сестрой, и миниатюрной крышкой люка, которую я щелчком закрывал, когда она замечала мой пристальный взгляд. Удивительно, но мои родители восприняли все это с добрым юмором, но они подвели черту, когда я присоединился к ним за обедом с друзьями и приехал, притащив свой огромный экран, который я убедил мальчика № 2 установить на стол.


Но, очевидно, мне нужно было побыть одному. Я всегда был увлеченным рассказчиком и наслаждался школьными сочинениями, когда был свободный выбор и я мог описать какое-нибудь важное событие, реальное или воображаемое. В Кафедральной школе стандартным наказанием за небольшие нарушения были ‘строчки’, которые включали в себя переписывание определенного количества страниц из достойной книги, которую мы изучали. Таким образом, это было бы ‘Максимум, пять страниц; Баллард, восемь страниц’, значительная рутинная работа в дополнение к обычной домашней работе. Текст обычно выбирался одним из викторианских писателей из школьной библиотеки – Г.А. Хенти, Диккенс (мы читали Повесть о двух городах, которую я ненавидел за ее глубокую мрачность) или Чарльз Кингсли. Однажды вечером дома, старательно переписывая бесконечные абзацы из книги Кингсли "На запад, Хо! , рассказ об испанском майне, мне пришло в голову, что я мог бы справиться гораздо быстрее, если бы сам придумал историю и текст. Поэтому я написал дерзкую пиратскую историю. Как и все мальчики, я считал само собой разумеющимся, что учителя никогда не читают наши реплики, но на следующий день после сдачи моих штрафных листов преподобный Мэтьюз строго указал на меня перед классом Священного Писания и сказал: ‘В следующий раз, Баллард, не копируй свои реплики из какого-нибудь дрянного романа ...’ Это был мой первый отзыв и своего рода признание, которое подстегнуло меня к новым усилиям для собственного развлечения. Это, возможно, перевело мой вымысел в подрывной режим.


Вечеринки в бридж, казалось, происходили непрерывно на Амхерст-авеню, 31, с участием двух четверых подруг моей матери. Я сидел на лестнице, внимательно прислушиваясь к потоку ставок – ‘Одна бубна, две червы, три без козырей, удвоение ...’ – совершенно сбитый с толку очевидным отсутствием какой-либо логики в последовательностях. В конце концов, в возрасте 10 лет или около того, я заставил свою мать объяснить мне правила контрактного бриджа, включая несколько условностей, которые были кодом в коде. Я был так взволнован постижением тайны бриджа, что решил написать "книгу", объясняющую игру любому, кто был так же сбит с толку, как и я. Я заполнил примерно половину тетради, снабдив ее диаграммами в утвержденном стиле, и я отчетливо помню, что там был даже раздел о ‘психических торгах’, не имеющий ничего общего с экстрасенсорикой, но являющийся разновидностью блефа. Я не играл в бридж пятьдесят лет, но этот небольшой пояснительный текст вполне мог бы дать мне, как писателю, вкус к расшифровке тайн.


Летние каникулы в Цинтао подошли к концу, но у меня до сих пор сохранились яркие воспоминания о красивом пляжном курорте в стиле Ривьеры. Циндао был немецкой военно-морской базой в начале Первой мировой войны, и в маленькой бухте недалеко от нашего отеля были гниющие корпуса двух немецких подводных лодок, лежащие носами на песке, как ржавеющие динозавры. Немцы построили в скалах огромную сеть фортов, и они были популярной туристической достопримечательностью. Мы с мамой присоединились к одной туристической группе, и нас провели по темным, похожим на собор сводам. Огромные подъемники поднимали тяжелые орудия на платформы для стрельбы, и сквозь сумрак влажного бетона я мог видеть верхние галереи, которые уступали место другим галереям и наблюдательным постам и позже напомнили мне о тюрьмах Пиранези . Королевский флот бомбардировал форты перед взятием Цинтао, и китайские гиды очень гордились кровавыми отпечатками рук, которые, как они утверждали, принадлежали немецким артиллеристам, обезумевшим от британской бомбардировки.


Мои воспоминания о Цинтао чрезвычайно приятны, но моя мать часто рассказывала мне, что, когда я был ребенком (летом 1931 или 1932 года), ама, толкавшая мою коляску, оступилась на травянистом склоне над утесами и потеряла управление коляской. Она помчалась вниз по склону к краю утеса, где случайный посетитель из Великобритании выбежал вперед и поймал коляску, прежде чем она упала с края. Предположительно, он сообщил об этом моей матери в ее отель, хотя она так и не объяснила мне, почему китаянка средних лет, ковыляющая на забинтованных ногах, должна была ему поручили большую детскую коляску и велели пройтись по краю обрыва. Хичкок упивался бы этой сценой, но я думаю, что есть более простое объяснение. Родители в 1930-х годах, как сейчас кажется, смотрели на своих детей удивительно отстраненно, чье благополучие, если они могли себе это позволить, было возложено на слуг, невзирая на опасности. Мои родители родились в первом десятилетии 20 века, задолго до появления антибиотиков и заботы общественного здравоохранения о продуктах питания, обогащенных витаминами, чистом воздухе и воде. Детство для семей с любым достатком было азартной игрой с болезнями и ранней смертью. Все это обесценивало весь опыт детства и подчеркивало важность того, чтобы быть взрослым, что само по себе является достижением. Дети были придатком к родителям, чем-то средним между слугами и послушным лабрадором, и никогда не рассматривались как важный показатель здоровья семьи или центр ее жизни. Моя мать утверждала, что не знала о моих опасных велосипедных поездках по Шанхаю, но многие ее друзья узнавали меня и махали из своих машин. Возможно, они тоже считали, что об этом едва ли стоит упоминать. И, возможно, моя мама сделала мне комплимент, когда описала, как мне удалось выжить на краю обрыва.


4

Мои родители


Джеймс Баллард, р. 1902, ум. в 1967


Мой отец, Джеймс Баллард, родился в 1902 году и вырос в Блэкберне, Ланкашир. Я никогда не встречался ни с одним из его родителей, которые умерли в 1930-х годах. Мой отец редко рассказывал о своем детстве, и я думаю, что ко времени Второй мировой войны он отделился от своего прошлого в Блэкберне, видя в нем часть истощенной Англии, которую он был рад покинуть в 1929 году. Он стал много путешествовавшим бизнесменом, пожизненным поклонником научного мировоззрения и энтузиастом всего американского.


Но он оставался ланкаширцем до конца, любя трипа, Блэкпула и ланкаширских комиков. Моя мать Эдна описывала его собственную мать как очень теплую и материнскую, и это, возможно, придало ему уверенности, чтобы уехать из Англии и посмотреть мир. У меня сложилось впечатление, что семейная жизнь была благополучной и счастливой, но однажды он сказал мне, что у него были ожесточенные споры со своим отцом, когда он окончил среднюю школу Блэкберна и


Мой отец, Джеймс Баллард, в Шанхае в 1946 году .


решил работать ради получения ученой степени, а не заниматься семейным бизнесом по пошиву тканей. Он верил в силу науки для создания лучшего мира и гордился своей первоклассной степенью с отличием Лондонского университета. Он всегда был оптимистичен и уверен в себе, был великим танцором бальных танцев и даже выиграл приз на конкурсе, проходившем в бальном зале Блэкпул Тауэр.


Большинство его воспоминаний о Ланкашире до и после Первой мировой войны казались довольно мрачными, и он качал головой, описывая ужасающую нищету. Когда он ел яблоко, когда заканчивал школу, за ним часто следовали мальчишки из рабочего класса, пристававшие к нему с упреками. Он был сильным игроком в бильярд и бридж, интересовался винами и европейской кухней. В Шанхае он был почти единственным из моих знакомых, кто интересовался китайской историей и обычаями. Он рассказал мне, что однажды пел соло на высоких частотах в Манчестерском соборе. У меня сложилось впечатление, что он был популярной и общительной фигурой в "Блэкберне", а позже в Шанхае, чего он, будучи интровертом, добился усилием воли.


Мой отец присоединился к Ассоциации печатников ситца, текстильному комбинату, который тогда был ICI хлопкового мира, в середине 1920-х годов. Он получил ученую степень по химии, науке, которая изменила процесс печати и отделки текстиля, и он часто с энтузиазмом рассказывал мне о блестящей работе великих немецких химиков в области производства красителей. К 1920-м годам CPA обнаружила, что ланкаширский хлопок больше не может конкурировать на мировых рынках с хлопчатобумажными товарами местного производства, в частности с продукцией японских фабрик в Шанхае, которые доминировали на огромном китайском рынке. CPA открыла в городе зарубежный филиал, и в 1929 году моего отца послали руководить там ее деятельностью - компанией China Printing and Finishing Company.


После войны он остался в Шанхае и присутствовал, когда китайские коммунисты во главе с Мао Цзэдуном захватили город в 1949 году. Под руководством китайцев он продолжал руководить типографией в Китае, но когда головной офис CPA в Манчестере отказался перечислять какие-либо дополнительные средства, моего отца отдали под суд. Он сказал мне, что смог процитировать множество отрывков из Маркса и Энгельса в свою защиту и произвел такое впечатление на судей-крестьян-коммунистов, что они сняли с него обвинения. В 1950 году, после долгого путешествия по Китаю, он добрался до Кантона и переправился в Гонконг.


По возвращении в Англию он оставил CPA и стал консультантом, специализирующимся на фармацевтическом текстиле. Он уехал с моей матерью в Нью-Форест и умер от рака в 1967 году.


Эдна Баллард, р. 1905, ум. 1999


Моя мать родилась в Вест-Бромвиче, недалеко от Бирмингема, в 1905 году и умерла в возрасте 93 лет в Клейгейте, графство Суррей, в 1999 году. Ее родители, Арчибальд и Сара Джонстоун, всю жизнь преподавали музыку. В течение года, что я жил с ними, после того, как мои мать и сестра вернулись в Шанхай в 1947 году, два тренировочных пианино работали весь день, так как череда учеников приходила и уходила. Когда я впервые встретил их в начале 1946 года, после приземления в Саутгемптоне, им обоим было под шестьдесят, и они казались живыми реликвиями викторианского мира. С их жесткими, нетерпимыми умами они никогда не расслаблялись, ненавидя послевоенное лейбористское правительство, не интересуясь моей сестрой или мной самим и едва интересуясь моей матерью и ее военным временем


Моя мать, Эдна Баллард, в Шанхае в 1936 году .


опыт в японском лагере. Жизнь была для них чрезвычайно тесной, они жили в большом трехэтажном доме, где в комнатах всегда было темно, они были заставлены тяжелой, неудобной мебелью и межкомнатными дверями с витражными панелями. Действовало нормирование питания, но, казалось, все было нормировано: воздух, которым мы дышали, надежда на лучший мир и краткие проблески солнца. Еще мальчиком я удивлялся, как моей матери и ее сестре, обеим живым и волевым женщинам, удалось расцвести, будучи девочками-подростками.


Однако позже моя мать рассказала мне, что ее отец в молодости был чем-то вроде бунтаря, а до женитьбы шокировал свою семью, бросив музыкальное образование и создав группу, которая играла на танцах и свадьбах. Я встретил его в худшее время, когда Англия была истощена войной. В районе Бирмингема были сильные бомбардировки, и я подозреваю, что они считали годы, проведенные моей матерью в Лунхуа, праздником по сравнению с ними. Война сделала их подлыми, как сделала подлыми многих англичан. Я думаю, они не доверяли мне с первого взгляда. Когда моя бабушка, маленькая и неблагодарная женщина, впервые показала мне единственную ванную комнату в этом большом мрачном доме, я навсегда запятнала свою тетрадь вопросом: ‘Это моя ванная?’


После ее смерти мой дедушка пережил замечательную трансформацию, которая, похоже, началась, когда он уходил с похорон. Он немедленно продал дом и его мебель и отправился с двумя чемоданами на южное побережье Англии, где жил в нескольких отелях, полностью самодостаточных, переезжая, если ему не нравились меню и удобства. Он жил в отеле в Борнмуте, когда умер в 97 лет. В последние годы жизни он иногда терял сознание в супермаркетах и лавках. Одна управляющая, полагая, что он мертв, позвонила моей матери с печальной новостью и была потрясена до глубины души, когда мой дедушка, у которого успокоилось сердце, внезапно поднял голову и заговорил с ней.


Моя мать редко рассказывала о своей жизни в Вест-Бромвиче или о большой семье, частью которой были Джонстоуны. Она никогда не давала мне понять, была ли она счастлива или несчастлива. Единственное, что она когда-либо рассказывала мне о своих школьных годах, это то, что будущая киноактриса Мадлен Кэрролл училась в том же классе в Вест-Бромвичской средней школе для девочек. Некоторое время она работала учительницей в начальной школе в Вест-Бромвиче и была потрясена ужасающей бедностью многих детей.


Она и мой отец встретились в отеле для отдыха в Озерном крае, одном из гидроузлов, которые были очень популярны среди молодежи в 1920-х годах. После их женитьбы, в конце 1920-х годов, когда мой отец вступил в Ассоциацию печатников ситца, они недолго жили в арендованном доме в районе Манчестера, а в 1929 году отплыли в Шанхай.


Мои родители никогда не говорили о причинах своего отъезда из Англии, а мне никогда не приходило в голову спросить их. Независимо от того, осознавали они полностью, с чем столкнулись, или нет, они шли на огромный риск, не в последнюю очередь для своего здоровья в отдаленной, пораженной нищетой стране задолго до эры антибиотиков. Холера, оспа и тиф были широко распространены в Шанхае. Водопроводная вода была недостаточно безопасной для питья – нашу питьевую воду кипятили, а затем хранили в холодильнике в старых бутылках из-под джина, – но всю посуду мыли водой прямо из-под крана. Мы с сестрой подхватили амебную дизентерию и были тяжело болен. Шанхай был большим и жестоким городом преступных банд и кровожадных политических группировок. Моей матерью была 25-летняя женщина, недавно вышедшая замуж, которая никогда не выезжала за пределы Англии, за исключением свадебного путешествия в Париж. До Шанхая было пять недель пути на пароходе P & O. Авиасообщения не было, и единственная прямая связь с Англией была по кабелю. Я полагаю, что мой отец, всегда решительный и оптимистичный, убедил мою мать, что Англии потребуются годы, чтобы выбраться из рецессии, и что на другом конце света их ждут гораздо более интересные возможности.


5

Нападение на Перл-Харбор (1941)


Нападение японской авиации на Перл-Харбор, американскую военно-морскую базу близ Гонолулу, произошло утром в воскресенье, 7 декабря 1941 года, и привело Японию и Америку к тому, что теперь стало мировой войной. В Шанхае, по другую сторону Международной линии отсчета времени, уже был понедельник, 8 декабря, и я лежал в постели и читал Библию. Это было не по религиозным соображениям – мои родители были убежденными агностиками. Но священное Писание было моим лучшим предметом, возможно, потому, что я реагировал на сильные истории из Ветхого Завета, которые я читал в школьных версиях. Во всяком случае, я до сих пор помню презрительный тон, которым преподобный Мэтьюз объявил победителя библейского конкурса. ‘Первый и самый большой язычник в классе - Баллард’. Без сомнения, любимая фраза школьного учителя, но я ею очень гордился. Я помню, как говорил всем, что я не только атеист, но и собираюсь вступить в Коммунистическую партию. Я восхищался любым, кто мог выбить людей из колеи, и организаторы коммунистического труда, безусловно, выбили из колеи моего отца.


Я готовился к экзаменам в рождественском семестре, и в тот день должен был состояться тест по Священным Писаниям. Затем я услышал звук, похожий на звук танков и военной техники, движущихся по Амхерст-авеню, и мой отец ворвался в мою спальню. Он дико озирался по сторонам, как будто никогда раньше не видел моей комнаты. Он приказал мне одеться и сказал, что Япония объявила войну. ‘Но мне нужно идти в школу", - запротестовала я. ‘Экзамены начинаются сегодня’. Затем он произнес самые замечательные слова, которые школьник когда-либо может услышать. ‘Больше не будет ни школы, ни экзаменов’.


Я воспринял все это спокойно, но мой отец был явно выбит из колеи. Он метался по дому, крича на слуг и на мою мать. Я предполагаю, что он услышал по местным радиостанциям, что японские войска входят в Международное поселение. Они быстро захватили контроль, и их военно-морские подразделения на реке Вангпу потопили британскую канонерскую лодку ее величества Petrel , экипаж которой оказал ожесточенное сопротивление. Позже японские офицеры посетили выживших раненых в госпитале и, из уважения к их мужеству, поклонились им в лучших традициях бусидо. Американская канонерская лодка, USSУэйк был захвачен без единого выстрела – почти вся команда была на берегу, спала со своими подружками в отелях в центре Шанхая.


Французская концессия уже находилась под контролем правительства Виши, и японская армия захватила все ключевые объекты в пределах Поселения. В тот день их Кэмпэйтай (японское гестапо) арестовало несколько сотен британских и американских гражданских лиц, которые были первыми интернированными гражданами союзников. По счастливой случайности моего отца среди них не было, и мы оставались в нашем доме до марта 1943 года. С заключенными вскоре после нападения на Перл-Харбор обращались жестоко, но в Шанхае, к счастью, находилось большое количество граждан Швейцарии и Швеции, и их присутствие, возможно, сдерживало японцев, хотя было много жестоких арестов и убийств.


С этого момента старый Шанхай перестал существовать. Больше не было вечеринок или кинопремьер, больше не было походов в универмаги и бассейн. Загородный клуб превратился в клуб японских офицеров – моя мать с большим возмущением рассказала мне, что они поставили своих лошадей на корты для игры в сквош. Японская армия настойчиво навязывала свое присутствие по всему поселению, и уличные казни китайцев были обычным делом. Все иностранные машины были конфискованы, а мой отец купил велосипед, чтобы проехать пять миль до своего офиса.


Китайская полиграфическая и отделочная компания все еще функционировала, предположительно как полезный источник дохода для японцев. В офисе было два японских руководителя – один из них был архитектором – и я думаю, что у моего отца были с ними разумные отношения, хотя он, вероятно, был вынужден уволить персонал. Однажды, когда я был с ним в его офисе, он повел меня на прогулку по Кафедральным галереям неподалеку. В конце концов к нам присоединился белый русский средних лет, и мой отец вручил ему немного денег. Он горячо поблагодарил моего отца и ускользнул . Поскольку фирмы и фабрики закрывались, работу, должно быть, было трудно найти. Русский казался отчаянно бедным, и мой отец как ни в чем не бывало сказал мне, что рубашка и воротничок под его галстуком и жилетом представляли собой крошечный слюнявчик, сшитый из тряпок, которые он каждый день стирал в реке.


Общественная жизнь в британском сообществе подошла к концу вместе с вечеринками моей матери по бриджу и теннису. За исключением шофера, которого снова наняли после войны, мы наняли такое же количество прислуги, включая последнюю в ряду русских нянь, и они оставались с нами до тех пор, пока за несколько дней до нас не были интернированы.


Мои родители часами слушали коротковолновые радиопередачи из Великобритании и Америки. Падение Сингапура и потопление британских линкоров Repulse и Prince of Wales, опустошили нас всех. С этого момента престиж Великобритании резко упал. Капитуляция Сингапура, захват Филиппин и угроза Индии и Австралии прозвучали похоронным звоном западной власти на Дальнем Востоке и концом образа жизни. Британцам потребовались бы годы, чтобы оправиться от Дюнкерка, а немецкие армии уже были глубоко внутри России. Несмотря на мое восхищение японскими солдатами и пилотами, я был глубоко патриотичен, но я мог видеть, что Британская империя потерпела крах. Я начал смотреть на А.А. Милна и однолетние растения Чамса гораздо более скептически.


И все же я помню, как где-то в 1942 году мой отец прикрепил большую карту России к стене рядом с радиоприемником и обозначил смещающуюся линию фронта между немцами и русскими. Во многих районах немцы отступали, хотя русский фронт продвигался мучительно медленно, деревня за деревней. Тем не менее, к моему отцу начала понемногу возвращаться его уверенность.


Я постоянно спрашивал его, как долго продлится война, и я помню, что он был убежден, что это продлится несколько лет. Здесь он был не в ладах со многими англичанами в Шанхае, которые все еще верили, что разбитые британские войска на Дальнем Востоке сплотятся и быстро разгромят японцев. Даже я, в возрасте 11 или 12 лет, знал, что это опасное заблуждение. Я видел японских солдат вблизи и знал, что они были более жесткими, дисциплинированными и гораздо лучше управляемыми, чем британские и американские солдаты в Шанхае, которые казались скучающими и интересовались только возвращением домой. Но многие отцы мальчиков в моем классе все еще предполагали, что война закончится через несколько месяцев.


Моим единственным большим разочарованием было то, что Кафедральная школа вновь открылась примерно через месяц после Перл-Харбора. Я ездил в школу на велосипеде, но потом всегда возвращался прямо домой, хотя иногда мне приходилось часами ждать, чтобы пройти контрольно-пропускной пункт в конце авеню Жоффр. В центре Шанхая было слишком опасно, поскольку японские военные машины разъезжали по улицам, сбивая рикш и велосипедистов со своего пути, а китайские марионеточные войска преследовали любого европейца, который попадался им на глаза.


Несмотря на эти опасности, мой отец настоял, чтобы я посещал школу. Однажды утром мы вместе поехали на велосипеде к контрольно-пропускному пункту на авеню Жоффр и обнаружили, что он был закрыт в рамках военной зачистки, наряду со всеми другими контрольно-пропускными пунктами в Международном поселении. Ничуть не смутившись, мой отец прокрутил свой велосипед сквозь толпу и поехал со мной по Коламбия-роуд к дому английских друзей. Их длинный сад заканчивался у забора из колючей проволоки, впервые возведенного вокруг Поселения в 1937 году и ныне находящегося в аварийном состоянии. С помощью английских друзей мы подняли наши велосипеды через ослабленную проволоку и ступили на территорию заброшенного казино и ночного клуба под названием the Del Monte. Обеспокоенный тем, что в здании могут быть японцы, мой отец сказал мне подождать, пока он выйдет через открытую заднюю дверь. Через несколько минут я больше не мог сдерживаться и на цыпочках прошел через тихие игровые залы, где столы для рулетки лежали на боку, а пол был усеян битыми стаканами и фишками для ставок. Позолоченные статуи подпирали навесы баров, которые тянулись по всей длине казино, а на полу среди обломков бутылок и старых газет покоились декоративные люстры, срезанные с потолка. Повсюду в полумраке мерцало золото, превращая это заброшенное казино в волшебную пещеру из сказок Тысячи и одной ночи. Но для меня это имело более глубокий смысл, ощущение, что сама реальность - это декорации, которые могут быть демонтированы в любой момент, и что независимо от того, насколько великолепно что-либо выглядит, это может быть отброшено на обломки прошлого.


Я также почувствовал, что разрушенное казино, как и город и мир за его пределами, было более реальным и более значимым, чем тогда, когда оно было переполнено игроками и танцорами. Заброшенные дома и офисные здания обладали особой магией, и по дороге домой из школы я часто останавливался перед пустым многоквартирным домом. Видя, как все перемещается и переставляется случайным образом, я впервые почувствовал сюрреализм повседневной жизни, хотя Шанхай и без того был достаточно сюрреалистичным.


Затем из тени появился мой отец и повел меня к задней двери. Мы расстались у ветхих ворот казино, и он поехал на велосипеде в свой офис, в то время как я проехал несколько сотен ярдов до Кафедральной школы и еще одного дня занятий латинскими невидимками.


Странные дни наступили в начале 1943 года, когда начались полномасштабные интернирования, и британские, бельгийские и голландские гражданские лица были переведены в полдюжины лагерей, которые сейчас окружают Шанхай. Центр гражданских собраний Лунхуа, расположенный в открытой сельской местности в пяти милях к югу, занимал бывшее учебное заведение для китайских учителей, но несколько небольших лагерей находились в пригороде Шанхая. Частные владения, состоящие примерно из сорока или пятидесяти домов (сегодняшние закрытые сообщества), разделенные стеной по периметру и охраняемым входом, были популярны в Шанхае 1930-х годов и, как правило, были заняты представителями одной национальности. На Амхерст-авеню было немецкое поместье, пугающая коллекция белых коробок, в которые я никогда не пытался проникнуть. Естественно, эти хорошо охраняемые жилые комплексы были идеальными лагерями для интернированных. Меры безопасности, которые не пускали злоумышленников, сработали так же хорошо, как и их бывшие жильцы. В одном из таких лагерей, в котором содержались подопечные Кендалла, даже не было необходимости в ограждении из колючей проволоки. Так получилось, что из лагерей было мало побегов. Самым известным спасшимся был британский моряк, который вышел из больницы, где он проходил лечение после потопления HMS Буревестник и провел войну со своей русской подругой во французской концессии.


Однако уже сейчас все становилось слишком неопределенным даже для 12-летнего подростка, который преуспел в переменах. Я отправился навестить близкого друга на авеню Жоффр и обнаружил, что дверь в квартиру его семьи открыта. Семья срочно уехала, и выброшенные чемоданы лежали поперек неубранных кроватей. Занавески колыхались на открытых окнах, словно празднуя обретенную свободу. Я долго сидел в спальне моего друга, разглядывая его игрушечных солдатиков и модели самолетов, с которыми мы счастливо играли столько часов.


Я был озабочен собой и судьбой своих друзей. Вероятно, я понятия не имел о стрессе, который пережили мои родители, столкнувшись с перспективой интернирования. Оглядываясь назад с выгодной точки зрения 2007 года, меня озадачивает, что они решили остаться в Шанхае, когда они, должно быть, знали, что война неизбежна. Но за компанию по печати и отделке фарфора отвечал мой отец, а долг тогда что-то значил. Многие иностранные предприятия, управляемые швейцарцами и шведами, все еще функционировали, и мой отец, возможно, надеялся, что спрос на хлопчатобумажные товары был настолько велик, что ему позволят конкурировать с японскими фабриками в Шанхае. В то же время могло показаться невероятным, что японцы нанесут упреждающий удар по Соединенным Штатам и даже попытаются расширить свою ‘Сферу совместного процветания’ до Индии и Австралии.


Когда я наблюдал, как мой отец втыкает цветные булавки в карту России, немного устало улыбаясь, когда диктор радио говорил сквозь помехи о трофейных немецких паровозах, я, возможно, уже понял, что были пределы тому, насколько я мог зависеть от своих родителей. Когда два старших офицера Кэмпэйтай пришли к нам домой и прогуливались в своих начищенных до блеска ботинках, мой отец наблюдал за ними, не говоря ни слова, и был обеспокоен только тем, что я и моя 4-летняя сестра хранили молчание. Японские офицеры пришли не для того, чтобы арестовать моего отец, как он, должно быть, и предполагал, но мы проверяли удобства, которые предлагал дом после того, как нас интернировали. У моего отца не было ответа на них, и я знал, что может наступить время, когда мы с мамой и моей сестрой останемся одни. Немногие дети из среднего класса в мирное время видят своих родителей в состоянии сильного стресса, и я был воспитан в том, что мой отец и его друзья-мужчины были фигурами, наделенными доверием и авторитетом. Теперь все менялось, и начался новый вид образования. Вид взрослых англичан, находящихся в состоянии стресса, заменил латинские невидимки.


К концу 1942 года война на Тихом океане начала оборачиваться против японцев. Их военно-морской флот, который застал американцев врасплох в Перл-Харборе, потерпел катастрофические поражения в битвах при Мидуэе и Коралловом море. Британское сопротивление в Бирме усиливалось, а в Европе было положено начало тому, что впоследствии станет героическим наступлением бомбардировочного командования против Германии. Я хотел подбодрить своего отца, которого я знал как вдумчивого и храброго человека, но ничто из его опыта не подготовило его к японской армии с ее многовековыми кодексами дисциплины и требованиями абсолютного подчинения от любого захваченного врага.


Учитывая важность Шанхая и его огромных верфей, японцы решили интернировать британцев и граждан других союзных государств. Лагерь Лунхуа был расположен в печально известной малярийной зоне (Шанхайскую среднюю школу, которая сейчас занимает бывший лагерь, все еще преследуют комары, и в 1991 году Туристическая клиника British Airways предупредила меня покинуть этот район до наступления сумерек). Мой отец и другие члены Ассоциации британских резидентов сильно пожаловались японским властям в Шанхае, но строительство лагеря Лунхуа продолжалось.


В марте 1943 года мои родители, сестра и я вошли в Лунхуа, где мы оставались до конца августа 1945 года.


6

Лагерь Лунхуа (1943)


Нашей отправной точкой для путешествия в Лунхуа был американский клуб на Коламбия-роуд, в миле от Амхерст-авеню. Когда мы приехали, то обнаружили огромную толпу людей, в основном британцев с несколькими бельгийцами и голландцами, сидящих со своими чемоданами вокруг бассейна, многие женщины в меховых пальто. У некоторых мужчин не было с собой ничего, кроме одежды, которая была на них, они все еще были уверены, что война закончится в течение нескольких дней. Другие прикрепили к своему багажу теннисные ракетки, крикетные биты и удочки – нам сказали, что на территории лагеря есть несколько больших и очень глубоких прудов. Несколько человек были пьяны, осознавая, что им предстоят долгие месяцы вдали от ближайшего бара. Мы вместе ждали у бассейна, сидя за столиками, где американские члены клуба когда-то потягивали бурбон и мятный джулеп. Затем прибыли японские охранники с небольшим парком автобусов, и мы отправились по открытой местности в числе последней группы интернированных граждан союзников.


В течение часа мы катили по безлюдной сельской местности, мимо опустевших деревень и недавних полей сражений, которые я помнил по предыдущим поездкам с моими родителями и их друзьями. Мы миновали пагоду в Лунхуа, где японские солдаты поднимали зенитные орудия на верхние палубы. Неподалеку находился военный аэродром, истребители "Зеро" выстроились перед ангарами. Со всех сторон здесь были заброшенные каналы и неухоженные рисовые поля, заболоченная земля, по которой тек большой рукав реки Вангпу на своем пути к Шанхаю и морю.


Затем появился лагерь Лунхуа, мой последний настоящий дом детства, где мне предстояло провести следующие два с половиной во многом счастливых года. Когда мы проезжали мимо секций совершенно нового ограждения из колючей проволоки, лагерь напоминал полуразрушенный кампус колледжа. Там были трехэтажные бетонные здания, пострадавшие от обстрелов, но все еще стоящие. Другие здания представляли собой груды щебня, цементные полы срослись друг с другом, как после землетрясения. У ворот было караульное помещение, японские солдаты смотрели на нас с каменным выражением лица. Там были здания поменьше со скатными крышами из красной черепицы и ряды свежепостроенных деревянных хижин, каждая длиной около пятидесяти ярдов. Повсюду на самодельных веревках висело белье, но в воздухе стоял слабый запах нечистот, который разделяли миллионы комаров.


А потом были интернированные. Мы вышли из нашего автобуса, нас приветствовала дружелюбная толпа, которая помогла нам с чемоданами и проводила семьи с маленькими детьми к блоку G, двухэтажному зданию, вмещавшему около сорока маленьких


Бывший блок F в лагере Лунхуа, в 1991 году .


комнаты. Наши постельные принадлежности были отправлены заранее и собраны для нас друзьями моего отца. Я помню, как они с моей матерью сидели вместе на одной из кроватей с моей сестрой, разглядывая это крошечное пространство, такое же маленькое, как комнаты для прислуги на Амхерст-авеню, 31, где также жили целые семьи. Стремясь поприветствовать школьных друзей, которых я узнала в толпе вокруг автобуса, я оставила своих родителей в их новых владениях и начала исследовать лагерь Лунхуа.


Моим первым впечатлением было то, насколько расслабленными и непринужденными казались интернированные. Все это изменится, но люди вокруг меня наслаждались ветхим и довольно приятным отдыхом. Я знал Шанхай, где мужчины носили костюмы и галстуки, но здесь они были одеты в хлопчатобумажные шорты и рубашки с короткими рукавами. Многие женщины помоложе, среди них довольно строгие матери мальчиков в школе, были в пляжной одежде. Вокруг было мало японских охранников, и большая часть лагерной администрации была предоставлена интернированным. Обеденный зал, где мы собрались для нашего на первом приеме пищи царила атмосфера тюрьмы без присмотра: кричащие дети, мужья, флиртующие с женами друг друга, молодые люди, игриво набрасывающиеся друг на друга. Позже, все еще в оцепенении, школьные друзья показали мне лагерь. Казалось, юмора, или, по крайней мере, его лагерной версии, было предостаточно – земляные и шлаковые дороги с названиями Оксфорд-стрит и Пикадилли, станции питьевой воды, на которых кипятили нашу воду, с надписями ‘Ватерлоо’ и ‘Бурлящий колодец’. На обзорной крыше блока F группа любителей музыки слушала классическую симфонию на заводном граммофоне. На ступеньках актового зала музыканты лунхуа репетировали сцену из "Пиратов Пензанса" , хотя я не могу себе представить, что на самом деле сделали из этого молодые японские солдаты в первом ряду в ночь премьеры.


В целом, это был спокойный мир, которого я никогда не знал, за исключением наших каникул в Цинтао, и это благоприятное первое впечатление осталось со мной до конца, когда условия в лагере заметно ухудшились. Я наслаждался годами, проведенными в Лунхуа, завел огромное количество друзей всех возрастов (гораздо больше, чем во взрослой жизни) и в целом чувствовал себя бодрым и оптимистичным, даже когда рационы питания упали почти до нуля, кожные инфекции покрыли мои ноги, из-за недоедания у меня выпала прямая кишка, и многие взрослые пали духом.


Но все это было через два года, и весной 1943 года я был счастлив максимально использовать свой новый мир. Мои родители были рады разрешить мне гулять в любое время, и я принялся исследовать каждый уголок лагеря, встречая множество причудливых, скучающих, приятных и неприятных персонажей.


В блоках E и F, двух самых больших зданиях бывшего педагогического колледжа, находились классные комнаты, которые были заняты одинокими интернированными и супружескими парами без детей. Семьи с детьми размещались в блоках D и G, в комнатах, в которых когда-то проживали китайские студенты-преподаватели. Там был душ, который в первые месяцы снабжал горячей водой, небольшая ‘больница’, где мою сестру лечили от дизентерии, и несколько бунгало, в которых размещался руководящий состав колледжа и которые были квартирами японской охраны.


Лагерь занимал значительную территорию, возможно, полмили в диаметре, окруженную забором из колючей проволоки, через который я часто перелезал, чтобы достать мяч или воздушного змея. Японские солдаты патрулировали проволоку довольно небрежно, и однажды мне пришлось спрятаться в высокой траве за забором, когда я искал потерянный бейсбольный мяч, а другие дети предупредили меня, что приближается охрана. Около трети первоначального участка было исключено из состава лагеря и содержало несколько заброшенных зданий. С согласия коменданта лагеря, бывшего дипломата по имени Хяши, который провел некоторое время в лондонском посольстве и свободно говорил по-английски, одно из этих зданий стало лагерной школой. Каждый день ворота открывались, чтобы пропускать детей туда и обратно, и мы попадали в довольно жуткий мир за пределами лагеря.


В Лунхуа было много открытых пространств, необработанной земли, усеянной камнями и военным щебнем от ожесточенных боев, которые происходили в зданиях учебного колледжа и вокруг них. В течение следующего года, когда наши пайки сократились, группы интернированных начали расчищать землю и возделывать скромные огородные участки. Я помогал отцу вытаскивать ведра с нечистотами из септика G Block, который мы использовали для удобрения наших помидоров, дынь и стручковой фасоли, хотя результаты всего этого труда казались странно хилыми и низкорослыми.


Несмотря на все открытые пространства, которые окружали здания лагеря, включая сборную площадку, где проводились футбольные матчи, внутри переполненных общежитий шла отчаянная борьба за пространство. В блоках E и F бывшие классные комнаты, в которых жили супружеские пары, были разделены на лабиринт кабинок простынями, подвешенными на веревках. Кусочки картона, секции деревянных упаковочных ящиков и все остальное, что было под рукой, помогло обеспечить минимум приватности. В маленьких семейных комнатах блоков D и G родители не могли защититься от детей, которые делили их крошечное пространство, и, без сомнения, это объясняет, почему мои мать и отец были счастливы позволить мне бродить по лагерю столько, сколько я захочу. Во многих отношениях лагерь стал моим новым Шанхаем, с тысячью достопримечательностей, которые нужно исследовать и насладиться, сотней поручений, которые нужно выполнить в обмен на старый экземпляр Life или ненужную отвертку.


Всем мужчинам в лагере была назначена работа – обслуживать кухни, разгружать запасы продовольствия и угля, доставленные грузовиками в Лунхуа из Шанхая, кипятить нашу питьевую воду, поддерживать электроснабжение, обучать детей и проводить религиозные службы. Одинокие женщины помогали всем, чем могли, ухаживая за жертвами малярии. Замужним женщинам с маленькими детьми не требовались какие-либо обязанности, и моя мать редко покидала блок G и крошечную комнату, которая стала нашим домом. В течение дня мой отец придвинул свой матрас к стене, и в небольшом пространстве мы установили карточный стол, за которым ели. Большую часть времени моя мама оставалась в нашей комнате, читая у окна и присматривая за моей сестрой, игравшей во дворе с другими малышами.


Семьи, в которых был только один ребенок, были вынуждены принять одного из детей, разлученных со своими родителями и интернированных в одиночку. В блоке G мальчик по имени Бобби Хендерсон был так возмущен парой, у которой его разместили, что соорудил вокруг своей узкой кровати каморку, похожую на лачугу нищего. Это был его личный мир, который он яростно защищал. Он был одет поношенно и берег обувь на зимние месяцы. Летом он носил пару деревянных сабо с полностью изношенными каблуками, от которых оставались две деревянные щепки, заканчивающиеся на подъемах ног.


Бобби был близким другом, хотя он мне никогда по-настоящему не нравился, и я находил что-то угрожающее в его жестком и уверенном в себе уме. Я почувствовал, что обстоятельства вынудили его слишком усердно бороться за выживание, и что это сделало его безжалостным не только к другим, но и к самому себе. Он позволял мне ходить с ним по пятам, но считал мое бесконечное любопытство и хождение по лагерю пустой тратой времени и энергии, а мой интерес к шахматам, бриджу и изготовлению воздушных змеев, а также к сложным играм на пропуск, которые некоторые девочки приносили с собой в лагерь, легкомысленным и отвлекающим. Его родители были интернированы в Пекине, но он никогда не говорил о них, что в то время ставило меня в тупик, и я подозреваю, что он забыл, какими они были. Думая о нем сейчас, я понимаю, что часть его умерла, и я надеюсь, что у него никогда не было собственных детей.


