# Пилот мига: последний побег лейтенанта Беленко

Дж Бэррон

Бэррон Дж. Пилот мига: последний побег лейтенанта Беленко


ГЛАВА I: В неизвестность


Как он делал каждый день, кроме воскресенья, в течение последних четырех недель, лейтенант Виктор Иванович Беленко проснулся рано, чтобы посмотреть, что может показать рассвет. Первый свет был многообещающим, и, увидев восход огненного, ослепляющего солнца, он понял: почти наверняка этот день настанет. Над обширными сосновыми, кедровыми, березовыми и тополиными лесами, протянувшимися вдоль тихоокеанских берегов советского Дальнего Востока, небо было лазурным и безоблачным. Великолепная погода означала, что, за исключением ошибок, неисправностей или какого-либо другого каприза, по всей вероятности, он вылетит по расписанию. Вероятно, он, наконец, смог выполнить высшую миссию, которой неоднократно препятствовали дожди, нехватка топлива или бюрократический каприз. Если погода сохранится, его шансы достичь цели будут настолько высоки, насколько он когда-либо мог ожидать.


По оценкам Беленко, все это должно было закончиться в течение следующих шести часов. В возрасте двадцати девяти лет он был бы либо мертв, либо переродился в новом мире. Он чувствовал напряжение в мышцах рук, ног и живота, но стресс был вызван скорее сложностью предстоящих умственных задач, чем страхом смерти. Во время обучения на пилота "Мига" (названного в честь его конструкторов Микояна и Гуревича) он так долго жил на грани смерти и так часто видел внезапную, насильственную смерть, что перестал думать о ней. Он стал рассматривать это просто как непостижимое явление, которого следует избегать как можно дольше, но не любой ценой. Он также не зацикливался на бесконечной неопределенности и неизвестности, которые ожидали его, если он добьется успеха и выживет. Он оценил их, насколько мог, прежде чем принять свое решение, и сейчас не было смысла рассматривать их дальше. Осознание того, что он в последний раз смотрит на свою хорошенькую жену и трехлетнего сына, которые спят в пределах его досягаемости у окна, также не вызвало никаких эмоций. Она непреклонно потребовала развода и объявила о своем намерении забрать их ребенка обратно к своим родителям в Магадан, примерно в 1250 милях отсюда. Многочисленные неудачные попытки примирения иссушили все эмоции от брака, и больше сказать было нечего. Его так и подмывало взять на руки своего сына. Нет! не надо! Он мог заплакать. Обычно вы не стали бы забирать его в такое время. Не делайте ничего, чего бы вы обычно не делали.


Беленко быстро надел рубашку, брюки и ботинки, стараясь не разбудить свою семью или семью, занимающую другую комнату квартиры. Из-под страниц потрепанного русско-английского словаря он извлек листок бумаги, на котором написал сообщение из трех предложений, кратко объясняющее его миссию. Подготовка сообщения месяцем ранее и его хранение с тех пор были опасны. И все же было необходимо, чтобы он немедленно передал письменное сообщение, если все пройдет хорошо, поэтому он сложил бумагу плотным квадратом и спрятал ее в карман.


В маленьком дворике перед каркасным жилым домом, предназначенным для офицеров, он в течение пятнадцати минут упражнялся, отжимаясь на мокрой земле и подтягиваясь, опираясь на ветку дерева. Затем он начал бегать трусцой по грязным улицам Чугуевки, деревни, расположенной в тайге в 120 милях к северо-востоку от Владивостока, к автобусной остановке примерно в миле отсюда. Бегая и перепрыгивая лужи, Беленко выглядел как прототип Нового человека-коммуниста, о создании которого Партия бесконечно говорила. Его рост был чуть выше пяти футов восьми дюймов, у него было атлетическое телосложение с широкими, слегка покатыми плечами, сильно развитыми годами занятий боксом, армрестлингом и художественной гимнастикой. Однажды в советской телевизионной программе он был изображен — с желтыми волосами, светлой кожей и большими голубыми глазами, широко посаженными на красивом мальчишеском лице, — как образец молодого пилота. Женщины, особенно пожилые, были очарованы его улыбкой, которую они находили одновременно застенчивой и развязной.


Около семи утра того же дня, 6 сентября 1976 года, Беленко прибыл в ветхом автобусе, построенном до Второй мировой войны, в штаб-квартиру 513-го истребительного полка советского командования ПВО. У самого маленького из зданий из красного и белого кирпича он заколебался. Нет, тебе нужно поесть. Тебя будут не хватать. Кроме того, тебе понадобятся силы. Продолжай!


В офицерской столовой столы были накрыты свежими белыми скатертями, каждый из которых рассчитан на четырех пилотов, а стены украшали натюрморты с изображением фруктов и овощей. Официантки, девушки лет двадцати с небольшим, которых наняли, потому что они были хорошенькими, усиливали атмосферу. Врач пробовал завтрак из гуляша, риса, фруктового компота, белого хлеба, пахты и чая, чтобы убедиться, что он пригоден для летчиков. После того, как он одобрил еду, все сели на белые пластиковые стулья и начали.


Поскольку Беленко исполнял обязанности заместителя командира 3-й эскадрильи, он обычно обедал с командиром эскадрильи Евгением Петровичем Панковским. Чаще всего ко времени завтрака день Панковского начинался неудачно. Командир полка, подполковник Евгений Иванович Шевцов, поднялся рано, чтобы осмотреть обломки самолета, обрушившиеся на его владения ночью, и к половине седьмого собрал командиров эскадрилий перед собой, чтобы отчитать и унизить их за самые недавние проступки их подчиненных.


Шевцов был офицером с тяжелыми проблемами. Это было его первое командование, и трудности, с которыми столкнулся полк, истощили бы способности самого мудрого и опытного командира. Он не совсем знал, как справиться, но изо всех сил старался, крича, угрожая и часто высмеивая офицеров друг перед другом и солдат. Другие пилоты окрестили его Монстром, но для Беленко он больше походил на беззубого пса-боксера: невысокий, коренастый, с редеющей рыжей шерстью, выступающей челюстью и лицом, которое, казалось, находилось в постоянном движении, как будто он жевал или рычал.


Беленко, как всегда, поприветствовал командира своей эскадрильи. «Доброе утро, Евгений Петрович».


«Вы думаете, это доброе утро? Вы знаете, что я уже получил взбучку? Вы знали, что наши солдаты отказались завтракать этим утром?" Они бросили свою еду в поваров, и один из них попал в повара».


«Вы бы стали есть эту еду из их столовой?»


«Нет».


«Я бы тоже не стал есть эту еду. Я думаю, что если бы мы взяли свинью из хорошего колхоза и поместили ее в столовую, эта свинья упала бы в обморок».


«Хорошо, я согласен. Но что я могу с этим поделать?»


В восемь часов полк собрался на асфальтированном плацу перед зданиями штаба. Пилоты стояли по стойке смирно в первой шеренге; бортинженеры, их помощники и рядовые в последующих рядах позади.


«Товарищи солдаты, сержанты и офицеры!» Крикнул Шевцов. «Сегодня мы летим. Наша миссия жизненно важна, потому что мы выпустим ракеты. Результаты этой важной миссии будут зависеть от совместной работы всех, от солдат до офицеров. Несмотря на все наши проблемы здесь, каждый из нас должен сегодня сделать все возможное.


«Мы должны помнить, что американцы не спят. Мы должны помнить, что китайцы находятся всего в дне пути отсюда. Мы должны помнить, что самолеты, топливо и ракеты дороги и что наше правительство, которое их поставляет, не дойная корова. Мы не можем позволить себе в ближайшее время повторить эту миссию, поэтому мы должны выполнить ее должным образом сегодня.


«Итак, в следующие выходные мы устроим для Партии коммунистические выходные. Все будут работать, офицеры и солдаты; все. Каждая эскадрилья должна собрать дерн и засыпать им бункеры для самолетов, чтобы с неба американцам они казались не более чем зелеными, поросшими травой полями.


«У меня есть еще одно объявление, очень серьезное объявление. Знаете ли вы, что в нашем полку есть отличный любовник? Вы знаете, кого он любит? Не его верная жена, которая ждет далеко, стремясь присоединиться к нему здесь, как только будет готово жилье; нет, он любит деревенскую шлюху, обычную шлюху.» Пока офицеры морщились, а рядовые хихикали, Шевцов зачитал вслух телеграмму от жены бортинженера, умолявшей его заставить ее мужа прекратить флирт, в котором она его подозревала. «Здесь мы имеем яркий пример вырождающейся капиталистической морали. Пусть это будет предупреждением для всех. Отныне в нашем полку мы будем соблюдать только коммунистическую мораль.


«Всем командирам эскадрилий явиться в мой кабинет. На сегодня это все. Свободен».


В раздевалке Беленко переоделся в темно-синий хлопковый летный костюм, выданный ему девятнадцать месяцев назад. Должно было пройти еще пять месяцев, прежде чем он должен был получить еще один, и он пытался поддерживать этот в рабочем состоянии, аккуратно пришивая заплаты на коленях и локтях. Дежурный офицер отпер сейф и передал ему автоматический пистолет и две обоймы по семь патронов в каждой, за что он подписал квитанцию.


Некоторое время назад пилот выбросился с парашютом из неисправного самолета в отдаленную пустыню, где в конечном итоге умер от лишений и голода. Охотники, которые наткнулись на скелет много месяцев спустя, нашли дневник, в котором пилот записывал свои страдания и жаловался на отсутствие какого-либо оборудования, которое могло бы позволить ему выжить в дикой местности. Последняя запись гласила: «Спасибо тебе, Партия, за такую хорошую заботу о советских пилотах.» Вскоре боевым пилотам выдали пистолеты, а их самолеты оснастили наборами для выживания, содержащими еду, воду, лекарства, рыболовные снасти, сигнальные ракеты, спички, зеркало и средство от акул. Недавно вооруженный пилот вернулся домой, застал свою жену в постели с другом и убил их обоих. После этого, в интересах спокойствия внутри страны, Партия приказала отозвать пистолеты и хранить их взаперти непосредственно перед вылетами.


В течение следующих нескольких часов инструктажа офицеры тщательно изучали планы полетов. Самолеты эскадрильи, назначенной для запуска ракет, должны были лететь почти строго на восток над морем, где корабли ВМС должны были запускать дроны-мишени, по которым они должны были стрелять. Эскадрилье Беленко предстояло отправиться в другие районы учений, отработать заходы на перехват, а затем, полагаясь исключительно на приборы, вернуться на базу и приземлиться. Из-за хорошей погоды многие МиГ-23 с соседних баз, вероятно, были бы в воздухе и, возможно, также вели бы огонь. Таким образом, для любого пилота было бы опасно отклоняться от зоны, в которую его направил наземный контроль.


Беленко сидел неподвижно, сохраняя позу почтительной внимательности, пока обдумывал свой личный план полета. Его мысли уносились далеко, вычисляя время, расстояние, скорость, расход топлива, курсы, точки вероятного перехвата, маневры уклонения, обманы и все чрезвычайные ситуации, которые он мог себе представить.


Летчики вернулись в одиннадцать на второй завтрак, состоявший из колбасы, вареных яиц, белого хлеба, масла, чая и кусочка шоколада, который снова впервые попробовал врач. Затем военный грузовик перевез их по ухабистой грунтовой дороге на авиабазу Сахаровка, расположенную в двух милях от штаба эскадрильи. Беленко явился в ангарную амбулаторию к полковому врачу для медицинского осмотра. Врач защищал пилотов, как мог. Им было запрещено пить за пять дней до полета; но все немного выпили, и многие сильно напились. Он проигнорировал незначительные следы алкоголя, и если он считал состояние пилота опасным вследствие употребления алкоголя, он дисквалифицировал его на день по другим основаниям — заложенность носа, легкая ушная инфекция, температура; что-то, что скоро пройдет.


Он измерил температуру, пульс и кровяное давление Беленко, затем осмотрел его глаза, уши и горло.


«Как ты себя чувствуешь?» он спросил.


«Отлично».


«Какой полет у вас сегодня?»


«Обычное упражнение».


Врач замолчал и внимательно изучил его — скептически, подумал Беленко.


«Скажите мне, лейтенант, вы употребляли алкоголь за последние двадцать четыре часа?»


«Нет, не за последние пять дней», - честно ответил Беленко.


«Как вы думаете, вы готовы выполнить свое задание?»


«Я уверен».


«Ну, ваше кровяное давление несколько повышено. Беспокоиться не о чем, но для вас оно довольно высокое. Вас что-то беспокоит?»


«Вовсе нет.» Предвидя, что тело может выдать его напряжение, Беленко подготовил объяснение. «Товарищ доктор, если я не занимаюсь спортом, я чувствую себя как комковатая картошка, а я был взаперти почти неделю. Этим утром, когда я увидел солнце, я вышел и пробежал, как олень, более шести километров. Я, наверное, все еще немного запыхался».


Доктор кивнул. «Возможно, этим все и объясняется. Удачи в полете, товарищ лейтенант».


Беленко присоединился к другим пилотам, которые в ожидании последнего доклада офицера метеорологической службы стояли вокруг ангара, шутя о предстоящих коммунистических выходных. Было нелепо покрывать бункеры дерном. Очевидно, американцы давным-давно обнаружили аэродром и нацелились на него. Как кто-то мог подумать, что они поверят, что его внезапно там больше нет? Кто-то сказал: «Кроме того, я слышал, что камеры на их спутниках могут сфотографировать солдатские ботинки с высоты трехсот километров».


Разговор прекратился, и пилоты разошлись в разные стороны при виде Владимира Степановича Володина, молодого лейтенанта КГБ, прикомандированного к полку. «Доброе утро, Виктор Иванович, как дела?»


«Очень хорошо».


«И Людмилы и Дмитрия. Как они?»


«С ними тоже все хорошо».


«Что нового? Что вы слышите?»


«Ну, этим утром люди снова взбунтовались, отказались завтракать».


«Да, я слышал. Как вы думаете, в чем проблема?»


Ответьте ему так же, как вы обычно отвечали бы.


«Владимир Степанович, вы знаете, в чем проблема, не хуже меня. Все знают».


«Я все еще хотел бы поговорить с вами. Зайдите сегодня днем после вашего полета. Давайте поговорим».


В этом не было ничего необычного. Офицер КГБ, естественно, обошел вокруг, спрашивая: «Что нового? Что вы слышите?» И все же на мгновение Беленко забеспокоился. Почему он пришел ко мне только сейчас? Почему он спросил меня об этом? Ну и что? Этот ублюдок не увидит меня сегодня днем, это точно.


Офицеры-метеорологи доложили, что на востоке, где должна была лететь эскадрилья Беленко, небо было ясным и должно оставаться таким в течение всей второй половины дня. Однако на юго-востоке, где находилась его настоящая цель, сгущались облака. Возможно, со стороны Японии приближался фронт, но сегодня днем беспокоиться было не о чем.


Нет! Прогноз был ясен повсюду. Идиоты! Насколько он плотный? Придумайте причину спросить его. Нет, не надо. Нет причин. Осторожно. Не проявляйте беспокойства. Вам просто придется воспользоваться шансом.


Из подсобки Беленко достал свой летный шлем, кислородную маску и перчатки. «Товарищ лейтенант, вы забыли свой спасательный круг», - крикнул сержант. Не берите его. Обманите их.


«Спасибо. Сегодня меня не будет над водой».


Выйдя из ангара, он увидел самолеты — двадцать МиГ-25, — стоящие крыло к крылу на взлетно-посадочной полосе примерно в 200 ярдах от него. Миг-25 весом в двадцать две тонны, с двумя хвостовыми оперениями, консольными оперениями, толстыми, короткими стреловидными крыльями, двумя огромными двигателями и длинным ракетообразным носом, заканчивающимся иглой радара, напомнил Беленко огромную стальную хищную птицу, темно-серую и сердитую. Немногие виды оружия в советском арсенале более тщательно охранялись от иностранного наблюдения, и даже между собой русские в официальной терминологии просто называли МиГ-25 изделием № 84. A урезанная модель в 1967 году установила мировой рекорд, достигнув скорости 1852 мили в час, а другая в 1973 году превзошла рекорды высоты, поднявшись до 118 898 футов. Устаревшие американские F-4 Phantom, хотя и оснащенные превосходными ракетами и управляемые опытными пилотами, не смогли перехватить или сбить МиГ-25, которые время от времени проносились над Средиземным Морем и Ближним Востоком, делая фотографии. Ни один житель Запада никогда не был близко к МиГ-25, и многое о нем было неизвестно. Тем не менее, МиГ-25 осенью 1976 года был тем самолетом, которого больше всего боялись на Западе. В 1973 году ВВС США Секретарь Роберт С. Симанс, ученый с впечатляющими летными данными, охарактеризовал его как «вероятно, лучший перехватчик, производимый в мире на сегодняшний день.» В то время министр обороны Джеймс Р. Шлезингер предупреждал, что МиГ-25 настолько опасен, что его широкое развитие и развертывание потребуют фундаментальных изменений в западной стратегии и вооружении. Более 400 перехватчиков уже были развернуты. Они воплощали в себе самые передовые авиационные технологии и, в некотором смысле, национальную гордость Советского Союза. Сравнительно небольшое число молодых людей, отобранных, обученных и которым доверили управлять ими, представляли собой признанную и почитаемую элиту советских вооруженных сил.


Толпы людей готовили самолеты. Гусеницы заполнили каждый из них четырнадцатью тоннами реактивного топлива и половиной тонны охлаждающего спирта и подали кислород в системы жизнеобеспечения. Из небольших грузовиков, перевозящих электронное испытательное оборудование, техники проверяли ракеты, систему управления огнем и электронные системы. Другие заходили под самолеты и вокруг них, физически осматривая внешние поверхности и органы управления.


Беленко поднялся по четырнадцатифутовой металлической лестнице, за ним последовал его бортинженер, который помог ему устроиться в зеленой кабине, зеленой, потому что советские исследователи считали ее самым успокаивающим цветом. Мягкое сиденье было самым удобным из всех, в которых он когда-либо сидел. Различные циферблаты, датчики, кнопки и рычаги были хорошо расположены и легко доступны. Среди них бросалась в глаза красная кнопка с надписью «Опасность.» Пилотов проинструктировали, что в случае вынужденной посадки или катапультирования из самолета за пределами Советского Союза они должны нажать кнопку, прежде чем покинуть кабину пилотов. Предположительно, это привело в действие устройство синхронизации, которое через несколько минут взорвало бы взрывчатку, чтобы уничтожить самые секретные компоненты самолета. Однако некоторые летчики задавались вопросом, не может ли нажатие кнопки мгновенно взорвать весь самолет, включая пилота. Он также не осмеливался прикоснуться к переключателю радара, потому что импульсы от радара МиГ-25 были настолько мощными, что могли убить кролика на расстоянии тысячи метров. Следовательно, активировать радар на земле было преступлением.


Включив рацию, Беленко связался с диспетчерской вышкой. «Это номер Ноль-шесть-восемь. Запрашиваю разрешение на запуск двигателей.»


С вышки быстро ответили. «Номер Ноль-шесть-восемь, у вас есть разрешение на запуск двигателей.»


«Понял. Я выполняю», - сказал Беленко, махнув рукой своему бортинженеру, который спустился по трапу, приказал наземному экипажу снять крышки двигателей и просигналил, что гидравлические системы функционируют. Когда Беленко щелкал переключателями и нажимал кнопки, двигатели издавали тихий вой, который вскоре перерос в рев. «Это ноль-шесть-восемь», - передал Беленко по радио в вышку. «Прошу разрешения вырулить».


«О-шесть-восемь, у вас есть разрешение».


«Понял. Я выполняю».


Беленко подрулил МиГ-25 к концу рулежной дорожки примерно в полумиле от него. Впереди него было четыре МиГа, и ему пришлось ждать, пока загорится зеленый свет, разрешающий ему повернуть на взлетно-посадочную полосу. «Это ноль-шесть-восемь. Запрашиваю разрешение на взлет».


«О-шесть-восемь, у вас есть разрешение».


«Понял. Я выполняю».


Он помедлил несколько секунд, чтобы еще раз взглянуть на окружающие леса. Больше всего на своей родине он любил суровые, открытые пространства и леса, по которым он бродил с детства. Там он мог исследовать, открывать и медитировать, быть наедине с девушкой или с самим собой. Только там и в кабине он когда-либо чувствовал себя свободным. Под ярким солнечным светом листья приобретали медный, золотой и рубиновый оттенки, и он подумал, что лес никогда не казался более величественным, никогда более непроницаемым и противоположным человеческому убожеству.


При включении форсажа самолет завибрировал, встал на дыбы и подался вперед. «Ноль-шесть-восемь, у вас форсаж», - подтвердила башня. «Мы желаем вам всего хорошего.» Ровно в 12:50 Беленко отпустил тормоза, "МиГ" оторвался от взлетно-посадочной полосы и через пятнадцать секунд поднялся в воздух. Находясь все еще на опасной высоте, он преждевременно выключил форсажную камеру, чтобы сэкономить топливо, которое было драгоценным, настолько ценным, что он с радостью обменял бы немного собственной крови на дополнительное топливо. Также в целях экономии он поднимался медленнее, чем обычно, до 24 000 футов, и ему потребовалось пять минут вместо обычных четырех, чтобы войти в тренировочную зону № 2 курсом 090 градусов. Начиная широкий разворот на 360 градусов, которого от него ожидали наземные диспетчеры, он увидел в этом районе множество других МиГ-25, полностью вооруженных и заправленных. Стрелка, быстро вращающаяся вокруг циферблата компаса с его непрерывным изменением курса, показывала, что он быстро приближался к точке невозврата. Ибо по завершении круга ему пришлось бы продолжить либо запрограммированный полет, либо свой собственный.


Ты все еще можешь вернуться, и никто не узнает. Если ты уйдешь, это навсегда. Я ухожу.


Теперь он начал составлять свой собственный секретный план полета.


Вернувшись на курс 090, он позволил самолету скользить вниз, надеясь, что снижение будет настолько постепенным, что диспетчеры радара не сразу заметят. На высоте 19 000 футов Беленко внезапно вывернул ручку управления вперед и влево и бросил "МиГ" в мощное пикирование ко дну долины впереди, издавая визг и устремляясь прямо вниз, так что, казалось, вся земля прыгает прямо ему в лицо, пока ему не удалось выровняться на высоте 100 футов. Он никогда не пытался совершить такое пикирование и никогда не летал на МиГ-25 так низко, поскольку даже на глубине 1000 футов он был неуклюжим и трудноуправляемым. Однако, изучая американскую тактику во Вьетнаме, он знал, что на высоте 100 футов он будет в безопасности от зарослей ЗРК (ракет класса "земля-воздух") и зенитных батарей, установленных на вершинах долины, и что эти ощетинившиеся пики скроют его от радаров.


Включив мощность, он пронесся над долиной и через две минуты вылетел над Японским морем. Он нажал аварийную кнопку, которая начала транслировать непрерывный сигнал, указывающий на то, что его самолет был на грани крушения. Примерно через сорок секунд он отключил сигнал, чтобы убедить всех, кто слушал на частоте бедствия, что самолет потерпел крушение. Одновременно он отключил свой радар и все другое оборудование, электронные излучения которого можно было отследить. Наконец, он выключил свою рацию, хотя она не давала никаких сигналов. Он не хотел, чтобы на него влияло или отвлекало то, что они могли говорить, что они могли делать, как они могли преследовать. Теперь ему нужно было полностью сосредоточиться на уравнениях расхода топлива, скорости, высоты, времени и расстояния, которые он рассчитывал в основном в уме, пользуясь только карандашом и планшетом. Возможно, использование бортового компьютера было бы более практичным и эффективным. Но он был полон решимости, как и во все кризисные моменты своей жизни, полагаться только на себя. Доверять только себе.


Чтобы избежать обнаружения радарами дальнего действия на суше и советскими кораблями с ракетами, патрулирующими в море, Беленко летел так низко, что дважды ему пришлось отклоняться, чтобы избежать столкновения с рыболовецкими судами. Только когда он понял, что волны поднимаются так высоко, что он может разбиться об одну из них, он поднялся на немного более безопасную высоту в 150 футов.


Наряду с нарастающими волнами он столкнулся с темнеющим небом и шквалами дождя, которые обрушивались на самолет и предвещали предстоящее ухудшение погоды. Его мысленные вычисления предвещали гораздо худшее. На уровне моря "МиГ" расходовал топливо с фатально ненасытной скоростью, намного превышающей предполетные оценки. Быстрые пересчеты дали те же самые мрачные результаты. Если бы он сразу резко не сократил расход топлива, набрав высоту не менее 20 000 футов, он никогда бы не приземлился. Тем не менее, он не улетел достаточно далеко, чтобы безопасно подняться на эту высоту. Он все еще был бы в пределах досягаемости советских радаров и ЗРК. Его также могли засечь радары других советских самолетов, охотящихся за ним, чтобы спасти, если бы он пережил крушение в море, или убить, если бы он все еще был в воздухе.


Лучше возможная смерть, чем верная, рассуждал Беленко, поднимаясь в облака, которые быстро погрузили его во тьму. Он летел юго-восточным курсом, точно рассчитывая свой путь к Хоккайдо, самому северному из японских островов и ближайшему к его базе. Примерно в 13.20 — всего через тридцать минут после взлета — он решил, что приближается к воздушному пространству Японии и его перехватывают истребители "Фантом" японских воздушных сил самообороны. Чтобы показать отсутствие враждебных намерений и облегчить перехват, он заглушил двигатели и заскользил вниз в сторону Японии, едва поддерживая воздушную скорость. Каждое мгновение он надеялся вырваться из облаков на чистое небо, где Фантомы могли бы его увидеть.


В течение многих лет его учили бояться этих самолетов, созданных американцами, и сражаться с ними. Теперь он ждал их как ангелов-спасителей. Весь его план полета основывался на уверенности, что японцы поднимут истребители, чтобы сбить его, как только он вторгнется на их территорию. Он знал, что русские получили приказ стрелять из ЗРК по любому иностранному самолету, нарушающему советскую территорию, и он боялся, что японцы сделают то же самое, если его не встретят и не сопроводят их собственные перехватчики. Что более важно, он рассчитывал на то, что японские перехватчики приведут его к безопасной посадочной площадке. На старой карте Хоккайдо он различил только одно поле - военную базу в Титосе, которая казалась достаточно большой, чтобы вместить МиГ-25. Возможно, японцы отвели бы его в более близкое поле, неизвестное ему. В любом случае, у него, вероятно, было достаточно топлива, чтобы добраться до Титосе, если они сопроводят его туда быстро и напрямую. Но им пришлось бы искать его самостоятельно, потому что его полоса радиочастот была настолько узкой, что он мог общаться только с другими МиГами.


Трижды во время снижения МиГ прорезал тонкие слои синевы только для того, чтобы снова оказаться в клубящихся грязно-серых облаках, и только снизившись до 1800 футов, Беленко оказался в чистом небе. Он кружил, пытаясь визуально сориентироваться и определить местонахождение японских перехватчиков. Нигде он не мог видеть самолетов любого типа. Где "Фантомы"? Где эти проклятые "Фантомы"?


И "Фантомы", и "МиГи" в тот момент были повсюду, отчаянно разыскивая его. Его самолет впервые появился на экранах японских радаров в виде неопознанной точки в 13:11 пополудни, когда он поднялся над морем на высоту 20 000 футов. Девять минут спустя, когда точка переместилась к центру экранов, командир базы Титосэ приказал "Фантомам" вылететь на перехват. Одновременно японцы тщетно пытались предупредить его об уходе с помощью передач на русском и английском языках. В 1:22, примерно в то время, когда, по его собственным расчетам, Беленко совершил прорыв Японское воздушное пространство и "Фантомы", направленные с земли, сомкнулись над ним. Однако в 1:26, когда Беленко начал снижаться в поисках чистого неба, его МиГ исчез с радаров, которые из-за ухудшения атмосферных условий уже были загромождены сбивающими с толку отражениями от поверхности суши и моря. Без каких-либо дополнительных указаний с земли "Фантомы" бесполезно летали в облаках. Почти наверняка советские наблюдатели слышали японские передачи и пришли к выводу, что самолет, о котором предупреждали, принадлежал Беленко, поскольку неопознанный самолет, предположительно российский, несся в сторону Японии.


Не зная ни о японских, ни о советских действиях, Беленко не имел времени строить догадки о том, что могло произойти. У него также не было времени на страх.


Японцы вас не найдут. По крайней мере, вы больше не можете на них рассчитывать. Вам придется рискнуть. Вы должны решить, прямо сейчас.


По конфигурации береговой линии, первоначально видимой им около 1:30, он сделал вывод, что приближается к юго-западному полуострову Хоккайдо. Читосе находился на северо-востоке, примерно в середине острова, за горной грядой, все еще окутанной облаками. Датчик показывал, что у него было достаточно топлива еще на шестнадцать-восемнадцать минут полета, возможно, достаточно, чтобы долететь до Титосе, если он немедленно направится туда. Однако, если бы он снова поднялся в облака и пролетел над незнакомыми горами, он потерял бы всякий контроль над своей судьбой. Только по чистой случайности он мог обнаружить дыру в облаках, которая позволила бы ему безопасно снизиться и осмотреть военное поле до того, как закончится топливо. Без такой удачи была вероятность, что он врежется в какую-нибудь невидимую вершину или будет вынужден совершить вынужденную посадку на невозможной местности. Если бы его цели были иными, он мог бы подумать о том, чтобы поискать безопасный проход вниз, пока не закончится топливо, а затем выпрыгнуть. Но для Беленко сохранение МиГ-25 было важнее, чем сохранение его собственной жизни, и он был полон решимости посадить самолет неповрежденным, если был хоть какой-то шанс, даже один из тысячи.


Поэтому он решил оставаться под облаками, лететь на восток мимо южной оконечности горного хребта, затем повернуть на север в сторону Титосе. Он понимал, что у него недостаточно топлива, чтобы следовать этим кружным курсом всю дорогу до авиабазы. Но пока он мог видеть, оставалась возможность найти какое-нибудь место, участок ровной земли, возможно, шоссе, чтобы попытаться приземлиться.


В 1:42 в кабине вспыхнула красная сигнальная лампочка, а мгновением позже загорелась панель со словами «У вас осталось топлива на шесть минут.»Беленко протянул руку и выключил сигнальные огни. Зачем беспокоиться? Он снова был над водой, пересек полуостров над заливом Вулканов, поэтому совершил разворот на девяносто градусов к северу, в сторону суши, все еще летя на высоте 1800 футов. Прямо по курсу он увидел другую массу облаков, но предпочел сохранить высоту и нырнуть в них. Они могли образовать просто изолированный участок, и чем ниже он спускался, тем быстрее МиГ расходовал топливо и тем меньше была бы его дальность скольжения.


Внезапно его напугал нежный женский голос. Исходящий из записи, о существовании которой он не знал, голос был столь же спокоен, сколь и сладок: «Осторожно, Ноль шесть восемь! Ваш запас топлива упал до аварийного уровня. Вы находитесь в чрезвычайной ситуации.»


Беленко ответил вслух: «Женщина, где бы ты ни была, скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Скажи мне, где находится этот аэродром».


Указатель уровня топлива был пуст, и Беленко предположил, что у него осталось самое большее две минуты. Облака не рассеялись, и больше ничего не оставалось делать. Поэтому он направил МиГ-25 вниз, к земле и неизвестности.


ГЛАВА II: Поиски Виктора


Почему? Из всех офицеров почему именно Беленко? Нигде в истории его жизни и карьеры не было видно ответа. Не удалось найти ни одной из обычных причин, которые могли бы побудить человека отказаться от родины, семьи, товарищей и привилегий. У Беленко не было никаких неприятностей. Он никогда не общался с диссидентами и не проявлял ни малейшего идеологического недовольства. Как и все советские пилоты, он проходил еженедельные медицинские осмотры, и врачи неоднократно признавали его исключительно здоровым, умственно и физически. Он умеренно пил, жил по средствам, не был связан ни с одной женщиной, кроме своей жены, и имел репутацию человека честного до безобразия.


В своем первоначальном ужасе русские не верили, более того, не могли заставить себя поверить, что Беленко исчез добровольно. Они предпочитали думать, что его заманили невидимые силы, находящиеся вне его контроля. В каком-то смысле они были правы, потому что Беленко был целеустремленным человеком. И в своем бегстве из Советского Союза он продолжал поиски, которые мотивировали и доминировали большую часть его жизни, поиски, которые заставили его также спросить, почему.


Беленко рос ребенком один, предоставленный самому прокладывать курс в соответствии с пунктами назначения и пеленгами, установленными им самим. Он родился 15 февраля 1947 года в горной деревне между Черным и Каспийским морями, примерно через год после увольнения его отца из Советской армии. Его отец был призван в декабре 1941 года в возрасте семнадцати лет, в конечном итоге получил звание сержанта, прошел подготовку диверсанта и убийцы, затем был назначен помогать руководить партизанскими силами. После этого он сражался с партизанами в немецком тылу, переплывая, спасая свою жизнь, через ледяные реки, прячась в замерзших лесах и будучи свидетелем убийства бесчисленных товарищей вражескими патрулями, которые в бою с иррегулярными войсками не давали и не получали пощады. Бои закалили его в физически сильного, прямолинейного мужчину с сильной волей, которого мало что интересовало, кроме выживания и преследования женщин.


Когда Виктору было два года, его отец развелся с его матерью, увез его на Донбасс, большой шахтерский регион на юго-западе России, и впоследствии запретил ей видеться с ним. Они делили хижину с другой женщиной, пока его отец не бросил ее, передал его на попечение его собственных матери и сестры и отправился на работу за 5000 миль отсюда, на сибирский завод, которым управлял друг военного времени.


Бабушка и тетя жили в одной из примерно сорока глинобитных и соломенных хижин, составлявших деревню возле шахты № 24. Угольная пыль затемнила каждое строение деревни и настолько пропитала атмосферу, что после шторма, временно очистившего воздух, еда имела странный вкус. Женщины заняли одну комнату в хижине и соорудили кровать для Виктора в другой, где они готовили и ели. Его тетя ежедневно вставала в 5:00 утра, чтобы набрать воды из общего колодца, разжечь огонь и приготовить суп и хлеб на завтрак, прежде чем идти на шахту. Там она работала с 7:30 A.М. до 18:00 вечера сортировала мусор и чужеродные частицы из угля, проходящего по конвейерной ленте. У нее не было перчаток, и часто ее руки были в синяках или кровоточили. Его бабушка, которой было за семьдесят, днем ковыляла с палкой, действуя как добрая самаритянка, навещая больных и престарелых и ухаживая за вдовой-инвалидом, которая не получала пенсии. Каждый вечер она читала длинные литании перед иконой в углу.


Зимой Виктор был прикован к хижине, потому что до шести лет у него не было обуви. Из рукавов старой куртки его тетя сшила тапочки, пригодные для перебежек в уборную, но непригодные для длительного ношения по снегу. Находясь в одиночестве, он мог развлекать себя только проявлением собственного воображения и любопытства.


Через несколько дней после своего четвертого дня рождения Виктор сидел рядом с печкой, источником тепла и загадки. Что заставляло ее излучать такое приятное тепло? Чтобы выяснить это, он открыл одну из дверей, и горящий уголь вывалился на солому, устилавшую глиняный пол. Когда хижина наполнилась дымом, он попытался спастись, забравшись в кровать своей бабушки и зарывшись под одеяла. Из хижины все еще валил дым, когда он пришел в сознание снаружи, лежа в снегу и кашляя под наблюдением соседей, которые его спасли. В тот вечер, после того как они вымыли и привели в порядок хижину, его бабушка сказала: «Виктор, Бог присматривает за тобой.»


В теплую погоду Виктор безудержно бродил и исследовал со старшими мальчиками. Любимой игровой площадкой была запретная зона в лесу у главной дороги между деревней и шахтами. Здесь отступающие немецкие войска заняли решительную позицию, и хотя прошло около девяти лет, поле боя не было полностью очищено. Среди траншей и облицовок все еще можно было найти боевые винтовочные и пулеметные пули, из которых мальчишки делали петарды, чтобы напугать «ведьм» — то есть женщин, которые их ругали, — и маленькие «бомбы» для убийства рыбы в реке и всплывания на поверхность.


Копая пули, они откопали большой, плоский, цилиндрический предмет, который показался им подлинным сокровищем — из него можно было переплавить тысячи дробинок для рогатки. Разведя костер, они собрались вокруг, чтобы начать плавку. Огонь угас, и Виктору, как самому молодому, было приказано набрать еще дров. Когда он возвращался, взорвалась фугасная мина, отбросив его к дереву и вызвав сильную контузию. Несколько часов спустя он проснулся на руках у своей бабушки, которая убежденно сказала: «Видишь, Виктор, все так, как я сказала. Бог присматривает за тобой.» Взрыв убил двоих его друзей и сильно покалечил третьего.


Той же весной Виктор услышал шум и что-то похожее на плач за пределами хижины. На улице собирались люди, в основном женщины, но были и мужчины постарше, они выражали друг другу сочувствие, плакали и всхлипывали, некоторые были в истерике. «Наш спаситель и защитник ушел!» - простонала женщина. «Кто теперь будет нас обеспечивать?» Весть о смерти Иосифа Сталина только что достигла деревни. Все советские СМИ всегда изображали Сталина как своего рода божество, именно таким его воспринимали в деревне — военным гением, выигравшим войну, экономическим гением, индустриализировавшим феодальное общество, политическим гением, освободившим советский народ от капиталистического рабства, справедливым и милосердным патриархом, обеспечившим всеобщее благосостояние.


Несчастные случаи в шахтах часто уносили жизни, поэтому Виктор был знаком с трауром и похоронами. Он всегда видел, как жители деревни стоически встречают смерть, и их храбрость укрепила его мнение о шахтерах как о героях, которые рисковали своими жизнями ради Родной Страны. Но никогда он не испытывал такого безудержного излияния горя и отчаяния, как сейчас. Это встревожило его и заставило задуматься, как бы сложилась жизнь без благородного Сталина.


Письмо, полученное осенью, опечалило и его тетю, и его бабушку. Его отец собирался забрать его в Сибирь. Бабушка сшила для него что-то вроде рюкзака, и они набили его едой, включая немного копченого мяса, которым сами себя никогда не угощали. Сквозь густой декабрьский снегопад женщины проводили его и его отца до железнодорожной станции и обнялись, а затем помахали рукой, когда поезд тронулся. Больше он никого из них не видел.


Власти сибирского города Рубцовска заверили его отца, что комната в коммунальной квартире, которую он ждал сорок два месяца, будет свободна к декабрю. Этого не произошло, и Виктора отправили жить на колхоз на юг к родственникам друга его отца, директора завода. Семья — отец, мать и четверо детей — столпились в одной комнате, и в свой первый вечер Виктор с широко раскрытыми от изумления глазами смотрел, как корову привели в хижину на ночь, чтобы она не замерзла насмерть.


Несмотря на нехватку места, семья приветствовала его как своего и, как и его тетя и бабушка, безгранично делилась с ним. Однако вскоре он осознал, что колхозники были намного беднее шахтеров Донбасса. Коллектив выделял каждой семье зерно на хлеб на основе количества рабочих дней, начисленных домохозяйству, а не в соответствии с количеством членов. Таким образом, паек для семей с очень маленькими детьми или престарелых родственников, не способных работать, был скудным. Маленькая зарплата, которую платили колхозникам, едва позволяла им покупать необходимую соль, мыло и керосин. Что касается покупки обуви, одежды и других предметов первой необходимости, они зависели от выручки от продажи молока и продуктов, выращенных на их крошечных частных участках, за которыми они усердно и бережно ухаживали. В течение всей зимы их рацион состоял из хлеба и молока на завтрак, вареного картофеля, квашеной капусты и хлеба на ужин и хлеба с молоком на ужин. После того, как корова перестала давать молоко, они пили воду.


Зима 1954 года в Сибири была особенно суровой, такой холодной, что замерзшие птицы усеивали землю, а в феврале корову нельзя было надолго выпускать на улицу даже днем. Дети развлекались у дровяной печи играми собственного дизайна, и Виктор придумал самую популярную. В хижине обитали большие красновато-коричневые тараканы, которые считались законными жителями всех крестьянских домов и, следовательно, не обязательно считались отталкивающими. Сложность строения их тел и функционирования очаровала Виктора, и он изучал их долго и с любопытством. Как появились такие сложные существа? Почему они здесь? Что дает им жизнь? Наблюдая за тем, как быстро они носятся, ему пришла в голову идея обуздать тараканов, прикрепив к ним нитки и игрушечные тележки, вырезанные из дерева. После многих неудачных попыток и искалеченных насекомых ему это удалось, и он начал устраивать гонки. Соревнования стали для всех таким источником веселья, что иногда после ужина отец говорил: «Ну что, Виктор, давай устроим гонку.»


Весенние оттепели пробудили и изменили колхоз. Чистый воздух стал резким от вездесущей вони навоза, но на огороде появились редис, огурцы и помидоры, и они оказались восхитительными. Виктор работал в поле по одиннадцать-двенадцать часов в день вместе с другими детьми, женщинами и пожилыми мужчинами пятидесяти-шестидесяти лет, которые составляли большую часть рабочей силы. Несколько подростков среди них притворялись и придирались, проклиная свою бесплодную жизнь в целом и недостаток мяса в частности. Однажды Виктор услышал, как пожилая женщина огрызнулась на них: «Во время войны мы были рады есть траву и желуди, мышей и кузнечиков. Вы должны быть благодарны, что сейчас все намного лучше.» Ему никогда не приходило в голову, что тяжелый труд был обременительным. Ему нравились прогулки на свежем воздухе, физические нагрузки и открытия того, как почва, влага, солнце и время превращают семена в пшеницу. Для семилетнего мальчика это было приятное лето.


Отец забрал его в сентябре и фактически назначил экономкой в их комнате на втором этаже каркасного жилого дома, в котором проживали работники Алтайского автомобильного завода в Рубцовске. В его обязанности входили покупки, приготовление холодного ужина, уборка помещения, поддержание огня в кока-коле и таскание воды дважды в день из колодца, расположенного примерно в 150 ярдах дальше по улице. Напрягаясь с ведрами с водой, он вспомнил о колхозе и за несколько дней соорудил коромысло, которое позволило ему нести два ведра одновременно. Поскользнувшись на зимнем льду, он смастерил грубые, но исправные сани для перевозки воды и других грузов. Он возражал против работы по дому не больше, чем против работы на ферме. Скорее, благодаря им он приобрел чувство партнерства и значимости, и он гордился их выполнением.


Его отец часто выходил вечером и по воскресеньям, чтобы навестить женщин, и они разговаривали в основном за ужином или во время игры в шахматы (которые, по негласному соглашению, они прекратили после того, как Виктор начал легко выигрывать). Только однажды его отец обсуждал с ним свое будущее. «Ты найдешь свой собственный путь в жизни. У меня нет друзей или родственников в Партии, которые могли бы тебе помочь. Я не могу дать вам денег, чтобы выкупить ваш выход из Рубцовска. Если вы хотите жизни, отличной от моей, вы можете найти путь только через образование. Война отняла у меня возможность получить образование. У вас все еще есть шанс.»


Виктор не нуждался в поощрении. Учеба в школе взволновала его с самого начала и дала, как он думал, возможность узнать ответы на все вопросы о жизни. И именно в школе он искал ответ на первый вопрос о советской жизни, который когда-либо серьезно беспокоил его.


В отчаянии военного времени русские быстро превратили Рубцовск из безмятежного рыночного городка в сырой, ревущий промышленный город, перенеся заводы, которым угрожали немцы на западе. Принудительная индустриализация осуществлялась в основном за счет труда заключенных, и вокруг города возникла сеть концентрационных лагерей. Хотя многие лагеря были закрыты после смерти Сталина, лагеря вокруг Рубцовска остались, и их заключенных использовали в промышленном строительстве с чем-то сродни срочности военного времени. Вокруг строительных площадок были возведены заборы из колючей проволоки, сторожевые вышки и фонари, и на грузовиках перевозились смены заключенных, или зеков, как их называли русские, чтобы работа продолжалась двадцать четыре часа в сутки.


Виктор впервые увидел нескольких зеков, когда, наклонившись под пронизывающим ветром, шел в школу. Они дрожали и жались друг к другу в поисках тепла в проволочных клетках в кузовах грузовиков, охраняемых выходцами из Центральной Азии, одетыми в тяжелые дубленки и вооруженными автоматами. Куртки из тонкой ткани, разрисованные белыми цифрами; брезентовые ботинки; матерчатые кепи, частично прикрывающие их бритые головы, — все было рваным.


Он и раньше видел людей в грязной, изодранной одежде. Никогда еще он не видел таких пустых глаз. На лице не было никакого выражения; это было так, как если бы он смотрел на людей, чьи умы и души умерли, в то время как их тела продолжали дышать. Концепция политических заключенных была ему неизвестна. Преступники были преступниками, и он был уверен, что каждая из изможденных, дрожащих, изможденных фигур, которые он видел, должно быть, совершила что-то ужасное. И все же он кричал себе: Убей их! Убей их или освободи! Я бы не стал так обращаться с крысой. Я бы скорее умер, чем оказался в клетке.


Повторяющиеся видения зеков впоследствии заставили его задуматься: почему их так отвергают? Что сделало их такими? Созвучно тому, как в школах его учили истинам марксизма-ленинизма, он чувствовал, что понимает. Человек, подчеркивали политические инструкторы, является всего лишь продуктом своего социального и экономического окружения. Капитализм, хотя и был необходимым этапом эволюции человека, создал изначально неполноценную социально-экономическую среду, основанную на эгоизме, жадности и эксплуатации многих немногими. При такой неполноценной среде неполноценное поведение человека было неизбежно. Преступность, алкоголизм, стяжательство, праздность, карьеризм и другое отклоняющееся от нормы поведение, которые, по общему признанию, сохранялись в Советском Союзе в некоторой ограниченной степени, были просто злокачественными пережитками капитализма.


Виктор все еще жалел зеков, но теперь понимал их такими, какими они были — несчастными жертвами затяжного влияния загнивающего капитализма. Хотя прошлое изменить было невозможно, как и их бедственное положение исправить, страдания, которые они олицетворяли, в конечном итоге закончатся с приходом истинного коммунизма.


Незадолго до десятого дня рождения Виктора его отец женился на коллеге, вдове друга, погибшего в аварии на сборочной линии. Они переехали к ней, ее матери шестидесяти восьми лет, сыну шести лет и дочери трех лет. У нее был дом, настоящий оштукатуренный дом, состоящий из трех комнат и кухни, хорошо построенный ее покойным мужем и его родственниками на небольшом участке земли, который ее родителям было разрешено оставить за собой. Уборная была всего в нескольких шагах на заднем дворе, а колодец - менее чем в минуте ходьбы вниз по кварталу.


Мачеха была пухлой, бесформенной женщиной тридцати пяти лет, слегка косоглазой, и ее тусклые волосы были зачесаны назад в тугой маленький пучок, что подчеркивало простоту ее лица. В прошлом учительница, она хорошо справлялась как со своей бухгалтерской работой на заводе, так и с домашним хозяйством, поскольку по натуре была эффективной, трудолюбивой и, как думал Виктор, коварной. Она ему сразу не понравилась и, хотя он обращался с ней вежливо, не давал ей повода испытывать к нему симпатию.


Несмотря на увещевания своего отца, он официально обращался к ней как к Серафиме Ивановне, отказываясь когда-либо называть ее матерью или даже Серафимой. Однажды в воскресенье в их супе было мясо, которого он всегда жаждал, но он ничего не сказал, когда его взгляд привлек ее, ловко накладывающей большие порции мяса в миски ее собственных детей. Он всегда просил у отца денег на хоккейную клюшку, футбольный мяч, книги или что-то еще. Теперь его отец требовал, чтобы он пригласил Серафиму Ивановну, и обычно она отказывалась, вежливо объясняя, что семейный бюджет в данный момент не может вместить никаких фривольностей.


В поисках карандаша после школы он нашел некоторые из ее бумаг и записей, изучил их и сделал открытие. У нее было два банковских счета. В один она вложила всю зарплату его отца и часть своей собственной для общего семейного пользования; в другой она выделила часть своей зарплаты для отдельного пособия своим детям. В тот вечер Виктор поделился с ней своими находками, и во время последовавшего громкого, оскорбительного спора их взаимная враждебность выплеснулась наружу. На глазах у семьи отец Виктора снял с него ремень и яростно порол его в течение трех или четырех минут, пока его собственное раздражение не иссякло. Возможно, Виктор мог бы остановить это раньше, если бы заплакал, но он этого не сделал.


На следующий день он заключил со школьным товарищем соглашение о побеге на юг, к солнечному свету и фруктовым садам Ташкента. Ускользнув от железнодорожной полиции, а затем от пожилого кондуктора, они проскользнули на борт поезда как раз в тот момент, когда он начал отходить от станции Рубцовск. Поезд, однако, направлялся на север, и они вышли на станции примерно в пятидесяти милях отсюда. Когда они попытались проникнуть на поезд, идущий на юг, полиция схватила их за воротники, притащила на станцию, допросила и избила. Не имея возможности подтвердить их фальшивые личности, власти их интернировали в центр содержания под стражей для сирот и правонарушителей в ожидании расследования. На вторую ночь они сбежали в сельскую местность, перебравшись через забор из колючей проволоки, и несколько дней прятались в колхозе, прежде чем рискнуть вернуться на железнодорожную станцию. Там полиция снова поймала их, избила и потащила обратно в центр. Примерно через три недели приехал отец Виктора, чтобы забрать его домой. Он был спокоен. «Я не могу помешать тебе убежать. Но если ты сделаешь это снова, тебя отправят в исправительную школу. Это похоже на тюрьму, и однажды побывав там, ты уже никогда не будешь прежним. Подумайте об этом; вы должны решить ».