В целом, однако, Лунхуа казался полным добродушных и приятных персонажей. Что мне больше всего понравилось, так это то, что каждый, практически любого возраста, мог поговорить с кем угодно еще. Когда я разгуливал по блоку Е или актовому залу со своей шахматной доской, меня приветливо называли ‘Шанхай Джим’ (за то, что я постоянно рассказывал всем, кто был готов слушать, о каком-то странном храме Хардун, который я обнаружил во время своих велосипедных прогулок). Затем я устраивался за игрой в шахматы с мужчиной возраста моего отца, который мог быть архитектором или менеджером кинотеатра, барменом отеля Cathay или бывшим жокеем.В конце игры, которая обычно включала в себя передачу моим противником изрядного количества лагерной мудрости, мне могли одолжить старый экземпляр "Saturday Evening Post", который я понимал, или "Панч" с его непонятным юмором, который пришлось бы объяснять моей уставшей матери.


В течение первого года в лагере проводилось множество мероприятий – любительские спектакли с полномасштабными представлениями в столовой по пьесам Noël Coward и Шекспира, беззаботные ревю (‘Мы второкурсницы Лунхуа, мы девочки, которых обожает каждый мальчик, САС для меня ничего не значит, потому что каждый вечер вторника мы гуляем ...’). Я забыл, что происходило по вечерам вторника, и, возможно, были танцы, на которые не допускались все дети. CAC расшифровывался как ‘Центр гражданских собраний’ - возвышенное название для нашей коллекции ветхих и полуразрушенных зданий.


Обычно я был бы где-нибудь в аудитории, увлеченный лекцией о римских дорогах или дизайне дирижаблей. Мой отец однажды прочитал лекцию на тему ‘Наука и идея Бога’, тактичное отстранение Всемогущего от человеческих дел, что привлекло многих английских миссионеров в лагере. До того дня, как мы покинули Лунхуа, меня часто останавливал то один, то другой из сельских священников и рассказывал, какая это была превосходная лекция, такая интересная, и мне интересно, понял ли кто-нибудь из них или их высокомерные жены смысл.


Поскольку в лагере было так много профессионально подготовленных людей – инженеров, архитекторов, банкиров, химиков–промышленников, дантистов и докторов, - недостатка в лекторах не было. И, увы, недостатка в учителях для лагерной школы, которая вскоре открылась, не было. Была разработана полноценная программа, которая соответствовала требованиям тогдашнего школьного аттестата, и нас учили математике, французскому, английскому и латыни, истории и общим наукам. Поскольку книг было мало, наше обучение в основном велось на доске, но я не думаю, что кто-то из нас отставал от своих школьных сверстников в Англии военного времени , а в некоторых случаях мы были намного впереди. Мне трудно это объяснить, но я предполагаю, что в Лунхуа было гораздо меньше развлечений, чем я представлял в то время, как для учителей, так и для учеников, и что мы быстро прогрессировали, подобно тому, как заключенные с длительным сроком заключения получают один университетский диплом за другим.


В лагере Лунхуа содержалось около 2000 интернированных, из которых 300 были детьми. Большинство из них были британцами, голландцами и бельгийцами, но была группа из тридцати американских моряков торгового флота, захваченных на борту американского грузового судна. Будучи гражданскими лицами, они не были отправлены в лагерь для военнопленных и, должно быть, осознали свою удачу. Они проводили время, бездельничая на своих кроватях в блоке Е, хотя время от времени вставали и неторопливо выходили на площадку для собраний поиграть в софтбол. Они мне безмерно понравились за их хорошее настроение, словесную изобретательность и чрезвычайно непринужденный стиль. Жизнь в их компании всегда была интересной, и они оставались жизнерадостными до конца, в отличие от многих британских интернированных. Казалось, они всегда были рады видеть меня, раздвигая занавески в своих миниатюрных кабинках, и шли на все, чтобы сделать меня объектом дружеских розыгрышей, в которых я принимал активное участие. Помимо прочих достоинств, у американцев был солидный запас журналов – Life, Time, Popular Mechanics, Collier's, – которые я проглатывал, отчаянно нуждаясь в достоверной информации, питающей мое воображение.


То, что происходило, без моего осознания этого в то время, заключалось в том, что я встречался с целым рядом взрослых, от которых меня отгородила жизнь в Шанхае. Это не имело ничего общего с классом в английском смысле этого слова, но с тем фактом, что довоенный Шанхай привлекал в свои бары и вестибюли отелей множество коварных и беспринципных личностей, которые были очень хорошей компанией и часто гораздо более щедры на сладкую картошку, чем прижимистые миссионеры Англиканской церкви. Многие из этих "негодяев", как называла их моя мать, обладали хорошо развитыми умами (возможно, основанными на их обширном чтении в тюремных камерах в Англии) и могли выдвигать захватывающие идеи обо всем на свете. Годы имущественных и финансовых афер, фальсифицированных ставок на джайалайских играх и шанхайском ипподроме добавили остроты их легкому остроумию. Я ловил каждое слово и даже пытался подражать им, но безуспешно. Когда я впервые попробовал ‘университет жизни’ на своей матери, она целую минуту молча смотрела на меня.


Но мне нравилось слушать, как взрослые разговаривают друг с другом. Я незаметно подбирался к группе взрослых из блока G, обсуждавших проблему прислуги в Шанхае, их последние отпуска в Гонконге или Сингапуре, отказ какого-нибудь товарища-интернированного выполнять свою долю усталости от уборки туалетов, довоенные сплетни о миссис Такой-то, пока они не замечали мой острый слух и блестящие глаза и не приказывали мне прекратить это.


Что было общего у всех этих взрослых, и я в полной мере воспользовался этим, так это сокрушительная скука лагерной жизни. Война была далеко, и новости, которые мы получали, просачиваясь через водителей доставки и визиты Красного Креста, запаздывали на месяцы. Интернированные Лунхуа жили в мире без событий, и их мало что отвлекало, кроме звука нескольких японских самолетов, взлетающих с близлежащего аэродрома. Час игры в шахматы с разговорчивым 12-летним подростком занял на час меньше времени, и даже дискуссия об относительных достоинствах "Паккарда" и "Роллс-Ройса" могла бы помочь провести день.


Взрослые в лагере также смирились с самой значительной переменой в своей жизни, почти сравнимой с самой войной, и той, которую истории интернированных часто упускают из виду, – отсутствием алкоголя. После многих лет, а иногда и десятилетий пьянства (основы социальной и профессиональной жизни в 1930-е годы), лагерь Лунхуа, должно быть, первые месяцы функционировал как высокоэффективный оздоровительный центр. Одна серьезная опасность все еще оставалась: малярия. Район Лунхуа с его застойными рисовыми полями и каналами был печально известен своей малярией, хотя, к счастью, у семьи Баллард был иммунитет. Моя мать позже утверждала, что 50 процентов интернированных заразились малярией. Для меня это звучит завышенно, но я видел официальные послевоенные оценки в 30 процентов.


Наши запасы продовольствия с самого начала были серьезной проблемой. Голодные дети съедят все, что угодно, но мои родители, должно быть, содрогнулись при мысли о том, что придется есть еще один день. Ни разу за годы интернирования мы не видели молока, масла, маргарина, яиц или сахара. Наши блюда состояли из рисового отвара (рис, сваренный в жидкую кашицу), овощного супа, в котором лежали один или два куска хрящеватой конины размером с кубик, черствого черного хлеба, испеченного из того, что, должно быть, было приготовлено вручную, с начинкой из кусочков ржавой проволоки и каменистого песка, и серого сладкого картофеля, корма для скота, который я обожал. Позже появилась каша под названием cracked wheat, еще один корм для скота, который мне очень понравился. Каким-то образом мои родители и другие взрослые заставили меня отказаться от этого, но у меня всегда был сильный аппетит, и по сей день мне трудно оставлять еду на своей тарелке, даже если мне не нравится ее вкус.


За последние восемнадцать месяцев войны наши пайки резко сократились. Однажды, когда мы сидели за карточным столом в нашей комнате, накладывая то, что моя мать называла ‘долгоносиками’, на края наших тарелок с отварным мясом, мой отец решил, что с тех пор мы должны есть долгоносиков – нам нужен был белок. Это были маленькие белые слизни и, возможно, личинки - слова, которого моя мать предпочитала избегать. Должно быть, моих родителей раздражало, когда я регулярно пересчитывал их, прежде чем с аппетитом наброситься на еду – обычно я набирал около сотни, образуя двойной периметр вокруг своей тарелки и заметно уменьшая порцию вареного риса.


Близким другом моего отца был высокопоставленный исполнительный директор Shell по фамилии Брэйдвуд, который был председателем комитета интернированных, руководившего администрацией лагеря. В 1980-х годах его вдова прислала мне отпечатанные протоколы заседаний комитета, на некоторых из которых присутствовал мой отец. В них описан широкий спектр повседневных проблем, а также есть копии официальных писем, адресованных японскому коменданту и заменившим его военным офицерам. Они касаются общего состояния здоровья интернированных, жестокого поведения охранников, нехватки медикаментов, нехватки топлива для бойлеров с питьевой водой, потребности в одежде Красного Креста (большая часть которой была украдена охранниками) и, прежде всего, недостаточных продовольственных пайков – всех проблем, к которым японские военные не имели ни малейшего интереса. Согласно записям Брэйдвуда, ежедневное количество калорий в 1944 году составляло примерно 1500, а в 1945 году резко упало до 1300. Я могу только догадываться, какая доля этого показателя приходилась на долгоносиков.


7

Шахматы, скука и некоторое отчуждение (1943)


Я процветал в Лунхуа и провел там большую часть своих лет, выражаясь школьным языком моего детства. У меня сложилось впечатление, что в течение первого года интернирования жизнь в лагере была сносной для моих родителей и большинства других взрослых. Между интернированными было очень мало ссор, несмотря на тесноту, малярийных комаров и скудный паек. Дети регулярно ходили в школу, и там были насыщенные программы спортивных и общественных мероприятий, языковых классов и лекций. Возможно, все это было необходимой иллюзией, но какое-то время это работало и поддерживало моральный дух каждого.


Все еще были велики надежды на то, что война скоро закончится, и к концу 1943 года окончательное поражение Германии казалось почти неизбежным. Комендант Хяши был цивилизованным человеком, который делал все возможное, чтобы удовлетворить требования интернированных. Почти карикатурный близорукий японец с усиками щеточкой, в очках и слегка навыкате, он катался по Лунхуа на велосипеде-тандеме со своим маленьким сыном, тоже в очках, сидящим на заднем седле. Он улыбался шумным британским детям, дикому племени, если таковое существовало, и завязывал близкие отношения с членами лагерного комитета. Среди документов, присланных мне миссис Брэйдвуд, было письмо, которое Хяси написал своему мужу через некоторое время после того, как его уволили с поста коменданта, в котором он описывает (на английском языке) свои конные прогулки по Шанхаю и передает свои теплые пожелания. После войны мой отец прилетел на процесс по военным преступлениям в Гонконг и дал показания в качестве свидетеля в пользу Хяси, который позже был оправдан и освобожден.


Я также в некотором роде подружился с несколькими молодыми японскими охранниками. Когда они были свободны от дежурства, я навещал их в бунгало для персонала в пятидесяти ярдах от блока G, и они позволяли мне посидеть в их горячих ваннах, а затем надеть их доспехи для кендо. После вручения мне дуэльного меча, устрашающего оружия из длинных деревянных сегментов, свободно соединенных вместе, они поощряли меня фехтовать ими. Каждый бой длился двадцать секунд и включал в себя неоднократные удары по шлему и лицевой маске, которые я едва мог видеть до конца, каждый головокружительный удар встречался дружескими возгласами наблюдающих японцев. Им тоже было скучно, они были всего на несколько лет старше меня, и у них было мало надежды снова увидеть свои семьи в ближайшее время, если вообще когда-либо. Я знал, что они могли быть ужасно жестокими, особенно когда действовали по приказу своих сержантов, но по отдельности они были спокойными и симпатичными. Их военная официальность и дух непреклонности, конечно, произвели большое впечатление на 13-летнего подростка, ищущего героев для поклонения.


Для меня самым важным последствием интернирования стало то, что впервые в жизни я был чрезвычайно близок со своими родителями. Я спал, ел, читал, одевался и раздевался в нескольких футах от них в той же маленькой комнате, во многом напоминая более бедные китайские семьи, которым мне было так жаль в Шанхае. Но я наслаждался этой близостью, которая, как я полагаю, была центральной частью человеческого поведения на протяжении большей части его эволюции. Лежа ночью в постели, я мог бы, если бы захотел, протянуть руку и взять маму за руку, хотя я никогда этого не делал. В первые дни, когда еще было электричество, моя мать читала допоздна, спрятавшись за москитной сеткой всего в нескольких футах от нас, пока мой отец и сестра спали в своих кроватях позади нас. Однажды ночью проходивший мимо японский офицер заметил свет сквозь самодельную светомаскировочную занавеску. Он ворвался в комнату, всего в футе от меня, выхватил свой меч и разрубил москитную сетку над головой моей матери, затем разнес лампочку на куски и исчез, не сказав ни слова. Я помню странную тишину, в которой люди просыпались в соседних комнатах, прислушиваясь к его шагам, когда он исчезал в ночи.


Каким-то образом моя мать выжила, но у нее и моего отца завязалось несколько близких дружеских отношений с другими интернированными из блока G. Хотя у всех были дети, семьи держались на расстоянии друг от друга, предположительно, чтобы сохранить свою частную жизнь, чего было отчаянно не хватает, когда был введен вечерний комендантский час и нас запирали в каютах на часы темноты.


Но я расцвела во всей этой близости, и я думаю, что годы, проведенные вместе в той очень маленькой комнате, оказали глубокое влияние на меня и на то, как я воспитывала своих собственных детей. Возможно, причина, по которой я прожил в одном и том же доме в Шеппертоне почти пятьдесят лет и, к всеобщему отчаянию, всегда предпочитал "сделай сам" покупке заново, даже когда я легко мог себе это позволить, заключается в том, что мой маленький и неопрятный дом напоминает мне нашу семейную комнату в Лунхуа.


Теперь я понимаю, насколько официальной могла быть английская жизнь в 1930-х, 40-х и 50-х годах для семей профессионалов. Дети врачей, юристов и директоров компаний редко видели своих отцов. Они жили в больших домах, где ни у кого не было общей спальни, они никогда не видели, как их родители одеваются или раздеваются, никогда не видели, как они чистят зубы или даже снимают часы. В довоенном Шанхае я иногда забредал в спальню моих родителей и видел, как моя мать расчесывает волосы, странное и почти таинственное событие. Я редко видел своего отца без пиджака и галстука даже в 1950-х годах. Великолепие полированной мебели превратило семейный дом в заброшенный музей с несколькими частично колонизированными комнатами, где люди спали в одиночестве, читали и принимали ванну в одиночестве, а также вешали свою одежду в личные шкафы вместе со своими эмоциями, надеждами и мечтами.


Лагерь Лунхуа, возможно, был своего рода тюрьмой, но это была тюрьма, где я обрел свободу. Мои родители всегда были рядом, чтобы ответить на любой вопрос, который приходил мне в голову – о трудностях с подготовкой по французскому, о существовании Бога или о чем-то ином, или о значении фразы "вы играете на моих ошибках", мудро произносимой моими взрослыми соперниками по шахматам, когда они были на грани проигрыша. Я ни в коем случае не считал себя неудачником (что, безусловно, было правдой, когда я приехал в Англию в 1946 году), и никто другой тоже, насколько я помню. Во многих отношениях я был полной противоположностью неудачнику и слишком хорошо адаптировался к лагерю. Один из моих партнеров по шахматам, симпатичный архитектор по фамилии Каммингс, сын которого страдал гемофилией и который после войны добился огромного успеха в Гонконге, однажды заметил: ‘Джейми, ты будешь скучать по Лунхуа, когда уедешь ...’


До моего приезда в Англию мне повезло, у меня было счастливое детство, и все потрясения, которые сформировали мой характер, исходили не от моей семьи, а от внешнего мира – внезапная смена обстановки, свидетелем которой я был в 1937 и 1941 годах. Во всяком случае, годы в Лунхуа принесли мне первую стабильность, которую я знал с тех пор, как был маленьким ребенком, стабильность, для создания которой взрослые интернированные вокруг меня почти ничего не делали. Я довольно скептически относился к миру взрослых и представлениям о здравом смысле и решительности мышления, пропагандируемым моими родителями и учителями. Я знал, что война - дело иррациональное, и разумные прогнозы архитекторов, врачей и управляющих имели явную тенденцию ошибаться.


Я дал общую картину лагеря Лунхуа в своем романе "Империя солнца", который частично автобиографичен, а частично вымышлен, хотя многие инциденты описаны по мере их возникновения. В то же время я признаю, что роман основан на воспоминаниях мальчика-подростка, который с большей теплотой откликнулся на хорошее настроение американских моряков, чем на довольно вялых британцев, многие из которых занимали скромную работу в Шанхае и, вероятно, сожалели о том, что когда-либо покидали Англию.


В моем романе самый важный разрыв с реальными событиями - это отсутствие в Лунхуа моих родителей. Я много думал об этом, но я чувствовал, что это было ближе к психологической и эмоциональной правде событий, чтобы сделать ‘Джима’ фактически сиротой войны. Нет сомнений в том, что постепенное отчуждение от моих родителей, которое длилось до конца их жизни, началось в лагере Лунхуа. У нас никогда не было никаких трений или антагонизма, и они делали все возможное, чтобы заботиться обо мне и моей сестре. Несмотря на нехватку продовольствия в прошлом году, очень холодные зимы (мы жили в неотапливаемых бетонных зданиях) и неопределенность будущего, я была счастливее в лагере, чем до замужества и появления детей.


В то же время ко времени окончания войны я чувствовал себя немного оторванным от своих родителей. Одной из причин нашего отчуждения было то, что их воспитание стало скорее пассивным, чем активным – у них не было ни одного из обычных рычагов, на которые можно было бы нажать, ни подарков, ни угощений, ни права голоса в том, что мы едим, ни власти над тем, как мы живем, ни способности влиять на события. Как и все взрослые, они нервничали из-за крайне непредсказуемой японской и корейской охраны, им часто нездоровилось, и им всегда не хватало еды и одежды. В какой-то момент, когда моя обувь пришла в негодность, мой отец подарил мне пару тяжелых кожаных ботинок для гольфа с металлическими заклепками, но звук моих шагов по каменным коридорам в блоке G быстро привлек внимание интернированных у их дверей, предположив, что японцы устроили внезапную инспекцию. Я поймал себя на том, что отчаянно пытаюсь добраться до комнаты Баллард прежде, чем кто-нибудь заметит, кто на самом деле их осматривал. Само собой разумеется, вскоре мне пришлось вернуть туфли отцу, и G Block смог расслабиться.


Мысли о еде заполняли каждый час, как и других мальчиков-подростков в Лунхуа. Я не помню, чтобы мои родители когда-либо давали мне еду сами, и я уверен, что никто другой из родителей не делился своими пайками со своими детьми. Все матери, находящиеся в лагерях для военнопленных или в районах голода, знают, что их собственное здоровье жизненно важно для выживания их детей. Ребенок, потерявший своего родителя, находится в отчаянной опасности, и родители в Лунхуа, должно быть, поняли, что им понадобятся все силы, которые у них были, на предстоящие неопределенные годы. Но я убирал, что мог, воруя помидоры и огурцы с любого неухоженного огородного участка. Лагерь был, по сути, огромной трущобой, а в любой трущобе именно подростки становятся необузданными. Я никогда не смотрел свысока на беспомощных родителей в заброшенных жилых комплексах, неспособных контролировать своих детей. Я помню своих собственных родителей в лагере, неспособных предупредить, пожурить, похвалить или пообещать.


Тем не менее, я сожалею об отчуждении и понимаю, как много я упустил. Опыт наблюдения за взрослыми в состоянии стресса сам по себе является образованием, но приобретается, к сожалению, слишком дорогой ценой. Когда моя мать, сестра и я отплыли в Англию в конце 1945 года, мой отец остался в Шанхае, вернувшись с кратким визитом в Англию в 1947 году, когда мы путешествовали по Европе в его большом американском автомобиле. Мне было 17, я собирался поступать в Кембридж, не зная, кем быть - врачом или писателем. Мой отец был дружелюбной, но уже отстраненной фигурой, которая не сыграла никакой роли в моем решении. Когда он вернулся навсегда в 1950 году, его не было в Англии более двадцати лет, и советы, которые он дал мне относительно английской жизни, устарели. Я пошел своим путем, проигнорировав его, когда он настойчиво убеждал меня не становиться писателем. Я потратил пять лет, учась расшифровывать странный, замкнутый мир английской жизни, в то время как он был счастлив, общаясь со своими коллегами-профессионалами в Швейцарии и Америке. Он позвонил, чтобы поздравить меня с моим первым романомУтонувший мир, указав на одну или две незначительные ошибки, которые я предусмотрительно не стал исправлять.Моя мать никогда не проявляла ни малейшего интереса к моей карьере до "Империи солнца", которую она считала своей.


Будучи странствующим шахматистом и охотником за журналами, я познакомился с огромным количеством интернированных Лунхуа, но лишь немногие вновь появились в моей дальнейшей жизни. Одним из них был директор лагерной школы, методистский миссионер по имени Джордж Осборн. Зная о убеждениях моего отца в убежденности в агностицизме и ненаучности, он великодушно убедил его отправить меня в его старую школу Лейс в Кембридже, основанную состоятельными методистами с севера Англии и очень ориентированную на науку. Осборн был неземной фигурой, моргал сквозь очки и неутомим в своих усилия по сплочению лагеря и лучший вид практикующего христианина. Его жена и трое детей были в Англии, но как только война закончилась, его первые мысли были о его китайской пастве на миссионерской станции в сельской местности, куда он вернулся вместо того, чтобы плыть домой. Проведя там год, он нанес краткий визит в Англию, приглашая меня на ланч всякий раз, когда бывал в Кембридже. Случайно, в 1960-х годах, я близко подружился с врачом из северного Лондона Мартином Баксом, который вместе со своей женой Джуди редактировал поэтический журнал. Десять лет спустя я узнал, что Джуди Бакс была дочерью преподобного Осборна. Как она призналась, я знал ее отца гораздо ближе, чем она.


Еще одним знакомым лунхуа был Сирил Голдберт, будущий Питер Вингард. Разлученный со своими родителями, он жил с другой семьей в блоке G и забавлял всех своими фееричными и экстравагантными манерами. Театр был всем его миром, и он играл взрослые роли в постановках кэмпа Шекспира, полностью подчиняя банковских менеджеров и директоров компаний, которые изо всех сил старались не отставать от него. Он был на четыре года старше меня и в очень остроумной компании, с изысканной скороговоркой, с которой я редко сталкивался. Он никогда не был в Англии, но, казалось, был на тыла половине жителей Шафтсбери-авеню и был кладезем сплетен о лондонском театре.


Сирил пользовался большой популярностью у дам, расточая самую галантную лесть, и моя мама всегда вспоминала о нем с нежностью. "О, Сирил..." - смеялась она, когда видела его по телевизору в 1960-х годах. На протяжении всей своей жизни моя мать испытывала активную неприязнь к гомосексуалистам, что, возможно, объяснимо в то время, когда осуждение за гомосексуальные действия приводило не только к тюремной камере, но и к общественному позору. Должно быть, в глубине души каждая замужняя женщина боялась, что у мужа, кормильца семьи и отца ее детей может быть тайное "я" в тщательно запертом шкафу. Когда я был подростком, она увидела, что я читаю сборник пьес Оскара Уайльда, и буквально вырвала том у меня из рук, хотя я уже проявлял живой интерес к девочкам своего возраста.


Однажды я прогуливался с Сирилом по нескольким разрушенным зданиям на окраине лагеря, слушая, как он излагает свои планы по завоеванию Вест-Энда. Он оторвал кусочек угля от сгоревшей балки крыши и размашисто нарисовал на стене то, что, по его словам, станет его сценическим псевдонимом, когда он вернется в Англию: Лоуренс Темплтон. Имя, удивительное для своего времени, и гораздо более грандиозное, чем Питер Вингард. Я встретил его в начале пятидесятых в пабе Mitre на Холланд-Парк-авеню в Лондоне, и он был в плохом состоянии, с плохими зубами и усталыми глазами. Но десять лет спустя он добился огромного успеха, не на сцене, а на телевидении, в роли Джейсона Кинга. Я увидела его в Сент-Джеймс-парке, в пальто из верблюжьей шерсти, стильно накинутом поверх элегантного костюма, сдвинутой набок шляпе и ослепительных зубах. Я начала с ним заговаривать, но он оборвал меня на полуслове.


8

Налеты американской авиации (1944)


Воспоминания моих родителей о Лунхуа всегда были намного более суровыми, чем мои собственные. Я часто был голоден, но я наслаждался лагерной жизнью, бродил повсюду в компании мальчишек моего возраста, играл в шахматы со скучающими интернированными в мужских хижинах и в перерывах между ходами расспрашивал их о мире. В то же время я ничего не знал о ходе войны и о нашей вероятной участи в руках японцев.


Случайные поставки Красного Креста поддерживали нас, но взрослые, должно быть, были слабы и деморализованы, а войне не было видно конца. Много лет спустя моя мать рассказала мне, что в 1944 году от нейтральных швейцарцев в Шанхае ходили упорные слухи о том, что японское верховное командование планирует закрыть лагерь и отправить нас всех маршем в глубь страны, где они от нас избавятся. Многомиллионные японские армии в Китае отступали к побережью и намеревались дать свой последний бой у устья Янцзы против ожидаемой высадки американских войск. Это , должно быть, глубоко встревожило моих родителей и других осведомленных взрослых, какими бы сомнительными ни были слухи.


Не подозревая обо всем этом, я продолжал выпрашивать потрепанные экземпляры Life и Popular Mechanics у американских моряков в блоке E, ставил ловушки на фазанов (мы так и не поймали ни одной птицы) и флиртовал с худенькими, но привлекательными девочками-подростками в блоке G, которые достигли половой зрелости вместе со мной. К счастью, атомные бомбы, сброшенные на Хиросиму и Нагасаки, привели к внезапному прекращению войны. Как и мои родители, и все остальные, кто пережил Лунхуа, я долгое время поддерживал американское сбрасывание бомб. Вызванная трансляцией капитуляции императора Хирохито, все еще неповрежденная японская военная машина полностью остановилась в течение нескольких дней, что спасло миллионы жизней китайцев, а также нашу собственную. Для намека на то, что могло бы произойти в противном случае, мы можем взглянуть на жестокую битву за Манилу, единственный крупный город в войне на Тихом океане, за который сражались американцы, где погибло около 100 000 филиппинских мирных жителей.


К лету 1944 года условия в лагере Лунхуа заметно изменились к худшему. Японские силы на Тихом океане отступали под яростными атаками американской авиации и военно-морских сил, а американские подводные лодки наносили большой урон японским перевозкам на родные острова и с них. Японские города один за другим подвергались разрушениям от американских бомбардировщиков. Токийское верховное командование едва могло прокормить собственных солдат, не говоря уже о группах интернированных гражданских лиц, разбросанных по всему Дальнему Востоку.


Поведение японских охранников в Лунхуа стало более жестоким по мере того, как Япония столкнулась с поражением. Отнюдь не желая втереться в доверие, охранники набрасывались на интернированных мужчин во время переклички. Японские солдаты, составлявшие первоначальные силы охраны, были заменены новобранцами старшего возраста, а затем корейскими призывниками, которые сами подверглись жестокому обращению со стороны японских сержантов и были особенно порочны.


После войны мы узнали, что во время нашего интернирования в лагере было три подпольных радиоприемника и что внутренняя группа интернированных внимательно следила за ходом войны. Они благоразумно держали свои новости при себе, опасаясь, что несколько коллаборационистов в лагере настучат охране. Замужняя англичанка из блока G свободно говорила по-японски и работала в комендатуре, и ее широко подозревали в передаче информации японцам, сознательно или нет, возможно, в обмен на лекарства для ее больного сына.


Я предполагаю, что она ничего не знала о лагерных радиоприемниках, но обнадеживающие новости о войне, возможно, побудили к первому побегу из лагеря в 1944 году. Группа из пяти или шести человек перешагнула через проволоку и отправилась к китайским позициям, расположенным в 400 милях отсюда, а за ними последовали другие. Одна группа выбралась на свободу, но другие были преданы китайскими жителями, напуганными жестокими репрессиями со стороны японцев.


Немедленным результатом стало увольнение коменданта лагеря Хяси. Лунхуа был передан под прямое командование японских военных, и последовал более суровый режим. Был урезан рацион питания, и вокруг центральной группы зданий, в которых размещались неженатые интернированные, было построено второе внутреннее заграждение из колючей проволоки. Ворота закрывались в 7 часов, что означало, что блок G был отрезан по вечерам от большей части лагерной жизни. Предположительно, японцы решили, что женатым мужчинам с детьми вряд ли удастся сбежать. Были усилены переклички, которые проводились дважды в день, когда мы устало стояли в коридоре перед нашими комнатами, пока охранники тщательно проверяли, все ли мы на месте. Всякий раз, когда имело место серьезное нарушение лагерных правил или значительное поражение их войск на Тихом океане, новый комендант вводил комендантский час и закрывал лагерную школу, иногда на два-три дня, что было настоящим наказанием для родителей, вынужденных терпеть своих капризных детей.


Душевая была закрыта, и с тех пор нам приходилось носить ведра с теплой водой из Бурлящего колодца и пунктов обогрева Ватерлоо - изматывающая ежедневная рутинная работа, которую я выполнял для своей матери (мой отец работал кочегаром на походных кухнях). Две столовые также были закрыты, и еду доставляли на тележках с металлическими колесами, которые тянули двое интернированных из блока G. Голодный, как всегда, я прислушивался к металлическому скрипу колес тележки, а затем спешил занять первое место в очереди, когда в вестибюле раздавали нашу порцию каши и сладкого картофеля. Позже, когда все приходили в себя после ужина, я помогала толкать тележку обратно на кухню и мне разрешали выскребать дно корзины для картофеля.


Зимы в Лунхуа были очень холодными. Мы жили в неотапливаемых зданиях, и многие люди ложились спать так долго, как только могли. Мой отец узнал от Джорджа Осборна, что во многих окнах школьных классов не было стекол во время боев 1937 года вокруг Лунхуа. Каким-то образом мой отец убедил родителей пожертвовать все старые куски ткани, которые у них сохранились. Он разрезал их на десятки маленьких квадратиков, растопил свечи на неглубоком подносе и смочил вату в расплавленном воске. Прикрепленные учителями, они защищали наши классы от ледяного ветра.


Моя мама любила заваривать чай, чтобы согреться, и один из моих оппонентов по шахматам, владелец гаража по имени Ричардс, научил меня строить "чатти" - примитивную китайскую печь, сделанную из пятигаллоновой масленки, которую мы стащили с помойки охранников. Мы выдалбливали арматурные стержни из отслаивающегося бетона разрушенных зданий, пропускали их через прорези в банке над вытяжной дверью, а затем формовали из влажной глины трубку вентури. Кухонные печи сжигали низкосортный коксующийся уголь, а в наконечниках снаружи печей можно было найти маленькие кусочки кокса. Я присел на корточки на еще теплые пепельницы, ковыряясь изогнутым куском проволоки в пыли и осколках, и подумал о китайских мальчишках-попрошайках, которые подбирали пепельницы на авеню Жоффр. Я помню, как размышлял об этом без комментариев, и я не комментирую сейчас.


Мой отец иногда приносил небольшие порции вареного риса для моей матери, но, будучи принципиальным человеком, отказывался приносить уголь, чтобы подпитывать "чатти". Во время моих блужданий по лагерю я нашел сломанный китайский штык, рукоятку и трехдюймовый обломок лезвия. За несколько недель я заострил это до остроты, оттирая любой твердый камень, который смог найти. Однажды вечером, в темноте, за час до комендантского часа, я подвел Бобби Хендерсона к задней стене склада угля за кухнями и штыком соскреб известковый раствор. Вынув два кирпича, я достал несколько пригоршней угля, которые разделил между нами, затем вставил кирпичи на место в стене.


Мой отец ничего не сказал, когда я показал ему уголь, хотя он, должно быть, знал, что я украл его из кухонной кладовой. Вскоре он ярко светился в "чатти" у заднего входа в блок G, а мой отец приносил согревающую чашку черного чая моей прикованной к постели матери. Мы оба знали, что он поступился своими принципами, но в то же время я чувствовал, что не приобрел никаких достоинств в его глазах. Я считаю само собой разумеющимся, что, если бы война продолжалась намного дольше, чувство общности и социальные ограничения, которые удерживали интернированных вместе, разрушились бы. Моральные принципы, наряду с добротой и великодушием, стоят меньше, чем может показаться. В то время, когда тлеющие угли согревали мои руки, я задавался вопросом, что бы Хендерсон сделал со своей долей угля. Позже я увидел его в темноте, бросающим осколки в глубокий пруд за забором по периметру.


В конце 1944 года условия в Лунхуа продолжали ухудшаться, но не из-за преднамеренного пренебрежения со стороны японских властей, а потому, что они потеряли к нам всякий интерес. Запасы продовольствия сократились, а здоровье интернированных было подорвано малярией, истощением и общей готовностью к дальнейшим годам войны. Американцы продвигались остров за островом через Тихий океан, но они все еще были в сотнях миль от него. Огромные японские армии в Китае были готовы защищать императора и родные острова до последнего человека.


Нигде японские солдаты не сдавались в плен в большом количестве. Фатализм, жестокая дисциплина и глубокий патриотизм сформировали их воинский дух. Я думаю, что каким-то образом японский солдат подсознательно предположил, что он уже погиб в бою, и кажущаяся жизнь, оставленная ему, была очень короткой. Это объясняло их порочную жестокость. Я до сих пор вижу, как двое охранников забивают до смерти измученного китайского рикшу-кули, который привез их из Шанхая. Пока отчаявшийся мужчина рыдал, стоя на коленях, японец сначала разнес на куски его рикшу, вероятно, его единственное имущество в мире и единственный источник дохода, а затем начал избивать китайца, пока тот не превратился в неподвижное кровавое месиво на земле.


Все это происходило примерно в тридцати футах от меня, у заднего входа в блок G, и за этим наблюдала большая толпа интернированных. Никто из мужчин не произнес ни слова, как будто их молчаливые взгляды могли заставить двух японцев прекратить свои мучения. Я знал, что это была наивная надежда, но я также понимал, почему никто из британцев, у всех которых были жены и дети, не попытался вмешаться. Репрессии были бы мгновенными и устрашающими. Я помню чувство глубокой омертвенности, которое, возможно, заметил один из друзей моего отца, который увел меня прочь.


Я думаю, что к этому времени, в начале 1945 года, я уже (в возрасте 14 лет!) начал беспокоиться о будущем Лунхуа. Я понял, что состояние морального духа японцев важнее, чем состояние интернированных, и я был рад видеть, как японские охранники помогают рабочим группам интернированных ремонтировать главные ворота лагеря и не пускать обездоленных китайских крестьян, которые пересекли пострадавшую сельскую местность и надеялись найти убежище в Лунхуа. Голодающие семьи сидели у ворот, женщины причитали и держали на руках своих тощих детей, как нищие, собравшиеся у офисных зданий в центре Шанхая. Если бы японцы оставили Лунхуа, мы оказались бы беззащитными перед бродячими группами солдат ополчения, немногим больше, чем бандитов, и перед подразделениями бывших марионеточных армий, брошенных на произвол судьбы, вооруженных и жаждущих разграбить лагерь.


Я внимательно следил за забором из колючей проволоки и повернулся спиной к младшим детям, все еще игравшим в традиционные игры, которые я забыл, когда приехал в Англию, и, к сожалению, никогда не передавал своим собственным детям – шарики и классики, сложные прыжки через скакалку и игры с мячом. Я несколько раз перечитал весь лагерный запас журналов, но все равно навещал американских моряков. Веселые, как всегда, они были одержимы своими ловушками на фазанов, которые я помогал им расставлять на открытой площадке между блоком Е и забором по периметру. Теперь я подозреваю, что они действительно намечали путь к отступлению , скрытый от глаз японцев, на случай серьезной чрезвычайной ситуации, такой как внезапное закрытие лагеря.


Первые налеты американской авиации на Шанхай начались летом 1944 года и неуклонно усиливались в последующие месяцы. В небе появились самолеты-разведчики высокого полета, странно неподвижные, когда они висели между облаками. Вскоре после этого эскадрильи истребителей, "мустангов" и двухмоторных "Лайтнингов" прилетели с юга, чтобы атаковать аэродром Лунхуа. Приблизившись, всего в двадцати футах над заброшенными рисовыми полями, они спрятались за трехэтажными зданиями лагеря Лунхуа, затем отклонились, чтобы обстрелять припаркованные японские самолеты и близлежащие ангары. Пагода Лунхуа была превращена японцами в зенитную вышку, и когда я наблюдал за атаками с балкона первого этажа мужского туалета, пагода была освещена, как рождественская елка, с ее верхних палуб доносились выстрелы.


Всякий раз, когда воздушная атака была неизбежна, предупреждающая сирена отправляла нас в наши помещения. Возвращаясь в блок G с другими интернированными, я однажды был пойман на открытом месте. Над нами рвались зенитные снаряды, и я остановился, чтобы поднять искривленный кусок стали, похожий на кожуру серебристого яблока, который поблескивал на дорожке. Я помню, что она все еще была горячей на ощупь. Часто "мустанги" сбрасывали свои подвесные баки перед атакой, и к этим не имеющим хвоста конструкциям в форме бомбы охранники относились с огромным уважением, которые привязывали их веревками и ждали, пока армейские инженеры осмотрят их.


Воздушные атаки на Шанхай происходили почти ежедневно, и как только аэродром Лунхуа был нейтрализован, в небе появились первые волны бомбардировщиков В-29, огромных четырехмоторных самолетов, которые бомбили аэродром, шанхайские верфи и железнодорожные узлы. Они пролетели над головой, а затем, казалось, исчезли в облаках, и мгновение спустя с земли поднялась громоподобная завеса дыма, когда осколки бомб ударили по ангарам и припаркованным самолетам. Я все еще вижу, как один "Мустанг", оставляя за собой шлейф дыма, развернулся и направился на восток, к морю, пилот, возможно, надеялся бросить свой поврежденный самолет рядом с американским военным кораблем. Когда "Мустанг" пересекал Вангпу, он, казалось, сдался, и мы увидели, как раскрылся его парашют и грузовик, набитый японскими солдатами, проезжал мимо лагеря, чтобы захватить его.


Вид этих современных американских самолетов вызвал у меня новый приступ юношеского благоговения. Когда "Мустанги" пронеслись над головой, менее чем в ста футах от земли, стало ясно, что они принадлежат к другому технологическому укладу. Мощность их двигателей (как я позже узнал, "Роллс-ройс Мерлин" британского дизайна), их скорость и серебристые фюзеляжи, а также высокий стиль, в котором они летали, явно относили их к более продвинутой сфере, чем японские "зеро", "Спитфайры" и "Харрикейны" из кинохроники британского посольства. Американские самолеты появились на рекламных страницах Life и Collier's, они воплощали в себе тот же потребительский дух, что и обтекаемые Cadillacs и Lincoln Zephyr, холодильники и радиоприемники. В некотором смысле "Мустанги" и "Лайтнинги" сами были рекламой, рекламными роликами со скоростью 400 миль в час, которые рекламировали американскую мечту и американскую мощь.


Я заметил, что американские моряки в блоке Е считали само собой разумеющимся превосходство современных самолетов, пролетающих над их головами. Несмотря на катастрофу, постигшую линкоры Repulse и Prince of Wales , британские интернированные все еще с определенной упрямой гордостью отзывались о военной технике своей страны. Но американские моряки, которых я посетил, ничего не сказали и никогда не делали хвастливых заявлений.


Все это побудило меня переключить мое детское восхищение на новых героев. Какими бы храбрыми ни были японские солдаты и пилоты, они принадлежали прошлому. Я знал, что Америка - это будущее, которое уже наступило. Я проводил каждую свободную минуту, наблюдая за небом.


9

Железнодорожная станция (1945)


Однажды в начале августа мы проснулись и обнаружили, что японские охранники ушли. Мы собрались на утреннюю перекличку, стоя в коридоре перед нашими комнатами, но охранники не появились. Мы побрели прочь, прислушиваясь к пустому небу. Один или два самолета-разведчика проплыли высоко над головой, но впервые все было тихо. Закончилась ли война? Слухи и контрслухи распространились по лагерю, но Лунхуа был отрезан от мира, окружен заброшенными деревнями и иссушенными рисовыми полями.


Деморализованные непрекращающимся воздушным наступлением и потоплением большей части их судов американскими подводными лодками вблизи устья Янцзы, а также потерей Иводзимы и Окинавы, японские военные, ответственные за лагерь Лунхуа, наконец, покинули эту страдающую малярией группу интернированных иностранцев. Поставки продовольствия были перебоями в течение нескольких месяцев, и я часами просиживал на обзорной крыше блока F, надеясь увидеть хоть какой-нибудь признак грузовика Красного Креста, который привезет пайки на следующий день.


Забор по периметру тянулся в пределах дюжины ярдов от блока G, и несколько интернированных начали переступать через колючую проволоку. Они стояли в густой траве, вдыхая воздух за пределами лагеря, как будто пробуя другую атмосферу. Я последовал за ними и, вместо того чтобы оставаться у ограды, решил дойти до могильного холма, расположенного примерно в двухстах ярдах отсюда. Я забрался на самый нижний ярус гниющих гробов, обернулся и посмотрел на лагерь, вид, которого я никогда раньше не видел. Казалось почти сверхъестественным больше не быть частью лагеря, но смотреть на него издалека. Все, что касалось его перспектив, казалось странным и нереальным, хотя он был моим домом в течение двух с половиной лет. Я спрыгнул с могильного холма, затем побежал обратно по густой траве к забору и перелез через проволоку, испытывая облегчение от того, что снова оказался в лагере и в единственной безопасности, которую я знал.


Ободренные отсутствием японской охраны, несколько британских интернированных решили дойти пешком до Шанхая. У меня было искушение присоединиться к ним, но, к счастью, я решил этого не делать. Через несколько часов их привезли обратно в лагерь, они лежали, сильно избитые, на полу японского грузовика, входящего в состав моторизованного подразделения военной полиции, которое немедленно восстановило контроль над Лунхуа. Я предполагаю, что в это время на Хиросиму была сброшена первая атомная бомба, но японцы еще не решили капитулировать. Японские генералы в Китае все еще были готовы сражаться до конца, осознавая, что большинство главных городов и промышленных зон Японии были превращены в пепел американской бомбардировочной кампанией.


Японские солдаты вышли из своих грузовиков, схватили несколько интернированных и держали их для допроса в кабинетах коменданта и его персонала на первом этаже в блоке F. Осознав, что может случиться с их мужьями, группа жен напала на японцев, когда те пересекали место сбора за пределами блока D, затем построились под балконом комендатуры, издеваясь и крича на японских офицеров, которые бесстрастно смотрели сверху вниз на разъяренных женщин. Слюна из их ртов образовала ожерелья на их груди, когда они ругались и грозили кулаками японцам.


В конце концов мужчин освободили, но по-прежнему никто не знал, закончилась ли война. Несколько дней спустя мы услышали радиопередачу Хирохито, в которой он призывал японские войска повсюду сложить оружие, но мы все не были уверены, послушаются ли они его, даже когда японские охранники наконец отъехали от Лунхуа и оставили нас одних. Бомбардировки прекратились, но японские военные части все еще оккупировали Шанхай и прилегающую сельскую местность.


Прошло несколько недель, прежде чем американские войска прибыли в полном составе, чтобы взять под контроль Шанхай. Август 1945 года привел к странному междуцарствию, когда мы никогда не были полностью уверены в том, что война закончилась, и это ощущение не покидало меня месяцами и даже годами. По сей день, когда я дремлю в кресле, я испытываю тот же краткий момент неуверенности.


* * *


Я оставался в лагере, ожидая, пока не был уверен, что японцы капитулировали. Все чувство общности покинуло Лунхуа, и, казалось, ничто больше не имело значения. Школа закрылась, и дети играли в свои игры вприпрыжку, в то время как их матери оставили семейную стирку на линии за блоком G. Но вода со станции "Бурлящий колодец" была холодной, и Красный Крест ежедневно отправлял в лагерь автоцистерну с питьевой водой вместе с достаточным количеством пайков, чтобы мы могли продержаться. Очевидно, однако, что смысл существования лагеря исчез. Я бродил по разрушенным зданиям с Сирилом Голдбертом, слушая, как он описывает роли Шекспира, которые он скоро будет играть, ‘своего’ Гамлета, Отелло и Макбета, осознавая, что ни у кого из нас в Лунхуа вообще не было никакой роли.


Затем, в последние дни августа, я был на крыше блока F, когда к лагерю на высоте около 800 футов подлетел B-29. Его бомболюки были открыты, и на несколько секунд я предположил, что на нас вот-вот нападут. Из бомбовых отсеков выпала вереница канистр, раскрылись парашюты, и к нам поплыли первые американские грузы с гуманитарной помощью. Последовала давка, когда все помогали тащить канистры обратно в свои блоки. Каждый из них был сокровищем, но разумная система распределения обеспечивала, чтобы каждая семья получала свою справедливую долю. Там были банки со спамом и "Климом", коробки сигарет "Лаки Страйк", банки с джемом и огромные плитки шоколада. Я живо помню нашу первую трапезу на нашем маленьком карточном столике и необыкновенный вкус животного жира, сахара, джема и шоколада. Огромные ленивые самолеты, которые парили над головой, были посланцами из другого мира. Лагерь снова ожил, поскольку интернированные обрели новую цель в своей жизни. Все копили и охраняли свои новые припасы, прислушиваясь к звуку американских двигателей, быстро указывая на малейшую несправедливость.


Устав от всего этого и придя в себя от спама и шоколада, я решил прогуляться до Шанхая. Я провел годы, разглядывая многоквартирные дома французской концессии, и мне не терпелось снова увидеть Амхерст-авеню. Ничего не сказав родителям, я направился к забору за старыми душевыми кабинами. Уверенный, что смогу пройти пять миль до западных пригородов Шанхая, я перешагнул через проволоку.


Лагерь остался позади быстрее, чем я ожидал. Вокруг меня была безмолвная местность с заброшенными рисовыми полями и курганами, заброшенными каналами и мостами, деревнями-призраками, которые были покинуты в течение многих лет. Я обошел аэродром по периметру, где мог видеть японских солдат, патрулирующих сгоревшие самолеты и ангары, и решил не проверять, согласны ли они с тем, что война закончилась. Я проходил мимо обломков лодок на канале и грузовиков, пострадавших от воздушных атак, и тел китайских солдат-марионеток.


Через час я добрался до железнодорожной линии Ханчжоу–Шанхай, которая огибала западный периметр Шанхая. Поезда не ходили, и я решил прогуляться по набережной. В полумиле передо мной была маленькая придорожная станция, не более чем бетонная платформа и пара телеграфных столбов. Приблизившись, я услышал странный певучий звук и увидел, что на платформе меня ждет группа японских солдат. Они были полностью вооружены и сидели на своих ящиках с боеприпасами, ковыряя в зубах, пока один из них мучил молодого китайца в черных брюках и белой рубашке. Японский солдат отрезал отрезки телефонного провода и привязал китайца к телеграфному столбу, а теперь медленно душил его, пока китаец распевал нараспев. Я думал о том, чтобы покинуть набережную и пройти через близлежащее поле, но затем решил, что лучше всего будет подойти прямо к солдатам и отнестись к происходящему мрачному событию так, как будто это личное дело, которое меня не касается.


Я поравнялся с платформой и собирался пройти мимо нее, когда солдат с телефонным проводом поднял руку и поманил меня к себе. Он увидел прозрачный целлулоидный пояс, который поддерживал мои поношенные хлопчатобумажные шорты. Его подарил мне один из американских моряков, и это была ценная новинка, которую, скорее всего, не видел ни один японец. Я расстегнул ремень и протянул его ему, затем подождал, пока он согнет бесцветный пластик и уставится на меня сквозь него, восхищенно смеясь. Позади него молодой китаец медленно задыхался, его моча растекалась по платформе.


Я ждал на солнце, прислушиваясь к певучему голосу, который становился все слабее. Китаец был не первым человеком, которого я видел убитым японцами. Но состояние войны существовало с 1937 года, и теперь предполагалось, что в устье Янцзы наступил мир. В то же время я был достаточно взрослым, чтобы знать, что этот потерянный японский взвод был за гранью, когда жизнь и смерть вообще что-то значили. Они осознавали, что их собственные жизни вскоре оборвутся, и что они были вольны делать все, что захотят, и причинять любую боль. Я понял, что мир был более угрожающим, потому что правила, которые поддерживали войну, какой бы злой она ни была, были отменены. Пустые рисовые поля и заброшенные деревни подтверждали, что ничто не имело значения.


Десять минут спустя китаец замолчал, и я смог уйти. Японский солдат никогда не говорил мне уходить, но я знал, когда он потерял ко мне интерес. Насвистывая про себя, с пластиковым ремнем на шее, он перешагнул через связанное тело китайца и присоединился к своим спутникам, ожидающим поезда, который никогда не придет.


Я был сильно потрясен, но сумел прийти в себя к тому времени, когда добрался до западных пригородов Шанхая. Возможно, война на самом деле не закончилась, или мы вступили в промежуточный мир, где на одном уровне она будет продолжаться месяцами или даже годами, сливаясь со следующей войной и войной за ее пределами. Мне нравится думать, что мое подростковое "я" сохранило самообладание, но теперь я понимаю, что, вероятно, я не осознавал ничего, кроме того грубого факта, что я был жив, а этот неизвестный китаец мертв. К сожалению, во многих отношениях мой опыт войны ничем не отличался от опыта миллионов других мальчиков-подростков в оккупированной врагом Европе и на Дальнем Востоке. Огромная жестокость лежала на земле, и это было все, что мы знали.


Наконец я добрался до западных пригородов Шанхая и направился к дому Кендалл-Уорд. Мне нужно было увидеть их снова, по прошествии почти трех лет. Я знал, что мальчики выросли бы, а эрдели стали бы старше, но миссис Кендалл-Уорд осталась бы такой же, немного похудевшей, но такой же приветливой, как всегда. Я уже мог слышать, как она болтает по-китайски со своим племенем ама, когда собаки прыгали вокруг нее.


Ворота были приоткрыты, и я пошла по подъездной дорожке мимо неухоженного сада, прислушиваясь к любым звукам, доносящимся из дома. Я потянулась к дверному звонку и посмотрела через открытую дверь на небо. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что произошло. Дом был пустышкой. Все было разграблено и унесено прочь, каждая дверная рама, балка и половица, каждая балка крыши и черепица, каждый электрический кабель и водопроводная труба. Ничего не осталось, кроме необработанной кирпичной кладки. Неохраняемый дом превратился, по сути, в бесплатную столярную мастерскую и скобяную лавку, где местные китайцы сами покупали любой электрический выключатель или кран, какие им были нужны. Я помню, как испытал глубокое чувство потери, как будто большая часть счастья, которое я познал в довоенном Шанхае, была стерта навсегда. Было серьезной ошибкой полагаться на свои воспоминания, которые были такой же декорацией, как и разрушенный дом, в дверь которого я пытался позвонить.


Отдохнув на пороге, я пошел по Амхерст-авеню к дому Баллардов по адресу 31, ожидая найти его таким же ободранным. Я поднялся по ступенькам и услышал звонок в дверь. Молодой кукольный солдат, китайский юноша ненамного старше меня, открыл дверь и попытался преградить мне путь своей винтовкой. Я протиснулся мимо него, сказав: ‘Это мой дом’.


Китайский генерал-марионетка занял дом, но сбежал с места происшествия, без сомнения, в полной панике после капитуляции Японии. Дом был нетронут, каждый предмет мебели и кухонное оборудование на месте. Я бродил по душным комнатам, наблюдая, как солнечный свет играет на клубах пыли, которые следовали за мной. Я поднялся по лестнице в свою спальню и лег на кровать, считая винтовые крючки, на которые я подвесил свою модель самолета. Дом казался странным, и я чувствовал, что он должен был измениться, как и все остальное в Шанхае. Казалось, будто войны никогда и не было.


10

Конец войны (1945)


Вскоре Шанхай открыл все свои двери и зажег все свои огни, приветствуя своих новых американских гостей в освященном веками стиле, с тысячами баров, проституток и игорных притонов. Американский крейсер пришвартовался у Дамбы, и американский самолет приземлился на аэродроме Лунхуа, но передача власти заняла несколько недель, прежде чем вступила в силу. Распущенные марионеточные войска и бесцельные отряды милиции все еще бродили по окраинам города, и большинство интернированных Лунхуа оставались в течение следующего месяца в относительной безопасности лагеря.


Я возвращался в Шанхай несколько раз, пешком или выпрашивая подвоз у водителей Красного Креста, или верхом на цистерне, которая доставляла в лагерь пресную воду. Однажды днем в Шанхае я отправился в пятимильную прогулку обратно в Лунхуа, следуя по дороге, которая вела к аэродрому. Час спустя мимо меня проехал японский армейский грузовик. Я побежал за хрипящим автомобилем, а затем без приглашения перелез через задний борт. Полдюжины вооруженных японских солдат наблюдали за мной, когда я сел рядом с ними, и один взял бутылку с водой из моей руки. Он попробовал воду с гримасой, возможно, надеясь на что-нибудь покрепче, и вернул ее мне. Когда я спрыгнул на следующем перекрестке и направился через рисовые поля к Лунхуа, один из них мог легко застрелить меня, поскольку они, должно быть, имели лишь самое слабое представление о передаче Хирохито о капитуляции. Но они, возможно, поняли, что в некотором роде я был на их стороне.


Семья Баллард покинула Лунхуа в начале сентября и вернулась в свой дом на Амхерст-авеню. Нанялся целый штат слуг, хотя я не уверен, что среди них был кто-то из тех, кого уволили, когда мы отправились в Лунхуа. Наш бывший шофер вернулся за рулем "Крайслера", который мой отец купил у одного из своих китайских деловых контактов. Ежедневно в наш дом прибывало огромное количество подарков: соломенные корзинки, наполненные свежими персиками и манго, консервы и бутылки довоенного шотландского виски. Я помню, как живые цыплята расхаживали и кудахтали по залу, пока повар не схватил их и не унес на кухню.


Я, наконец, установил контакт с Кендалл-Уордами, которые пережили войну и теперь жили в арендованном доме к северо-западу от города. Я был рад снова увидеть мальчиков, и миссис Кендалл-Уорд тепло поприветствовала меня. Но я чувствовал себя со всеми ними немного неловко. Чудесным образом война не изменила их, они казались такими же очаровательными и дружелюбными, как всегда. Но я изменился, и я знал, что детство прошло навсегда.


И все же за удивительно короткое время возобновилось нечто, очень похожее на нашу предыдущую жизнь. Десятки американских военных кораблей были пришвартованы в Вангпу, а вооруженные береговые группы американских моряков и морских пехотинцев передвигались по Шанхаю. Немецкая семья, жившая в доме через дорогу, была изгнана, и их место заняли два очень симпатичных офицера американской разведки. Вскоре они поселили у себя своих стильных китайских подружек, образованных и утонченных женщин, которые вводили мою мать в курс последних новостей моды. Американцы были частью военной администрации Шанхая, и брали меня с собой в поездки по городу, посещали частоколы, где в самых ужасных условиях содержались японские солдаты и китайские коллаборационисты. По вечерам они устраивали кинопоказы и приглашали Баллардов. Мы смотрели, как сестры Эндрюс поют "Не загоняй меня в угол", и от души присоединились к ним, следуя за прыгающим мячом. У американцев были неограниченные запасы журналов и комиксов, но меня больше интересовали карманные издания Хемингуэя и Стейнбека военного времени, которые я проглатывал. Нехватка бумаги в Лунхуа означала, что я мало писал, но рассказы Хемингуэя о Великой войне совпадали с моими собственными воспоминаниями о войне и той неприятной правде, которую она могла раскрыть.


Мой отец договорился, чтобы китайский друг-бизнесмен подарил мне велосипед, и я снова начал крутить педали по Шанхаю. Я часто ездил на аэродром Лунхуа, и меня приглашали на борт огромных американских транспортных самолетов, выстроившихся в ряд у взлетно-посадочной полосы. Ощущение американской мощи было ошеломляющим. Я также регулярно посещал лагерь Лунхуа. По меньшей мере половина интернированных все еще жила там через два месяца после окончания войны, поддерживаемая американскими воздушными десантами. Это были британцы, у которых не было ни домов, куда можно было бы вернуться, ни работы, ни источника дохода, ожидающие репатриации в Англию.


Атмосфера в Лунхуа явно изменилась. Когда я сошел со своего нового мотоцикла у ворот, меня остановил бывший интернированный из блока D, чей сын был близким другом по лагерю. Он носил большой американский пистолет в кобуре и демонстрировал манеры военного полицейского. Он притворился, что не узнал меня, и отказался пропустить меня через ворота, пока я не провел пантомиму, убеждая его, кто я такой.


В блоке G оставшиеся семьи заняли пустующие комнаты, и комната Балларда теперь была хранилищем доставленных по воздуху припасов. Концы коридоров были забаррикадированы, и посетителям больше не рады. Во время одного визита B-29, сбрасывающий гуманитарную помощь, неверно оценил цель, и цветные парашюты упали на неухоженные рисовые поля в полумиле от лагеря. В течение минуты группа интернированных, некоторые из которых были вооружены винтовками, покинула лагерь и помчалась к дрейфующим парашютам. Я следовал на расстоянии и видел жестокое противостояние между интернированными и группой обездоленных крестьян, тащивших канистру в сторону своей деревни. Излишне говорить, что интернированным никогда не приходило в голову, что Китай сражался на одной стороне с японцами и что их отчаявшиеся граждане еще больше заслуживают помощи.


Позже, в Англии, я слышал, что многие интернированные Лунхуа все еще жили в лагере через шесть месяцев после окончания войны, защищая свои тайники со спамом, "Климом" и пачками сигарет "Лаки Страйк".


Во многих отношениях я скучала по лагерю и сотням знакомых, которых я завела, всех возрастов. Я скучала по шахматным играм, американским морякам и девочкам-подросткам, обучающим друг друга флирту. Я чувствовал себя там как дома, чем на Амхерст-авеню, 31. Тюрьма, которая так ограничивает взрослых, предоставляет неограниченный простор воображению мальчика-подростка. В тот момент, когда я утром встал с постели, когда моя мать спала в своей изодранной противомоскитной сетке, а отец пытался заварить для нее немного чая, передо мной открылась сотня возможностей.


По крайней мере, Шанхай снова оживал, поскольку тысячи американских военнослужащих заполнили бары и ночные клубы и разъезжали по улицам на своих джипах и грузовиках. Появились велотэки, большие двухместные трехколесные велосипеды, которыми управляли бывшие кули-рикши, обычно в них сидели два американца и их подружки-русская и китаянка. Под руководством моего отца типография China Printing начала производить хлопчатобумажные изделия, в которых так отчаянно нуждался Дальний Восток. Как ни странно, вооруженные японские часовые по приказу американцев все еще охраняли ключевые объекты в Шанхае, точно так же, как французы, восстанавливающие контроль над Индокитаем, использовали японские военные подразделения в своих боях против войск Вьетминя, предшественников Вьетконга.


Я знал, что отправлюсь в Англию со своей матерью и сестрой на одном из военных кораблей, которые репатриировали британских интернированных, а также что я буду ходить в школу в Англии, но мне никогда не приходило в голову, что я окончательно порву с Шанхаем и не вернусь в течение сорока пяти лет. Никто не имел ни малейшего представления о том, что огни Шанхая будут выключены на десятилетия, когда коммунисты во главе с Мао Цзэдуном захватят власть. Каждый житель Запада в городе считал само собой разумеющимся, что пуританская самодисциплина китайских коммунистов продержится ровно столько, сколько им потребуется, чтобы вылезти из своих танков и прогуляться по барам и борделям в центре Шанхая.


В конце 1945 года моя мать, моя сестра Маргарет и я сели на корабль СС Arrawa и отправились в путешествие в Англию. Arrawa был бывшим грузовым судном-рефрижератором, использовавшимся в качестве десантного корабля во время войны, а палубы и трюмы были выложены километрами холодильных труб. На борт поднялось несколько тысяч британских интернированных, и на пирсе в Гонконге состоялись грандиозные проводы. Друзья и родственники, которые остались, выстроились на пирсе и махали, когда корабль входил в Вангпу, окруженный десятками американских десантных судов, включивших сирены. Мои мать и сестра стояли у поручней, где-то в середине судна, но я перебрался на корму, чтобы побыть одному. В последнюю минуту мой отец отвернулся от моей матери и помахал мне рукой, и по какой-то причине, которую я никогда не понимал, я решил не махать в ответ. Я предполагаю, что он подумал, что я потерял его из виду, но я всегда сожалел, что не помахал ему рукой. Если не считать его визита в Англию в 1947 году, когда мы объехали всю Европу, я больше не видел его до 1950 года. К тому времени мы отдалились друг от друга, и он не играл никакой роли во многих решениях, которые я принимал относительно своей будущей карьеры.


Путешествие было в некотором роде похоже на морскую версию Лунхуа в первые дни ее существования, все были в пляжной одежде, когда мы направлялись в Сингапур и к экватору. Мы ненадолго пришвартовались в Рангуне, и капитан сказал нам, что к нам присоединяется группа из тридцати британских коммандос. Он предупредил матерей дочерей-подростков, чтобы они были настороже. Эти жестокие и безжалостные мужчины сражались с японцами и представляли опасность для любых молодых англичанок, с которыми они сталкивались.


Я и мои друзья были взволнованы этой перспективой и с нетерпением ждали развития событий. На борт поднялись коммандос, вооруженные до зубов молодые люди с загорелыми английскими лицами. Они сложили свое оружие в оружейной, а затем направились прямиком в пассажирский салон на верхней палубе, где и провели остаток путешествия. Каждое утро, когда они приходили, каждый из них покупал в баре по десять бутылок пива и нес их к своим столам, так что вся поверхность была заставлена пивными бутылками. Откинувшись на спинки кожаных кресел, они провели остаток дня за выпивкой, редко разговаривая друг с другом и не проявляя никакого интереса к английским девочкам-подросткам, которые заходили, чтобы улыбнуться им.


Это произвело на меня глубокое впечатление и до сих пор производит. Я и мои друзья расспрашивали их об ожесточенных боях, в которых они сражались с японскими солдатами, многие из которых умирали от голода и были склонны к самоубийству, но коммандос неохотно рассказывали. Время от времени они восхваляли мертвого товарища, который погиб рядом с ними, когда они отбивали японские штыковые атаки. В Саутгемптоне, когда мы пришвартовались, они ожили, забрали свое оружие и бодро зашагали прочь, не оглядываясь. Это тоже произвело на меня впечатление. Некоторые из них были всего на два или три года старше меня. Они видели, как смерть бежала к ним, вооруженная штыком и гранатой, и сражались с ней до упора.


ЧАСТЬ II


11

Возьми себя в руки (1946)


Зима оцепенела, Англия замерзла.


Аррава пришвартовалась в Саутгемптоне под холодным небом, таким серым и низким, что я с трудом мог поверить, что это та Англия, о которой я читал и слышал. Вокруг ходили маленькие люди с замазанными лицами, бедно одетые и с видом призрака. Глядя вниз с перил, я заметил, что улицы возле доков были заставлены чем-то похожим на черные коляски, что-то вроде передвижных угольных ведер, как я предположил, используемых для бункеровки судов. Позже я узнал, что это были британские автомобили (все довоенного производства), разновидности которых я никогда раньше не видел.


Мы поехали в Лондон, а затем отправились в Вест Бромвич, где я встретила своих бабушку и дедушку. Вероятно, наше взаимное подозрение возникло мгновенно. Примерно через месяц я поступил в школу Лейс в Кембридже на правах пансионера, а моя мать сняла дом в Ньютон Феррерс, примерно в десяти милях от Плимута, недалеко от шанхайских друзей. Я присоединился к ней на каникулах, но в 1947 году она и моя сестра вернулись в Шанхай с моим отцом, и примерно в течение следующего года я проводил каникулы с бабушкой и дедушкой в Вест Бромвиче, что было самым низким моментом в моей жизни, который у меня был к тому времени исследовано, по крайней мере, на несколько миль ниже уровня моря психического здоровья. Я надеюсь, что выжил, хотя никогда не был полностью уверен. Моя мать вернулась в Англию с моей сестрой в 1949 году и сняла дом в поместье Олдвик-Бей, к западу от Богнора. После побега моего отца из Китая, когда я учился в Королевском колледже в Кембридже, они переехали в Манчестер. Когда он ушел из Ассоциации печатников ситца, они купили дом в Клейгейте, недалеко от Эшера, и в начале 1960-х годов уехали на пенсию в Нью-Форест.


Мои первые впечатления об Англии живо запечатлелись в моей памяти на долгие годы. Они могут показаться излишне враждебными, но они ничем не отличались от впечатления, которое Англия произвела на бесчисленных американских солдат и канадских и американских студентов, с которыми я познакомился в Кембридже. Даже с учетом долгой и изнурительной войны Англия казалась покинутой, мрачной и полуразрушенной. "Саутгемптон", который приветствовал меня, когда я спускался по трапу со своим чемоданом, подвергся сильным бомбардировкам во время войны и состоял в основном из щебня, с немногочисленными признаками человеческого поселения. Обширные районы Лондона и Мидлендса подверглись обширным бомбардировкам, и большинство уцелевших зданий были разрушены и заброшены. Лондон и большой Бирмингем, как и другие крупные города, были построены в 19 веке, и все казалось обветшалым, годами не крашенным и во многом напоминало огромную площадку для сноса зданий. Несколько зданий были построены в 1930-х годах, хотя я никогда не бывал в обширных пригородах Лондона, которые в основном пережили войну нетронутыми. Большую часть времени непрерывно моросил дождь, и небо было грифельно-серым от сажи, поднимающейся над улицами из десятков тысяч печных труб. Все было грязным, а внутренности железнодорожных вагонов и автобусов почернели от копоти.


Глядя на окружающих меня англичан, было невозможно поверить, что они выиграли войну. Они вели себя как побежденное население. Я писал в Доброте женщин, что англичане говорили так, как будто они выиграли войну, но действовали так, как будто они ее проиграли. Они были явно истощены войной и мало что ожидали от будущего. Все было нормировано – еда, одежда, бензин – или просто недоступно. Люди двигались стадом, выстраиваясь в очереди за всем подряд. Продовольственные книжки и талоны на одежду были крайне важны, их бесконечно пересчитывали и суетились, хотя в магазинах почти нечего было купить. Поиск нескольких лампочек мог занять целый день. Все было плохо спроектировано – трехэтажный дом моих бабушки и дедушки отапливался одним или двумя однокамерными электрическими каминами и открытым угольным очагом. Большая часть дома была заледеневшей, и мы спали под огромными гагачьими пухами, как выброшенные на берег арктические путешественники в своем снаряжении для выживания, от морозного воздуха немели наши лица, в темноте были видны струйки нашего дыхания.


Что еще более важно, сама надежда была ограничена, и настроение людей пало духом. Единственной надеждой были голливудские фильмы, и длинные очереди, часто по четыре в ряд, образовывались у огромных одеонов и кинотеатров Gaumont, переживших бомбардировку. Люди, ожидавшие под дождем часа или двух американского гламура, были послушными и смирившимися. Впечатление, произведенное кадрами кинохроники, которые мы видели в Шанхае, о уверенных толпах, празднующих Дни VE и VJ, даже отдаленно не подтверждалось людьми, сгрудившимися под моросящим дождем у местного кинотеатра, единственного места отдыха, не считая программ радио BBC, в которых доминировали маниакальные английские комики (ITMA , совершенно непонятно) или игры рабочих (наигранная веселость, передаваемая с заводов).


Потребовалось много времени, чтобы это настроение поднялось, и нормирование питания продолжалось до 1950-х годов. Но всегда существовало косвенное нормирование простой недоступности и гораздо более опасное нормирование любого рода веры в лучшую жизнь. Вся нация, казалось, была глубоко подавлена. Зрители сидели в своих промокших плащах в прокуренных кинотеатрах и смотрели кинохронику, которая показывала огромную помпезность королевской семьи, агрессивно веселые толпы в новом лагере отдыха и триумф какого-то нового рекорда скорости в воздухе или на суше, как будто Британия лидировала в мире в области технологий. Трудно представить, насколько условия могли быть хуже, если бы мы проиграли войну.


До меня очень быстро дошло, что Англия, в которую меня воспитывали верить – А.А. Милн, Просто Уильям, однолетние друзья – была полной фантазией. Английский средний класс потерял свою уверенность. Даже у относительно обеспеченных друзей моих родителей – врачей, юристов, менеджеров высшего звена – был очень скромный уровень жизни, большие, но плохо отапливаемые дома и скучный и очень скудный рацион. Немногие из них уехали за границу, и большинство их довоенных привилегий, таких как домашняя прислуга и комфортный образ жизни, предоставленный им по праву, теперь находились под угрозой.


Впервые я встретился с большим количеством людей из рабочего класса, говорящих с различными региональными акцентами, для расшифровки которых требовалось тренированное ухо. Путешествуя по окрестностям Бирмингема, я был поражен тем, как уныло они жили, как низко им платили, плохо образовывали, давали жилье и кормили. Для меня они были огромной эксплуатируемой рабочей силой, положение которой было ненамного лучше, чем у промышленных рабочих Шанхая. Думаю, мне с самого начала было ясно, что английская классовая система, с которой я столкнулся впервые, была инструментом политического контроля, а не живописным социальным пережитком. Представители среднего класса в конце 1940-х и 1950-х годах рассматривали рабочий класс практически как другой вид и отгородились от него сложной системой социальных кодексов.


Большинству из них мне пришлось научиться сейчас впервые – проявлять уважение к старшим, никогда не переусердствовать, брать себя в руки, быть порядочным с младшими по званию, следовать традициям, вставать во время исполнения национального гимна, предлагать лидерство, быть скромным и так далее, все рассчитано на то, чтобы вызвать чувство всепоглощающего почтения, и уж точно не на качества, которые сделали Шанхай великим или, если уж на то пошло, выиграли битву за Британию. Все в жизни английского среднего класса вращалось вокруг кодексов поведения, которые бессознательно культивировали второсортность и низкие ожидания.


С ее поклонением предкам и вниманием к ‘Боже, храни короля’ Англия нуждалась в освобождении от самой себя и от заблуждений, за которые цеплялись люди всех слоев общества относительно места Британии в мире. Большинство взрослых британцев, с которыми я встречался, искренне верили, что мы выиграли войну в одиночку, с небольшой помощью, часто скорее помехой, со стороны американцев и русских. На самом деле мы понесли огромные потери, сами были истощены и обнищали, и нам оставалось лишь испытывать ностальгию.


Должны ли мы были начать войну в 1939 году, учитывая, насколько плохо мы были подготовлены и как мало мы сделали, чтобы помочь Польше, на помощь которой нас поручил Невилл Чемберлен, когда объявил войну Германии? Несмотря на все наши усилия, потерю огромного количества храбрых жизней и разрушение наших городов, Польша была быстро захвачена немцами и превратилась в величайшую бойню в истории. Должны ли были Британия и Франция подождать несколько лет, пока русские сломают хребет немецкой военной мощи? И, что наиболее важно с моей точки зрения, стали бы японцы нападать на Перл-Харбор, если бы знали, что им противостоят не только американцы, но и французская, британская и голландская армии, военно-морской флот и военно-воздушные силы? Вид трех колониальных держав, побежденных или нейтрализованных немцами, должно быть, склонил чашу весов в японских расчетах.


Короче говоря, заплатили ли англичане страшную цену за систему самообмана, которая лежала в основе почти всего в их жизни? Вопрос, казалось, возник из-за обшарпанных улиц и мест бомбежек, когда я впервые приехал в Англию, и сыграл большую роль в трудностях, с которыми я столкнулся, устраиваясь здесь. Это укрепило мое беспокойное представление о том, кем я был, и побудило меня думать о себе как о пожизненном аутсайдере и индивидуалисте. Вероятно, это подтолкнуло меня к тому, чтобы стать писателем, посвятившим себя предсказанию и, по возможности, провоцированию перемен. Я чувствовал, что Перемены - это то, в чем отчаянно нуждалась Англия, и я все еще чувствую это.


Школа Лейса, 1946-49


Жизнь в английской школе-интернате была частью континуума странностей, который составлял мою юность. Однажды я сказал, что Лейс напомнил мне лагерь Лунхуа, хотя еда там была хуже. На самом деле, по стандартам, распространенным среди английских государственных школ, Лейс была либеральной и прогрессивной. Она была основана в 1875 году богатыми нонконформистами с севера Англии, которые стремились к духу и дисциплине государственной школы без ряженых и вычурности Англиканской церкви. Большинство основателей были промышленниками и горячими сторонниками науки. Большой научный корпус в Лейсе был удивительно хорошо оборудован, с превосходными лабораториями физики, химии и биологии, настолько, что я скорее свысока смотрел на усталое и сломанное оборудование, которое позже обнаружил в научных лабораториях университета. В школе был большой бассейн, единственный крытый бассейн в Кембридже, когда я там учился, который регулярно использовался для университетских мероприятий. Не было никакого надувательства, и хотя дважды в день была часовня, многие воскресные проповеди читали миряне, часто известные ученые. Методистское послание никогда не было откровенным.


Еще одним преимуществом было то, что школа находилась в Кембридже. Большинство государственных школ существовало в своем собственном изолированном мире, но Лейс находилась в нескольких минутах ходьбы от центра Кембриджа. Это было важно для меня и означало, что я смог навестить друзей из старших классов, которые поступили в университет на год раньше меня. Это дало мне ранний вкус к студенческой жизни и доступ к отличным книжным магазинам, специализированным журналам и студенческим журналам, которые иначе я бы никогда не увидел.


Прежде всего, там было художественное кино, где я увидел практически весь репертуар французских, итальянских, шведских и немецких фильмов, показанных в Англии после войны. Я помню "Райских детей" Карна, чудесную возню коллаборационисток военного времени во главе с Арлетти; "Ле Корбо" Клузо и "Манон" (с божественной женщиной-ребенком Силь Обри, по-видимому, не старше меня, и ее невозможно выбросить из моей 17-летней головы); "Кокто Орф ée , с другим "божественным", Мар íа Касаресом, воплощением смерти: я был более чем готов умереть, когда восстанавливал силы в "Медном чайнике", кофейне на Кингз-Параде, прежде чем вернуться к домашнему пирогу и пудингу с патокой в школьной столовой; "Убийцы среди нас" Вольфганга Штаудте , первый ревизионистский немецкий фильм, мощный, но пустой.


Мне также нравились американские фильмы, особенно второстепенные, которые составляли нижнюю часть двойного счета. Это был расцвет фильма нуар, и я, должно быть, ускользал в наши свободные дни, чтобы посмотреть все, что могли создать голливудские студии. Я обожал "Двойное возмещение" (Барбара Стэнвик чем-то напомнила мне мою мать и ее подруг-игроков в бридж, отчаявшихся женщин, пытающихся вырваться из роли домохозяек) и Роберта Митчума в "Из прошлого" , но моими любимыми фильмами из всех были криминальные и гангстерские фильмы с ультранизким бюджетом. Часто они были гораздо интереснее, чем автомобиль star, возглавляющий список. Из самых простых материалов – двух машин, дешевого мотеля, пистолета и усталой брюнетки – они создали жесткий и несентиментальный образ первобытного города, психологического пространства, которое существовало прежде всего в сознании персонажей.


Сочиняя свои короткие рассказы в свободные моменты во время вечерней подготовки, я знал, что послевоенный фильм представляет собой серьезный вызов для любого начинающего писателя. Роман процветал на статичных обществах, которые романист мог изучать, как энтомолог, помечающий лоток с бабочками. Но слишком многое случилось со мной и с мальчиками, сидевшими за партами вокруг меня, в годы войны. Непрерывные потрясения выбили семейную жизнь из колеи: отцы уехали на Ближний Восток или в Тихий океан, матери взяли на себя работу и обязанности, которые по-новому определили, кем они себя чувствовали . У людей были воспоминания о бомбардировках и плацдармах, бесконечных часах ожидания в очередях на провинциальных железнодорожных станциях, которые невозможно было передать тем, кого там на самом деле не было. Я никогда не рассказывал о своей жизни в Шанхае или интернировании в Лунхуа даже своим самым близким друзьям. Слишком много всего произошло, чтобы даже раса романистов смогла переварить. Но я упорствовал в своих коротких набросках, разгрызая внутреннюю кость.


Несмотря на свой современный уклад, Лейс была образцом для очень старомодной государственной школы, показанной в фильме "Прощай, мистер Чипс", снятом по роману старого лейсианина, писателя-бестселлера Джеймса Хилтона (автора также романа "Шангри-Ла", "Потерянный горизонт"). Мистер Чипс был создан по образцу мастера по имени Балгарни, знакомой фигуры в школе во время моих лет там. Когда Голливуд создавал свою версию романа с Робертом Донатом, они выбрали глубоко замкнутое, увитое плющом викторианское заведение, далекое по духу от Лейс, всех этих готических шпилей и священных монастырей.