Отец счастлив с Серафимой Ивановной, и они подходят друг другу. Я - проблема для них обоих. Я не принадлежу им. И все же мне запрещено уезжать. Я не могу изменить то, что есть. Поэтому, пока я не стану старше, я буду держаться подальше столько, сколько смогу. Затем, в первый же день, когда смогу, я уйду.


В школе была превосходная библиотека с большой коллекцией политически одобренной классики. В комнате было тепло и тихо, и она стала убежищем, в которое Виктор уединялся, уходя из дома. Ученикам не разрешалось выбирать конкретные книги; вместо этого библиотекарь выбирал для них после оценки их индивидуальных интересов и способностей.


Виктор задумался о библиотекарше, потому что она так отличалась от других. Несмотря на то, что она была пожилой, она ходила прямо и высоко держала голову, как будто высматривала что-то вдалеке, и ее осанка навела его на мысль о королевской особе. Он часто видел, как она ходила в школу или из школы одна; он никогда не видел, чтобы она общалась с другими учителями или, если уж на то пошло, в компании другого взрослого. О ней ходили истории. Говорили, что ее муж был зеком и что много лет назад она приехала из Москвы, надеясь найти его в лагерях. Некоторые даже говорили, что она сама была зеком. Виктор так и не узнал, в чем заключалась правда. Но каким бы ни было ее прошлое или мотивы, библиотекарша решила вложить в него значительную часть себя.


Расспросив его некоторое время, она сказала: «Ну, скажите мне, молодой человек, что вас интересует? История, география, наука, приключения...?»


«Приключение!» Воскликнул Виктор.


Она вручила ему экземпляр "Зова дикой природы", который он принес утром. «Ты разочаровываешь меня», - сказала она. «Почему ты не хочешь читать книгу?»


«Но я это читал».


«Правда? Тогда, пожалуйста, перескажи мне то, что ты прочитал».


Его точный и подробный рассказ о романе Джека Лондона вызвал у нее легкую улыбку и кивок. «Давайте посмотрим, сможете ли вы справиться с этим так же хорошо», - сказала она, вручая ему экземпляры "Тома Сойера", "Гекльберри Финна" и "Двадцати тысяч лье под водой". «Однако не пренебрегайте учебой. У вас есть время для многих приключений.»


Направляемый и стимулируемый библиотекарем, Виктор стал всеядным читателем, каждая книга, которой она его кормила, усиливала его жажду другой. Он развил в себе способность читать в любое время и в любом месте, где позволяло освещение, его концентрации не мешали разговоры, шум или беспорядки вокруг него. И у него вошло в привычку на всю жизнь почти рефлекторно начинать читать всякий раз, когда он оказывался с idle tune, будь то несколько минут или несколько часов. Авторы, которых он читал, стали его настоящими родителями, их персонажи - его настоящими учителями и, в некоторых случаях, его моделями. Он увидел в Спартаке, который возглавил восстание римских рабов, силу и добродетели, которые он желал видеть в себе. Для него Спартак был даже более достойным восхищения, чем будущий Новый человек-коммунист, потому что его ценность исходила из него самого, а не из внешнего окружения. Затем работы французского авиатора-первопроходца и писателя Антуана де Сент-Экзюпери открыли ему блестящие перспективы полета, и пилоты, которые бросили вызов штормам и неизвестности неба, чтобы открыть и исследовать его красоты, стали его героями.


Обсуждая Сент-Экзюпери с библиотекарем, он сказал, что очень хотел летать.


«Почему?»


«Я думаю, что полет был бы величайшим из приключений. В небе нет границ, никаких ограничений. Там ничего не запрещено».


«Вы знаете, Виктор Иванович, великое приключение можно найти в поэзии. Скажите мне, кто ваш любимый поэт?»


«Лермонтов. Безусловно. Лермонтов.» Великий русский поэт девятнадцатого века был лихим офицером, часто попадавшим в официальную немилость, а иногда и в изгнание. Виктор восхищался им как за его полную приключений личную жизнь, которая закончилась дуэлью в возрасте двадцати шести лет, так и за его искусство.


«Вот коллекция его работ, которая может вам понравиться».


Листая его, Виктор заметил легчайшую галочку, поставленную карандашом возле стихотворения, начинавшегося словами «Орла нельзя посадить в клетку....»


Подсознательно или нет, Виктор пытался подражать подвигам вымышленных персонажей, и в школе он вел себя как русская реинкарнация Тома Сойера и Гекльберри Финна. Изучая на уроке физики, как создавать короткие замыкания, он погасил свет во всей школе темным белым днем и вынудил класс уйти до конца дня. На уроке химии он научился самостоятельно делать петарды с помощью часовых устройств. Таким образом, он смог заставить класс хлопать чередой маленьких неожиданных взрывов, в то время как сам был невинно далеко от него. Однажды он украл ключ, запер класс социальной философии изнутри и выпрыгнул из окна второго этажа, не давая классу собраться на три часа. Возможно, он совершил свой лучший переворот, выпустив пятнадцать ящериц на уроке русской литературы. Девочки завизжали и убежали, а не менее истеричная учительница спасла себя от зверей, запрыгнув на свой стол. Виктор мужественно вызвался спасти их всех, поймав ящериц, и благодарный учитель сообщил о его храбрости и хорошей гражданской позиции директору школы.


После хоккейного матча в парке в феврале 1958 года четверо мальчиков, значительно крупнее и на три-четыре года старше Виктора, которому сейчас одиннадцать, окружили его и потребовали денег. Инстинктивно и иррационально он отказался. Прежде чем отобрать у него несколько копеек, они избили его по лицу, ребрам и почкам с жестокостью, ненужной для их целей. Он пролежал на замерзшем снегу пять или десять минут, прежде чем собраться с силами и медленно направиться домой под порицание Серафимы Ивановны, которая заметила о позорном хулиганстве.


Он залечивал свои раны, как умел, и несколько дней оставался сам по себе. Он мог скрывать боль в боках, но не распухшее лицо, и, кроме того, ему хотелось подумать. Что бы сделал Спартак?


Библиотекарь не проявила ни любопытства, ни удивления, когда он спросил, есть ли какие-нибудь книги о боксе и физической культуре. Она вернулась с книгой о каждом из них и третьей книгой — о питании. Виктор набил джутовый мешок опилками, подвесил его к дереву на заднем дворе и начал методично, одержимо пробивать мешок в соответствии с инструкциями. Он бегал по улицам, забирался на дерево и с громким ворчанием отжимался и подтягивался, пока Серафима Ивановна не попросила его прекратить баловаться. На этот раз его отец заступился за него. «То, что он делает, не так плохо. Пусть идет своей дорогой».


Ободренный неожиданной поддержкой, Виктор спросил Серафиму Ивановну, могут ли они добавить больше белка — мяса, рыбы, яиц, сыра (он никогда не пробовал сыр) — в свой ежедневный рацион из хлеба, картофеля и капусты. Согласно книге по питанию, белок был необходим для силы и здоровья организма, особенно растущего. «Все, что вы просите, дорого и его трудно купить», - ответила она. «Мы делаем все, что в наших силах; большего я не могу обещать».


Ведьма говорит правду. Она ничего не может сделать. Хорошо, я найду белку сам.


Охота на белку привела Беленко в лес за рекой, которая огибала восточную окраину Рубцовска. Возможно, они преувеличили, но старики утверждали, что река Алей до войны была такой чистой, что можно было увидеть многочисленные косяки крупной рыбы, плавающей на глубине пяти-шести футов под поверхностью, и поймать их почти без усилий. Но вокруг города непрерывное загрязнение химическими веществами и фабричными отходами превратило реку в открытую канализацию, а разорение проело лес, уничтожив флору и оставив полосу кустарников.


Примерно в тысяче ярдов за кустарником Виктор вошел в густой подлесок и, пройдя еще около полумили, оказался в густом первозданном лесу, окрашенном и благоухающем дикими цветами. Он чувствовал себя Фабьеном, обреченным пилотом из "Ночного полета" Сент-Экзюпери, который, потерявшись и пострадав в южноамериканском шторме, внезапно был поднят из черноты облаков в спокойные небеса, освещенные звездами. Незагрязненный, необитаемый, тихий и безмятежный, бескрайний лес наполнил Виктора тем же ощущением простора и свободы, которые, он был уверен , ждали его в небе. А после того, как школа ушла на лето, он фактически жил в лесу.


С помощью рогатки он убивал птиц — в основном воробьев, ворон и перепелов, — которых было много в лесу, и жарил их на вертеле. Он научился обнаруживать птичьи гнезда, которые часто приносили яйца. И он собирал дикую ежевику, клубнику, клюкву и терпкие маленькие зеленые яблоки. Несколько дней он приходил один и, наевшись до отвала, устраивался на светлом участке и читал до темноты. Чаще он приглашал друзей, большинство из которых были такими же беспризорниками, как он, и такими же голодными. Они построили бревенчатый навес и с этой базы отправились во все стороны на охоту и разведку; их поиски были вознаграждены открытием чистого ручья, в котором водилась жирная форель.


С мая по сентябрь Виктор набрал тринадцать фунтов, и с возобновлением занятий в школе он с нетерпением ждал возможности представиться библиотекарю. Он ожидал, что она похвалит его за рост так же, как она похвалила за его чтение. Но ее там не было. Новая библиотекарша сказала бы только, что она вышла на пенсию и «переехала".» Куда? Никто из других учителей не знал, а если и знал, то не сказал. Почему она ушла, не попрощавшись со мной? Что с ней случилось? Он так и не узнал.


Виктор продолжал колотить боксерскую грушу, тренироваться и бегать, и к декабрю он почувствовал, что готов преследовать четырех нападавших, которые напали на него в феврале прошлого года. Он столкнулся с одним из них в том же парке, где они избили его. «Я пришел, чтобы отплатить тебе», - объявил он. «Я собираюсь сразиться с тобой. Ты готов?»


Мальчик попытался оттолкнуть его, как будто не соизволив воспринимать его всерьез. Коротким, быстрым ударом левой Виктор нанес ему удар прямо в лицо, и он сам был удивлен силой удара. Это работает! Он оглушил мальчика ударом левой в челюсть, затем правой по ребрам. Подросток пытался сопротивляться, но удар по ребрам причинил ему боль. Виктор ударил его в челюсть другой левой, а затем правой сбил его с ног. Он встал, и Виктор быстро сбил его с ног еще раз, на этот раз левым хуком. «С тебя хватит?» Виктор закричал.


«Хорошо, давайте остановимся», - сказал мальчик, который тяжело дышал на земле. Он медленно поднялся на ноги, после чего Виктор без предупреждения изо всех сил ударил его в правый глаз и вырубил в третий раз.


«Я сделал это, чтобы ты понял», - сказал Виктор. «В следующий раз я убью тебя.»


Он поймал двух из трех других и так же сильно избил их. Его неспособность найти четвертого не имела значения. Он отомстил за себя, и драки, третьей из которых стали свидетелями пятьдесят-шестьдесят учеников после школы, создали ему репутацию человека, которого лучше оставить в покое.


Он также получил приглашение на подростковую вечеринку в канун Нового 1958 года. Все потягивали домашнюю водку, которая пахла смесью керосина и ацетона. Хотя Виктор никогда раньше не употреблял алкоголь, он присоединился, частично из любопытства, частично потому, что думал, что от него ожидают выпивки. Примерно через час он, пошатываясь, вышел наружу, никем не замеченный, и рухнул в снег. Он проснулся весь в собственной рвоте. Его голова раскалывалась от боли и испуга, вызванных осознанием того, что, пролежи он там еще пару часов, он наверняка замерз бы насмерть. В своей болезни и отвращении он дал клятву: никогда больше я так с собой не поступлю. Никогда алкоголь не возьмет надо мной верх.


Позже он пристрастился к алкоголю, особенно к вину и пиву. Но он пил его при обстоятельствах и в количествах, которые выбирал сам. Способность контролировать употребление алкоголя или полностью воздерживаться от него давала ему преимущество перед многими его сверстниками на каждом последующем этапе его жизни, хотя бы потому, что давала ему больше времени и энергии, чем у них, для продуктивных занятий.


Зимним воскресным днем легкий самолет потерпел крушение недалеко от завода грузовых автомобилей. Обломки все еще тлели, и санитары скорой помощи забирали тело пилота, завернутое в простыню, когда прибыл Виктор. Сцена потрясла его, и он оставался еще долго после того, как все остальные ушли. Словно магнит, обломки продолжали притягивать его день за днем, и он размышлял об этом часами.


Почему он погиб? Почему я не погиб в огне, когда взорвалась мина? Есть ли Бог, который решает, кто умрет и когда? Говорят, что Бог - это всего лишь продукт суеверий и что весь мир возник случайно. Это так? Растут ли деревья и ягоды, бегают ли тараканы, выпадает ли снег, дышим ли мы и думаем ли — и все это благодаря случайности? Если да, то что в первую очередь вызвало случайность?


Нет, должно быть какое-то Существо, какая-то цель в жизни выше человека. Но я не понимаю. Может быть, это и есть цель в жизни — попытаться понять. Пилот, должно быть, пытался в небе. Что он, должно быть, видел! Когда-нибудь я займу его место и увижу сам. Каким-то образом я придам своей жизни смысл. Я бы предпочел, чтобы моя жизнь была подобна свече, которая горит ярко и красиво, пусть и недолго, чем прожить долгую жизнь без смысла.


Этот зачаточный дух предопределил Виктора к конфликту. Он хотел найти смысл, посвятить себя какой-то высшей цели, соответствовать всем требованиям Партии. И все же он не мог безоговорочно отдать себя Партии на основании ее заявлений, как не мог отдать себя Богу своей бабушки на основании ее распевных литаний. Он должен был увидеть и понять сам. Пока он искал и пытался понять, его рассуждения выявили неприятные противоречия между тем, что он видел, и тем, что ему сказали.


Его внутренний конфликт, вероятно, начался с объявления в школе о том, что первый секретарь партии Никита Сергеевич Хрущев выступил с важной и мужественной речью на Двадцатом съезде партии. Политический инструктор, который серьезно изложил суть речи, внезапно перевернул базовую концепцию Виктора о современной советской истории с ног на голову. Сталин, отец советского народа, современный Ленин, Сталин, чье доброе лицо все еще смотрело на него с первой страницы каждого из его учебников, теперь выяснилось, что он был развратным монстром. Все, что он слышал и читал о Сталине на протяжении всей своей жизни, было ложью. Для самого лидера партии — и кто мог знать лучше? — показал, что Сталин был тираном, который заключил в тюрьму и причинил смерть бесчисленному количеству невинных людей, включая верных членов партии и великих генералов. Сталин был далек от того, чтобы выиграть войну, он страдал манией величия и едва не проиграл войну.


Откровения настолько ошеломили и притупили разум, что некоторое время он не задумывался об их последствиях. Но по мере того, как учителя развивали речь Хрущева и переписывали историю, возникали вопросы. Это должно быть правдой; иначе они бы этого не сказали. Но как мог Сталин так долго дурачить всех? Хрущев работал со Сталиным годами. Почему ему потребовалось так много времени, чтобы это выяснить? Почему он так долго не рассказывал нам? Если все, что Партия говорила раньше, было неправдой, возможно ли, что то, что она говорит сейчас, также не соответствует действительности?


Хрущев вернулся из своего визита в Соединенные Штаты в 1959 году, убежденный, что кукуруза представляет собой панацею от советских сельскохозяйственных проблем. В Айове он стоял в море зеленой кукурузы, поднимавшейся над его головой, и видел, как американцы обеспечивали себя избыточным количеством мяса, скармливая кукурузу крупному рогатому скоту и свиньям. Он постановил, что американская практика будет распространена по всему Советскому Союзу, и кукурузу будут выращивать, как объявило радио, «от океана до океана.»Соответственно, кукуруза была посеяна на огромных участках доселе необработанной земли - необработанной в некоторых районах, потому что почва или климат были такими, что на ней ничего не росло.


Но самый глупый колхозник знает, что в Сибири нельзя выращивать кукурузу. Я видел это собственными глазами. Она даже не в фут высотой, шутка. Как Партия может допустить что-то настолько нелепое?


Попытка изменить законы природы указом в сочетании с неблагоприятными погодными условиями привела не к избытку кукурузы, а скорее к нехватке всего зерна, что вынудило забить скот. Неизбежно последовала серьезная нехватка мяса, молока, масла и даже хлеба. Тем не менее, радио продолжало выкрикивать статистические данные, демонстрирующие, как под дальновидным руководством одаренного агронома Хрущева советское сельское хозяйство преодолевало ошибки Сталина и производило все большее количество мяса, молока, масла, хлеба и других продуктов питания.


Если у нас так много хлеба, почему я стою в очереди в четыре утра, надеясь, что смогу купить немного, прежде чем он закончится? И молоко! Во всем Рубцовске уже пять дней нет молока, а мяса - две недели. Что ж, как говорится, если хочешь молока, просто отнеси свое ведро на радио. Но почему радио продолжает объявлять то, что любой, у кого есть глаза, знает, что это неправда?


Среди населения Рубцовска был аномально высокий процент бывших заключенных, потому что большинство заключенных окружающих концентрационных лагерей были пожизненно заключены в город по отбытии срока наказания. Многие были неисправимыми преступниками, привыкшими к нападениям, грабежам, изнасилованиям и убийствам. Вооруженные ножами или свинцом, приклеенным скотчем к ладоням, они убивали людей всего лишь за золото в зубах и срывали с мужчин и женщин одежду средь бела дня. Невинные граждане лишались жизни в театрах или в автобусах просто потому, что преступники в карточных играх иногда использовали в качестве ставки обещание убить кого-нибудь, кого угодно.


Однажды субботним вечером Виктор возвращался домой с катка в автобусе, пассажиры которого были настолько набиты друг другом, что было трудно глубоко дышать, и у него было место, чтобы стоять только на одной ноге. На остановке передняя и задняя двери распахнулись, люди хлынули наружу, как будто прорвало плотину, и Беленко выбросило наружу вместе с ними. Изнутри автобуса он услышал душераздирающий крик. «Они порезали ее. Полиция! Скорая помощь!» На сиденье безжизненно лежала молодая женщина, на ее тонком розовом пальто было большое мокрое малиновое пятно. На улицах не было телефонов-автоматов, и призывы о помощи приходилось передавать из уст в уста или курьерами. Полиция прибыла примерно через час. Они ничего не могли сделать, кроме как увезти тело.


На следующий день Виктор просмотрел газеты. В них не упоминалось об убийстве, поскольку он был почти уверен, что этого не произойдет, поскольку о насильственных преступлениях в Рубцовске никогда не сообщалось. Они сообщали о росте уровня преступности в Чикаго наряду с ростом производства советской промышленности и сельского хозяйства.


Конечно, я знаю, что в Чикаго и повсюду в капиталистических странах много преступников. Как могло быть иначе? У них всегда один кризис накладывается на другой. Люди эксплуатируются, бедны, голодны и страдают от всех других язв капитализма. Нам не нужны газеты, чтобы говорить нам об этом. Нам нужно знать, что здесь происходит.


Почему у нас так много преступников, так много людей, которые не хотят жить открыто и честно? Они говорят, что преступники - это пережитки капитализма. Но Революция была в 1917 году. Это было почти полвека назад. Все эти преступники выросли при коммунизме, а не при капитализме. Почему наша система воспитала их так плохо?


Сломав запястье на футбольном матче, Виктор поехал на автобусе в диспансер для лечения. Хотя его запястье болело, он понимал, что его состояние не является чрезвычайным, и он не думал ждать. Впереди него в очереди, однако, была женщина средних лет, плачущая от боли, которая периодически становилась настолько острой, что она сгибалась пополам и кричала. Ее встревоженный муж обнял ее и заверил, что ее скоро осмотрит врач. Виктор пробыл там около часа, когда появились хорошо одетые мужчина и женщина. Медсестра немедленно провела их мимо очереди в кабинет врача. Муж больной женщины крикнул: «Это не просто! Разве вы не видите? Моей жене сейчас нужна помощь!»


«Заткнись и жди своей очереди», - сказала медсестра.


Если мы все равны, если у нас бесклассовое общество, как это может произойти? И почему некоторые люди получают квартиры сразу, в то время как все остальные ждут годами? И посмотрите на Хохлова [сына местного партийного секретаря]. Он настоящий убийца и грабитель; все это знают, и все его боятся. Но каждый раз, когда его арестовывают, его отпускают. Почему Партия притворяется, что все равны, когда все знают, что это не так?


Один из политических инструкторов Виктора, преподаватель социальной философии, искренне боготворил Хрущева как дальновидного государственного деятеля, чьи земные особенности отражали его гуманитарную натуру и происхождение из народа. Хрущев освободил народ от пагубного неравенства, завещанного тираном Сталиным, и своим многогранным гением вел людей во всех направлениях к безмятежной эре изобилия. По случаю семидесятилетия Хрущева инструктор прочитал классу стихи, опубликованные "Правдой". Каждый мог быть уверен, что, несмотря на преклонный возраст, лидер партии сохранил свою необычайную умственную проницательность и крепкую физическую силу. Нам повезло, что у нас есть такой человек, как наш лидер.


Несколько месяцев спустя тот же инструктор, как бы упоминая незначительное изменение в пятилетнем плане, небрежно объявил, что Хрущев подал прошение об отставке «по причине преклонного возраста.» Какое-то время в школе ничего не говорили о великом Хрущеве или его преемниках. Затем это началось. Прошлые появления вводили в заблуждение. Свежие находки в результате научного обзора по партии сообщил, что Хрущев на самом деле был малоэффективен bumbler, кто уже сделал беспорядок в экономике пока опасно ослаблять бдительность Родины против вездесущих угроз со стороны «темных сил Запада.»При Брежневе нация, наконец, была благословлена мудрым и сильным руководством.


Это невероятно! Во что вы можете поверить? Почему они продолжают изменять правду? Почему то, что я вижу, так отличается от того, что они говорят?


Отказавшись от шарлатанства в области обществознания, Виктор обратился к естественным наукам — математике, химии, физике и особенно биологии. Здесь преобладали логика, порядок и последовательность. Законы Евклида или Ньютона не отменялись периодически, и вам не нужно было верить кому-либо на слово. Вы могли протестировать и убедиться сами.


Он переключился на чтение научно-популярных и технических журналов, книг и статей о биологии и медицине, авиации и механике. В то время советские студенты были обязаны изучать профессиональные, а также академические предметы, и те, кто преуспевал, могли участвовать во внеклассном клубе, члены которого изготавливали оборудование. Виктор сконструировал радиоуправляемый трактор, который был отобран для московской выставки, демонстрирующей технические достижения студентов по всему Советскому Союзу. В качестве приза он получил двухнедельную поездку в столицу.


Широкие бульвары Москвы, мощеные и освещенные; трамваи метро, мчащиеся по выложенным плиткой и фресками переходам; театры, рестораны и музеи; богато украшенная древнерусская архитектура; универмаги и рынки, торгующие свежими фруктами, овощами и цветами; уличное движение и официальные черные лимузины — все это представляло собой удивительные новые достопримечательности. Все вместе они вызвали у него восторг, вызвав гордость за его страну и вопросы, полные надежды.


Разве Вечеринка, в конце концов, не правильная? Разве то, что я видел, не доказывает, что мы добиваемся прогресса? Разве все города когда-нибудь не станут такими, как Москва?


В то последнее утро он присоединился к длинной очереди мужчин и женщин, выстроившихся по четыре в ряд у Кремля, чтобы посмотреть на постоянно обновляемое тело Ленина. Кремль с его толстыми красными стенами, величественными шпилями и башенками ассоциировался у него с величием и мощью, и, наконец, добравшись до гроба, он почувствовал себя в присутствии истории и величия. Он хотел задержаться, но охранник жестом велел ему идти дальше. Почтительно уходя, он спросил охранника, где находится могила Сталина. Ответ поразил его. Они выселили Сталина из мавзолея Ленина. Да ведь они выбросили его, как собаку!


Рассказывая своим одноклассникам в Рубцовске о Москве, Виктор услышал тревожные новости. КГБ арестовал старшего брата друга за экономические преступления. Он вспомнил, как все восхищались годом ранее, когда юноша подкупил партийного функционера, чтобы тот получил работу на мясокомбинате. Там, как все знали, умный человек мог разбогатеть, воруя мясо для продажи на черном рынке, и получение этой работы казалось триумфом предпринимательства. Он будет заключен в тюрьму. Он будет одним из них в грузовиках. Он будет зеком.


Призрак потряс Виктора, заставив признать пугающую закономерность в поведении многих его сверстников. Некоторые из них устраивали засады и грабили пьяных возле заводов вечером в день выплаты жалованья. Другие угоняли и разбирали машины и механизмы, чтобы продать запчасти на черном рынке. Несколько человек, отправленных в исправительную школу за не более чем злостное хулиганство или обычные прогулы, превратились в подготовленных гангстеров, которые прошли путь от мелкого воровства до кражи со взломом и вооруженного ограбления.


Они становятся настоящими преступниками. Они никогда не станут новыми коммунистами. Их ничто не исправит. Как наше коммунистическое общество сделало это с ними? Я не понимаю. Но если это может сделать их такими, это может сделать и меня таким. Этого я не допущу. Это так, как сказал отец. Я должен идти своим путем. Я должен начать сейчас, пока не стало слишком поздно.


Виктор всегда получал хорошие оценки в школе, не особенно напрягаясь. Он выполнял домашнее задание послушно, но быстро, чтобы посвятить себя своим собственным занятиям. Часто в классе, особенно во время политических лекций, он читал романы, спрятанные за учебниками. Теперь он решил стремиться до конца учебы в школе заслужить самые высокие почести, которых только можно добиться, подчиняться всем правилам и законам, попытаться вылепить из себя нового коммуниста. Благодаря отличию он найдет свой путь из Рубцовска в небо.


Верный своим клятвам, он отмежевался от большинства своих друзей, усердно учился и повторял политическую полемику, даже когда считал ее абсурдной. В рамках выпускных экзаменов весной 1965 года он искусно написал три работы, озаглавленные «Прогресс советской системы», «Кризис западного мира» и «Принципы нового коммунистического человека".» Они добросовестно повторяли догму того времени и были украшены несколькими оригинальными штрихами его собственной работы. Учитель, который читал вслух отрывки из «Прогресса советской системы», высоко оценил его выбор танка как лучшего примера превосходства советской технологии. Хотя Виктор достиг своей цели по социальной философии, получив пятерку на отлично, он не был полностью горд, потому что подозревал, что не все, что он написал, было правдой.


Безусловно, его оценка кризиса западного мира была верной. Хватка Темных Сил, которые контролировали правительства, политику, события и людей в западных обществах, ослабевала. Темные силы, этот теневой заговор, состоящий из Центрального разведывательного управления США, американских военных, мафии, Уолл-стрит, корпоративных конгломератов и их иностранных лакеев, явно сами находились в отступлении и беспорядке. Повсюду на Западе были очевидны признаки упадка и надвигающегося краха. * Однако он не был так уверен, что прогресс советского общества был таким реальным и предопределенным, как утверждалось в его статье. И он лично сомневался в совершенстве Нового человека-коммуниста, эволюцию и характер которого он описал в деталях.


Возможно, именно чувство вины заставило его высказаться во вред себе. Его учитель русской литературы в каком-то случайном комментарии сказал, что свет - это материя. «Конечно, это не так», - вставил Виктор. «Это элементарная физика».


То, что началось как вежливая дискуссия, переросло в сердитый спор, и Виктор смутил учительницу перед ее классом, открыв свой учебник физики на странице, где говорилось, что свет - это не материя. Она приказала ему явиться к ней в конце дня.


Его отличная работа, отметила она, обычно давала ему право на пятерку. Но литература учила, среди прочего, правильным манерам. Она не могла с чистой совестью так невежливо поставить отличную оценку ученику. Трудность могла быть устранена, если бы он признал свою ошибку, отрекся перед классом и извинился за свою дерзость.


Нет! Почему я должен говорить, что я неправ, когда я прав? По крайней мере, в науке вы должны быть честными. Я не буду нечестным.


Учитель поставил ему четверку, и, как следствие, он получил серебряную медаль вместо золотой. Тем не менее, у него была академическая степень, диплом, удостоверяющий его как механика 3-го класса (6-й класс является высшим), и письмо из школы, подтверждающее его хороший характер и идеологическую состоятельность. У него тоже был план.


В Советском Союзе существует вспомогательная военная организация - Добровольное общество помощи армии, ВВС и флоту, известное под русской аббревиатурой ДОСААФ. Среди прочих функций ДОСААФ обеспечивает молодых добровольцев военно-техническим обучением, готовящим их к поступлению на военную службу. Виктор узнал, что отделение в городе Омске, в 380 милях отсюда, предлагает летную подготовку. Он рассудил, что, найдя работу в Омске, чтобы прокормить себя, он мог бы научиться летать через ДОСААФ.


Его прощание с отцом и мачехой было неловким, поскольку все делали вид, что сожалеют о том, что он покидает дом, в то время как каждый знал, что все испытывают облегчение. Отец передал ему записку двоюродному брату, живущему в Омске, и, пожимая руку, вложил ему в ладонь двадцать рублей. Он не знал, хотел ли его отец скрыть подарок от Серафимы или просто был слишком смущен, чтобы сделать это открыто. Он понимал, что его отец с трудом мог позволить себе такой подарок, который составлял примерно шестую часть его ежемесячной зарплаты на дом.


Омск, более крупный, оживленный и холодный, чем Рубцовск, был важным центром производства вооружений, главной остановкой на Транссибирской магистрали и узлом воздушного сообщения между Сибирью и остальной частью страны. Когда Виктор прибыл в июне 1965 года, заводы по производству танков, бронемашин, артиллерии, авиационных двигателей и другой военной техники работали на полную мощность днем и ночью семь дней в неделю, и они продолжали работать в том же ускоренном темпе, пока он был там. Работы было предостаточно; проблема заключалась в том, чтобы найти жилье. Поэтому двоюродный брат его отца отвел Виктора в ремонтный гараж аэропорта Омска, который содержал общежитие и кафетерий для своих сотрудников, предоставлял им существенные скидки на авиабилеты и выдавал теплую рабочую одежду, включая плотные куртки и удобные ботинки, подбитые собачьим мехом.


В гараже, похожем на пещеру кирпичном зале с арочной жестяной крышей, которая громко дребезжала под дождем, было холодно и темно. Дюжина механиков находились под наблюдением старшего механика Игоря Андроновича Якова. Он был крупным, крепким мужчиной с густыми седыми волосами, красным носом, глубоким голосом и огромными руками, огрубевшими от сорока лет работы на дорогах и в гаражах Сибири. Около трех десятилетий он водил тяжелые грузовики, пока после неоднократных арестов за вождение в нетрезвом виде окончательно не лишился прав. Аэропорт, тем не менее, был рад видеть его механиком 6-го класса, потому что, пьяный или трезвый, он мог чинить машины. Он делился своими навыками с каждым, кто просил его о помощи, и он не мог удержаться от того, чтобы одолжить денег, независимо от того, сколько раз заемщик ранее объявлял дефолт. Он был бесспорным и популярным начальником. И его репутация и доброта, возможно, спасли Виктору жизнь в его первый рабочий день.


Около 11:30 утра мастер-сварщик сунул Виктору немного денег и покровительственным тоном сказал: «Парень, сходи купи сока.»


«Я не хочу ничего пить».


«Я не спрашивал, чего ты хочешь. Я сказал тебе пойти купить водки».


«Нет! Я не буду».


Размахивая гаечным ключом, сварщик приблизился к Виктору. Не отступая, он создал конфронтацию, из которой ни один человек не мог выйти, кроме как через унизительную капитуляцию.


Он нанесет удар справа. Я должен нырнуть под него слева. Нет. Если я потерплю неудачу, гаечный ключ убьет меня или покалечит.


Виктор прыгнул на сварщика и серией быстрых ударов отбросил его к стене и выбил гаечный ключ у него из рук.


Он обернулся и увидел трех других механиков, надвигающихся на него с гаечными ключами. Шагнув влево, затем вправо, затем назад, он попытался помешать кому-либо из них зайти ему за спину, но им удалось загнать его в угол.


«Хватит!» Крикнул Яков. «Все вы!»


Орудуя собственным гаечным ключом, Яков схватил Виктора за руку и, оттащив его в сторону, объявил: «Мы с молодым человеком купим водки».


Они шли четыре или пять минут, прежде чем Яков заговорил. «Ты понимаешь, что они убили бы тебя.»


«Может быть, я бы сначала убил кого-нибудь из них».


«А в своей могиле ты бы гордился? Послушай меня, юноша; я знаю. В социалистическом обществе не будь белой вороной среди черных ворон, иначе тебя заклюют до смерти. Если ты хочешь быть другой птицей, никогда не позволяй другим видеть твое истинное лицо ».


По настоянию Якова Виктор попытался извиниться перед сварщиком; это было трудно, но он протянул руку, от которой сварщик отказался. Однако, после того, как они немного выпили, он хлопнул Виктора по спине и пожал руку.


Виктор нарушил как ежедневный ритуал, так и давний обычай, требующий, чтобы водку приносил самый младший по званию.


Обычно около 11:30 утра Яков сигнализировал о фактическом окончании рабочего дня. «Ну, хватит об этом бизнесе. Мы можем сделать это в любое время. Давайте поговорим о реальном бизнесе. У меня есть восемьдесят копеек. Давайте что-нибудь организуем и пошлем парня. Он привезет нам бензин ».


Последовавшие за этим обмены мнениями редко менялись. «У меня есть рубль».


«Я поддержу тебя семьюдесятью копейками».


«Я не могу. У меня сегодня нет денег».


«Хорошо, я одолжу тебе пятьдесят копеек».


«Ладно, парень. Забирай деньги и делай свою работу».


Виктор побежал трусцой, что ему в любом случае нравилось, в магазин, расположенный в четверти мили отсюда, чтобы прибыть до того, как соберется полуденная толпа. Его обязанностью было привезти максимальное количество алкоголя, которое можно было купить на собранные деньги, после того как он отложил достаточно на хлеб и рыбные консервы. Самая дешевая водка стоила три рубля шестьдесят две копейки за пол-литра, а бутылка алжирского красного вина - рубль двадцать копеек; килограмм хорошего русского хлеба можно было купить за шестнадцать копеек, а банку невкусной рыбы - за сорок копеек.


Яков развлекал своих коллег тем, что расставлял стаканы в ряд, закрывал глаза и, измеряя по звуку, наливал в каждый стакан почти одинаковое количество водки или вина. Бокалы наполнились, вечеринка началась и продолжалась до тех пор, пока не кончилось все, что можно было выпить. Затем мужчины уселись у угольной печки играть в домино, курить и рассказывать анекдоты, позволяя только чрезвычайной ситуации нарушить их досуг. Начальник гаража не беспокоил их; они выполнили за полдня все, что требовалось, его начальство было счастливо, и, сохраняя их благосклонность, он мог рассчитывать на механиков, если возникнет серьезная необходимость.


Виктор, в свою очередь, сочувствовал им; он понимал, что гараж был их тюрьмой и что они отказались даже от мечты об условно-досрочном освобождении. Он тоже понял значение слов, которые последовали за первым глотком водки Якова. «Ах, это придает дню немного розового оттенка.» Для него гараж стал удобным убежищем, из которого он мог преследовать свою главную цель - полет.


Пережив проверку своей идеологической устойчивости, изучение своего образования и строгий медицинский осмотр, Виктор был одним из сорока молодых людей, отобранных для предполетной подготовки ДОСААФ. Пять вечеров в неделю он спешил с работы в столовую, затем ехал на автобусе через весь город в офисы ДОСААФ, расположенные в здании дореволюционного банка. Предметы — аэродинамика, навигация, проектирование и конструкция самолетов, радио и электроника, метеорология и правила полета — не были чрезмерно сложными. Однако многие курсанты не могли справиться как с требуемым объемом учебы, так и с повседневной работой, и к концу первого месяца полностью выбыла четвертая часть.


Виктор никогда не был так счастлив, как на занятиях ДОСААФ. Они были лишены жеманства, притворства, лицемерия. Вопреки правилам, главный инструктор опустил преподавание политической теории. Карьера и жизнь могли зависеть от того, как много и насколько хорошо они узнали, и на мелочи не было времени. Инструкторами были отставные пилоты ВВС, и в глазах Виктора они были настоящими мужчинами, которые отважились и выжили в небе. Они относились к курсантам и как к подчиненным, и как к товарищам, как к будущим партнерам, от которых ничего не следует скрывать. Прямые вопросы к ним вызывали недвусмысленные, понятные ответы, и на любой вопрос, касающийся полета, у них был ответ. Чем ближе они подводили его к полету, тем больше его захватывал этот вызов.


Первый прыжок с парашютом был запланирован на декабрь, и парашютист, майор ВВС, подготовил их к нему. Он сказал, что, хотя он прыгал более тысячи раз, он все еще боялся перед прыжком. «Не бойтесь своего собственного страха», - сказал он им. «Это естественно.» Температура была сорок градусов ниже нуля, когда Виктор и восемь других курсантов забирались в маленький транспортный Ан-2 на аэродроме в тридцати милях от Омска. Он не боялся; он был в ужасе. Он чувствовал себя всего лишь автоматом, необратимо запрограммированным на то, чтобы идти навстречу собственной гибели. Когда парашютист распахнул дверь и морозный воздух со свистом ворвался в кабину, ему пришлось задействовать все свои глубочайшие резервы силы и воли, чтобы заставить себя встать и занять свое место, третье в очереди. Откроется ли это? Буду ли я помнить? Должен ли я сейчас умереть?


Парашютист хлопнул его по плечу, и он с головой погрузился в пустоту. Запомни! Считай! Сейчас! Тяни! Чудовищный рывок потряс его тело, и он закричал от восторга. Он был подвешен, дрейфовал в бесконечном, чистом прекрасном космосе; он был свободен, оторван от земли, непричастен ко всему ее убожеству, беспорядку, мелочности, подлости. Он смеялся, пел и кричал. Я веду себя глупо. Но какое это имеет значение? Никто меня не слышит. Никто меня не видит. Я свободен.


Поглощенный небесными рапсодиями, Виктор бесславно вернулся на землю, приземлившись прямо на спину коровы. При ударе испуганная корова непроизвольно облегчилась и отскочила, сбросив его в навоз. Он только посмеялся над собой, потому что ничто не могло омрачить его радость. Он хотел немедленно вернуться и прыгнуть снова. Раньше он страстно желал, надеялся, представлял. Теперь он знал. Его будущее было ясным. Пока он жив, он будет жить, чтобы быть в небе.


После письменных экзаменов в середине апреля студенты встретились со своими будущими летными инструкторами. Виктор был подавлен, когда его представили своему. Он рассчитывал, что его обучит настоящий пилот истребителя, возможно, тот, кто сражался против американцев в Корее или Вьетнаме. Вместо этого его назначили к женщине, Надежде Алексеевне, которой было около тридцати пяти. У нее все еще была фигура гимнастки, и, несмотря на довольно грубый цвет лица и коротко подстриженные волосы, она была хорошенькой. Было бы почти лучше, если бы она была уродливой.


Угрюмость, с которой он выделялся на фоне своего окружения, выдала ей его разочарование. Она распознала все признаки мужского негодования, поскольку была одной из немногих женщин-пилотов в ДОСААФ, если не единственной. Она заслужила свои крылья и место только благодаря невероятной решимости. В восемнадцать лет она вступила в клуб парашютистов, открытый для женщин, а впоследствии пробилась в клуб планеристов. Благодаря влиянию в Москве она прошла курс подготовки планеристов в ДОСААФ и настолько преуспела, что неохотно была принята в качестве инструктора. Последние восемь лет она преподавала, всегда стремясь быть лучше, чтобы быть равной, всегда проявляя себя заново, всегда терпя отсутствие каких-либо отдельных помещений для женщин на авиабазах.


«Ты действительно хочешь летать?» - спросила она Виктора.


«Очень.»


«Хорошо, мы будем работать над этим вместе. Я горжусь многими своими учениками. Некоторые из них сейчас летчики-истребители. Я надеюсь, что вы заставите меня гордиться вами.»


По закону гараж должен был предоставить Виктору отпуск с сохранением заработной платы в размере трех четвертей во время его летной подготовки на аэродроме к северу от Омска. Летное поле давным-давно было передано ВВС ДОСААФ и было закрыто, за исключением поздней весны и лета. Им пришлось открыть столовую и казармы времен Второй мировой войны и поддерживать круглосуточное разведение дров, потому что даже в начале мая температура была ниже нуля. Инструкторы, курсанты, руководители ВВС, механики, повара и охранники - все присоединились к расчистке взлетно-посадочных полос от снега и приведению базы в рабочее состояние.


Во время их первого тренировочного полета на ЯК-18У, старом, но отличном тренажере, простом в управлении, Надежда Алексеевна сказала ему: «Слегка положи руку на ручку управления и дроссельную заслонку, а ноги на рули. Не оказывайте никакого давления. Просто следуйте за моими движениями.» Она неторопливо поднялась примерно на 5000 футов. Внезапно она бросила самолет в яростные маневры — пикирование, внутренняя петля, внешняя петля, бочки, сваливание, затем штопор. Вся земля неслась Виктору в лицо, чтобы разбить его. Он не знал, что происходит, только то, что конец был неизбежен. Убедившись, что она достаточно напугала его, Надежда Алексеевна ловко снизила скорость, сделала круг и приземлилась.


Виктор неловко стоял, все еще привыкая к земле. «Ты все еще хочешь летать?» - спросила она.


«Да».


«Ты думаешь, я могу научить тебя?»


«Я знаю, что ты можешь».


«Хорошо, с этого момента давайте работать вместе, как взрослые люди.»


Во время их четвертого полета она дала указание: «Сделайте поворот на девяносто градусов влево.» Он накренился и, немного запоздав, изменил курс примерно на 100 градусов, но в остальном выполнял его безупречно. «Хорошо, девяносто градусов вправо». На этот раз он внимательно следил за компасом и выправил курс ровно на девяносто градусов от предыдущего курса. «Я собираюсь ввести нас в штопор и позволить вам попытаться спасти нас.» Она подняла самолет вверх и уменьшила мощность, пока он не заглох, затем перешла в головокружительный штопор. «Теперь все зависит от тебя!»


Виктор легко толкнул ручку управления вперед, наступил на руль, остановил вращение и вышел из пикирования.


«Очень хорошо! Попробуйте сделать петлю».


Виктор спикировал, затем поднял самолет вверх, перевернул и ввел в петлю. На пике виража, когда они были перевернуты, он развернул самолет в полупролет и выровнял его, выполнив разворот Иммельмана, гораздо более сложный маневр, чем от него можно было ожидать.


«Дерзко! Но хорошо!»


Без инструкций он сделал полную петлю, затем серию быстрых бросков.


«Хорошо! Хорошо! Посмотрим, сможете ли вы приземлиться».


Распаковывая их парашюты, Надежда, которая до сих пор официально обращалась к Виктору "Виктор Иванович«, сказала: "Виктор, ты можешь это сделать. У тебя есть талант. Ты можешь стать отличным летчиком».


Все остальные тоже это видели. Виктор мог летать так же естественно, как рыба плавает. И для него небо стало тем же, чем вода для рыбы. Перед своим первым самостоятельным полетом он был самоуверенным, а после еще более самоуверенным. Когда он приземлился после последнего летного испытания, подполковник, который летел на заднем сиденье, пожал ему руку. «Выдающийся молодой человек. Я надеюсь, мы увидим вас в Военно-воздушных силах.»


Инструкторы и курсанты собрались в столовой в пятницу вечером, последним вечером перед возвращением в Омск, на большую вечеринку. Еще до того, как водка начала разрушать запреты, Надежда отказалась от роли начальника и призналась, что его поведение принесло ей благодарность. «Ты заставил меня гордиться тобой, Виктор».


Утром меланхолия сменилась эйфорией, когда Виктор задумался о своем ближайшем будущем. В этом году было слишком поздно подавать заявление на курсантскую подготовку в ВВС. Он мог бы продолжать ночные занятия ДОСААФ, но теперь теория полета казалась бледной заменой реальности полета. Следующие месяцы ему пришлось бы существовать в темной пустоте гаража без приключений и смысла. Какое жалкое решение. Что ж, нытьем тебе не поможешь. Так оно и есть. Сделайте что-нибудь с этим.


Вернувшись в августе в Омск, Виктор услышал, что, поскольку военным требуется гораздо больше врачей, на осенних занятиях в местной медицинской школе будет необычно много вакансий. Из прихоти проверить свои способности он сдал вступительные экзамены. Ближе к концу месяца медицинская школа уведомила его, что он занимает первое место среди всех претендентов, и посоветовала ему подать заявление о зачислении. Почему бы и нет? Если бы вы могли быть не только летчиком, но и врачом, подумайте обо всех приключениях, которые вас могли бы ожидать! Один из космонавтов - врач. Если он смог это сделать, почему ты не можешь?


Всего через три дня после начала занятий в медицинской школе они внезапно были приостановлены, чтобы студенты могли принять участие в уборке урожая. Легионы молодых людей с заводов, из университетов, из армии вывозились на грузовиках в сельскую местность. Производство товаров, образование врачей, подготовка стражей нации должны подождать. Вся доступная рабочая сила должна была быть мобилизована для неистовой, отчаянной битвы за урожай.


Почему мы так неподготовлены? Сбор урожая - это не то, что случается только раз в двадцать или тридцать лет. Известно, что урожай нужно собирать каждую осень. Почему мы должны заниматься бизнесом колхозников?


Виктора и нескольких его одноклассников отправили в колхоз под Омском, за сотни миль от коллектива, где он жил ребенком в 1954 году. Годы принесли некоторые улучшения. Управляющий колхозом разъезжал на маленькой машине, а не в запряженной лошадьми повозке. У некоторых колхозников были транзисторные радиоприемники, и раз в неделю им показывали фильм на переносных экранах. Но Виктор не смог выявить никаких других существенных изменений.


Хижины, грязные улицы, вонь были те же самые. Потрепанная рабочая сила состояла в основном из стариков, женщин, детей, слабоумных или мужчин, слишком тупых, чтобы устроиться на более престижную и менее обременительную работу на тракторной станции или молокозаводе. Подвергавшаяся насилию и заброшенная техника все еще ломалась и ржавела. И никому не было дела ни до чего, кроме его небольшого частного участка земли, который ему разрешалось обрабатывать.


Все то же самое. Все по-прежнему в беспорядке. Почему, мы вообще не добились никакого прогресса. Что-то здесь не так.


Поскольку Виктору сказали, что им будут платить ту же зарплату, что и колхозникам, он ожидал, что, поскольку он не потратил ничего из своей зарплаты, его ожидает приличная сумма. Однако, за вычетом расходов на еду и проживание в хижине вдовы, его жалованье за пятьдесят восемь дней работы подряд, от рассвета до заката, составило тридцать девять рублей сорок копеек. Эксплуатация! Да ведь колхозников эксплуатируют так же жестоко, как и капиталистических рабочих!


Почувствовав облегчение как заключенный, освобожденный из трудового лагеря, Виктор с энтузиазмом погрузился в подготовительные курсы. Все академические предметы, особенно анатомия и биология, завораживали его и бросали вызов. Как и учителя во всем мире, профессора стимулировались сильнейшими умами, и они, в свою очередь, стимулировали их, уделяя ему дополнительное внимание.


Однако были проблемы. Политические курсы той или иной формы отнимали у него примерно треть учебного времени. Он слышал все это раньше, фактически, с первого класса. Хорошо! Капитализм ужасен; коммунизм прекрасен. Давайте попробуем сделать его лучше, учась. Давайте научимся быть врачами. Не тратьте наше время на всю эту чушь.


К январю 1967 года сбережения, которые он накопил за счет неизрасходованной зарплаты, выплачиваемой ему гаражом во время обучения в ДОСААФ, были почти исчерпаны, и он, очевидно, не мог прожить на ежемесячную стипендию в тридцать рублей, выдаваемую студентам-медикам. Поскольку в общежитии не было места, двоюродный брат его отца великодушно поселил его в своей маленькой квартире. Но его присутствие стало таким заметным бременем для переполненной семьи, что ему было стыдно обременять их намного дольше.


Чтобы позволить себе семейное уединение, Виктор обычно катался в парке по воскресеньям днем. На пруду было многолюдно, шел легкий снег, и он не узнал закутанную фигуру, махавшую ему, пока они не оказались почти рядом. «Надежда!»


«Курсант Беленко! Выпьете со мной чашечку чая?»


Они отправились в государственную чайхану недалеко от парка. Без халатов, с порозовевшими от холода щеками, Надежда выглядела сияющей. Она была на Кавказе, получила квалификацию пилота чешского учебно-реактивного самолета L-29. «Ты не летал, пока не управлял реактивным самолетом. Все изменилось и стало лучше: звук, ощущения, то, что ты можешь делать. Почему бы тебе не вернуться в класс и не узнать о самолетах? Если ты это сделаешь, я буду одним из твоих учителей ».


Виктор утром бросил медицинскую школу, записался на занятия ДОСААФ и начал искать работу, любую работу, которая давала комнату в общежитии. Общежития завода № 13 располагались рядом с его обширными производственными помещениями, и там так не хватало людей, что его наняли на месте и немедленно отправили вместе с четырьмя другими мужчинами и двумя женщинами для ознакомления. Молодой офицер КГБ торжественно произнес речь о важном значении и чести обязанностей, которые они начинали выполнять. Завод 13 был важным оборонным объектом, и все, что происходило внутри, было строго засекречено. «Если кто-нибудь спросит, что ты готовишь, ты должен сказать кухонную посуду, игрушки и разные другие бытовые принадлежности».


Это смешно. Неужели каждый чиновник во всем Советском Союзе не только лжец, но и глупый лжец?


Все в Омске, кому было интересно знать, знали, что выходит с завода № 13, одного из крупнейших заводов в городе — танки и только танки. Как они могли не знать? Там работало более 30 000 человек. Когда грузовые составы не смогли подойти вовремя и выход был остановлен, вы могли видеть танки, гладкие, с низкой посадкой, с толстой броней из высокопрочной стали и 122-миллиметровой пушкой, торчащей, как смертоносное рыло, припаркованные повсюду. И даже после того, как их погрузили на платформы и накрыли брезентом, по их силуэтам можно было безошибочно определить, что это танки.


Войдя в здание, где изготавливались колеса и протекторы, Виктор рефлекторно зажал уши руками. Лязг, грохот, резкий, дребезжащий шум обрушился на него со всех сторон, сверху и снизу. Это произошло с конвейера, с токарных станков и, прежде всего, с могучего парового пресса, выкованного Круппом в 1930-х годах, конфискованного в Германии и перевезенного в Сибирь. Он чувствовал себя так, словно был заперт в огромной стальной бочке, по которой снаружи колотили кувалдами безумные гиганты. Вскоре он начал потеть , потому что жар от механизмов, работающих на паре, был почти таким же подавляющим, как и шум.


В его подразделении работало около 1000 человек в три смены, и само количество персонала вкупе с непрекращающимся шумом исключали ту непринужденную близость, которую он познал в гараже аэропорта. Было, однако, несколько явных сходств.


Основной темой разговоров среди мужчин было, когда, где и как пить. После несчастных случаев и невыполненных квот алкоголь в помещениях был запрещен, но рабочие регулярно проносили контрабандой бутылки, чтобы утром «принять лекарство» после ночи обильного употребления. В связи с запретом на алкоголь сразу за воротами завода была открыта «заводская кухня», якобы для продажи закусок для удобства сотрудников. На самом деле это был полноценный, оглушительно ревущий салун, где, начиная с полудня, рабочие выпивали столько водки, сколько могли себе позволить. Если во второй половине дня на заводе продолжалось пьянство, обычай и благоразумие требовали отложить изрядную порцию для начальства, которое, став соучастниками преступления, удалилось в свои кабинеты вздремнуть. В день выплаты жалованья было предпринято мало работы, поскольку нарастало возбуждение от неминуемой перспективы беспробудного пьянства, и рабочие преждевременно покидали свои посты, чтобы выстроиться в очередь за своими деньгами. Ссоры, сопровождаемые проклятиями, криками или слезами, вспыхивали, когда жены пытались перехватить мужей и немного денег, прежде чем началась попойка.


Его собственный бюджет позволил Виктору оценить отчаяние женщин. Как и практически все другие рабочие танкового завода, он зарабатывал 135 рублей в месяц, что примерно на 15 процентов превышало стандартную заработную плату в промышленности, существовавшую тогда в Советском Союзе. * Около 15 рублей было удержано в качестве налогов, сборов и арендной платы за комнату; его минимальный месячный проезд на автобусе составлял 10 рублей; питаясь в самых дешевых заводских столовых и часто готовя бутерброды в своей комнате, он мог снизить стоимость питания до 90 рублей. Итак, у него осталось около 20 рублей на одежду, личные нужды и отдых. Он мог справиться, но он не понимал, как справлялся мужчина с женой и детьми, особенно если он пил водку каждый день.


Виктор пришел к выводу, что даже если бы запрет на алкоголь эффективно соблюдался, это не привело бы к существенному увеличению производства или эффективности. Ибо взгляды, привычки и характер работы мужчин были, как они говорили, «отлиты из железа".» Большинство из них были довольно компетентны в своем ремесле. Утром они работали хорошо и прилежно и, если техника не ломалась, обычно выполняли свою норму к полудню. Но как только норма была соблюдена, они следили за тем, чтобы она не превышалась. Они останавливали печь, чтобы извлечь 200-килограммовую форму, «которая застряла», или меняли сальник в цилиндре пресса, потому что «давление пара слишком низкое», или намеренно делали что-то неисправное, чтобы его пришлось переделывать.


Кузнец из секции Виктора был настоящим гением в своей работе и обычно выполнял возложенные на него обязанности примерно за час, а затем бездельничал остаток дня, куря, прогуливаясь и болтая с друзьями. Скорее из любопытства, чем из порицания, Виктор откровенно спросил, почему он не сделал из себя героя, превысив свою норму, к чему Партия постоянно призывала всех. «Ты ничего не знаешь о жизни, молодой человек», - ответил он. «Если бы я захотел, я мог бы выполнять в десять раз больше работы. Но что бы это мне дало? Всего лишь в десять раз большую норму. И я должен думать о своих товарищах. Если я превышу свою норму, они, как ожидается, превысят свою ».


В отделе образования отдела культуры танкового завода на полную ставку работали десять или одиннадцать художников, которые рисовали плакаты, призванные исправить такое отношение и вдохновить рабочих. На некоторых плакатах, которые видел Виктор, были надписи «Будь новым коммунистом», "Маршируем к истинному коммунизму», "Строим новую базу для коммунизма», «Я перевыполню свою норму на 100 процентов», «Будь героем партии», «Партия и народ едины.» Плакаты и еженедельные политические лекции представителей партии действительно служили материалом для бесед, и любимой темой, которую они поднимали, была утопическая жизнь, которую принесет истинный коммунизм .


Двадцать второй съезд партии в 1961 году провозгласил, что Советский Союз в значительной степени осуществит настоящий коммунизм к 1980 году. Истинный коммунизм, по определению, наводнил бы землю таким изобилием товаров и услуг, продуктов питания и жилья, транспорта и лекарств, возможностей для отдыха, культуры и образования, что каждый гражданин мог бы пользоваться таким количеством общего богатства, каким он или она пожелает. И все были бы свободны! Рожденный в среде, которая полностью и непрерывно удовлетворяла все материальные потребности, появилась бы новая порода людей — Новый коммунистический человек — бескорыстный, сострадательный, просвещенный, сильный, храбрый, прилежный, братский, альтруистичный. Его не коснулось бы ни одно из несовершенств, от которых страдал человек на протяжении веков прошлого. Ни у кого не было бы причин поступать иначе.


Но на пропитанных маслом полах завода рабочие сборочной линии отнеслись к сеансам идеологической обработки с более чем большим скептицизмом:


«Поскольку каждый может получить столько всего, сколько захочет, и все будет бесплатно, мы можем оставаться пьяными все время».


«Нет, я собираюсь оставаться трезвым по понедельникам, потому что каждый понедельник я буду летать на другой курорт».


«Я останусь трезвым по воскресеньям; во всяком случае, наполовину трезвым. По воскресеньям я буду водить свою машину, а моя жена на своей машине поедет в ресторан за бесплатной икрой».


«И нам не придется работать. Танки будут производить сами».


«Эй, этот Новый коммунист, ему когда-нибудь нужно в туалет?»


Непочтительное высмеивание обещанного будущего обычно сопровождалось непристойными жалобами на реальное настоящее. Чьей-то матери все еще не платили пенсию, на которую она, бесспорно, имела право. Фасад жилого дома обвалился, и ветер задувал через открытые трещины. Кому-то сообщили, что ему придется ждать еще год квартиры, которая должна была принадлежать ему два года назад и которую он уже ждал пять лет. Какой-то сукин сын снова засорил мусоропровод , и все здание начало вонять, как выгребная яма. Половина мяса, за которым чья-то жена простояла в очереди три часа, оказалась испорченной, когда ее развернули.


Лозунги, увещевания, теории и обещания Партии были так же неуместны для их жизней, для ежедневной, опасной борьбы просто за существование, как лай какого-нибудь одинокого волка в далеких степях. В той степени, в какой они приняли это к сведению, это было для того, чтобы посмеяться, высмеять очевидную нелепость и лицемерие. И все же на танковом заводе, как в колхозе и в гараже, каждый, казалось, принимал обстоятельства, против которых он выступал, как хроническое и естественное состояние жизни. Он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь предполагал, что вина может заключаться в самом коммунизме, или намекал на то, что систему следует изменить. И Виктору такая мысль не приходила в голову.


В то время он никогда не слышал об Александре Солженицыне, Андрее Сахарове или каких-либо других диссидентах. Он никогда не читал самиздатовских публикаций или каких-либо других запрещенных произведений и никогда не слышал передач иностранного радио. Он не знал, что кто-либо во всем Советском Союзе выступал против самой системы, за исключением, конечно, предателей, которых опорочили Темные силы.


Несмотря на все нескрываемые дефекты, допущенные ошибки прошлого, бросающуюся в глаза неэффективность, имелись эмпирические доказательства того, что система, в некотором роде, действительно работала. Урожай, в конце концов, был собран. Рабочие через несколько лет действительно получили квартиры. Перед праздниками в магазинах можно было купить мясо и даже туалетную бумагу. Были изготовлены танки, и, как он сам писал, это были лучшие танки в мире, и в Советском Союзе их были тысячи. Кроме того, на Западе дела обстояли хуже, где капитализм неумолимо распадался в соответствии с законами истории.


Однако в его голове оставались разъедающие мысли, которые он не мог искоренить, противоречия, которые умножали сомнения, подрывая веру. Вы не можете быть уверены ни в чем, что говорит Партия. Это было неправильно в отношении Сталина; это было неправильно в отношении Хрущева. То немногое, что я вижу, похоже на то, что там написано. Мы не равны. Каждый из нас индивидуален, и ничто никогда не сделает всех одинаковыми. Идеального человека никогда не будет. Да ведь это смешно. Рабочие это знают; это знают все. И эта новая база для истинного коммунизма; с той скоростью, с которой мы движемся, мы не построим ее в течение ста, двухсот лет. Что-то здесь не так. Я просто не знаю, что.


Хотя Виктор и не пытался быть «белой вороной среди черных ворон» на заводе, он привлек внимание руководства. Заметив его способности к механике и то, как быстро он учился, начальник сделал его кем-то вроде подсобного работника, который замещал отсутствующих, и он стал мастером на самых разных работах. Исключительно потому, что он предпочитал что-то делать, что угодно, а не бездельничать, он всегда был готов работать. Иногда по субботам, когда не было занятий ДОСААФ, он вносил свой вклад в покупку водки и выпивал рюмку-другую со своими коллегами. В остальном он не пил на работе и никогда не появлялся недееспособным с похмелья.


Однажды апрельским утром его начальник сказал ему явиться в офис директора завода. Также присутствовали представитель партии, который входил в руководство, и заместитель директора по персоналу, который, вероятно, был офицером КГБ. Менеджер, серьезный человек, заявил, что заводу требуются инженеры, сочетающие таланты и личные качества, примером которых он был. Поэтому завод был готов отправить его в университет изучать промышленное проектирование в течение пяти лет. Это позволило бы выплатить ему три четверти его нынешней зарплаты, плюс пособие на питание, проживание и проезд. Поскольку завод был жизненно важным оборонным объектом и в свете его подготовки в ДОСААФ, он будет освобожден от военной службы. Взамен ему пришлось бы посвятить себя работе на заводе по крайней мере два года после окончания учебы. Менеджер сказал, что он понял, что предложение было неожиданным, и что он хотел, чтобы он тщательно обдумал свой ответ. Ему нужен ответ к июню.


Честь и возможности были огромными, и почти для любого молодого человека его статуса предложение было бы неотразимым, как и предполагалось. Из вежливости Виктор поблагодарил менеджера и пообещал подумать в ближайшие недели. Про себя он мгновенно ответил "нет". Это болото, и оно заманит вас в ловушку, и вы никогда не выберетесь. Я бы жил немного лучше, чем рабочие, но с какой целью я бы жил? Здесь нет смысла, нет надежды, не на что надеяться.


За пределами завода Виктору действительно было чего ждать с нетерпением — возможности осенью поступить в Военно-воздушные силы и, примерно каждую неделю, проводить несколько часов с Надеждой. По ее поведению в классе никто бы не догадался, что они знакомы лично. Но по воскресеньям, когда они катались на коньках, ходили на хоккейный матч или в театр, куда она однажды пригласила его, или просто гуляли в парке и пили чай, ни один из них не скрывал своей симпатии к другому.


Ближе к концу месяца она отозвала его в сторону перед началом занятий. «Сегодня вечером будь внимателен. Возможно, это твой шанс.»


Был специальный докладчик, полковник, который приехал, чтобы запросить заявки на участие в программе летной подготовки советского командования ПВО, проводимой в Армавире на Кавказе. Полковник был откровенен и деловит в своем брифинге. Хрущев верил, что только ракеты могут защитить от самолетов, и, следовательно, он уволил тысячи пилотов-истребителей, которые теперь были рассеяны в гражданской жизни, их навыки заржавели из-за неиспользования. Характеристики и тактика американской авиации во Вьетнаме все больше доказывали, что Хрущев ошибался. Какими бы ценными ни были ракеты, самолеты также были необходимы для боевых самолетов. Метрополии требовалось новое поколение пилотов-истребителей для восстановления своих сил перехватчиков. Были бы отобраны только лучшие; их обучение было бы долгим и трудным. Но для тех, кто преуспел, были бы велики возможности карьерного роста, материальное вознаграждение и честь присоединиться к элите советских вооруженных сил. Отобранные кандидаты должны были прибыть в Армавир в июне для сдачи экзаменов, которые определят, допущены ли они к программе.


На следующий вечер полковник, ответственный за ДОСААФ, помог Виктору подготовить заявление и направил его с горячей поддержкой. Две недели спустя полковник сообщил ему, что он принят к экзаменам.


Виктор взял с собой три бутылки водки, чтобы попрощаться с людьми, с которыми он работал на заводе 13. Они поздравили его и подняли тост; он был уверен, искренне. После того, как кончились две бутылки, послали за еще одной водкой, и когда он ушел, празднование становилось все более шумным.


Через несколько часов их счастье испарится, и они снова заблудятся в болоте. Их жизни закончились. Что-то не так; я не знаю, что.


ГЛАВА III: Первый побег


Невыносимая, неослабевающая вонь пропитала непроветриваемый вагон, исходящая из его грязного туалета, от рвоты пьяных, от тел и одежды, которые слишком долго немывали. Окна, грязные и засиженные мухами, невозможно было открыть. А деревянные скамейки без обивки в вагоне с их высокими прямыми спинками делали любую позу невыносимой. И все же само убожество поезда поддерживало его, напоминая, что он уезжает от убожества.


На пятое утро он очнулся от полудремы и увидел, что ночью поезд въехал в плодородные равнины, окружающие Армавир. Под желтым солнцем они двигались через поля зеленой пшеницы, затем мимо цветущих садов и виноградников. Выскочив из поезда, словно из клетки, он пришел в восторг от сравнительной чистоты, тепла и веселья Армавира. Это был старый город с мощеными улицами, деревьями, цветами и множеством ярких дореволюционных зданий, которые пережили войну и социальные перемены. Среди 200 000 жителей было значительное количество неукротимых армян и грузин и ненормальное количество хорошеньких девушек, многие из которых посещали школу медсестер или педагогический колледж.


Климат был мягкий, и, желая размяться, Беленко побежал трусцой в лагерь для абитуриентов в восьми милях от города. Дух высоких ожиданий и товарищества пронизывал толпы молодых людей, к которым он присоединился там. Они путешествовали со всех уголков Советского Союза, более 4000 из них, привлеченные и объединенные надеждой, что их выберут для полета. Никто не сказал им, что малейший физиологический недостаток, независимо от того, насколько он не имеет отношения к здоровью или полетам, дисквалифицирует их. Никто не сказал им, что выжившие после физического осмотра будут чтобы получить шанс, нужно почти идеально сдать письменные тесты. Никто не сказал им, что из тысяч будут отобраны только 360. Следовательно, они говорили о неминуемой славе и наградах в небе, никогда не признавая, что они могут оказаться среди отвергнутых, приговоренных к двум годам сурового рабства в качестве простых солдат. Мало кто жаловался на тяжелую работу, возложенную на них в ожидании своей очереди на проверку — разгрузку кирпичей, рытье канав, укладку бетонных плит для взлетно-посадочных полос, прополку полей. Это была небольшая цена.


Врачи осматривали, прощупывали, нажимали, делали рентген, сдавали анализы, допрашивали и слушали Беленко в течение пяти дней; затем в его медицинской карте поставили штамп «Годен к летной подготовке без ограничений".» Для него письменные экзамены, оценивающие базовые знания в области естественных наук и теории партии, были легкими, и он хорошо справился. Когда в последнюю неделю июня имена первых 180 успешных кандидатов были размещены в алфавитном порядке, он был там.


В то утро, когда Беленко был официально приведен к присяге в советских вооруженных силах, приземистый сержант с неровными шрамами на правой стороне лица почти от уха до подбородка выстроил его и девятнадцать других курсантов в отряд. Расхаживая по шеренге, он приближал свое лицо к лицу каждого второго или третьего курсанта, сердито смотрел и принюхивался, как собака. Беленко думал, что он либо слегка сумасшедший, либо пытается быть смешным. Внезапно сержант отступил назад и начал оскорблять их, непристойно и яростно. «Итак, вы, жалкие цыплята, вы в Советской армии, и я собираюсь рассказать вам кое-что о нашей армии. Говорят, что жизнь в Советской Армии похожа на жизнь в курятнике. Ты знаешь, что тебя облапошат; ты просто не знаешь, когда, как и кем. Что ж, я '11 скажу вам, когда — всякий раз, когда вы будете делать что-то отличное от того, что я говорю. Вы подчиняетесь мне безоговорочно, днем и ночью, или я оторву вам голову так же, как и задницу. У нас есть другая поговорка. Курица начала думать и оказалась в супе, дерьмовом супе. С этого момента я думаю за тебя. Ты будешь думать, ты будешь вести себя, ты будешь выглядеть именно так, как я говорю. Посмотри на себя жалкого; ты выглядишь точно так же, как подонок, которым ты и являешься. В следующий раз, когда я увижу вас, я хочу, чтобы вы выглядели как советские солдаты. Я хочу, чтобы ваши ботинки были такими же блестящими, как яйца кошки ....» Унижение и запугивание все более леденящим языком продолжались до тех пор, пока Беленко не пришел к выводу, что этот человек говорит серьезно, что все это было по-настоящему.


Что ж, миллионы других были в такой же ситуации. Наверняка будет лучше, когда мы начнем летать.


Однако они долго не могли сбежать. После завершения базовой военной подготовки, стандартного курса для молодых воинов, которым обучаются все новобранцы, курсантов перевели на авиабазу на другой стороне Армавира. Там у них начались пятнадцатимесячные академические занятия: наука коммунизма, история партии, марксистско-ленинская философия, математика, физика, электроника, тактика, навигация, топография, военные уставы и аэродинамика. Занятия начинались в 7:30 утра, после завтрака и осмотра, и продолжались до 7:30 вечера шесть дней в неделю. В воскресенье утром они вымыли, подметили или вытерли пыль во всех закоулках казармы; затем офицер-политрук прочитал им двухчасовую лекцию о текущих мировых событиях.


Телевизионная группа, готовившая специальную программу о летной подготовке в Армавире, снимала курсантов во время сдачи ими государственных экзаменов в сентябре. Пару дней спустя Беленко был вызван в офис коменданта и проинформирован о том, что из-за его привлекательной внешности и того, что он занял первое место на экзаменах, ему было назначено участвовать в программе. Комментатор взял у него интервью перед камерами, и он стал чем-то вроде знаменитости после того, как программу показали по армавирскому телевидению.


Курсанты получили свой первый отпуск в сентябре и ваучеры, позволяющие им летать через Аэрофлот в любую точку Советского Союза за несколько рублей. Разные друзья приглашали Беленко погостить у их семей в Москве, Ленинграде и Кирове. Но чувство долга или тоска по ощущению семьи, которого у него никогда не было, или смутная надежда, что все может быть по-другому, побудили его посетить Рубцовск. Он появился в новой синей форме с золотыми, черными и синими погонами курсанта, эмблемами, обозначающими, что он был, как он выглядел, особым солдатом, выбранным и предназначенным своей страной, чтобы быть многое другое. Гордость, которую, как ему показалось, он увидел на лице своего отца, на мгновение заставила его гордиться, и его мачеха заискивала перед ним. Они были впечатлены и, желая произвести впечатление на своих знакомых, устроили вечеринку якобы в его честь. Был приглашен друг его отца по военным временам, директор завода грузовых автомобилей, партийный подчиненный, приписанный к заводу, и еще пара человек с завода. Беленко понял, что все они были людьми, которые могли бы помочь семье в будущем, что вечеринка действительно была не для него. Он не винил их. Он чувствовал только смущение из-за непреодолимой эмоциональной дистанции, которая возникала между ним и его отцом и мачехой всякий раз, когда они оставались наедине. Им нечего было сказать друг другу. Они не знали друг друга; у них никогда не было и никогда не будет. Вежливо солгав о своем расписании, он съехал на третий день и разыскал друзей из средней школы.


Один из его школьных товарищей погиб в автомобильной катастрофе, а другой был заключен в тюрьму за торговлю на черном рынке. Двое сбежали в Москву, один учился в медицинской школе, а другой изучал инженерное дело. Большинство работало на заводах, в основном на заводе грузовых автомобилей. Одобрение, которое вызвали его форма и статус, скорее опечалило, чем воодушевило его, поскольку он противопоставил богатство своего будущего запустению их.


В Омске Беленко разыскал своего лучшего друга по ДОСААФ Юрия Николаевича Суханова, который вырос почти так же, как и он, в значительной степени покинутый разведенными родителями. Он помнил его как высокого, широкоплечего боксера, достаточно хорошего, чтобы пробоваться в сборную Олимпийских игр 1968 года, свободолюбивого дебошира и одного из самых многообещающих студентов-летчиков.


Теперь его вид привел Беленко в ужас. Он поправился на двадцать пять фунтов, выглядел на пятнадцать лет старше и, казалось, утратил всю свою характерную жизнерадостность. Тем не менее, он настоял, чтобы Беленко выпил бутылку водки в его комнате, и уговоры были настолько искренними, что Беленко пришлось согласиться.


Травма, полученная Сухановым во время занятий боксом, навсегда ухудшила его зрение, лишив его возможности проходить медосмотр в ВВС и больше не участвовать в боях. Он женился на замечательной девушке, секретарше на заводе электроники, где он работал, и пытался изучать электронную инженерию в вечерней школе. Но с рождением их ребенка совокупное давление работы, учебы и семьи захлестнуло его, и он бросил школу. Они мало на что могли найти время, кроме того, что требовалось для ежедневного существования. Иногда на одни только покупки продуктов, которые они могли совершать только до или после работы, уходило два-три часа, потому что им приходилось выстраиваться в очереди в разных магазинах за хлебом, овощами, основными продуктами питания и мясом.


Жена Суханова, Ирина, сидела на кровати и кормила ребенка грудью, когда они вошли. Беленко оценил, что комната была около девяти ярдов в длину и трех в ширину. Кровать, детская кроватка, маленький письменный стол, один стул, а также шкаф и холодильник занимали большую часть пространства. В конце коридора была небольшая общая кухня; туалет находился в пристройке. Ирина приветствовала Беленко настолько любезно, насколько позволяли обстоятельства, уложив ребенка в кроватку и разложив хлеб и рыбные консервы на столе, который также служил обеденным столом. Полусознательно Беленко, рассказывая о жизни в летной школе, пытался подчеркнуть негативное — мелкую тиранию, трудности, ограничения и кажущуюся глупость военной жизни. Суханов наконец остановил его. «Спасибо тебе, Виктор. Но я бы все отдал, чтобы быть на твоем месте».


Хриплые крики приветствовали Беленко на заводе 13, и вокруг него образовалась толпа рабочих. «Пошлите за соком!» Но Беленко произвел водку, сделав себя еще большим героем. Он расспрашивал их, выискивая свидетельства перемен, какого-то улучшения. Их не было. Все было то же самое, за исключением того, что в его глазах болото теперь было более страшным, чем когда-либо. На этот раз он пил с ними без ограничений и по той же причине, но никакое количество алкоголя не могло затуманить или изменить то, что он видел.


В Армавире была тревога, когда Беленко вернулся из отпуска. Эпидемия холеры распространилась от берегов Черного моря по всему региону, и весь военный персонал был помещен на карантин на неопределенный срок на своих базах. Военный врач проинформировал курсантов о природе и опасностях холеры, отметив, что одним из хороших противоядий была «водка с чесноком.»Беленко был поражен, поскольку из собственного чтения он уже знал о холере.


Холера! Если у нас есть лучшее лекарство в мире, почему у нас должна быть холера? Холера - это болезнь желтых и черных. Это болезнь грязи. Ну, конечно. Дерьмо, мерзость и отбросы повсюду: на пляжах, в уборных и мусорных ямах каждого дома, в каждом многоквартирном доме. Люди не могут ни помыться, ни даже нормально вымыть посуду. Чего вы можете ожидать? Сколько туалетов мы могли бы построить по цене одного космического корабля?


За эпидемией холеры последовала вспышка вирулентного и заразного респираторного заболевания, затем эпидемия болезни копыт и рта. В результате курсанты были заперты на базе в течение всей осени и зимы. Осознание того, что он не может рассчитывать даже на несколько часов свободы, вызвало у Беленко клаустрофобию и, возможно, способствовало его задумчивости. Несмотря на это, он пережил возрождение интеллектуального конфликта и разъедающих сомнений. Политрукам, чтобы сделать свои доводы понятными, пришлось раскрыть некоторые факты, и анализ Беленко этих фактов поверг его во все более углубляющееся духовное расстройство.


Чтобы продемонстрировать присущую американскому обществу несправедливость и тоталитарную природу, офицер-политработник заявил, что Коммунистическая партия подвергалась ужасным преследованиям в Соединенных Штатах. Подождите минутку! Вы имеете в виду, что в Соединенных Штатах есть коммунистическая партия; они позволяют это? Да ведь это было бы все равно, что мы разрешаем капиталистическую партию в Советском Союзе!


Чтобы проиллюстрировать преследование коммунистической партии, политические инструкторы подробно остановились на случае Анджелы Дэвис, чернокожей и признанной коммунистки, однажды уволенной с факультета Калифорнийского университета по причине некомпетентности. Впоследствии она была арестована, но в конечном счете оправдана по обвинению в заговоре с целью убийства калифорнийского судьи, похищенного в разгар судебного процесса. Вы имеете в виду, что американцы разрешают коммунистам преподавать в своих университетах? Почему Темные Силы отпустили ее? Почему они просто не убили ее?


Чтобы доказать, что американские массы в основном симпатизировали коммунизму и выступали против империалистической политики Темных сил, которые путались у них под ногами, политические офицеры показали фильмы о некоторых крупных антивоенных демонстрациях.


Вы имеете в виду, что в Америке вы можете просто выйти и провести демонстрацию, устроить ад и крушить все, если вам что-то не нравится! Почему, что произошло бы здесь, если бы люди устроили беспорядки в знак протеста против отправки наших солдат в Чехословакию? Ну, мы знаем, что могло бы произойти.


Чтобы драматизировать бедность, голод и безработицу современной Америки, политические офицеры показали фильмы, снятые в 1930-е годы о очередях за хлебом в период депрессии, современные советские телевизионные фильмы о нью-йоркских трущобах и рабочих, поедающих сэндвичи или хот-доги и пьющих кока-колу на обед. Повествование, объясняющее, что сэндвич или хот-дог - это все, что американец мог позволить себе на «ужин», поразило Беленко, потому что в Советском Союзе полдник является основным приемом пищи в течение дня.


Если они голодают, не могут найти работу и предпочитают коммунизм, почему бы им не приехать сюда? Нам нужны рабочие, миллионы из них, особенно в Сибири, и мы могли бы гарантировать им весь необходимый хлеб и молоко. Но подождите минутку. Кому принадлежат все эти машины, которые я вижу?


В духе логического расследования Беленко спросил о машинах, которые повсюду видны в фильмах. Инструктор похвалил его за предусмотрительность вопроса и с удовольствием ответил на него. Верно, Темные силы позволили многим рабочим также иметь машины и дома; мало того, они также построили автомагистрали по всей стране. Но они взимали с рабочих плату за проезд по автомагистралям, и они заставили рабочего заложить всю свою жизнь за машину и дом. Если он терял работу или заболевал, он был разорен, уничтожен, обнищал на всю жизнь; он был рабом банкиров и, таким образом, находился под контролем Темных сил.


Это очень умно со стороны Темных сил. Но… если бы мне пришлось выбирать между тем, чтобы иметь машину и дом сейчас и, возможно, быть уничтоженным позже, или ждать, может быть, пятнадцать лет для получения квартиры, что бы я выбрал?


Запад и особенно Соединенные Штаты изображались находящимися в предсмертных муках. Силы социализма, возглавляемые «нашей Метрополией», наступали повсюду — на Ближнем Востоке, в Африке, Латинской Америке и на Кубе (именуемой «наш авианосец»). Американцы больше не были всемогущими. Чтобы увидеть их деградацию, достаточно было только взглянуть на их внутреннюю борьбу и нерешительную вялость, которую они проявили во Вьетнаме.


Тем не менее, не проходило недели без предупреждений об ужасной угрозе, исходящей от окружающих Темных сил Запада, а затем — заговоров «с целью похищения нашей Родной Страны.» Эта вездесущая угроза оправдывала любые жертвы материальными и людскими ресурсами, необходимыми для превращения советских вооруженных сил в самые могущественные в мире.


Если они такие слабые, почему они представляют такую угрозу? В чем правда?


На тактике курсанты изучали в основном методы американцев, главного врага, противостоять которому их в первую очередь готовили. Профессор, который летал на МиГах в Корее и служил советником у Северного Вьетнама, был откровенен в своей характеристике американских пилотов. Они были профессионально умелыми и лично храбрыми. Даже попав в засаду, устроенную большим количеством МиГов, нападающих на них из убежищ в Китае, они оставались и сражались, а не убегали. Они продолжали двигаться к своим целям, независимо от того, сколько ракет, какой дрянью по ним обстреливали зенитки. Американцы были быстрыми и гибкими в адаптации к новым ситуациям или оружию, и они были изобретательны в изобретении собственных сюрпризов. Вы никогда не могли быть уверены в том, чего от них ожидать, за исключением того, что они всегда любили сражаться.


Студенты задали ряд вопросов, поскольку их поощряли к этому, и один хотел знать, почему американцы были такими хорошими.


Профессор объяснил, что за эти годы они усовершенствовали чрезвычайно эффективную программу обучения. Они разработали психологические тесты, которые позволили им выявить кандидатов с наивысшими способностями к полетам и ведению боя. Их новобранцы уже окончили университеты и, таким образом, приступили к обучению с «прочной теоретической базой". И практически все их инструкторы имели большой реальный боевой опыт, потому что американцы всегда воевали где-то в мире.


Да, но как такое прогнившее и декадентское общество может производить таких храбрых пилотов?


Ответ дал офицер-политрук. «О, они делают это за деньги. Им необычайно хорошо платят. Они сделают все за деньги».


Интересно, сколько им платят, чтобы они были готовы умереть.


Его анализ дела о резне в Май Лай во Вьетнаме, вероятно, больше всего обеспокоил Беленко. Офицеры-политработники объявили убийство более сотни вьетнамских мужчин, женщин и детей в деревне Май Лай окончательным примером американской бесчеловечности и вырождения. Чтобы продемонстрировать, что массовое убийство действительно имело место, они дословно процитировали многочисленные сообщения американской прессы, сообщающие о зверстве в жутких подробностях. В этом не могло быть никаких сомнений. Сами американцы публично обвинили одного из тогдашних собственных офицеров в убийстве 109 невинных гражданских лиц. *


Но почему Темные силы сажают его в тюрьму? Если это чистые и истинные Темные силы, он сделал именно то, что они хотели. Они должны наградить его медалью. И почему Темные Силы позволяют своим газетам рассказывать обо всем этом? В каждом обществе есть свои животные. Я сам видел некоторых из наших в Рубцовске. Наши газеты не сообщают даже об одном убийстве. Но американцы позорят себя перед всем миром, сообщая об убийстве ста девяти мужчин, женщин и младенцев. Почему?


Однако его беспокойство отступило перед перспективой полета. Беленко и примерно девяносто других курсантов были переведены на авиабазу в восьми милях от Грозного, недалеко от Каспийского моря. Грозный был древним городом с населением почти 400 000 человек, и, несомненно, когда-то он был прекрасен. Архитектура в стиле барокко, богато украшенные здания и канатные дороги, проложенные по узким кирпичным улочкам, все еще делали его несколько привлекательным. Но он стоял в долине, которая улавливала и удерживала дым, загрязняющие вещества и вонь, выделяемые с окружающих нефтеперерабатывающих и химических заводов, а река, протекающая через город, была открытым коллектором промышленных отходов.


На базе офицер КГБ прочитал ознакомительную лекцию. После предостережения против западных шпионов он подробно рассказал о чеченцах, одном из примерно сотен этнических и расовых меньшинств, составляющих советское население. Чеченцы, коренные жители восточного Кавказа, были яростно независимыми мусульманами, расово схожими с иранцами, которые никогда не были удовлетворительно порабощены царями или коммунистами. Опасаясь, что из-за ненависти к русским они будут сотрудничать с немцами, Сталин массово депортировал их в Казахстан. Брошенные в холодные пустыни и бесплодные горы, они терпели лишения и голод и погибли в огромном количестве. Хрущев разрешил выжившим вернуться в их родной район вокруг Грозного. Когда они вернулись, они обнаружили, что их земля, дома, магазины и рабочие места были присвоены русскими. Убежденные в своей правоте, они начали убивать русских без разбора и варварски, обычно ножами. Молодой русский моряк, возвращавшийся домой после пяти лет плавания, был зарезан на железнодорожной станции на глазах у своей охваченной ужасом матери в 1959 году. Вслед за этим жители России сформировали вооруженные топорами группы самосуда, которые преследовали чеченцев, а затем штурмовали правительственные учреждения, требуя вмешательства для защиты их от диких мусульман. Для восстановления гражданского порядка пришлось вызвать войска при поддержке танков и бронемашин. Правительство предупредило чеченцев, что если они будут продолжать резать русских, их всех «отправят далеко на север, где живут белые медведи.» Массовая резня в значительной степени утихла, но не отдельные убийства, и многие чеченские молодые люди по-прежнему придерживались убеждения, что истинной мужественности невозможно достичь без убийства по крайней мере одного русского.


«Больше всего вы должны остерегаться чеченцев», - сказал офицер КГБ. «Чеченцы бессмысленно пользуются ножами, и в состоянии стресса они зарежут вас. Вы знаете, насколько ценны для нашей страны. Ваш патриотический долг - заботиться и обеспечивать собственную безопасность. Никогда не спите на посту. Всегда стойте на страже с длинным ножом ».


Похоже, здесь царит ад! Они просто убьют вас ни за что! Звучит так, будто мы находимся в самой темной части Африки за последнее столетие, как форпост среди дикарей. Но это 1969 год! Советский Союз! И Партия говорит, что мы решили проблему национальности.


Летный инструктор Григорий Петрович Литвинов, высокий, худой и преждевременно облысевший в тридцать один год, выглядел и вел себя как аскет, полностью воздерживаясь от алкоголя, табака и ненормативной лексики. Он излучал вечное спокойствие и, на слух Беленко, никогда не повышал голоса. Когда его представили, он настоял, чтобы они обращались друг к другу по именам, и посоветовал Беленко не бояться задавать вопросы, какими бы наивными они ни были. «Я отвечу на один и тот же вопрос сто раз, я останусь с тобой на всю ночь, если понадобится, пока ты не поймешь».


Не было необходимости в таком особом внимании. После ознакомления с реактивным тренажером L-29 Беленко управлялся с ним легче и увереннее, чем со старым винтокрылым самолетом, на котором он учился. Расточительное, тоскливое ожидание в Омске, подчинение жизни курсанта в смирительной рубашке теперь окупились его уверенностью в том, что он поступил правильно. Один в кабине, он был безмятежно свободен и ничем не связан; он был там, где, как он знал, его место.


Ближе к концу шести месяцев базовой летной подготовки в Грозном Литвинов и Беленко переодевались в раздевалке. Когда Литвинов взял свой летный костюм, чтобы повесить его в шкафчик, из переднего кармана с клапаном на пол выпала толстая книжечка, достаточно маленькая, чтобы ее можно было спрятать в мужской ладони. Беленко взглянул вниз и увидел название книги: Святая Библия. Литвинов ждал встречи с ним глазами, когда он поднял их. Они спросили: Вы сообщите? Беленко ответил: Никогда.


Никто ничего не сказал, и впоследствии инцидент никогда не упоминался. Однако Беленко подумал об этом. Это его дело, что он читает. Если Библия полна мифов и сказок, пусть каждый увидит это сам. Все знают, что многое из того, что Партия заставляет нас читать, полно дерьма; мы можем увидеть и доказать это сами. Почему бы не позволить каждому читать все, что он хочет? Мы знаем, что наша система лучшая. Зачем бояться других идей, когда мы можем показать, что они не так хороши? Если только ... если, конечно, мы не боимся, что наши идеи не самые лучшие.


В расписании предусматривалось, что курсанты будут изучать МиГ-17 в течение двух месяцев в Армавире, готовясь к заключительному этапу обучения. Но два месяца растянулись на четыре, потому что в сельской местности возникла чрезвычайная ситуация — приближался очередной сбор урожая. Каждые выходные, а иногда и еще два или три дня в неделю, офицеры и рядовые набивались в автобусы и грузовики, чтобы присоединиться к битве за урожай. Для Беленко это было приятным развлечением. В основном они собирали фрукты и ели все, что хотели. Поскольку школы и колледжи Армавира были закрыты на время сбора урожая, многие симпатичные девушки работали и флиртовали с ними в садах. Фермеры были гостеприимны и налили им по бокалу сидра и вина. А ночью они вернулись в казармы, к хорошей еде и чистым койкам.


И все же Беленко пришел в отчаяние, увидев акры яблок, десятки тысяч, может быть, сотни тысяч яблок, гниющих, потому что никто не позаботился о том, чтобы их вовремя собрали. Он вспомнил, какими ценными были яблоки в Сибири, как однажды в Рубцовске он заплатил целый рубль, чтобы купить одно яблоко на черном рынке.


Почему ничего не работает? Почему ничего не меняется? До 1980 года осталось всего десять лет. Но мы продвинулись к истинному коммунизму не дальше, чем когда об этом впервые заговорили. У нас никогда не будет настоящего коммунизма. Все так же испорчено, как и всегда. Почему?


В апреле 1970 года Беленко был назначен в учебный полк МиГ-17, расположенный в семидесяти пяти милях к северо-западу от Армавира, недалеко от Тихорецка, 40 000 жителей которого работали в основном на консервных и винодельческих заводах. Хотя курсантам и не были предоставлены привилегии офицеров, теперь к ним, по большому счету, относились как к полноценным пилотам. Они поднялись в 4:00 утра, чтобы плотно позавтракать, затем вылетели два или три раза, прервавшись на второй завтрак около 9:30. За основным обедом в полдень, который всегда включал мясо и фрукты, следовал часовой сон или около того. Они посещали занятия с раннего полудня до раннего вечера — тактика, будущие тенденции в аэродинамике, технология передовых самолетов, военное руководство, политическая экономика, наука коммунизма, история партии, марксистско-ленинская философия. Пропуска выдавались субботними вечерами и воскресеньями, если только их не вызывали на уборку заводов или работу в полях по выходным, запросы на которые поступали примерно раз в две недели.


Фортуна снова подарила Беленко хорошего летного инструктора, лейтенанта Николая Игоревича Шварцова, которому было всего двадцать четыре. Он мечтал стать летчиком-испытателем и был достаточно способным; но он отказался от этой амбиции, потому что у него не было влияния в Москве, а никто, как считалось, не мог стать летчиком-испытателем без влияния. Вначале Шварцов дал Беленко только две инструкции: «Давайте будем абсолютно честны друг с другом во всем; так мы сможем доверять друг другу и помогать друг другу» и «Если МиГ-17 когда-нибудь войдет в штопор, немедленно катапультируйтесь. Вы можете вывести его из штопора, но это сложно. Мы всегда можем построить другой самолет. Мы не можем построить другого тебя.» На протяжении всех своих отношений они были честными и хорошо ладили.


На МиГ-17, легком, быстром, маневренном, было весело летать, и Беленко был уверен в нем. Вьетнам доказал, что при умелом полете на меньших высотах он может справиться с американским F-4 Phantom. Если бы он вступил в поединок с американским пилотом на F-4, исход зависел бы от того, кто из них был более храбрым и лучшим пилотом. Это был бы честный бой. Это было все, о чем он просил.


Каждые четыре или пять недель полк получал секретный разведывательный бюллетень, в котором сообщалось о развитии американской авиации — характеристиках, сильных и слабых сторонах, количестве, которое будет произведено, где и для каких целей они будут развернуты. Бюллетени были исключительно фактическими и объективными, лишенными комментариев или мнений и сухо написанными.


По своей привычке быстро прочитав, Беленко просмотрел описание нового истребителя F-14, планируемого для ВМС США, и начал другой раздел, прежде чем смысл прочитанного поразил его. «Что?» - воскликнул он вслух. «Что я читал?» Он перечитал данные о F-14. Он был бы оснащен радаром, который мог бы обнаруживать самолеты на расстоянии 180 миль, позволял бы его системе управления огнем наводиться на несколько целей на расстоянии 100 миль и одновременно выпускать шесть ракет, которые могли бы поразить шесть разных самолетов на расстоянии восьмидесяти миль - и это при том, что F—14 и вражеские самолеты могли бы сближаться друг с другом со скоростью, в четыре раза превышающей звуковую.


Радиус действия нашего радара, когда он работает, составляет пятьдесят миль. Радиус действия наших ракет, когда они работают, составляет восемнадцать миль. Как мы будем бороться с F-14? Это убьет нас прежде, чем мы это увидим!


На следующий день Беленко откровенно задал этот вопрос профессору аэродинамики. Профессор запинался, уклонялся. У каждого самолета есть определенные недостатки. Вопрос только в том, чтобы обнаружить их и научиться ими пользоваться. Возможно, удастся атаковать F-14 с близкого расстояния превосходящими силами.


Черт. Это смешно. Кроме того, если то, что говорит наша собственная разведка, правда, F-14 все еще может превзойти все, что у нас есть, даже если мы приблизимся к нему.


Профессора, который преподавал технологию современных самолетов, уважали за его интеллект и техническую подготовку, поэтому Беленко открыто спросил его об этом на занятиях. Он ответил кратко. В настоящее время у нас нет ничего, что могло бы сравниться с F-14. Мы экспериментируем с чем-то, что может стать ответом. Это обозначено как продукт 84.


Впоследствии Беленко прочитал подробности о F-15, создаваемом как истребитель для завоевания превосходства в воздухе для ВВС США, затем отчеты о планируемом бомбардировщике B-l., и они произвели на него еще более сокрушительное впечатление. F-15 летал со скоростью, почти в три раза превышающей скорость звука, и набирал высоту свыше 60 000 футов быстрее, чем любой самолет в мире, а на очень низких высотах, где проблемы с металлургией ограничивали скорость советских истребителей, он мог безнадежно превзойти все, что было у русских. Возможности B-l казались потусторонними. В тысяче миль от Советского Союза он мог начать выпуск ракет, вооруженных приманками и устройствами для выведения из строя радаров и ядерного оружия, чтобы разрушить оборону. Затем он мог снизиться до уровня верхушек деревьев, вне досягаемости радаров и ракет, и на скоростях, делающих его непроницаемым для преследования, пронестись над районом цели. Выпустив шквал ядерных бомб, он мог взлететь на предельных высотах, со скоростью 1400 миль в час.


Профессор технологии снова был откровенен. Он сказал, что в настоящее время не существует известной защиты, практической или теоретической, от B-l, если он будет работать примерно так, как задумано. История войн продемонстрировала, что для каждого наступательного оружия в конечном итоге появляется эффективное оборонительное оружие, и, несомненно, оно будет разработано. Более широкая трудность заключалась в советских технологических недостатках. Русские все еще не могли разработать авиационный двигатель, который при том же весе создавал бы ту же тягу, что и американский двигатель. Они отставали в электронике, транзисторах и микросхемах. И все технологические трудности усугублялись сравнительной неадекватностью их компьютерных технологий. Курсантов не должны обескураживать эти недостатки, а скорее рассматривать их как дополнительный стимул к тому, чтобы стать лучшими пилотами, чем американцы.


Но если наша система настолько лучше американской, почему их технология настолько лучше нашей?


И снова, однако, острые ощущения полета, волнение от личного успеха отвлекли его от беспокойства и скептицизма, которые вызывали подобные вопросы. В июле 1971 года он сдал выпускные летные экзамены, получив высшую оценку в пять баллов и благодарность. 258 курсантам, оставшимся от первоначального класса в 360 человек, было приказано вернуться в Армавир для подготовки к государственным экзаменам. Но Беленко знал, что это бессмысленно. Все было кончено. Завезя их так далеко, Группа не собиралась терять никого из них. Он сделал это. Более четырех лет он выполнял все, что требовали военные, партия, Метрополия. Он совершил это самостоятельно, несмотря на притеснения, жестокость, риски и стрессы курсантской жизни, несмотря на множащиеся еретические сомнения в партии, которой он поклялся служить. Он собирался стать тем, кем с детства стремился быть. И он гордился собой.


Профессора теперь молчаливо относились к курсантам как к офицерам, и Беленко впервые узнал обо всех преимуществах, которыми был наделен советский пилот. У него захватило дух.


В то время как средний советский врач или ученый получал от 120 до 130 рублей в месяц, а преподаватель - всего около 100, он зарабатывал бы 300. Типичная молодая советская пара ждала квартиру семь-восемь лет, а часто и гораздо дольше, и в большинстве советских домов все еще не было водопровода. Как пилоту Беленко была гарантирована квартира с ванной и кухней, где бы он ни находился. Продукты питания составляли самую большую статью в бюджетах большинства советских семей; мясо и свежие овощи часто были недоступны; покупки были трудными и отнимали много времени. Пилоты, где бы они ни базировались, имели право на четырехразовое бесплатное питание семь дней в неделю. Обычным гражданам разрешалось две недели отпуска; пилотам - сорок пять дней. Кроме того, во время отпуска пилоты могли летать в любую точку Советского Союза на самолетах "Аэрофлота" за символическую плату. Обычно советский гражданин не выходил на пенсию раньше шестидесяти пяти лет; Беленко мог выйти на пенсию в сорок, получая две трети своей обычной зарплаты до конца своей жизни. Это было нечто большее — лучшее медицинское обслуживание, бесплатная форма и обувь, небольшие привилегии и огромный престиж.


Беленко знал о некоторых из этих преимуществ. Но их полный спектр держался в секрете, никогда не публиковался и не обсуждался. Неудивительно! Если бы люди знали, насколько больше мы получаем, они бы нас ненавидели, вместо того чтобы любить.


Офицер-политрук в Армавире говорил с ними о браке, и, хотя его совет был исполнен благих намерений, он был несколько противоречив. Он объяснил, что из-за статуса и обаяния пилотов многие девушки стремились выйти за них замуж. Довольно многие поступили в школу или устроились на работу в Армавире специально для этой цели. В то время как большинство были здоровыми людьми, некоторые были проститутками. Никто не должен вступать в брак быстро или легкомысленно, потому что последствия брака сохранятся на всю жизнь.


В то же время, однако, политрук подчеркнул личные и профессиональные преимущества брака. Он представлял собой здоровую и естественную форму жизни. Женатые пилоты могли просыпаться утром свежими, готовыми к полету, в то время как холостяки, скорее всего, развлекались тем, что слонялись по барам в поисках женщин.


По причинам, вероятно, имеющим мало общего с лекциями, большинство курсантов женились незадолго до или после выпуска, и в конце августа Беленко присутствовал на одной из свадеб. На последующей вечеринке невеста познакомила его с двадцатилетней студенткой-медсестрой Людмилой Петровной. Она была блондинкой, симпатичной, чувственной и, по мнению Беленко, идеальной. Их физическое влечение друг к другу было мгновенным и взаимным.


Их прошлое, однако, было разным. Людмила была единственным ребенком богатых родителей, живущих в Магадане на крайнем северо-востоке. Ее отец управлял крупным заводом, ее мать - пивоварней, и оба имели высокие партийные связи в Москве. Она никогда не работала и ни в чем не нуждалась и привыкла к ресторанам, театрам и трате денег по своему усмотрению. Ее родители щедро одаривали ее одеждой и драгоценностями, часто возили в Москву и Ленинград и на специальные курорты, предназначенные для людей с хорошими связями. Она не разделяла ни одного из его увлечений литературой, легкой атлетикой или романтикой полетов. Но сексуальный магнетизм между ними был мощным и восхитительным, и хотя они видели друг друга всего семь или восемь раз, они поженились после того, как он получил назначение в октябре.


Беленко никогда не думал о себе иначе, как о летчике-истребителе. Он рассчитывал поступить в эскадрилью МиГ-17, из которой надеялся перейти на МиГ-23 или даже МиГ-25, которые по-прежнему считались наиболее перспективным средством противодействия новому поколению американских истребителей, развернутых в 1970-х годах. Когда партийная комиссия обнародовала назначения новых офицеров, он побежал в офис коменданта, чтобы выразить протест и подать апелляцию. Его назначили инструктором по МиГ-17 — для него это была наихудшая из мыслимых обязанностей. Он будет делать, хотя и в другой роли, то же самое, что делал последние два года. Не было бы возможности профессионально совершенствоваться, пилотируя более совершенные самолеты, не было бы волнения, не было бы приключений.