На самом деле, мастера в The Leys были удивительно непредубежденными. Они жили в Кембридже, многие служили на войне, и никто из них не хотел бы вызвать сентиментальную слезу на глазах мальчиков, которых они обучали. Учитель английского языка, который имел самый близкий доступ к суматохе в моей голове, никогда не упрекал меня за странные идеи, которые я излагал в своих эссе, которые были фактически короткими рассказами, и поощрял меня читать как можно больше.


Когда я начал изучать естественные науки в 16 лет, я проводил все больше и больше времени в школьной библиотеке. Мастер карьеры предполагал, что я поступлю в Кембриджский университет, но я все еще не был уверен, какой предмет буду изучать. Мои родители были в Шанхае, и я был предоставлен самому себе. Мои бабушка и дедушка были во многих отношениях так же далеки от меня, как китайские слуги на Амхерст-авеню, 31. Какой-либо разговор был невозможен. Они были одержимы беззаконием послевоенного лейбористского правительства, которое, как они искренне верили, осуществило военный путч с целью захвата контроля над страной, используя почтовые голоса миллионов военнослужащих за рубежом. Если бы я сделал самое мягкое замечание в похвалу премьер-министру Клементу Эттли, мой дедушка молча уставился бы на меня, и его лицо стало бы ярко-розовым, а затем фиолетовым. И все же повсюду вокруг него была отчаянная нищета Черной страны, где некоторые из самых неблагополучных и малообразованных людей в Западной Европе все еще отдавали свои жизни после войны за поддержание империи, которая никогда не приносила им ни малейшей пользы. Отношение моего дедушки было обычным и основывалось не столько на чувствах принадлежности к социальному классу, сколько на внутреннем сопротивлении переменам. Перемены были врагом всего, во что он верил.


Я провел с ними долгие месяцы школьных каникул, неустанно читая, набрасывая ‘экспериментальные’ рассказы, которые обычно доказывали, что эксперимент провалился, и ходил в кинотеатры Бирмингема. Мне нравилось ходить во второй половине дня, когда огромные аудитории были почти пусты, и сидеть в первом ряду the circle, максимально приближаясь к миру голливудского экрана. Я избегал английских фильмов, за исключением нескольких избранных – Вопрос жизни и смерти , посмертная фантазия, в которой "мертвый" пилот выходит на берег в Англии, которую он едва узнает, затруднительное положение, с которым я полностью отождествил себя; "Третий человек" , шедевр, действие которого с таким же успехом могло происходить в Англии (места взрывов и черный рынок, атмосфера компромисса и поражения, спортивные куртки и обшарпанные питейные заведения прямо из Эрлс-Корта); и замечательные комедии Илинга, в которых была выдвинута английская классовая система, которую все втайне приняли по причинам, которых я никогда не понимал.


Чем больше я узнавал об английской жизни, тем более странной она казалась, и я не был уверен, как мне изменить свою жизнь, чтобы избежать этого. Современные романисты, которых я читал, мало чем помогли. Мне нравились Эвелин Во и Грэм Грин, Олдос Хаксли и Джордж Оруэлл, но большинство английских романистов были слишком ‘английскими’. Чтобы спастись от удушья английской жизни, я ухватился за американских и европейских писателей, за весь канон классического модернизма – Хемингуэя, Дос Пассоса, Кафку, Камю, Джойса и Достоевского. Вероятно, это была пустая трата времени. Я читал слишком много, слишком рано, задолго до того, как у меня появился какой-либо опыт взрослой жизни: мир работы, брака и отцовства. Я сосредоточился на сильном настроении отчуждения, которое доминировало над этими писателями, и ни на чем другом. Во многих отношениях я был довольно растерян, пытаясь найти свой путь через темную и очень мрачную ярмарку развлечений, где не горел ни один свет.


Затем, в возрасте 16 лет, я открыл для себя Фрейда и сюрреалистов, кучу бомб, которые упали передо мной и разрушили все мосты, которые я не решался пересечь.


Работы Фрейда, как и Юнга, было легко найти в конце 1940-х годов, но репродукции сюрреалистических картин было чрезвычайно трудно найти. Многие из первых картин Кирико, Эрнста и Даля, которые я увидел í, были в книгах об аномальной психологии или в руководствах по современной философии, которые были очень популярны в годы после Бельзена и Хиросимы. Фрейд все еще был чем-то вроде академической шутки; преподаватель приемной комиссии в King's предположил, что я иронизировал, когда упомянул о своем восхищении Фрейдом. Сюрреалистам все еще были десятилетия до достижения какой-либо критической респектабельности, и даже серьезные газеты относились к ним как к довольно заезженной шутке.


Излишне говорить, что этот отказ рекомендовал мне только Фрейда и сюрреалистов. Я твердо чувствовал и продолжаю чувствовать, что психоанализ и сюрреализм были ключом к истине о существовании и человеческой личности, а также ключом к самому себе. Моя голова была заполнена полупереваренными фрагментами Кафки и Джойса, парижских экзистенциалистов и итальянских неореалистических фильмов, таких как Рим, Открытый город , высокая волна героического модернизма, разыгрывавшаяся на фоне нацистских лагерей смерти и растущей угрозы ядерной войны.


Все это давило на меня, но я застрял в глубоко провинциальном форпосте, Англии конца 1940-х годов. Немногие из художников, философов, писателей и кинематографистов, которыми я восхищался, были англичанами, но в то же время я мог видеть, что сам становлюсь все более и более англичанином, хотя бы для того, чтобы легче ладить со всеми, кого я встречал. К 1948 году я знал, что коммунисты под руководством Мао Цзэдуна скоро захватят весь Китай и что я никогда не вернусь в Шанхай. Лагерь Лунхуа и Международное поселение будут сметены. Англия была моим домом на неопределенное будущее, и замки были заменены.


Но сюрреализм и психоанализ предложили путь к отступлению, тайный коридор в более реальный и более значимый мир, где меняющиеся психологические роли важнее, чем ‘персонаж’, которым так восхищаются английские школьные учителя и литературные критики, и где глубокие перевороты в психике имеют большее значение, чем социальные драмы повседневной жизни, такие же тривиальные, как буря в чайной.


Безмятежный и властный тон Фрейда, его спокойное предположение о том, что психоанализ может раскрыть полную правду о современном человеке и его неудовлетворенности, сильно подействовали на меня, особенно в отсутствие моего собственного отца. В то же время неприятие сюрреалистами разума и рациональности, их вера в способность воображения переделывать мир нашли сильный отклик в моих усилиях как начинающего писателя. Я писал короткие рассказы и фрагменты непонятных романов, которые имели полный смысл, если их считать сюрреалистическими. С детства у меня была склонность к рисованию, и в художественном отделе Лейс я делал гипсовые слепки лиц друзей (я назвал их ‘посмертными’ масками в честь масок Шелли, Блейка, Наполеона и других героев).). Я чуть не задушил одного одноклассника, когда гипс не затянулся, и я физически удержал его от того, чтобы он не отдирал когтями сочащийся панцирь. Однако, к моему пожизненному сожалению, мне не хватало навыков и возможностей, чтобы стать художником, в то время как моя голова была заполнена короткими рассказами, и у меня появились зачатки умения выражать их.


Несмотря на мои усилия вписаться, я думаю, что в школе я был немного неудачником, чрезмерно агрессивным теннисистом, который бросал игру, чтобы я мог ускользнуть, чтобы посмотреть последний французский фильм в кинотеатре искусств. Я был интровертом, но физически сильным, и по своему опыту военного времени знал, что большинство людей отступят, столкнувшись с решительной угрозой. Один из моих одноклассников назвал меня ‘интеллектуальным головорезом’, не совсем комплимент, и годы, проведенные в Лунхуа, вероятно, привили мне склонность смотреть на тарелки других мальчиков в столовой. Я также был склонен подкреплять аргумент об экзистенциализме поднятым кулаком.


У меня было несколько близких друзей, мальчик англо-индийского происхождения, который поступил в Тринити на год раньше меня, чтобы изучать медицину, и американский студент по обмену. Был также мальчик по имени Фрэнк, выживший в Освенциме, у которого на руке был вытатуирован его номер. После войны его усыновили éэмигрантé кембриджский физик и его жена, и он посещал Лейс в качестве поденщика. Начнем с того, что он не говорил по-английски, но его все любили. Меня тянуло ко всем им, потому что они были иностранцами, но когда мои родители вернулись из визита в Шанхай и моя мать вышла из их нового "Бьюика", одетая по последней нью-йоркской моде, я довольно критически подумала о том, насколько неанглийскими они казались. Думая об этом, я знал, что это говорит о том, каким англичанином я становлюсь, несмотря на все мои усилия. Камуфляж всегда имитирует цель.


В старших классах я сдал вступительные экзамены в Королевский колледж и познакомился с преподавателем приемной комиссии. Я подал заявление, чтобы читать психологию, но в то время психология не была независимым факультетом в Кембридже, и он сказал мне, что мне придется читать философию, которая содержала в себе небольшой элемент психологии. ‘Чем ты хочешь заниматься, когда закончишь университет?’ - спросил он меня. Когда я сказал, что меня действительно интересует психиатрия, он ответил, что мне понадобится медицинская степень. Я интересовался медициной, которая, казалось, граничила с аномальной психологией и сюрреализмом, поэтому я согласился тут же, возможно, не самое мудрое решение в долгосрочной перспективе. Мои родители, естественно, были в восторге. В октябре 1949 года я переехал на полмили вниз по Трампингтон-стрит в Кингз и начал изучать анатомию, физиологию и патологию.


Когда я в последний раз покидал Лейз, вступая в мир взрослым, я чувствовал себя более уверенным в будущем, чем когда-либо с момента приезда в Англию. За последние два года в школе я много читал, бесконечно экспериментировал со своими короткими рассказами, которые становились все более нечитабельными, и благодаря изучению биологии даже обнаружил в своем воображении оттенок научного мистицизма. Я был счастлив перспективой стать психиатром и знал, что у меня уже был мой первый пациент – я сам. Я хорошо понимал, что на причины, по которым я изучал медицину, сильное влияние оказали мои воспоминания о военном Шанхае и ужасы европейской войны, разоблаченные на Нюрнбергском процессе. Мертвые китайцы, которых я видел мальчиком, все еще лежат в своих канавах в моем сознании, страшная тайна, которую нужно было разгадать.


Вера в разум и рациональность, которая доминировала в послевоенном мышлении, показалась мне безнадежно идеалистической, как вера в то, что немецкий народ был введен в заблуждение Гитлером и нацистами. Я был уверен, что бесчисленные зверства в Восточной Европе имели место потому, что вовлеченные в них немцы наслаждались актом массового убийства, точно так же, как японцы наслаждались мучениями китайцев. Разум и рациональность не могли объяснить человеческое поведение. Человеческие существа часто были иррациональны и опасны, и психиатрия занималась как нормальными, так и безумными.


Мое последнее выступление в The Leys за неделю до моего отъезда состоялось на кухне в подвале Северного дома "Б", когда я освежевал, а затем сварил кролика. Я был полон решимости обнажить скелет, соединить его проволокой и использовать в качестве комбинированного талисмана и украшения стола. Я наполнил все здание паром и неприятно сильным зловонием. Хозяин дома спустился, чтобы остановить меня, но отступил, когда увидел, что я выполняю свою собственную важную миссию. Почему скелет кролика был так важен, я не могу вспомнить.


* * *


Шанхай все еще был очень близок ко мне, и американские авиабазы, окружавшие Кембридж, были постоянным напоминанием, как и американские летчики, которые посещали пабы и кинотеатры со своими подружками-англичанками. Меня сильно тянуло к полетам, и я все еще мог видеть, как В-29 медленно проплывают над Лунхуа, выпуская свои цветные парашюты, как игрушки, брошенные отчаявшимся детям. Однажды я перелез через забор вокруг британского аэродрома и прокрался в один из парковочных отсеков, защищенных земляной насыпью. Охрана была слабой, и никого из обслуживающего экипажа поблизости не было. Там был четырехмоторный бомбардировщик с трехопорным шасси – вероятно, "Либерейтор", – и я пролез через открытый подфюзеляжный люк и сел в окружении нагромождения оборудования внутри кабины.


Сегодня меня арестовали бы, поместили в центр предварительного заключения для несовершеннолетних, обследовали психологи, отправили в суд по делам несовершеннолетних и вообще заставили бы чувствовать себя неблагополучным и даже опасным членом общества. На самом деле, я ни к чему не прикасался и ничего не повредил, а просто смотрел через маленькое окошко в сон. Я мог думать, что Англия была глубоко подавлена и готова лечь на кушетку аналитика, но я хорошо осознавал свои собственные недостатки. Мне нравилось думать, что у меня нет корней, но я, вероятно, был настолько англичанином, насколько это вообще возможно, а отсутствие корней в любом случае было огромным препятствием. Я опускал занавес над своей прошлой жизнью, принимая тот факт, что я никогда не вернусь в Шанхай и должен буду начать новую жизнь в Англии, со всеми вытекающими отсюда последствиями.


12

Кембриджский блюз (1949)


В отличие от большинства студентов – никогда не ‘студентов’, один из бесчисленных незначительных анахронизмов, – я хорошо знал Кембридж, когда впервые поступил в King's. Я знал кофейни и книжные магазины, я катался на лодке по камерам, я хорошо знал несколько колледжей, особенно Тринити, я был на танцах за чаем в "Дороти", в кинотеатре "Артс Синема" и в киносообществе, где я видел всю довоенную классику, такую как "Морская раковина" и "Священник", а также "Андалузский принц" Даля и "ЛÂге д'Ор".


У этого были свои преимущества и недостатки. Никогда не было ни малейшего шанса, что я буду ‘сражен’ визуальным воздействием колледжей, готическим присутствием Королевской часовни, красотой задников. Я продолжал стричься у тех же парикмахеров, я покупал обувь в тех же обувных магазинах. Если бы я впервые увидел Кембридж в 1949 году, я, возможно, извлек бы из него больше пользы. В каком-то смысле я был готов уехать, как только приехал, не самый лучший расклад.


С другой стороны, я мог бы сосредоточиться на важных аспектах Кембриджа – медицинском и естественнонаучном факультетах – и игнорировать все, что связано с "наследием" Кембриджа, которое завораживало поколения родителей, пожертвовавших таким количеством энергии и амбиций, чтобы поместить своих детей в эти священные готические стены. Это долгое время было одной из самых расточительных форм английского снобизма. Я твердо верю, что Оксфорд и Кембридж должны быть только высшими учебными заведениями, чтобы одним махом покончить с этой абсурдной гонкой за статусом и в то же время принести пользу всем другим университетам.


На самом деле есть два Кембриджа, с одной стороны, факультеты – истории, физики, археологии и так далее, – где проводятся исследования, лекции и лабораторные работы, и колледжи, которые являются клубами-резидентами, которые обеспечивают скудное питание, небольшое количество зачастую некачественного преподавания и основную массу мифов о кембриджском образе жизни. Я был очень доволен первым и смертельно устал от второго.


Я провел два года, изучая анатомию, физиологию и патологию. Обучение, которое я получил, было превосходным, лекции доходчивыми и интеллектуальными, а демонстраторы анатомии, которые регулярно проверяли нас, были квалифицированными врачами, специализирующимися в хирургии. Анатомия включала в себя расширенное препарирование пяти частей, на которые было разделено человеческое тело. Физиология и патология в основном состояли из изучения предметных стекол под микроскопом, но анатомия была процессом, полностью инициированным студентом, и требовала часов терпеливого применения. Анатомический зал был центром притяжения всех медицинских исследований. Если больше ничего не происходило, мы шли к доктору, надевали наши белые халаты, брали определенную часть нашего тела – ногу, руку или голову и шею, которые мы препарировали, и начинали работать вместе с нашими руководствами по вскрытию Каннингема (никогда Грея), страницы которых вскоре покрывались пятнами человеческого жира.


Перед нашим первым визитом к доктору медицины нас приветствовал профессор Харрис, глава школы анатомии. Он был вдохновляющим лектором, ребенком скромной валлийской семьи, слишком бедной, чтобы отправить своих детей в университет. Харрис и его брат оба были полны решимости стать врачами, поэтому младший брат работал в течение шести лет, чтобы содержать старшего и оплачивать учебу в медицинской школе, пока не получил квалификацию. Он, в свою очередь, поддерживал своего младшего брата еще шесть лет, пока оба не получили свои степени. В своих обширных лекциях Харрис ясно изложил свою веру в благородное призвание медицины, в основе которой лежит анатомия, и я ни на мгновение не усомнился в нем.


В конце своей вступительной лекции Харрис предупредил, что небольшое число из нас не смогут справиться с видом трупов, ожидающих вскрытия на столах со стеклянными крышками. Войти в это странное помещение с низким потолком, расположенное на полпути между ночным клубом и скотобойней, было нервирующим опытом. Трупы, зеленовато-желтые от формальдегида, лежали обнаженные на спине, их кожа была покрыта шрамами и ушибами, и они казались едва ли человеческими, как будто их только что сняли с распятия ГрüНьюалда ., , Несколько студентов из моей группы бросили учебу, не в силах справиться с видом своих первых мертвых тел, но во многих отношениях опыт вскрытия был для меня таким же ошеломляющим.


Почти шестьдесят лет спустя я все еще думаю, что два года занятий анатомией были одними из самых важных в моей жизни и помогли сформировать большую часть моего воображения. Как до, так и во время войны в Шанхае я видел очень много трупов, некоторые с очень близкого расстояния, и, как и все остальные, я нейтрализовал свою эмоциональную реакцию, сказав себе: ‘Это мрачная, но печальная часть жизни’. Я предполагаю, что полиция, пожарные, парамедики, врачи и медсестры реагируют таким же образом. Но они, по крайней мере, освобождены от любого чувства вины или ответственности. Даже будучи ребенком в Шанхае, я знал, что что-то не так. Большинство трупов, которые я видел, даже (косвенно) жертвы голода и болезней, были убиты кем-то другим, и по-детски я чувствовал, что отчасти несу за это ответственность.


И вот, в 1949 году, всего несколько лет спустя, я препарировал мертвых людей, снимая слои кожи и жира, чтобы добраться до мышц под ними, затем отделяя их, чтобы обнажить нервы и кровеносные сосуды. В некотором смысле я проводил собственное вскрытие всех тех мертвых китайцев, которых я видел лежащими на обочине дороги, когда отправлялся в школу. Я проводил своего рода эмоциональное и даже моральное расследование своего собственного прошлого, открывая для себя огромный и таинственный мир человеческого тела.


Каждый семестр мы начинали работу над новым трупом, пять команд из двух студентов препарировали часть тела. Команда отделяла свою часть от трупа и продолжала препарирование семестра самостоятельно. Когда DR закрывался, мы оставляли наши части в одном из больших деревянных шкафов – один шкаф был заполнен головами, другой - ногами и так далее. Глядя на осунувшиеся лица с обнаженными зубами, было трудно не думать о кинохрониках Бельзена и Дахау, которые все еще показывали в кинотеатрах, когда появились свежие сообщения о зверствах нацистов.


В 1949 году большинство трупов в ДР были трупами врачей, которые завещали свои тела для вскрытия следующему поколению студентов-медиков. Этот бескорыстный поступок был замечательной данью уважения духу этих погибших врачей, которые знали, что в конце срока они превратятся в груду костей и хрящей, предназначенных для сжигания. Однажды, разыскивая старшего лаборанта, я забрела в подготовительную комнату за доктором в последний день семестра и обнаружила большой стол, уставленный дюжиной металлических подносов, на каждом из которых были помечены останки врачей, завещавших свои тела, - таинственный банкет, в котором я принимала участие. Я чувствовал и продолжаю чувствовать, что в каком-то смысле они превзошли смерть, пусть и ненадолго, продолжая жить, когда последний вздох их личности появился между пальцами препарирующих их студентов.


Хотя они были идентифицированы только по номеру, каждый из трупов, казалось, обладал ярко выраженной индивидуальностью – обхват и общее телосложение, контурные кости лица, проступающие сквозь кожу и вновь утверждающиеся, шрамы и пятна, странные аномалии, такие как дополнительные соски и пальцы на ногах, следы операций, татуировки, необъяснимые дефекты, история жизни, написанная на коже, особенно на руках и лице. Препарирование лица, обнажающее слои мышц и нервов, которые порождали выражения и эмоции, было способом проникнуть в частную жизнь этих мертвых врачей и почти вернуть их к жизни.


Там был один женский труп, женщина позднего среднего возраста с сильной челюстью, чья лысая голова ярко блестела в свете ламп. Большинство студентов-медиков мужского пола обходили ее стороной. Никто из нас не видел обнаженную женщину возраста наших матерей, живую или мертвую, и в ее лице была определенная властность, возможно, старшего гинеколога или терапевта. Меня тянуло к ней, хотя и не по очевидным сексуальным причинам; ее груди превратились в жировую ткань на груди, и многие студенты предположили, что она мужчина. Но я был заинтригован маленькими шрамами на ее руках, мозолями на ладонях, которые она, вероятно, носила с детства, и попытался реконструировать жизнь, которую она вела, долгие годы учебы в университете, ее первые романы, замужество и детей. Однажды я нашел ее рассеченную голову в шкафчике среди других голов. Обнаженные слои мышц на ее лице были похожи на страницы древней книги или колоду карт, ожидающих, когда их перетасуют в другую жизнь.


И все это время в деревянном ящике под моей кроватью в King's покоились кости маленького азиатского фермера, который когда-то сажал рис, курил трубку по вечерам и наблюдал, как растут его внуки. После его смерти его тело разварили до белых палочек, которые были проданы английскому студенту-медику, который однажды разварил кролика до костей. Его скелет, находящийся в том же сосновом ящике, вероятно, служил ориентиром для поколений студентов Кембриджа, которые сидели за своими партами и исследовали его ребра и таз, ощупывая костяные выступы его черепа, как будто собирали каркас души. Он терпеливо продолжал жить.


Годы, проведенные мной в анатомическом кабинете, были важны, потому что они научили меня тому, что, хотя смерть и является концом, человеческое воображение и человеческий дух могут восторжествовать над нашим собственным распадом. Во многих отношениях весь мой вымысел - это вскрытие глубокой патологии, свидетелем которой я был в Шанхае и позже в послевоенном мире, от угрозы ядерной войны до убийства президента Кеннеди, от смерти моей жены до насилия, лежащего в основе культуры развлечений последних десятилетий века. Или, может быть, мои два года в анатомическом кабинете были бессознательным способом поддерживать жизнь Шанхая другими средствами.


В любом случае, к тому времени, когда я закончил курс анатомии, я действительно завершил свое пребывание в Кембридже. Это дало мне огромный запас воспоминаний, таинственных чувств к умершим врачам, которые в некотором смысле пришли мне на помощь, и обширный фонд анатомических метафор, которые пронизывают всю мою литературу. Часы, проведенные в анатомическом кабинете, подкреплялись лекциями по анатомии и временем, которое я проводил за чтением в анатомической библиотеке, где я подружился с éмигрантом é поляком, который был помощником библиотекаря, служил в польской армии и бежал на Запад через Ирак.


По сравнению с этим студенческая жизнь казалась причудливым и чересчур фольклорным театрализованным представлением. В то время как Кембриджские научные факультеты (Резерфорд и Кавендиш, Крик / Уотсон и ДНК, Сэнгер и т.д.) были сильно ориентированы на будущее, Кембриджские колледжи оглядывались в прошлое. В King's доминировала его часовня и музыкальные мероприятия, которые ее окружали. Ректор был классиком, пародией на эксцентричного дона в пантомиме. В обеденном зале мы прослушали длинную латинскую молитву, которую я до сих пор знаю наизусть, и сели на скамейки, чтобы поесть отвратительные блюда, ношение халатов после наступления сумерек и наблюдение на улицах Кембриджа за проктором и его бульдогами (помощниками в котелках). Мы должны были вернуться в колледж к десяти, а может быть, и раньше. Колледжи, возможно, начинались как религиозные фонды, но они превратились в причудливые государственные школы, где мальчиками играли взрослые, а учителями - мальчишки-переростки. Французские и американские студенты, которых я знал, были озадачены всем этим. Я нашел это довольно грустным и слишком типичным для Англии того времени.


Недостатком университетской системы является то, что в других колледжах трудно завести близких друзей. За все три года в King's было не более девяти или десяти студентов-медиков, и я был вынужден найти друзей, которые изучали другие предметы. Одним из Кингсманов, которого я знал, был Саймон Рейвен, с которым я познакомился в "Медном котле" после ужина. Много лет спустя он сказал мне, что ему очень понравилось проводить время в King's. Но он был активным гомосексуалистом, а Кингз был открыто гомосексуальным колледжем, известным тем, что в нем учились Мейнард Кейнс и Э. М. Форстер, имеющий тесные связи с художником Дунканом Грантом и группой "Блумсбери". Несколькими годами ранее несколько его преподавателей были очень близки к тому, чтобы предстать перед судом за преступления против маленькой труппы мальчиков-певчих (в миниатюрных цилиндрах и куртках-морозилках), которые каждый день приезжали на "крокодиле" из Королевской хоровой школы. Говорили, что жалующимся родителям, которые угрожали обратиться в полицию, заплатили за их молчание из королевской казны.


Дух колледжа был гомосексуальным, и гетеросексуал вроде меня, который приводил своих подружек (в основном медсестер больницы Адденбрука и всех свободноживущих), рассматривался как подвиг стороны, а также как странный выбор в первую очередь. Это была эпоха, когда большинство обычных школьников первые двадцать лет своей жизни не встречали женщин, кроме школьной надзирательницы и своих матерей, в результате чего женщины в целом навсегда остались в мертвой зоне восприятия (как вертикальные полосы для котят, которым разрешено видеть только горизонтальные полосы). Я знал женщин, вышедших замуж за невосприимчивых мужчин, которых они подозревали в том, что они подавляемые гомосексуалисты, но большинство из них, вероятно, были жертвами особого вида английской депривации.


В остальном я развлекался, как и другие студенты, катался на лодке по реке, играл в теннис, писал короткие рассказы, напивался с медсестрами Адденбрука, которые щедро предоставили мне образование, с которым не мог сравниться даже анатомический кабинет. Это были интересные молодые женщины, некоторые с удивительно разгульной жизнью (шприцы в ящике прикроватной тумбочки?), И они все мне нравились.


Я также, как и все остальные, посмотрел великое множество фильмов. Мне нравились жесткие американские триллеры с их выразительной черно-белой фотографией и мрачной атмосферой, их рассказы об отчуждении и эмоциональном предательстве. Я уже почувствовал, что зарождается новый вид популярной культуры, которая играет на скрытой психопатии своей аудитории, и фактически ей необходимо вызвать эту разновидность психопатии, если она хочет сработать. Современное движение продемонстрировало это с самого начала в поэзии Бодлера и Рембо, и добровольное вовлечение собственной психопатии аудитории является почти определение модернизма в целом. Но это было решительно отвергнуто Ф. Р. Ливисом и его представлением о романе как моральной критике жизни. Я пошел на одну из лекций Ливиса и подумал, насколько ограничен его мир, и помню, как сказал студенту по английской литературе, который взял меня с собой: "Важнее сходить на T-Men (классический фильм нуар), чем на лекции Ливиса’. В то время это звучало нелепо, но сейчас не так.


Я ненадолго познакомился с Э.М. Форстером на вечеринке King's sherry party, уже пожилым человеком или убедительно выдававшим себя за такового, и часто ездил на машине друга по авиабазам США. Казалось, никто не знал, что ностальгическое представление под названием ‘Кембридж’ стало возможным благодаря флотилиям американских бомбардировщиков, ожидавших в тихих полях вокруг города.


В конце второго курса я понял, что усвоил из медицинского курса все, что мне было нужно. Мой интерес к психиатрии был четким примером ‘врач, исцели себя сам’. Я никогда не хотел ходить по палатам в качестве врача-стажера, и мои друзья в лондонских учебных клиниках предупреждали, что годы изнурительной работы отложат как минимум на десятилетие любые планы стать писателем. Университетская еженедельная газета организовала ежегодный конкурс коротких рассказов, и моя работа в стиле Хемингуэя под названием "Жестокий полдень" получила совместную первую премию в 1951 году. Судьей был старший партнер ведущего лондонского агентства A.P. Watt, который высоко оценил мою историю и пригласил меня зайти к нему.


Это был еще один зеленый свет, и я сказал отцу, что хочу бросить медицину и стать писателем. Он был встревожен, тем более что я понятия не имел, как этого добиться. Он решил, что мне следует изучать английскую литературу, что является наихудшей возможной подготовкой к карьере писателя, о чем он вполне мог подозревать. Мне удалось получить место в Лондонском университете, в колледже Королевы Марии, и я начал обучение в октябре 1951 года.


Я написал несколько коротких рассказов в Кембридже, находясь под сильным влиянием Джеймса Джойса, и несколько безуспешно отправил в Horizon и другие литературные журналы. Художники-сюрреалисты были глубоко вдохновляющими, но не было простого способа перевести визуально сюрреалистическое в прозу или в прозу, которая была бы читабельна. В душе я был старомодным рассказчиком с живым воображением, но английская фантазия была слишком близка к причуде. Это создавало проблемы, на решение которых у меня ушло бы много лет.


13

Кричащие папы (1951)


Я наслаждался своим годом в колледже Королевы Марии, радуясь тому, что стал студентом, а не бакалавром. Я путешествовал в лондонском метро с людьми, которые ехали на работу, и я почти мог представить, что выполняю работу. Я был одним из тех миллионов европейских студентов, которые помогали начинать революции и сражались с полицией на улицах Восточной Европы, самостоятельного политического блока власти, чего нельзя было себе представить в случае студентов Оксфорда или Кембриджа. Студент Гаврило Принцип убил эрцгерцога Фердинанда в Сараево и развязал мировую войну. В Кембридже, академическом парке аттракционов, где я был вынужденным статистом, единственный всплеск, который я мог бы произвести, - это упасть с плоскодонки.


Мне нравился Лондон, и особенно район Челси, с его лесбийскими пабами и богатыми друзьями друзей, которые водили меня в дорогие ночные клубы, такие как the Milroy и Embassy в Мейфэре. Люди жили настоящим, и никого не волновала стоимость недвижимости или косметический ремонт их квартир. Все по-прежнему было очень запущенным, и большая часть Южного Кенсингтона, где у меня была комната на Онслоу Гарденс, была полуразрушенной. Люди жили в полуразрушенных квартирах, но покупали свою одежду на Бонд-стрит. У одной из преподавательниц английского языка, женщины лет сорока, жившей неподалеку, был открытый Allard, впечатляюще стильный автомобиль, на котором она проехала всю дорогу до Майл-Энд-роуд, что в наши дни немыслимо. Иногда она подвозила меня. Когда мы мчались по Лондонскому сити, она убирала обе руки с руля, чтобы рассказать об игле бабушки Гуртон . У меня было ощущение, что моя жизнь может повернуться в любом направлении, как в переносном, так и в буквальном смысле.


Мне также нравился социальный состав студентов. В Кембридже все принадлежали к среднему классу, пытались быть средним классом или пытались им не быть. В Лондонском университете учились студенты из самых разных слоев общества, с совершенно разными подходами ко всему. В моей группе была удивительно свободомыслящая монахиня, которая носила плащ и полное монашеское облачение. Было несколько бывших военнослужащих, которые заинтересовались получением ученой степени во время службы в вооруженных силах. Они объездили весь мир. Один или двое были женаты. Другой провел все свое детство в приемных семьях, был приятно добродушным, но тихим антисемитом. Все они были умны, чего нельзя было сказать о старшекурсниках Кембриджа, и уже имели оригинальные представления о мире. Когда я упомянул, что родился в Китае и был интернирован во время войны, они отметили это так, как отреагировали бы, если бы я сказал им, что родился на траулере в Северном море или на маяке.


Курс английского был интересным, но современная художественная литература не играла в нем никакой роли, и в конце первого курса я решил покинуть колледж Королевы Марии. Мои попытки написать новый экспериментальный роман потерпели полный провал. Мне нужно было уехать из академических учреждений, и мне нужно было освободиться от всякой финансовой зависимости от моих родителей, чувство, которое, я уверен, они разделяли. Они были категорически против моих надежд стать профессиональным писателем, и я находил их враждебность утомительной. Через моего друга из Кембриджа, который работал в рекламном агентстве Бенсона в Кингсуэе, где работала Дороти Сэйерс и где находилась винтовая лестница, фигурировавшая в одном из ее романов, я нашел работу начинающего копирайтера в небольшом лондонском агентстве.


Как и большинство людей, впервые оказавшихся в Лондоне, я проводил много свободных часов, посещая художественные галереи и музеи, особенно Национальную галерею и Тейт, а также коммерческие галереи на Бонд-стрит. Время от времени устраивались небольшие выставки новых сюрреалистических картин – я помню Даля í кажется, в галерее Лефевра, и показ новых работ Магритта. Они продавались по удивительно низким ценам, даже работы Даля, но сюрреалисты потеряли большую часть своего престижа и привлекательности после войны. Их своенравное воображение казалось банальным по сравнению с ужасами нацистских лагерей смерти, и никто не ставил им в заслугу то, что они предвидели патологические изменения в европейском сознании, которые привели Гитлера к власти. В коллекции Тейт было очень мало сюрреалистов, и хотя я интересовался современным искусством в целом, мое воображение не было затронуто кубизмом или абстрактным искусством, которые казались формальными упражнениями, ограниченными студией художника.


Сегодня мне кажется, что работы пионеров модернизма, представленные в галерее Тейт, начали терять свой блеск. Эти знаковые картины Пикассо и Брака, Утрилло и Л éгера, Мондрайна и Кандинского кажутся меньше, чем пятьдесят лет назад. Их цвет поблек, и им не хватает того острого воображения, которое я почувствовал, когда впервые взглянул на них. В то же время я должен признать, что весь мой визуальный отклик на мир загорелся в тех галереях Миллбанка, которые я посетил в возрасте двадцати с небольшим лет. Потом, когда бы я ни посещал Тейт, я всегда сворачивал направо, в современные залы, и никогда не уходил к британскому искусству последних четырех столетий. Я восхищался Тернером, потому что он, казалось, предвосхитил импрессионистов, но художники-прерафаэлиты, и Берн-Джонс в частности, представляли собой безвоздушное и чрезмерно воображаемое царство, такое же удушающее, как детские книжки, которые я с трудом читал в детстве. Сегодня мое чувство направления изменилось: всякий раз, когда я захожу в Тейт, я сначала поворачиваю налево, и никогда направо.


Удивительно, но, учитывая мою страсть ко всему новому, я проводил огромное количество времени в Национальной галерее и часто ходил туда каждый день. По трогательному совпадению, моя будущая партнерша Клэр Уолш, тогда сверхъестественно яркая 12-летняя Клэр Черчилль, также посетила Национальную галерею в рамках своего интеллектуального путешествия по Лондону. Жаль, что я не видел ее. Экскурсии по галереям сейчас входят в программу каждой школы, но в начале 1950-х годов даже Национальная галерея часто казалась пустынной, и посетитель мог побыть один в зале, заполненном Рембрандтами, что давало мощный заряд воображению.


Я уверен, что большая часть непреходящей тайны шедевров эпохи Возрождения в Национальной галерее была связана с отсутствием поясняющих материалов, которые сейчас вытесняют большую часть странности и поэтичности старых мастеров. Я бы засмотрелся на Благовещение Кривелли, очарованный павлинами, буханками хлеба и другими неуместными предметами, прохожим, читающим книгу на мосту, и Пресвятой Девой в ее шкатулке с драгоценностями в доме.,, Я был вынужден использовать свое собственное воображение, чтобы соединить эти элементы в мастерское повествование, которое имело какой-то смысл, вместо того, чтобы читать развернутую надпись на стене и торжественно слышать, что павлин - символ вечной жизни. Отбрось эту мысль и позволь изысканной птице быть самой собой, и ничем не больше и не меньше, чем самой собой. Что может быть более естественным и более таинственным, чем павлин и буханка хлеба, появляющиеся на сцене, чтобы отпраздновать предстоящее рождение Спасителя?


Годы спустя, стоя в галерее Уффици во Флоренции перед другим "Благовещением" Леонардо, я обнаружил, что мой обзор заблокирован огромной группой японских туристов. Мне было интересно, что они подумали о религиозных картинах в галерее, на которых крылатые мужчины преклоняют колени перед довольно застенчивыми молодыми женщинами. Несколько японцев посещают мессу на латыни, но большинство ничего не знает о христианских мифах, и картины, должно быть, казались совершенно сюрреалистическими.


Тогда я понял, что привлекло меня в Национальную галерею. В начале 1950-х годов в Лондоне было выставлено очень мало сюрреалистических картин. Цветная печать находилась в зачаточном состоянии, и было мало иллюстрированных книг по доступным ценам. Я бессознательно сделал единственное, что мог – превратил Национальную галерею в виртуальный музей сюрреалистического искусства и кооптировал Леонардо, Рафаэля и Мантенью, чтобы они стали для меня художниками-сюрреалистами.


В 1955 году в Институте современных искусств состоялась скромная ретроспектива картин Фрэнсиса Бэкона, за которой в 1962 году последовала гораздо более масштабная ретроспектива в галерее Тейт, что стало для меня откровением. Я по-прежнему считаю Бэкона величайшим художником послевоенного мира. К сожалению, когда я встретил его в 1980-х, я обнаружил, как и многие другие до меня, что ему неинтересно получать комплименты или говорить о своей собственной работе. Я подозреваю, что он все еще был чувствителен к обвинениям в беспричинном насилии и стремлении к сенсациям, которые были выдвинуты против него в 1950-х и 1960-х годах. Он выбрал своим официальным интервьюером искусствоведа Дэвида Сильвестра, который старался избегать вопросов, ответы на которые все жаждали услышать, и спрашивал Бэкона только о его отношении к пространству и другим академическим темам. В своих ответах Бэкон использовал тот же эллиптический и уклончивый язык, в результате чего мы знаем о мотивах этого выдающегося художника меньше, чем о почти любом другом художнике 20-го века. По крайней мере, Благовещение Кривелли в 1950-х годах не скрывалось за бесконечными лекциями о перспективах эпохи Возрождения и колеблющихся ценах на лазурит.


Картины Бэкона были криками со скотобойни, воплями из ям для казни во время Второй мировой войны. Его невменяемые руководители и его принцы смерти в мантиях понтификов не испытывали никакой жалости и раскаяния. Его папы кричали, потому что знали, что Бога нет. Бэкон пошел даже дальше сюрреалистов, предполагая наше соучастие в ужасах середины века. Это мы сидели в этих вызывающих клаустрофобию комнатах, похожих на гостиничные номера с телевизором, нуждающиеся в покраске, под голой лампочкой, которая могла бы сигнализировать о прибытии мертвых, единственных свидетелей нашего последнего интервью.