«Вам оказана честь, и вы должны чувствовать себя польщенными», - сказал командир. «Партийная комиссия выбрала лучших в качестве инструкторов».


«Но я не хочу быть инструктором».


«Что за бордель был бы у нас здесь, если бы каждый делал только то, что он хочет делать? Вы должны служить там, где Партия решит, что вы нужны, и я уверяю вас, что нам нужны инструкторы».


Декабрьская ночь была черной, холодной и проливной под проливным дождем, и когда Беленко в 8:00 вечера сел в поезд, его настроение соответствовало погоде. Он бывал там раньше, на самом деле дважды: на поезде, который доставил его с Донбасса в Рубцовск в 1953 году, и на поезде, который доставил его из Омска в Армавир в 1967 году. Все было по-прежнему — спертый, гнилостный воздух, высокие деревянные сиденья, вонючий туалет, отсутствие пива или каких-либо удобств, отвратительная, неослабевающая вонь. Его первое место службы, Сальск, город с населением 60 000 человек, находился всего в 100 или около того милях отсюда, но поезд часто останавливался и прибывал только в 2:00 ночи.


Дождь все еще лил вовсю, когда он брел по грязным улицам к единственному в городе отелю. Она была переполнена и заперта на ночь, и в тот час на базу, находившуюся в пяти милях отсюда, не было транспорта, поэтому он вернулся на станцию вброд. Все скамейки и практически каждый квадратный дюйм пола вокзала были заняты человеческими телами — колхозниками, пришедшими купить хлеба, соли и мыла; бродягами и попрошайками в лохмотьях; грязными детьми, у некоторых из которых были уродливые красные язвы, у других — рябые лица, напоминающие старую картошку, - все они пытались уснуть на газетах, используя свои парусиновые сапоги или маленькие туфельки в качестве подушек. Запах был почти таким же ужасным, как в поезде. Поскольку сесть было негде, он вытолкнул достаточно места, чтобы простоять всю ночь, прислонившись к столбу.


Я хотел бы, чтобы они могли видеть это, чувствовать это, все они, все Политбюро, все эти лживые ублюдки, которые каждый день говорят нам и заставляют нас повторять, какой замечательный у нас прогресс, насколько мы богаты и счастливы, насколько все будет идеально к 1980 году. Посмотрите на этих новых коммунистов, которых породило наше общество! Я бы заставил их сидеть возле туалета, чтобы они могли понюхать, что выползает из-под двери. Я бы заставил их держать этих детей на руках и смотреть на эти язвы, а затем произносить речи о науке коммунизма. Лжецы! Грязные лжецы!


На рассвете полицейский остановил шестиколесный грузовик, способный преодолевать грязь, и убедил водителя доставить лейтенанта Беленко на его первый пост. Его новая форма и ботинки были испачканы и забрызганы грязью. В его мыслях было неизгладимо запятнано гораздо больше.


Тем не менее, Беленко разделил восторг всех других вновь прибывших офицеров, когда им вручили ключи от их квартир в здании, которое было завершено и сертифицировано для заселения всего месяц назад. Получить обещанную квартиру - это одно; получить квартиру, как было обещано, совсем другое. Нетерпеливый и выжидающий Беленко отпер дверь и почувствовал запах сырости. Пол, выложенный зелеными досками, уже был покоробленным и волнистым. Со стен отслаивалась штукатурка. Оконное стекло на кухне было разбито, а из крана не лилась вода. В ванне протекла вода; в туалете не спустили воду. Ни одна из электрических розеток не работала.


В коридорах уже собрались другие офицеры, которые обнаружили аналогичные условия в своих квартирах. Вместе они вышли вперед, чтобы схватить начальника строительства, ответственного за строительство квартир. Не тронутый их перечислением бед, он сказал им, что здание было осмотрено и одобрено приемочной комиссией из их полка. Любые недостатки, которые могли возникнуть впоследствии, его не касались.


Это возмутительно. Партия должна знать. Партия должна это исправить.


Беленко и еще один лейтенант столкнулись с первым представителем партии, которого они смогли найти, молодым политруком, расквартированным в том же здании. Он был циничен, но правдив. Здание не было осмотрено. Военные строители продали значительное количество выделенных материалов на черном рынке, затем подкупили председателя полковой приемочной комиссии и пригласили всю комиссию на ужин. Там документы о приемке были подписаны в состоянии алкогольного опьянения без присутствия кого-либо из членов комиссии внутри здания. То, что было сделано, теперь уже нельзя было отменить.


Днем Беленко изучал педагогику, психологию, методику летного обучения и политическое воспитание на курсах для инструкторов, а по выходным навещал Людмилу в Армавире. По ночам осваивал строительное ремесло. Он заново натер пол, заново оштукатурил стены, натер ванну, отремонтировал унитаз, заменил краны и заново подключил электрические розетки. Он достаточно легко раздобыл все материалы, не в магазинах, конечно, а у начальника строительства в обмен на водку. К концу февраля он довольно щедро переделал весь интерьер.


Затем однажды ночью его разбудил громкий грохот, сопровождаемый хрустящими звуками. Здание раскалывалось. Шов шириной около фута вел из гостиной в окружающий мир, а гораздо более зияющий шов открывал доступ из его спальни в гостиную соседа. Для спасения здания были задействованы огромные краны, грузовики и армия рабочих. Они связали и обернули его стальными поясами, как будто ставили бочку, и вставили стальные балки внутрь, чтобы сохранить его в целости. Луч, проходящий через гостиную Беленко, выглядел странно, но он нашел его полезным для подтягивания подбородка и других упражнений.


Чрезвычайные меры на какое-то время оказались эффективными. Но примерно через три недели центр здания начал проседать и продолжал проседать, пока все здание не приняло конфигурацию каноэ.


Это архитектурное чудо!


Тем не менее, потолки в его квартире опустились всего на фут или два, и это был дом, частный, не разделяемый на части дом, и он был полон решимости обставить его как можно более комфортабельно для Людмилы, прежде чем она присоединится к нему весной после окончания учебы. Живя один и питаясь на базе, у него было мало расходов, и к марту он накопил около 1500 рублей, считая 600, выданные ему при вводе в эксплуатацию. Он купил телевизор за 450, холодильник за 300 и за 250 диван, который превратился в кровать. Остальное он приберег для отложенной свадебной поездки в Ленинград в апреле и для того, чтобы Людмила могла выбрать мебель по своему выбору.


Один из подполковников, преподававших курс для инструкторов, был непочтительным циником, дожидавшимся своего сорокалетия и выхода на пенсию, и ему нравилось потчевать молодых лейтенантов едкими высказываниями о жизни в советской армии. Три из них часто вспоминались Беленко.


Чтобы добиться успеха в Советской армии, вы должны учиться у собаки. Вы должны знать, когда и где лаять, а когда и где лизать.


Советский пилот без карандаша - все равно что человек без члена, ибо миссия советского пилота - создавать бумажную волокиту. Чем больше у тебя бумаги, тем лучше прикрывать свою задницу.


Два близких друга детства встретились впервые после окончания военной академии двадцать лет назад. Один был капитаном, другой - генералом. «Почему ты генерал, а я всего лишь капитан?»


«Я покажу вам», - ответил генерал, поднимая камень, поднося его к уху, а затем передавая капитану. «Прислушайтесь к шуму, который издает камень».


Капитан послушался и выбросил камень. «Нет, он совсем не производит шума».


«Видишь, вот почему ты все еще капитан. Генерал сказал тебе, что камень производит шум, и ты сказал генералу »нет"".


Чтобы защитить себя, подполковник всегда подчеркивал с притворной серьезностью, что подобные высказывания представляют собой заблуждения. Однако Беленко предстояло узнать, что каждое из них имело реальное происхождение.


После того, как он приступил к своим обязанностям инструктора, Партия решила расширить и ускорить подготовку пилотов, не увеличивая, однако, количество персонала и самолетов, выделенных для обучения. Ранее в распоряжении одного инструктора было два МиГ-17, два бортинженера и четыре завербованных механика для обучения трех студентов. Но с теми же ресурсами Беленко приходилось обучать шестерых студентов, и в хорошую погоду он летал непрерывно, поднимая их последовательно в течение дня. Летать по-прежнему было весело, хотя и не так весело, как когда он летал один. После сороковой или пятидесятой петли за день петля была не такой интересной.


Все серьезные проблемы возникли на земле. Беленко не просто руководил двенадцатью подчиненными ему людьми. Он нес личную ответственность за их поведение двадцать четыре часа в сутки. Предполагалось, что он должен был регулировать, записывать и сообщать о каждом их действии и, насколько это возможно, о каждой их мысли, знать и наблюдать за каждой деталью их жизни, включая самые интимные и личные подробности. И он должен был составить и быть готовым в любое время предъявить для проверки политрукам письменную программу, в которой точно указывалось, что он делает ежедневно, чтобы превратить каждого из своих подчиненных в нового коммуниста.


Приземлившись в девятый раз за день, который начался в 4:00 утра, Беленко был измотан. Сгущались сумерки, и начал накрапывать легкий дождик, когда посыльный — телефонов не было — доставил повестку от офицера-политрука.


«Итак, товарищ лейтенант, мы видим, что вы не знаете своих людей; вы не знаете, как их воспитывать».


«Я не понимаю, товарищ».


«Прочтите это, и вы поймете.» КГБ обнаружил письмо, написанное одним из механиков Беленко, двадцатилетним рядовым, своим родителям. Солдат рассказал о своих страданиях — скудных, отвратительных пайках, переполненных казармах, практике, с помощью которой солдаты второго года обучения вымогали еду у солдат первого года обучения, набрасываясь ночью на непокорных, укрывая их одеялами и безжалостно избивая.


«Вы видите, какую мрачную тень бросает такое письмо на нашу армию?»


«Но, товарищ, взгляните на дату. Письмо было написано десять месяцев назад, задолго до того, как я был здесь».


Суть была неоспорима, и замполит был взволнован, но ненадолго. «Позвольте мне взглянуть на вашу программу для этого человека».


Беленко передал блокнот, который он всегда должен был держать при себе. «Ваш провал очевиден. Здесь нет ни одного упоминания о работах Леонида Ильича [Брежнева]. Как может ваш механик развиваться политически, не зная мыслей лидера партии? Видите ли, товарищ лейтенант, вы сегодня работали не очень продуктивно».


Ты свинья, я должен разбить твою жирную физиономию. Сегодня я оторвал свою задницу, слетал ко всем чертям и обратно. Я сделал сто бросков, шестьдесят мертвых петель, шестьдесят иммельманов. Что ты знаешь о работе? Я бы хотел, чтобы ты работал в самолете. Тебя стошнило бы и ты бы набил штаны за одну минуту.


«Товарищ, я вижу свою ошибку. Я постараюсь исправиться».


Беленко неоднократно подвергался упрекам из-за поведения одного из его бортинженеров, который был алкоголиком. Он воровал, пил, а иногда и продавал алкоголь, хранившийся в больших количествах для охлаждающей жидкости и тормозных систем МиГ-17. Теперь все в полку — командир, офицеры, солдаты, сам Беленко — время от времени пили этот алкоголь. Алкоголь не только был доступен и бесплатен, но и стал производиться для самолетов, он был более чистой дистилляции, чем стандартная водка, производимая для людей. На самом деле авиационный спирт настолько ценился на черном рынке, что в полку его называли белым золотом. Проблема заключалась в том, что бортинженер пил так много и непрерывно, что весь день шатался, часто выставляя себя на посмешище и, как подчеркивало начальство Беленко, подавая «неподобающий пример».


Беленко несколько раз разговаривал с инженером, который был на шестнадцать лет старше его и прослужил двадцать два года. Он рассуждал, он умолял, он угрожал, он взывал, все безрезультатно, потому что человек в его состоянии не мог перестать пить, как не мог перестать дышать.


Наконец, Беленко был упрекнут в «провале руководства".» В ответ он написал официальное письмо, рекомендующее либо предоставить инженеру психиатрическое лечение, либо уволить со службы. На следующее утро заместитель командира полка вызвал Беленко и сказал ему, что, если он отзовет рапорт, его выговор также будет снят, а бортинженера переведут. Пораженный, Беленко пожал плечами и подчинился.


Стандарты подготовки неизбежно пострадали из-за усиления давления с целью выпуска большего числа пилотов. За время своей подготовки Беленко налетал 300 часов — 100 на L-29, 200 на МиГ-17 - и это были «честные» часы, то есть они действительно были налетаны. Теперь курсанты налетали всего 200 часов, и не все они были «честными".» Также произошло небольшое снижение качества кандидатов в пилоты, и хотя пятеро учеников Беленко были способными, шестого спасти было невозможно. Ему просто не хватало врожденных способностей к полетам. Беленко не позволил ему в одиночку пилотировать МиГ-17, и всякий раз, когда он доверял ему управление, результаты были пугающими. Хотя ему лично нравился курсант, Беленко официально рекомендовал его уволить. Последовал еще один шум и требование, чтобы он отменил рекомендацию. Но на этот раз Беленко по совести не мог согласиться. В воздухе курсант представлял угрозу для всех и для самого себя. Даже если бы он научился взлетать и приземляться, он никогда не смог бы делать ничего другого, кроме как летать кругами, и каждый его полет был бы потенциальной катастрофой. Таким образом, вопрос и Беленко в конечном итоге были доведены до сведения командира полка, который также попытался добиться опровержения отчета. Потерпев неудачу, командир объявил, что он сам полетит с курсантом и вынесет собственное решение. Скорее всего, он намеревался отменить приказ Беленко, но после приземления был достаточно потрясен, чтобы неохотно согласиться с тем, что увольнение было единственным вариантом.


Беленко провел большую часть месяца, заполняя горы документов, необходимых для увольнения. В процессе он, наконец, понял, почему никто из его собственного класса не был исключен, почему солдаты второго курса, которые охотились на неофитов, не были привлечены к ответственности, почему бортинженера не уволили, почему курсанта не уволили бы, если бы он не был вопиюще безнадежен.


Партия постановила, что определенное количество квалифицированных пилотов будет подготовлено за определенное время. Партия постановила, что пилоты, офицеры, солдаты - все будут преобразованы в новых коммунистов. Таков был план. Командир, который публично наказал подчиненного или уволил студента, рисковал навлечь на себя гнев и наказание Партии, уличив себя, ipso facto, в некомпетентности, в подрыве плана.


Последовавший за этим страх создал систему, в которой проблемы маскировались и увековечивались, а не устранялись, и это породило коррупцию или психологическую среду, в которой коррупция процветала. Перед инспекцией старшими офицерами командования противовоздушной обороны Беленко должен был выполнить сложное часовое упражнение, в ходе которого он и студент на другом миге должны были перехватить и сбить третий МиГ. Упражнение будет записано на пленки оружейных камер и хронометрические ленты для изучения инспекторами. Но утром в день запланированных учений небо наполнилось громом и молниями.


Тем не менее заместитель командира полка приказал им лететь. «Что? Это невозможно».


«Послушай меня. Просто скажи своему ученику подняться на высоту до пятисот метров. Ты быстро совершаешь перехват, и вы оба сразу же спускаетесь. Это не займет и пяти минут. Я покажу тебе, как это исправить, когда ты вернешься ».


В течение следующих трех дней Беленко и заместитель командира жонглировали пленками, чтобы сфабриковать запись тщательно продуманных и успешных учений. Когда они закончили, осталось одно препятствие. Что с топливом? Они летели шесть минут. Записи показали, что учения длились шестьдесят минут. Как объяснить остатки топлива? Сбросить его. Таким образом, тысячи галлонов авиатоплива были сброшены на землю.


В обычный летный день Беленко встал в 3:30 утра, чтобы успеть на автобус, который отправлялся в 4:00 на базу, где он позавтракал, прошел медицинское обследование и провел инструктаж со своими учениками перед первым взлетом в 7:00. Он летел с ними до 13:00, когда подали главное блюдо дня. С 14:00 до 15:00 командир учебной эскадрильи и политрук обычно отчитывали его и его коллег-инструкторов за неудачи их учеников и подчиненных во время дежурства и вне его. Будучи не в состоянии сформулировать или проявить свой гнев по поводу ежедневного порицания, он занимался бумажной работой и консультировал студентов до ужина в 18:00, если его не задерживала бумажная работа или политические конференции, он обычно приезжал домой на автобусе около 19:30, чтобы быть свежим и бодрым к 15:00 следующего дня, ему нужно было как можно быстрее лечь спать.


В воскресенье, его единственный выходной, он хотел и нуждался в отдыхе. Людмиле, которая работала в больнице шесть дней в неделю, хотелось выйти, чем-нибудь заняться, и они спорили о том, как следует провести день. Людмила жаловалась на многое другое.


Она ненавидела Сальск и жизнь жены военного, и Беленко понимал ее чувства. Сальск, место, куда в царские времена отправляли «нежелательных лиц», был унылым, тусклым, бедным городом, расположенным на безлесной равнине, над которой завывали пронизывающие ветры. Пыль проникала повсюду, за исключением случаев, когда дождь превращал ее в грязь. Два кинотеатра были маленькими, и вы редко могли войти, не подождав больше часа. Обслуживание в нескольких ресторанах города также потребовало более часа ожидания, а стоимость еды не стоила задержки. На базе не было ни офицерского клуба, ни какого-либо другого заведения, которое могло бы понравиться женам . Не имея возможности изменить эти обстоятельства или его рабочее время, что ее также возмущало, Беленко могла только посочувствовать и попросить ее потерпеть в надежде на возможный перевод на более приятное место службы.


Деньги были еще одним и более разрушительным источником конфликта. Людмила зарабатывала 65 рублей в месяц медсестрой, и их совокупный доход в 365 рублей был королевским по советским меркам. Если бы он не стал офицером КГБ или партийным чиновником, а любая из этих возможностей была немыслима, не было бы преследования, за которое ему заплатили бы столько. Но она ворчала на него за то, что он не зарабатывает больше, и их часто было мало, потому что она так капризно тратила деньги и совершала дорогостоящие поездки в Магадан. Сначала он пытался ей потакать.


Пусть жизнь научит ее. Она молода и будет расти.


Надеясь, что они смогут повторить счастье своего свадебного путешествия, он предложил, чтобы во время его следующего отпуска они провели отпуск в Ленинграде. Примерно за неделю до того, как они должны были улететь, он обнаружил, что она купила кольцо за 140 рублей, потратив большую часть денег, которые он скопил на поездку. Он дал выход своей ярости, и она объявила о своем намерении развестись с ним и вернуться к своим родителям.


Он отговорил ее, объяснив, что они просто переживают кризис, который постигает все молодые супружеские пары, и вскоре она забеременела. Он думал, что ребенок воссоединит их эмоционально, придав им новый общий интерес. И некоторое время после рождения их здорового сына Дмитрия в январе 1973 года они действительно делили родительскую радость. Но, работая по двенадцать-четырнадцать часов в день шесть дней в неделю, Беленко редко мог побыть с ребенком. Необходимость заботиться о нем сковывала Людмилу и тем самым усиливала ее презрение к их образу жизни. Вместо того, чтобы ослабить их напряженность, ребенок усугубил ее. Их брак перерос в угрюмую враждебность, а разногласия по тривиальным вопросам переросли в ожесточенные ссоры.


В своих постоянных усилиях внушить пилотам убежденность в том, что Соединенные Штаты символизируют квинтэссенцию вырождения, офицеры-политработники подробно остановились на разворачивающихся уотергейтских скандалах. Подробности сбили Беленко с толку, и к настоящему времени он скептически относился ко всему, что говорили политические офицеры. Но то, что он понял в кульминационный момент скандалов, усилило его скептицизм. Президент Соединенных Штатов был вынужден с позором уйти в отставку, а другим высокопоставленным фигурам американского правительства грозило судебное преследование и вероятное тюремное заключение, и все потому, что, насколько он мог определить, они солгали.


Вы хотите сказать, что они могут вышвырнуть своего лидера и посадить его людей в тюрьму только потому, что они солгали! Почему, если бы мы сделали это здесь, все Политбюро и каждый партийный чиновник в стране были бы в тюрьме! Ну, здесь, если ты знаешь кого-то в партии, ты можешь делать все, что захочешь, ты можешь убить человека, и ты не попадешь в тюрьму. Я видел это сам.


И где Темные силы? Если Темные силы контролируют все в Америке и приводят к власти своих людей, почему они позволили вышвырнуть своих людей? Правда, должно быть, в том, что Темные силы не могут контролировать все. Но если они не контролируют все, тогда Партия снова лжет. О чем Партия говорит правду?


У Беленко редко были причины или время, чтобы отправиться ночью в центр Сальска, но у пилотов-холостяков были, и хотя на них часто нападали грабители, которые знали, что у них есть деньги, им был строжайший приказ никогда не прибегать к насилию, чтобы не пораниться. Нападения участились, и однажды вечером банда головорезов-садистов убила офицера, ослепила второго серной кислотой и частично ослепила третьего, когда они выходили из ресторана. После этого пилотам было запрещено входить в Сальск с наступлением темноты.


Иногда Беленко действительно ходил в город за покупками для Людмилы на базар, где по воскресеньям колхозники продавали домашнюю птицу и продукты со своих участков. Нищие собрались на рынке под открытым небом, и некоторые привели с собой истощенных детей, чтобы усилить жалость общественности; бродяги ползали вокруг прилавков, как падальщики, роющиеся в земле в поисках остатков овощей. Обычно на базаре можно было многое купить, но все было дорого. Килограмм картофеля или помидоров стоил один рубль; маленькая курица - десять; утка - двенадцать; индейка - сорок одну треть месячной зарплаты среднего врача. Зимой цены были намного выше.


Каждую осень Беленко приходилось организовывать своих двенадцать подчиненных в рабочую команду и отправляться в ежегодную битву за урожай. Ступая по пыли, грязи и навозу колхоза, они собирали зерно, возились с заброшенной техникой и пытались с пользой трудиться бок о бок с женщинами, детьми, студентами и стариками. Вид пилотов, инженеров и механиков ВВС, развернутых таким образом, вызывал у него попеременно проклятия и смех.


Они все время хвастаются нашим прогрессом — в газетах, по радио и телевидению. Где прогресс? Все то же самое: преступность, бедность, глупость. У нас никогда не будет нового человека-коммуниста; у нас никогда не будет настоящего коммунизма.


В каждой эскадрилье на базе была Ленинская комната, где пилоты могли смотреть телевизионные выступления Брежнева и читать "Правду", как от них требовалось, а иногда и общаться. После речи Брежнева кто-то саркастически упомянул об обмене письмами между рабочим и Брежневым, опубликованном в "Правде". «Давайте напишем ему письмо о нашем дерьмовом самолете и попросим у него несколько хороших F-15». Никто так не говорил, кроме лейтенанта Николая Ивановича Кроткова. Не было никаких сомнений в том, что Кротков был великолепен. Он окончил летную школу с золотой медалью, великолепно играл на гитаре и пел и мог часами дословно декламировать запрещенные стихи. Это было опасно. Его уже предупреждали о том, что он поет запрещенные песни Александра Галича, известного российского сатирика, которого исключили из-за его идеологической непочтительности.


Три или четыре дня спустя, незадолго до ужина, Беленко и другие инструкторы увидели, что Кротков ведет себя так, словно сошел с ума. Яростно ругаясь, он вдребезги разбивал свою гитару о дерево. Когда его успокоили, он сказал им, что только что вернулся с конфронтации с КГБ.


У тебя длинный язык, сказал ему офицер КГБ. Если ты продолжишь его раскрывать, мы вышвырнем тебя со службы. Несмотря на твою золотую медаль, ты не найдешь работу; никто тебя не тронет. Так что, если вы не хотите умереть с голоду, вам лучше перестать петь дежурные песни и декламировать грязные стишки. Вам лучше навсегда заткнуть рот.


Беленко вспомнил строфу из патриотического советского марша — «Где человек может дышать так свободно....» Какая у нас свобода, если мы боимся песни или стихотворения?


Примерно во время инцидента в Хотькове до Беленко— которого сделали инструктором высокопроизводительного перехватчика СУ-15, дошли слухи. Предположительно, пилот угнал транспортный Ан-2 и попытался улететь в Турцию. Миги настигли и сбили его над Черным морем.


Если бы я был на СУ-15 и у меня было достаточно топлива, никто бы никогда меня не поймал.


Мысль была ужасной, непристойной; мгновенно и со стыдом он прогнал ее, не смея больше думать об этом ни миллисекунды. Но мысль пришла в голову.


Осенью 1975 года Беленко решил официально запросить перевод в боевую часть, предпочтительно в эскадрилью МиГ-25. Командир эскадрильи, заместитель командира полка и командир полка - все пытались с помощью комбинации уговоров и насмешек отговорить его от «оставления долга» или «поведения как у летчика-испытателя".» Но просьба о переводе была подана в точном соответствии с военными уставами, и у каждого не было законного выбора, кроме как направлять ее до тех пор, пока дело не дошло до коменданта школы генерал-майора Дмитрия Васильевича Голодникова.


Генерал, дородный лысый мужчина под пятьдесят, сидел за полированным столом в своем большом кабинете, обставленном длинным столом для совещаний, покрытым красным бархатом, дюжиной стульев, красными шторами, настенными картами и великолепным восточным ковром. Беленко, который никогда не встречал генерала, был удивлен, что тот говорил так приветливо.


Он понимал мотивы Беленко и даже восхищался ими. Сам он предпочел бы находиться в составе боевых сил в Германии или на Дальнем Востоке, где можно было бы «увидеть некоторые действия.» Но главным желанием каждого офицера должно быть служить Партии, и Партия нуждалась в нем здесь. В боевой эскадрилье он обеспечивал Партию одним пилотом; в качестве инструктора он обеспечивал Партию многими. Поэтому Голодников попросил, чтобы Беленко отозвал свою просьбу, взял отпуск и с новой самоотдачей приступил к своим обязанностям. Если у него возникнут какие-либо проблемы, с его квартирой или с чем-либо еще, их можно будет решить.


Беленко поблагодарил генерала, но сказал, что, проработав инструктором почти четыре года, он считает, что сможет наилучшим образом послужить Партии, став более опытным пилотом, и этого он не сможет сделать, пока не научится управлять более совершенными боевыми самолетами.


«Беленко, давай будем откровенны друг с другом. Ты отличный инструктор и прекрасный офицер. И твой послужной список, и твое начальство говорят мне об этом. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что многие из молодых инструкторов, которых они посылают к нам, не готовы быть инструкторами; они едва ли могут летать сами. Вот почему мы не можем позволить себе терять опытных инструкторов. Я не предлагаю тебе провести остаток своей карьеры инструктором. Через пару лет я ухожу на пенсию, и у меня есть друзья. Когда я уйду, я прослежу, чтобы они помогли тебе.»


Беленко понял приглашение принять посвящение в систему, продать себя системе. И все же это только укрепило его решимость. Когда он сказал "нет" во второй раз, Голодников резко сбросил маску рассудительности и приветливости.


«Вы бросаете мне вызов!»


«Нет, сэр, товарищ генерал. Я обращаюсь с просьбой в соответствии с уставами Советской Армии».


«Ваш запрос отклонен».


«Но, товарищ генерал, в правилах сказано, что мой запрос должен быть передан».


«Этот вопрос закрыт».


«Вы не передадите мой запрос?»


«Вы уволены. Вы можете идти».


Беленко встал и посмотрел прямо в глаза генералу. «Я должен кое-что сказать».


«Что?»


«Я останусь в этой школе. Я буду усерднее работать, чтобы следовать всем правилам и предписаниям, учить студентов летать, поддерживать дисциплину в нашем полку и школе, бороться с пьянством, кражами алкоголя, подделками, растратами и коррупцией, которые существуют повсюду в нашей школе. Для этого было бы необходимо уволить из армии определенных офицеров и командиров, которые помогают и подстрекают к подобной практике. И для этого мне необходимо будет написать письмо министру обороны в соответствии с Руководством по дисциплине Советской армии, доказывающее, что происходит в нашей школе ».


«Вы не можете этого делать».


«Почему бы и нет? Это строго в соответствии с инструкциями. Позвольте мне рассказать вам кое-что из того, что я скажу. Сначала я расскажу о смерти лейтенанта Любаха и его ученика. Комиссия по расследованию заявила, что это был несчастный случай. Это было убийство. Вы сказали, что многие из наших молодых инструкторов неквалифицированы. Но почему вы сертифицируете их как квалифицированных? Почему вы отправили записи лейтенанта Любача в боевую эскадрилью и вернули их, чтобы все выглядело так, как будто у него был опыт работы в боевой эскадрилье, когда вы знали, что он не умеет летать? Почему вы позволили ему забрать того студента и убить себя и студента?»


Лицо генерала вспыхнуло. «Это не твое дело».


Беленко процитировал полковника, одного из заместителей генерала, который, благочестиво призывая офицеров обуздать алкоголизм, руководил оптовыми кражами авиационного алкоголя, даже используя военные грузовики для перевозки его в Сальск для продажи.


«Хорошо. Мы знаем об этом. Об этом позаботились».


Далее Беленко подробно рассказал, как офицеры подделывали записи и сообщали о большем времени полета, чем было налетано, чтобы получить излишки алкоголя, и о том, как сбрасывались огромные количества авиационного топлива для обеспечения согласованности записей.


«Хорошо. Что дальше? Продолжайте».


Беленко вспомнил, как во время недавней учебной тревоги другой помощник Голодникова, подполковник, шатался среди студентов на линейке, бессвязно бредя, вызывая смех и заставляя одного студента сказать вслух: «К черту все это. Пойдем выпьем».


«Этот офицер был наказан».


Но Беленко почувствовал, что его удары были красноречивыми, и он продолжил, реконструируя замалчиваемый скандал с участием полковника, отвечающего за жилье. Полковник содержал вторую квартиру, которая должна была быть выделена офицеру, и там нанимал проституток для развлечения приезжих высокопоставленных лиц. Одна из этих молодых леди так захватила генерала из Москвы, что он запер ее в квартире на три дня и ночи. Случилось так, что девушка была, или, по крайней мере, КГБ верил, что она была, западным агентом, и в одну из этих трех ночей у нее была запланирована встреча со своим тайным руководителем, в котором КГБ был наиболее заинтересован. Когда она не появилась, другой агент встревожился и сбежал. КГБ выяснил часть правды, но Голодников или другие скрыли достаточно, чтобы позволить полковнику спокойно уйти в отставку, не понеся наказания и не навлекая на себя праведную мстительность органов государственной безопасности.


Голодников, который избегал взгляда Беленко, теперь смотрел на него с неприкрытой ненавистью.


«Это еще не все ....»


«Хватит! Все, что вы сказали, не имеет никакого отношения к вашим обязанностям инструктора. Это чистый шантаж.» Голодников нажал кнопку звонка, и появился помощник. «Скажите начальнику госпиталя, чтобы он немедленно доложил мне. Немедленно! Что бы он ни делал».


Беленко отдал честь и собрался уходить. «Нет, Беленко. Ты остаешься. У тебя был свой шанс. Теперь для тебя слишком поздно.»


Вскоре появился полковник Маленков, подтянутая, исполненная достоинства фигура, которая всегда выглядела собранной в безукоризненной форме. «Этот лейтенант срочно нуждается в полном обследовании.»


«Дмитрий Васильевич, всего две недели назад я сам провел полное медицинское обследование лейтенанта Беленко.»


«Это будет психиатрическая экспертиза. Мне ясно, что этот офицер невменяем. Я уверен, что именно это установит экспертиза.»


Беленко, одетый в рваную робу, был заперт один в больничной палате. Никто, даже санитары, которые приносили отвратительные пайки, должно быть, из солдатской столовой, с ним не разговаривал. Вероятно, одиночное заключение должно было запугать его, но оно дало ему достаточную передышку, чтобы осознать, что он не должен говорить или делать ничего, что могло бы дать кому-либо основания назвать его сумасшедшим.


На третье утро его привели в кабинет Маленкова, и доктор закрыл за ним дверь. Пилотам нравился Маленков, потому что они чувствовали, что он ценит как их менталитет, так и разочарования. Во время Второй мировой войны он был боевым пехотинцем, затем выучился на врача, не потому, что хотел быть врачом — он стремился стать архитектором, — а потому, что Партии нужны были врачи. Он служил Партии в качестве военного врача четверть века. На вопрос, что произошло, Беленко объяснил, и они проговорили почти час.


«Виктор Иванович, я знаю, что с вами все в порядке. Я знаю, что то, что вы говорите, правда; по крайней мере, мне известно о некоторых инцидентах, которые вы описываете. Но зачем пытаться мочиться на ветер? Если ты хочешь прожить в дерьме остаток своей жизни, дерзай и выражай свои чувства. Если вы хотите спать на чистых простынях и есть белый хлеб с маслом, вы должны научиться подавлять свои чувства и говорить правду.


«Голодников неплохой парень; он мой друг. Вы загнали его в угол, и вы должны его выпустить. Если я скажу ему, что вы временно устали от переутомления, что вы признаете свою ошибку, что сожалеете об этом, что вы больше не будете заниматься этим, я вполне уверен, что все это будет забыто. Почему бы нам этого не сделать?»


Если я сделаю это, я всегда буду знать, что я трус. С какой целью я живу? Унижаться и лгать, чтобы есть белый хлеб? Что бы сделал Спартак?


«Я не буду этого делать. Я скажу правду».


Маленков вздохнул. «О, Виктор Иванович. Теперь вы загоняете меня в угол. Что я могу сделать? Мне тоже придется сказать правду и попытаться помочь вам. Но нам все еще нужно пройти психиатрическую экспертизу.»


Хотя Маленков мог бы выбрать местного психиатра или военного психиатра, он вместо этого отвез Беленко в медицинский институт в Ставрополе, в ста милях отсюда. Там у него был личный друг, выдающийся психиатр, имени которого Беленко так и не запомнил. Когда они вошли, он сказал: «Все, что вам нужно сделать, это расслабиться и сказать правду».


Психиатр и Маленков поговорили наедине около двадцати минут, прежде чем вызвать Беленко. «Ну, хорошо, что мы здесь имеем?» он спросил Беленко, который так достоверно, как только мог, сообщил о своей стычке с Голодниковым. «Да ведь у нас открытый мятеж! Ни больше ни меньше», - воскликнул психиатр. «Вы, должно быть, очень расстроены или очень храбры».


В течение часа, а затем, после короткой паузы, еще двух часов психиатр расспрашивал Беленко обо всех аспектах его жизни, от раннего детства до настоящего времени. Ни его манеры, ни формулировки ничего не говорили Беленко о его реакции на ответы, и до последних нескольких секунд Беленко не знал, «сдал» ли он экзамен.


«Итак, лейтенант, скажите мне. Просто чего вы хотите?»


«Я хочу быть летчиком-истребителем, я хочу расти профессионально. Больше всего я хочу уйти от всей этой лжи, коррупции и лицемерия».


«Что ж, мне это кажется здоровым, прогрессивным стремлением. Посмотрим. Теперь вы можете идти».


Провожая Беленко до двери, психиатр протянул руку и очень крепко сжал руку Беленко. Полушепотом он сказал: «Удачи, лейтенант. Не волнуйтесь».


Четыре дня спустя Беленко совершенно случайно узнал о результатах экзамена от армавирского одноклассника, который посещал базу с инспекционной группой. Проблемы со слухом вынудили его бросить полеты, и он работал в кадровом центре командования противовоздушной обороны. Когда он поздравлял, Беленко спросил, что он имел в виду.


«Разве вам не говорили? Вы направляетесь в эскадрилью МиГ-25 на Дальнем Востоке. Здешний генерал дал вам фантастическую рекомендацию. Сказал, что вы такой выдающийся пилот, что вам самое место в нашем самом современном самолете. Вы, должно быть, лизали ему задницу каждый день последние четыре года ».


Беленко не спросил, упоминалось ли в записях психиатрическое освидетельствование. Очевидно, что нет. Несомненно, Маленков и / или психиатр убедили Голодникова, что в интересах его самосохранения ему лучше дать Беленко то, что он просил, и отправить его как можно дальше и как можно скорее.


Беленко был благодарен за перевод, но непоколебим и неумолим, и в дни, предшествовавшие его отъезду, его горечь усилилась. Пока его не было, распространился слух или были распространены слухи о том, что он сумасшедший. Кротков, гитарист, и пара других инструкторов приветствовали его. Все остальные избегали его; они боялись, что их увидят рядом с ним. Он вспомнил сцены из "Зова дикой природы". Если лайка в упряжке на собачьих упряжках была беспомощно ранена, случайно или в драке, другие лайки, на чьей стороне она трудилась, набрасывались на нее как один и пожирали.


Я знал их как отдельных людей. Теперь они ведут себя как стая животных. Наша система делает их такими.


Я ничего не говорю, не говорю им. Я никак не могу защититься ни от них, ни от нашей системы. Никто не может защитить себя. Если бы не Маленков, я был бы сейчас в сумасшедшем доме. Если наша система может сделать это со мной, она может сделать это с кем угодно.


В то время он не осознавал этого. Но внутри него плотина, сдерживавшая ядовитые сомнения, катастрофические выводы, повторяющуюся ярость, прорвалась, и ничто не могло ее восстановить. В смысле, отличном от того, в котором они были произнесены, слова Голодникова действительно были применимы. Для Беленко действительно было уже слишком поздно.


Людмила плакала каждый день в течение их первой недели или около того в Чугуевке, в 120 милях к северо-востоку от Владивостока, почти на расстоянии континента от Сальска. По сравнению с этой деревней с населением в 2000 душ, изолированной в лесах недалеко от Кореи на юге и Маньчжурии на западе, Сальск, который она так презирала, казался сверкающим и гламурным. Улицы были неосвещенными и немощеными, каркасные дома некрашеными, надворные постройки и открытые мусорные ямы во дворах кишели мухами и кишели червями, и все это место воняло так же плохо, как самый бедный колхоз в самый жаркий летний день. Социальным центром поселка было кафе № 2, популярное благодаря тому, что там продавалась говядина, которую местные предприниматели импортировали из Владивостока. Посетители смешали пиво с водкой, и из-за последствий чрезмерного употребления в кафе тоже воняло. В трех магазинах не было колбасы и мяса, а фрукты и овощи также были в дефиците, за исключением воскресного базара.


Лесопилка была основным работодателем в деревне. Несколько граждан, среди которых несколько украинцев, пожизненно сосланных на Дальний Восток, работали контролерами в колхозе в паре миль отсюда или на химическом заводе на окраине. Заграждения из колючей проволоки под напряжением охраняли химический завод, рабочая сила которого состояла из зеков. Каждое утро их выводили колонной, их бритые головы были склонены, руки сцеплены за спиной, за ними наблюдали собаки и охранники с автоматами. Их лохмотья, брезентовые ботинки, их несчастные, пустые глаза были такими же, как у тех, кого Беленко помнил виденными двадцать лет назад в Рубцовске.


Через несколько дней после того, как Беленко явился на базу в семи милях от деревни, комендант, подполковник Евгений Иванович Шевцов, и главный политрук созвали всех пилотов и офицеров на секретное совещание. Для Беленко их откровенность свидетельствовала об отчаянии.


«Пьянство, вызванное авиационным алкоголем, является постоянным и широко распространенным», - сказали они. «Солдаты убегают с базы и на несколько дней уводят девушек из деревень в леса. Несколько раз солдаты отказывались есть свою еду. У нас здесь были забастовки! У нас случались драки среди солдат, и, к нашему стыду, в них участвовали некоторые офицеры. Солдаты пишут письма своим родителям о том, в какой ужасной ситуации мы здесь оказались, и органы государственной безопасности проводят расследование. В любое время мы могли бы провести инспекцию. Если будет проверка, она покажет, что этот полк не боеготовен. Наши самолеты часто не могут летать, потому что все слишком пьяны или люди разбежались.


«Каждый из вас несет ответственность. Вы должны сосредоточить свое внимание на солдатах. Объясните им, что наши трудности временны и со временем будут устранены. Скажите им, что наша страна еще недостаточно богата, чтобы строить самолеты и казармы одновременно. Подчеркните, что темные силы Запада вовлекли китайцев и японцев в свой заговор по похищению нашей Метрополии».


Сколько раз, тысячи раз, я слышал, что Темные силы хотят похитить нашу Родину? Им нужна наша еда? Это очень забавно. Они голодают, но продают нам пшеницу, чтобы мы не голодали. Наша система лучшая, но мы хотим научиться выращивать кукурузу, летать и делать все остальное так же, как они. Есть ли у нас что-нибудь, чего они хотят? Чего хочет кто-нибудь?


Падение морального духа и дисциплины и последовавший за этим хаос были следствием масштабного и срочного наращивания военной мощи, продолжавшегося по всему советскому Дальнему Востоку. В Чугуевке три эскадрильи МиГ-25 (тридцать шесть боевых самолетов плюс четыре или пять модифицированных с двухместными креслами в качестве учебных) заменяли три эскадрильи МиГ-17. Гораздо более сложный самолет, один МиГ-25 требовал в четыре-пять раз больше вспомогательного персонала — инженеров, механиков, электронщиков и специалистов по вооружению — чем МиГ-17. За предыдущие два месяца количество офицеров и рядовых в Чугуевке увеличилось вчетверо, и еженедельно прибывало все больше. Но не было сделано никаких мер по расширению жилья, столовой или любых других объектов для размещения огромного притока людей.


Беленко и Людмиле сравнительно повезло в том, что они делили двухкомнатную квартиру только с одной семьей - бортинженером, его женой и двумя детьми. В других квартирах проживало по три или четыре семьи офицеров, и, несмотря на все усилия, неизбежно возникали конфликты из-за пользования ванной и кухней, вызывая у всех напряжение. Людмила смогла работать неполный рабочий день медсестрой в диспансере базы, но для большинства других жен, некоторые из которых были учительницами или инженерами, возможности трудоустройства были нулевыми.


Каждый пилот периодически нес вахту в качестве дежурного офицера в течение двадцати четырех часов, в течение которых он руководил рядовым составом, инспектировал казармы и столовую и в целом пытался обеспечить соблюдение дисциплины. То, что Беленко увидел во время своего первого дежурства, потрясло его.


От 180 до 200 человек были втиснуты в казармы, которых едва хватало на 40 человек. Койки стояли ярусами почти друг против друга, и скопление было таким, что трудно было двигаться, не наткнувшись на кого-нибудь. В каждой казарме было по два водопроводных крана, туалет находился снаружи, и иногда ночью мужчины справляли нужду в сапоги соседа. Им выдавали смену нижнего белья раз в неделю и разрешали ходить в деревню в баню раз в десять дней, поскольку бани на базе не было.


Такое же скопление людей в столовой делало чистоту невозможной, и там воняло, как в мусорной яме. Пока одно отделение из сорока человек ела, еще сорок стояли позади них, ожидая, когда им займут места и подадут тарелки. Если бы они захотели, то могли бы подождать в очереди, чтобы окунуть тарелку в кастрюлю с холодной водой, не содержащей мыла. Обычно они предпочитали просто смахнуть тарелку руками. На завтрак бойцы получили 150 граммов хлеба, 10 граммов сливочного масла, 20 граммов сахара, ячменную кашу, сваренную на воде, и кружку чая. Ужин состоял из жидкого супа, иногда загущенного хлопьями, гречневой крупой, возможно, кусочком-другим сала и кружкой киселя, разновидности крахмалистого желатина. Ужин был таким же, как и завтрак.


За исключением телевизора, рядовым (или офицерам, если уж на то пошло) не было доступно никаких развлекательных заведений любого рода, и они мало что могли сделать. Им многое было запрещено делать. Им запрещалось слушать транзисторное радио, рисовать изображения женщин, слушать пластинки, читать художественную литературу, писать письма о своей жизни на службе, лежать или сидеть на своих нарах в свободное время (больше сесть было негде), смотреть телевизор, за исключением тех случаев, когда показывали политические или патриотические программы, и пить. Но они пили, в ошеломляющих количествах, поскольку алкоголь был единственным товаром, доступным в неограниченных количествах.


Чтобы пролететь семьдесят минут, максимальное время, которое он может находиться в воздухе без дозаправки, МиГ-25 требуется четырнадцать тонн реактивного топлива и полтонны спирта для торможения и электронных систем. Таким образом, везде, где базировались МиГ-25, хранилось огромное количество алкоголя, и в советских ВВС самолет был широко известен как Летающий ресторан. А офицеры с окрестных баз — ВВС, сухопутные войска, политработники — хватались за любой предлог, чтобы посетить Чугуевку и наполнить свои бутылки.


Согласно истории, распространенной в Чугуевке, группа жен военно-воздушных сил, обезумевших от пьянства своих мужей, устроила акцию протеста в конструкторском бюро в Москве, обратившись к нему с призывом разработать самолеты, в которых не употреблялся бы алкоголь. Предположительно, представитель бюро сказал дамам: «Идите к черту. Если мы захотим, мы будем заправлять наши самолеты коньяком».


В апреле 1976 года командир эскадрильи Беленко попросил его взять грузовик и забрать партию канцелярских принадлежностей с железнодорожного грузового терминала в тридцати милях к северу от Владивостока, поскольку бумага и канцелярские принадлежности были необходимы для функционирования эскадрильи. Это была задача, которую должен был выполнить заместитель командира эскадрильи, но он никогда не оставался достаточно трезвым, чтобы ему доверили управление грузовиком.


Утро было ясным, грунтовая дорога пустой и еще не запыленной, а леса, через которые он ехал, поражали своей естественной, нетронутой красотой. Они напомнили ему о способности человека портить природу и самого себя, а также о восхитительных часах в других лесах.


Повернувшись назад, Беленко увидел хрупкую, оборванную фигуру, идущую по дороге, и мужчина выглядел таким несчастным, что он решил подвезти его. Автостопщику, у которого было мало зубов, изможденный взгляд, редкие волосы и желтоватый, нездоровый цвет лица, на вид было за шестьдесят. Он объяснил, что работал на грузовом терминале и ежедневно ходил пешком или добирался автостопом до своей хижины в восьми милях по дороге.


«Как долго вы здесь?»


«Почти двадцать пять лет. После войны я провел десять лет в лагерях, и с тех пор я работал здесь, делая все, что мог найти. Мне не разрешают вернуться на Украину, хотя я очень скучаю по дому. У меня есть родственники, но им слишком дорого навещать меня. Вы знаете, какова жизнь. Первые годы были для меня очень тяжелыми, потому что здесь так холодно. На Украине тепло и солнечно, вы знаете, и там есть цветы и фрукты. Хотел бы я увидеть это еще раз перед смертью. Но, наверное, я этого не сделаю, у меня нет паспорта ». *


«Сколько тебе лет?»


«Сорок седьмой».


«Вы женаты?»


«О, да. Она провела восемь лет в лагерях. Она тоже с Украины. Ее родственники были сосланы. Теперь они все умерли, и нас только двое. Мы думали о детях, но боялись, что не сможем о них позаботиться. Нелегко найти хорошую работу, если ты изгнанник. Ты знаешь, какова жизнь ».


«Что ты сделал? Ты кого-нибудь убил?»


«Нет, я дал хлеба людям из леса.» **


Что он может сделать, этот бедняга, для нашей страны? Посмотрите на него. У него почти нет зубов; он долго не проживет. Что он за враг? Что за преступник? Что бы он ни сделал, десять лет - достаточное наказание. Почему бы не позволить ему вернуться домой и умереть? Зачем быть таким ненавистным? Какая у нас здесь свобода?


Беленко был направлен в учебный центр под Москвой на несколько недель интенсивного изучения МиГ-25, а когда он вернулся в середине июня, в Чугуевке действовало чрезвычайное положение. Эпидемия дизентерии вывела из строя целых 40 процентов личного состава полка, двое солдат покончили с собой, по меньшей мере двадцать дезертировали, участились голодовки, и рядовые теперь были на грани открытого мятежа. Нехватка топлива не позволяла пилотам летать столько, сколько им было необходимо для освоения своего нового самолета. Американские разведывательные самолеты SR-71 рыскали у побережья, находясь за пределами советского воздушного пространства, но фотографируя местность в сотнях миль вглубь страны боковыми камерами. Они издевались и забавлялись с МиГ-25, посланными на их перехват, набирая высоту, недоступную советским самолетам, и неторопливо кружа над ними или удаляясь со скоростью, с которой русские не могли сравниться. Москва была в ярости, а комендант Шевцов жил в страхе перед расследованием. Они уже были уведомлены, что региональный офицер по политическим вопросам прилетит на следующей неделе, чтобы прочитать лекцию всем офицерам полка.


Шевцов объявил, что пилот из каждой эскадрильи должен будет выступить на запланированном собрании, представить оценку проблем полка и предложить решения. Он поручил своему политруку выбрать тех, кто может произвести наиболее благоприятное впечатление. Офицер-политрук полка был не из политического управления вооруженных сил; скорее, он был пилотом, на которого в бешеном строю полка просто случайно возложили эту работу. Он мыслил как пилот, и он был единственным популярным политруком, которого когда-либо знал Беленко. Когда его спросили, Беленко прямо и подробно рассказал ему, что, по его мнению, было неправильным и что следует сделать.


«Хорошо, я согласен. Ты будешь говорить от имени своей эскадрильи. Если ты скажешь то же, что сказал мне, возможно, это шокирует их и они позволят нам что-то сделать».


Региональный офицер по политическим вопросам, тучный, надушенный мужчина с мешками под глазами, появился в великолепной форме, украшенной медалями, которые заставили пилотов улыбнуться друг другу, потому что они знали, что ни один офицер по политическим вопросам никогда не участвовал в бою, разве что в баре.


«Товарищи офицеры, ваш полк находится в серьезной ситуации, в отчаянном положении.


«Вокруг нас летает SR-71, шпионит за нами, наблюдает за нами днем и ночью.


«Китайцы в дне ходьбы от нас. Мы не должны позволять китайцам запугивать нас. Мы можем убивать их в любое время, когда захотим. У них есть несколько ядерных бомб, но они могут доставить их только на ослах. Их самолеты такие старые, что мы можем стереть их с лица земли. Но мы не можем недооценивать китайцев, потому что их так много, и они фанатичны, безумны. Если мы будем убивать миллион из них в день, у нас все равно впереди будет три года работы.


«Итак, Партия требует, чтобы вы усилили свою бдительность, свою готовность, свою дисциплину, чтобы защитить нашу Родную Страну. Вам дали лучший перехватчик нашей страны. У него самая высокая скорость и высота полета из всех имеющихся у нас самолетов. Это очень хорошее оружие. Однако ваш полк находится в таком плачевном состоянии, что вы не можете использовать это оружие должным образом. Ваши солдаты и, да, некоторые офицеры тоже пьют алкоголь для самолетов, а ваш полк слишком пьян, чтобы защищать нашу Родину ».


Мы все это знаем. Мы все это слышали. Как будто они прислали нам запись вместо человека.


Беленко был пятым членом полка, который выступил, после Шевсова, заместителя командира полка, и двух других пилотов.


«Мы должны рассматривать наши проблемы в свете принципов марксизма-ленинизма и науки коммунизма», - начал он. «Эти принципы учат нас тому, что человек является продуктом своего окружения. Если мы изучим обстановку, в которую мы поместили наших людей, мы сможем увидеть истоки наших проблем и, возможно, в истоках некоторые решения.


«В колхозе я видел, как скот содержался лучше, чем наши мужчины. Я видел, как свиней кормили лучше, чем наших мужчин. Нашим мужчинам негде помыться. Это и грязная столовая - вот почему у нас так много дизентерии. Нашим мужчинам негде играть, и им запрещено делать почти все, что захотел бы сделать нормальный молодой человек. Мы создали для них среду, из которой любой нормальный человек захотел бы сбежать, поэтому они пытаются сбежать с помощью алкоголя.


«Мы должны изменить эту среду. Прежде всего, мы должны построить приличные казармы, приличную столовую, приличный отхожее место и баню с огнем для горячей воды. Нас здесь почти восемьсот человек. Если бы мы все пошли на работу, офицеры, сержанты, солдаты, мы могли бы сделать это за месяц. Если не хватает денег, давайте пойдем в лес и сами нарубим бревен. Если бы каждый офицер внес 30 рублей из своей зарплаты, у нас было бы более шести тысяч рублей на покупку других материалов.


«Мы должны организовывать общественные вечеринки на базе и приглашать студентов, чтобы наши мужчины могли нормально знакомиться с милыми девушками. Пытаться удержать наших мужчин от встреч с девушками неестественно и нездорово.


«В лесах и ручьях полно оленей, лосей, кроликов, уток, гусей, перепелов и рыбы. Мы должны брать наших людей на охоту и рыбалку. Им было бы приятно, и игра обогатила бы их рацион. Мы должны завести собственный огород и посадить собственную картошку прямо здесь, на базе.


«Каждые выходные следует назначать офицеров, которые будут отвозить группы людей на поезде во Владивосток и позволять им просто гулять по городу. Мы можем бесплатно ездить на трамвае, и мы можем спать на вокзале, и мы можем провести сбор среди офицеров, чтобы купить им немного колбасы и пива вместо водки. Это даст им повод для предвкушения. Это покажет, что мы заботимся о них.


«Когда мы сможем, мы должны построить футбольное поле и библиотеку, чтобы мужчины могли улучшить свои профессиональные навыки и образование. И если они хотят читать детективные истории, почему бы не позволить им? Это лучше, чем заставлять их пить алкоголь.


«Если мы продемонстрируем нашим людям, что мы верны им, что мы уважаем их, тогда они будут верны, будут уважать нас и подчиняться нам. Если мы дадим им альтернативы алкоголю, большинство воспользуется этими альтернативами.


«Товарищ полковник, я высказался откровенно в надежде, что мои взгляды будут полезны нашему полку и нашей родной стране».


Когда Беленко сел, офицеры захлопали в ладоши, засвистели, затопали ногами, застучали по столу, пока Шевсов не встал и не заставил их замолчать.


Прибывший офицер-политрук, который делал заметки, поднялся, на его лице застыла восковая улыбка.


«Товарищи офицеры, это была продуктивная встреча. Я нахожу определенную ценность в том, что сказал каждый из вас. Я нахожу, что в глубине души этот полк проникнут решимостью искоренить пьянство, обеспечить дисциплину и служить нашей Родной Стране. Именно об этом я и сообщу.


«Но вам, товарищ Беленко, я должен сказать несколько слов откровенно, так же, как вы говорили откровенно. Вы не спрашиваете: "Что я могу дать партии?" Вы просите Партию дать, дать, дать; дайте мне Утопию, сейчас же. Вы показываете, что вам не хватает воображения, чтобы осознать масштабы проблемы, а тем более сложность ее решения. Вы не понимаете, что наша страна не может строить сложные самолеты, современные аэродромы и казармы одновременно, и ваши приоритеты прямо противоположны тем, какими они должны быть. Вы говорили о принципах марксизма-ленинизма. Я призываю вас заново изучать эти принципы, пока вы не поймете, что партия и народ едины и что, следовательно, потребности партии всегда должны быть на первом месте. Мы сделаем все вовремя, шаг за шагом, и Партия мудро решила, какие шаги следует предпринять в первую очередь, учитывая, как нам угрожают китайцы и темные силы Запада».


Слабейшая надежда, мельчайший проблеск света, зажженный речью Беленко, испарился. Ничего нельзя было сделать. Они молча вышли, Шевсов среди них и на этот раз один из них.


Свинья! Нет, это оскорбление свиньи. Согласно порядку вселенной, свинья служит какой-то полезной цели. Вы и все, за что вы выступаете, для вселенной подобны раку.


Хотел бы я поместить тебя на одну ночь в эти казармы и посмотреть, что ты почувствуешь, когда кто-то нагадит тебе в ботинок. Хотел бы я отвести тебя в столовую, где тебя стошнило бы личинкой. О, там вы бы постигли науку коммунизма.


Что ж, возвращайтесь к своим свежим фруктам, мясу, духам и лжи, в то время как наши люди остаются инвалидами от дизентерии, холеры и алкоголя, в то время как американцы смотрят вниз и смеются над нами с небес. Но вы оставляете меня в покое.


Всю свою жизнь я пытался понять, пытался поверить вам. Теперь я понимаю. Наша система прогнила, безнадежно, неизлечимо прогнила. Все, что не так, не является результатом ошибок бюрократов в том или ином городе; это результаты нашей системы. Я не понимаю, что не так; но это неправильно. Это породило тебя. Вы, а не Темные силы, похитили нашу Родную страну.


Вскоре после этого кульминационного и решающего интеллектуального бунта Людмила объявила, что уходит. Они пытались, как могли двое людей; они потерпели неудачу; пытаться заново было бессмысленно. Ее родители были вне себя от радости при мысли о том, что она и Дмитрий будут с ними в Магадане, и они могли гарантировать будущее Дмитрия и ее. Она останется до октября, когда истечет срок ее пребывания в диспансере. Но после того, как она уйдет, для всех будет лучше, если он никогда не увидит ее или Дмитрия, который будет только смущен его повторным появлением.


Ее заявление было настолько бесстрастным и соответствовало предыдущим требованиям о разводе, что у Беленко не нашлось ни сил, ни желания заново пытаться отговорить ее. Кроме того, она была права насчет Дмитрия.


Условия в Чугуевке не были нетипичными для условий на всем Дальнем Востоке. Сообщения о дезертирстве, самоубийствах, болезнях и безудержном алкоголизме, как говорили, наводняли Москву со всех баз. В конце июня Шевцов созвал офицеров на абсолютно секретное совещание, чтобы сообщить серьезные новости. На армейской базе всего в тридцати пяти милях к юго-западу двое солдат убили двух других солдат и офицера, конфисковали пулеметы и провизию и направились через лес к побережью, намереваясь украсть лодку и отплыть в Японию. Они уклонялись и сражались с преследующими патрулями несколько дней, пока не были убиты, а на их телах были найдены дневники, содержащие гнусную клевету на Советскую армию и грубейшие искажения жизни солдата. Эти дневники поверх всех сообщений о неприятностях вызвали такое беспокойство в Москве, что сам министр обороны приехал на Дальний Восток и в Чугуевку.


Карьера каждого офицера будет зависеть от его впечатлений, и чтобы произвести хорошее впечатление, необходимо было бы построить асфальтированную дорогу от базы до вертолетной площадки, где приземлится министр, примерно в четырех милях отсюда. Завтра весь полк приступит к работе на дороге.


Никогда не было ясно, откуда в цепочке командования исходил приказ; конечно, Шевцов не имел полномочий инициировать такое дорогостоящее мероприятие. В любом случае, Темные силы, SR-71, китайцы, желательность поддержания летного мастерства — все теперь было забыто. Пилоты, инженеры, техники, механики, повара — все занялись строительством дорог: рыли основание, укладывали гравий, заливали бетон и покрывали его щебнем.


Это невероятно. Для этого мы могли бы построить все, казармы, столовую, все. Мы могли бы построить дворец!


Но главный приказ был еще впереди. В радиусе примерно мили территория вокруг базы была очищена от деревьев, чтобы облегчить взлеты и посадки. Говорили, что министр был приверженцем природы и ее зелени. Он хотел бы видеть зеленые деревья по дороге на базу. Следовательно, деревья пришлось бы пересадить, чтобы выровнять милю или около того дороги.


Здесь нельзя пересаживать деревья в середине лета! Все это знают!


Но они были пересажены, их были сотни, сосны, ели, тополя, выкопанные из леса, перевезенные грузовиком и расставленные через каждые пятнадцать ярдов вдоль дороги. К первой неделе июля они были мертвы, сморщились и пожелтели.


Откопайте их и замените. Так они и сделали, с теми же результатами.


Сделай это снова. Он может быть здесь в любое время.


Итак, снова саженцы и несколько довольно высоких деревьев сотнями были вывезены из лесов. Снова все они погибли. Наконец, признав, что природа не изменит своих обычаев ради них, у кого-то появилась идея. Оставьте их там, и как раз перед его прибытием мы обрызгаем их всех зеленой краской. Мы будем ехать быстро, и он не заметит разницы.


Все это было безрезультатно. В начале августа им сообщили, что из-за болезни инспекция министра была отменена. В конце концов, он не приедет. Пришло время снова летать.


Чтобы летать хорошо и безопасно, пилот должен регулярно тренироваться. Его навыки, как и мышцы, становятся дряблыми и могут даже атрофироваться из-за неиспользования. Из-за нехватки топлива и озабоченности дорогой с мая они летали мало.


На второй день, когда они возобновились, у пилота началось головокружение, когда он спускался сквозь облака, готовясь к посадке. В состоянии дезориентации он запаниковал и катапультировался. Обчистите один МиГ-25 и миллионы рублей, которые он стоил.


Впоследствии у МиГ-25 произошел сбой при взлете. Взлетно-посадочная полоса была заметно отмечена линией и указателями. Если самолет не был в воздухе при достижении этой линии, пилот должен был прервать взлет, немедленно раскрыть свой тормозной парашют, затормозить самолет; если бы он это сделал, он мог бы вовремя остановиться. Но этим утром пилот пренебрег возможностью прервать полет достаточно быстро, и МиГ-25 стремительно выкатился за пределы взлетно-посадочной полосы. По ужасной случайности мимо проезжал гражданский автобус, и, подобно огромному стальному ножу, крыло мига срезало верхнюю треть автобуса, обезглавив или расчленив пятерых детей, трех женщин и двух мужчин и тяжело ранив других пассажиров. Когда Беленко пошел на помощь, он увидел трех солдат из спасательной группы, лежащих на земле, потерявших сознание от ужаса зрелища.


Аварии могли произойти при любых обстоятельствах, даже если пилоты летали регулярно, даже если они не были утомлены работой по двенадцать часов в день семь дней в неделю в дороге. Но Беленко так не думал. Это было убийство.


В ту ночь он знал, что бесполезно пытаться заснуть, бесполезно пытаться откладывать решение дальше. Им овладела лихорадка духа, и только приняв решение, он мог обрести облегчение. Он сказал Людмиле, что должен вернуться на базу, и всю ночь бродил при лунном свете по лесам.


В течение нескольких часов мысли, воспоминания, опасения — наполовину сформированные, разрозненные, нескрываемые, противоречивые, беспорядочные - хаотично проносились в его голове, пока он не понял, что, как и в других кризисных ситуациях, он должен собрать достаточно сил, мужества и уравновешенности, чтобы мыслить логически.


Я не могу жить при этой системе. Для меня не может быть цели или смысла в жизни при этой системе. Я не могу изменить эту систему. Я не могу ее свергнуть. Я мог бы избежать ее. Если я сбегу от него, я могу причинить ему вред.


Почему бы мне не попытаться? У меня не будет семьи. О матери я ничего не слышал двадцать пять лет. Отца я не видел восемь лет. Они все равно не похожи на отца и мать для меня. Людмила не хочет меня больше видеть. Дмитрий, может быть, я мог бы увидеть его несколько раз в своей жизни, но мы были бы незнакомцами. Привилегия, да, у меня есть привилегия; я мог уйти в отставку в 1987 году. Но был ли я рожден, чтобы думать только о том, ем ли я мясо и белый хлеб? Нет, я был рожден, чтобы найти свой путь, понять; чтобы понять, вы должны быть свободны.


Есть ли свобода на Западе, в Америке? На что это было бы похоже там? Я не знаю. Я знаю, что они лгали обо всем остальном, так что, возможно, они лгали о Западе, о Темных силах. Я знаю, что как бы плохо ни было на Западе, хуже, чем здесь, быть не может. Если Темные силы такие, как они говорят, я всегда могу покончить с собой; если они такие плохие, как говорят, у мира или человечества нет надежды.


Хорошо. Я попытаюсь. И я постараюсь навредить этой системе так сильно, как только смогу. Я попытаюсь передать Темным силам то, что эта система больше всего хочет сохранить от них в секрете. Я отдам им свой самолет и все его секреты.


Лихорадка прошла, сменившись спокойствием, целеустремленностью, превосходящей все, что он когда-либо знал.


На навигационной карте Беленко нарисовал дугу, обозначающую максимальную дальность, которую, по его оценкам, он мог ожидать достичь, учитывая маневры уклонения и высоты, на которых ему придется летать. В пределах дуги он заметил только один потенциально гостеприимный аэродром, достаточно большой, чтобы принять МиГ-25, - военное поле в Титосе на японском острове Хоккайдо. Хорошо. Это должен быть Титосе.


Он не мог предпринять полет, пока не были выполнены одновременно два условия: самолеты должны были быть полностью заправлены топливом, а погода была очень хорошей. Поскольку МиГ-25 не может безопасно приземлиться с большим количеством топлива на борту, они не были загружены до отказа, если только не собирались попытаться перехватить SR-71 или участвовать в важном учении, таком как пуск ракет. Чтобы пилоты МиГ-25 не могли разговаривать с иностранными пилотами, радиоприемники были ограничены очень узкой полосой частот, которая позволяла поддерживать связь только с другими МиГами и наземным управлением. Таким образом, он не смог бы рассказать японцам о своих намерениях или попросить их руководства. Он мог только надеяться, что японские перехватчики сбьют его или что он сможет сам определить местоположение поля. В любом случае важна была ясная погода.


Любой командир имел право в любое время задать пилоту самые сложные технические вопросы о его самолете, тактике, производстве или по любому другому профессиональному вопросу. Чтобы подготовиться к этим тестам, Беленко вел записи в толстом планшете, который носил в откидном кармане своего летного костюма. Теперь он начал методично и зашифрованно записывать в планшет каждую советскую военную тайну, которую он когда-либо слышал, каждую мысль и все данные, которые могли быть полезны Соединенным Штатам.


Оставалось сделать еще одну вещь. Было крайне важно, чтобы, как только он приземлился, японцы приняли все необходимые меры для защиты МиГ-25 и предотвращения его возвращения русскими. Он хотел сказать им это, но не мог сказать ни слова по-японски или по-английски. Поэтому он решил, что должен написать сообщение на английском, чтобы вручить первому встречному японскому чиновнику. Сначала он набросал сообщение на русском языке: «Немедленно свяжитесь с представителем американской разведывательной службы. Немедленно спрячьте и охраняйте самолет. Никого не подпускайте к нему.» Кропотливо, с помощью небольшого русско-английского словаря, он перевел, насколько мог, сообщение на английский.


После этого ему больше ничего не оставалось, кроме как ждать этого дня, не зная, когда он может наступить. Он знал, что когда он наступит, шансы будут очень сильно против него. Но он был в мире с самим собой. На данный момент он нашел цель.


ГЛАВА IV: В японской тюрьме


Едва поддерживая скорость полета, Беленко повел МиГ-25 вниз сквозь кажущуюся бесконечной тьму облаков, каждая секунда снижения уменьшала шансы на успех и выживание. Он смотрел на высотомер..., 600 метров.... 500…. 400…. 300…….


Я притормозю в час пятьдесят, если все еще буду в облаках. Любое снижение будет равносильно самоубийству.


На высоте 250 метров мир осветился; он был под облаками и мог видеть ... аэродром. Он искал не базу Титосэ, а коммерческий аэропорт в Хакодате, в девяноста милях к юго-западу. Взлетно-посадочная полоса была на треть короче любой другой, на которую он когда-либо сажал МиГ-25, и он знал, что остановиться на летном поле будет невозможно. Но, возможно, он смог бы сохранить самолет и себя в значительной степени неповрежденными.


Он круто накренился вправо, развернулся примерно на 260 градусов и начал заход на посадку к южному концу взлетно-посадочной полосы. Затем, в течение нескольких секунд, ему пришлось сделать мучительный выбор. Японский авиалайнер, Boeing 727, взлетал прямо на траекторию его полета. Индикатор показывал пусто, и он не мог быть уверен, что у него достаточно топлива, чтобы снова сделать круг для следующего захода на посадку. Если бы топливо закончилось и он потерял мощность во время очередного разворота, самолет рухнул бы прямо вниз, как двадцатидвухтонный валун, и разбился бы на почти бесполезные куски. Если бы он продолжил заход на посадку, он мог бы столкнуться с авиалайнером, а расстояние между ним и МиГ-25 сокращалось так быстро, что ни у коммерческого пилота, ни у него самого не было бы права на ошибку.


Нет, я не могу этого сделать. Я был рожден не для того, чтобы убивать этих людей. Что бы я ни думал, у меня нет такого права. Лучше одна жизнь, чем много.


Он резко развернул "МиГ" в самый крутой поворот, на который тот был способен, позволил "Боингу-727" уйти в отрыв, спикировал под опасно острым углом и коснулся взлетно-посадочной полосы на скорости 220 узлов. Когда он развернул тормозной парашют и несколько раз нажал на педаль тормоза, МиГ взбрыкнул, взнуздался и завибрировал, как будто собирался развалиться на части. Шины горели, он завизжал и заскользил по взлетно-посадочной полосе, замедляясь, но не останавливаясь. Самолет вылетел с северного края поля, сбил столб, пролетел над вторым и, наконец, остановился в нескольких футах от большой антенны в 800 футах от взлетно-посадочной полосы. Лопнула передняя шина, но это было все. В баках было достаточно топлива еще примерно на тридцать секунд энергичного полета.


Беленко не испытывал никаких эмоций: ни чувства триумфа, ни облегчения оттого, что остался жив. Для эмоций не было настроя, так же как не было времени в воздухе.


Убирайтесь! Защитите самолет! Найдите американцев! Действуйте! Сейчас!


Он сорвал с себя кислородную маску, отстегнул парашют, откинул купол и выбрался на виг. Самолет приземлился недалеко от шоссе, машины съезжали на обочину, и автомобилисты выпрыгивали со своими фотоаппаратами. Годами обученный секретности, приученный понимать, что МиГ-25 представляет собой одну из важнейших государственных тайн, Беленко импульсивно отреагировал так, как будто он все еще находился в Советском Союзе.


Вы не имеете права этого делать! Этот самолет абсолютно секретен! Фотографирование строго запрещено! Остановитесь!


Не в состоянии общаться словами, он выхватил пистолет и выстрелил в воздух. В Японии хранение или использование огнестрельного оружия является серьезным, почти неслыханным преступлением, и если бы он взорвал небольшую бомбу, последствия для зрителей не были бы более травмирующими. Они немедленно опустили свои камеры; некоторые достали пленку и бросили ее на землю перед ним.


Процессия из трех машин медленно проехала по взлетно-посадочной полосе и предусмотрительно остановилась вне пределов пистолетного выстрела. Двое мужчин вышли и осторожно приблизились, высоко держа белый флаг. Они продолжали указывать и жестикулировать в сторону пистолета, пока он не убрал его обратно в кобуру. Только тогда один из японцев подошел достаточно близко, чтобы заговорить. Беленко спрыгнул с крыла ему навстречу.


«Вы говорите по-английски?»


«Нет».


Японец помахал своему спутнику, очень пожилому человечку, который вышел вперед и обратился к Беленко на пиджин-русском. «Пистолет, плизи.» Беленко протянул ему пистолет. «И поножовщина тоже.» Он отдал нож, торчавший из откидного кармана его летного комбинезона. «Следуйте за нами, плизи. Не увиливайте».


В терминале аэропорта царило настоящее столпотворение: толпы людей напрягались и толкались, чтобы увидеть, попытаться прикоснуться к этому экзотическому существу, которое так внезапно приземлилось среди них из другого мира. Когда Беленко вошел, японец стоял у двери, держа красивое руководство по авиации, открытое на странице с рисунком МиГ-25. Ухмыляясь и быстро кивая головой, он протянул руководство перед Беленко, как бы спрашивая: «Я прав?»


Да, кивнул Беленко. Мужчина отложил инструкцию, улыбнулся шире и захлопал в ладоши.


В течение десяти минут после приземления Беленко японцы вызвали чиновника, который великолепно говорил по-русски. Хотя он представился представителем Министерства иностранных дел Японии, Беленко подозревал, что он офицер разведки. В кабинете менеджера аэропорта Беленко передал ему записку, которую он с таким трудом пытался написать на английском языке именно для такого случая, как этот.


«Кто это написал?» - спросил японский чиновник.


«Я это сделал».


«Хорошо! Теперь расскажи мне, как это произошло. Ты сбился с пути?»


«Нет, я этого не делал. Я прилетел сюда специально. Я прошу политического убежища в Соединенных Штатах. Спрячьте самолет и немедленно поставьте вокруг него охрану. Немедленно позвоните американцам».


Как только чиновник перевел, другие японцы начали аплодировать, а некоторые заплясали по офису. «Хорошо! Хорошо!» - крикнул чиновник.


«Не могли бы вы еще раз записать своими словами то, что вы мне рассказали?»


«Я сделаю это с радостью».


«Следуйте за нами», - сказали они, и Беленко так и сделал, натянув куртку через голову, чтобы его не сфотографировали журналисты, которые собрались на месте происшествия. По узкому коридору они поспешили наружу к ожидавшей их машине, которая помчала их по закоулкам к заднему входу в отель.


Переводчик и двое сотрудников службы безопасности остались с Беленко в гостиничном номере, в то время как двое часовых стояли на страже за дверью. Они подарили ему новое нижнее белье, кимоно и обувь, забрали всю одежду, которая на нем была, и предложили ему принять душ.


Они, должно быть, думают, что от меня плохо пахнет. Верно, здесь все пахнет такой чистотой.


Ужин из восьми различных блюд — мяса, рыбы, птицы, овощей и риса — был подан в номер. Все вкусы были новыми для Беленко, и все восхитительные. «Я слышал, у вас в Японии очень хорошее пиво», - с надеждой сказал он.


«Спасибо, но в нынешних обстоятельствах мы не можем разрешить вам употреблять алкоголь.» Хотя японцы ничего ему не сказали, русские уже обвиняли их в том, что они накачали наркотиками погибшего советского пилота, и они боялись придать этим обвинениям хоть малейший вес.


Другой представитель Министерства иностранных дел Японии, уравновешенный, уверенный в себе и хорошо одетый мужчина лет тридцати с небольшим, посетил комнату около 21:00 вечера. На беглом русском языке он попросил Беленко повторить детали и цель его полета. Сделав это, Беленко проинструктировал: «Возьмите мой парашют и одежду и сбросьте их в море, чтобы они подумали, что произошла авария».


«Я сожалею; это совершенно невозможно. Новости повсюду, по всему миру. Теперь русские требуют, чтобы мы вернули вас и ваш самолет. Но мы вас не вернем. Вам не нужно беспокоиться. Вы будете в полной безопасности, и мы сделаем все, о чем вы просили. Это займет некоторое время из-за бюрократической волокиты. Вы слышали это выражение "бюрократическая волокита"? Бюрократы есть повсюду».


«Да, я знаю о бюрократах».


«Завтра вы отправляетесь в Токио. Для вашей безопасности мы используем военный самолет».


«Я готов».


Японцы пожали друг другу руки и встали, чтобы уйти. «Вы не можете себе представить, какой серьезный инцидент вы создали для Японии, Советского Союза и Соединенных Штатов. Мы находимся под величайшим давлением со стороны русских. Но мы не передадим вас им, потому что это противоречило бы нашему закону и нашей демократии. Не волнуйтесь ».


Он искренен. Это то, что они имеют в виду сейчас. Но что, если они не выдержат советского давления? Нет, я верю ему. Я должен верить ему.


Он плохо спал и заметил, что люди из службы безопасности, сидевшие на другой кровати, сменились около 2:00 ночи. Рано утром ему принесли костюм; куртка пришлась впору, но брюки были слишком малы. Послали за другим; брюки пришлись впору, но оказались слишком длинными, а куртка - великовата. Поскольку времени на примерку больше не было, японец принес ножницы и укоротил брюки на шесть дюймов. Одетый в брюки, которые теперь едва доходили ему до носков, обвисшее пальто, смешную шляпу, которая была ему слишком велика, и темные очки, он был очень похож на клоуна.


Они вышли через кухню отеля в переулок, но толпы репортеров и фотографов опередили их. Люди из службы безопасности прорвались сквозь толпу журналистов, затолкали его в машину и умчались, преследуемые прессой. Приближаясь к большому перекрестку, официальные японские автомобили маневрировали, пока не выстроились по пять машин в ряд, затем на перекрестке разъехались в разные стороны, сбив прессу с толку относительно того, в каком направлении следует следовать. Кружным путем Беленко прибыл на мусорную свалку за городом, и вертолет спикировал вниз. Через тридцать секунд он улетал.


Вертолет сел на базе Титосе рядом с военно-транспортным кораблем, двигатели которого работали, и как только Беленко и его сопровождающие поднялись на борт, он взлетел. Из-за шума в самолете, предназначенном для перевозки грузов, а не людей, разговор был затруднен, и большую часть полета Беленко в одиночестве любовался японским пейзажем. Каждый дюйм пахотной земли, даже крутые склоны, казалось, были тщательно обработаны. Города и деревни выглядели опрятно. Нигде не было видно отходов или разграбления. Вся местность казалась ему красивым и с любовью ухоженным садом.


Как парадоксален мир. У японцев мало земли, мало ресурсов. Но посмотрите, что они с ними сделали. Я могу видеть сам.


В аэропорту под Токио очередная орда агрессивных фотографов и репортеров преградила им путь, и вспышки фотокамер на мгновение ослепили Беленко. И снова люди из службы безопасности протолкнулись сквозь толпу и умчались в колонне автомобилей, преследуемые журналистами на мотоциклах. Погоня ошеломила Беленко. Офицеры службы безопасности и полиции общались с помощью раций размером меньше их ладони, приводимых в действие, как он догадался, теми же транзисторами, которые русским пришлось украсть у японцев для оснащения МиГов. У репортеров также были маленькие рации, и они отслеживали кортеж, прослушивая полицейские частоты.


Как это может быть? Почему, если бы это произошло в Советском Союзе, КГБ поймал бы этих журналистов и отправил их в лагеря за шпионаж.


Служебные машины свернули к обочине, из них выскочил японец и побежал к телефонной будке, чтобы сделать безопасный звонок по стационарному телефону. После того, как он вернулся, и они уехали, переводчик объяснил. «Нам очень жаль, но было решено, что мы должны отвести вас в тюрьму. У нас нет другого места, где мы могли бы гарантировать вашу безопасность. На данный момент тюрьма будет для вас самым безопасным местом в Токио ».


С помощью средств, аналогичных тем, что использовались в Хакодате, они ускользнули от преследования на кольцевой развязке, машины разъехались по разным улицам, и примерно через десять минут они въехали на территорию военно-морского комплекса. «Здесь есть американец, который хочет поговорить с вами.»


Темные силы. Я собираюсь встретиться с Темными силами. Какими они будут? Что они сделают со мной?


Американец, одетый в серый костюм-тройку, белую рубашку с отложным воротником, полосатый галстук и черные туфли, встал и протянул руку, когда Беленко вошел в кабинет коменданта базы. Он был стройным, с волосами песочного цвета и светлой кожей и носил очки. «Меня зовут Джим, и я представляю правительство Соединенных Штатов», - сказал он на безупречном русском языке. «Приятно встретиться с вами и для меня честь сообщить вам, что президент Соединенных Штатов удовлетворил вашу просьбу о предоставлении политического убежища. Вам не о чем беспокоиться. Как только будут завершены необходимые бюрократические процедуры, вы вылетите в Штаты. Это не займет много времени.


«У вас есть какие-либо вопросы или просьбы? Есть ли что-нибудь, что вы хотели бы сказать?»


«Нет. Я все понимаю».


«Хорошо. Береги себя. Скоро увидимся, и позже мы сможем поговорить более свободно».


Почему-то Беленко ожидал большего, чего-то драматичного, даже эпического, и он был слегка разочарован тем, что его первая встреча с американцем была такой простой, почти случайной.


Темные силы, они кажутся очень мирными. Может быть, они просто действуют умно, я не знаю.


Неоднократно принося извинения за характер его жилья, японцы приложили все усилия, чтобы Беленко чувствовал себя комфортно и радушно. Они постелили матрасы на полу его камеры, принесли подушки, простыни и одеяла, вкатили цветной телевизор, дали ему шахматную доску, пригласили позаниматься в тренажерном зале или попариться в бане. Они снова и снова подчеркивали, что охранники, которые будут рядом с ним каждую минуту дня и ночи и даже сопровождать его в ванную, были его защитниками, а не похитителями. И в тот вечер ему подали ужин из нескольких блюд, который был лучшим, что он когда-либо ел.


Думая, что банкет был приготовлен специально для него, он спросил, кто был шеф-поваром. Японцы сказали, что они просто заказали еду в обычном кафе через дорогу от комплекса.


«В самом деле!» Выпалил Беленко. «Я слышал, вы все здесь умирали с голоду».


После ужина он понежился в паровой бане и впервые с тех пор, как пристегнулся ремнями в кабине пилота в Чугуевке, расслабился. Двое его охранников сияли, когда он появился, одетый в шелковое кимоно и сандалии. Несмотря на то, что он был измучен, он жаждал физических упражнений и направился в спортзал, но его дернули за рукав и направили обратно в камеру. Кто-то раздобыл для него пол-литровую бутылку холодного японского пива. Это было даже лучше, чем его репутация. Он крепко спал, несмотря на то, что охранники всю ночь держали камеру и коридор полностью освещенными.


На второе утро в Токио японцы ошарашили его заявлением, что ему придется предстать перед судом за нарушение их законов. Он не мог до конца поверить в происходящее, когда его привели в тюремный кабинет, где судья в мантии приветствовал его официальным заявлением, переведенным пожилым переводчиком.


«Вы обвиняетесь в нарушении законов Японии по четырем пунктам. Вы незаконно вторглись в наше воздушное пространство. Вы въехали в нашу страну без визы. У вас был пистолет. Вы стреляли из пистолета. Как вы относитесь к этим обвинениям?»


«Ну, я все это сделал».


«Почему вы нарушили наше воздушное пространство?»


«У меня не было осла, чтобы ехать сюда. Самолет был единственным доступным мне средством передвижения. Это средство передвижения не нанесет непоправимого ущерба вашему воздушному пространству. Самолет движется по воздуху, не причиняя вреда воздуху.» Переводчик хихикал во время перевода.


«Почему у вас не было визы?»


«Если бы я запросил визу, меня бы застрелили».


«Зачем вы взяли с собой пистолет?»


«Пистолет был обязательной частью моего снаряжения; без него мне бы не разрешили летать».


«Почему вы стреляли из пистолета?»


«Чтобы держать подальше людей, которые, как я боялся, могли повредить что-то очень ценное для остального мира».


«Готовы ли вы подписать признание своей вины в этих преступлениях?»


«Если это то, чего ты хочешь.»


«По моему мнению, это особый случай, и никакое наказание не оправдано. Не бойтесь. Это не помешает вашим планам».


Удовлетворив требования юридической бюрократии, судья улыбнулся, пожал руку Беленко и попросил переводчика пожелать ему всего наилучшего.


Во время судебного разбирательства в его камеру была доставлена посылка с запиской: «Было приятно поговорить с вами. Я буду рад, если эти книги помогут вам скоротать время. С наилучшими пожеланиями, Джим».


В посылке были две книги: собрание сочинений Александра Солженицына и "Большой террор" Роберта Конквеста, обе на русском языке. Любого, пойманного за чтением того или иного в Советском Союзе, мог ожидать минимальный тюремный срок в три года. Привлеченный соблазном запретного, Беленко читал сначала с любопытством, затем страстно, затем как человек, ведомый и одержимый. Он читал весь день и всю ночь, и его часто била дрожь, когда он читал.


Слова Солженицына пахли правдой и кричали о ней, правдой, которую он давно видел, но фундаментальный смысл которой он никогда полностью не понимал. Он видел деревню, которую Солженицын воссоздал в доме Матрены, - подлую, голодную, заброшенную, кишащую тараканами, заваленную навозом, безнадежную деревню. Хотя Солженицын описывал деревню 1950-х годов, Беленко видел ту же самую деревню в 1976 году; он видел ее в Чугуевке; он видел ее в деревне за забором учебного центра, где он изучал МиГ-25. Он видел зека за один день из жизни Ивана Денисовича. Он видел его прошлой весной по дороге с грузового терминала в Чугуевку. На самом деле, умирающий украинский изгнанник, которого он подобрал, выглядел точь-в-точь как Иван Денисович.


Большой террор раскрыл для Беленко все масштабы всего ужаса сталинских чисток, во время которых по меньшей мере 15 миллионов человек — дети, женщины, мужчины, верные партии и герои, лояльные генералы и офицеры разведки, рабочие, крестьяне — были уморены голодом, расстреляны или замучены до смерти. Никогда он не читал книгу, в которой так тщательно документировался бы каждый установленный факт со ссылками на опубликованные источники, в основном советские, блестяще подобранные, чтобы передать сообщение подавляющей достоверности. Вся клевета Хрущева на Сталина была правдой, точно так же, как миллионы или миллиарды обожествляющих слов, ранее произнесенных и напечатанных о нем, были ложью. Но Хрущев, как теперь понял Беленко, раскрыл лишь малую толику правды.


Не заботясь ни о еде, ни о питье, он читал и перечитывал ранним утром третьего дня, пока не убедился, что одно задание в его жизни завершилось успехом.


Всю свою интеллектуальную жизнь он обнаруживал симптомы болезни в советском обществе, признаки того, что что-то было в корне неправильно. Они множились, подавляли и в конечном счете прогнали его с выводом, что болезнь неизлечима. И все же он никогда не понимал основной причины; он никогда не видел никакой логики или закономерности во всех неудачах, глупостях, жестокостях и несправедливостях, которые он наблюдал. Теперь Солженицын, русский, изучающий советское общество изнутри, и Конквест, англичанин, анализирующие его извне, независимо и по-разному, дали ему понимание, к которому он всегда стремился.


Постоянная нехватка практически всего, чего хотели и в чем нуждались люди, непрекращающаяся отсталость и хронические сбои в сельском хозяйстве, неэффективность заводов на самом деле не были виной отдельных лиц или местных бюрократов, или Хрущева, или Сталина, как по-разному утверждали официальные объяснения. Также не было и поддержания жестко стратифицированного общества под названием бесклассового общества, тирании под знаменем свободы, концентрационных лагерей под ярлыком справедливости. Даже ужасные погромы, организованные Сталиным, и нелепая, разрушительная экономическая политика Хрущева были лишь внешне их виной.


Причина всего этого лежала в самой советской системе. Выживание зависело от тирании, она неизбежно порождала тиранов, давала им власть и не могла допустить, чтобы в политическом организме было противоядие от их эксцессов или ошибок. В течение двадцати девяти лет, проведенных им в системе, жизнь всегда была, по сути, одинаковой, потому что система была одинаковой. И какие бы косметические средства ни применялись для изменения его внешнего вида перед миром, какие бы репрессии ни усиливались, система всегда давала по существу одни и те же результаты.


Если все, что они говорили о коммунизме, о самих себе, было ложью, то, возможно, то, что они говорили об остальном мире, тоже было ложью. Может быть, есть надежда. В любом случае, я свободен от этого навсегда.


Но к середине утра у Беленко появился повод задуматься, действительно ли он освободился от этого. Яркий молодой сотрудник Министерства иностранных дел, который сопровождал его из Хакодате, пришел в тюрьму, и беспокойство, выраженное на его лице и в словах, вызвало у Беленко беспокойство.


«Советский Союз оказывает на нас огромное давление. Они не верят, что вы действуете добровольно. Они обвиняют нас в том, что мы удерживали вас с применением силы и наркотиков, и мы оказались в очень сложной ситуации. Они отчаянно пытаются вернуть вас обратно.


«Теперь вам не обязательно этого делать. Это полностью ваш выбор. Но для Японии было бы большой услугой, если бы вы встретились с советским представителем и опровергли их обвинения, доказали, что действуете исходя из своих собственных желаний».


«Что произойдет, если я откажусь?»


«Мы сообщим русским, что вы отказались, и будем продолжать защищать вас, пока вы не уедете в Штаты.»


«Хорошо. Я не хочу этого делать, но я это сделаю».


«Большое вам спасибо за ваше мужество. Я знаю, как тяжело это будет для вас. Это также будет опасно для вас, и я хочу, чтобы вы знали об опасностях.


«Они немедленно попытаются установить с вами окончательный психологический контакт, чтобы вы почувствовали, что вы потеряны, и они пришли, чтобы спасти вас и отвезти домой, где вам самое место. Они будут эксплуатировать ваших родственников и, вероятно, приносить от них трогательные письма и послания. Они попытаются доминировать и контролировать разговор и сбить вас с толку.


«Но у вас есть право прерывать и говорить все, что вы хотите. Встреча будет короткой, настолько короткой, насколько вы пожелаете. Вы можете уйти, когда пожелаете. Главное - доказать, что вы действуете добровольно. Просто скажи правду.


«Если вы ослабеете и скажете, что хотите вернуться, мы не сможем вам помочь. Но если вы будете придерживаться своих желаний, мы поддержим вас. Американцы тоже».


Японцы в тот день еще больше продемонстрировали серьезность, с которой они ожидали конфронтации, пригласив Беленко в конференц-зал для детальной репетиции. Они указали на стол, за которым должен был сидеть советский эмиссар, и еще в пятнадцати ярдах от него, где должен был сидеть Беленко. Трое охранников будут защищать его, и по одному будут стоять по обе стороны от русского. Если бы он достал какое-либо оружие или попытался приблизиться к Беленко, он был бы немедленно сбит. Они снова подчеркнули, что он может уйти в любой момент, и указали на дверь, через которую он должен уйти, когда захочет.


Крупный рыжеволосый американец с командирской осанкой, глубоким баритоном и крепким рукопожатием посетил Беленко на следующий день, за пару часов до столкновения. Хотя он ничего не сказал о предстоящей встрече, его целью, вероятно, было успокоить Беленко, и ему это удалось.


«Сегодня вечером вы вылетаете в Америку. У нас есть ваши билеты; все приготовления сделаны. Вы, конечно, полетите не один. Кто-то будет ждать вас у самолета. Могу ли я что-нибудь для вас сделать? У вас есть какие-либо вопросы?»


«Вопросов нет. Я готов».


Заходящее послеполуденное солнце отбрасывало тусклый свет, и тени от деревьев, шелестящих на ветру снаружи, заплясали на совещании, когда вошел Беленко. Офицер КГБ, выдававший себя за первого секретаря советского посольства в Токио, повел себя именно так, как и предсказывали японцы, вскочив и начав свою речь до того, как Беленко сел.


«Я сотрудник советского посольства, и я хочу сказать вам, как сильно все ваши товарищи сочувствуют вам. Советское правительство, а также все остальные знают, что в том, что произошло, не было вашей вины. Мы знаем, что вы не по своей воле посадили свой самолет в Японии, что вы сбились с пути и были вынуждены сесть. Мы знаем, что вас удерживают в японской тюрьме против вашей воли и что японцы накачали вас наркотиками. Но даже если с вашей стороны была ошибка, и мы знаем, что ее не было, но даже если бы она была, я могу заверить вас на самом высоком уровне, что это прощено; это как ничто. Я пришел, чтобы помочь вам вернуться домой, к вашему собственному народу, к вашим любящим жене и сыну, к вашим родственникам. После вашего несчастья они мало что могли сделать, кроме как плакать, и ваша обожающая жена Людмила безутешна. Даже ваш прекрасный маленький сын Дмитрий, каким бы юным он ни был, плачет от жизни без отца.


«Все ваши родственники, ваша жена, ваш отец, который так героически служил нашей Родной Стране, ваша мать, ваша тетя, которая была так добра к вам в детстве, присоединились к отправке вам коллективного письма.»


Как они могли так быстро собрать их вместе с Донбасса, Сибири, Дальнего Востока? Это нелепо. И мне все равно.


Когда офицер КГБ начал читать письмо вслух, Беленко встал и посмотрел ему в глаза с непоколебимым презрением. «Подождите минутку», - перебил он. «Я прилетел в Японию добровольно и с определенной целью. Я здесь добровольно и из-за своих собственных желаний. Никто не применял ко мне силу и не давал мне никаких наркотиков. Я по собственной инициативе попросил политического убежища в Соединенных Штатах. Извините меня. Наш разговор окончен. Я должен уйти».


«Предатель!» - крикнул офицер КГБ. «Вы знаете, что случается с предателями! Так или иначе, мы вернем вас! Мы вернем вас».


Японский чиновник, председательствовавший на встрече, выключил магнитофон и сказал русскому: «Вы можете идти».


Беленко вошел в приемную и безудержно ликовал. Около дюжины собравшихся там японцев приветствовали его, обнимали, хлопали по спине и натыкались друг на друга в нетерпении пожать ему руку. «Вы были великолепны; мы гордимся вами», - сказал сотрудник Министерства иностранных дел, который попросил его встретиться с русским. «У вас будет прекрасная жизнь в Америке. Это великая страна, состоящая из людей со всего мира.» Вручая Беленко бутылку водки «Столичная", он сказал: "Мы хотели бы, чтобы вы взяли это с собой в Америку в качестве подарка от ваших японских друзей».


Когда я впервые увидел их, они показались мне забавными. Их разговоры звучали как щебетание птиц. В чем-то они похожи на чеченцев. Если вы поймете их, вы увидите, что они замечательные люди, очень сильные люди. Они были так искренни и добры ко мне.


«Нет, я хочу выпить это сейчас со своими японскими друзьями».


Принесли бумажные стаканчики, и японцы мужественно выпили водку, к которой они не привыкли. Ее опьяняющее действие вскоре сменило их гримасы на смех, и они распрощались с Беленко в приподнятом настроении. «Помните, вам всегда рады в Японии. И в следующий раз мы покажем вам Токио».


Они покинули тюрьму в темноте и поехали в аэропорт в составе другого усиленного кортежа; полиция распахнула ворота, и машина помчалась по взлетно-посадочной полосе к Boeing 747 авиакомпании Northwest Orient Airlines. Внутри Джим, сотрудник посольства, провел Беленко в пассажирский отсек, и никто не обратил на них особого внимания. Когда они взлетели, Джим похлопал его по плечу. «Ты в пути».


Поскольку Беленко никогда не видел широкофюзеляжный реактивный самолет, его бесшумность и размеры поразили его, и он почувствовал себя так, словно попал в роскошный театр. Количество бортпроводников и их внимательность к пассажирам также удивили его.


После того, как "боинг-747" выровнялся на высоте 39 000 футов, Джим сказал: «Хорошо, пойдем в нашу комнату.»Салон первого класса на верхней палубе был зарезервирован исключительно для них и огромного, свирепого на вид мужчины, которого сотрудник посольства США представил как морского пехотинца США. Капитан впустил Беленко в кабину пилотов и в течение почти часа, пока Джим переводил, отвечал на его вопросы о 747-м, его оборудовании и жизни коммерческого пилота. Беленко просто не верил, что только три человека могут управлять огромным самолетом, хотя они тщательно показывали и объясняли, как они могли.


Остальная часть экипажа где-то спрятана. Но если это их работа - одурачить меня и произвести на меня впечатление, я позволю им думать, что им это удалось.


Он также не верил, что ужин — икра, копченый лосось, копченая форель, суп, салат, филе-миньон, картофельные фрикадельки, спаржа, фрукты и сыр, клубника и мороженое, белое вино, красное вино, шампанское — был обычным блюдом первого класса на международном рейсе.


Они просто разыгрывают шоу для меня, что бы ни говорил Джим.


Однако он поверил, и стюардессы, которые после ужина подходили поодиночке или парами, чтобы коротко поговорить с ним, тронули его.


«Мы гордимся тем, что вы находитесь на борту Northwest и в нашей стране».


«Я хочу поздравить вас. Вы совершили великое дело».


«Вы очень храбрый. Я горжусь встречей с вами.»


У одной из стюардесс, хорошенькой веснушчатой пикси, не было слов. Она только сняла крылья своей стюардессы, приколола их к нему и поцеловала в щеку.


Беленко продолжал гадать, когда Темные силы в лице Джима начнут его допрос, пока Джим не дал понять, что таковых не будет. «Вы, должно быть, совершенно измотаны, так что просто расслабьтесь и спите столько, сколько сможете. Тебе не о чем беспокоиться. Твоей первой проблемой будет выучить английский. Но ты быстро им овладеешь, и у тебя будет акцент, который все девушки сочтут милым. У тебя впереди большое будущее. Вот увидишь».


После того, как свет в салоне потускнел и Джим, хотя и не морской пехотинец, задремал, Беленко подумал не о будущем, а о прошлом. Правильно ли он поступил, сбежав? Правильно ли он поступил, отказавшись возвращаться? Будет ли лучше для его родственников, если он вернется? Кто пострадает? Он попытался, по своему обыкновению, проанализировать и ответить логически.


Даже если бы они не наказали меня, а они бы меня наказали, но даже если бы они этого не сделали, что я мог бы сделать там, чтобы изменить положение вещей? Я ничего не мог сделать. Могу ли я что-нибудь сделать на Западе? Я не знаю. Может быть. Мог бы я помочь своим родственникам? Если я не мог им помочь, если у меня не было с ними хороших отношений раньше, почему сейчас? Пострадают ли они? Не моего отца, моей матери, моей тети. КГБ обнаружит, что я не видел их годами. Людмилу и Дмитрия? Нет; ее родители обладают достаточным влиянием, чтобы защитить их. Кто же тогда? Монстр и его начальство; политические офицеры; КГБ. Что ж, они это заслужили. Нет. Что бы ни случилось, я поступил правильно. Я больше не хочу жить, пока не буду свободен.


Несмотря на уверенность его заключения, его беспокоило неясное недомогание.


Хорошо, в чем твоя проблема сейчас?


Просматривая и упорядочивая свои воспоминания, он выделил и определил причину. Это было эхо резко выкрикнутых слов: «Так или иначе, мы вернем тебя».


ГЛАВА V: «Мы вернем тебя»


Виктор Иванович Беленко был одним из перебежчиков, которого русские были полны решимости вернуть. Какими бы неловкими или пагубными ни были дезертирства художников, интеллектуалов, дипломатов или офицеров КГБ, все это, в некотором роде, можно объяснить миру и советскому народу. Советским органам пропаганды и управлению дезинформации КГБ не слишком сложно изобразить художника или интеллектуала эгоистичным эксцентриком или избалованным дегенератом, склонным к безумию. Неудивительно, что случайный дипломат, живший и работавший в условиях прогнившего Запада, поддается этой прогнившей природе и погружается в алкоголизм, растрату или безумие. А офицеры КГБ? Кому вообще есть до них дело? Они проводят свою жизнь, продавая советских людей и друг друга, а некоторые неизбежно заканчивают тем, что продают самих себя.


Но Беленко, символически и фактически, был другим — сыном рабочего класса; тружеником на полях и заводах; элитным офицером, чей послужной список был усыпан благодарностями; чистым продуктом партии; квинтэссенцией нового человека-коммуниста. Как сказал советский журналист корреспонденту Washington Post Питеру Осносу в Москве: «Это был один из наших самых лучших людей, пилот военно-воздушных сил, которому доверили управлять сверхсекретным самолетом.» Признать, что Беленко был далеко не лучшим, означало бы признать, что Партия была ужасно, смехотворно неправа, что сама концепция нового человека-коммуниста может быть мифом. Таким образом, Беленко стал, вероятно, единственным перебежчиком в советской истории, о котором Советский Союз мог сказать только хорошее.