И все же Бэкон сохранил надежду в мрачные времена, и взгляд на его картины придал мне уверенности. Я знал, что существует какая-то связь с сюрреалистами, с мертвыми врачами, лежащими в своих деревянных сундуках в анатомической, с фильмом нуар и с павлином и буханкой хлеба в "Благовещении " Кривелли . Там были ссылки на Хемингуэя, Камю и Натанаэля Уэста. Головоломка в моей голове пыталась собраться сама собой, но картинка, когда она наконец появлялась, оказывалась в неожиданном месте.


14

Жизненно важные открытия (1953)


Работа копирайтером в рекламном агентстве была не такой гламурной или интересной, как предполагали романы и фильмы. По большей части это была тяжелая, унылая рутина по написанию буклетов и копий для руководств. Мне нужен был дневной свет, чтобы писать собственную беллетристику, поэтому я устроился портье в Ковент-Гарден, в отдел хризантем крупного оптового продавца. Мы начали рано, где-то в 6 часов, и закончили к полудню. Когда слишком много бессонных ночей наконец доконали меня, я продавал энциклопедии от двери к двери, работа, в которой я был на удивление успешен, отчасти потому, что Энциклопедия Уэверли была той, которую я читал ребенком в Шанхае


– Я знал это задним числом и искренне верил в это. Это было увлекательное время, бродить по городам Центральной части Страны со своими образцами, жить в обшарпанных отелях среди работников швейной промышленности. Скромная улица с викторианскими домами с террасами таила бы в себе вселенную различий – жизнерадостные девочки-подростки, воспитывающие выводок маленьких детей, в то время как мать, сгорбившись, смотрит телевизор на кухне среди беспорядка; религиозные фанатички, у которых почти нет мебели, и настороженные дочери, которым не терпелось повзрослеть; мужчина, настолько взволнованный тем, что я работаю в издательстве, что он пригласил меня в свою гостиную и сказал: с гордостью показал мне пианино, клавиши которого были раскрашены и пронумерованы, его "революционную" систему обучения музыке, которую он хотел, чтобы я продал ему – в качестве доказательства он, насвистывая, поднялся по лестнице, и его дружелюбная 13-летняя дочь спустилась и села за стол с нотами, помеченными, как шоколадный батончик, затем торжественно сыграла "Лунную сонату". Я все еще вижу цветные полосы, когда слышу мелодию, и ощущаю сладость на губах.


Своего рода процветание достигло Мидлендса, и начало 1950-х годов было на пороге социальных перемен. Чем беднее были люди, тем острее они, казалось, покупали энциклопедию, и я часто отказывался от своих комиссионных (жалованья не было), чтобы обеспечить им часы разумного удовольствия, которые я знал в детстве. Но более обеспеченные жители, особенно те, кто работает на автомобильных заводах Ковентри, вышли за рамки священного представления об образовании как о пути к успеху. Информация поступала через рекламу и телевидение. Они хвастались своими огромными новыми экранами, ковровыми покрытиями от стены до стены, современными кухнями и ванными комнатами, считая само собой разумеющимся, что я искренне заинтересовался этими особенностями, а затем вежливо отказывались от восьмитомного Уэверли . Потребительство обеспечило все ориентиры, в которых они нуждались в своей жизни.


Между тем, мое письмо все еще застревало. Я благоразумно отказался от попыток сыграть что-нибудь получше, чем "Поминки по Финнегану" , и знал, что я недостаточно мускулист и болезнен, чтобы подражать Хемингуэю. Моя проблема заключалась в том, что я не нашел форму, которая мне подходила. Популярная литература была слишком популярной, а художественная проза - слишком серьезной. Публиковалось множество мемуаров и романов о Второй мировой войне, но, как ни странно, мне никогда не приходило в голову написать роман, основанный на моем собственном военном опыте. Даже мрачные события, свидетелем которых я был ребенком в Шанхае, никогда не могли сравниться с ужасами геноцида в нацистских лагерях смерти.


К настоящему времени, через семь или восемь лет после войны, я начал отключать свои воспоминания о Шанхае. Очень немногие люди разделяли мой опыт, и европейская война все еще была повсюду вокруг нас в сотнях мест, где были разбомблены бомбы. Я всегда ненавидел ностальгию, и попытка британских политиков всех партий утвердить важность Британии в мире, когда на самом деле мы были почти банкротами, твердя о нашей роли в военное время и нашей довоенной империи, напомнила мне об опасности слишком сильно зацикливаться на прошлом. Годы Шанхая никогда не вернутся, и это выбивало меня из колеи всякий раз, когда я встречал друзей моих родителей и бывших интернированных Лунхуа, которые были оторваны от настоящего и жили полностью в коконе китайских воспоминаний.


Полеты по-прежнему интересовали меня, и я начал замечать объявления о срочных контрактах в королевских ВВС. Летная подготовка проходила в Канаде, что было дополнительной привлекательностью. Годы, проведенные в Лунхуа, освободили меня от национальной службы, и как офицер я мог бы оставить службу, если бы меня перевели на наземные службы, как это случилось со многими пилотами и штурманами. Смена обстановки, от серого и перенаселенного Лондона до бескрайних просторов центральной Канады, дала бы мне время подумать и, если повезет, дала бы новый толчок моему воображению. Мне все еще было всего 23, но моя карьера романиста не подавала никаких признаков того, что когда-либо начнется.


Я записался в бюро вербовки королевских ВВС в Кингсуэе, прошел оценочные тесты в военно-воздушных силах Хорнчерча, недалеко от Дагенхема, и начал трехмесячную базовую подготовку в Киртоне в Линдси, Линкольншир. Я наслаждался временем, проведенным там, сочетанием армейской муштры и рукопашного боя, основ навигации и метеорологии, тренировками с винтовкой Ли-Энфилда, револьвером "Смит и Вессон" и пулеметом "Стен" (я оказался довольно хорошим стрелком), уроками этикета в офицерской столовой (мы стали бы послами Великобритании по всему миру, а также пилотами ядерных бомбардировщиков) и экспертами по самодиагностике первых симптомов ВД, благодаря часам учебных фильмов, которые создали довольно странное впечатление о нашей будущей роли служащих королевы .


Осенью 1954 года мы отплыли в Канаду на одном из лайнеров Empress, а затем провели месяц на базе RCAF близ Лондона, Онтарио, недалеко от Детройта и Ниагарского водопада. Целью было ‘культурное переселение’ нас в рамках североамериканского образа жизни и отучить нас от соблазнов крикета, теплого пива и жабы в норе. Излишне говорить, что мы все стремились принять североамериканский образ жизни с той секунды, как сошли с борта "Императрицы". Канадцы были щедры и гостеприимны, без каких-либо шероховатостей, которые могут всколыхнуть Америку. Страна была огромной и малонаселенной и шесть месяцев в году практически находилась под снежным покровом. Канадцы относились к незнакомцам с естественной теплотой народа пустыни.


Мы прибыли на нашу тренировочную базу в Мус Джоу, Саскачеван, когда уже выпал первый снег, и я думаю, что он все еще падал, когда я уезжал следующей весной. Подготовка пилотов НАТО проходила в Канаде в рамках вклада страны в североатлантический союз, но ледяная и снежная пустыня была не лучшим местом для летной школы. Жестокая изоляция канадской зимы и белый мир, окружавший авиабазу в десяти милях от Мус Джоу, означали, что долгое время нам нечего было делать, кроме как сидеть в летных кабинках, читая журналы и наблюдая, как падает снег на заглубленные взлетно-посадочные полосы. Время от времени лось перепрыгивал через ограждение по периметру и ускакал в туман. В очень комфортабельной столовой, практически четырехзвездочном отеле, я сидел у панорамных окон и наблюдал, как ледяной ветер горизонтально несет снег. Идя в столовую из нашей казармы, я иногда обнаруживал маленькие контактные линзы на своих щеках – лед выпадал из моих глазных яблок, когда я моргал. Мы питались индейкой, вафлями и мороженым, а в баре пили бурбон и джин. Не было никаких табу на полеты и выпивку – один из моих канадских инструкторов всегда поднимался на борт нашего самолета с сигарой и двумя бутылками пива.


Затем погода прояснялась, над тихим снегом сияло голубое небо, и у нас было несколько дней обучения пилотированию. Мне нравилось летать на тяжелом Harvard T-6 с его огромным радиальным двигателем, убирающейся ходовой частью и винтом изменяемого шага, но тренировкам постоянно мешала погода. Кристаллы льда в воздухе создавали необычайные атмосферные эффекты, такие как тройные солнца, которые сияли сквозь замерзшую дымку. Британские стажеры были счастливы бездельничать, но французские и турецкие стажеры потребовали, чтобы их отправили домой. Они были старше по званию многих инструкторов RCAF. В какой-то момент французы устроили мятеж, отказавшись есть еду, подаваемую в столовой, которая, по их утверждению, предназначалась только для детей. Турки, все опытные армейские офицеры, отказались подчиняться приказам любого младшего инструктора RCAF. Старшего французского офицера связи пришлось доставить самолетом из Оттавы, и ему было приказано взобраться на ближайший флагшток.


Имея много свободного времени, я написал несколько коротких рассказов и попытался найти достаточно материалов для чтения, чтобы не останавливаться. В региональных газетах не было международных новостей, и они не содержали ничего, кроме репортажей о матчах по керлингу и хоккею с шайбой. Такие журналы, как Time, считались чрезвычайно высоколобыми, и их было трудно достать в Мус-Джоу, который тогда был захолустным городком с двумя заправочными станциями и автобусной станцией. Его основной функцией было поставлять запчасти для тракторов на огромные пшеничные фермы, которые занимали весь Саскачеван. Большинство книг в мягкой обложке на автобусной станции были популярными триллерами и детективами, но был один вид художественной литературы, который занимал много места на книжных полках. Это была научная фантастика, переживавшая тогда свой великий послевоенный бум.


До этого момента я читал очень мало научной фантастики, если не считать комиксов Бака Роджерса и Флэша Гордона из моего шанхайского детства. Позже я понял, что большинство профессиональных s-f писателей, британских и американских, были страстными фанатами с раннего подросткового возраста, и многие начинали свою карьеру, сочиняя для фэнзинов (любительских журналов, выпускаемых энтузиастами) и посещая съезды. Я был одним из очень немногих, кто пришел к научной фантастике в относительно позднем возрасте. К середине 1950-х годов в Америке и Канаде ежемесячно продавалось около двадцати коммерческих журналов s-f, и лучшие из них продавались на полках с журналами Moose Jaw.


Некоторые из них, такие как Astounding Science Fiction, лидирующие как по продажам, так и по престижу в этой области, были сильно увлечены космическими путешествиями и рассказами о бескомпромиссном технологическом будущем. Почти все истории разворачивались на космических кораблях или на чужих планетах в очень далеком будущем. Эти сюжеты о планетах, в которых большинство персонажей носили военную форму, вскоре мне наскучили. Предшественники В "Звездном пути" они описали американскую империю, колонизирующую всю вселенную, которую они превратили в веселый, оптимистичный ад, американский пригород 1950-х годов, вымощенный благими намерениями и населенный леди из Avon в скафандрах. Как ни странно, это может оказаться точным пророчеством.


К счастью, существовали и другие журналы, такие как Galaxy и Fantasy & Science Fiction , где действие коротких рассказов происходило в настоящем или ближайшем будущем, экстраполируя социальные и политические тенденции, уже очевидные в послевоенные годы. Опасности для послушной публики, связанные с телевидением, рекламой и американским медиа-ландшафтом, были их территорией. Они внимательно смотрели на злоупотребления психиатрией и на политику, проводимую как отрасль рекламы. Многие истории были забавными и пессимистичными, за поверхностью сухого остроумия скрывалось довольно унылое послание.


Я ухватился за них и начал поглощать. Это была форма художественной литературы, которая на самом деле была о сегодняшнем дне, и часто такая же эллиптическая и двусмысленная, как Кафка. В нем признавался мир, в котором доминирует потребительская реклама, демократическое правительство, мутирующее в связи с общественностью. Это был мир автомобилей, офисов, автомагистралей, авиакомпаний и супермаркетов, в котором мы действительно жили, но который полностью отсутствовал почти во всех серьезных художественных произведениях. Никто в романе Вирджинии Вульф никогда не заливал бензин в бак своей машины. Никто у Сартра или Томаса Манна никогда не платил за стрижку. Никто в послевоенных романах Хемингуэя никогда не беспокоился о последствиях длительного воздействия угрозы ядерной войны. Сама идея была смехотворной, такой же абсурдной тогда, какой кажется сейчас. Авторов так называемой серьезной художественной литературы объединяла одна доминирующая черта – их художественная литература была в первую очередь о самих себе. ‘Я’ лежало в основе модернизма, но теперь у него появился мощный соперник - повседневный мир, который был в такой же степени психологической конструкцией и в такой же степени подвержен таинственным и часто психопатическим импульсам. Именно это довольно зловещее царство, общество потребления, которое могло решить отправиться в однодневную поездку в другой Освенцим и другую Хиросиму, исследовала научная фантастика.


Прежде всего, жанр s-f обладал огромной жизненной силой. Не продумывая плана действий, я решил, что это та область, в которую я должен вступить. Я мог видеть, что это была литературная форма, которая придавала первостепенное значение оригинальности и предоставляла большую свободу своим авторам, у многих из которых были свои фирменные стили и подходы. Я также чувствовал, что при всей своей жизнеспособности журнальная научная фантастика была ограничена подходом ‘что, если?’ и что жанр созрел для перемен, если не для прямого поглощения. Меня больше интересовал подход ‘что теперь?’. После поездок на выходные через границу я мог видеть, что и в Канаде, и в США быстро происходят изменения, и эти изменения со временем коснутся даже Британии. Я бы интериоризировал научную фантастику, ища патологию, которая лежит в основе общества потребления, телевизионного ландшафта и гонки ядерных вооружений, огромного нетронутого континента вымышленных возможностей. По крайней мере, так я думал, глядя на безмолвный аэродром с его пустыми взлетно-посадочными полосами, которые простирались в заснеженную бесконечность.


Ранней весной, когда сошел последний снег, нам сказали, что наша летная подготовка будет перенесена обратно в Англию (в течение года RCAF Moose Jaw перестали быть учебным центром НАТО). К тому времени я был уверен, что моя писательская карьера вот-вот начнется. Я написал несколько научно-фантастических рассказов, которые быстро вышли из-под моего пера, и в моей голове выстроилась очередь из других. Мне нравилось летать, но месяцы на изолированной тренировочной базе в Шотландии или на севере Англии могли отложить все, что я планировал.


Соответственно, я подал в отставку, и вскоре меня устроили в моей крошечной каюте в поезде Канадской тихоокеанской железной дороги до Торонто, долгого путешествия по бесконечным озерам и сосновым лесам, которое я провел с блокнотом и карандашом. В реальном смысле я написал свой путь через Канаду, а затем через Атлантику в Англию. По прибытии меня отправили в ВВС Великобритании в Хай-Уиком, где личный состав ВВС был демобилизован.


Была холодная весна, и мы сидели в неотапливаемом помещении казармы на краю заброшенного аэродрома, ожидая, когда нас вызовут два лейтенанта летной службы, которые оформляли наши документы. Шли дни, и я заводил знакомство со штурманом V-образного бомбардировщика, уволенным за какую-нибудь неисправность, или с пилотом, который повредил шасси своего реактивного истребителя, сбив слишком много посадочных огней. Тогда называли "Робертсон" или "Грунтовые воды", мне совали в руки незаконченный кроссворд из Times, и мои новые компаньоны исчезали навсегда.


Поскольку мои документы должны были прибыть из Канады, я провел несколько недель в ВВС Хай-Уиком, мрачном месте, которое убедительно имитировало конец света. Но у меня остались приятные воспоминания об этом; во-первых, потому что именно там я написал свой первый научно-фантастический рассказ, который будет опубликован, и, во-вторых, потому что я с нетерпением ждал встречи с Мэри Мэтьюз, с которой я познакомился в отеле в Ноттинг-Хилле за месяц до того, как поступил на службу в Королевские ВВС. Мы обменялись несколькими письмами, пока я был в Канаде, но я понятия не имел, будет ли она все еще там.


15

Чудеса жизни (1955)


Как только я покинул ВВС Великобритании в Хай-Уиком, я отправился прямиком в Лондон и забронировал себе номер в отеле недалеко от Лэдброк-Гроув, где мы с Мэри впервые встретились. Друзья собрали нас вместе на вечеринке, устроенной в большом общественном саду за Стэнли Кресент, в неухоженной дикой местности, которая мне запомнилась как нечто среднее между Аркадией и тренировочным полигоном для ведения боевых действий в джунглях. Сегодня во всем этом районе доминируют банкиры, менеджеры хедж-фондов и руководители телевидения, но в 1950-х годах это был целый лабиринт убогих пансионатов и однокомнатных квартир, которые занимали безработные бывшие военнослужащие, проститутки, работающие неполный рабочий день, разведенные женщины с маленькими детьми, живущие на подачки своих родственников; короче говоря, отбросы захудалой послевоенной Англии, которые даже не могли позволить себе быть бедными.


Однако респектабельность продолжала прорываться, и молодые профессионалы уже начали проникать в этот район. Мэри Мэтьюз была одной из них. Приехав в Лондон, чтобы поступить на работу секретарем в Daily Express , она поселилась в отеле Stanley Crescent, потому что там рекламировалась раковина с горячей и холодной водой в каждой комнате, что было замечательной особенностью того времени и таким же признаком успеха среднего класса, как вторая ванная комната в современном загородном доме.


И все же это была страна Кристи, а Риллингтон-Плейс (позже переименованная), где ужасный Джон Кристи совершал свои убийства, находилась всего в нескольких сотнях ярдов отсюда. В далеком 1953 году, вскоре после моей встречи с Питером Вингардом в "Митре" на Холланд-Парк-авеню, я шел по Лэдброук-Гроув, когда увидел огромную толпу у полицейского участка. Они заполнили боковую улицу, наблюдая за въездом на автостоянку за вокзалом. Приближалась полицейская машина, завывая сиреной, за ней следовал полицейский фургон. Толпа расступилась, оставив женщину в красном пальто стоять посреди боковой улицы. Констебли, охранявшие въезд на автостоянку, не предприняли никаких попыток сдвинуть ее с места, и она стояла на своем, восхищенно наблюдая за толпой, когда полицейская машина и фургон на скорости проехали через ворота.


Женщина в красном пальто была сестрой Тимоти Эванса, умственно отсталого друга Кристи, которого обвинили в убийстве собственного сына и повесили в 1950 году. На самом деле Кристи убил младенца и сам был повешен в 1953 году. Эванс, слишком поздно, получил посмертное помилование в 1966 году. Я до сих пор помню женщину в красном пальто и ее неумолимый взгляд, когда она смотрела на полицейский фургон. Внутри был Джон Кристи, ныне невменяемый человек, которого только что арестовали за убийства, совершенные им на Риллингтон-плейс.


Моя жена, Мэри Баллард, в 1956 году .


Первоначально я переехал в отель Stanley Crescent после того, как меня выселили из Южного Кенсингтона, когда еженедельная арендная плата за мой номер в Онслоу Гарденс выросла с 36 шиллингов в неделю до двух гиней. Южный Кенсингтон начал оживать, поскольку старые деньги, которые на время войны ушли в сельскую местность, начали возвращаться в его оштукатуренные виллы. Я предпочел Ноттинг-Хилл за его общую развязность и неожиданные прелести, главной из которых была Мэри Мэтьюз.


Когда я впервые встретил Мэри, незадолго до вступления в Королевские ВВС, она работала секретарем у Чарльза Винтура (отца Анны, "тирана" Vogue ; позже он стал редактором Evening Standard , но тогда был старшим редактором в Daily Express ). Мэри родилась в 1930 году и была дочерью Дороти Вернон и ее мужа Артура Мэтьюза, которые были зажиточными землевладельцами в Стоуне, Стаффордшир. Отец Мэри служил в Почетной артиллерийской роте во время Великой войны и был уволен по инвалидности. Когда я познакомился с ними в 1955 году, они жили в скромном коттедже в Дайзерте, деревне недалеко от Престатина в северном Уэльсе. Они выращивали свои собственные овощи и вели простую и приятную провинциальную жизнь вместе. Подобно Мэри и двум ее сестрам, Пегги и Бетти, они были чрезвычайно щедрыми людьми с твердыми моральными принципами.


Я думаю, Мэри была самой предприимчивой из сестер, самой младшей, но самой амбициозной, и единственной, кто хотел жить и работать в Лондоне. Она была невероятно оптимистична и уверена, что все возможно, если приложить достаточно силы воли. Она была высокой, с поразительной фигурой и великолепной осанкой, женщиной, на которую мужчины сразу обращали внимание. Во многих отношениях она оставалась девушкой из Гончарной мастерской, а временами казалась головокружительной брюнеткой, что было чем-то вроде притворства, поскольку она была сообразительной. Она невероятно нравилась всем моим друзьям-мужчинам, и в Express . Она наслаждалась очень активной общественной жизнью в Стоуне, миром больших домов, зажиточных фермеров, разъезжающих на Сиддли Армстронга, роскошных приватных танцах и нескольких очень смелых поклонниках.


Что она увидела во мне, мне до сих пор трудно понять. Вероятно, я был довольно ‘потерян’ в ее глазах, но она знала, что я амбициозен. Я жила этажом ниже нее в крыле отеля и усердно работала над тем, чтобы приносить пользу. Мы начали проводить все больше времени в пабах вдоль Портобелло-роуд, становясь приятно сплоченными друг с другом. По какой-то причине я откладывал рассказ о своем шанхайском прошлом, которое, как я боялся, могло показаться немного похожим на криминальное прошлое. В каком-то полусознательном смысле так оно и было. Мэри не была впечатлена, услышав, что я вступаю в королевские ВВС, но ее глаза немного расширились, когда я сказал, что пишу роман, редкое явление среди балов "точка-в-точку" и "охота". ‘Ты почти закончил?’ - спросила она меня, на что я честно ответил: ‘Нет, я почти начал’. Она поняла шутку, но также и серьезный смысл, скрывающийся где-то за ней.


Что несколько подняло меня в глазах Мэри, так это скромная роль, которую я сыграла в инциденте с миссис Шанахан. Эта временная проститутка жила в комнате над Мэри со своей 7-летней дочерью. В тяжелые времена она приводила клиентов из пабов Портобелло, почему-то всегда крупных и усталых мужчин, которые поднимались по лестнице мимо двери Мэри, как будто направлялись на виселицу. Что нас встревожило, так это присутствие дочери, которая была одета в серое шелковое платье Марии-Антуанетты и шляпку, с маленьким зонтиком в стиле барокко. С непроницаемым лицом и без улыбки, она оставалась в комнате Шанахана, пока велись дела.


Я все еще гордился мыслью, что видел все в Шанхае, но это полностью потрясло меня. Что, черт возьми, делала дочь в своем наряде Petit Trianon, пока ее мать и клиент занимались сексом? Принимала ли она участие? Я молился, чтобы нет, и я предположил, что все, что она делала, это наблюдала или сидела за занавеской, крутя зонтиком. Мэри было все равно, что она делала, но она хотела, чтобы весь этот ужас прекратился. Она купила маленькие подарки для ребенка, за что миссис Шанахан была безмерно благодарна, и она очень хотела стать нашими друзьями, постоянно предлагая готовить для нас еду; она сказала Мэри, что я была слишком тонкой. Я подозреваю, что стена разделяла ее разум, отделяя ее нежную повседневную жизнь с дочерью от призрачных моментов, навязанных необходимостью. По настоянию Мэри я поговорил с управляющим, усталым поляком, измученным восхождением по лестнице, чтобы вымогать у своих арендаторов арендную плату. Я пригрозил вызвать полицию, чего, к сожалению, я, вероятно, никогда бы не сделал. На следующий день миссис Шанахан и ее дочь уехали, и Мэри, с ее добрым характером и высокими принципами, решила, что это счастливый конец. Я надеюсь, что так оно и было.


Когда я покинул Хай-Уиком, королевские ВВС теперь позади меня, и забронировал номер в отеле Stanley Crescent, я обнаружил, что ничего не изменилось. Там все еще были те же усталые жильцы, одно из потерянных племен послевоенного британского мира, среди них отставной командир эскадрильи королевских ВВС и его очень шикарная жена Пета, которая всегда громко хвасталась, что она ‘проверилась на двухмоторных самолетах" (получила разрешение летать на двухмоторных самолетах) раньше своего мужа. К ее досаде, он так и не смог заплатить за квартиру, и я думаю, она знала, что ее муж потерял надежду. Польский менеджер задерживался в зале для завтраков (завтрак никогда не подавался, за исключением тех, кто платил наличными), ожидая, пока Peta не отправится в полноценный двухмоторный полет с другим гостем, а затем подходил к ней, говоря громким голосом: ‘Вы на три недели опоздали с арендной платой, миссис ...’ Peta уходила, злясь, что я стал свидетелем этого маленького унижения. Всего несколько лет назад они находились на Кипре, в большом доме и со слугами. Она была потеряна в послевоенной Англии, но стала ее идеальным символом.


В военное время лейтенант военно-морского флота был капитаном торпедного катера. Он жил в одной комнате со своей любезной женой и маленькой дочерью и проводил время, строя модели морских судов. Несколькими годами ранее он повредил свой мозг, нырнув не в тот конец бассейна. Мы с ним хорошо подружились, и я помогал переносить принадлежности для пикника в Кенсингтон-Гарденс и наблюдал, как он плавает на своих моделях в Круглом пруду. Всех этих людей, как и меня, можно было бы отнести к категории неудачников, жертв войны, сбившихся с пути в мирное время, но по крайней мере, мы все принимали друг друга, и никогда не было никакого соперничества. Сегодня этот однозвездочный отель был бы полон финансовых аферистов, охотников за знаменитостями, людей с огромными ожиданиями и осознающих, что отсутствие какого-либо настоящего таланта не является препятствием для успеха. Любой начинающий писатель убежал бы в ужасе. Я с любовью вспоминаю старый отель Stanley Crescent.


Прежде всего, конечно, потому, что Мэри все еще была там. Я оставил свой чемодан в своей старой комнате, к счастью, свободной, и постучал в дверь комнаты Мэри. Его открыла женщина средних лет в форме медсестры. На несколько секунд мое сердце замерло, и я поняла, почему ушла из Военно-воздушных сил и проделала такой путь из Мус Джоу. Потом я узнал, что Мэри переехала в комнату побольше на втором этаже.


Я думаю, мы были удивлены, немного насторожены, но почти рады снова увидеть друг друга.


Мэри одолжила мне свою пишущую машинку, и в течение следующих нескольких недель я напечатал все рассказы, которые написал на обратном пути в Англию. Она прочитала их очень внимательно, они явно произвели на нее впечатление, и ее ни в малейшей степени не смутил тот факт, что это была научная фантастика, которую она никогда не читала. Она настойчиво убеждала меня продолжать, хотя большинство ее друзей считали научную фантастику чем-то запредельным. Но она почувствовала, что в этом внешне скромном жанре есть что-то оригинальное и свежее, что он оптимистичен и позитивен, и обратила внимание на качества моего сознания, которые были подавлены с момента моего приезда в Англию. Более необузданной стороной моего воображения была его сила, и мне нужно было использовать это, по крайней мере, на данный момент. С самого начала она была убеждена, что я добьюсь успеха как писатель.


Здесь она полностью отличалась от моих родителей, которые были убеждены, что я потерплю неудачу. Оглядываясь назад, я озадачен отсутствием у них поддержки, но они, возможно, считали, что более необузданную сторону моего воображения нужно было подавлять, а не высвобождать. Мэри пыталась быть милосердной, но ей не нравились мои родители. Так получилось, что в последующие годы мы их почти не видели, и теперь у меня была вся необходимая эмоциональная поддержка.


Мэри часами слушала, как я описывал, какую художественную литературу я хотел бы написать, убеждая меня поддерживать постоянный поток коротких рассказов и игнорировать сильную враждебность, которую они вызывали у фанатов s-f на поле. Я отправлял свои рассказы в американские s-f журналы, которые я читал в Moose Jaw, но все они возвращались ко мне, обычно с очень пренебрежительными примечаниями об отказе, которые раскрывали ограниченность ума, скрывающуюся за американским изобилием. Господствовала жестокая ортодоксальность, и любая попытка расширить рамки традиционной научной фантастики рассматривалась как заговор и коварство.


В положенный срок Мэри забеременела, и мы поженились в сентябре 1955 года. Семья Мэри, мои родители и сестра, а также несколько друзей посетили церковную службу, которая глубоко тронула меня. Нас, в некотором смысле, венчали троих – Мэри, меня и нашего будущего ребенка. Я отнесся к церемонии очень серьезно, хотя и не по религиозным соображениям. Моя жизнь была свидетелем войн и разрушений, эрозии и энтропии, завершившихся двумя годами в анатомическом кабинете в Кембридже, когда я разделывал трупы, как будто сама смерть была недостаточно окончательной, и останки этих человеческих существ нуждались в дальнейшем уменьшении. Теперь, впервые, я помог создать что-то, почти из ничего, неповрежденное и растущее создание, которое должно было появиться как живое существо. Мэри была на третьем месяце беременности, когда мы поженились, и я лежал рядом с ней, касаясь набухания ее матки, желая этого маленького гостя из-за пределов времени и пространства. Создание в величайшем масштабе происходило под теплотой моей руки.


Я помню свадебную церемонию как немного разрозненное мероприятие. Родственники мужа и жены не были знакомы друг с другом, и проявилась старая племенная защита. Ожидая прихода священника, я повернулся к своему отцу на скамье позади меня и спросил, должен ли я оставить пожертвование ‘для бедных прихода’. Он весело ответил: ‘Вы - бедняки нашего прихода’. Ему и моей матери понравилась шутка.


Строго говоря, это было правдой. Я получал небольшой доход, занимаясь внештатной рекламой и рассылкой писем по прямой почте для знакомого мне агентства, но мне нужна была работа на полный рабочий день, чтобы содержать нас теперь, когда Мэри оставила свой пост в Express. К счастью, я начал продавать свои рассказы двум английским журналам научной фантастики, Science Fantasy и New Worlds , и первый был опубликован в 1956 году, что стало знаковым моментом в карьере любого писателя, особенно такого начинающего, как я.


Редактор, Э.Дж. Карнелл, был вдумчивым и приятным человеком, который работал в приятном офисе на цокольном этаже недалеко от Стрэнда. Стены были увешаны постерами научно-фантастических фильмов и обложками журналов, которые в совокупности передавали довольно традиционный взгляд на природу научной фантастики. Однако наедине, оказавшись вдали от поклонников старой гвардии, Карнелл сказал мне, что научной фантастике необходимо измениться, если она хочет оставаться на переднем крае будущего. Он призвал меня не подражать американским писателям и сосредоточиться на том, что я назвал "внутренним пространством", психологических рассказах, близких по духу сюрреалистам. Все это было проклятием для американских редакторов, которые продолжали отвергать мою выдумку.


Но в 1957 году мы услышали позывной Спутника 1, срочный сигнал тревоги с того света и начало космической эры. Для традиционалистов s-f Спутник 1 подтвердил все их самые заветные мечты, но я был настроен скептически. Я верил, что научная фантастика должна быть предвестником нового, а не напоминанием о старом, чтобы завладеть воображением своих читателей. Вскоре после этого, конечно же, научная фантастика в Соединенных Штатах пришла в резкий упадок, от которого она не оправлялась до появления "Звездных войн десятилетия спустя.


Понимая, что мне нужна работа, нужно содержать жену и маленького сына, Карнелл устроил меня редактором в один из отраслевых журналов, издаваемых его материнской компанией. Вакансии были всегда, потому что фирма так мало платила своим сотрудникам, начиная с редакторов. Коллеги могли выйти за пачкой сигарет и никогда не вернуться. Через шесть месяцев я тоже перешел на более высокооплачиваемую должность заместителя редактора еженедельного журнала "Химия и промышленность", издаваемого Обществом химической промышленности на Белгрейв-сквер.


После нашей свадьбы Мэри и я жили сначала в квартире на Барроугейт-роуд, Чизвик, а затем в течение нескольких лет в квартире побольше на Хиткоут-роуд, Сент-Маргаретсз, недалеко от Твикенхема. Наш сын Джеймс родился в Чизвикском родильном доме, входящем в состав NHS, но странно исправительном учреждении, которое воплощало в себе модные тогда взгляды на послеродовой уход за матерями и их младенцами. Не было и речи о том, чтобы отцы присутствовали при родах; нам сказали оставаться дома, пока не позовут. Когда я приехала вскоре после родов, я нашла Мэри в палате с пятью другими матерями, все они плакали, слушая, как отчаянно плачут их дети в отдельной палате через коридор. Мать и ребенок были вместе только во время кормления, установленного жестким графиком. Когда я запротестовала, мне сказали, что было бы лучше, если бы я покинула больницу.


Наши дочери, Фэй и Беатрис, родились в 1957 и 1959 годах. Оба родоразрешения были домашними, в самом сердце теплого домашнего гнездышка, и в них я активно участвовала, практически оттеснив акушерок в сторону. В неубранной, но блаженной постели, где были зачаты наши две дочери, они в положенный срок появились на свет в окружении сестер Мэри и близких друзей. Я был глубоко тронут, когда голова Фэй появилась в руках ожидающей акушерки, точно так же, как и я два года спустя, когда Беа появилась на свет в той же кровати. Они были далеко не молоды, настолько молоды, насколько может быть молод человек, они казались невероятно старыми, их лбы и черты лица, обтекаемые временем, такие же архаичные и гладкие, как головы фараонов в египетской скульптуре, как будто они преодолели огромное расстояние, чтобы найти своих родителей. Затем, за секунду, они стали молодыми и были унесены акушеркой и сестрой Мэри. Всего несколько минут назад я стоял на коленях возле кровати, отодвигая большие и наливающиеся соски Мэри, а теперь я лежал рядом с ней, когда она улыбнулась, обняла меня и заснула. Я постоянно плакала во время обоих этих родов, величайшей тайны, которую может предложить жизнь, и я сожалею, что так мало детей, если таковые вообще есть, рождаются сегодня в своих собственных домах.


Как только появились дети, в нашем домашнем мире воцарился хаос. Мэри никогда не была хорошей домохозяйкой, но стала чем-то вроде земной матери, сидящей в постели и кормящей грудью ребенка, потягивая бокал вина и громко споря о какой-нибудь злободневной теме с двумя моими друзьями-мужчинами. Одна из врачей общей практики в Твикенхеме, которая ухаживала за ней, совершенно обезумела и была счастлива, когда ее вызывали в любое время дня и ночи посидеть рядом с ней на кровати - романтическое увлечение, которое она находила забавным, даже когда вела беднягу к дисциплинарному разбирательству на Общем медицинском совете.


Несмотря на давление своей новой работы домохозяйки, жены и матери троих детей, Мэри пыталась прочитать все, что я написал. Впервые у меня был кто-то, кто верил в меня и был готов поддержать эту веру, мирясь с довольно скромной жизнью. Она всегда была уверена, что однажды я добьюсь успеха, что казалось маловероятным в конце 1950-х, когда научная фантастика обычно считалась ненамного лучше комиксов.


В 1960 году, когда наши малыши встали на ноги, мы решили, что нам нужен дом с садом, и купили небольшой дом в Шеппертоне, где я живу по сей день. Думаю, я выбрал Шеппертон из-за его киностудий, которые придавали ему слегка развязный вид. Мэри предполагала, что мы останемся там не более чем на шесть месяцев, но три года спустя, после успеха "Затонувшего мира", все еще оставалось мало надежды на переезд, что, я думаю, угнетало ее, как и литературный мир в целом.


Мы начали встречаться с другими писателями, как в мире s-f, так и за его пределами, и она поняла, что даже у успешных писателей в Англии довольно скучная жизнь. Вечеринки издателей и пьянки писателей в Клэпхэм-флэтс не шли ни в какое сравнение с жизнью на охотничьих балах и быстрых машинах, которые она оставила после себя в камне. Я уверен, что в конечном итоге мы бы переехали в отдельный дом с большим садом в Барнсе или Уимблдоне, но даже это было бы очень скучно по сравнению с миром зажиточных фермеров и землевладельцев, лагонды и пышных танцев.


Тем не менее, я надеюсь, что ее годы здесь были счастливыми. Я старался разделить нагрузку и наслаждался каждой минутой, проведенной с детьми, наблюдая, как они создают свои собственные вселенные из нескольких игрушек, угощений и игр. Я знал, что наслаждаюсь семейной жизнью, которой никогда по-настоящему не знал, даже в довоенном Шанхае. Я редко видел своих родителей в расслабленном, домашнем настроении. Их жизни были слишком заняты, и все происходило в молчаливом присутствии китайских слуг и скучающих белых русских нянь. Наш дом в Шеппертоне, напротив, представлял собой хаотичную дружескую потасовку, когда голый родитель, с которого капала вода из ванны, разнимал ссору между девочками из-за любимого карандаша, в то время как их брат торжествующе расхаживал по влажным следам своей матери. Воцарился хаос.


Чтобы дать Мэри передышку, я часто сажал троих малышей в их огромную коляску, удлиненный лимузин из мира детских колясок, и катил их вниз, на лужайку плесков, в нескольких сотнях ярдов от нашего дома. Река Эш, немногим больше ручья, вытекала из водопропускной трубы и пересекала дорогу по обе стороны от пешеходного моста, где благодарная толпа опиралась на перила и смотрела, как ничего не подозревающие автомобилисты бросают свои заглохшие машины в поток. Сцена в "Женевьеве", где старинный автомобиль застрял в деревенском пруду, была снята здесь. Моим детям нравилось наблюдать за всем этим веселым зрелищем, хихикая и топая ногами, когда сбитый с толку водитель, наконец, опустил ноги в воду под пристальным взглядом зловещего мужлана и его отпрыска.


Мы часами возились с маленькими сачками для ловли креветок, которых всегда приносили домой в банках из-под джема, и наблюдали, как они отказывались сотрудничать и испускали дух. Фэй и Би были очарованы маргаритками, которые, казалось, росли под водой, когда ручей поднялся и затопил луг. В те чудесные летние месяцы почти пятьдесят лет назад в "Шеппертон Студиос" было легко попасть, и я водил детей мимо звуковых сцен на поле, где ненужный реквизит был предоставлен стихии: носовые части парусных кораблей, гигантские шахматные фигуры, половина американского автомобиля, лестницы, которые вели в небо и поражали троих моих малышей. И их отец: дни чудес, которые я хотел бы, чтобы длились вечно.