Если бы Беленко остался жив и находился на свободе за границей, в умах людей в целом и других пилотов в частности возникли бы опасные мысли и прецеденты. Если вы не можете доверять такому совершенному человеку, как Беленко, кому вы можете доверять? Кто лоялен? Вопрос нашел отражение в шутке, которая распространилась по Москве сразу после того, как Британская вещательная корпорация сообщила сенсационную новость о побеге: «Вы слышали? Отныне пилотировать эти самолеты будут только членов Политбюро.» И другие пилоты неизбежно спросят себя: «Если Беленко может это делать, почему я не могу?"»Были дополнительные опасности. Беленко, вероятно, был самым осведомленным военным, бежавшим со времен Второй мировой войны, а секреты и понимание, которыми он мог поделиться с американцами, нанесли бы вред Советскому Союзу. Но что еще хуже, если он решит высказаться публично, особенно перед советским народом, его слова могут быть еще более разрушительными, чем потеря секретов.


Вся ситуация могла быть исправлена, если бы Беленко удалось заманить обратно или если бы японцев или американцев запугали, одурачили или уговорили доставить его. После соответствующего лечения в психиатрическом отделении КГБ его можно было бы выставить напоказ как доказательство вероломства Запада, настоящего советского героя, который выскользнул из сетей Темных сил и вернулся домой на Родину, чтобы засвидетельствовать их вероломство. Его инсценированные выступления, реплики, которые он произносил, наглядно демонстрировали всем пилотам и всем остальным тщетность попыток сбежать.


Таким образом, в течение часа после того, как Беленко и МиГ-25 выкатились за пределы взлетно-посадочной полосы в Хакодате, Советский Союз начал масштабную, беспрецедентную кампанию по его возвращению. В кризисных центрах Вашингтона люди, которые наблюдали и участвовали в последовавшей за этим обостряющейся международной борьбе, оценили, насколько велики были ставки.


Стивен Штайнер, тридцать шесть лет, 63-й Йельский университет, 66-я колумбийская высшая школа, спал с полудня до восьми в воскресенье, 5 сентября. Он пропустил приятный солнечный день и, проснувшись, снова пожалел, что не смог взять свою жену и троих детей на прогулку в те восхитительные выходные в честь Дня труда. Но у него было дежурство старшего вахтенного офицера в Оперативном центре Госдепартамента, начинающееся в 12:01 утра понедельника, и его семья, побывав с ним на дипломатических постах в Югославии и Москве, приспособилась к неудобным часам, в которые ему иногда приходилось работать. Как раз накануне вечером он работал в ту же смену.


Одетый в синие джинсы, спортивную рубашку и мокасины, Штайнер вошел в Центр наблюдения, расположенный в комнате 7516 Государственного департамента, в 11:15 вечера и положил свой йогурт и диетическую колу в холодильник на потом. Он пришел раньше, потому что от него требовалось прочитать все последние телеграммы и получить информацию о ситуации в мире от уходящего старшего вахтенного офицера, прежде чем принять ответственность за вахту. Госсекретарь Генри Киссинджер направлялся в Европу, и Оперативный центр является круглосуточным связующим звеном госсекретаря с Вашингтоном. Поэтому он ожидал интенсивного потока сообщений и напряженной ночи.


Штайнер отметил в журнале в 12:01, что он заступил на вахту, и сделал свою вторую запись в 12:47, записав, что вахтенная группа получила и передала по телеграфу информацию об Африке, запрошенную окружением Киссинджера в Цюрихе.


В 1:35 ночи в Центре наблюдения зазвонил специальный телефон с замкнутым контуром — сигнал тревоги «НОЙВОН» (Национальная сеть офицеров по наблюдению за операциями и разведкой), сигнализирующий всему американскому сообществу по управлению кризисными ситуациями о том, что произошло нечто экстраординарное. Когда Штайнер поднял трубку телефона, другие офицеры дежурства подняли аналогичные телефоны экстренной связи в Ситуационной комнате в Белом доме, Национальном военном командном центре в Пентагоне, Операционных центрах Центрального разведывательного управления в Лэнгли, штат Вирджиния, и Агентства национальной безопасности в Форт-Миде, штат Мэриленд. Мужской голос объявил по сети: «Разведывательное управление Министерства обороны объявляет тревогу NOIWON. На основании предварительного отчета Пятой воздушной армии США мы понимаем, что советский МиГ-25 приземлился в Хакодате на севере Японии ....» Миг приземлился в 12:50 по вашингтонскому времени. Обстоятельства полета и намерения пилота еще не были выяснены американскими представителями в Японии. Еще два оповещения от АСВ в 1:49 и 2: 06 добавили несколько скудных деталей, но не смогли прояснить, совершил ли пилот посадку намеренно или по необходимости. Тем временем новостная лента в Центре наблюдения напечатала сообщение агентства Франс Пресс, в котором сообщалось, что пилот выпрыгнул из самолета и начал стрелять из пистолета. Для Штайнера это прозвучало так, как будто советский пилот, вероятно, сбился с пути или был сбит из-за технических неполадок и враждебно относился к Западу.


Но в 4:30 утра колокол в НОЙВОНЕ прозвенел в четвертый раз, и голос, говоривший из Пентагона, был взволнованным. Советский пилот Виктор И. Беленко сообщил представителям японского министерства иностранных дел, что он намеренно направил "МиГ" в Японию и попросил политического убежища в Соединенных Штатах.


В Национальном военном командном центре кто-то крикнул: «Черт возьми! У нас Foxbat [обозначение МиГ-25 в НАТО] и пилот в придачу. Черт возьми!»


С этим ситуация стала еще более серьезной и неотложной, особенно из-за одного из самых позорных случаев малодушия в американской истории. 23 ноября 1970 года моряк Симас Кудирка прыгнул с советского рыболовецкого судна на катер береговой охраны США, когда два корабля были пришвартованы рядом друг с другом в американских территориальных водах у Мартас-Винъярда. На берегу в Бостоне контр-адмирал береговой охраны, действуя, как он предполагал, в духе разрядки, приказал офицерам на катере передать перебежчика обратно русским. Вопреки военно-морским политическим традициям США, американские офицеры позволили шестерым русским подняться на борт катера, избить перебежчика и перетащить его обратно на советский корабль.


В результате этого позора правительство США приняло меры, гарантирующие, что ни одному добросовестному советскому перебежчику никогда больше не будет отказано в выдаче, или что, если бы это было так, ответственным за это профессионалам отрубили бы головы. Были обнародованы точные инструкции, которым следовало следовать с того момента, как стало известно, что иностранный гражданин просит политического убежища. Они включали строгое требование о том, чтобы все американские официальные лица, которые могут быть заинтересованы, были незамедлительно уведомлены и чтобы велся официальный постоянный учет всех вовлеченных лиц.


Соответственно, Штайнер и его наблюдательная группа последовательно и быстро позвонили по домам и разбудили помощника советника Госдепартамента Хельмута Зонненфельдта, директора по связям с прессой Фредерика Брауна и должностных лиц Бюро по делам Восточной Азии, советского и японского отделов, Бюро по гуманитарным вопросам, визового отдела и Службы иммиграции и натурализации. Полный отчет был передан по телеграфу Киссинджеру. Затем Штайнер по собственной инициативе позвонил в посольство США в Токио, потому что по своей службе в Москве он осознал серьезность и потенциальную опасность. Пожалуйста, подчеркните нашим японским друзьям, сказал он, что физическая безопасность пилота имеет первостепенное значение. Вероятно, они уже понимают это. Но это нельзя подчеркивать слишком сильно. Защитите пилота. Убедитесь, что он волен принять свое собственное решение.


К 6:00 утра Центр наблюдения был переполнен мужчинами и женщинами, которых разбудили ото сна, чтобы они изучили сообщения, поступающие из посольства, Пентагона, ЦРУ, Пятой военно-воздушной армии Японии и телеграфных служб. В типично активную ночь записи вахтенного офицера в журнале, отмечающие основные события, могут занимать одну страницу; у Штайнера их было четыре. У него не было времени на йогурт и колу, и он поехал домой по тихим, обсаженным деревьями улицам, усталый и довольный: довольный тем, что он и команда Наблюдения выполнили свой долг, довольный тем, что люди в других ведомствах выполнили свой долг, что система сработала именно так, как должна была работать.


В Париже репортеры пристали к Киссинджеру и засыпали его вопросами о судьбе Беленко. «Соединенные Штаты, вероятно, предоставят убежище», - сказал он. «Если мы этого не сделаем, вы можете считать, что мое решение было отклонено.»


На самом деле, как только Беленко изложил свою просьбу о предоставлении убежища в письменном виде, не было никаких сомнений в готовности американцев принять его. Директор Центральной разведки по согласованию с Генеральным прокурором и комиссаром иммиграции уполномочен, без ссылки на иммиграционные законы или какие-либо другие законы, ежегодно допускать в Соединенные Штаты до 100 иностранцев. Но в этом случае решение было принято мгновенно самим президентом Фордом.


Он узнал о полете Беленко перед завтраком. Его советник по национальной безопасности, генерал-лейтенант Брент Скоукрофт, вспоминает, что президент сразу понял важность полета Беленко и был чрезвычайно заинтересован.


То, что действительно оказалось под вопросом в то утро в День труда, было результатом жестокого советского давления, направленного на запугивание японцев, чтобы заставить их сдать Беленко и МиГ-25.


Сразу после приземления Беленко советское посольство в Токио объявило, что Советский Союз обладает «нерушимым правом защищать свои военные секреты.» МиГ-25 был секретным военным самолетом. Поэтому японцы должны немедленно вернуть его и никому не позволять на него смотреть. Посольство далее заявило, как будто обращаясь к какой-то советской колонии, что предоставление убежища Беленко «недопустимо.» Советское правительство неоднократно подавало протесты с требованием немедленного возвращения Беленко и самолета. Один из них был сформулирован настолько нагло и жестко, что японцы охарактеризовали его как беспрецедентный в истории дипломатических отношений с СССР.


Советские самолеты кружили над Японией в преднамеренной и оскорбительной демонстрации силы. В море советские военно-морские суда начали захватывать японские рыболовецкие суда и вывозить их экипажи в советские тюрьмы. Эти вопиющие пиратские набеги были направлены на то, чтобы заставить японцев съежиться, показав им, что русские могут подорвать рыбную промышленность, от которой сильно зависит экономика их острова.


Тем временем русские попытались напрямую добраться до самолета. Ближе к вечеру шестого числа русский, назвавшийся вымышленным именем, появился в офисе администратора аэропорта Хакодате, представившись «членом экипажа советского торгового судна, ремонтируемого в гавани Хакодате.» Он сказал, что приехал взять интервью у своего соотечественника Беленко. Японский чиновник с каменным выражением лица отверг его.


На следующий день еще трое россиян постучались в офис администрации аэропорта. Их представитель представился как «шеф бюро ТАСС в Токио», а двое его спутников - как «инженеры Аэрофлота».


«Это наша работа - вывезти самолет, но мы понимаем, что его шасси повреждено», - серьезно сказал он. «У нас должны быть запчасти для их ремонта, и мы хотели бы убедиться, насколько сильно повреждено шасси. Поэтому мы хотели бы подойти к самолету, осмотреться и сделать несколько фотографий».


Администратор аэропорта Масао Кагеока вежливо улыбнулся. «Что ж, самолет теперь находится под контролем японской полиции, и предоставлять вам доступ выходит за рамки моих полномочий. Кстати, я не совсем понимаю, в каком качестве вы здесь находитесь.»


«О, » сказал человек из «Тасс», « я здесь как гражданское лицо».


На следующее утро тот же самый неутомимый офицер разведки посетил региональное управление полиции Хоккайдо и объявил, что он явился на «инструктаж» по самолету и пилоту. Полиция сказала: «Мы не можем сообщить вам никаких подробностей. Убирайтесь!»


Во вторник, 7 сентября, Белый дом объявил, что президент Форд лично принял решение предоставить Беленко убежище в Соединенных Штатах. «Если он попросит убежища здесь, ему будут рады», - сказал пресс-секретарь Рон Нессен. К сожалению, некоторые неверно истолковали эту фразу как означающую, что Беленко еще не просил убежища.


Но, как ясно из официального заявления, опубликованного в то же время Государственным департаментом, не было никаких сомнений в желаниях Беленко: «Японское правительство уведомило нас о просьбе пилота о предоставлении убежища, и они сделали это вчера. Мы проинформировали правительство Японии, что готовы разрешить пилоту приехать в Соединенные Штаты. Мы понимаем, что таково его желание. Я полагаю, что такой же комментарий или что-то в этом роде было сделано сегодня утром в Белом доме ».


Заявления в Вашингтоне в сочетании с появившимися на заседании японского кабинета признаками того, что Беленко вот-вот будет передан американцам, подтолкнули русских к новой ярости и отчаянию. Советский посол Дмитрий Полянский зачитал заместителю министра иностранных дел Японии заявление, грубость которого выходила за все рамки обычных дипломатических приличий. Русские заявили, что Беленко совершил вынужденную посадку, и обвинили японцев во лжи об этом или «фабрикации истории», чтобы скрыть «физическое насилие и другие непростительные средства», использованные для его похищения.


После конфронтации между Беленко и офицером КГБ представитель советского посольства Александр Шишаев осудил встречу как «фарс, позорящий японское правительство.» Он утверждал, что «для него [Беленко] было невозможно отвечать на вопросы. Он находился под воздействием наркотиков. Он сидел там, как манекен».


С отъездом Беленко в Соединенные Штаты советское давление на Японию не ослабло; они просто были переориентированы на восстановление МиГ-25 до того, как американцы смогли его изучить. Наблюдательные полеты советских истребителей и захват японских рыболовецких судов и их экипажей в море продолжались. Москва угрожала экономическим возмездием и намекала на всевозможные ужасные, хотя и неуказанные, последствия, если японцы немедленно не уступят.


Шквал секретных сообщений о МиГ-25 передавался взад и вперед между Токио и Вашингтоном, многие из них передавались через генерала Скоукрофта, который координировал и выступал посредником между министерством обороны и государственным департаментом. Пентагон хотел доставить самолет в Соединенные Штаты, испытать его, полетать на нем, сохранить его. «Абсолютно, » вспоминает Дональд Рамсфелд, тогдашний министр обороны. «Мы хотели самолет. Нам нужны были образцы металла; чтобы управлять им, разобрать его на части, а затем снова управлять ».


Некоторые в Государственном департаменте, однако, проявляли осторожность, опасаясь, что сохранение "Мига" приведет к разрядке напряженности и осложнит другие отношения с русскими. И Государственный департамент не хотел оказывать давление на японцев, которые изначально были склонны управлять утилизацией самолета таким образом, чтобы избавить Советский Союз от как можно большего смущения.


В результате всех бюрократических препирательств был найден компромисс. Сколько времени потребуется ученым, инженерам и техникам, чтобы извлечь все необходимые данные путем разборки и изучения самолета на земле? По словам Пентагона, минимум тридцать дней.


Японцы незамедлительно пообещали предоставить МиГ-25 в распоряжение по крайней мере на этот срок при условии, что американские специалисты будут носить гражданскую одежду и выступать в качестве консультантов, работающих под их руководством.


В своих угрозах, наглости и снисходительности русские зашли слишком далеко и спровоцировали японское правительство, пользующееся широкой поддержкой граждан, на позицию неповиновения. Японцы теперь начали тонко издеваться над русскими. Отвергая все советские протесты и обвинения, правительство выразило удивление тем, что Советский Союз до сих пор не извинился за нарушение японского воздушного пространства. Министр иностранных дел Киичи Миядзава сказал: «Я понимаю, что Советский Союз относится к тому типу государств, которые увязают в бюрократической волоките при принятии деклараций, но, по крайней мере, Советский Союз обязан контролировать действия своих военнослужащих в форме. Это все равно что приземлиться в саду соседа и даже не потрудиться сказать "Бу».


Что касается всех резких советских требований вернуть МиГ-25, другой представитель Министерства иностранных дел сказал: «Советский Союз должен сначала объяснить, что он думает об инциденте. Никто не должен пытаться забрать то, что он бросил, пусть даже непреднамеренно, во двор своего соседа ».


Что тогда будет с самолетом? Что ж, японцы торжественно объяснили, что это сложный вопрос. Есть прецеденты его возврата и прецеденты его сохранения. Нам просто нужно будет посмотреть. Но на данный момент нам придется сохранить это как «улику», пока продолжается наше расследование всего этого дела.


Los Angeles Times подвела итог ситуации в краткой редакционной статье:


Проблема с советскими властями в том, что они просто не слушают. Вот они, брыкаются, кричат и почти синеют лицом, требуя немедленного возвращения своего сверхсовременного и очень секретного реактивного истребителя МиГ-25, доставленного в Японию российским пилотом-дезертиром. И вот министр иностранных дел Японии, пытающийся спокойно и с безупречной юридической логикой объяснить, что самолет не может быть возвращен сейчас, потому что это улика в совершении преступления, преступлением которого является нарушение воздушного пространства Японии упомянутым российским пилотом, наказанием которого — и пусть никто не говорит, что он не просил об этом — скорее всего, будет билет в один конец до Соединенных Штатов.


Вещественные доказательства в таком преступлении, как это, явно заслуживают самого тщательного изучения, возможно, даже экспертами из нескольких стран. В конце концов, кто знает, что мог тайно перевозить этот пилот? Может быть, немного икры, спрятанной среди электронных средств противодействия самолета? Может быть, литр водки, спрятанный где-нибудь в корпусе самолета? Пара горячих "балалаек", спрятанных в турбореактивных двигателях? Единственный способ выяснить это - разобрать самолет по частям, как копы поступили с машиной контрабандиста в фильме «Французское соединение.»


Интересы закона, конечно, должны быть соблюдены. Нам все это кажется очень разумным и простым. Почему русские не могут понять - загадка.


Узнав, что американские «консультанты» находятся в пути для оказания помощи в японском «расследовании», русские поняли, что теперь у них нет шансов помешать осмотру и эксплуатации МиГ-25. Таким образом, они перенаправили свою пропаганду на советский народ и оказали давление на Соединенные Штаты.


14 сентября ТАСС инициировало советские усилия по представлению Беленко как героя и патриота, похищенного и увезенного против его воли Темными силами при попустительстве коварных и беспринципных японцев. По данным ТАСС, Беленко во время обычного тренировочного полета отклонился от курса, у него закончилось топливо, и он совершил вынужденную посадку в Хакодате. (Неопознанный советский источник попытался придать достоверности этой версии, сообщив западным журналистам, что Беленко поддерживал радиосвязь со своей базой вплоть до приземления.) ТАСС утверждал, что японская полиция надела на голову Беленко капюшон, оттащила его за руки, затолкала в машину и спрятала в изоляции, отказываясь от советских просьб встретиться с ним.


На следующий же день после посадки советского самолета в Японии официальный представитель Белого дома объявил, что президент Форд решил предоставить убежище советскому пилоту. Тот же представитель Белого дома был вынужден признать, что американские власти даже не знали, просил ли пилот убежища в США.


Трудно назвать это заявление чем-либо иным, кроме подстрекательства. Даже ориентированная на сенсации американская пресса и телевидение назвали это «необычным» для Белого дома, по-видимому, продиктованным предвыборной кампанией. Очевидно, что за этим «приглашением» советскому пилоту стояли американские «спецслужбы». Последующие события показали их участие в вывозе Беленко в США....


Несмотря на настойчивые требования со стороны Советов, японские власти в течение нескольких дней отказывались удовлетворить просьбу о встрече советских представителей с пилотом. Когда такая встреча, наконец, состоялась, она превратилась в никчемный фарс. На расстоянии 25-30 метров, отгороженный от представителей советского посольства в Японии баррикадой из офисных столов, сидел Беленко, похожий на манекен, в окружении полиции и других представителей японских властей. На встречу не был допущен даже советский врач, который был бы в состоянии дать профессиональное заключение относительно физического состояния пилота.


Эта встреча никоим образом не способствовала разговору с Беленко. Его две или три бессвязные фразы вряд ли были подтверждением утверждений японских представителей относительно намерения пилота «получить политическое убежище» в США Весь ход встречи, которая длилась всего семь минут, включая время на перевод его предложений на японский, продемонстрировал, что Беленко находился в ненормальном состоянии, под воздействием наркотиков или чего-то еще. Сразу после этой встречи его посадили в самолет, принадлежащий американской компании, и под охраной доставили в США. Именно так японские власти в сотрудничестве с американскими «спецслужбами» обошлись с советским пилотом.


Министр иностранных дел Андрей Громыко прилетел в Нью-Йорк 20 сентября и, отвечая на вопрос о деле Беленко, сказал: «Это вопрос, который будет обсуждаться между нами и Соединенными Штатами.» В тот вечер во время частного ужина с Киссинджером в отеле "Уолдорф-Астория" Громыко подчеркнул, что возвращение Беленко было вопросом такой серьезной важности для Советского Союза, что сам Брежнев был лично обеспокоен этим. Русские, по его словам, вовсе не были уверены, что человек, представленный им в Токио, вообще был Беленко. Убеждение в том, что Беленко был похищен и удерживался против его воли, продолжало бы отравлять американо-советские отношения, пока не было бы устранено, и его можно было бы искоренить, только если бы русским в присутствии одного из их собственных врачей разрешили лично поговорить с Беленко обстоятельно.


В Вашингтоне Советы, которые иногда пытаются лоббировать в Конгрессе так же усердно, как AFL–CIO или Американская медицинская ассоциация, пытались оказать давление на Конгресс с целью возвращения Беленко. Эмиссар советского посольства доставил рукописное письмо от жены Беленко, Людмилы, и матери в офис представителя Данте Фашелла, председателя комиссии США, которая следит за соблюдением Хельсинкских соглашений, особенно положений о правах человека. Русский почерк принадлежал жене Беленко; слезливые слова почти наверняка принадлежали КГБ. Они обратились к конгрессмену с просьбой поддержать его приверженность правам человека, помогая освободить этого захваченного сына и мужа и воссоединить его с любящей, убитой горем семьей. И неоднократно посольство посылало своего второго по рангу сотрудника, Юлия Воронцова, одного из трех или четырех наиболее сильных дипломатических агентов Советского Союза, требовать от Государственного департамента возможности встретиться лицом к лицу или, скорее, провести долгую, неторопливую беседу с Беленко.


В Москве Министерство иностранных дел устроило мелодраматическую конференцию для иностранной и советской прессы с участием жены Беленко и его матери, которых он в последний раз видел двадцать семь лет назад, когда ему было два года. Представитель Министерства иностранных дел Лев Крылов, который руководил показом, с самого начала заявил, что рассказы «западной пропаганды» о том, что Беленко добровольно улетел в Японию из-за неудовлетворенности жизнью в Советском Союзе, были злонамеренными измышлениями. «Все это ложь от начала до конца».


Людмила говорила эмоционально и часто плакала перед камерами. «Мы не верим и никогда не поверим, что он добровольно находится за границей. Я не сомневаюсь в любви и верности Виктора. И это дает мне абсолютное право заявить, что с Виктором случилось что-то ужасное и что ему нужна помощь, которую я прошу всех присутствующих здесь оказать ему.


«В воскресенье, за день до ужасного события, Виктор весь день гулял и играл с нашим сыном, как он обычно делал в свободные дни. Они лепили фигурки из пластика и читали сказки. Я испекла пироги, и Виктор помог мне это сделать. Вечером мы поужинали и легли спать. Перед сном Виктор напомнил мне, что до дня рождения нашего друга осталось несколько дней, и предложил подарить ему несколько хрустальных бокалов на вечеринку по случаю его дня рождения. Утром шестого сентября он сказал мне, что вернется с рейса пораньше и заберет нашего сына из детского сада. Он поцеловал меня и Диму и ушел, как делал каждый день.


«Ничто не предвещало нам ничего плохого. Я уверен, что во время полета что-то случилось, и он был вынужден посадить самолет на чужой территории. Я твердо верю, что Виктор был и останется советским человеком. Стать летчиком-испытателем было его мечтой. Третьего сентября, фактически за три дня до инцидента, он отправил командованию необходимые бумаги для назначения летчиком-испытателем.


«Сообщения западной прессы о том, что мой муж попросил политического убежища в США, являются преднамеренной ложью. Я абсолютно уверена, что такое заявление было сфабриковано против его воли.


«Наша семья состоятельная. Мы живем в хорошей квартире со всеми удобствами. Моему мужу хорошо платят. Его способности летчика были высоко оценены командованием. Он патриот. За время службы он получал только благодарности. У него были отличные оценки в школе. По сей день у нас нет новостей от Виктора. Разве это не свидетельство того, что он находится под принуждением?»


Время от времени прерываясь, чтобы всхлипнуть, Людмила читала выдержки из письма, которое она отправила своему любимому похищенному мужу. «Дорогой, я убежден, что с тобой случилось какое-то невероятное несчастье.... Мой дорогой Виктор, мы ждем тебя дома; возвращайся скорее. Здесь, на самом высоком уровне, меня официально заверили, что вы будете прощены, даже если вы совершили ошибку…. Примите все меры и обеспечьте ваше возвращение на родину. Со слезами на глазах Людмила рассказала прессе, что во имя человечности она обратилась с личным призывом к президенту Форду, и процитировала далее свое письмо Беленко: «Я полагаюсь на человечность [Форда]. Хотя это наше личное дело, он также отец и должен понимать наше горе; помоги мне, тебе и нашему сыну быть вместе ».


Выступление матери Беленко, внезапно вышедшей из безвестности на Кавказе, доставленной самолетом в Москву, красиво одетой, причесанной и обученной, было хорошим, хотя и кратким, учитывая, что она лично ничего не знала о человеке, которого в последний раз видела двухлетним ребенком. Она плакала не так хорошо, как Людмила, но у нее выступили слезы, которые она промокнула белым носовым платком. Несколько ее реплик были адресованы матерям всего мира, но самое главное - советским матерям.


«Мой сын Виктор всегда был патриотом. В семье и на службе он был целеустремленным и уравновешенным. Я убежден, что с ним случилось какое-то несчастье. И мне, как матери, глубоко больно, что кто-то хочет воспользоваться бедой моего сына, чтобы помешать ему вернуться домой. Кто, как не мать, знает своего ребенка лучше всех? Вот почему я говорю, что мой Виктор честен перед родиной и перед самим собой».


Крылов завершил конференцию очередным упоминанием печально известных «произвольных действий и беззакония» коварных японцев и осуждением президента Форда. Поведение Беленко в Японии доказало, что его полет не был преднамеренным. «Как еще можно объяснить его предупредительные выстрелы, когда посторонние пытались приблизиться к самолету, и его протесты против фотографирования самолета? Японские власти применили силу к Беленко. На него надели наручники и мешок на голову, а когда его перевозили, его спрятали на заднем сиденье автомобиля....»


Совместное американо-японское похищение Беленко, обвиняемое Крыловым, было актом бессердечных мерзавцев и вопиющим нарушением Хельсинкских соглашений по правам человека, лишь недавно подписанных самим президентом Фордом.


Авторы сценария, действие которого разыгрывали две дамы, по понятным причинам допустили несколько фактических ошибок, сознательно и неосознанно. Людмила никогда не пекла пирогов. Беленко так и не поцеловал утром на прощание жену и сына, потому что ему пришлось уехать на базу так рано, что они еще спали. Он не обещал забрать ребенка из детского сада в середине дня, потому что, независимо от того, когда были завершены полеты, Шевцов или Монстр требовали, чтобы все офицеры оставались на базе до 18:00 вечера. Как и многие пилоты-истребители, Беленко хотел бы стать летчиком-испытателем. Но он и остальные знали, что из-за отсутствия нужных связей в Москве такое стремление невозможно осуществить, и он никогда не подавал заявку на должность летчика-испытателя.


И все же появление женщин, получившее широкую огласку в Советском Союзе, послужило цели сохранения лица партии. Вера Партии в Беленко не была напрасной; теории, которым Партия следовала, превращая его в нового коммуниста, «советского человека», как выразилась Людмила, не были несостоятельными; ни одну из причин всего трагического инцидента нельзя было искать в советской системе или Метрополии. Беда, как и многие другие советские неприятности, возникла из-за заговора темных сил.


Однако пресс-конференция не произвела желаемого эффекта за рубежом. Краткая редакционная статья в Baltimore Sun во многом характеризовала реакцию Запада:


Советский официоз не отличается юмором, за исключением, иногда, грубого и непреднамеренного. Классическим примером последнего следует назвать некоего Льва В. Крылова, сотрудника Министерства иностранных дел, которому поручено организовать кампанию по репатриации старшего лейтенанта Виктора Беленко. Лейтенант Беленко - советский пилот, перебежавший в Японию 6 сентября на МиГ-25, который был тщательно изучен американской разведкой. Кремль хочет возвращения лейтенанта Беленко — не для того, чтобы наказать, не дай бог, но чтобы воссоединить его с женой и матерью, которые плакали перед советскими камерами. Товарищ Крылов, по-видимому, был настолько тронут этим проявлением эмоций, что обвинил Японию и Соединенные Штаты в действиях, «равносильных насильственному расколу семьи".»


Это было бы почти забавно, если бы можно было на мгновение выбросить из головы десятки тысяч немецких семей, разделенных Берлинской стеной, и тысячи российских евреев в изгнании, которые ждут, и ждут, и ждут, когда Советский Союз выдаст разрешения на выезд их родственникам.


Новая клевета на Японию, распространенная на пресс-конференции, вместе с другим инцидентом привела японцев в ярость. В Нью-Йорке Громыко вызвал нового министра иностранных дел Японии Дзентаро Косаку в советский офис ООН и, «не предложив даже стакана воды», разговаривал с ним с такой снисходительностью, что Косака, учтивый дипломат, склонный к преуменьшению, охарактеризовал встречу как «чрезвычайно суровую».


Японское правительство в Токио обнародовало конкретное опровержение советских обвинений:


Советы утверждают, что на голову лейтенанту Беленко был наброшен мешок, но факт заключался в том, что по его выраженному желанию он накинул куртку на лицо, потому что не хотел попадать под камеры.


Советы утверждают, что на нем были наручники из-за веревки, видимой на его фотографии, но факт заключался в том, что он держал бумажный пакет со своими вещами, и веревка от сумки появилась на фотографии.


Советы утверждают, что его держали на расстоянии 25-30 метров от сотрудника советского посольства, который пришел повидаться с ним, и японская полиция вмешалась в разговор. Дело в том, что расстояние составляло всего восемь метров, и не было никаких помех.


Заявление, написанное и подписанное лейтенантом Беленко, было написано в отеле на Хоккайдо, где он приземлил МиГ-25 Foxbat. Это было показано послу Дмитрию Полянскому, но он отказался взять это.


[В заявлении говорилось] «Настоящим я заявляю, что я, Виктор Иванович Беленко, не желаю возвращаться в Советский Союз и надеюсь проживать в Соединенных Штатах. Это решение было принято самостоятельно и по моей собственной воле. Виктор И. Беленко.»


В частном порядке японцы теперь фактически сказали американцам: давайте начнем. Мы разберем его и отправим им обратно по частям.


1 октября в четыре часа дня президент Форд принял Громыко и советского посла Анатолия Добрынина в овальном кабинете Белого дома. Тема Беленко не была включена в запланированную повестку дня обсуждений, и Форд был удивлен, когда Громыко затронул ее — внезапно, возмущенно, воинственно.


«Мы гнались за этим самолетом, как собака во время течки», — объявил он - не потому, что русских беспокоила потеря секретов, которые он заключал в себе, а потому, что он был украден. Громыко заявил, что Беленко был вором, обычным преступником, которого Соединенные Штаты были обязаны выдать в интересах простого правосудия. Как преступник, который скрылся с чем-то столь ценным, как самолет, он, очевидно, не имел права на политическое убежище. Как международное право, так и интересы советско-американских отношений требовали, чтобы он был принудительно репатриирован, чтобы предстать перед судом, которого заслуживало его преступление.


Президент Форд не пытался скрыть своего удивления или гнева. Будучи все это время постоянно информированным о Беленко и сопутствующих событиях, он был осведомлен о пресс-конференции в Москве тремя днями ранее и последовательном советском изображении Беленко как «хорошего человека», »советского человека", "патриота», «одного из наших лучших людей», высоко оцененного офицера, который, отклонившись от курса, был похищен и увезен из страны и семьи против своей воли, уважаемого товарища, который, даже если бы он совершил какую-то неизвестную ошибку, был бы прощен. Теперь, с невозмутимым лицом, министр иностранных дел Советского Союза сказал ему, что этот самый человек был вором, который должен предстать перед судом.


Форд был откровенен. Он был досконально знаком с делом Беленко. Если когда-либо существовал настоящий советский перебежчик, если когда-либо кто-то заслуживал политического убежища, то это был Беленко. Ему более чем рады были в Соединенных Штатах, пока он был жив. Что касается правительства Соединенных Штатов, то вопрос был закрыт и не подлежал дальнейшему обсуждению или переговорам.


На протяжении десятилетий русские довели до искусства практику вырывания уступок у других наций, мечась, угрожающе рыча и действуя как огромный, пугающий, неуправляемый и непредсказуемый медведь. Реакция мира часто была сродни реакции снисходительных родителей, пытающихся успокоить избалованного ребенка в разгар истерики.


Советская вспышка гнева не смогла вырвать Беленко у японцев или американцев. Теперь единственная возможность заключалась в том, чтобы связаться с ним лично с помощью слов или других средств.


ГЛАВА VI: С темными силами


Летя к тому, что он представлял себе как самое логово Темных сил, Беленко мало знал о международной буре, которую он провоцировал, и ничего об интенсивности продолжающихся советских усилий поймать его в ловушку. В своем психологическом подходе к Америке он продолжал те же интеллектуальные поиски, которые двигали им большую часть его жизни. Он должен был понять основополагающий порядок, причины, назначение мира, в который он вступал. Его рассуждения убедили его в том, что не все, что коммунисты говорили о Соединенных Штатах, могло быть правдой; анализ их собственных слов предположил возможность того, что свобода на какой-то земле действительно может существовать. Но он был настолько приучен ко лжи, коварству, лицемерию и изворотливости, что скептически относился ко всему. Для него даже не видеть означало верить. Действительно, временами, чем более очевидным что-то казалось, тем больше у него было оснований подозревать скрытое.


Когда "Боинг-747" снижался в направлении Лос-Анджелеса, Джим вручил ему парик и темные очки, чтобы впоследствии его нельзя было узнать по фотографиям, которые фотографы могли бы сделать в аэропорту. На взлетно-посадочной полосе они запрыгнули в одну из нескольких ожидавших машин ЦРУ и в сопровождении полицейских на мотоциклах помчались сквозь ночное движение в частный аэропорт, где небольшой пассажирский самолет был готов к вылету.


Забравшись в самолет, Беленко снял парик, в котором было невыносимо жарко, и убрал очки, кардинально изменив свою внешность. Один из людей ЦРУ, уже находившихся в самолете, огляделся и, не увидев человека, который поднялся на борт под именем Беленко, запаниковал. «Господи Иисусе! Мы его уже потеряли! Куда, черт возьми, он делся?»


Как только Джим перевел восклицания, Беленко рассмеялся вместе с четырьмя офицерами ЦРУ, которые должны были сопровождать их, и все приветствовали его по-русски. Беленко спросил, есть ли у них какие-либо срочные вопросы, и старший американец ответил почти так же, как Джим над Тихим океаном: Расслабься; не волнуйся. У нас будет много времени поговорить позже. Сейчас ты слишком устал.


Он был прав. Дни напряжения, драмы, беспокойства и смены времени истощили его физически, интеллектуально и эмоционально. Его впечатления, ощущения и мысли были размытыми и неточными, и он чувствовал себя так, словно подвешен на полпути между сном и реальностью.


Представительский самолет был для него шедевром дизайна, маневрировал так же проворно, как истребитель, а внутри был оборудован как элегантный гостиничный номер. Ну, я знал, что они были богаты и строили хорошие самолеты.


Он попробовал бутерброды, разложенные на столе, развернутом посреди салона, — толстые слои индейки, солонины, пастрами, сыра, листьев салата и помидоров, между ломтиками белого, коричневого и ржаного хлеба. Он без колебаний запросил инструкции относительно того, как есть бутерброды, и хотел знать содержимое каждого. Они вкусные. Но, вероятно, в КГБ тоже хорошо кормят. И что с того? Я пришел сюда не за едой.


С офицерами ЦРУ было что-то не так; по крайней мере, не хватало того, чего он ожидал. В свои под тридцать или чуть за сорок они выглядели слишком подтянутыми, слишком здоровыми; они были слишком аккуратно и, как ему показалось, слишком дорого одеты; что еще более неприятно, они вели себя слишком непринужденно, слишком небрежно, слишком дружелюбно друг с другом и с ним, слишком, ну, слишком открыто, слишком бесхитростно. Они бы никого не напугали. Но, конечно. Они нетипичны. Их выбрали для этого. Мы знаем, что Темные Силы умны. Это их способ одурачить меня.


Над западными пустынями и Скалистыми горами Беленко спал на койке директора ЦРУ, о которой ему говорили, но в которую он не верил. После пробуждения ему подали чай, и офицер указал на огни раскинувшегося города по левому борту самолета. «Это Чикаго. Он славится скотными дворами и гангстерами».


«Да, чикагские гангстеры очень известны в моей стране».


«Какую страну вы имеете в виду?»


Беленко ухмыльнулся. «Я понимаю вашу точку зрения».


Они приземлились в аэропорту Даллеса около 4:00 утра в темноте и под проливным дождем и около часа ехали по проселочным дорогам, пока машина не свернула на длинную подъездную дорогу. Фары осветили внушительный особняк в южном стиле, построенный из красного кирпича, с высокими окнами, двойной дверью и двухэтажной верандой, поддерживаемой белыми портиками. Джим указал на спальню и сказал ему спать столько, сколько он сможет. На потолке над большой кроватью он заметил приспособление, либо выход для кондиционирования воздуха, либо детектор дыма. Он был уверен, что это была скрытая телевизионная камера, постоянно нацеленная на него, но он был слишком измотан, чтобы беспокоиться.


Беленко испуганно проснулся в середине утра. Что этот ниггер делает в моей комнате? Хотя он никогда не видел чернокожего человека, предубеждения против чернокожих, которым его учили на протяжении всей жизни, были глубоко укоренившимися. По десятибалльной шкале чернокожие занимали в глазах бис десятое место, уступая азиатским меньшинствам советского населения, уступая евреям. Он настороженно посмотрел на горничную средних лет, которая улыбнулась ему, сказала что-то по-английски, чего он не понял, поставила поднос с кофейником и чайником чая и запиской, нацарапанной по-русски: «Завтрак готов, когда вы будете.»Попивая чай, Беленко заметил разложенные на стуле брюки, спортивную рубашку, носки, футболки и боксерские шорты, но, не получив прямого указания, что это его вещи, он надел свой гибридный японский костюм и пошел в столовую.


Там Джим познакомил его с Питером, одним из трех американцев, которые оказали наибольшее влияние на его будущее. Питер выглядел так, как, по мнению Беленко, должен выглядеть художник или композитор; фактически, его внешность, отличающаяся красивой копной темных вьющихся волос, нежным лицом и черными задумчивыми глазами, напомнила Беленко портрет Бетховена, который он видел мальчиком.


Питер был набожным католиком, отцом восьмерых детей, опытным лингвистом и одним из лучших тайных офицеров, которые были в Соединенных Штатах. После армии и аспирантуры он пришел в ЦРУ в 1950 году, через два года после его организации. В течение четверти века он сражался по всему миру на самых ожесточенных и безжалостных полях сражений подземной войны, которая продолжала бушевать без перерыва между Советским Союзом и Западом. В ходе боевых действий он приобрел интуитивное чувство, необычное понимание советского общества, культуры, истории, языка, менталитета и этнических особенностей русских.


Вероятно, Питер все еще был бы где-нибудь за границей, если бы во время азиатской миссии не заразился редкой болезнью, от которой не было известно лекарства. Его привезли домой в надежде, что медицинские исследователи смогут его изобрести. Если бы они не преуспели, ему оставалось бы жить недолго. Из-за пособий по инвалидности и налоговых льгот он получил бы финансовую выгоду, уйдя на пенсию. Однако он решил сражаться столько, сколько позволяло его тело.


Питер позабавил и расслабил Беленко, подшучивая над ним, как будто они встретились не для чего более серьезного, чем игра в гольф и рассказывание русских анекдотов.


«Вы слышали об очень искренних армянских студентах? Они пришли к ученому профессору и спросили: "Действительно ли возможно построить коммунизм в Армении?"


"Да, - ответил профессор, - но почему бы сначала не сделать это с грузинами?»


«Это забавно; и это тоже правда».


Переодевшись в брюки и рубашку, раздобытые для него перед пробуждением, Беленко встретил свою «няню», Ника, который был его ровесником. Ник, рожденный от русских родителей, был сержантом морской пехоты, который добровольцем дважды побывал во Вьетнаме и, как предположил Беленко, в то или иное время участвовал в секретных операциях против русских. Он, коротко стриженный, с накачанными бицепсами, быстрыми рефлексами, беспрекословным повиновением и всем прочим, был взят напрокат ЦРУ. Уверенный в себе, подготовленный к неприятностям, Ник мог относиться к Беленко как к равному и в какой-то степени как к русскому, так и к американцу. В следующие недели ему предстояло стать компаньоном, проводником, другом и, хотя это и не было сформулировано таким образом, телохранителем.


Сельская местность северной Вирджинии, поросшая лесом, холмистая, с предгорьями Голубого хребта, видимыми издалека в ясный день, прекрасна в любое время года. Но больше всего Беленко поразил созданный человеком порядок на сельскохозяйственных землях, мимо которых они проезжали: симметричность полей; совершенство их обработки; ухоженные заборы; упитанность скота, пасущегося на сочных лугах; крашеные амбары; белые фермерские дома, которые казались ему огромными; припаркованные поблизости легковые автомобили, грузовики и спецтехника; очевидная нехватка людей, работающих на фермах.


«Где надворные постройки?» спросил он.


Американцы рассмеялись, и Питер объяснил, как септики и автоматические водяные насосы сделали возможным внутреннее водоснабжение практически во всех американских фермерских домах. «Вероятно, в некоторых сельских или горных районах все еще есть надворные постройки. Я просто не знаю, куда.»


Они остановились у торгового центра на окраине небольшого городка в Вирджинии и направились в магазин одежды, но Беленко настоял на том, чтобы по пути заглянуть в супермаркет. Сначала он заметил запах или, скорее, отсутствие запаха; затем он исследовал и смотрел во все возрастающем изумлении. Горы фруктов и свежих овощей; длинный ящик с колбасами, сосисками, вурстами, салями, болонской колбасой, мясным ассорти; такая же длинная полка с сырами тридцати или сорока различных сортов; молоко, масло, яйца - больше, чем он когда-либо видел в одном месте; мясной прилавок длиной не менее двадцати метров, на котором можно купить практически все виды мяса в мире, завернутые так, чтобы вы могли взять их в руки, рассмотреть и выбрать; маркированные и классифицированные по качеству. На упаковке проставлена дата, предупреждающая, когда она начнет портиться! И ветчина, и цыплята, и индейки! Банки и упаковки почти всего съедобного с картинками, показывающими их содержимое, и этикетками, на которых указано их содержимое. Длинные ряды замороженных продуктов, опять же с картинками на упаковках. И соки, все виды соков. Мыло, бумажные изделия, туалетные принадлежности и многое другое, что он не узнал. Пиво! Американское, немецкое, голландское, датское, австралийское, мексиканское, канадское пиво; все холодное. (Сколько раз он думал и даже убеждал во время семинаров с политруками, чтобы людям предлагали слабоалкогольное пиво вместо водки?) Никто ничего из этого не раздавал. Вы выбрали это для себя и положили в модные прозрачные пакетики, а затем в большую дорогую тележку. Все это было просто там, чтобы любой мог взять.


Свернув в проход, уставленный с одной стороны конфетами и орехами, а с другой - печеньем, крекерами и пирожными, он увидел другого «негра», который весело поздоровался с ним «Доброе утро".» (Нельзя было отрицать этого; «негр» был красивым парнем, за исключением цвета кожи, он не был похож на раба, и он был одет в ту же чистую светло-голубую униформу, что и другие работники магазина.)


Беленко никогда не был на закрытом рынке, где продавали мясо или продукты, от которых не пахло порчей, немытыми лотками и прилавками, гниющими, неубранными остатками пищи. Никогда еще он не был на рынке, предлагающем что-либо желанное, если внутри не было людно, а снаружи ждали очереди. Ему всегда говорили, что массы эксплуатируемых американцев живут в тени голода и что очаги, близкие к голодной смерти, широко распространены, и он видел фотографии, которые, казалось, демонстрировали это.


Если бы это был настоящий магазин, женщина менее чем за час могла бы купить в одном только этом месте достаточно еды, чтобы прокормить целую семью в течение двух недель. Но где люди, толпы, очереди? Ах, это доказывает это. Это ненастоящий магазин. Люди не могут себе этого позволить. Если бы они могли, все были бы здесь. Это место демонстрации Темных сил. Но Я что они делают со всем мясом, фруктами и овощами, молоком и всем остальным, что они не могут держать здесь постоянно? Они должны убирать это для себя каждые несколько ночей и заменять.


Когда Питер и Ник повели его обратно к магазину одежды, Беленко ворвался в магазин, предлагающий телевизоры, стереосистемы, радиоприемники и калькуляторы. Несколько цветных телевизоров были настроены на разные каналы, и яркость и четкость оттенков, а также разнообразие программ поразили его. То же самое сделал ручной калькулятор и технология, которую он подразумевал. Но его не обманули. Цветной телевизор в Советском Союзе обходился рабочему примерно в пятимесячную зарплату, а из-за трудностей с транзисторами и твердотельными схемами качество его было низким. Очевидно, это было еще одно место демонстрации Темных сил, набитое товарами, доступными только чрезвычайно богатым.


Ему потребовалось около минуты, чтобы оценить магазин одежды, чтобы понять, что это тоже подделка. Здесь было около 300 костюмов, а также спортивные куртки, пальто, плащи, открыто висящие на вешалках, груды брюк и рубашек, открыто лежащие на прилавках, галстуки в пределах досягаемости любого проходящего; даже обувь была на виду — и все это охранялось всего несколькими продавцами. Питер нашел секцию, в которой было, возможно, двадцать пять костюмов размера Беленко, и начал брать их со стойки, чтобы тот рассмотрел. Здесь его знают, и именно поэтому он может это сделать.


К нему подошел зубастый продавец и, помимо прочих банальностей, заметил: «Мне всегда приятно видеть отца, покупающего костюмы для своих сыновей.» Беленко подумал, что, спланированный или спонтанный, комментарий, который Ник перевел шепотом, был веселым, и с тех пор Питер был известен как отец Питер.


Фланелевый костюм-тройка, который он выбрал по совету Питера, требовал небольших переделок, и продавец предположил, что их можно было бы сшить в течение получаса, если бы у них были другие покупки. Еще одно доказательство. Кто еще, кроме Темных Сил, мог командовать такой службой? Они купили рубашки, галстуки, нижнее белье, носки, спортивный костюм и теннисные туфли для бега трусцой, блейзер, плащ с подкладкой на молнии и самую лучшую пару обуви, которую Беленко когда-либо видел.


Все подозрения Беленко относительно истинной природы торгового центра полностью и окончательно подтвердились, когда он увидел станцию техобслуживания на углу. Три машины, все, как оказалось, управляемые женщинами, заправлялись одновременно, мальчик мыл лобовое стекло одной машины, и не было никаких очередей. В прошлой жизни Беленко запасы бензина были настолько скудны, что четырех-или пятичасовое ожидание топлива было обычным делом.


«Я поздравляю вас», - сказал Беленко по пути обратно в особняк. «Это было захватывающее шоу, которое вы устроили для меня».


«Что вы имеете в виду?»


«Я имею в виду то место; это похоже на один из наших шоу-колхозов, куда мы берем иностранцев».


Ник засмеялся, но не Питер. «Виктор, я даю тебе слово, что то, что ты только что видел, - обычный, типичный торговый центр. Таких десятки тысяч по всей Америке. Куда бы вы ни поехали в Соединенных Штатах, на север, юг, восток, запад, вы увидите практически одно и то же. Многие торговые центры в пригородах наших городов больше, моднее и приятнее ».


«Может ли средний американский рабочий купить то, что мы там видели? Может ли он купить цветной телевизор?»


«Да; если он готов заплатить больше, чем за черно-белый комплект, он может. Я не знаю, какова статистика; я бы предположил, что больше семей имеют цветные комплекты, чем нет. Владеть цветным телевизором - сущий пустяк. Но послушайте, не верьте мне на слово. Подождите, пока не попутешествуете и не увидите сами ».


Зачем с ним спорить? Это его работа.


ЦРУ прислало около тридцати книг и журналов на русском языке в его комнату, и Питер убеждал его читать, расслабляться и спать столько, сколько он мог. Он показал ему хорошо укомплектованный бар с напитками, кухню и холодильник, забитые едой, включая копченого лосося, сельдь и холодный борщ, и указал комнату, где с Ником всегда можно было связаться. «Чуть не забыл. Давай».


Из другой спальни Питер начал толкать портативный цветной телевизор в сторону комнаты Беленко, но через несколько шагов остановился. «Ник, ты не возражаешь?» При первой же мелодии Беленко понял, что с Питером что-то физически не в порядке. Если он хоть немного напрягался, то едва мог дышать.