Я думал о своих детях тогда и до сих пор думаю о них как о чудесах жизни, и я посвящаю им эту автобиографию.


16

Это завтра (1956)


В 1956 году, в год, когда я опубликовал свой первый рассказ, я посетил замечательную выставку в художественной галерее Уайтчепела "Это завтра". Недавно я сказал Николасу Сероте, директору Тейт и бывшему директору Уайтчепела, что, по моему мнению, "Это завтра" было самым важным событием в изобразительном искусстве Британии до открытия Tate Modern, и он не стал спорить.


Среди его многочисленных достижений, "Это завтра" обычно считается местом рождения поп-арта. Дюжина команд, в которых участвовали архитектор, художник и скульптор, каждая спроектировала и построила инсталляцию, которая воплотила бы их видение будущего. Среди участников был художник Ричард Гамильтон, который представил свой коллаж Что же делает современные дома такими разными, такими привлекательными? , по моему мнению, величайшее произведение поп-арта. Другая команда объединила скульптора Эдуардо Паолоцци и архитекторов Питера и Элисон Смитсон, которые построили базовую единицу человеческого жилья в том, что осталось от мира после ядерной войны. Их конечная хижина, как я ее себе представлял, стояла на пятачке песка, на котором были разложены основные принадлежности, необходимые современному человеку для выживания: электроинструмент, велосипедное колесо и пистолет.


Общий эффект "Это завтра" стал для меня откровением и, по сути, вотумом доверия к моему выбору научной фантастики. Выставка в Уайтчепеле, и особенно экспонаты Гамильтона и Паолоцци, вызвали огромный ажиотаж в британском мире искусства. В то время художниками, пользующимися наибольшей поддержкой Совета по искусству, Британского совета и академических критиков того времени, были Генри Мур, Барбара Хепворт, Джон Пайпер и Грэм Сазерленд, которые вместе сформировали замкнутый мир изобразительного искусства, в основном озабоченный формалистическим экспериментом. Свет повседневной реальности никогда не проникал в асептическую белизну их студийных фантазий.


Это завтра открыло все двери и окна на улицу. Сериал немного опирался на Голливуд и американскую научную фантастику; Гамильтон раздобыл Робота Робби из фильма "Запретная планета " . Но впервые посетитель Уайтчепела увидел отклик воображения, настроенного на визуальную культуру улицы, на рекламу, дорожные знаки, фильмы и популярные журналы, на дизайн упаковки и потребительских товаров, на целую вселенную, через которую мы проходили в нашей повседневной жизни, но которая редко появлялась в одобренном изобразительном искусстве того времени.


Гамильтон , что это такое ...? изображал мир, полностью построенный на популярной рекламе, и был убедительным видением будущего, которое лежало впереди – муж-качок и его жена-стриптизерша в их загородном доме, потребительские товары, такие как банка ветчины, рассматривались как самостоятельные украшения, представление о доме как о главном средстве сбыта для общества потребления. Мы - это то, что мы продаем и покупаем.


На выставке Паолоцци электроинструмент, лежащий на постядерном песке, был не просто портативным устройством для сверления отверстий, а символическим предметом, обладающим почти магическими свойствами. Если будущее и должно было быть построено из чего-либо, то это было бы из набора строительных блоков, предоставляемых потребительством. Реклама новой смеси для тортов содержала коды, определяющие отношение матери к своим детям, которым подражают по всей нашей планете.


"Это завтра" убедило меня в том, что научная фантастика была намного ближе к реальности, чем обычные реалистические романы того времени, будь то сердитые молодые люди с их обидами и ворчанием или такие романисты, как Энтони Пауэлл и К.П. Сноу. Прежде всего, научная фантастика обладала огромной жизненной силой, которая вытекла из модернистского романа. Это был призрачный двигатель, который с каждой революцией создавал новое будущее, горячий стержень, уносящийся от читателя, движимый экзотическим литературным топливом, таким же богатым и опасным, как все, что двигало сюрреалистами.


Если поп-арт и сюрреализм были огромным стимулом, то моя работа в Chemistry & Industry держала меня в курсе последних научных открытий. Авторитетный научный журнал получает постоянный поток пресс-релизов, отчетов о конференциях, ежегодных бюллетеней ведущих исследовательских лабораторий по всему миру и публикаций, выпускаемых научными органами и организациями ООН, такими как Atoms for Peace. Я наслаждался всеми этими материалами, рассказами о новых психоактивных препаратах, исследованиях ядерного оружия, применении компьютеров последнего поколения.


В течение нескольких лет я ездил на Белгрейв-сквер, сначала из Твикенхема, а затем из Шеппертона, долгое путешествие, из-за которого я слишком уставал, чтобы писать, за исключением выходных. После целого дня, проведенного взаперти с детьми, Мэри нужно было дышать. Я помню, как она сказала, когда я вернулся домой в 7.30 и наливал себе крепкий джин с тоником: ‘Мы куда-нибудь идем? Я могу позвать няню’. Я подумала: гуляла? Я гуляла. Но мы ходили в один из пабов на берегу реки, и она оживала, когда я покупал сэндвич и бросал хлеб лебедям.


В 1960 году, к сожалению для себя и своей семьи, редактор Chemistry & Industry Билл Дик покончил с собой с помощью газовой кочерги и пластикового пакета. Когда-то он был знаменитым редактором научного журнала Discovery , но стал заядлым алкоголиком. После его смерти я остался один выпускать журнал и скорректировал свое время так, чтобы я мог писать в офисе. Мое единственное произведение в жанре коммерческой фантастики, "Ветер ниоткуда", было написано прямо на пишущей машинке во время двухнедельного отпуска в 1961 году и издано американской фирмой Berkley Books в мягкой обложке. Я получил аванс в размере 1000 долларов, что показалось мне целым состоянием. Я отпраздновал это событие, перейдя с обеденного меню 3/6 (три шиллинга и шесть пенсов) в пабе Swan в Найтсбридже на меню 4/6 - экстравагантность, которая встревожила официанток, которым я с гордостью показал фотографию своих троих детей. Легко забыть, насколько тонкой была грань между бедностью и простым выживанием.


В 1963 году "Утонувший мир" был успешно опубликован, и с одобрения Мэри я бросил свою работу в "Химии и промышленности" и стал писателем на полную ставку. Несмотря на множество изданий "Затонувшего мира", это была огромная авантюра, и я благодарен и впечатлен тем, что Мэри убедила меня рискнуть. Роман был опубликован по всему миру, но предполагаемые суммы были скромными.


Виктор Голланц, патриарх английского издательского дела, выплатил мне аванс в размере 100 фунтов стерлингов, которого едва хватало, чтобы содержать семью на плаву в течение месяца. Когда Голланц пригласил меня пообедать в The Ivy и я увидела цены в меню, меня так и подмывало сказать: "Я ничего не буду есть и просто возьму наличные". Но я знал, что быть приглашенным на ланч к Голланцу было большой честью. Он доминировал в лондонских издательствах на протяжении 1930-1940-х годов и имел огромное влияние на литературных редакторов и читателей. Когда мы уселись в "Плюще", он прогудел своим громким голосом: "Интересный роман, "Затонувший мир" . Конечно, ты украл все это у Конрада’. "Плющ" был пристанищем высокопоставленных журналистов, и я видел, как поворачивались головы. Я подумал: боже мой, этот великий старик собирается потопить мою карьеру еще до того, как она началась. Так получилось, что в то время я ничего не читал Конрада, хотя вскоре наверстал упущенное.


Мое первое десятилетие в качестве писателя совпало с периодом постоянных перемен в Англии, а также в США и Европе. Настроение послевоенной депрессии начало подниматься, и смерть Сталина ослабила международную напряженность, несмотря на советскую разработку водородной бомбы. Дешевые авиаперелеты появились вместе с Boeing 707, и общество потребления, уже прочно утвердившееся в Америке, начало появляться в Британии. Перемены витали в воздухе, влияя на психологию нации, хорошо это или плохо. Перемены - вот о чем я писал, особенно о скрытых планах перемен, которые люди уже разоблачали. Невидимые убеждатели манипулировали политикой и потребительским рынком, влияя на привычки и предположения способами, которые мало кто полностью осознавал.


Мне казалось, что психологическое пространство, то, что я назвал "внутренним пространством", - это то, куда должна двигаться научная фантастика. Но я встретил огромное сопротивление. Редакторы американских s-f журналов нервничали из-за своих читателей и отказались бы принять историю, если бы действие происходило в наши дни, а это верный признак того, что происходит что-то подрывное. Любопытный парадокс заключался в том, что научная фантастика, посвященная переменам и новому, была эмоционально привязана к существующему положению вещей и старому.


Пока я работал в Chemistry & Industry, я регулярно встречался со своим коллегой-писателем Майклом Муркоком, который позже возглавил Carnell's magazines, когда ушел на пенсию. У нас были оживленные споры в "Лебеде" в Найтсбридже о том, какое направление должна выбрать научная фантастика. Муркок был высокоинтеллектуальным и сердечным человеком, который принял перемены и стал громким представителем Новой волны, как было известно авангардное крыло научной фантастики. Что меня больше всего восхищало в Муркоке, так это то, что он был настоящим профессионалом с 16 лет, писал все, что ему было нужно, чтобы зарабатывать на жизнь, но всегда навязывал свое видение. Даниэль Дефо одобрил бы его и доктора Джонсона. Муркок был чрезвычайно начитан – фактически, я иногда думаю, что он прочитал все, – но сохранил свой популярный стиль. Он пишет для своих читателей, а не для себя. Однажды я сказал ему, что хотел бы писать для журнала типа s-f, который продавался в газетных киосках и который прохожие покупали вместе с "Vogue" и "New Statesman", свежими с улицы. Муркок полностью согласен.


Путешествуя по окраинам литературного Лондона в течение четырех десятилетий, я постоянно поражался тому, как мало наших литераторов осознают, что их низкие продажи могут быть результатом их скромной заботы о своих читателях. Б.С. Джонсон, совершенно неприятная личность, который отвратительно обращался со своей милой женой, постоянно звонил мне и приставал ко мне на литературных вечеринках, пытаясь привлечь меня к своей кампании по убеждению издателей выплачивать своим авторам более высокие гонорары. В какой-то момент, когда он был сильно расстроен из-за своих ничтожных продаж, он предложил нам потребовать стартовый гонорар в размере 50 процентов. К сожалению, он был одним из тех писателей, которые, получив восторженный отзыв в литературном приложении "Таймс", верят каждому слову похвалы и воображают, что это обеспечит им процветающую карьеру, когда на самом деле такой отзыв - не более чем литературный эквивалент "Дорогая, ты была замечательной..."


У меня было много оговорок по поводу научной фантастики в целом, но начало 1960-х было захватывающим временем. В каждом номере журнала можно было опубликовать короткий рассказ, в каждом из которых раскрывалась новая идея, это была превосходная тренировочная площадка. Слишком многим писателям сегодня приходится начинать свою карьеру с написания романов задолго до того, как они будут готовы. Я думал тогда и думаю до сих пор, что во многих отношениях научная фантастика была настоящей литературой 20-го века, оказавшей огромное влияние на кино, телевидение, рекламу и потребительский дизайн. Научная фантастика сегодня - единственное место, где сохраняется будущее, точно так же, как телевизионные костюмированные драмы - единственное место, где сохраняется прошлое.


Помимо моей дружбы с Муркоком и его женой Хилари, у меня было мало контактов с другими писателями. Я был на всемирном съезде s-f, проходившем в Лондоне в 1957 году, но американцев было трудно принять, а большинство британских фанатов были еще хуже. В Париже научная фантастика была популярна среди ведущих писателей и режиссеров, таких как Роб-Грийе и Рене, и я предполагал, что найду их аналоги в Лондоне, что было огромной ошибкой. Однако сегодняшние энтузиасты s-f - совершенно другой породы. У многих есть университетские дипломы, они читали Джойса и Набокова и видели Alphaville и может поместить научную фантастику в более широкий литературный контекст. И все же любопытно, что сама научная фантастика сейчас находится в резком упадке, и в ней вполне может быть мораль.


Первым английским романистом, которого я встретил и близко узнал, был Кингсли Эмис. Он опубликовал в Observer рецензию на The Drowned World в чрезвычайно щедрых выражениях и был первым, кто познакомил меня с аудиторией, выходящей за рамки научной фантастики. Он был тогда на пике своей славы Счастливчика Джима, высокоинтеллектуальной, остроумной и обаятельной фигуры, которая была приятно приветлива со всеми, чьи работы ему нравились. Он непредвзято рассматривал научную фантастику, утверждая, что лучшее в жанре заслуживает того, чтобы к нему относились серьезно так же, как к джазу в его лучших проявлениях.


После смерти Виктора Голланца Эмис присоединился к Джонатану Кейпу, самому модному тогда издательству Лондона, и фактически взял меня с собой. Кейп издавал меня в течение следующих двадцати лет, что в некотором смысле было смешанным благословением. Я близко знал Эмиса с 1962 по 1966 год и часто обедал с ним в Сохо. Он был отличным собутыльником – еда, подаваемая у Манци или Берторелли, была не более чем закуской к настоящему напитку в виде многочисленных бутылок кларета. Он был великим рассказчиком и блестящим имитатором в ряде постановочных выступлений, таких как коротковолновые передачи президента Рузвельта военного времени, в которых отдельные фразы вроде ‘арсенал демократии’ и ‘танки, пушки, самолеты’ вырывались из грохота помех.


Эмис только что освободился от должности преподавателя в Кембридже и был в очень хорошем настроении, но, к сожалению, в течение следующих десяти лет это настроение омрачалось, поскольку он был всем недоволен. Я думаю, он знал, что его первая книга была его лучшей, и это привело к все большему и большему употреблению алкоголя в сочетании с определенной социальной чопорностью. Когда-то он с удовольствием пил пиво в пабах, теперь он настаивал на посещении отелей, где заказывал розовый джин в изысканном виде.


К последним годам его жизни его ненависть била ключом – американцы, евреи, французы и вся их культура, хиппи и, по какой-то непостижимой причине, Бриджид Брофи. В 1970-х годах мы однажды во время ланча смотрели из окна кафе é Royal на марш протеста, проходивший по Риджент-стрит. Эмис начало трясти. ‘Джим, что это такое? Что такое они?’Он почти потерял дар речи, когда оглядел колонну жизнерадостных молодых людей с их антиядерными транспарантами. Чтобы быть справедливым к МАСС, он прошел через войну и служил в армии в Северной Европе. По его словам, хотя он никогда не принимал участия в боевых действиях, он видел множество тел на обочине дороги, когда британские войска продвигались вперед, и чувствовал, что знает гораздо больше о реалиях войны и мира, чем мягкосердечные протестующие на улице под нами.


Эмис не любил литературных притязаний (в его понимании) любого рода и был удивительно проницательным ценителем художественной литературы, что я могу сказать, даже несмотря на то, что позже ему не понравилась значительная часть моего собственного творчества. Он верил в достоинства 19-го века - хорошо нарисованные персонажи, достоверные диалоги и сильную историю. Ни один роман никогда не должен комментировать сам себя, но поддерживать иллюзию, что в нем разыгрываются реальные события.


Я познакомился с его сыном Мартином, когда ему было 14 лет – как и многим из нас, в глубине души он не изменился десятилетиями, – и в последующие годы Кингсли, казалось, всегда гордился успехом Мартина. ‘Отличная вещь’, - говорил он о последнем романе Мартина, и я не видел ни малейшей подлости или неохотной похвалы, которые теперь приписывают ему.


Несомненно, у Эймиса действительно была своя подлая жилка, и он был одним из тех людей, которые чувствуют потребность порвать со всеми своими друзьями. Его обращение с женщинами могло быть грубым. Одна из его бывших любовниц, студентка, когда он преподавал в Суонси, рассказала мне, что он регулярно отправлял свою жену в близлежащий парк, когда наступало время для его ‘урока’ с ней. Там жена романиста катала коляску с детьми, пока он не задернул занавески в спальне и не подал знак, что она может возвращаться.


17

Мудрые женщины (1964)


Семейная жизнь всегда была очень важна для меня, гораздо важнее, я подозреваю, чем для людей поколения моих родителей. Я часто задаюсь вопросом, почему многие из них вообще удосужились завести детей, и предполагаю, что это, должно быть, было вызвано социальными причинами, какой-то древней потребностью увеличить племя и защитить усадьбу, точно так же, как некоторые люди держат собаку, никогда не проявляя к ней привязанности, но чувствуют себя в безопасности, когда она лает на почтальона.


Возможно, я принадлежу к первому поколению, для которого здоровье и счастье их семей является значительным показателем их собственного психического благополучия. Семья и все эмоции, связанные с ней, - это способ проверить свои лучшие качества, трамплин, на котором можно прыгать все выше, держа за руки жену и детей.


Мне нравилось быть замужем, это была первая реальная безопасность, которую я когда-либо знала, и я легко справлялась со стрессами и ранними трудностями писательской жизни. Мне нравилось быть отцом, который был тесно связан со своими детьми, катал их в коляске по улицам Ричмонда и Шеппертона, а позже ездил с ними через всю Европу в Грецию и Испанию. Дети меняются так быстро, учась познавать мир и быть счастливыми, учась понимать самих себя и формировать свой собственный разум. Я был очарован своими детьми и до сих пор ими являюсь, и чувствую то же самое по отношению к своим четверым внукам. Я всегда очень гордился своими детьми, и каждое мгновение, которое я провожу с ними, наполняет все существование теплом и смыслом.


В 1963 году Мэри была в добром здравии, но ей требовалось удалить аппендикс. Она медленно восстанавливалась после операции в Эшфордской больнице, и, возможно, ее сопротивляемость была нарушена, или какая-то инфекция затянулась. Она очень хотела поехать в отпуск, и следующим летом мы поехали на съемную квартиру в Сан-Хуан, недалеко от Аликанте. В течение месяца все шло хорошо, и мы с удовольствием проводили время в барах и пляжных ресторанах. Это был такой праздник, кульминацией которого является день, когда папа упал с педали. Но Мэри внезапно заболела инфекцией, и это быстро переросло в тяжелую пневмонию. Несмотря на местного врача, мужчину-медсестру (the practicante), который постоянно находился с ней, и консультанта из Аликанте, она умерла три дня спустя. Ближе к концу, когда она едва могла дышать, она взяла меня за руку и спросила: ‘Я умираю?’ Я не уверен, слышала ли она меня, но я кричал, что любил ее до конца. В последние секунды, когда ее глаза были неподвижны, доктор массировал ее грудь, заставляя кровь поступать в мозг. Ее глаза повернулись и уставились на меня, как будто видели меня впервые.


Мы похоронили ее на маленьком протестантском кладбище в Аликанте, обнесенном каменной стеной дворе с несколькими могилами британских отдыхающих, погибших в результате несчастных случаев на яхтах. Накануне ко мне пришел протестантский священник, порядочный и добрый испанец, который, казалось, не расстроился, когда я отказался помолиться с ним. Я до сих пор слышу звук тележки с железными колесами, везущей гроб по каменистой земле. Священник провел короткую службу, за которой наблюдали я, дети и несколько англичан, проживающих в нашем многоквартирном доме. Затем священник закатал рукава, взял лопату и начал перекладывать землю на гроб.


В конце сентября, когда пляж Сан-Хуан опустел, а с гор начал спускаться холодный воздух, мы вышли из ныне пустующего жилого дома и отправились в долгий путь обратно в Англию.


С самого начала я была полна решимости сохранить свою семью вместе. Сестры и мать Мэри, которые оказали огромную помощь в последующие годы, предложили разделить их воспитание. Но я чувствовал, что обязан Мэри присматривать за ее детьми, и, вероятно, я нуждался в них больше, чем они нуждались во мне.


Я делал все возможное, чтобы быть для них и матерью, и отцом, хотя в 1960-х годах было крайне редко встретить отцов-одиночек, заботящихся о своих детях. Многие люди (которые должны


Фэй, Джим и Беатрис дома со мной в 1965 году .


знавший лучше) открыто сказал мне, что потеря матери была невосполнимой и дети будут страдать вечно, как утверждал детский психиатр Джон Боулби. Но я серьезно сомневаюсь в этом утверждении, которое кажется маловероятным, учитывая опасности деторождения – эволюционные недостатки, если бы утверждение было правдой, были бы отобраны вопреки и их место заняли бы менее опасные родительские узы. Я считаю, что главная угроза, которую представляет смерть матери, - это, скорее, безразличный или отсутствующий отец. Пока выживший родитель проявляет любовь и остается близким к детям, они будут процветать.


Я глубоко любила своих детей, как они знали, и нам повезло, что у меня была писательская работа, которая позволяла мне быть с ними все время. Я приготовила им завтрак и отвезла в школу, затем писала, пока не пришло время их забирать. Поскольку найти дневную няню было трудно, мы все делали вместе – ходили по магазинам, встречались с друзьями, посещали музеи, отправлялись в отпуск, делали домашнее задание, смотрели телевизор. В 1965 году мы почти на два месяца поехали в Грецию - замечательный отпуск, когда мы всегда были вместе. Я помню задержку на горной дороге на Пелопоннесе, когда американка заглянула в нашу машину и спросила: ‘Ты хочешь сказать, что ты один с этими тремя?’ и я ответил: ‘С этими тремя ты никогда не бываешь один’. К счастью, я давно забыл, каково это - быть одному.


Я надеюсь, что дети рано поняли, что они всегда могут на меня положиться. Мой сын Джим, который был самым старшим, глубоко скорбел о своей матери, но мы помогали друг другу пережить это, и в конце концов он вновь обрел уверенность в себе и стал жизнерадостным подростком с очаровательным и остроумным чувством юмора. Мои дочери Фэй и Би вскоре взяли ситуацию под контроль и стали волевыми молодыми женщинами еще до того, как достигли подросткового возраста, решая, как нам питаться, в каких отелях для отдыха нам следует остановиться, какую одежду им следует покупать. Во многом меня воспитали трое моих детей.


Алкоголь был моим близким другом и доверенным лицом в первые дни; я обычно пил крепкий скотч с содовой, когда отвозил детей в школу и садился писать вскоре после девяти. В те дни я закончил пить примерно в то же время, что и сегодня, когда я начинаю. Из бутылки Johnnie Walker создался благоприятный микроклимат, который побудил мое воображение вылезти из своей норы и попробовать воздух. Кингсли Эймис взял за правило приглашать меня на ланч, а вечером я часто посещал Китс-Гроув, где он и Элизабет Джейн Ховард снимали квартиру. Джейн была неизменно добра, хотя мое присутствие, вероятно, было помехой. Она приготовила ужин, который мы съели, стоя на коленях, в то время как Кингсли внимательно следил за телевизионной викториной, отвечая на все вопросы, прежде чем они вылетели у собеседника изо рта. Я благодарен Кингсли и рад, что увидел его щедрую и добрую сторону до того, как он стал профессиональным ворчуном.


Другие друзья оказали огромную помощь, особенно Майкл Муркок и его жена Хилари. Но, как узнает каждый человек, переживший тяжелую утрату, вскоре наступает момент, когда друзья могут сделать немногим больше, чем просто наполнить чей-то бокал. Я скучал по Мэри тысячью и одним бытовым причинам – следы, которые она оставила о себе на кухне, в спальне и ванной, вместе взятые, образовывали очертания огромной пустоты. Ее отсутствие было тем местом в нашей жизни, которое я почти мог принять. Последовали долгие месяцы безбрачия, в течение которых меня возмущал вид счастливых супружеских пар, прогуливающихся по Шеппертон-Хай-стрит. Однажды я увидел, как пара смеялась вместе в машине впереди меня, и в гневе засигналил. После безбрачия наступил своего рода отчаянный промискуитет, форма шоковой терапии, в ходе которой я пытался заставить себя ожить. Я помню, как обнимал свою первую возлюбленную – бывшую жену друга – как выживший в море цепляется за спасателя. Я благодарен тем друзьям Мэри, которые сплотились вокруг и знали, что пришло время вернуть меня к свету. По-своему они думали о Мэри, а не обо мне, мудрых и добрых женщинах, которые были обеспокоены тем, чтобы дети Мэри были счастливы.


Примерно через год после смерти Мэри я увидел ее во сне. Она шла мимо нашего дома, юбка развевалась по воздуху, она весело улыбалась сама себе. Она увидела, что я наблюдаю за ней с порога нашего дома, и пошла дальше, улыбаясь мне через плечо. Когда я проснулся, я попытался сохранить эти моменты живыми в своей памяти, но я знал, что по-своему она прощалась, и что, наконец, я начал приходить в себя.


Я уверена, что я сильно изменилась за эти годы. С одной стороны, я была рада быть так близко к своим детям. Пока они были счастливы, ничто другое не имело значения, и писательский успех или неудача были второстепенной заботой. В то же время я чувствовал, что природа совершила ужасное преступление против Мэри и ее детей. Почему? Не было ответа на вопрос, который преследовал меня на протяжении десятилетий.


18

Выставка злодеяний (1966)


Но, возможно, ответ был, используя своего рода экстремальную логику. Мое направление как писателя изменилось после смерти Мэри, и многие читатели подумали, что я стал намного мрачнее. Но мне нравится думать, что я был гораздо более радикальен в отчаянной попытке доказать, что черное - это белое, что дважды два будет пять в моральной арифметике 1960-х годов. Я пытался создать образную логику, которая придала бы смысл смерти Мэри и доказала бы, что убийство президента Кеннеди и бесчисленные смерти во время Второй мировой войны были стоящими или даже значимыми каким-то пока еще не открытым образом. Тогда, возможно, призраки в моей голове, старый нищий под снежным одеялом, задушенный китаец на железнодорожной станции, Кеннеди и моя молодая жена могли бы обрести покой.


Все это можно увидеть в работах, которые я начал писать в середине 1960-х, которые позже стали выставкой "Зверство" . Всему предшествовало убийство Кеннеди, событие, которое стало сенсацией благодаря новому средству телевидения. Бесконечные фотографии съемок на Дили Плаза, фильм Запрудера о президенте, умирающем на руках у жены в своем лимузине с открытым верхом, создали своего рода ужасную перегрузку, когда настоящее сочувствие начало уходить, и остались только ощущения, как быстро понял Энди Уорхол. Для меня убийство Кеннеди стало катализатором, который зажег 1960-е годы. Возможно, его смерть, подобно жертвоприношению вождя племени, придаст всем нам сил и вернет жизнь на бесплодные луга?


1960-е годы были гораздо более революционным временем, чем это сейчас осознает молодежь, и большинство полагает, что английская жизнь всегда была во многом такой, как сегодня, за исключением мобильных телефонов, электронной почты и компьютеров. Но произошла социальная революция, во многих отношениях столь же значительная, как послевоенное лейбористское правительство. Поп-музыка и космическая эра, наркотики и Вьетнам, мода и потребительство слились воедино в волнующую и изменчивую смесь.


Эмоции и эмоциональное сочувствие исчезли из всего, и подделка приобрела свою особую аутентичность. Во многих отношениях я был сторонним наблюдателем, воспитывая своих детей в тихом пригороде, водя их на детские праздники и болтая с матерями за школьными воротами. Но я также побывал на множестве вечеринок и немного покурил марихуаны, хотя и оставался приверженцем виски с содовой. Во многих отношениях 1960-е годы были воплощением всего, что, как я надеялся, произойдет в Англии. Волны перемен обгоняли друг друга, и временами казалось, что перемены превратятся в новый вид скуки, скрывающий правду о том, что под безвкусной поверхностью все осталось по-прежнему.


В 1965 году я познакомился с доктором Мартином Баксом, педиатром из северного Лондона, который издавал ежеквартальный поэтический журнал под названием Ambit . Мы стали крепкими друзьями, и годы спустя я узнал, что его жена, Джуди, была дочерью директора школы Лунхуа, преподобного Джорджа Осборна. Она и ее мать вернулись в Англию в 1930-х годах и провели там годы войны. Я начал писать свои более экспериментальные рассказы для Ambit, отчасти в попытке привлечь внимание журнала. Рэндольф Черчилль, сын Уинстона и друг Кеннеди, публично возразил против моего рассказа ‘План убийства Жаклин Кеннеди’. Черчилль устроил в газетах скандал, потребовав отозвать грант скромного Совета по искусству компании Ambit и назвав мою статью безответственной клеветой, и все это в то время, когда тяжелые испытания миссис Кеннеди и ухаживания за ней Аристотеля Онассиса были безжалостно использованы бульварными газетами, настоящей целью моей сатиры.


Главным двигателем перемен в 1960-х годах было совершенно случайное употребление наркотиков, культура поколений сама по себе. Многие наркотики, в первую очередь каннабис и амфетамины, использовались для развлечения, но другие, главный среди них героин, предназначались для употребления в отделении интенсивной терапии и в палате для неизлечимых больных раком, и были очень опасны. Моральное возмущение было на высоте, в то время как делались абсурдные заявления о трансформации воображения, которая может быть вызвана ЛСД. Поколение родителей сражалось за баррикаду из джина и тоников, в то время как молодежь провозглашала алкоголь настоящим врагом обещаний.


Устав от всего этого и чувствуя, что весь этот спор о наркотиках назрел для небольшой развязки, я предложил Мартину Баксу, чтобы компания Ambit провела конкурс на лучшее стихотворение или короткий рассказ, написанный под воздействием наркотиков – разумное предложение, учитывая огромные претензии, предъявляемые к наркотикам конкурирующими гуру андеграунда. На этот раз лорд Гудман, юрисконсульт премьер-министра Гарольда Вильсона, осудил компанию Ambit за совершение общественного беспорядка (уголовное преступление) и фактически пригрозил нам судебным преследованием. Конкурс проводился серьезно, и задействованные наркотики варьировались от амфетаминов до детского аспирина. Его выиграла романистка Энн Куин за рассказ, написанный под воздействием противозачаточных таблеток.


Другое из моих предложений было инсценировано в ICA, когда мы наняли стриптизершу Эйфорию Блисс, чтобы она исполнила стриптиз под чтение научной статьи. Это странное событие, которое в то время почти невозможно было осознать, с тех пор не выходит у меня из головы. То, что выставка Atrocity, которая, как ожидается, состоится в ближайшем будущем, по-прежнему выглядит в истинном духе дада и является примером слияния науки и порнографии. Многие из воображаемых ‘экспериментов’, описанных в книге, где группы домохозяек-добровольцев часами смотрят порнографические фильмы, а затем проверяют их реакцию (!), с тех пор проводились в американских исследовательских институтах.


Я должен сказать, что восхищаюсь Мартином Баксом за то, что он никогда не дрогнул, когда я предложил свою последнюю сумасбродную идею. В конце концов, он был практикующим врачом, и у лорда Гудмена вполне могли быть друзья в Генеральном медицинском совете. Мартин положительно откликнулся на мое желание привнести больше науки на страницы Ambit . Большинство поэтов были продуктами английских литературных школ и демонстрировали это; поэтические чтения были особой формой социальной депривации. В каком-нибудь довольно темном зале унылый маленький культ слушал, как их шаман по сниженной цене говорит голосами, чувствовал, как их эмоции смутно шевелятся, и удалялся на темную станцию метро.


Я хотел больше науки в кругозоре, поскольку наука меняла мир, и меньше поэзии. Если бы меня спросили, какова моя политика как так называемого редактора прозы в издании Ambit, я бы ответил: избавиться от поэзии. После встречи с доктором Кристофером Эвансом, психологом, работавшим в Национальной физической лаборатории недалеко от Шеппертона, я попросил его внести свой вклад в проект Ambit . Мы опубликовали замечательную серию сгенерированных компьютером стихотворений, которые, по словам Мартина, были так же хороши, как настоящие. Я пошел дальше: они были настоящими.


Крис Эванс вошел в мою жизнь за рулем Ford Galaxy, огромного американского автомобиля с откидным верхом, который он вскоре сменил на Mini-Cooper, высокопроизводительный автомобиль размером не намного больше пули, который двигался примерно с такой же скоростью. Крис был первым ‘ученым-хулиганом’, которого я встретил, и он стал самым близким другом, которого я приобрел в своей жизни. Внешне он напоминал Воана, саморазрушительного героя моего романа Авария , хотя сам он был совсем не похож на этого ненормального. Большинство ученых 1960-х годов, особенно в правительственной лаборатории, носили белые лабораторные халаты поверх воротничка и галстука, щурились на мир поверх оправ очков и были довольно сутулыми и заурядными. Гламур не играл никакой роли в описании их работы.


Крис, напротив, бегал по своей лаборатории в американских кроссовках, джинсах и джинсовой рубашке, расстегнутой так, что виднелся Железный крест на золотой цепочке, его длинные черные волосы и резковатый профиль придавали ему привлекательный байронический вид. Я никогда не встречал женщину, которая не была бы сразу же очарована им. Прирожденный актер, он был лучшим на лекционной площадке и играл на эмоциях своей аудитории, как кумир утренника, молодой Оливье со степенью в области компьютерных наук. Он был чрезвычайно популярен на телевидении и представил ряд успешных сериалов, включая The Mighty Micro . Несмотря на то, что Крис руководил собственным исследовательским отделом, он по должности стал менеджером по рекламе NPL в целом и, вероятно, единственным ученым в этом важном учреждении, известным широкой публике.


наедине, как ни удивительно, Крис был совсем другим человеком: тихим, вдумчивым и даже довольно застенчивым, хорошим слушателем и отличным собутыльником. Некоторые из самых счастливых часов в моей жизни были проведены с ним в прибрежных пабах между Теддингтоном и Шеппертоном. Во многих отношениях его экстравертный образ был костюмом, который он надевал, чтобы скрыть застенчивость, но я думаю, что именно эта внутренняя скромность привлекала американских астронавтов и ведущих ученых, с которыми он встречался во время съемок своих телевизионных программ. Он был большим любителем Америки, и особенно штатов Среднего Запада, и ничего так не любил, как слетать в Финикс или Хьюстон, взять напрокат кабриолет и отправиться в долгую поездку в Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Ему нравились простые формулы американской жизни. Он полностью одобрил мое желание увидеть американизацию Англии и в качестве первого шага повесил над своим столом калифорнийские номерные знаки.


Получив докторскую степень по психологии в Университете Рединга, Крис специализировался на компьютерах и провел год в Университете Дьюка, где проводились эксперименты профессора Райна и ESP, в которых участвовали закрытые комнаты и добровольцы, угадывающие последовательности карт друг друга. Американская жена Криса, Нэнси, красивая и довольно отстраненная женщина, была секретарем Райна, когда он познакомился с ней. Эксперименты ESP были в значительной степени дискредитированы в 1960-х годах, но я думаю, что у Криса все еще оставалась слабая надежда, что телепатические феномены существуют на каком-то неоткрытом уровне разума. Время от времени, когда мы поднимали наши пинты и бросали кусочки сырных рулетов Шеппертон суонз, он вставлял в разговор какое-нибудь упоминание об ESP, ожидая моего ответа. Он также на удивление интересовался саентологией, хотя и утверждал, что является законченным скептиком. Иногда я задаюсь вопросом, был ли весь его интерес к психологии бессознательным поиском паранормального измерения психической жизни.


Я часто посещал лабораторию Криса и восхищался американскими номерными знаками и фотографиями его с Олдрином и Армстронгом (это было до полетов на Луну в 1969 году). Я был очарован работой его команды над визуальным и языковым восприятием. В 1970-х годах он изучал возможности компьютерной медицинской диагностики, после того как обнаружил, что пациенты будут гораздо более откровенны в своих симптомах, разговаривая с компьютеризированным изображением врача, а не с самим врачом. Пациентки из этнических меньшинств никогда не обсуждали гинекологические вопросы с врачом-мужчиной, но свободно общались с компьютеризированным женским изображением.


Я сидел в его офисе в начале 1970-х, когда что-то в корзине для мусора рядом с его столом привлекло мое внимание - раздаточный материал фармацевтической компании о новом антидепрессанте. Увидев, как загорелись мои глаза, Крис предложил впредь присылать мне содержимое его мусорной корзины. Каждую неделю приходил огромный конверт, набитый раздаточными материалами, брошюрами, исследовательскими работами и ежегодными отчетами из университетских лабораторий и психиатрических учреждений - рог изобилия увлекательного материала, который будоражил мое воображение. В конце концов я спрятал их в старом угольном бункере за кухонной дверью. Двадцать лет спустя, когда я разобрал бункер, я начал читать эти древние раздаточные материалы, отдыхая между ударами топора. Они были такими же увлекательными и стимулирующими, как и тогда, когда я впервые прочитал их.


Смерть Криса от рака в 1979 году стала трагической потерей для его семьи и друзей, у всех из которых сохранились яркие воспоминания о нем.


В 1964 году Майкл Муркок возглавил редакцию ведущего британского журнала научной фантастики New Worlds , полный решимости изменить его всеми возможными способами. В течение многих лет мы вели шумные, но дружеские споры о том, в каком направлении следует двигаться научной фантастике. Американские и российские астронавты совершали регулярные орбитальные полеты на своих космических кораблях, и все предполагали, что НАСА высадит американца на Луну в 1969 году и выполнит обещание президента Кеннеди при вступлении в должность. Спутники связи изменили медиа-ландшафт планеты, привнеся Войну во Вьетнаме в прямом эфире в каждую гостиную.


Удивительно, однако, что научной фантастике не удалось добиться успеха. Большинство американских журналов закрылось, а продажи New Worlds были лишь малой частью того, что было в 1950-х годах. Я верил, что научная фантастика исчерпала себя и скоро либо умрет, либо мутирует в откровенную фантазию. Я поднял флаг за то, что я назвал "внутренним пространством", фактически психологическим пространством, проявляющимся в сюрреалистической живописи, коротких рассказах Кафки, фильмах нуар в их наиболее насыщенном проявлении и странном, почти ментализированном мире научных лабораторий и исследовательских институтов, где преуспел Крис Эванс и который послужил декорацией для части выставки "Зверство" .


Муркок одобрял мои общие цели, но хотел пойти дальше. Он знал, что я сильно отреагировал на Лондон 1960-х годов, его психоделию, причудливые издательские авантюры, разрушение барьеров новым поколением художников и фотографов, использование моды в качестве политического оружия, молодежные культы и культуру наркотиков. Но мне было 35, и я воспитывала троих детей в пригороде. Он знал, что, как бы мне ни нравились его вечеринки, мне приходилось ездить домой и платить няне. Он был на десять лет моложе меня, постоянным гуру Ladbroke Grove , важной фигурой и источником вдохновения на музыкальной сцене. Всю эту контркультурную энергию он хотел направить в Новые миры . Он знал, что неограниченная диета из психоделических иллюстраций и типографики скоро станет утомительной, и откликнулся на мое предложение немного приглушить ЛСД-стробоскопы и подумать в терминах британских художников, таких как Ричард Гамильтон и Эдуардо Паолоцци.