В тот день и вечером Беленко пережил еще один трансцендентный духовный переворот, когда читал "Архипелаг Гулаг". В черноте и беззаконии концентрационных лагерей Солженицын описывает, как он увидел свет и чистоту истины, и он снова задрожал, как в японской тюрьме. Он закончил около 22:00 вечера, достал из холодильника пиво и, привлеченный яркостью лунного света и ароматом сельской местности ах-, решил выпить его на веранде. Когда он открыл дверь, двое мужчин одновременно вскочили, один с пистолетом в руке. «Пожалуйста, извините нас», - сказал он на плохом русском. «Мы не знали, что это вы. Выходите и чувствуйте себя как дома».


Темные силы, они не глупы. Они бы не сказали мне, что я где-то мог видеть то, что видел сегодня, если бы это не было правдой — или если бы они не намеревались заключить меня в тюрьму или убить. Но если они собираются убить меня или посадить в тюрьму, какое им дело до того, что я думаю? Я не знаю. Это не может быть правдой. Но если это правда, если то, что я видел, есть повсюду, тогда здесь что-то очень правильное.


Ранним утром, совершая пробежку по территории, Беленко увидел, как маленький красный автомобиль с откидным верхом с ревом проехал по подъездной дорожке на неосторожной скорости и с визгом остановился. Это сумасшедшая машина. Кто-нибудь слышал о машине без верха? Водитель, должно быть, тоже сумасшедший. Но что за девушка!


Из машины вышла чувственная, гибкая молодая женщина, чьи притягательные карие глаза и развевающиеся на ветру каштановые волосы придавали ей в его глазах дикий и озорной вид. Анна, как она себя называла, говорила по-русски мелодично и свободно, как родная, но она была со Среднего Запада, освоив язык в школе и во время путешествий по Советскому Союзу. Ее владение современным народным языком, ее, казалось бы, энциклопедические знания о его родине и умение, с которым она расположила его к себе, убедили Беленко в том, что она тесно сотрудничала с важными русскими, нашедшими убежище в Соединенных Штатах.


Поскольку она постоянно изучала Советский Союз с точки зрения, в которой отказывала ему, Анна смогла очаровать и просветить Беленко фактами и перспективами, о которых он раньше не слышал и не видел. Ее откровения о диссидентском движении и самиздате (подпольных) издательствах в Советском Союзе, а также о количестве, разнообразии и влиянии советских граждан, которые предшествовали ему на Западе, удивили и приободрили его. Значит, я не одинок. Другие тоже поняли.


И ее очевидное понимание Советского Союза убедило его, что она, возможно, также понимает его. Она была первым человеком, которому он мог излить накопившиеся и подавленные мысли, гнев, ненависть, которые заставили его уехать. Как только поток начался, он превратился в настоящий поток, и Анна, которая сообщила, что уедет в полдень, осталась на день, чтобы послушать.


Слушая Беленко в эти первые дни, главной целью Питера, Анны и других офицеров ЦРУ было оценить буна как человека и, соответственно, предложить любые изменения в стандартных процедурах переселения, которые могли бы помочь ему приспособиться к жизни, к счастью как для Беленко, так и для Соединенных Штатов, они его хорошо поняли. И их анализ и рекомендации должны были надолго и удачно повлиять на поведение правительства по отношению к нему. Несмотря на одновременный шум со стороны различных подразделений разведки сообщество ради возможности допросить Буна ЦРУ ограничило его допросы абсолютным лимитом в четыре часа в день. Первые два рабочих часа, когда он был самым свежим, он посвятил занятиям по английскому языку, единственному инструменту, наиболее необходимому в его новой жизни. Вторая половина дня и вечера были отведены для чтения, учебы и экскурсий, запланированных для того, чтобы показать ему американскую жизнь. За исключением нескольких инсталляций, ему показывали все, что он хотел посмотреть в стране, каким бы неудобным ни был показ. А по выходным он летал, фактически брал управление на себя, взлетал, приближался, пикировал, переворачивался.


Стоимость одного только МиГ-25 была настолько огромной, что не поддавалась исчислению в денежном выражении, и ЦРУ полностью намеревалось гарантировать Беленко безопасное и обеспеченное будущее. Но до его окончательного переселения не будет упоминаний о деньгах или компенсации, если он сам не поднимет эту тему.


Эти решения отражали несколько основных выводов о Беленко. Он жаждал свободы и независимости, хотя его концепция свободы была далека от того, чтобы выкристаллизоваться в его сознании. В настоящее время полет символизировал свободу для нуна, и он должен был летать. В противном случае он чувствовал бы себя заключенным, и последующее разочарование могло бы проявиться в форме отклоняющегося поведения. Хотя он неизбежно будет зависимым во время своей работы с правительством и первоначальной ориентации в Соединенных Штатах, его социальная интеграция должна начаться немедленно, чтобы он мог видеть, что продвигается к окончательной независимости и уверенность в себе. Его мотивация была чисто идеологической, и он был бы оскорблен, если бы его вклады не были приняты в том же духе, в каком он их предлагал. Любое предположение о том, что он бежал по материалистическим соображениям, что он приехал продать МиГ-25 и свою информацию, обесценило бы американцев в его глазах и подтвердило бы худшее, что Партия говорила о них. К нему следует относиться не как к торговцу или подопечному, а как к товарищу по команде. Наконец, он не поверит ничему, чего не может увидеть, а затем постигнет с помощью собственных мыслительных процессов. Нужно и обязано сказать ему правду, показать ему правду. Но, в конце концов, ему придется самому докопаться до истины.


Беленко не поверил, когда Питер и Анна в общих чертах обрисовали намеченную для него программу, не объяснив, конечно, большей части обоснования этого. Заявленная готовность американцев разрешить ему летать, тем более так скоро, произвела на него впечатление и тронула. Все это звучало так логично, так разумно, так великодушно, так хорошо. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Они просто хитрят так, как я не знаю. Они не позволят мне увидеть все. Я проверю их и заставлю раскрыться.


Уверенный в том, что просит невозможного, Беленко сказал, что больше всего на свете ему хотелось посетить базу истребителей ВВС США и подняться на борт авианосца. Питер вел себя так, как будто просьбы были обычными и разумными. Визит на авиабазу не представлял никаких проблем; Военно-воздушные силы должны быть в состоянии организовать его в течение пары недель. Что касается авианосца, ему пришлось бы выяснить у военно-морского флота, когда один из них окажется достаточно близко к берегу, чтобы они могли вылететь. Вопрос только в том, когда. Отец Питер, он хороший актер.


Чрезвычайная ситуация или проблема, превышающая срочность, задержала начало объявленного режима. В записке, которую Беленко составил на английском языке еще в Чугуевке после того, как решил бежать, он намеревался сказать: «Свяжитесь с представителем американской разведывательной службы. Спрячьте и охраняйте самолет. Никого не подпускать к нему » На самом деле он написал на языке, который никогда не изучал и не слышал, чтобы на нем говорили: «Быстро вызовите представителя американской разведывательной службы. Камуфляж самолета. Никому не разрешать приближаться.» Когда японцы перевели сообщение с английского на свой язык, значение, которое появилось, было: «... Самолет заминирован. Не прикасайтесь к нему».


Осторожно заглянув в кабину, японцы были еще более встревожены красными кнопками с надписью по-русски «Опасность.» Опасения усилились, когда они и их американские коллеги предположили, что предохранительные защелки, которые не позволили бы кнопкам делать то, что они должны были делать, отсутствовали. Если бы кто-то случайно к чему-то прикоснулся, взорвался бы бесценный МиГ-25? До получения окончательных ответов осмотр самолета не мог начаться, и только Беленко мог предоставить ответы.


Итак, на третий день его пребывания в Америке офицеры ВВС принесли в особняк огромные фотографии кабины МиГ-25, увеличенной до реальных размеров, с таким разрешением, что вы могли видеть каждый инструмент и дюйм кабины так же четко, как если бы вы сидели в ней. Лидером группы был высокий, мощно сложенный полковник с проницательными темными глазами и обветренным лицом лесоруба. Полковник, представленный как Грегг, шокировал Беленко, когда заговорил. Питер хорошо говорил по-русски, Анна говорила на нем безупречно, но этот полковник говорил по-русски так, как будто родился и прожил всю свою жизнь в России. Он переодетый русский! Нет, этого не может быть; это смешно. Но что, если это правда? Позвони Нику. Не выставляй себя дураком. Ты в любом случае вверил свою жизнь в их руки. Это их ответственность.


Грегг приветствовал Беленко сердечно, но не экстравагантно, скорее как если бы он приветствовал высоко рекомендованного молодого офицера, служащего в его эскадрилье. Предстояла важная работа, и он хотел приступить к ней. Они установили панели с фотографиями в библиотеке, создав устрашающе точную трехмерную иллюзию кабины пилота, и разместили на стене фотографии, показывающие различные разделы в реальном размере.


Беленко объяснил, как он понимает назначение каждой кнопки с надписью «Опасность".» Он не смог объяснить, почему были удалены английские булавки; они должны были быть там. Ошибка по пьяни? Злой умысел кого-то в полку? Приказы? Он, честно говоря, не знал. Но вместе они с Греггом выяснили, куда вставить запасные штыри, которые должны были изготовить японские и американские техники.


«Хорошо, теперь покажите мне, как запускать двигатели.»


«Почему бы не подождать, пока он будет у нас здесь? Тогда я смогу вам все показать и научить ваших пилотов управлять им».


«Боюсь, мы не сможем летать на нем. Похоже, что нам придется вернуть его примерно через месяц».


«Что! Ты что, дурак?» Беленко был недоверчив, взбешен, его предали. «Верните его". Как вы думаете, если бы F-14 или F-15 приземлились в Чехословакии или Польше, вы бы когда-нибудь получили его обратно? Теперь это ваш самолет! Я принес его вам! Я рисковал своей жизнью, я отказался от всего, чтобы отдать это вам! Заставьте японцев позволить вам это получить! Если вы отдадите это обратно, русские будут смеяться над вами! Они подумают, что вы дураки!»


«Успокойся!» Скомандовал Грегг. «Я так же зол, как и ты. Я согласен с тобой. Но я не определяю политику. Мы полагаем, что с вашей помощью мы сможем узнать большую часть того, что нам нужно знать, не летая на нем. Итак, давайте начнем.»


Это невероятно. Что я могу сделать? Я думаю, ничего, кроме как помочь им, насколько это в моих силах.


Работая вместе, два профессионала, решающие общую задачу, Беленко все больше осознавал, что разговаривает с настоящим летчиком и человеком, который во всех отношениях говорит на его языке. Чем больше он узнавал о полковнике, тем увереннее становился в своем первоначальном впечатлении. Для Грегга Беленко был всем, кем он стремился быть — летчиком-истребителем, боевым пилотом, летчиком-испытателем, искателем приключений. Во Вьетнаме он выполнил 100 боевых вылетов "Дикая ласка" над Ханоем, Хайфоном и гнездами ЗРК, защищающих стратегические мосты, и из своих уроков американской тактики Беленко знал, что это за задания. Пилоты Wild Weasel, которые обычно летают на F-105, первыми вошли в зону поражения и последними покинули ее. Они летали, пытаясь спровоцировать экипажи ЗРК включить радар, который управлял ракетами, и открыть по ним огонь. Проще говоря, они рисковали своими жизнями перед северным Вьетнамом и их советскими советниками. Если экипажи ЗРК клюнут на приманку, другие американские самолеты могут зафиксироваться на наземном радаре и открыть огонь; ракеты "Шрайк" последуют за лучом радара до его источника, уничтожая место установки ЗРК, экипажи и всех остальных. Если пилотам "Дикой ласки" повезет, они увидят или их приборы засекут группы ЗРК, летящих к ним со скоростью, в три раза превышающей скорость звука. Тогда они могли бы пренебречь смертью, пикируя под острыми углами, которые ЗРК не мог имитировать. Если бы они не увидели ЗРК, который выглядел как летающий телефонный столб, если бы они недостаточно быстро погрузились, если бы они попали в ад наземного огня, который вспыхнул, когда они выходили из пикирования, чтобы вернуться в качестве живой приманки, они бы не знали, что произошло. Однако сочувственная телеграмма от Министерства обороны, однако, проинформировала бы их жен и детей, оставшихся в Штатах.


Профессора в Армавире объяснили, что пилоты "Дикой ласки" были готовы пожертвовать своими жизнями, потому что (1) они были высокооплачиваемыми наемниками или (2) находились под воздействием марихуаны или более сильных наркотиков. Беленко не поверил ни одному из объяснений и спросил себя, был бы я таким же храбрым? Смог бы я это сделать?


Родители Грегга, как и Ника, были русскими эмигрантами и, полные решимости передать своим детям часть родной культуры, настаивали на том, чтобы дома говорили по-русски, и он изучал этот язык на протяжении всех университетских лет. Из-за его владения языком, а также технической подготовки, приобретенной в качестве летчика-испытателя, Грегга часто, против его воли, отвлекали от полетов на разведывательные задания. Он завоевал уважение и доверие ЦРУ, а не легкомысленное отношение к посторонним, и поэтому было решено, что он должен нести главную ответственность за технический разбор полетов Беленко. По мере развития событий лучшего выбора и быть не могло.


Личное взаимопонимание, сложившееся между Беленко и тремя его главными американскими стюардами, однако, не смогло разрушить баррикаду скептицизма, которая защищала его от козней Темных сил. Он не винил Питера, Анну и Грегга или Темные силы за то, что они представили ему самую розовую картину своей страны. Это был их долг; он понимал. Он просто оставался склонным не верить многому из того, что они говорили, и считать то, что он видел, нетипичным.


Конечно, ничто не могло убедить его в том, что квартира с садом в Фоллс-Черч, штат Вирджиния, где они с Ником поселились, была примерно типичной для тех, что строятся в пригороде Вашингтона и по средствам молодым парам со средним доходом. Кто-нибудь слышал о квартире рабочего с двумя ванными комнатами, коврами по всему полу и машинами, которые моют посуду и убирают мусор? И специальной комнатой для чтения [небольшой берлогой]. Конечно, нет.


Верные своему слову, Темные силы устроили так, что он вылетел с базы ВВС Эндрюс под Вашингтоном, чтобы посетить базу истребителей. Они с Греггом ждали в зале вылета, когда вошел командир авиакрыла в Эндрюсе, генерал, узнал Грегга и подошел пожать ему руку. Беленко не поверил, потому что генерал был черным. Он ненастоящий ниггер. Ни один ниггер не мог быть генералом. Должно быть, они кого-то раскрасили и одели его в генеральскую форму. Конечно, они нарисовали его специально для меня.


База истребителей, по его мнению, искусно сочетала подлинно представительный дизайн с соблазнительно фальшивой вышивкой, чтобы произвести впечатление на избранных посетителей вроде него. Его пригласили осмотреть истребители F-4, F-106, а затем один из двух, которых его учили бояться больше всего, F-15. «Давай, садись в кабину», - сказал Грегг. «Но если ты улетишь с одним из них, они оторвут мне задницу.» Без сомнения: истребители были достаточно реальными, именно такими, какими их описывали в Советском Союзе. Некоторые характеристики действительно удивили его. Электроника, система управления огнем, вооружение, навигация и некоторые другие системы были намного сложнее, чем ему говорили, а внешние поверхности всех американских самолетов были более гладкими, чем у МиГ-25. Однако, по сути, это было то, чего он ожидал: великолепные машины, но известные машины.


Клубы для рядового состава, сержантского состава и офицеров с их различными помещениями для обедов, танцев, питья, чтения, бильярда, пинг-понга, карт и шахмат; спортивные площадки, гимнастические залы, плавательные бассейны, теннисные корты; театр — они могут быть реальными.


«Как вы можете позволить себе тратить так много на людей, а не на оружие?»


«Как мы можем позволить себе не делать этого?» - ответил командир базы истребителей, полковник, который сопровождал их. «Лучшее оружие в мире бесполезно, если у вас нет людей, желающих и способных им управлять».


Это верно, абсолютно верно. Это то, что я пытался сказать Партии.


Командир базы сказал Беленко, что военно-воздушные силы хотели подарить ему американский летный костюм на память об этом визите. Никогда еще он так сильно не восхищался какой-либо одеждой. Несмотря на то, что он был сделан из синтетики, он был шелковистым и гибким на ощупь, легким, но теплым. «Из тебя получился симпатичный американский пилот», - сказал Грегг, когда Беленко посмотрел на себя в темно-зеленом костюме перед зеркалом.


«Позвольте мне показать вам кое-что», - сказал офицер, который щелкнул зажигалкой и поднес пламя к летному костюму.


«Не делай этого!» - крикнул Беленко, отталкивая офицера.


«Нет, просто поверь мне. Он огнеупорный. Если он сгорит, мы дадим тебе новый.» Офицер поднес пламя к рукаву, и Беленко увидел, что костюм действительно непроницаем для огня.


Затем Беленко попросил встретиться с типичным сержантом, которого он расспрашивал о его работе и уровне жизни. Не веря ни одному из прямых ответов, Беленко объявил, что хотел бы посетить квартиру сержанта. Достаточно просто, сказал командир. Он живет всего в нескольких кварталах отсюда. Давай, мы поедем на моей машине. Очевидно, это была инсценировка. Можете ли вы представить, чтобы полковник действительно возил людей, включая одного из своих сержантов, как обычный шофер?


Сержант жил на базе в двухэтажном оштукатуренном доме с застекленным передним крыльцом, небольшим двориком и пристроенным гаражом. Беленко спросил, как у сержанта может быть такой большой дом, и командир сказал ему, что размер выделенного дома зависит от размера семьи, которая его занимает. О, это абсурд. И посмотрите на эту машину [Impala 1976 года выпуска]! Они хотят, чтобы я думал, что такая машина принадлежит сержанту. Да ведь это лучше, чем машина полковника.


Посмотрев на дом майора, который был приятнее, но не намного, Беленко сдался. Я видел шоу. Зачем доставлять им еще больше хлопот?


В тот вечер несколько офицеров пригласили Беленко и Грегга на хороший ужин в гражданский ресторан недалеко от базы. Беленко почувствовал, что разговор пилотов с пилотами был искренним и стимулирующим. Но когда хозяин попытался оплатить счет, он раскрыл всю схему. Владелец, греческий иммигрант, отказался брать деньги, а еда стоила значительно больше 100 долларов. Грегг перевел. «Он говорит, что должен этой стране больше, чем когда-либо сможет вернуть, но в качестве символической компенсации он угощает нас ужином. Я думаю, он догадался или кто-то сказал ему, кто вы ».


Иногда, однако, Беленко видел значимость в обыденном, и некоторые из его наблюдений начали порождать сомнения в его сомнениях. По воскресеньям Питер водил его в зоопарк в вашингтонском парке Рок-Крик и парк развлечений King's Dominion к северу от Ричмонда. В зоопарке, расположенном в прекрасном лесу, содержится большая коллекция экзотических животных. Парк развлечений - полезное место, предлагающее множество оригинальных аттракционов и развлечений для детей и подростков. Однако и в зоопарке, и в парке его больше всего впечатлили люди.


Большинство, по его мнению, были из «рабочего класса.» Как он ни старался, он не мог честно разглядеть в их внешности или поведении никаких проявлений страха, тревоги или лишений, которые, как он был уверен с детства, преобладали среди большинства американцев. Семьи и пары прогуливались так, как будто, по крайней мере на данный момент, они были беззаботны и хорошо проводили время. Среди них было много чернокожих. Они были одеты так же хорошо, как белые люди, были одинаково внимательны к своим детям и, насколько он мог судить, казалось, не испытывали никаких угрызений совести по поводу общения с белыми людьми.


Он на мгновение замер, затем указал на довольно симпатичную молодую блондинку, держащуюся за руки с молодым чернокожим мужчиной в парке развлечений. «Это разрешено в этой стране?»


«Это их дело», - сказал Питер. «Не наше, не правительственное».


Было кое-что еще. По словам Партии, зоопарки, музеи и другие общественные места отдыха в Соединенных Штатах стоят так дорого, что обычные люди не могли себе их позволить. Но, как он убедился сам, вход в зоопарк был бесплатным, и хотя аттракционы в парке стоили денег, работники, включая чернокожих, очевидно, могли себе это позволить.


Он сомневался, что зоопарк и парк были потемкинскими творениями Темных сил, как он думал, торговый центр, особняк, квартира и авиабаза. Его воскресные наблюдения не убедили его в том, что Соединенные Штаты были страной всеобщего довольства, справедливости и расового равенства. Но если то, что он видел, было достаточно репрезентативным, то социальные и экономические условия сильно отличались от того, что говорила Партия. Если это правда, то они большие лжецы, чем я когда-либо мечтал. Если это правда, то здесь что-то не так.


Питеру и Нику потребовалось некоторое время, чтобы найти «настоящий бар для рабочих, дешевое заведение», где простые рабочие могли бы ремонтировать вечером, но они нашли подходящее место на боковой улочке в Фоллс-Черч. Там была длинная стойка со стульями с одной стороны и рядом деревянных кабинок с другой. Мужчины в рабочей одежде пили пиво, разговаривали и смеялись или смотрели дикую игру (футбол в понедельник вечером) по цветному телевизору. Меню заведения было написано мелом на доске, и хотя Беленко уже пообедал, он настоял на том, чтобы попробовать еду, которую заказал наугад. Чернокожий мужчина подал экстравагантную порцию говядины, приготовленной на гриле, завернутой в большую булочку, а также жареный по-французски картофель, салат из капусты и пиво. Маленький зеленый чек на общую сумму 2,08 доллара.


Это было настоящее мясо, вкусное и такое дешевое. И я думаю, что чернокожий мужчина приготовил его сам и гордился этим. В мужском туалете было чисто. Никто не был пьян, его не рвало и он не дрался. Если подумать, я не видел здесь пьяниц или драк на улицах. Но здесь повсюду есть бары. Вы можете купить водку, пиво и вино здесь намного проще, чем в Советском Союзе. И это так дешево, что люди могли бы оставаться пьяными все время, если бы захотели. Как будто 1980 год уже наступил!


Когда Беленко высказал некоторые из этих мыслей, Питер заметил: «С сожалением должен сказать, что алкоголизм является серьезной проблемой в Соединенных Штатах. По нашему определению, от девяти до десяти миллионов американцев являются алкоголиками».


«Каково ваше определение алкоголика?»


«Тот, кто зависим от алкоголя или чье употребление алкоголя пагубно влияет на его или ее жизнь».


«Ну, по этому определению, три четверти всех мужчин в Советском Союзе - алкоголики».


Питер согласился с тем, что алкоголизм был более острой проблемой в Советском Союзе, чем в Соединенных Штатах, но продолжил объяснять американскую проблему наркомании.


Обращаясь к поставщикам запрещенных наркотиков, Беленко воскликнул: «Почему вы их не арестуете? Расстреляйте их! Или, по крайней мере, посадите их в тюрьму!»


«Мы пытаемся их арестовать. Но, Виктор, как ты узнаешь, посадить кого-то в тюрьму в Соединенных Штатах не так-то просто.»


И Питер, и Анна подчеркивали Беленко необходимость научиться водить, задача, которая ему нравилась. Когда ему сказали, что перед началом занятий ему нужно будет получить разрешение на обучение в Вирджинии, он пришел в ярость.


«Почему вы просто не можете дать мне лицензию?»


«У нас нет сил сделать это».


«Это смешно. В Советском Союзе вы можете купить лицензию на черном рынке за сто рублей. Если вы не можете выдать мне лицензию, купите мне ее».


«Поверь мне на слово, Виктор, тебе придется пройти тест, как и всем остальным. Мы можем выдать тебе фальшивые документы, удостоверяющие личность, но не лицензию».


Беленко научился водить менее чем за час, но имел тенденцию маневрировать машиной, как истребителем, и обычно превышал допустимую скорость. Он ехал с Питером по разделенному на четыре полосы шоссе, когда позади них прозвучала сирена.


«Черт возьми, Виктор, ты превышаешь скорость. Теперь делай, как я тебе говорю. Сбавь скорость, съезжай с шоссе, остановись и опусти стекло. Полицейский штата подойдет и попросит у вас водительские права. Просто отдайте их ему и ничего не говорите. Он выпишет штраф. Когда он передаст это вам, просто кивните и скажите: "Спасибо, офицер».


Беленко был беззаботен; более того, он приветствовал возможность продемонстрировать Питеру свою способность справляться с неожиданностями. Он знал, что делать. Примерно через каждые 100 километров по советским дорогам полиция поддерживает контрольно-пропускные пункты и регулярно останавливает все транспортные средства. Водитель обычно дает полицейскому два или три рубля; в противном случае его обвиняют и осуждают на месте за нарушение правил дорожного движения, а его права пробивают, и с третьего удара их аннулируют.


Высокий полицейский в широкополой серой шляпе наклонился к окну. «Сынок, ты понимаешь, что ехал со скоростью восемьдесят пять миль в час?»


Беленко ухмыльнулся и попытался вручить солдату две двадцатидолларовые купюры.


«Нет! Нет!» Питер закричал по-русски. «Забери эти деньги обратно, Виктор!"» Затем по-английски: «Офицер, я представитель Центрального разведывательного управления. Могу я поговорить с вами наедине?» Питер вышел из машины и поговорил с солдатом.


Через пару минут солдат вернулся и сказал Беленко: «Я хотел бы пожать вам руку».


С серьезностью, в которой Беленко не ошибся, Питер предупредил, что подкуп полицейского или государственного чиновника является серьезным преступлением. «Некоторые будут брать взятки, это правда. Но в девяноста девяти десятых процентах случаев этого не произойдет, и если вы попытаетесь это сделать, вас арестуют, и я, возможно, не всегда буду рядом, чтобы спасти вас. Я говорю вам для вашего же блага.»


Отец Питер, он имеет в виду то, что говорит. Но если чиновники не берут взяток, возможно, закон одинаков для всех. Что ж, верно, они посадили людей Никсона в тюрьму.


Партия изобразила Америку как утопающую в порнографии, социальную чуму, от которой коммунизм избавляет Советский Союз. Беленко, не видевший ничего в пригороде Вирджинии, спросил, где вся порнография, и Питер повел его на порнографический фильм. «Что ты подумал?» спросил он, когда они вышли из кинотеатра в нескольких кварталах от Белого дома.


«Сначала я был поражен. Потом мне показалось, что я смотрю, как люди ходят в туалет. В этом фильме никто никого не любил. Чего я не понимаю, так это почему, если порнография так популярна, в кинотеатре было так пусто».


«Очевидно, что на это есть спрос, иначе театр не смог бы продолжать свою деятельность. Но что бы вы предпочли? Посмотреть, как некоторые шлюхи занимаются любовью, или пойти и найти девушку и заняться любовью самому?»


Анна пригласила Беленко в вашингтонский ресторан, чтобы познакомиться со своим мужем, вежливым пожилым мужчиной, который был хорошо информирован о Советском Союзе и уверенно говорил по-русски. Поскольку Беленко был приучен верить, что президентские выборы в АМЕРИКЕ бессмысленны, что все кандидаты являются марионетками темных сил, он с удивлением и интересом слушал, как его ведущий рассказывал о ведущемся соревновании между Джеральдом Фордом и Джимми Картером. Анна отдавала предпочтение Картеру; ее мужу Форду. Они обсуждали, затем дебатировали, затем горячо и сердито поспорили о квалификации двух кандидатов.


Подождите минутку. Возможно, выборы здесь действительно что-то меняют. По крайней мере, они думают, что меняют, и они не дураки.


Именно авианосец, или, скорее, то, что он вывел из авианосца, окончательно разрушило образ Америки, привитый Партией. Он и Грегг приземлились на палубу небольшого самолета примерно в 100 милях от мысов Вирджиния. Капитан приветствовал Беленко, сказав, что военно-морские силы Соединенных Штатов гордятся тем, что он является их гостем. Он мог видеть на борту корабля все, что пожелает; на любой вопрос был бы дан ответ. Но капитан считал, что сначала он должен понаблюдать за запуском и восстановлением самолетов, что является сутью авианосных операций.


Когда Беленко стоял рядом с офицером управления посадкой, истребители резко снизились, загрохотали, с ревом понеслись прямо на него. Бам! С визгом они ударились о стальную палубу и врезались в стопорное устройство. Затем, с оглушительным ревом, от которого завибрировало его тело, на истребителе включились форсажные двигатели, и он оторвался от палубы, нырнул в море и ракетой скрылся из виду каждые десять секунд!


Для Беленко не могло быть более зрелищного шоу. Технология корабля, самолеты, разнообразные индивидуальные навыки экипажа были невероятны. Но не это было самым значимым. Все, кто участвовал в операции всех рангов, полагались на всех остальных, более того, доверяли свои жизни всем остальным. Никто ни над кем не издевался. Все они были одной командой, и по-другому быть не могло. Вы не могли запугать, угрожать или принуждать людей к тому, что они делали. Они должны были хотеть это делать, верить в это. Они не смогли этого сделать под воздействием наркотиков или алкоголя. И это было реально. Темные силы не сконструировали этот авианосец и не вербовали людей просто для того, чтобы выставить его напоказ. Теперь он был склонен верить тому, что видел и что ему говорили.


«У вас есть тюрьма на этом корабле?»


Они показали ему гауптвахту — пять или шесть безупречно чистых камер со стандартными койками военно-морского флота, которые, как оказалось, были пусты. * Отвечая на его вопросы, капитан перечислил некоторые правонарушения, за которые моряк может быть заключен под стражу — употребление алкоголя, курение марихуаны, нападение.


«Почему ваша тюрьма пуста?»


«Может быть, нам повезло. У нас нет особых проблем на борту этого корабля».


«Сколько у вас людей на этом корабле?»


«Около пяти тысяч офицеров и рядовых».


Это маленький город, и никто не сидит в тюрьме!


Заметив знак отличия в виде креста на воротнике рубашки офицера, Беленко спросил, обязан ли экипаж исповедовать веру в Бога.


Капитан ответил, что, хотя протестантские, католические и еврейские капелланы регулярно проводят службы, члены экипажа вольны посещать их или нет и что религиозные убеждения или их отсутствие - это полностью личное дело индивидуальной совести.


Беленко хотел знать, выполняют ли капелланы дополнительно функции политических офицеров, и капитан сначала не понял, что он имел в виду.


«Кто говорит вашим людям, как они должны голосовать?» Он понял, что смех, вызванный этим вопросом, был настоящим и спонтанным. Если никто не может даже указывать солдатам [рядовым], как голосовать, то у них здесь есть некоторая свобода.


Авианосец был флагманом адмирала, который подарил Беленко кожаную куртку на флисовой подкладке, которую носят пилоты ВМС. Он сказал, что надеется, что Беленко будет носить его и рассматривать как символ признательности и товарищества, которые испытывали к нему летчики ВМС США. Подарок и слова так подействовали на него, что он говорил с трудом. «Я буду очень гордиться этой курткой»


Он так гордился курткой, что в течение всего дня носил ее с собой, куда бы ни шел. Вся жизнь учила его, что, если оставить такую ценную одежду без охраны, ее наверняка украдут.


«Виктор, оставь эту чертову куртку здесь», - сказал Грег, когда они выходили из каюты, чтобы посмотреть вечерний фильм.


«Нет, кто-нибудь его украдет».


«Никто его не украдет. Это не пиратский корабль».


«Нет, я знаю, что кто-нибудь его украдет».


После долгих споров, вопреки всякому здравому смыслу и яростному протесту, Беленко неохотно подчинился и оставил куртку на своей койке. Во время просмотра фильма он ерзал и волновался. «Думаю, я вернусь и посмотрю, где моя куртка»


«Сиди спокойно. С твоей курткой все в порядке.» Позже Грегг ускользнул в каюту и спрятал куртку в шкафу


Вернувшись из фильма, Беленко увидел, что случилось худшее. «Вот видишь! Я же говорил тебе! Я же говорил тебе! Они украли это!» Грегг открыл шкаф, и Беленко схватил куртку, сжал ее в объятиях и больше не выпускал из виду.


Превосходная, обильная и разнообразная еда в столовой для рядового состава не свидетельствовала об эксплуатации низшего класса или отражала дефицит продовольствия в стране. Предоставление такой еды — а нигде, кроме как на борту 747—го, он не пробовал ничего вкуснее - соответствовало замечанию офицера ВВС на военно-воздушной базе о важности заботы о людях.


Адмирал в своей каюте открыл холодильник и извинился, что может предложить только безалкогольные напитки или фруктовый сок. Конечно, адмирал может выпить у себя в каюте, если хочет? «Нет, боюсь, мы все должны соблюдать правила.» Ответ соответствовал тому, что отец Питер рассказал ему о законе.


Все, что я видел, соответствует действительности. Каждый раз, когда мне удавалось проверить то, что сказала Сторона, оказывалось ложью. Каждый раз, когда мне удавалось проверить, что говорят отец Питер, Анна и Грегг, это оказывалось правдой. В этой стране что-то очень правильное. Я не понимаю, что это такое, как это работает. Но я думаю, что американцы намного дальше продвинулись к построению истинного коммунизма, чем Советский Союз когда-либо будет.


Через пару дней после того, как они улетели с авианосца, Питер рассказал Беленко все, что Советский Союз говорил о нем, и все, что он делал, чтобы вернуть его. «Они понимают, что мы вас не выдадим и что их единственный шанс - убедить вас вернуться добровольно. Поэтому почти ежедневно они требуют от нас еще одной возможности поговорить с вами. Они действуют довольно умно, хотя и жестоко. Они знают, что ничего не могут сделать с нами напрямую. Поэтому они пытаются оказать на нас косвенное давление через японцев. Они захватывают японские рыболовецкие суда, угрожая и преследуя японцев всеми возможными способами. И я боюсь, что они не остановятся, пока мы не позволим им увидеть вас еще раз ».


«Что они говорят?»


«О, это все чушь собачья. Они говорят, что не уверены, что человек, которого они видели в Токио, был вами, и что в любом случае у них не было достаточно времени, чтобы определить, действовали ли вы добровольно или по принуждению ».


«Что вы хотите, чтобы я сделал?»


«Решать можете только вы. Вам не обязательно встречаться с ними. Но японцы всегда были доблестными и стойкими, и было бы большой услугой для них, если бы вы согласились».


«Хорошо, давайте покончим с этим. Но я говорю вам, и вы можете сказать им, что это в последний раз».


Питер и несколько других офицеров ЦРУ, включая пару незнакомых, суровых на вид персонажей, которые соответствовали его первоначальному представлению о людях ЦРУ, провели Беленко в приемную конференц-зала Государственного департамента. «Мы будем ждать прямо здесь и немедленно придем, если возникнут проблемы. Мы убедились, что они никоим образом не вооружены. Вы будете в безопасности. Просто будьте самими собой».


В конференц-зале ожидали советник-посланник Воронцов, главный советский представитель на Белградской конференции по правам человека, советский врач и офицер КГБ, который выдавал себя за дипломата советского посольства в Вашингтоне.


Как только Беленко вошел, Воронцов тепло пожал ему руку. «Всегда приятно встретить человека из нашей Родной Страны.» Немедленно пытаясь установить психологический контроль, он сказал, как будто он, а не Государственный департамент, отвечал за встречу: «Пожалуйста, сядьте, и давайте поговорим свободно и открыто. Теперь мы знаем, что с вашим самолетом что-то случилось и что вы приземлились в Японии не по своей воле.


«Мы знаем, что в Японии вы пытались защитить свой самолет, стреляя из пистолета», - продолжил Воронцов. «Мы знаем, что японцы применили против вас силу и надели вам на голову мешок. Мы знаем, что японцы посадили вас в тюрьму и накачали наркотиками. Мы знаем, что ваши действия и перемещения не были добровольными.


«Ваша жена и сын, все ваши родственники скорбят, плачут, тоскуют по вам. Вот, они прислали письма и фотографии для вас.»Воронцов положил их на стол перед Беленко, который проигнорировал их. Воронцов пододвинул их ближе. Беленко отвернулся от них и сердито посмотрел прямо в глаза Воронцову, вызвав, как ему показалось, вспышку гнева. Но Воронцов, сильный человек, сохранил самообладание и продолжал, спокойно, соблазнительно.


«Мы хотим, чтобы вы знали, что, несмотря на все случившееся, и даже если вы совершили какую-то ошибку, вы будете полностью прощены, если вернетесь в свою Родную страну, в свою семью, на свою родную землю, единственную землю, где вы когда-либо могли быть счастливы. Вам не нужно бояться. Я повторяю и обещаю на самом высоком уровне, что вы будете прощены.


«Позвольте мне привести вам пример. Советский майор дезертировал в Соединенные Штаты и после встречи с нами предпочел вернуться на нашу Родину. Позже он отправился в американское посольство в Москве и заверил американцев, что он на свободе и его не наказывают».


При этих словах американец, хладнокровный молодой сотрудник Госдепартамента, которого Беленко ранее не замечал, разразился смехом. «Это неправда, мистер Воронцов».


«В этом-то и беда с вами, американцами», - крикнул Воронцов. «Вы никогда нам не верите».


«Не тогда, когда ты вот так лжешь»


Вернувшись к Беленко, Воронцов сказал: «Мой товарищ, если ты хочешь, ты можешь покинуть эту комнату вместе с нами прямо сейчас, а завтра ты будешь в Москве, воссоединившись со своей семьей на своей Родине. И вы можете продолжить свою карьеру пилота.» Тут Воронцов просиял. «На самом деле, я уполномочен заверить вас, что вы можете стать летчиком-испытателем»


Беленко встал. «Позвольте мне высказаться четко и окончательно. Все, что я делал до и после приземления в Японии, я делал добровольно. Японцы были добры ко мне и очень помогли мне, хотя им было очень трудно это сделать. Они не давали мне никаких наркотиков. Они не надевали мне мешок на голову. Они не применяли против меня силу. Они защищали меня. Все, что я сделал, я сделал по своей собственной воле. В Соединенных Штатах никто не удерживает меня силой или против моей воли. Это мое собственное желание быть в Соединенных Штатах. Я не вернусь».


Беленко повернулся к председательствующему представителю Госдепартамента. «Хотя я понимаю, что существует правило, по которому со мной может разговаривать только один советский представитель, я хотел бы отказаться от этого правила и пригласить врача сюда, чтобы он задавал мне любые вопросы, которые он захочет, потому что я абсолютно здоров».


Это было очевидно для доктора, который казался несколько смущенным, но он должен был действовать.


«У вас болит голова?»


«Нет».


«Вы принимали какие-нибудь лекарства?»


«Нет».


«Как ты себя чувствуешь?»


«Отлично».


Доктор ждал указаний от Воронцова, который теперь начал говорить горячо. «Наш министр иностранных дел обсуждает вас с госсекретарем Киссинджером и на самых высоких уровнях американского правительства, потому что мы знаем, что они применяют силу и удерживают вас против вашей воли».


«Нет, они не применяют силу и не удерживают меня против моей воли. Я не вернусь в Советский Союз».


«Что же тогда произошло? Почему вы это сделали?»


«Вы можете провести расследование и сами выяснить, почему».


Воронцов вернулся к своей елейной манере. «Вы решите вернуться. Когда решите, просто позвоните в советское посольство, и вам будут рады вернуться.» Офицер КГБ положил на стол свою визитку.


«Я принял свое решение. Я не вернусь. Я останусь в Соединенных Штатах. Обсуждать больше нечего».


Представитель Госдепартамента поднялся. «Хорошо, джентльмены. Мне кажется, что наша встреча завершена.»


Когда Беленко выходил, Воронцов окликнул его, и в его тоне была уверенность, который слегка встревожил Беленко. «Мы знаем, что вы вернетесь. Мы вернем тебя. Когда-нибудь ты придешь».


Офицеры ЦРУ, ожидавшие снаружи, торжественно пожали Беленко руку. «Я знаю, что для тебя это было очень тяжело», - сказал Питер. «Ты хороший и храбрый человек, Виктор».


Они проехали по Мемориальному мосту на Арлингтонское национальное кладбище, затем медленно двинулись по узким улочкам среди могил. «Что мы делаем на кладбище?» - спросил Беленко.


«Мы следим за тем, чтобы КГБ не смог нас преследовать».


«Что? Вы хотите сказать, что у вас в этой стране тоже есть эти ублюдки!»


«Да, и разумно всегда помнить об этом. Вам придется помнить об этом всю оставшуюся жизнь».


С кладбища, окутанного красивыми осенними листьями, открывался великолепный вид на Вашингтон, который в лучах послеполуденного солнца выглядел великолепно. Беленко подумал о своей новой жизни и немного о своей старой.


Смогут ли они когда-нибудь вернуть меня? Вернусь ли я когда-нибудь? Нет, конечно, нет.


ГЛАВА VII: Разворачивание настоящего


В течение десятилетия тайна МиГ-25 разжигала самые серьезные дебаты, сомнения и опасения на Западе. Существование самолета, то, что было известно и неизвестно о нем, повлияло на оборонные бюджеты, проектирование и производство самолетов, стратегическое мышление и высокие политические решения Соединенных Штатов.


Основываясь на лучших западных оценках советской технологии, Соединенные Штаты не понимали, как русские в 1960-х годах могли создать истребитель, способный летать со скоростью 3,2 Маха и нести четыре тяжелые ракеты на высоту 80 000 футов — то, чего не могли сделать даже новейшие американские истребители, представленные в 1970-х годах.


Были ли неверны фундаментальные оценки уровня советской технологии? Достигли ли русские тайно важных прорывов в металлургии, двигателях и конструкции планера, возможно, даже в авионике, которые обеспечили им превосходство в воздухе над Западом? Был ли МиГ-25 уже лучшим перехватчиком в мире, как говорил и, несомненно, верил госсекретарь Симэнс? Дал ли он русским определенное превосходство в воздухе? Если бы ответы на такие вопросы были утвердительными, тогда Запад попал бы в беду, из которой он мог бы выпутаться только с помощью дорогостоящих и срочных усилий, которые широкие слои общественности, испытывающие отвращение к Вьетнаму и влюбленные в разрядку, могли бы не поддержать. Если бы ответы были отрицательными или в основном таковыми являлись, тогда Соединенные Штаты могли бы более эффективно и разумно распределять ресурсы для противодействия реальным, а не несуществующим угрозам. Таким образом, одним из величайших подарков, которые принес Беленко, была возможность окончательно ответить на эти давние вопросы.


Чтобы обезопасить Беленко и безопасно с ним разговаривать, ЦРУ оборудовало нечто похожее на медицинскую лабораторию в большом офисном здании. Люди могли входить и выходить из здания, не вызывая любопытства, никто из широкой публики вряд ли забредет в «лабораторию», и любого приближающегося можно было заметить, идя по длинному коридору, который вел к единственному входу. Однако существовал второй, потайной выход. И в соответствии с практикой разделения, очень немногие люди в самом ЦРУ знали, где он работал.


Беленко встал рано и приготовил завтрак как раз вовремя, чтобы принять свою репетиторшу по английскому Бетси, которая ежедневно приходила в квартиру в семь. Для него она была счастливым зрелищем — стильно одетая, стройная, яркая и жаждущая преподавать. Они были одного возраста, нравились друг другу и усердно работали.


Путешествуя изо дня в день разными маршрутами и периодически проверяясь на предмет наблюдения, Беленко и его сопровождающий, иногда Ник, иногда Грегг, прибыли в офис, чтобы начать допрос и подведение итогов около половины десятого. Независимо от того, насколько не хватает доказательств в поддержку гипотезы, всегда найдутся желающие предположить, что любой советский перебежчик на самом деле является контролируемым советским агентом, посланным для того, чтобы сбивать с толку путем распространения ложной или вводящей в заблуждение информации. В любом случае, благоразумие требует, чтобы специалисты контрразведки убедились в подлинности и правдивости перебежчика. Один из способов сделать это - задать множество вопросов, безобидных, деликатных, загадочных, ответы на которые уже известны, и первоначальные допросы Беленко были сильно пронизаны такими тестовыми запросами.


«Кстати, как русские убирают снег со взлетно-посадочных полос?»


«Мы используем что-то вроде воздуходувки, сделанной из выброшенного реактивного двигателя. Если это не удается или есть лед, весь полк выходит с лопатами и кирками».


Это было верно. Как и все другие ответы Беленко, и они подтверждали выводы Анны и Питера. Беленко не только был очень умен, хорошо осведомлен и идеологически мотивирован, но и говорил правду. И как только ЦРУ, по своему собственному мнению, признало его добросовестным, волнение по поводу разгадки тайны страшного МиГ-25 началось всерьез в Америке и Японии.


Американцам сначала нужно было выяснить, что представлял собой МиГ-25, доставленный Беленко. Был ли это устаревший самолет, производство которого было прекращено? Сохранились ли более совершенные модели, чем те, на которых он летал? Был ли МиГ-25 заменен более новым самолетом с более высокими характеристиками?


Русские впервые подняли в воздух прототип МиГ-25 в 1964 году и начали конвейерное производство в конце 1960-х годов. После того, как генерал-командующий советским командованием ПВО погиб в катастрофе МиГ-25 в 1969 году, они приостановили производство примерно на год, но возобновили его в 1970 или 1971 году. Периодически они модифицировали самолет, устраняли недостатки и повышали возможности. Русские в 1976 году вовсе не считали самолет устаревшим или отводили ему роль разведчика, а считали МиГ-25 своим лучшим высотным перехватчиком. И МиГ-25 вместе с МиГ-23 заменяли все другие самолеты, приписанные к командованию противовоздушной обороны (МиГ-17, МиГ-19, СУ-9, СУ-15 и ЯК-28).


МиГ-25 Беленко, приземлившийся в Хакодате, был выпущен с завода в феврале 1976 года, и дату изготовления можно было расшифровать по серийному номеру, выбитому на фюзеляже. Таким образом, самолет был одной из последних моделей и воплощал в себе высочайшую технологию, существовавшую на тот момент в производстве. Это был самолет, на который русские намеревались опираться в качестве основы своей противовоздушной обороны на долгие годы.


Тем временем десятки американских экспертов по аэронавтике, электронике и металлургии из Соединенных Штатов и других стран присоединились к японцам в научном исследовании самого самолета. Первоначальная, критическая задача состояла в том, чтобы обнаружить заряды взрывчатки, заложенные для уничтожения чувствительных частей самолета, которые, по мнению русских, ни один иностранец никогда не должен был видеть — радар, систему управления огнем, электронное противодействие, компьютер, автопилот. С трудом американцы обнаружили и изъяли взрывчатку — «нечто среднее между вишневой бомбой и динамитной шашкой.» Затем японцы и американцы кропотливо сняли крылья, горизонтальное оперение, форсажные камеры и пилоны и загрузили их вместе с фюзеляжем в гигантский грузовой самолет ВВС США Galaxy C-5A. Несколько японских техников написали буквами и повесили на фюзеляже большой баннер с надписью «Сайонара, жители Хакодате. Извините за беспокойство».


Советские истребители все еще рыскали в небе над Хакодате, и, опасаясь, что они могут помешать, японцы замаскировали C-5A в строю стреляющих ракетами F-104 и F-4, пока 25 сентября МиГ доставляли на авиабазу Хякури в шестидесяти милях к северу от Токио. Там, в большом ангаре, охраняемом японскими солдатами, началось настоящее разворачивание «подарка для Темных сил». Некоторые американцы посвятили большую часть своей карьеры вскрытию трофейного или украденного советского оборудования, и они вместе со своими японскими коллегами подошли к ангару во многом в духе нетерпеливых археологов, которым разрешен временный вход в запретную гробницу, полную редких и сверкающих сокровищ, которые можно осмотреть, но не сохранить. Они должны были анализировать быстро и срочно, но тщательно и скрупулезно, поэтому работа была разделена между командами, которые днем и ночью занимались отдельными секциями или компонентами.


Когда весь МиГ был разобран, а двигатели, радар, компьютер, автопилот, система управления огнем, электронное противодействие, гидравлика, связь и другие системы были размещены на блоках и подставках для механического, электронного, металлургического и фотографического анализа, специалисты испытали череду сюрпризов и потрясений.


Боже мой! Посмотрите, из чего сделана эта штука! Почему у этих тупых ублюдков нет транзисторов; они все еще используют вакуумные трубки! Эти двигатели - монстры! Может быть, у совов есть отдельный завод для каждого самолета! Господи! Посмотрите на эти торчащие головки заклепок и посмотрите на эту сварку!


Они сделали это вручную! Черт возьми, пилот ничего не может видеть, если это не находится практически перед ним! Это хитроумное устройство - не самолет; это ракета! Эй, посмотрите, что они здесь натворили! Как умно! Они смогли использовать алюминий! Почему мы никогда не думали об этом? Как изобретательно! Это блестяще!


Данные, предоставленные Беленко в ответ на первые быстрые запросы, также казались удивительными и, поначалу, противоречивыми.


Какова максимальная скорость МиГ-25?


Вы не можете безопасно превышать 2,8 Маха, но на самом деле нам было запрещено превышать 2,5 Маха. Видите ли, на высоких скоростях двигатели имеют очень сильную тенденцию выходить из-под контроля, и если они превысят 2,8 Маха, они перегреются и сгорят.


Но мы отследили МиГ-25 на скорости 3,2 Маха.


Да, и каждый раз, когда самолет летел с такой скоростью, двигатели были полностью разрушены, и их приходилось заменять, а пилоту повезло, что он приземлился целым. (Это соответствовало разведданным, которые были у американцев. Они знали, что МиГ-25, пролетевший над Израилем со скоростью 3,2 Маха в 1973 году, приземлился обратно в Египте с полностью выведенными из строя двигателями. Они не понимали, что крушение было неизбежным, а не причудливым происшествием.)


Каков ваш боевой радиус?


В лучшем случае, 300 километров [186 миль].


Вы шутите!