Я все еще помнил выставку 1956 года в галерее Уайтчепел, "Это завтра", и я регулярно посещал ICA на Дувр-стрит. Многие из его показов были организованы небольшой группой архитекторов и художников, среди них Гамильтон и Паолоцци, которые создали своего рода лабораторию идей, выявляя визуальные связи между египетской архитектурой и современным дизайном холодильников, между ‘выстрелами журавля’ Тинторетто и пикирующими ракурсами голливудских блокбастеров.


В студии Эдуардо Паолоцци в Челси, 1968 .


В моих глазах все это было ближе к научной фантастике, чем заезженные изображения космических кораблей и планетарных пейзажей в s-f журналах.


Я вспомнил, что в 1950-х годах Паолоцци заметил в интервью, что журналы s-f, издаваемые в пригородах Лос-Анджелеса, содержат больше подлинного воображения, чем все, что висит на стенах Королевской академии (все еще находящейся на стадии Маннинга). С одобрения Муркока я связался с Паолоцци, чья студия находилась в Челси, и он пригласил нас посетить его.


Мы отлично поладили с самого начала. Во многих отношениях Паолоцци был устрашающей фигурой, бандитом с огромными руками скульптора, сильным голосом и напористыми манерами. Но его ум был легким и гибким, он был хорошим слушателем и искусным собеседником с острым и хорошо оснащенным умом. Оригинальные идеи слетали у него с языка, о чем бы ни шла речь, и он всегда раздвигал границы какой-нибудь идеи, которая его интриговала, изучал ее возможности, прежде чем отложить в сторону. Подруга, с которой я его познакомила, воскликнула: ‘Он минотавр!"но он был минотавром, который был экспертом по дзюдо и легко передвигался на ногах.


Мы с ним стали крепкими друзьями на следующие тридцать лет, и я регулярно посещал его студию на Довхаус-стрит. Я думаю, нам было легко друг с другом, потому что мы оба, по-разному, были недавними иммигрантами в Англию. Итальянские родители Паолоцци перед войной поселились в Эдинбурге, где у них был бизнес по производству мороженого. После художественной школы он покинул Шотландию и поступил в the Slade в Лондоне, быстро зарекомендовал себя своей первой персональной выставкой, а затем на два года уехал в Париж, где познакомился с Джакометти, Тристаном Тцарой и сюрреалистами. Он всегда настаивал на том, что он европейский, а не британский художник. У меня сложилось впечатление, что, будучи студентом-искусствоведом, он испытывал глубокое разочарование из-за ограничений лондонского художественного истеблишмента, хотя к тому времени, когда я его узнал, он был на пути к тому, чтобы стать одним из самых высоких столпов в этом истеблишменте.


Все, кто его знал, согласятся, что Эдуардо был теплой и щедрой личностью, но в то же время удивительно быстро затевал ссору. Возможно, эта обидчивость была вызвана глубокими личными обидами, которые он перенес, будучи итальянским мальчиком в Эдинбурге военного времени, но он поссорился почти со всеми своими близкими друзьями, и эту черту характера он разделял с Кингсли Эмисом. Одной из его приводящих в замешательство привычек было дарить своим друзьям ценные подарки в виде скульптур или наборов трафаретных изображений, а затем, после какого-нибудь в основном воображаемого пренебрежения, требовать подарки обратно. Он эффектно поссорился со Смитсонами, своими близкими друзьями и сотрудниками по "This is Tomorrow". Подарив им одну из своих замечательных скульптур лягушек, он позже сообщил им, что хочет ее вернуть; когда они отказались, он ночью пришел к ним домой и попытался выкопать ее из их сада. Их дружба, само собой разумеется, так и не восстановилась.


Я часто задавался вопросом, почему мы с Эдуардо никогда не ссорились, хотя моя партнерша Клэр Уолш, которая присутствовала при том, утверждает, что у нас была ‘размолвка’ на второй день нашего знакомства. Я думаю, Эдуардо понял, что я был подлинным поклонником его творчества и что, кроме его живого воображения и мощного ума, мне ничего от него не нужно. Он был щедрым и общительным человеком и, как правило, привлекал к себе окружение аспирантов, музейных кураторов, администраторов художественных школ, жаждущих видеть его судьей на их дипломных выставках, состоятельных любителей искусства и дам за ланчем - короче говоря, тех, кого раньше называли подхалимами. Это стало для него настоящей проблемой в 1980-х годах, когда он принял рыцарство.


В какой степени очень напряженная общественная жизнь Эдуардо повлияла на его творчество, возможно, в худшую сторону? Я безмерно восхищаюсь его ранними скульптурами, этими изможденными фигурами, отлитыми из деталей машин, которые напоминают выживших в ядерной войне. Трудно представить Паолоцци 1980-х, который почти каждый вечер ужинал в Caprice, в нескольких шагах от Ritz, создавая эти преследуемые и травмированные образы человечества в его самом отчаянном положении. К концу 1960-х его скульптура стала гладкой и обтекаемой и напоминала модули из какого-нибудь высокотехнологичного конструкторского бюро, работающего над новым терминалом аэропорта.


Я думаю, он осознавал это, и иногда он говорил: ‘Хорошо, Джим ... давай сходим куда-нибудь’. И мы бродили по боковым улочкам Кингз-роуд, где он обыскивал строительные скипы, его огромные руки ощупывали какой-нибудь обломок дерева или металла, как будто искали потерянную игрушку. Тогда все вернулось бы в "Каприз" с его шоу-бизнесом и кинозвездной клиентурой, его ужасной акустикой и криками ‘Эдуардо...!’ и ‘Фрэнсис ...!’ Почему Бэкон проводил там какое-то время, остается еще одной загадкой. В конце концов, к концу 1980-х мне пришлось мягко уйти из этого цирка соперничества.


Но по большей части Эдуардо наслаждался идиллической жизнью, и я с неподдельной завистью наблюдал за ним, когда он работал в своей студии, слушал музыку, вырезая изображения для своих трафаретов, болтал с привлекательной аспиранткой, рассказывал историю другого путешественника о своей последней поездке в Японию, страну, которая очаровала его даже больше, чем США. Его ранняя одержимость всем американским несколько угасла после его поездки с преподаванием в Беркли в конце 1960-х годов. Он рассказал мне, как взял группу своих студентов на экскурсию на авиационный завод Douglas , но им все это наскучило. Передовые технологии могут подстегнуть воображение европейца, но американцы воспринимали это как должное, и сборка четырехмоторного реактивного самолета вдохновляла их не больше, чем процесс фасовки бобов в банку.


Япония, я думаю, стала для Эдуардо продолжением Америки другими средствами, и восторг от бесконечно самообновляющейся технологии лежал в основе японской мечты. Он возвращался из Японии, нагруженный высокотехнологичными игрушками, причудливыми роботами, оснащенными электронными датчиками, которые могли неуклюже передвигаться по его студии. Однажды он позвонил мне из Токио, и я едва расслышал его из-за фонового бормотания японских голосов. Он объяснил, что находится рядом с банкоматами с выбором марок сигарет с голосовым управлением. Он прокричал сквозь шум: "Уже полночь, здесь никого нет. Машины ломаются и начинают разговаривать друг с другом ...’ Я бы хотел, чтобы Эдуардо использовал все это в своей скульптуре и до сих пор слышал, как роботы бормочут в темноте, а их ‘Пожалуйста, приходите еще’ и ‘Спасибо за ваш заказ’ звучат всю ночь.


Еще одним большим магнитом для него была Германия, страна, где его скульптурой восхищались больше всего. Я помню, как рассказывал ему, что Крис Эванс нашел несколько банок с пленкой военного времени, хранящихся в подвале Национальной физической лаборатории, среди них учебный фильм Ваффен СС о том, как построить понтонный мост. Эдуардо был глубоко впечатлен. ‘Этим все сказано", - пробормотал он, его воображение было взбудоражено слиянием этих почти символических элитных войск с приземленными реалиями военной инженерии. Я подозреваю, что его одержимость Витгенштейном, философом австрийского происхождения и кембриджским другом Бертрана Рассела, имела гораздо меньшее отношение к Трактату, чем к походам Витгенштейна в кино на Бетти Грейбл.


Эдуардо знал немногих романистов, если таковые вообще были, хотя то же самое можно было сказать и обо мне. Я чувствовал себя гораздо непринужденнее с таким врачом, как Мартин Бакс, или с Крисом Эвансом и Эдуардо, чем со своими коллегами-романистами в конце 1960-х годов. Большинство из них все еще были привязаны к литературной чувствительности, которая была бы устаревшей в 1920-х годах. Я рад сообщить, что за последние годы роман сильно изменился к лучшему, и появилось новое поколение писателей, среди которых Уилл Селф, Мартин Эймис и Иэн Синклер, с мощным воображением и широким кругозором.


Последняя литературная вечеринка, на которой я присутствовал, у моего издателя Джонатана Кейпа в начале 1970-х, по крайней мере, немного приблизила меня к грозному лорду Гудмену. Я прибыл со своим агентом, Джоном Вулферсом, высокообразованным человеком, который служил в валлийской гвардии и был ранен в битве за Монте-Кассино. Он также был заядлым алкоголиком, вовлеченным в напряженные отношения соперничества с главой Cape Томом Машлером, с которым он учился в школе. Вечером на вечеринке Джон был сильно пьян и едва мог стоять прямо. Я попытался поддержать его, но он оттолкнул меня, десять секунд что-то бессвязно говорил и внезапно рухнул на пол, как падает гигантское дерево в лесу, увлекая за собой двух или трех гостей поменьше. Это повторялось несколько раз, и вскоре комната опустела.


В конце концов мне удалось столкнуть его вниз по лестнице. На Бедфорд-сквер не было такси, но шофер в униформе стоял у припаркованного на две машины лимузина. Достав банкноту достоинством в &# 163;5 (тогда, вероятно, стоившую &# 163; 50), я предложил ее шоферу, если он отвезет Джона домой. ‘Риджент-сквер, в пяти минутах езды’. Он принял пятерку, и мы уложили Джона на заднее сиденье. Когда шофер завел двигатель, я спросил: ‘Кстати, чья это машина?’ Он ответил: ‘Лорда Гудмена’.


Я удивлен, что не оказался в Башне.


19

Времена исцеления (1967)


Я все еще думаю, что мои дети воспитали меня, возможно, как второстепенное занятие по воспитанию самих себя. Мы вместе вышли из их детства, они счастливыми и уверенными в себе подростками, а я вступил в своего рода вторую взрослую жизнь, обогащенную опытом наблюдения за тем, как они растут из младенчества в полностью сформировавшихся человеческих существ с собственным разумом и амбициями. Немногие отцы наблюдают за этим экстраординарным процессом, самым значительным в природе, и, к сожалению, очень многие матери настолько отвлечены заботами о доме и семье, что они едва ли осознают бесчисленные чудеса жизни, которые происходят вокруг них каждый день. Я считаю себя чрезвычайно удачливым. Годы, которые я провел как родитель своих маленьких детей, были самыми богатыми и счастливыми, которые я когда-либо знал, и я уверен, что жизнь моих родителей, по контрасту, была засушливой. Для них семейная жизнь была не более чем социальным дополнением к серьезному бизнесу - игре в бридж и флирту в загородном клубе.


Моя дружба с Эдуардо Паолоцци, доктором Мартином Баксом, Крисом Эвансом и Майклом Муркоком была важна для меня, но лежала на периферии моей жизни и в любом случае зависела от надежных нянь и правил парковки того времени. Мои дети были в центре моей жизни, окруженные на расстоянии моим творчеством. Я постоянно выпускал романы и сборники рассказов, в основном потому, что большую часть времени проводил дома. Короткий рассказ или глава романа могут быть написаны в промежутке между глажкой школьного галстука, подачей сосисок с пюре и просмотром "Голубого Питера" . Я уверен, что от этого моя выдумка становится только лучше. Моим самым большим союзником была детская коляска в прихожей.


1960-е годы были захватывающим десятилетием, которое я наблюдал по телевизору. Отвозя детей в школу и из школы, на вечеринки и к друзьям, я должен был быть очень осторожен с количеством выпитого, независимо от алкотестера. Я был пассивным курильщиком большого количества марихуаны и однажды принял ЛСД, совершенно не подозревая о силе одной дозы. Это была катастрофическая ошибка, которая открыла жерло ада и утвердила меня в качестве давнего любителя виски.


Фэй и Би взяли на себя ответственность за семейную жизнь, и мы с Джимом были счастливы выполнять приказы. Это была отличная тренировка для всех нас, особенно для девочек. Они максимально преуспели в школе и университете и сделали успешную карьеру в искусстве и на Би-би-си. Они счастливо поженились и завели собственные семьи. С самого начала я вдалбливал им, что они имеют такое же право на возможности и успех, как и любой мужчина, и никогда не должны позволять покровительствовать себе или эксплуатировать себя.


Моя дочь Фэй Баллард .


Когда это случилось, я мог бы поберечь дыхание; они точно знали, что хотят делать со своей жизнью, и были полны решимости сделать это.


Из некоторых отцов получаются хорошие матери, и я надеюсь, что я была одной из них, хотя большинство женщин, которые меня знают, сказали бы, что из меня получилась очень неряшливая мать, особенно нелюбезная к работе по дому, не знающая, что дома время от времени нужно убирать, и слишком часто встречающаяся с сигаретой в одной руке и напитком в другой – короче говоря, такая мать, без сомнения, любящая и покладистая, которую социальные службы глубоко не одобряют. Женщины-журналистки, которые брали у меня интервью на протяжении многих лет, всегда ссылаются на пыль, которую их буравящие глаза улавливают в редко посещаемых уголках моего дома. Я подозреваю, что вид мужчины, воспитывающего внешне счастливых детей (о которых они никогда не упоминают), вызывает довольно старомодный рефлекс тревоги. Если женщины не нужны для вытирания пыли, какая надежда остается? Возможно, также, что навязчивая уборка семейного дома - это попытка стереть те подавленные эмоции, которые угрожают вырваться на свет божий. Нуклеарная семья, в которой доминирует перегруженная работой мать, во многих отношениях глубоко противоестественна, как и сам брак, являющийся частью огромной цены, которую мы платим за контроль над мужским полом.


Отсутствие матери было глубокой потерей для моих детей, но, по крайней мере, мои девочки были избавлены от стресса, который я замечала у многих матерей и их дочерей по мере приближения половой зрелости. Как отец, забирающий своих детей из школы, я проводил много времени у школьных ворот и вскоре осознал жестокое материнское напряжение, которое превратило подростковый возраст в ад для многих подруг моих дочерей. Некоторые матери просто не могли смириться с растущим количеством свидетельств того, что их дочери моложе, женственнее и сексуально привлекательнее, чем они сами. Секс, я рад сказать, никогда не волновал меня; я гораздо больше беспокоился о том, что может случиться с моими дочерьми в машине, а не в постели. Нескольких слов дружеского совета и адреса ближайшей клиники планирования семьи было достаточно; природа и их врожденный здравый смысл сделают остальное.


К сожалению, многие матери отказались признать, что их до


Моя дочь Беатрис Баллард .


они вообще достигли половой зрелости. Однажды я забрала своих дочерей с вечеринки школьных друзей, первой из них, на которой присутствовали мальчики. Матери болтали возле своих машин, ожидая окончания вечеринки, и одна из них со смехом описала погруженную в кромешную тьму гостиную, где гремела музыка, где на диванах развалились ссутулившиеся фигуры их драгоценных дочерей и мальчиков-гостей. Затем одна из матерей вышла из дома и беспомощно указала на своих друзей. Она была явно расстроена, едва могла ходить или говорить и, пошатываясь, направилась к нам по садовой дорожке. ‘Хелен…- позвал кто-то, взяв ее за дрожащие плечи. - Салли с мальчиком? - спросил я.


Хелен уставилась на нас, как будто увидела ужас из всех ужасов. Наконец она заговорила: ‘Она держит его пенис ...’


Самым важным человеком, которого я встретил в конце 1960-х, была Клэр Уолш, которая была моим партнером, вдохновением и спутницей жизни в течение сорока лет. Мы познакомились на вечеринке Майкла Муркока, когда Клэр было чуть за двадцать, и я сразу был поражен ее красотой и высоким интеллектом. Я часто думаю, что мне невероятно повезло в течение моей жизни, что я близко знал четырех красивых и интересных женщин – Мэри, моих дочерей и Клэр. Клэр страстная, принципиальная, умеющая спорить и очень преданная, как мне, так и своим многочисленным друзьям. У нее широкий кругозор, совершенно свободный от банальностей, и она была очень щедра к моим детям и внукам.


Жизнь с Клэр всегда была интересной – мы часто проезжали вместе пол-Европы и ни разу не переставали разговаривать. У нас огромное количество общих интересов: живопись и архитектура, вино, зарубежные путешествия, политика (она яро придерживается левых взглядов и терпеть не может мой середняцкий рацион), кино и, что важнее всего, хорошая еда. На протяжении многих лет мы ужинаем вне дома два раза в неделю, а Клэр - эксперт по ресторанам, часто находящий новое превосходное заведение задолго до того, как его обнаружат критики. Она большой любитель газет и журналов, полностью освоила Интернет и всегда снабжает меня новостями, которые, как она знает, понравятся мне. Она отличный повар и с годами воспитала мой вкус. Она очень мужественно мирилась с отсутствием у меня интереса к музыке и театру. Прежде всего, она была убежденной сторонницей моего творчества и лучшим другом, который у меня был.


Когда я впервые встретил Клэр, я был ослеплен ее необычайной красотой, светлыми от природы волосами и элегантным профилем. К сожалению, она больше, чем обычно, страдала от плохого здоровья. Вскоре после того, как мы встретились, она перенесла серьезную операцию на почках в лондонской больнице, и я помню, как в день ее выписки мы шли с ней по Чаринг-Кросс-роуд по дороге в магазин Фойла, чтобы купить ‘книгу’ о ее операции, медицинский текст с точным описанием хирургической процедуры. Для Клэр типично, что она взяла на себя труд написать благодарственное письмо хирургу, который изобрел эту процедуру, затем уехала на пенсию в Новую Зеландию и получила от него длинный и интересный ответ. Десять лет назад она столкнулась с проблемой рака молочной железы, но храбро боролась с этим испытанием, которое длилось много лет. То, что она одержала победу, является данью ее мужеству.


Вместе мы путешествовали по всей Европе и Америке, посещали кинофестивали и премьеры, где она заботилась обо мне и поддерживала мой дух. На момент нашего знакомства Клэр работала менеджером по рекламе в издательстве art books, а затем стала менеджером по рекламе в Gollancz, Michael Joseph и Allen Lane. Ее знания в области издательского дела и многих хитрых и симпатичных личностей, вовлеченных в это дело, были бесценны.


Оглядываясь назад, я понимаю, что едва ли в Европе есть город, музей или пляж, которые у меня не ассоциируются с Клэр. Мы провели тысячи счастливейших часов с нашими детьми (у нее есть дочь Дженнифер) на пляжах и под зонтиками у бассейна, в отелях и ресторанах, прогуливаясь по соборам от Шартра до Рима и Севильи. Клэр быстро читает путеводители и всегда находит какую-нибудь интересную боковую часовню или указывает на особую символику того или иного святого в произведениях Ван Эйка. Она получила католическое воспитание и жила в квартире недалеко от Вестминстерского собора, неф которого фактически был игровой площадкой ее детства. Всякий раз, когда мы оказываемся в Виктории, она небрежно указывает на каменного льва или здание Пибоди, где она и ее друзья играли в прятки.


Я был настолько впечатлен красотой Клэр, что сделал ее центральным элементом двух своих "рекламных объявлений", которые были опубликованы в Ambit, Ark и других изданиях в конце 1960-х годов. Я рекламировал абстрактные идеи, в основном позаимствованные с выставки Atrocity , такие как ‘Имеет ли угол между двумя стенами счастливый конец?’ – любопытный вопрос, который по какой-то причине занимал меня в то время. В каждом полностраничном объявлении текст был наложен на глянцевую высококачественную фотографию, и предполагалось разместить платные рекламные страницы в Vogue и Harper's Bazaar . Я рассудил, что большинство романов могли бы обойтись почти без всего текста и свести себя к одному вызывающему воспоминания слогану. Я изложил свое предложение в заявлении в Художественный совет, но они довольно торжественно


Клэр Уолш в 1968 году .


отказали мне в предоставлении гранта на том удивительном основании, что моя заявка была несерьезной. Это разочаровало меня, поскольку я был абсолютно серьезен, и Совет по искусствам выделил десятки тысяч фунтов на финансирование мероприятий, которые, бессознательно или нет, были явными шутками – "Ambit" сам мог попасть в эту категорию, наряду с "Лондон Мэгэзин" , "Нью Ревью" и бесчисленными поэтическими журналами и небольшими изданиями.


Средства, выделяемые Советом по искусствам на протяжении десятилетий, создали зависимый класс клиентов - поэтов, романистов и издателей выходного дня, главная миссия которых в жизни - возобновить свои гранты, о чем любой, кто посещает вечеринки поэтического журнала, быстро узнает из разговоров поблизости. Почему налоги людей со скромными доходами (источник большинства налогов сегодня) должны оплачивать приятное хобби детского врача из северного Лондона или самодовольного бездельника из Сохо, такого как покойный редактор "Нового обзора", - это то, чего я никогда не понимал. Я предполагаю, что покровительство искусствам со стороны государства выполняет политическую роль, выполняя церемонию кастрации, кастрируя любой революционный импульс и превращая ‘сообщество художников’ в послушное стадо. Им позволено блеять, но они слишком ослаблены, чтобы когда-либо копать землю.


Тем не менее, то, что Совет по искусству счел розыгрышем, по крайней мере, поместило красивое лицо Клэр в "Ивнинг Стандард" .


И, последнее, но не менее важное, она познакомила меня с магией кошек.


20

Новая скульптура (1969)


Если уничтожение "Зверства" было фейерверком на кладбище, то Крушение было налетом тысячи бомбардировщиков на реальность, хотя английские критики в то время думали, что я потерял ориентацию и превратил себя в самую уязвимую мишень. Выставка злодеяний была опубликована в 1970 году и стала моей попыткой осмыслить шестидесятые, десятилетие, когда, казалось, так много изменилось к лучшему. Надежда, молодость и свобода были больше, чем лозунги; впервые с 1939 года люди больше не боялись будущего. Прошлое, в котором доминировали печатные издания, уступило место электронному настоящему, царству, где правит мгновенность.


В то же время более темные течения протекали слишком близко к поверхности. Жестокость войны во Вьетнаме, сохраняющееся общественное чувство вины за убийство Кеннеди, жертвы, связанные с употреблением тяжелых наркотиков, решительные попытки культуры развлечений сделать нас инфантильными – все это начало вставать между нами и новым рассветом. Молодость стала казаться довольно старомодной, и, в любом случае, что мы могли сделать со всей этой надеждой и свободой? Мгновенность позволила слишком многим вещам произойти одновременно. Сексуальные фантазии слились с наукой, политикой и знаменитостями, в то время как истина и разум были вытеснены плечом к двери. Мы смотрели "документальные фильмы" Mondo Cane, в которых было невозможно отличить поддельные кадры кинохроники о зверствах и казнях от реальных.


И нам это скорее понравилось таким образом. Только наше добровольное соучастие в этом размывании правды и реальности в фильмах "Мондо Кейн"- "Mondo Cane" - сделало их возможными, и они были подхвачены всеми средствами массовой информации, политиками и церковниками. Главное - это знаменитость. Если отрицание Бога сделало епископа знаменитым, какой у него был выбор? Нам нравились музыка с настроением, обещания, которые так и не были выполнены, бессмысленные лозунги. В наших самых мрачных фантазиях мы ломились в полуоткрытую дверь ванной, где Мэрилин Монро лежала, накачанная наркотиками, среди испаряющихся пузырьков.


Со всем этим я пытался разобраться на выставке "Зверство" . Что, если повседневная обстановка сама по себе была серьезным психическим расстройством: как мы могли бы знать, были ли мы в здравом уме или психопатами? Были ли какие-нибудь ритуалы, которые мы могли бы выполнять, безумные таинства, собранные из набора отчаянных страхов и фобий, которые создали бы более осмысленный мир?


Создавая выставку "Зверство", я придерживался подхода, столь же фрагментарного, как и мир, который в ней описан. Большинству читателей было трудно понять, ожидая обычного повествования в формате "А + В + С", и они были сбиты с толку отдельными абзацами и довольно навязчивыми сексуальными фантазиями о выдающихся личностях того времени. Но книга оставалась в печати в Великобритании, Европе и США и много раз переиздавалась.


В Нью-Йорке она была опубликована издательством Doubleday, но редактор, восторженный сторонник, допустил ошибку, добавив предварительный экземпляр к тележке с новыми названиями, которую отправили в офис президента. Там Нельсон Даблдей нарушил главное правило всех американских издателей: никогда не читай ни одной из своих книг. Он лениво пролистал выставку "Зверства", и его взгляд упал на статью, озаглавленную "Почему я хочу трахнуть Рональда Рейгана". Тогдашний губернатор Калифорнии был моим близким другом, и через несколько минут поступил приказ уничтожить все издание. Позже книга была опубликована издательством Grove Press, на родине Уильяма Берроуза и других выдающихся писателей-авангардистов, а с 1990-х годов - очень энергичной и предприимчивой исследовательской фирмой в Сан-Франциско, одним из самых замечательных издательств, с которыми я сталкивался, специализирующихся на городской антропологии самого причудливого толка.


В последние несколько лет Выставка "Зверство", кажется, выходит из темноты, и я задаюсь вопросом, сделало ли широкое использование Интернета мой экспериментальный роман намного доступнее. Короткие абзацы и обрывки утренних электронных писем, перекрывающиеся тексты и необходимость переключать внимание с несвязанных тем вместе создают фрагментарный мир, очень похожий на текст выставки "Зверство" .


* * *


К тому времени, когда в 1970 году была опубликована выставка злодеяний, я уже предвкушал, что это будет мой первый ‘традиционный’ роман за пять лет. Я много думал о группе идей, которые позже составили Crash , многие из них были раскрыты на выставке Atrocity , где в некоторой степени они были замаскированы в рамках фрагментарного повествования. Авария была бы лобовым броском на арену, открытой атакой на все общепринятые предположения о нашей неприязни к насилию в целом и сексуальному насилию в частности. Я был уверен, что у человеческих существ гораздо более мрачное воображение, чем нам хотелось бы верить. Нами управляли разум и личные интересы, но только когда нам было выгодно быть рациональными, и большую часть времени мы предпочитали развлекаться фильмами, романами и комиксами, в которых демонстрировались ужасающие уровни жестокости.


В Crash я бы открыто предложил сильную связь между сексуальностью и автокатастрофой, слияние, в значительной степени обусловленное культом знаменитости. Казалось очевидным, что гибель известных людей в автокатастрофах вызывает гораздо больший резонанс, чем их гибель в авиакатастрофах или при пожарах в отелях, как это можно было видеть, начиная с гибели Кеннеди в его кортеже в Далласе (особый вид автокатастрофы) и заканчивая мрачной смертью принцессы Дианы в парижском подземном переходе.


Авария явно была бы непростой задачей, и я все еще не был полностью убежден в своем девиантном тезисе. Затем, в 1970 году, кто-то из лондонской лаборатории новых искусств связался со мной и спросил, есть ли что-нибудь, чем я хотел бы там заняться. В большом здании, бывшем в употреблении фармацевтическом складе, находились театр, кинотеатр и художественная галерея (там также было несколько дымоходов, предназначенных для отвода любых опасных химических паров и полезных, как мне сказали, для отвода дыма от марихуаны в случае полицейского рейда.


Мне пришло в голову, что я мог бы проверить свою гипотезу о бессознательной связи между сексом и автокатастрофой, организовав выставку разбитых автомобилей. The Arts Lab очень хотели помочь и предложили мне галерею на месяц. Я объехал различные места крушения автомобилей в северном Лондоне и заплатил за доставку в галерею трех автомобилей, включая разбитый "Понтиак".


Автомобили были представлены на выставке без каких-либо вспомогательных графических материалов, как если бы они были большими кусками скульптуры. Телевизионный энтузиаст из Arts Lab предложил установить камеру и мониторы с замкнутым контуром, на которых гости могли наблюдать за собой, прогуливаясь вокруг разбитых автомобилей. Я согласился и предложил нам нанять молодую женщину, чтобы она опросила гостей об их реакции. Связавшись по телефону, она согласилась появиться обнаженной, но когда она вошла в галерею и увидела разбитые машины, она сказала мне, что будет выступать только топлесс, что само по себе было значительным откликом, который я почувствовал в то время.


Я заказал изрядное количество алкоголя и провел первый вечер как открытие любой галереи, пригласив самых разных писателей и журналистов. Я никогда не видел, чтобы гости художественной галереи так быстро напивались. В воздухе повисло огромное напряжение, как будто все почувствовали угрозу от какого-то внутреннего сигнала тревоги, который начал звонить. Никто бы не заметил машины, если бы они были припаркованы на улице снаружи, но под неизменными огнями галереи эти поврежденные транспортные средства, казалось, провоцировали и беспокоили. Машины облили вином, разбили стекла, а девушку топлесс чуть не изнасиловали на заднем сиденье "Понтиака" (по крайней мере, так она утверждала: позже она написала обличительную рецензию под заголовком "Баллард терпит крушение" в подпольной газете Friendz ). Женщина-журналист из Нового общества начала брать у меня интервью среди хаоса, но была настолько переполнена негодованием, которого у журнала было неисчерпаемое количество, что ее пришлось сдерживать от нападок на меня.


В течение месяца, пока они были на шоу, машины постоянно подвергались нападениям, кришнаитская группа вымазывала их белой краской, переворачивала и срывала боковые зеркала и номерные знаки. К тому времени, когда выставка закрылась и машины были отбуксированы прочь, не оплаканные в тот момент, когда их протащили через двери галереи, я уже давно принял решение. Подтвердились все мои подозрения относительно бессознательных связей, которые будет исследовать мой роман. Моя выставка на самом деле была психологическим тестом, замаскированным под художественное шоу, что, вероятно, справедливо в отношении "Акулы" Херста и "кровати Эмина". Я подозреваю, что больше невозможно взволновать или возмутить зрителей одними эстетическими средствами, как это делали импрессионисты и кубисты. Необходим психологический вызов, который угрожает одному из самых дорогих нам заблуждений, будь то испачканная простыня или разрезанная пополам корова, вынужденная пережить вторую смерть, чтобы напомнить нам об иллюзиях, за которые мы цепляемся по поводу первой.


В 1970 году, воодушевленный выставкой моих разбитых автомобилей, я начал писать о аварии . Это было больше, чем литературный вызов, не в последнюю очередь потому, что трое моих маленьких детей каждый день переходили улицы Шеппертона, и природа, возможно, сыграла еще одну из своих скверных шуток. Я описал роман как своего рода психопатический гимн, и потребовалось огромное усилие воли, чтобы проникнуть в сознание центральных персонажей. В попытке быть верным своему собственному воображению, я дал рассказчику свое собственное имя, приняв все, что это повлекло за собой.


Через две недели после окончания романа я сам попал в автомобильную аварию, когда у моего похожего на танк Ford Zephyr у подножия моста Чизвик пробило переднее колесо. Машина потеряла управление, пересекла центральную полосу и перевернулась на спину. К счастью, я был пристегнут ремнем безопасности. Повиснув вниз головой, я обнаружил, что двери заклинило из-за частично обвалившейся крыши. Люди кричали: ‘Бензин! Бензин!’ Машина стояла посреди встречной полосы, и мне повезло, что меня не задело приближающееся движение. В конце концов я опустил окно и выбрался наружу. Машина скорой помощи отвезла меня в ближайшую больницу в Роухемптоне, где мне сделали рентген головы. У меня было легкое сотрясение мозга в течение двух недель, постоянная головная боль, которая внезапно прошла, и в остальном я был невредим.


Оглядываясь назад, я подозреваю, что, если бы я умер, несчастный случай вполне мог быть расценен как преднамеренный, по крайней мере, на бессознательном уровне, как капитуляция перед темными силами, которые двигали роман. С тех пор я ни разу не попадал в аварию и за полвека вождения ни разу не обращался за страховкой. Но я верю, что Авария - это не столько гимн смерти, сколько попытка умилостивить смерть, откупиться от палача, который ждет всех нас в тихом саду неподалеку, как обезглавленная фигура Бэкона в куртке в елочку, который терпеливо сидит за столом с автоматом рядом с ним. Крах разворачивается в точке, где пересекаются секс и смерть, хотя график трудно прочесть и он постоянно корректируется. Я полагаю, то же самое верно и в отношении кровати Трейси Эмин, которая напоминает нам о том, что прекрасное тело этой молодой женщины восстало из разоренной могилы.


"Авария" была опубликована во многих странах и широко переиздавалась после выхода фильма Дэвида Кроненберга 1996 года. Это был умеренный успех в Британии, но Джонатан Кейп не проявил ни малейшего таланта своих французских коллег из Calman-Levy в Париже. Французское издание имело огромный успех и остается моей самой известной книгой во Франции. Французские критики без колебаний приняли роман как сочетание секса, смерти и автомобиля. Любой, кто водит машину во Франции, попадает на страницы Crash .


Важным фактором французского успеха Crash была давняя традиция подрывных работ во Франции, восходящая, по крайней мере, к порнографическим романам де Сада и распространившаяся совсем недавно от поэтов-символистов до антиклерикальных фантазий сюрреалистов и романов Кéлайн и Жене. Жене. В Англии никогда не существовало подобной традиции, и невозможно представить, чтобы история О была опубликована здесь в 1950-х годах.Соединенные Штаты, которые сейчас быстро превращаются в теократическое государство, управляемое политическими фанатиками правого толка и религиозными морализаторами, ставили аналогичные проблемы перед своими более дерзкими авторами. Набокова "Лолита" , Генри Миллер "Тропик" романов, и Уильяма Берроуза "Голый завтрак" были впервые опубликованы в Париже Олимпия Пресс, небольшое издательство, которое специализируется на литературное порно.


Crash вызвал небольшой ажиотаж, когда впервые появился в Британии, но двадцать пять лет спустя, после периода, когда страна, как предполагалось, либерализовалась, нелепая буря в самой большой чайной чашке, которую смогла найти Флит-стрит, показала, насколько подавленными и глупыми мы могли быть как нация.


Премьера фильма Дэвида Кроненберга о катастрофе состоялась на Каннском кинофестивале в 1996 году. Это был самый противоречивый фильм фестиваля, и споры продолжались годами впоследствии, особенно в Англии. Отчаявшиеся политики-консерваторы, столкнувшиеся с поражением на предстоящих всеобщих выборах, напали на фильм в попытке завоевать моральное уважение как блюстители общественной порядочности. Один из министров кабинета, Вирджиния Боттомли, призвала запретить фильм (который она не смотрела).


Каннский фестиваль - экстраординарное медиа-событие, во многих отношениях глубоко пугающее простого романиста. Книги все еще можно читать в огромном количестве, но о фильмах мечтают. Мы с Клэр были ошеломлены кричащими толпами, роскошными вечеринками и лимузинами. Я принимал участие во всех рекламных интервью и был глубоко впечатлен, увидев, насколько звезды фильма были преданы элегантной адаптации моего романа Кроненбергом.


Я сидел рядом с Холли Хантер, когда к нам присоединился ведущий американский кинокритик. Его первый вопрос был: ‘Холли, что ты делаешь в этом дерьме?’ Холли ожила и выступила со страстной защитой фильма, критикуя его за ограниченность и провинциализм. Это было лучшее выступление фестиваля, за которое я горячо болел.


Премьера фильма состоялась во Франции в течение нескольких недель и имела большой успех, а затем прокат продолжился по всей Европе и остальному миру. В Америке возникли проблемы, когда Тед Тернер, контролировавший дистрибьюторскую компанию, решил, что Crash может нарушить общественные приличия. Интересно, что в то время он был женат на Джейн Фонде, которая оживила свою карьеру, играя проституток (как в Клуте ) или прыгая голышом на космическом корабле, обитом мехом (в "Барбарелле" ).


В Англии показ фильма был отложен на год, когда Вестминстерский совет запретил его показ в лондонском Вест-Энде, и ряд других советов по всей стране последовали его примеру. Когда фильм, наконец, вышел на экраны, не было подражательных автомобильных аварий, и споры, наконец, утихли. Кроненберг, высокоинтеллектуальный и вдумчивый человек, был полностью сбит с толку реакцией англичан. ‘Почему?’ - продолжал спрашивать он меня. ‘Что здесь происходит?’


Спустя пятьдесят лет я ни на шаг не приблизился к ответу.


21

Обеды и фильмы (1987)


К 1980 году трое моих детей были взрослыми и разъехались по своим университетам. В течение года или двух они покидали дом и начинали свою карьеру отдельно от меня, и самый богатый и полноценный период в моей жизни внезапно подходил к концу. Я уже предвкушал это. Как известно каждому родителю, младенчество и детство, кажется, длятся вечно. Затем наступает юность и сразу же уходит на следующем автобусе, и ты делишь семейный очаг с симпатичными молодыми людьми, которые более умны, составляют лучшую компанию и во многих отношениях мудрее тебя. Но детство ушло, и в тишине человек смотрит на пустые бутылки из-под виски в буфете и задается вопросом, сможет ли какое-нибудь количество напитков заполнить пустоту.


Мы вместе наслаждались 1970-ми годами, скучными вересковыми пустошами и сумеречным миром последнего старого лейбористского правительства, в основном благодаря поездкам за границу, когда только могли. Мы с Клэр и нашими четырьмя детьми забирались в мой большой семейный салон и отправлялись в Дувр, смотрели, как удаляются белые скалы, не испытывая боли (я никогда не видел ни слезинки, пролитой ни одним попутчиком на бесчисленных паромах через Ла-Манш), и начинали свободно дышать, когда мы выходили через носовые двери и катили колесами по булыжной мостовой. Вскоре в воздухе разлился пьянящий запах Gauloises, ароматов merde и французского бензина с более высоким октановым числом – теперь, к сожалению, все исчезло, включая булыжники. По причинам, которые я никогда не понимал, мы сделали мало фотографий и сделали это слишком поздно, когда дети решили отдохнуть самостоятельно. Но память - это величайшая галерея в мире, и я могу воспроизвести бесконечный архив изображений счастливого времени.


Прощаясь с детьми, когда мы с Клэр отправились в наш первый отпуск вдвоем, я поймал себя на том, что снова думаю о Шанхае. Я почти забыл о войне и никогда не упоминал Шанхай в разговорах с друзьями и редко даже с Клэр и детьми. Но я всегда хотел написать о военных годах и интернировании, отчасти потому, что так мало людей в Англии знали о войне на Тихом океане против японцев.


Прошло почти сорок лет с тех пор, как я попал в лагерь Лунхуа, и вскоре мои воспоминания поблекли. Немногие романисты ждали так долго, чтобы написать о самых важных событиях в своей жизни, и я до сих пор недоумеваю, почему я позволил пройти стольким десятилетиям. Возможно, как я часто размышлял, мне потребовалось двадцать лет, чтобы забыть Шанхай, и двадцать лет, чтобы вспомнить. Во время моих первых послевоенных лет в Англии Шанхай стал недосягаемым городом, Эльдорадо, погребенным под прошлым, к которому я никогда не смог бы вернуться. Другой причиной было то, что я ждал, когда мои дети вырастут. Пока они не стали взрослыми, я слишком заботился о них, чтобы мысленно подвергать их опасностям, которые я знал в их возрасте.


Один вопрос, который все еще задают читатели: почему вы не упомянули своих родителей в романе? Когда я впервые начал думать об общей истории, я предполагал, что центральными персонажами будут взрослые и что дети любого возраста не будут играть никакой роли в романе. Но я понял, что у меня не осталось взрослых воспоминаний о лагере Лунхуа или о Шанхае. Мои единственные воспоминания о жизни как в лагере, так и в городе были воспоминаниями раннего подростка. У меня были и остаются яркие воспоминания о езде на велосипеде по Шанхаю, осмотре пустующих многоквартирных домов и безуспешных попытках побрататься с японскими солдатами. Но у меня не осталось воспоминаний о посещении ночных клубов и званых ужинов. Хотя я проводил время, бродя по лагерю Лунхуа, я имел слабое представление о больших сферах взрослой жизни. По сей день я ничего не знаю о сексуальной жизни интернированных. Были ли у них интрижки в закутках занавешенных кабинок, которые, должно быть, были идеальными камерами для свиданий? Я полагаю, что почти наверняка, особенно в течение первого года, когда здоровье интернированных было все еще крепким. Были ли беременности? Да, и несколько семей, участвовавших в этом, были перемещены японцами в лагеря в Шанхае, которые находились недалеко от больниц. Было ли жестокое соперничество и непреодолимая напряженность между интернированными? Да, и я наблюдал ссоры между мужчинами и женщинами, которые иногда доходили до драки. Но я ничего не знал о гноящихся обидах, которые, должно быть, длились месяцами, если не годами. Мой отец был общительным человеком и хорошо ладил с большинством людей, но у моей матери было мало друзей в блоке G, и, казалось, она проводила большую часть своего времени за чтением в нашей маленькой комнате. Любопытно, что, хотя мы ели, спали, одевались и раздевались в нескольких футах друг от друга, у меня осталось очень мало воспоминаний о ней в лагере. И ни одной моей сестры.


Итак, я принял то, что, вероятно, предполагал с самого начала, - что Империю Солнца можно будет увидеть глазами ребенка, который стал подростком во время войны и интернирования. И, казалось, не было смысла придумывать вымышленного ребенка, когда у меня был готовый вариант: мое младшее "я". Как только я решил, что роман будет автобиографичным, все естественным образом встало на свои места. В большей части романа я описывал события, которые все еще мог видеть мысленным взором.Было огромное количество воспоминаний, которые мне нужно было связать воедино, и некоторые из описанных событий являются вымышленными, но, хотя "Империя солнца" является романом, он прочно основан на реальном опыте, либо моем собственном, либо рассказанном мне другими интернированными.


Написание романа прошло на удивление безболезненно. Из моего машинописного текста нахлынул поток воспоминаний: грязь и жестокость Шанхая, выцветший запах покинутых деревень, даже вонь лагеря Лунхуа, вонь переполненных бараков и общежитий, отчаянная запущенность того, что, по сути, было большими трущобами. Я обыскивал себя от воспоминаний, которые выскакивали из каждого кармана. К тому времени, когда я закончил, в конце 1983 года, Шанхай вышел из своего собственного миража и снова стал настоящим городом


"Империя солнца" имела огромный успех, единственный из известных мне книг такого масштаба, и превзошла по продажам все мои предыдущие книги, вместе взятые. Это оживило мой бэклист в Британии и за рубежом и привлекло много новых читателей к моим более ранним книгам. Некоторые были глубоко разочарованы, написав письма примерно такого содержания: "Мистер Баллард, не могли бы вы объяснить, что вы на самом деле подразумеваете под своим романом "Авария"?" Вопрос без возможного ответа.


Другие, более отзывчивые читатели моих ранних романов и рассказов быстро заметили отголоски Империи Солнца .Фирменные образы, которые я создавал на протяжении предыдущих тридцати лет – осушенные бассейны, заброшенные отели и ночные клубы, опустевшие взлетно-посадочные полосы и затопленные реки, – все это можно проследить до Шанхая военного времени. Долгое время я сопротивлялся этому, но теперь я признаю, что это почти наверняка правда. Воспоминания о Шанхае, которые я пытался подавить, стучались в половицы у меня под ногами и незаметно проскользнули в мой вымысел. В то же время, однако, я всегда был очарован пустынями и даже написал целую книгу, Киноварные пески, расположенные на пустынном курорте, что-то вроде Палм-Спрингс. И все же в радиусе тысячи миль от Шанхая нет пустынь, а единственный песок, который я когда-либо видел, был в змеином домике в Шанхайском зоопарке.


* * *


Большинство писателей мечтают о том, чтобы по их романам были сняты фильмы, но на каждую тысячу фильмов, просмотренных и вызвавших восторг во время самых длинных в мире обедов, на самом деле снимается только один. Мир кино - это безвкусный воздушный шар, удерживаемый в воздухе энтузиазмом, нелепой самоуверенностью и всеми мечтами, которые можно купить за деньги. Люди кино – продюсеры, режиссеры и актеры – чрезвычайно хорошая компания, гораздо более живая и интересная, чем большинство сценаристов, и без их энтузиазма и героических обедов мало какие фильмы когда-либо вышли бы на экраны.


Мне повезло, что у меня были варианты моих ранних романов, но не повезло, что моя писательская карьера совпала с десятилетиями, которые ознаменовались упадком британской киноиндустрии. Фильмы, основанные на моих романах, были представлены на ланче, но так и не были запущены.


Впервые я увидел свое имя (пусть и неправильно написанное) в титрах фильма в 1970 году, когда в Британии вышел фильм "Когда динозавры правили Землей" . Это был фильм Хаммера, продолжение фильма Ракель Уэлч "Транспортное средство за миллион лет до н.э.", который сам по себе является ремейком голливудского оригинала 1940 года с Виктором Мэтьюром и Кэрол Лэндис в главных ролях. Хаммер специализировался на фильмах о Дракуле и Франкенштейне, которые тогда сильно презирались критиками. Но их фильмы отличались потрясающим размахом и визуальной атакой, без единого потраченного впустую кадра, и режиссеры были на удивление свободны в доведении своих навязчивых идей до предела.


Со мной связалась продюсер Hammer, Аида Янг, которая была большой поклонницей The Drowned World . Она была заинтересована в том, чтобы я написал сценарий для их следующей постановки, продолжения "За миллион лет до нашей эры" . Любопытствуя посмотреть, как устроен мир британского кино, я пришел в офис Hammer на Уордор-стрит, где меня встретил в фойе огромный тираннозавр рекс, собирающийся лишить девственности светловолосую актрису в бикини из леопардовой кожи. Титры кричали ‘Проклятие динозавров!"


Был ли уже снят фильм? Я знал, что такие организации, как Hammer, работают быстро. Но Аида заверила меня, что это всего лишь показуха, и они остановились на названии, когда динозавры правили Землей . Ракель Уэлч была бы недоступна. Они думали нанять чешскую актрису, которая не говорила по-английски, но это не имело значения, поскольку в фильме не будет диалогов. Моей задачей было придумать убедительную историю.


Она привела меня в офис Тони Хиндса, тогда главы Hammer. Он был приветлив, но мрачен и слушал без комментариев, пока Аида по главам рассказывала о затонувшем мире, с его картинами дымящегося, наполовину затопленного Лондона и его видами, навевающими сны.


Она закончила, и мы подождали, пока заговорит Хиндс. ‘Вода?’ он повторил. ‘У нас было много проблем с водой’.


Оказалось, что они планировали снимать фильм на Канарских островах. Я вспомнил, что сюрреалисты совершали экскурсии на Канары, очарованные черными вулканическими пляжами и необыкновенной фауной и флорой. Все, что Хаммер видел, - это налоговые льготы.


Хиндс спросил меня, какие идеи пришли мне в голову. Учитывая, что обещанный контракт еще не был подписан, я мало думал о проекте, но по дороге из Шеппертона в Сохо у меня появилось несколько многообещающих идей. Я описал их так ярко, как только мог.


"Слишком оригинально", - прокомментировал Хиндс. Аида согласилась. "Джим, нам нужна атмосфера утонувшего мира’. Она говорила так, как будто это можно было распылить, предположительно, в привлекательном оттенке зелени джунглей.


Затем Хиндс рассказал мне, в чем будет заключаться основная идея. Его секретарь предложил это тем утром. Это была не что иное, как история рождения Луны – фактически, одна из самых старых и извилистых идей во всей научной фантастике, которую я бы никогда не осмелился выложить на его стол. Хайнс пристально посмотрел на меня. ‘Мы хотим, чтобы вы рассказали нам, что будет дальше’.


В отчаянии подумал я, понимая, что киноиндустрия не для меня. ‘Приливная волна?’


"Слишком много приливных волн. Если вы видели одну приливную волну, вы видели их все".


В полной темноте моего мозга зажегся маленький огонек. ‘Но ты всегда видишь набегающие приливные волны", - сказал я окрепшим голосом. "Мы должны показать, как приливная волна уходит! Все эти странные существа и растения...’ Я закончил краткий курс сюрреалистической биологии.


Наступила тишина, пока Хиндс и Аида смотрели друг на друга. Я предположил, что мне собираются указать на дверь.


"Когда волна спадет...’ Хайндс встал, явно помолодевший, стоя за своим огромным столом, как капитан Ахав, увидевший белого кита. ‘Блестяще. Джим, кто твой агент?’


Мы отправились на гламурный обед в ресторан с римским декором. Хиндс и Аида были взволнованы и жизнерадостны, уже переходя к следующему этапу производства, отбору главных героев. В то время я не осознавал этого, но я уже достиг высшей точки своей полезности для них. Я должен был услышать ‘меланхоличный, протяжный, удаляющийся рев’ убывающей приливной волны, но было захватывающе так быстро подхватить идею и проникнуться энтузиазмом, дружбой и прекрасным вином. Они уже обсуждали сложные отношения между главными героями, которые трудно представить в фильме без диалогов, где эмоции выражались исключительно в виде того, как мужчины с голой грудью бьют друг друга дубинками или тащат красивую блондинку в ближайшую пещеру за волосы. В свое время я подготовил обработку, часть которой вошла в готовый фильм вместе с моей убывающей волной.


Как говорят фильмы Хаммера, это был успех, но я рад, что они неправильно написали мое имя в титрах.


В 1986 году, через два года после публикации "Империи солнца", на сцене появилась кинокомпания совсем другого рода. Warner Brothers купили права на роман и попросили Стивена Спилберга, самого успешного режиссера в мире, выступить режиссером постановки. Спилберг сначала предложил, что он будет продюсером фильма, и попросил Дэвида Лина стать режиссером. Но Лин отказался, сказав, что не может справиться с мальчиком. Возможно, Джим был слишком агрессивным и слишком противоречивым для Лина, которому нравились его мальчики-актеры, шепелявящие и слегка женоподобные. В любом случае Спилберг, обладавший уникальным даром создавать великолепные представления у детей-актеров, решил срежиссировать их сам.


Большая часть фильма была снята в Шанхае и недалеко от Хереса, в Испании, где был воссоздан лагерь Лунхуа, но несколько сцен были сняты в Лондоне и его окрестностях. Дом Баллардов на Амхерст-авеню был разделен между тремя домами в Саннингдейле, к западу от Лондона, и Спилберг пригласил меня сыграть роль гуляки на костюмированной вечеринке, открывающей фильм. Я появился в роли Джона Булля в алом сюртуке и цилиндре. Впервые я встретился со Спилбергом на съемочной площадке и сразу же был впечатлен его вдумчивостью и приверженностью роману. Сложные сцены, от которых можно было бы легко отказаться, были решены в лоб, как, например, ‘реанимация’ Джимом молодого пилота-камикадзе, который на короткое время превращается в самого себя моложе, одетого в блейзер, - мощный образ, выражающий суть всего романа.


Постановка Спилберга - это грандиозное событие, в котором задействованы сотни людей – техники, актеры, телохранители, водители автобусов и обслуживающий персонал, публицисты и гримеры. Учитывая связанные с этим затраты, сам масштаб голливудских фильмов требует высочайшей степени профессионализма. Насколько я могу судить, это центральный парадокс кинопроизводства. Часами на съемочной площадке ничего не происходит, но ни секунды не тратится впустую. Освещение во многих отношениях важнее, чем игра актеров, которая может быть усилена умелым монтажом. Спилберг, конечно, мастер повествования в кино, и его фильмы намного превосходят игру отдельных актеров. Он сказал мне, что "видел" фильм о Империи Солнца в сцене, где "Мустанги" атакуют аэродром рядом с лагерем Лунхуа, и истребители движутся в замедленной съемке на глазах наблюдающего за ними Джима. Это тревожный момент, один из многих в том, что я считаю лучшим и наиболее воображаемым фильмом Спилберга.


Для меня было увлекательно участвовать в сценах Саннингдейла, и странно быть вовлеченным в кропотливо точное воссоздание дома моего детства. Белые телефоны и оригинальные экземпляры журнала Time, лампы и ковры в стиле ар-деко перенесли меня прямиком в Шанхай 1930-х годов. Большие дома в Саннингдейле были удивительно похожи по своему оснащению, дверным ручкам и оконным рамам. На самом деле, английские архитекторы в Шанхае построили свои дома в стиле Тюдор по образцу особняков в Саннингдейле, а не наоборот.


Когда костюмированная вечеринка закончилась, ‘гостей’ засняли выходящими из дома, и я вышел на подъездную дорожку, чтобы увидеть вереницу американских "пэккардов" и "бьюиков" 1930-х годов, у каждого с шофером-китайцем в униформе. Сцена была так похожа на настоящий Шанхай моего детства, что на мгновение я потерял сознание.


Во время съемок фильма произошли другие любопытные изменения. Несколько моих соседей в Шеппертоне работали статистами, привлеченными близлежащими киностудиями, и принимали участие в сценах, снятых в Англии. Я отчетливо помню, как мать девочки из той же школы, что и мои дочери, крикнула мне: ‘Мы возвращаемся в Шанхай, мистер Баллард. Мы снимаемся в фильме ...’ У меня было сверхъестественное чувство, что я выбрал жить в Шеппертоне в 1960 году, потому что подсознательно знал, что напишу роман о Шанхае и что статисты из числа моих соседей однажды появятся в фильме, основанном на романе.


Еще один жуткий момент произошел, когда я был на съемочной площадке в Саннингдейле, и 12-летний мальчик в маскарадном костюме подошел ко мне и сказал: ‘Здравствуйте, мистер Баллард, я - это вы". Это был Кристиан Бейл, который так блестяще сыграл Джима, что практически вынес весь фильм на своих плечах. Позади него стояли два актера лет под тридцать, Эмили Ричард и Руперт Фрейзер, тоже в маскарадных костюмах, которые улыбнулись и сказали: ‘А мы твои мать и отец’. В то время они были на двадцать лет моложе меня, и у меня было странное чувство, что прошедшие годы исчезли и я вернулся в Шанхай военного времени.


Премьера фильма в Лос-Анджелесе в декабре 1987 года сама по себе была голливудской эпопеей. Мы с Клэр остановились в отеле "Беверли Хилтон", недалеко от вывески "Голливуд", где познакомились с Томом Стоппардом, автором сценария, приятным, но очень нервным человеком. Благотворительный показ посетили десятки звезд, некоторые в норковых шубах, как Долли Партон, а другие в футболках, как Шон Коннери. Позже близлежащие улицы закрыли для движения, и мы прошли процессией по красным коврам, расстеленным в центре дороги, к огромному шатру, где был устроен тематический банкет с китайской кухней и китайскими танцорами, исполняющими джайв-номера.


В начале 1988 года мой американский издатель Фаррар Страус организовал двухнедельный книжный тур по шести городам в поддержку моего последнего романа. График был изматывающим: непрерывный цикл интервью, подписание книг, выступления на радио и телевидении. В лучшем случае радио в Америке является продуманным средством массовой информации, в то время как телевидение рассматривается не более чем как непрерывный поток рекламы, включая программы. Реклама - это воздух, которым дышат американцы, и они считают само собой разумеющимся, что каждую минуту кто-то пытается им что-то продать.


Многие книги, которые я читал и подписывал в книжных магазинах, были переполнены, но другие были совершенно пусты по причинам, которые никто не мог объяснить. Американцы были неизменно дружелюбны и помогали, хотя я заметил почти всеобщую враждебность к Стивену Спилбергу. Один журналист спросил меня: ‘Почему вы позволили Спилбергу снять фильм по вашему роману?’ Когда я ответил, что он величайший кинорежиссер Америки, он быстро поправил меня: ‘Не величайший, а самый успешный’. Это был единственный раз, когда я слышал, чтобы успех в Америке преуменьшался. Обычно это знаменует собой окончание любого спора о достоинствах или недостатках фильма или книги. Возможно, американские журналисты, которые считают себя совестью своей нации, обижаются на Спилберга за то, что он раскрыл сентиментальные и детские черты, которые лежат под поверхностью американской жизни. Безусловно, существует недостающее измерение, о котором европейские гости осознают в течение нескольких дней после прибытия, - доверие к идее Америки, которое ни один француз или британец никогда не испытывает по отношению к своей собственной стране. Или, может быть, мы в Европе по своей природе более подавленные.


Весной 1988 года в Лондоне состоялось представление королевского театра "Империя солнца", на котором присутствовали Спилберг и Стив Росс, глава Time Warner и чрезвычайно влиятельный человек.Я всю жизнь республиканец и хотел бы, чтобы монархия и все наследственные титулы были отменены, но я был впечатлен тем, как усердно королева работала, делая дружеские замечания каждому из нас. Ее гид по английскому языку плохо проинструктировал ее, и ей пришлось спросить Росса, что он сделал, пример британской ограниченности (хотя и не по вине королевы) в худшем ее проявлении. Шер, одна из голливудских звезд в составе, предложила королеве, что она, возможно, хотела бы посмотреть свой собственный фильм "Пораженный луной", который затем покажут на другой стороне Лестер-сквер. Ее тон подразумевал, что сейчас самое подходящее время для королевы сорваться с места и убежать, если она хочет посмотреть настоящий фильм. Это был еще один необычный вечер, и одним из самых странных зрелищ был оркестр гвардейцев Колдстрима, марширующий в зрительный зал, и королева, стоящая, чтобы послушать свой собственный гимн. Я чувствовал, что она была единственным человеком, имеющим право сесть.


* * *


В 1991 году меня пригласили стать членом жюри на MystFest, итальянском кинофестивале криминальных и мистических фильмов, который тогда проходил в Виареджо, недалеко от пляжа, где утонувший Шелли был кремирован его друзьями. Председателем жюри был Жюль Дассен, один из голливудских изгнанников и муж Мелины Меркури, режиссер "Рифифи", "Голого города" и других классических нуар-триллеров. Еще одним членом жюри была Сюзанна Клутье, бывшая жена Питера Устинова, сыгравшая Дездемону в "Отелло" Орсона Уэллса .Ник Роуг и Тереза Рассел были почетными гостями, и мы отлично провели время в баре отеля. Клэр особенно хорошо поладила с молодым американским режиссером, о котором никто из нас не слышал; он показывал свой первый фильм в маленьком кинотеатре за пределами пляжа вне конкурса. Дассен, добрый, но болезненный старик, все еще восстанавливающийся после операции на открытом сердце, считал его особенно утомительным. ‘Кто этот молодой человек?’ он спросил меня. ‘Он производит так много шума...’ Я провел несколько прощупываний и сообщил в ответ, что молодого человека звали Квентин Тарантино, а фильм назывался "Бешеные псы" . Год спустя он был одним из самых известных режиссеров в мире.


MystFest был интересен для меня, потому что он продемонстрировал своеобразную психологию системы жюри. Шестеро присяжных, во главе с Клэр в качестве статиста, наслаждались нашими общими трапезами в лучших ресторанах Виареджо, в том числе в любимом ресторане Пуччини. Мне казалось, что мы были согласны во всем, разделяя один и тот же вкус к фильмам, будь то европейским, японским или американским. Я был уверен, что мы быстро придем к соглашению, когда сядем за стол, чтобы определить победителя.


В середине фестиваля, когда мы посмотрели пять фильмов, Жюль Дассен созвал собрание. ‘Фильмы - это мусор", - сказал он нам. ‘Мы отдадим приз Роугу’. Мы еще не смотрели фильм Роуга "Холодные небеса", и я отметил, что для нас ожидали показа шесть фильмов. ‘Они тоже будут мусором", - сказал Дассен. Я подозреваю, что руководство фестиваля оказывало на него давление, чтобы он вручил Роугу награду за лучший фильм. Боб Суэйм, американский режиссер "Улицы полумесяца" и La Balance ("Я всегда сплю со своими исполнительницами главных ролей.’Это взволновало меня. ‘У тебя был секс с Сигурни Уивер? Расскажи мне больше’. ‘Нет, не Сигурни".) и я настоял, чтобы мы посмотрели все фильмы, хотя другие присяжные были готовы последовать примеру Дассена.


В любом случае, к сожалению, фильм Роуга не был одной из лучших его работ, и на нашей последней встрече Дассен отказался от своей попытки присудить ему золотой приз. Но наши проблемы только начинались. Когда мы обсуждали одиннадцать фильмов, вскоре стало ясно, что мы никогда не придем к согласию. У каждого члена жюри был свой любимый, который другие члены жюри отвергли с презрением. Мы смотрели на каждого выступающего так, как будто он объявил, что он Наполеон Бонапарт и его вот-вот заберут люди в белых халатах. Любой выбор, кроме моего собственного, казался нелепым. Я предполагаю, что коллективное вынесение решения противоречит некоему глубокому и врожденному убеждению в том, что правосудие должно вершиться одним всемогущим судьей. Как присяжные на процессах по убийствам вообще приходят к единогласному вердикту, выше моего понимания.


Понимая, что мы начинаем уставать и капризничать, Дассен мудро прекратил дискуссию. Он раздал листки бумаги и попросил каждого из нас записать три наших лучших фильма в порядке убывания. Это нам удалось, и замечательно, что окончательный победитель не фигурировал ни в одном списке членов жюри.


Надвигался полный тупик, и страсти накалялись. Никто не был готов уступить ни на дюйм. Нас спасло только одно – наша отчаянная потребность в обеде. Мы устали, были злы и умирали с голоду. Наконец мы с благодарностью ухватились за компромиссного кандидата, немецкий триллер о турецком детективе в Берлине. Его показывали без субтитров, и он был едва понятен. Но этого должно было хватить.


Немецкая женщина-режиссер была приглашена на вручение призов, но организаторы фестиваля были крайне недовольны. Честь Роэг была удовлетворена, хотя и не так, как мы ожидали. На торжественном вечере, перед множеством телекамер и журналистов, мы обнаружили, что наши обсуждения были понижены до статуса приза ‘жюри’. Гран-при фестиваля, недавно учрежденный по этому случаю, достался Нику Роугу. Когда жюри отошло от задней части сцены, прекрасно осознавая свое унижение, я пожалел, что мы не прислушались к старому мудрому Жюлю Дассену и не присудили Роугу премию в первую очередь.


22

Возвращение в Шанхай (1991)


Мой роман "Доброта женщин", продолжение "Империи солнца", был опубликован в 1991 году, и телевизионный сериал BBC "Закладка" решил снять программу о моей жизни и работе. Большая часть фильма была снята в Шеппертоне и его окрестностях, но я провел неделю в Шанхае со съемочной группой и ее режиссером Джеймсом Ранси. Он был сыном тогдашнего архиепископа Кентерберийского, что, возможно, имело некоторое отношение к помощи, оказанной нам китайцами. Два англоговорящих руководителя шанхайской телевизионной службы были с нами в течение недели. Я не сомневаюсь, что частью их работы было присматривать за нами, но они приложили все усилия, чтобы воспользоваться автобусом и машиной с кондиционером и облегчить нам путь в обход любых препятствий.


Без их навыков навигации мы, возможно, никогда бы не обнаружили лагерь Лунхуа, который сейчас полностью поглощен урбанизацией окружающей сельской местности. В 1930-х годах наш дом на Амхерст-авеню стоял на окраине западного пригорода Шанхая. Мальчиком, стоя на крыше, я смотрел на возделанные сельскохозяйственные угодья, которые начинались буквально по ту сторону ограды нашего сада. Теперь все это исчезло, растворившись под бетоном и асфальтом большого мегаполиса Шанхая.


Возвращение в Шанхай, единственный раз за сорок пять лет, было для меня странным опытом, который начался в зале ожидания Cathay Pacific в Хитроу. Там я увидела своих первых леди-драконов, богатых китаянок с жестким, наводящим страх взглядом, похожих на тех, кто знал моих родителей и наводил на меня ужас в детстве. Большинство из них вышли в Гонконге, но другие поехали со мной в Шанхай. Мы приземлились в международном аэропорту, на одной из огромных взлетно-посадочных полос, проложенных поперек травянистого аэродрома в Хунчжао, где я когда-то сидел в кабине брошенного китайского истребителя. Когда леди-драконы покидали купе первого класса, их безупречно чистые ноздри неодобрительно дернулись при знакомом запахе, пропитавшем вечерний воздух, – ночной почвы, все еще главного двигателя китайского сельского хозяйства.


Мы въехали в Шанхай по широкому новому шоссе. Огни мерцали сквозь покрытые потом деревья, и над разогретым воздухом я мог видеть огромные небоскребы, построенные в 1980-х годах на деньги китайских эмигрантов. При правлении Дэна Шанхай быстро возвращался к своему великому капиталистическому прошлому. За каждой открытой дверью процветал малый бизнес. В ночи витали миазмы жира для жарки, бормотали дикторы радио, звучали гонги, возвещающие начало или конец рабочей смены, от токарных станков в механическом цехе летели искры, матери кормили грудью своих младенцев, терпеливо сидя за пирамидами дынь, ревели дорожные сигналы, потные молодые люди в майках курили в дверях ... непрерывная деятельность планетарного улья. В китайской библии есть только два слова: делать деньги.


Набережная была нетронута, та же панорама банков и торговых домов по-прежнему выходила на реку Вангпу, переполненную судами и сампанами. Нанкинская дорога казалась неизменной, универмаги "Искренний" и "Великое солнце" и "Сан Сан" были забиты западными товарами. Ипподром теперь превратился в огромный плац-парад, единственный видимый след авторитарного режима. Я надеялся, что мы остановимся в бывшем отеле Cathay (ныне Peace Hotel) на набережной Бунд, полуразрушенном дворце в стиле ар-деко. Позже мы снимали сцену в караоке-баре, где пьяные японские туристы выкрикивали хиты Нила Даймонда. Но в Cathay, где ни один трус не написал о личной жизни, не было факсимильной связи с внешним миром, и мы переехали в Shanghai Hilton, высокую башню недалеко от бывшей школы для девочек при Кафедральном соборе.


Воспоминания ждали меня повсюду, как старые друзья у выхода на посадку, у каждого в руках был кусочек картона с моим именем. На следующее утро я смотрел на Шанхай из своего номера на семнадцатом этаже отеля Hilton. Я с первого взгляда понял, что здесь было два Шанхая – город небоскребов, более новый, чем вчера, и на уровне улиц старый Шанхай, по которому я ездил на велосипеде мальчиком. Парк-отель с видом на бывший ипподром и огромный бордель для американских военнослужащих после войны был одним из самых высоких зданий в Шанхай, но теперь он казался карликом из-за гигантских телебашен и офисных зданий, на которых по небу было написано "деньги". Отель Hilton стоял на окраине старой французской концессии, которая и по сей день является одной из крупнейших коллекций отечественной архитектуры в стиле ар-деко в мире. Краска была потрепанной, но были иллюминаторы и балконы пристани, рифленые пилястры, позаимствованные с какого-то автомобильного завода в Детройте в 1930-х годах. Любопытно, что телевизионные башни, транслирующие новое для жителей Шанхая, казались довольно старомодными и даже традиционными, как это видно повсюду от Торонто и Токио до Сиэтла. В то же время пыльные и выцветшие пригороды в стиле ар-деко были бодряще новыми.


У меня была назначена встреча с Ранси и его командой в 9 утра в вестибюле отеля Hilton, но часом раньше я выскользнул из отеля и начал бродить по улицам, направляясь в общем направлении Булькающей Уэлл-Роуд. Тротуары уже были запружены продавцами продуктов питания, носильщики вносили новые копировальные аппараты ко входам в офисы, элегантно одетые молодые секретарши качали головами при виде пухлого и потного 60-летнего европейца, отправившегося по какому-то растрепанному поручению.


И я был на задании, хотя мне еще предстояло осознать истинную природу своего задания. Я искал себя в юности, мальчика в кепке и блейзере соборной школы, который играл в прятки со своими друзьями полвека назад. Вскоре я нашел его, он спешил со мной по Булькающей дороге-Колодцу, улыбался озадаченным машинисткам и пытался скрыть пот, пропитавший мою рубашку. На последнем этапе нашего путешествия из Англии, когда мы вылетали из Гонконга, я волновался, что слишком долго ждал возвращения в Шанхай и что настоящий город никогда не будет соответствовать моим воспоминаниям. Но эти воспоминания были удивительно живучи, и я чувствовал себя на удивление дома, как будто собирался возобновить жизнь, прерванную, когда Аррава отчалила от своего причала.


Но чего-то не хватало, и это объясняло истинную природу моего задания без завтрака.


Шанхай всегда был европейским городом, созданным британскими и французскими предпринимателями, за которыми последовали голландцы, швейцарцы и немцы. Однако теперь они ушли, и Шанхай стал китайским городом. Вся реклама, все уличные вывески и неоновые вывески были написаны китайскими иероглифами. Нигде за всю нашу неделю в Шанхае я не видел ни одной вывески на английском языке, за исключением огромного щита с рекламой сигарет Kent. Не было ни американских автомобилей и автобусов, ни "студебеккеров" и "бьюиков", ни киноафиш двадцатифутовыми буквами высотой, рекламирующими "Белоснежку и семь гномов", "Робин Гуда" или "Унесенных ветром" .


Шанхай забыл нас, как забыл и меня, а убогие дома в стиле ар-деко во французской концессии были частью выброшенной декорации, которую медленно демонтировали. Китайцев не интересует прошлое. Настоящее и скромный первоначальный взнос в счет первого взноса в будущем - это все, что их волнует. Возможно, мы, на Западе, слишком озабочены прошлым, слишком увлечены своими воспоминаниями, как будто мы нервничаем из-за настоящего и хотим одной ногой надежно укорениться в прошлом. Позже, когда я покинул Шанхай и вернулся в Англию с Ранси и съемочной группой, я испытал огромное чувство освобождения. Я посетил эти святыни для себя молодого, постоял несколько мгновений в тишине, склонив голову, и поехал прямо в аэропорт.


В 9 часов того первого утра мы собрались в вестибюле отеля Hilton, а затем отправились в дом Баллардов на бывшей Амхерст-авеню. Дом все еще стоял, хотя и в состоянии крайней ветхости, его водостоки поддерживались строительными лесами из бамбуковых жердей, которые, в свою очередь, вот-вот должны были рухнуть. Во время нашего визита дом служил библиотекой государственного института электроники, и металлические книжные стеллажи, заполненные международными журналами, заменили мебель на всех трех этажах - перемена, которая, возможно, понравилась бы моему отцу. В остальном ничего не изменилось, и я заметила, что в моей ванной было то же самое сиденье для унитаза. Но дом был призрачным и потратил почти полвека на то, чтобы стереть память об английской семье, которая занимала его, но исчезла без следа.


На следующий день мы отправились в нашем автобусе с кондиционером в Лунхуа и провели большую часть утра, пытаясь отследить его


Бывший дом Баллардов на Амхерст-авеню, Шанхай , в 2005 году. Фонтан, садовая скульптура и украшение стен - недавние дополнения .


вниз. Обширная урбанизированная равнина простиралась к югу от Шанхая, который я знал, заполненная дымкой местность с квартирами, фабриками, полицейскими и армейскими казармами, соединенными между собой эстакадами автострад. Время от времени мы останавливались и взбирались на крышу жилого дома для рабочих, где я осматривал окрестности в поисках водонапорной башни. В конце концов, один из наших переводчиков окликнул старика, дремавшего возле магазина велосипедов. ‘Европейцы, попавшие в плен к японцам ...?’ Он задумался об этом. ‘Там был лагерь – не помню, на какой войне...’


Десять минут спустя мы прибыли к воротам бывшего лагеря Лунхуа, ныне Шанхайской средней школы. Почти


Стою у бывшего блока G в 1991 году .


Семейный номер Баллардов в бывшем блоке G .


От первоначального лагеря ничего не осталось. Японская гауптвахта, дюжина или более разрушенных зданий и деревянных хижин - все было убрано. Были построены новые здания, а старые отремонтированы.


Я бродил по сайту в течение часа, не обращая внимания на камеру, но делая тысячи снимков своим глазом. Повсюду деревья были посажены плечом к плечу в результате какого-то маоистского диктата в 1960-х годах. Дети уехали на каникулы, и мы смогли войти в блок G. Шанхайская средняя школа предназначена исключительно для пансионеров, и все комнаты были заперты, за исключением бывшей комнаты Балларда, которая теперь была чем-то вроде хранилища мусора. Куча мусора, как выброшенные воспоминания, лежала в мешках между деревянными рамами кровати, на которой читала моя мать Гордость и предубеждение в десятый раз, а я спал и видел сны.


Лагерь Лунхуа был там, но его там не было.


Я вернулся в Хитроу, чувствуя себя морально разбитым, но отдохнувшим, как будто я завершил психологический эквивалент отпуска с приключениями. Я подошел к миражу, признал, что по-своему он реален, а затем прошел прямо сквозь него на другую сторону. Следующие десять лет были одними из самых довольных в моей жизни.


Мои дочери Фэй и Беатрис вступили в очень счастливый брак, и у каждой вскоре родилось по двое детей, в которых я души не чаяла со дня их рождения. Нет сомнений, что внуки избавляют от страха смерти. Я выполнил свой биологический долг и выполнил самую важную задачу из списка генетических заданий. Мой сын остается убежденным холостяком, довольным своими компьютерами, прогулками по выходным и пинтами эля.


Мне повезло встретить двух коллег-писателей и их жизнерадостных жен, с которыми мы с Клэр часто делим трапезу. И Иэн Синклер, и Уилл Селф намного моложе меня, но мы восполняем этот пробел общим энтузиазмом и интересом к миру за пределами лондонской литературной сцены. Синклер - поэт и гипнотизер, прослеживающий лей-линии воображения в своих героических прогулках по Лондону, устанавливающий связи между церквями тамплиеров и архаичными призраками восточного Лондона и Темзскими воротами. Он также является Одиссеем трассы М25, и прошел 120-мильную трассу, посетив лихорадочные больницы 19-го века и кладбища таинственных приходских церквей на своем луке. Уилл Селф - еще один замечательный писатель, почти семи футов ростом, с постоянным удивлением высокого человека перед приземленным миром, который находится далеко под ним. Он необычайно щедр в мыслях и речах, вечно берет новые идеи с верхних полок своего разума и с размаху выкладывает их перед вами. И у Синклера, и у Селфа совершенно оригинальный взгляд на мир, и я никогда не слышал, чтобы они произносили хоть одно клише é или банальность во всех их блестящих книгах, которые я прочитал, или во всех наших совместных трапезах.


Я все еще думаю о Шанхае, но я знаю, что город


Клэр Уолш в 1990 году .


претерпевающей очередные из своих бесконечных изменений. Одним из образов, который остается в моем сознании, был мельком увиденный мной старик, сидящий на корточках за маленьким табуретом у входа в отель Cathay. Казалось, у него ничего не было на продажу, и я не мог не думать о другом старике под снежным пухом на Амхерст-авеню. Но этот старик казался уверенным в себе и ел свой обед из маленькой фарфоровой миски, накалывая палочками скромную порцию риса и один капустный лист.


Он был очень стар, и я подумал, что это будет его последняя трапеза. Затем я посмотрел на табурет и понял, почему он был так уверен. Лежащий лицом к проходящим мимо туристам и офисным работникам - так назывались китайские иероглифы их гонконгского дистрибьютора - три видеоролика с Арнольдом Шварценеггером.


23

Возвращение домой (2007)


В июне 2006 года, после года боли и дискомфорта, которые я списал на артрит, специалист подтвердил, что я страдаю от распространенного рака предстательной железы, который распространился на позвоночник и ребра. Любопытно, что единственной частью моей анатомии, которая, казалось, не была затронута, была моя простата, общий признак заболевания. Но МРТ-сканирование, неприятное занятие, связанное с лежанием в гробу, подключенном к звуку, не оставило сомнений. Возникнув в моей простате, рак проник в кости.


Я перешел на попечение профессора Джонатана Ваксмана в Онкологический центр больницы Хаммерсмит в западном Лондоне. Профессор Ваксман - один из ведущих специалистов по раку предстательной железы в этой стране, и он спас меня в то время, когда я был измучен периодической болью и страхом смерти, которые вытеснили все остальное из моего сознания. Именно Джонатан убедил меня, что в течение нескольких недель после первоначального лечения боль оставит меня, и я начну чувствовать что-то более близкое к моему повседневному "я". Это оказалось правдой, и за последний год, за исключением одного или двух незначительных рецидивов, я чувствовал себя на удивление хорошо, мог работать и получал удовольствие от посещения ресторанов и компании друзей и семьи.


Джонатан всегда был предельно откровенен, не оставляя мне никаких иллюзий относительно возможного конца. Но он убеждал меня вести как можно более нормальную жизнь, и он поддержал меня, когда в начале 2007 года я сказал, что хотел бы написать свою автобиографию. Именно благодаря Джонатану Ваксману я нашел в себе силы написать эту книгу.


Джонатан в высшей степени умен, вдумчив и всегда мягок, а также обладает редкой способностью видеть текущий курс лечения с точки зрения пациента. Я очень благодарен, что мои последние дни пройдут под присмотром этого сильного духом, мудрого и доброго врача.


Шеппертон, сентябрь 2007