Я - нет. Если вы используете форсаж и маневрируете для перехвата, вы можете оставаться на высоте от двадцати двух до двадцати семи минут максимум. Сделайте один заход, и все.


Мы думали, что дальность полета составляла 2000 километров [1240 миль].


Беленко рассмеялся. Это смешно. Теоретически, если вы не используете форсаж, не маневрируете и остаетесь на оптимальной высоте, вы можете пролететь 1200 километров [744 мили] по прямой. Но на практике, когда мы перегоняли самолет с базы на базу, мы никогда не пытались пролететь более 900 километров [558 миль] без дозаправки. Проверьте это сами. Я вылетел из Чугуевки с полными баками и едва добрался до Японии. Вы можете примерно подсчитать, как далеко я пролетел и сколько топлива оставалось на момент приземления. (Довод был убедительным. Хотя Беленко чрезмерно израсходовал топливо в течение нескольких минут, находясь на уровне моря, он использовал форсаж лишь на короткое время, а в остальном делал все возможное для экономии. Тем не менее, из 14 тонн топлива, с которым он начал, его полет длиной менее 500 миль потребил всего 52,5 галлона.)


Какова ваша максимальная рабочая высота?


Это зависит. Если у вас всего две ракеты, вы можете достичь высоты 24 000 метров [78 740 футов] в течение минуты или двух. С четырьмя ракетами максимум - 21 000 метров [68 900 футов].


Какова максимальная высота полета ваших ракет?


Они не будут работать выше 27 000 метров [88 580 футов].


Тогда вы не сможете перехватить SR-71 [самый современный американский самолет-разведчик]!


Верно; по разным причинам. Прежде всего, SR-71 летит слишком высоко и слишком быстро. МиГ-25 не может дотянуться до него или поймать. Во-вторых, как я уже говорил вам, ракеты бесполезны выше 27 000 метров, а, как вы знаете, SR-71 летит намного выше. Но даже если бы мы смогли добраться до него, нашим ракетам не хватает скорости, чтобы обогнать SR-71, если они будут выпущены в хвостовой погоне. И если по ним стреляют в лоб, их системы наведения не могут достаточно быстро приспособиться к высокой скорости сближения.


Что с вашим радаром?


Это очень хороший радар. Защищенный от помех. Но он не может различать цели ниже 500 метров [1640 футов] из-за помех на земле.


Значит, МиГ-25 не может перехватить цель, приближающуюся ниже 500 метров?


Это невозможно.


Маневрирование. Расскажите нам о маневрировании. Сколько Gs вы можете выдержать за поворот?


Если баки полны, на крыльях такой большой вес, что они оторвутся, если вы попытаетесь увеличить скорость более 2,2 G. Даже если у вас почти закончилось топливо, все, что превышает 5 G, опасно.


Американцы были ошеломлены. Да ведь вы не можете развернуться внутри даже F-4!


Вы не можете ни во что повернуться. Это не предназначено для воздушного боя.


Частично из-за того, что утечки в прессу происходили из источников, которые сосредоточились на отдельных деталях самолета, а не на самолете в целом, опубликованные сообщения о том, что было обнаружено в Японии, были запутанными и противоречивыми.


Цитировался японский исследователь: «Сравнение системы управления огнем F-4EJ и МиГ-25 похоже на сравнение миниатюрного, современного, высокоточного аудиоустройства и большого старомодного электрического граммофона».


Newsweek сообщил:


Японские эксперты, которые предварительно осмотрели самолет, были поражены, обнаружив, что корпус и крылья покрыты пятнами коричневатой ржавчины. Очевидно, что "МиГ" был сделан не из прочного легкого титана, используемого в американских перехватчиках. Но из чего это было сделано? Японцы вытащили магнит, и громкий «тук» подтвердил их подозрения: Foxbat был покрыт старомодной сталью.


Это было только начало .... Сварка и клепка были небрежными. Оказалось, что самолетом будет трудно управлять на крутом вираже, и что на максимальной скорости его ракеты могут оторваться от крыльев.


Представитель Роберт Карр написал длинную статью, в которой предположил, что Пентагон обманул американский народ, намеренно и сильно преувеличив мощь МиГ-25:


На самом деле, как истребитель, Foxbat едва ли равен нашему 15-летнему McDonnell F-4 Phantom и безнадежно превосходит наше новое поколение McDonnell F-15 и General Dynamics F-16. Любой из двух наших новейших истребителей ВВС может обогнать, разогнаться, обогнать, обогнать, обогнать спрятаться и перестрелять Foxbat с таким большим отрывом, что наше ожидаемое преимущество в соотношении убойных действий почти не поддается исчислению. Ни одному американскому пилоту F-15 или F-16 не нужно бояться Foxbat, если только он не спит, не численно превосходящий других или не полный болван.


Тем не менее, некоторые американские эксперты, изучавшие МиГ-25, были в восторге от увиденного. Один из них сказал, что некоторые аспекты самолета были «блестяще спроектированы.» Другой прокомментировал: «Мы думали, что это чертовски хороший самолет, и это то, чем он оказался. Мы принижаем его, потому что он простой или потому что он ржавеет. Фактически, он может летать выше, быстрее и с большей полезной нагрузкой, чем любой самолет в мире.» Другой: «МиГ-25 хорошо выполняет свою работу, и это дешевле, чем обошлось бы США в постройку аналогичного самолета.»И еще: «Очевидно, что советские конструкторы эффективно управляют затратами, которые используют столько качества, сколько необходимо для решения проблемы. Кажется, они спрашивают, зачем тратить деньги на разработку чего-то нового, когда у нас есть что-то проверенное и более дешевое на полке. Они могли бы приехать сюда и научить нас чему-нибудь в плане экономичного управления и дизайна ».


Какова была правда? Были ли все эти годы фурор и тревога совершенно неоправданными? Был ли МиГ-25 «клинкером», »индюшкой", летающей »Потемкинской деревней"? Придумал ли Пентагон вместе со своими союзниками в авиационной промышленности фальшивую угрозу вымогательства денег у Конгресса, как подразумевал представитель Карр? Разве подарок от Беленко не убедительно доказал еще раз превосходство Запада? Если да, то как русским, тем не менее, удалось создать самолет, рекордные характеристики которого во многих отношениях превосходили наши самые лучшие?


Данные, собранные в Японии, затем проанализированные Отделом иностранных технологий ВВС в Дейтоне, штат Огайо, и отчеты о продолжающемся допросе Беленко - все это поступало в офис генерал-майора Джорджа Дж. Кигана-младшего, тогдашнего начальника разведки ВВС. По мере того, как информация была собрана в единую мозаику, появились ясные и окончательные ответы.


Они показали, что Запад сильно ошибался в своих представлениях о возможностях, назначении, угрозе и последствиях МиГ-25. Неправильные представления возникли из-за того, что Запад оценивал МиГ в западных терминах и тем самым принял ложные предпосылки, которые исправило только прибытие Беленко.


Поскольку МиГ-25 был зафиксирован и отслежен в полете со скоростью 3,2 Маха на высоте 80 000 футов, Запад предположил, что записи отражают фактическую рабочую высоту и скорость самолета. Поскольку при использовании западных методов проектирование и производство самолета с возможностями, присущими МиГ-25, потребовало бы чрезвычайно высокого уровня технологий, Запад опасался, что русские достигли такого уровня. Поскольку современные западные самолеты предназначены для выполнения множества задач — перехвата, воздушного боя, бомбометания, — Запад предположил, что МиГ-25 функционирует как истребитель, а также перехватчик.


Но Беленко объяснил, и его самолет доказал, что МиГ-25 не был истребителем, не самолетом для завоевания превосходства в воздухе, предназначенным для дуэлей с другими истребителями. Против западных истребителей он был бы, как утверждал представитель Карр, практически беспомощен. Но русские никогда не планировали, что он столкнется с вражескими истребителями.


Как только ложные предпосылки были устранены и стало понятно истинное происхождение и предназначение МиГ-25, научно-детективная работа постепенно открыла картину, не столь утешительную.


К 1960 году русские увидели надвигающуюся на них из-за горизонта новую грозную угрозу в лице B-70, который Соединенные Штаты планировали сделать самым быстрым и высоколетящим бомбардировщиком в мире. Чтобы противостоять B-70, им пришлось довольно быстро построить перехватчик беспрецедентных возможностей, способный развивать скорость 3 Маха на высоте 80 000 футов. Проблема была огромной, и русские были слишком бедны материально и технологически, чтобы принять американский подход в попытке ее решения.


Они отставали в металлургии и, в частности, в использовании титана, который, хотя и чрезвычайно дорог и с которым трудно работать, очень легкий, прочный и термостойкий. И американцы сочли титан или какой-то более экзотический металл необходимым для высотного сверхзвукового самолета. Русские еще более прискорбно отставали в технологии транзисторов, полупроводников и интегральных схем, крошечность, легкость и надежность которых американцы также считали существенными. Единственными ракетами класса "воздух-воздух", на которые русские могли рассчитывать в обозримом будущем, были бы большие, тяжелые и малой дальности.


Русским не хватало времени и ресурсов для разработки всех новых технологий, которые западные конструкторы и инженеры, несомненно, сочли бы необходимыми для требуемого типа перехватчика. Итак, не имея другого выбора, русские решили обойтись тем, что у них было. Они решили использовать вместо титана тяжелый стальной сплав; вместо транзисторов - вакуумные трубки; вместо сложных новых ракет - те, что были доступны.


Это означало, что их самолет будет необычайно тяжелым и его можно будет приводить в движение только двигателем необычайной мощности. Но опять же, они не могли позволить себе много лет и миллиарды, которые потребовали бы разработки и производства нового двигателя. Поэтому они огляделись в поисках чего-нибудь, что уже было под рукой.


Несколько лет назад талантливый советский конструктор Сергей Туманский усовершенствовал двигатель для экспериментального высотного беспилотника или крылатой ракеты. Из-за советских металлургических трудностей ему пришлось построить большой, прочный стальной двигатель, который жадно поглощал топливо. Тем не менее, двигатель за эти годы зарекомендовал себя высокоэффективным и надежным на высотах до 80 000 футов. Поэтому русские решили создать свой новый перехватчик, сконструировав планер вокруг двух таких мощных двигателей Туманского.


Они поняли, что вес и расход топлива не позволят самолету, который они задумывали, маневрировать ловко, как истребитель, и оставаться в воздухе очень долго. Можно было ожидать, что самолет наберет высоту на огромной скорости, подобно ракете, выпустит ракеты за один заход на цель, а затем приземлится. И это все, на что русские изначально рассчитывали и для чего проектировали МиГ-25.


При всей их изобретательности в использовании старых технологий русские понимали, что не смогут избежать внедрения некоторых новых технологий. Старомодные вакуумные трубки не могли приспособиться к внезапным и экстремальным изменениям температуры, происходящим, когда самолет взлетал с земли в незамерзающие верхние слои воздуха. Ни один пилот, каким бы способным он ни был, не смог бы за отведенное короткое время и на требуемых скоростях совершить перехват без тщательного руководства с земли. Бортовой радар, необходимый для наведения на цель на заключительном этапе перехвата, должен быть неуязвим для помех.


В то время как русские срочно сосредоточились на создании нового перехватчика, американская воздушная стратегия и планирование внезапно и радикально изменились. В течение четырех лет самолеты-разведчики U-2 безнаказанно летали над Советским Союзом, собирая огромные объемы военной, научной и экономической информации с помощью фотосъемки и электроники и составляя карту страны так, чтобы в случае войны ее можно было подвергнуть точной бомбардировке. Советские истребители устремлялись ввысь, тщетно пытаясь обстрелять U-2, плывущий на высоте 60 000 футов, и каждый раз тщетно падали обратно вниз. Русские также начали стрелять ракетами класса "земля-воздух", но их системы наведения были еще недостаточно эффективны.


1 мая 1960 года русские выпустили шквал ракет по U-2, пилотируемому Фрэнсисом Гэри Пауэрсом. Как сказал Беленко и как подтвердил надежный источник в Соединенных Штатах, некоторые ракеты поразили и уничтожили по крайней мере один МиГ, преследовавший Пауэрса. Но одна также сбила U-2. Этот знаменитый инцидент вкупе с оценками будущих возможностей ракет класса "земля-воздух" заставил пересмотреть американскую стратегию. В конечном счете американцы пришли к выводу, что ракеты в конечном итоге будут настолько смертоносными, что советская противовоздушная оборона не сможет быть пробита высотными бомбардировщиками. Проникновение должно было осуществляться на очень низких, а не на очень больших высотах. Поэтому Соединенные Штаты отменили бомбардировщик B-70.


Однако русские, то ли из-за простой бюрократической инерции, опасений, что американцы могут дать задний ход, то ли по своим собственным оккультным причинам, приступили к созданию нового перехватчика. И их решение усугубило загадку МиГ-25. Для Запада казалось нелогичным, что они прибегнут к огромным затратам и усилиям для решения сложных технологических проблем исключительно для защиты от угрозы, которая была устранена.


Годы спустя, в Японии, чем внимательнее и аналитичнее американцы и японцы изучали МиГ-25, тем яснее они видели, как русские преодолели основные и вспомогательные проблемы при сравнительно небольших затратах. Они, конечно, сэкономили миллиарды на исследованиях и разработках, дублируя надежные старые двигатели Туманского и полагаясь на сталь, а не на титан. Но на тех поверхностях, которые подвергаются интенсивному трению и последующему нагреву, у них были прикреплены полоски титана. В зонах, не подверженных трению или нагреву, они сэкономили больше денег и немного веса, используя простой алюминий — что тогда было немыслимо на Западе. Оказалось, что головки заклепок выступали только в тех местах, где воздушный поток не вызывал паразитного сопротивления. Заклепки, которые, казалось, отражали грубость инженерной мысли, на самом деле ничего не ухудшили в аэродинамических характеристиках, хотя и укрепили самолет.


Русские блестяще сконструировали новые вакуумные трубки, подняв устаревшую технологию на новую вершину совершенства. Они интегрировали превосходный автопилот и хороший бортовой компьютер посредством цифровой связи с наземной системой управления, которая направила самолет в точную точку перехвата. Пилоту оставалось только взлететь, включить автопилот и ждать указаний открыть огонь.


Беленко сообщил, что радар МиГ-25 был описан ему как помехоустойчивый, и экспертиза подтвердила это сообщение. Радар был самым мощным из когда-либо установленных на любом перехватчике или истребителе, настолько мощным, что он мог «прожигать» отвлекающие сигналы помех, передаваемые атакующими бомбардировщиками. Ограниченный радиус действия радара не имел значения, поскольку он был необходим только для того, чтобы предоставить наземным диспетчерам увеличенное изображение цели на последних этапах перехвата. Поисковые радары, которые обнаруживали и отслеживали цель на большом расстоянии, были частью наземной системы управления.


Беленко также заявил, что, несмотря на беспорядки, пьянство и мятежную атмосферу, царившую в его полку, МиГ-25 на удивление не имел проблем с обслуживанием. Причина заключалась в том, что самолет был спроектирован с целью обеспечения простоты обслуживания. Механик со скромными навыками и подготовкой мог быстро проверить критические системы, вставив заглушки из тестовых тележек на взлетно-посадочной полосе. Все компоненты, которые, скорее всего, требовали обслуживания, находились на огромном стеллаже, расположенном за кабиной пилота. Поворачивая гидравлический клапан, механик мог заставить стойку подняться из самолета, а поворачивая меньшие клапаны, он мог заставить любой отдельный компонент подняться из коробки для ремонта или обслуживания.


В то время как американцы и японцы методично раскрывали секреты МиГ-25, русские, выставляя себя в позе, угрожая, умоляя, продолжали кричать о возвращении своего драгоценного самолета. Наконец, 12 ноября — через шестьдесят семь дней после его потери — они получили его обратно — по частям. Процессия из восьми японских тягачей с прицепами с торжественным и церемонным видом доставила ящики к причалу в порту Хитачи, где их ждало советское грузовое судно Taigonos с экипажем, дополненным техниками и офицерами КГБ. Грузовое судно задержалось до тех пор, пока русские не провели инвентаризацию всех деталей, убедившись, что Темные силы и их беспринципные японские сообщники ничего не сохранили. Около 2000 японских полицейских патрулировали причал, и многие весело махали, когда грузовое судно отплывало 15 ноября.


Впоследствии японцы выставили Советскому Союзу счет на 40 000 долларов за «ущерб наземным объектам и транспортные расходы".» Русские ответили счетом на 10 миллионов долларов за «недружественное обращение".» Ни один из счетов, как полагают, так и не был оплачен.


Но американцы и японцы с радостью заплатили бы многократно больше 10 миллионов долларов за самолет, который Беленко предоставил бесплатно. Генерал Киган заключил:


МиГ-25 воспринимался Соединенными Штатами как самолет с огромным потенциалом, требующий быстрой разработки на самой насущной национальной основе настоящего истребителя превосходства в воздухе.


Беленко раз и навсегда разрешил спор о МиГ-25. Он показал нам, к большому нашему удивлению, что это был не истребитель, что нам нечего бояться его как истребителя. Но в то же время самолет несет с собой много отрезвляющих уроков для нас.


Это отражает гениальность в управлении ресурсами, великолепное использование существующих ресурсов и примитивную изобретательность. Благодаря блестящему сочетанию древних и новых технологий русские разработали за относительно короткое время и при относительно небольших затратах самолет, удовлетворяющий требованиям к характеристикам, которые на Западе могли быть достигнуты только за непомерные деньги.


Тот факт, что угроза, на которую был рассчитан МиГ-25 — высотный бомбардировщик, — так и не материализовалась, не означает, что их усилия были потрачены впустую. Существование МиГ-25 и наши предположения о нем сильно повлияли на национальное политическое решение не летать над Советским Союзом с SR-71 или разведывательными беспилотниками. С помощью МиГ-25 русские заставили нас годами отказывать себе в огромном количестве разведданных, которые можно было собрать никакими другими способами, кроме полетов.


МиГ-25 сегодня остается лучшим тактическим самолетом-разведчиком в мире. Он может безнаказанно летать над большинством районов на периферии Советского блока, потому что мы не в большинстве районов развернули оружие, способное поразить самолет, летящий с такой скоростью и высотой. Несомненно, SR-71 был бы лучшим тактическим разведывательным самолетом, если бы его модифицировали для тактической разведки. Но, насколько мне известно, мы этого не сделали.


В целом, МиГ-25 напомнил нам, что русские пойдут на все, чтобы удовлетворить свои военные требования, и что, несмотря на технологические недостатки, они обычно их удовлетворяют. Если бы мы применили уроки, очевидные на МиГ-25, мы могли бы сэкономить неисчислимые миллиарды долларов на разработке будущих систем вооружения и разрабатывать их намного быстрее, чем мы обычно делаем.


Но Беленко мог дать гораздо больше, чем просто МиГ-25 и свои знания о нем. Его глазами американцы смогли заглянуть глубоко и пытливо внутрь советских военно-воздушных сил и увидеть их сильные и уязвимые места, как никогда раньше. На примере самого Беленко они смогли изучить менталитет, способности и мировоззрение советского пилота. Во время допросов он все больше производил впечатление на всех, кто работал с ним, будь то военные или сотрудники ЦРУ, честностью и точностью, с которыми он рассказывал о том, что видел и слышал. Все, что он сообщил, что могло быть подвергнуто независимой проверке, оказалось правдой. И американцы стали доверять ему настолько, что позволили ему войти и поэкспериментировать на боевом симуляторе, неизвестном большинству их собственных пилотов.


Это было творение космической эры, рожденное невероятными достижениями США в области компьютерных технологий и микросхем. Каждая из трех кабин истребителя была заключена в огромную сферу, внутренние камеры которой проецировали поразительно реалистичные изображения неба, земли, горизонта и движущихся облаков. Изображения в сочетании с герметичным костюмом воспроизводили ощущения и стрессы полета с такой достоверностью, что иногда опытных пилотов укачивало в воздухе. Каждая кабина может быть запрограммирована на имитацию характеристик и характеристик данного самолета в данной ситуации.


Беленко в сопровождении Грегга сказали, что сначала он «полетит» на МиГ-17. Он надел G-костюм, пристегнулся ремнями в кабине, и сфера закрылась. Внезапно он перенесся не только в небо, но и обратно в Советский Союз. Ручка управления двигалась; казалось, что вся кабина наклоняется и поворачивается точно так же, как МиГ-17, на которых он долгое время летал на Кавказе. Теперь он увидел, как два других МиГ-17, «пилотируемых» американскими пилотами в других кабинах, присоединились к нему в строю. Я не могу в это поверить! Как будто я только что вылетел из Армавира!


Последовательно симулятор был перепрограммирован так, что Беленко испытал полет на МиГ-21, МиГ-23 и, наконец, на своем собственном МиГ-25. Он поразил американцев точностью советских знаний о F-4, F-14, F-15 и F-16. Теперь он понял, что они уже обладали равными знаниями обо всех советских самолетах — за исключением МиГ-25. Ощущения и характеристики МиГ-25, которые они смоделировали, были удивительно близки к реальности, но они запрограммировали его так, как будто он мог летать со скоростью 3,2 Маха.


После дня ознакомления с американскими истребителями и МиГами Беленко «летал» в бою против американских пилотов и самолетов. На МиГ-17 и МиГ-21 он сбивал F-4 на меньших высотах, но был превзойден ими на больших высотах. В другом упражнении Беленко и американец на двух МиГ-23, лучших советских истребителях, сражались против американца на F-15, лучшем истребителе США. Вначале МиГ-23 получили преимущество в большей высоте позади F-15. По сигналу «Вперед!» они спикировали к нему со скоростью 2,3 Маха, чтобы выпустить свои ракеты. Внезапно F-15 исчез, и Беленко крикнул в микрофон своему ведомому. «Эй, где он?» Затем вспышка в кабине сигнализировала о том, что он был взорван ракетой. В течение сорока секунд F-15 набрал высоту, сделал круг и уничтожил оба МиГ-23.


На МиГ-25 Беленко вылетел против F-15. Прежде чем они достигли 50 000 футов, F-15 сбил его четыре раза, но примерно на высоте 60 000 футов МиГ-25 ускорился вверх и вышел из зоны досягаемости F-15.


Боевые учения, каждое из которых стоило 10 000 долларов, согласно информации, предоставленной Беленко, длились три дня. Результаты были сложными, требовали длительного компьютерного анализа и оставались строго засекреченными. Но вот что еще можно сказать: в то время как F-15 продемонстрировал свое явное превосходство над МиГами, Беленко как пилот продемонстрировал, что он полностью равен американским летчикам, с которыми он соревновался.


Со временем Беленко посетил десятки авиабаз США и поговорил с сотнями американских пилотов. Будучи инструктором, пилотом МиГ-17, СУ-15 и МиГ-25, он повидал десятки советских авиабаз и разговаривал с сотнями российских пилотов. В свете этого уникального опыта его попросили провести сравнительную оценку американского и советского персонала и самолетов.


Он рассудил, что с точки зрения природных, индивидуальных способностей пилоты обеих наций примерно одинаковы. Русские пытались перенять американские методы отбора курсантов ВВС с помощью психомоторного тестирования, и у молодого россиянина есть огромный стимул сохранить летное мастерство и, следовательно, огромные привилегии, которые выделяют его и ставят намного выше граждан. В отличие от американского пилота, который может начать летную подготовку после изучения литературы или социологии в университете, советские пилоты годами изучают авиацию и, таким образом, имеют гораздо больше теоретических знаний. Они также, как правило, находятся в лучшей физической форме, потому что должны постоянно тренироваться, чтобы каждый год проходить строгий тест по художественной гимнастике. На профессиональную готовность советских пилотов, вероятно, пагубно влияет чрезмерное количество времени, потраченного впустую на политическую идеологическую обработку, отвлечение энергии на выполнение по существу политических обязанностей по надзору за подчиненными и периодические назначения на невоенные задания, такие как сбор урожая или, как в Чугуевке, строительство дорог.


Однако Беленко считает, что основные причины, по которым американцы могут пользоваться преимуществом в летных качествах, заключаются в том, что они больше летают, как во время, так и после обучения, и они унаследовали богатый боевой опыт, недоступный их советским коллегам.


Есть и другие советские пилоты, которые, будь у них такая возможность, сбежали бы на своих самолетах, а советские вооруженные силы в целом весьма уязвимы для подрывной деятельности западных разведывательных служб. Но если бы на Советский Союз напали, большинство российских пилотов сражались бы горячо и в меру своих возможностей, защищая не обязательно коммунизм, но и свою Родину, с которой они духовно связаны, как бы плохо это им ни сослужило. По его мнению, подавляющее большинство советских пилотов, если бы им приказали, действительно протаранили бы вражеский самолет. При удаче они могли бы катапультироваться и выжить как герои; без этого они погибли бы как герои, и их семьи не пострадали бы. Если бы они ослушались приказа таранить, они были бы заключены в тюрьму, а их семьи жестоко страдали.


Среди рядового состава, поддерживающего летные операции, Беленко считает американское преимущество подавляющим. Условия жизни и подневольного положения советских рядовых настолько жестоки, что их едва ли можно заставить выполнять адекватные функции в мирное время. Он спрашивает, можно ли было заставить их действовать адекватно в условиях хаоса и невзгод военного времени. По его оценке, с американским военнослужащим несравнимо лучше обращаются, они обучены и мотивированы и, вероятно, выполняли бы свои обязанности еще более рьяно и эффективно в военное время, чем в мирное.


Наконец, Беленко отмечает, что американские военно-воздушные силы выигрывают от быстрого распространения и адаптации новых технологических и тактических данных. В Советском Союзе из-за традиций секретности и влияния политической бюрократии в вооруженных силах передача новой информации, а тем более ее использование, происходит медленно и с трудом.


Что касается авиации, то широкое знакомство Беленко с истребителями в Соединенных Штатах только подтвердило то, что ему говорили в Советском Союзе. Истребители F-14, F-15 и F-16, наряду с их ракетами, радарами и системами управления огнем, значительно лучше своих советских аналогов, хотя Соединенные Штаты не по своему выбору разработали перехватчик, который может сравниться с МиГ-25 на наибольшей высоте.


Перед его полетом Беленко сообщили, по-видимому, совершенно точно, что Советский Союз планировал новую версию МиГ-25 с двумя креслами, обзорным радаром, более эффективными ракетами и улучшенными двигателями, которые не будут разгоняться без контроля. Однако он сомневается, что какие-либо модификации смогут преодолеть врожденные ограничения веса, расхода топлива, дальности полета и маневренности, которые обрекают МиГ-25 на неполноценность на высотах ниже 60 000 футов.


Некоторые из наиболее значительных откровений Беленко хранились и, вероятно, будут храниться в секрете неопределенный срок, поскольку их раскрытие только помогло бы русским в устранении трещин, на которые он указал. И, рассказывая Соединенным Штатам многое из того, чего они не знали, он иногда мог показать, как они серьезно неверно истолковывали то, что им было известно. «Мы попросили его взглянуть на подробный анализ того, что наши камеры случайно обнаружили, когда в облаках, которые обычно покрывали определенный регион, произошел аномальный разрыв. Ученые люди потратили огромное количество времени, пытаясь выяснить, что это было, и пришли к выводу, что это было что-то довольно зловещее », - сказал офицер ВВС. «Виктор взглянул на это одним взглядом и убедительно объяснил, почему то, что мы считали таким зловещим, на самом деле было комично безобидным.»


По завершении официального допроса Беленко, который длился примерно пять месяцев, генерал Киган прокомментировал: «Ценность того, что он дал нам, что он показал нам, настолько велика, что это никогда не может быть измерено в долларах. Народ Соединенных Штатов и Запада в вечном долгу перед ним. Он вырос в жестоком, скотском обществе. В армии он жил, несмотря на свой элитный статус, на моральной свалке. И все же он вышел из этого одним из самых выдающихся молодых парней, одним из самых честных, мужественных, самоотверженных молодых людей, которых я когда-либо знал. Я бы хотел, чтобы он стал пилотом в ВВС или ВМС США ».


Другие американцы, которые познакомились с Беленко, чувствовали примерно то же самое. Но его будущее было далеко не безопасным. Ему еще предстояло столкнуться с величайшим кризисом в своей жизни.


ГЛАВА VIII: Последний побег


ЦРУ и ВВС сделали все возможное, чтобы защитить Беленко от одной опасности, которую можно было предвидеть.


Каким бы знающим, проницательным, умным и полезным ни был беглец из Советского Союза, неизбежно наступает момент, когда его специальные знания исчерпываются. Начальная, напряженная драма, которая объединяет допрашиваемого и дознавателей лично и интеллектуально ради общего дела, рано или поздно должна закончиться. Американцы, которые были ежедневными или частыми спутниками, которые сформировали для русских своего рода духовный спасательный круг в удивительно странном обществе, должны разойтись и отправиться выполнять другие обязанности. И русский должен начать новую жизнь, которую только он может окончательно наладить.


КГБ обычно предупреждает военных офицеров, советских гражданских лиц, которым разрешено находиться за границей, и свой собственный персонал, что в случае их дезертирства «американцы выжмут вас как лимон, и как только они выжмут вас досуха, они выбросят вас в мусор, как кожуру.» Если переход от зависимости к независимости не будет выполнен умело, русский может почувствовать, что его бросают. Последующее чувство покинутости, предательства, бесцельности и одиночества может вызвать парализующую депрессию или деструктивное параноидальное поведение.


На протяжении месяцев допросов Грегг, Анна, Питер и другие пытались подготовить Беленко к переходу, откровенно объясняя, что это в конечном итоге повлечет за собой, знакомя его с различными аспектами американского общества и давая ему практические знания. Анна побудила его задуматься о принятии решений, больших и малых, в которых в основном нет необходимости в Советском Союзе. Чтобы проиллюстрировать, она спросила: должны ли большинство советских граждан решать, какую квартиру или дом они будут снимать или покупать, где они будут делать покупки, какую одежду носить, какую телевизионную станцию смотреть, какие газеты читать, какие марки товаров они предпочитают, где они будут проводить отпуск, по какому маршруту путешествовать, в каком мотеле или гостинице они остановятся, какой театр посещать, на какой марке автомобиля они будут ездить и где они его купят, какой врач будет их лечить?


Нет, конечно, нет. В этой стране вы берете все, что вам дадут, все, что сможете найти. Вы не выбираете. Они выбирают. Или выбирает удача.


ЦРУ намеренно ждало окончания допросов, чтобы финансово подготовить Беленко. Он никогда не просил денег; он усердно работал и отдавал по собственной воле. Ожидая, пока все будет передано, ЦРУ пыталось выразить ему свою признательность за то, что ни он, ни все, что он привез, не предназначалось для продажи. Тем не менее, справедливость и национальные интересы США требовали солидного вознаграждения. Ценность вклада Беленко, как соглашались все, кто знал о нем, была неоценима, и каким бы равнодушным он ни был к деньгам, он заслуживал награды. Успешно и здраво интегрировавшись как американец, он долгие годы оставался ценным сотрудником военного и разведывательного истеблишмента. Его успех в Соединенных Штатах, как правило, приводил к будущим дезертирствам; его неудача - к их сдерживанию.


Следовательно, ЦРУ сообщило Беленко, что Соединенные Штаты считают себя у него в долгу. Учитывая, на какие жертвы статусом и карьерой он пошел, чтобы так много отдать Соединенным Штатам, было бы несправедливо просить его начать в чужой стране ни с чем. Соответственно, ЦРУ учредило безотзывный траст, которым будут управлять компетентные финансовые эксперты, что принесет ему щедрый доход до конца его жизни.


С этим гарантированным доходом Беленко мог жить где угодно, делать практически все, что хотел, не зарабатывая на жизнь. Он мог поступить в университет и получить степень по любому из предметов, которые увлекали его в подростковом возрасте — медицине, биологии, психологии, физике. Он мог бы открыть какую-нибудь мастерскую, чтобы реализовать свои механические способности и интересы. Он мог бы пробиться в коммерческую авиацию. Или он не мог бы ничего делать, кроме рыбалки, охоты, чтения и управления собственным частным самолетом.


Беленко был благодарен за предложение и за то, как оно было сделано, но оно не обрадовало его и не решило ни одной из проблем, которые его больше всего беспокоили. Хотя он происходил из общества, где материализм делает большинство людей одержимыми дефицитом, он был одним из наименее материалистичных людей. До шести лет у него не было пары ботинок, подростком он пять лет носил одну и ту же рубашку и брюки и, кроме формы, никогда не имел костюма, пока ему его не подарили японцы. После женитьбы он купил телевизор, холодильник и мебель, не для себя, а в надежде понравиться своей невесте и обустроить ее дом. Сейчас он не испытывал желания компенсировать прошлые лишения; он по-прежнему стремился жить по кодексу Спартака. Он действительно дорожил летным костюмом ВВС и летной курткой военно-морского флота; он действительно хотел машину, потому что в Америке это было необходимостью и инструментом свободы. В остальном он не стремился к материальным благам.


Переизбыток, который он увидел в Соединенных Штатах, заинтриговал и взволновал его из—за того, что это означало - система, которая уже произвела то, что советская система всю его жизнь обещала, но была за много световых лет от реализации. Прежде чем пытаться создать для себя место, цель и свободу в американской системе, ему нужно было обнаружить и понять, как и почему эта система работает.


Они не выбрасывают меня, как выжатый лимон. Они хотят быть справедливыми, быть добрыми ко мне. Но я должен найти свой собственный путь. Я должен доказать, что могу проложить свой собственный путь. Я приму их предложение, и это может стать моим парашютом, если я потерплю неудачу. Но пока я не увижу, смогу ли выжить сам, я возьму денег только на то, чтобы начать.


Частично сознательно, частично бессознательно Беленко решил изучить Соединенные Штаты советскими глазами, оценить их в соответствии со всем, чему его научили в Советском Союзе. Хотя он уже был убежден, что многое из того, что ему рассказали, было ложью, он думал, что Темные силы показали ему только лучшее и что он должен сначала изучить худшее. Самым худшим в Советском Союзе, за пределами концентрационного лагеря, была ферма, поэтому он объявил, что хотел бы некоторое время поработать на ферме.


Прекрасно, сказали в ЦРУ. Это помогло бы ему получить работу батрака. Однако сначала он должен пройти полное медицинское обследование; затем он должен провести месяц или около того в тихой университетской обстановке, совершенствуя свой английский и узнавая больше о том, как самостоятельно ориентироваться в обществе.


Для медосмотра Беленко вылетел с Греггом на базу ВВС Брукс в Сан-Антонио. Будучи советским летчиком, он осматривался врачом почти каждый день и тщательно обследовался каждые шесть месяцев, поэтому считал это предприятие бессмысленным и скучным.


Он был потрясен, когда стоматолог ВВС сообщил ему, что пять зубов, утопленных в деснах, придется удалить, а семь других пломбировать или поставить коронки. Вспоминая агонию, вызванную удалением зуба в Рубцовске, он яростно доказывал, что такой необходимости не могло существовать; иначе многие стоматологи, которые осматривали его рот на протяжении многих лет, распознали бы это. Стоматолог показал рентгеновские снимки, указал на проблемные зубы и спрогнозировал кариес и инфекцию, которые возникнут, если их не удалить. Анестетик вызвал эйфорию, затем потерю сознания, и Беленко беспокоила терпимая болезненность всего пару дней.


Безболезненность процедуры, обнаружение ужасного состояния зубов, тщательность, с которой его обследовали, и безупречная обстановка в больнице произвели на него впечатление. Это большой шанс. Очевидно, что они хорошие врачи. Они должны знать. Вероятно, они хорошие люди и скажут правду. Продолжайте. Спросите их.


Никакая партийная клевета в адрес Соединенных Штатов не подействовала на Беленко сильнее, чем советские описания американской медицинской помощи. Он все еще верил, что медицинское обслуживание в Соединенных Штатах было настолько дорогим, что, если человек не был богатым или привилегированным, серьезная болезнь или несчастный случай означали финансовый крах, необратимое обнищание. Призрак неисчислимого числа американских рабочих и их семей, страдающих, возможно, даже умирающих, потому что они боялись катастрофических затрат на посещение врача или больницы, доказал, по его мнению, что, по крайней мере, в одном важном отношении капитализм уступал коммунизму, который оказывал бесплатную медицинскую помощь. Он, конечно, знал, что советская медицинская помощь часто была неадекватной и распределялась неравномерно. Как еще объяснить процветающий черный рынок медицинских услуг? Если кто-то хотел обеспечить себе или любимому первоклассную аппендэктомию, выполняемую в санитарных условиях квалифицированным хирургом ночью в его кабинете, он заключал сделку с врачом. (В 1976 году обычная цена за удаление аппендицита на черном рынке составляла 100 рублей.) Тем не менее, если кто-то ждал и рисковал, медицинская помощь была бесплатной, как и стоматологическая.


Итак, Беленко подвергает военных врачей вежливому допросу. Это типичная американская больница? Сколько стоит пребывание в больнице? Платить врачу? Как рабочий может себе это позволить? Как кто-то очень старый или бедный может себе это позволить? Сколько зарабатывает врач? Медсестра? Как долго вам нужно ждать, чтобы обратиться к врачу? Чтобы попасть в больницу?


Врачи укрепили доверие к Беленко, предваряя свои ответы некоторыми оговорками. Медицинское обслуживание в Соединенных Штатах обходится дорого и становится все дороже. Растущие расходы, причин у которых было много, беспокоили всех. Находящееся в неблагоприятном положении меньшинство американцев, вероятно, не получало надлежащей по американским стандартам помощи, но причины часто были социологическими и культурными, а не медицинскими или экономическими. И были исключения из лучших обобщений, которые они могли предложить. Затем они ответили на его вопросы, и их ответы ошеломили его.


Что! Вы хотите сказать, что врачу платят в два раза больше, чем летчику-истребителю? Вы имеете в виду, что вы сами выбираете себе врача, и если он заставляет вас ждать слишком долго или вам не нравится, как он с вами обращается, вы идете к другому врачу? Это означает, что он должен стараться хорошо относиться ко всем своим пациентам, иначе они отправятся куда-нибудь еще. И вы можете подать в суд на врача или больницу, если они сделают что-то не так.


Подождите минутку. Никто никогда не говорил мне, что правительство платит за стариков и бедных. И никто никогда не говорил мне об этой страховке. Никто никогда ничего не говорил о том, что страховка оплачивает большую часть счетов. Они лгали. Все эти годы они лгали, и они знали, что лгут!


Каким-то образом ЦРУ организовало для Беленко временную проверку курсов в южном университете среднего размера, и он вместе с молодым офицером ЦРУ снял квартиру недалеко от кампуса. Представившись приезжим норвежцем, желающим узнать больше о Соединенных Штатах, он пообщался со студентами, расспрашивая об их прошлом, о том, как они поступили в университет и как они себя обеспечивают. Он осмотрел медицинскую школу и отметил все, что ему нужно будет сделать, чтобы стать врачом. Однажды в выходные он ходил от станции технического обслуживания к станции технического обслуживания, прося работу механика, и две станции предложили ему работу на неполный рабочий день. Он рассчитывал, что сможет зарабатывать не менее 120 долларов в неделю, посещая школу, и ему будет намного легче работать во время учебы в американском университете, потому что не будет тратиться время на политическую идеологическую обработку.


В этой стране, если вы не очень глупы, вы можете поступить в какой-нибудь университет, независимо от того, богат вы или беден, мужчина или женщина, черный или белый, молодой или старый. Если бы я сдал вступительные экзамены, я мог бы это сделать. Я мог бы стать врачом. Даже если бы я не получал стипендию, я мог бы занять денег у правительства. Даже если бы я не мог занять денег, я мог бы зарабатывать достаточно как механик. Мне пришлось бы усердно работать по ночам, в выходные и летом. Ну и что? Я мог бы сделать это без чьей-либо помощи.


Кто-то в ЦРУ через друга направил его на семейную ферму, расположенную более чем на половине континента от Вашингтона. Да, им нужен был батрак, и они были бы рады взять молодого русского и никому не говорить, что он русский, при условии, что он способен и желает работать так же, как и все остальные, за стандартную зарплату. Беленко обучили методам тайной связи с ЦРУ, дали номера экстренных служб и заверили, что звонок днем или ночью принесет ему мгновенную помощь. Грегг и Питер также дали ему свои домашние номера и настоятельно просили звонить , когда ему захочется поговорить. И ЦРУ подчеркнуло, что все деньги и поддержка, которые ему могли понадобиться, были припрятаны в Вашингтоне.


Перед его отъездом Анна устроила в его честь вечеринку, на которой подавали яичницу с икрой, сельдь, копченого лосося, борщ, салат из лука и помидоров, пирошки, грузинское вино и русскую водку. Она играла на гитаре и пела русские народные песни, и несколько американцев, все из которых говорили по-русски, присоединились к ней. Они рассказывали русские анекдоты и истории и танцевали, как в России.


Однако их усилия повлияли на Беленко не так, как они предполагали. Что с тобой? Я тоскую по дому. Я скучаю по своей прогнившей стране. Идиот! Не думай так. Это опасно.


Беленко приехал на автобусе на ферму ближе к вечеру, и владелец, Фред, его жена Мелисса и партнер Джейк, встретили его на крыльце большого каркасного фермерского дома, выкрашенного в белый цвет, с зелеными ставнями. Ужин, как они это называли, ждал, и, умывшись, он присоединился к ним и их троим детям за длинным дубовым обеденным столом, уставленным блюдами деревенской кухни — маринованной ветчиной, соусом, телячьими котлетами, кукурузой в початках, свежей зеленой фасолью с луком и молодым картофелем, горячим печеньем, чаем со льдом и персиковым пирогом со взбитыми сливками. Всегда, в в новой социальной ситуации Беленко наблюдал за тем, что делали американцы, и пытался подражать им, поэтому, когда они склонили головы, он сделал то же самое. Фред произнес короткую молитву, и Беленко не все понял; но одна фраза тронула его: «Благослови этот дом, нашу семью и того, кто присоединится к нам.» Он мысленно вернулся на годы назад, к тому холодному, бесплодному дню, когда отец оставил его на другой ферме, в колхозе в Сибири. Убогая сибирская хижина, где его кормили молоком и хлебом, и просторный фермерский дом со всей его щедростью отличались друг от друга, как Луна от земли. Но дух, с которым его встречали на каждой ферме, был одинаковым.


До сих пор Беленко думал, что кукурузу в початках скармливают только домашнему скоту, и он попробовал ее с оговоркой. Это вкусно! Хотел бы я послать немного в ад для Хрущева. Вся еда была вкусной. Его явное удовольствие от еды порадовало Мелиссу, а знания, которые он продемонстрировал во время разговора о сельском хозяйстве, понравились мужчинам.


Он слышал об этом; он читал об этом; он видел признаки этого на дорогах и в небе. Но Беленко должен был испытать эффективность американской фермы, чтобы понять. Его понимание началось утром, когда Фред показал ему оборудование — трактор, комбайн, жатку, механизмы для посева, орошения, внесения удобрений, систему освещения с электронным управлением, которая заставляла кур откладывать яйца по расписанию, автоматические доильные устройства, две машины, большой пикап — и тогда Беленко увидел, из всех вещей, самолет.


«Зачем вам самолет?»


«О, я служил в ВВС; стрелок, а не пилот. Но у меня все еще есть ошибка, и она осталась со мной. Самолет пригодился. Мы можем быстро достать все, что нам нужно, и осмотреть все это за пятнадцать-двадцать минут. Но в основном я оставляю это себе, потому что по какой-то причине мне просто нравится летать ».


«Я понимаю ваши чувства.»


«Ты когда-нибудь летал?»


«Да».


«Хорошо! Не хотели бы вы подняться со мной в небо в воскресенье?»


«Очень.»


Через несколько дней Беленко пришел к выводу, что помимо механизации были две другие причины, которые позволяли Фреду, его жене, их детям, Джейку и одному рабочему — ему самому — работать на ферме, занимающей несколько сотен акров обработанной земли плюс пастбища и леса. Фред и Джейк знали обо всех научных аспектах сельского хозяйства — ветеринарии, удобрении, использовании пестицидов, севообороте, орошении. Почти двадцать лет они вели метеорологические записи, чтобы иметь возможность делать собственные прогнозы погоды. Они могли обслуживать и ремонтировать всю технику самостоятельно. Вместе с Мелиссой они были бухгалтерами и продавцами. И они работали, усердно, тщательно, с энтузиазмом, от восхода до заката, вылетая только в воскресенье, а иногда и в субботу днем. Они относятся ко всей этой ферме так, как будто это их частный участок. Ну, конечно. Это верно. Так и есть.


В воскресенье днем они взлетели на "Бичкрафте" с заросшей травой посадочной полосы, поднялись примерно на 1000 футов в безоблачное небо и полетели прямоугольником, примерно очерчивая границы фермы. Фред поднялся на высоту 8000 футов, описал соседние фермы и их историю, а затем пролетел над двумя ближайшими маленькими городками. «Не хотите попробовать управление?»


Беленко кивнул. Пилотируя "Бичкрафт" в Вирджинии, он знал его возможности и ограничения и легко накренился на 180 градусов влево, затем на 180 градусов вправо, желая убедиться, что поблизости нет других самолетов.


«Ты действительно летчик».


«Вам нравится высший пилотаж?»


«Хорошо. Продолжайте. Но помните, у нас нет парашютов.»


Желание было детским, но непреодолимым. Он быстро описал самолет, начал еще одну петлю и в верхней точке перевернулся, выполнив Иммельман, которым он произвел впечатление на Надежду. Он катился, буксовал, разворачивался, выполнял все маневры, которые самолет мог безопасно выдержать. Сначала Фред смеялся и кричал, как мальчишка на американских горках. Внезапно он замолчал, и, видя, как он бледнеет, Беленко выровнялся. «Мне жаль. Я веду себя как дурак».


«Нет, все в порядке. Сбейте ее».


Фред ничего не сказал во время снижения, посадки или пока они привязывали крылья и хвост к швартовным кольцам, и Беленко был уверен, что разозлил его.


«Боюсь, вы сказали мне то, чего не хотели. Вы пилот МиГ-25, не так ли?»


Ты дурак, Беленко! Сопливый дурак!


«Не волнуйся. Я никому не скажу. Мы думали, что нашли себе действительно хорошего батрака. Теперь я понимаю, что ты будешь двигаться дальше. Поэтому я скажу только это. Пока я жив, у тебя будет дом на этой ферме, и ты можешь приходить и уходить, когда тебе заблагорассудится ».


Фред сохранил секрет, и Беленко продолжал трудиться как обычный батрак, управляя трактором, вспахивая, засевая, копая ирригационные канавы, кормя коров и свиней, помогая строить новый амбар и обслуживать технику. Взамен он получал 400 долларов в месяц, бесплатную медицинскую страховку, коттедж с гостиной, спальней, кухней и ванной, бесплатное питание с семьей или всю еду, которую он хотел приготовить сам, и пользование одним из семейных автомобилей по вечерам и выходным. Все это были привилегии, обещанные при приеме на работу.


Узнав его личность, Фред дополнительно разрешил Беленко летать с ним по выходным и, если он мог быть свободен от работы, в поездках по пересеченной местности. Изучая частную и коммерческую авиацию в Соединенных Штатах, Беленко пришел к выводу, что даже если бы он начинал как бедный батрак, он в конечном итоге мог бы стать высокопоставленным пилотом авиакомпании. На русском языке он составил программу под названием «Как стать пилотом 747—го - мой план».


Он подсчитал, что за три года он мог бы легко сэкономить из своей зарплаты 12 000 долларов, что с лихвой окупило бы 40 часов налета, необходимых для получения частной лицензии, и дополнительные 160 часов, необходимые для получения коммерческой лицензии. Получив лицензию, он соглашался на любую работу коммерческого пилота, завоевывал репутацию опытного, надежного пилота и готовился к экзаменам в авиакомпании. Затем он прошел путь от второго пилота на небольших реактивных самолетах до 747-го.


Это займет, может быть, двадцать лет. Но это можно сделать. Кроме того, частные пилоты здесь очень дружелюбны. Они позволят вам летать с ними бесплатно. Так что я мог бы получить много бесплатного летного времени.


Во время сбора урожая они наняли временных рабочих, с близлежащих ферм приехали комбайны, и за три дня 400 акров высокой зеленой кукурузы превратились в нечто похожее на красивый луг. Это было чудо. Нет, это было не так. Это мог сделать любой — если бы у него были машины, и машины работали, и он знал, как это сделать, и был свободен в этом.


Ночной сбор урожая закончился, они сидели на крыльце и пили холодный крепкий сидр. Это напомнило Беленко домашнее вино, которым фермеры угощали курсантов ВВС и студентов, вызванных в сады под Армавиром. Механизм разума, который часто и милосердно заглушает воспоминания о плохом, заблокировал зрелище десятков тысяч гниющих яблок, системы, которая превращала каждый сбор урожая в национальный кризис.


Это было хорошее время. Девушки были хорошенькие, фрукты сладкие, фермеры дружелюбные. Нам было весело. Я хотел бы увидеть Армавир хотя бы на один день, хотя бы на один день услышать только русский.


Во сне его посетило ужасное видение. Воронцов улыбался, манил, звал и тащил его из конференц-зала Госдепартамента невидимой цепью, обернутой вокруг его талии. «Пора, Виктор Иванович. Ты возвращаешься домой. Пойдем со мной, Виктор Иванович.» Он проснулся с криком: «Нет, нет!»


Это был нелепый сон. Ты выпил слишком много того сидра. Прими немного аспирина и ложись спать.


Размышляя утром о кошмаре и смутно ощущая его предзнаменование, Беленко взялся устранить причины, проанализировав свой опыт в сельской местности Америки. Вы приехали сюда в поисках худшего, и что вы нашли? Эти фермеры, они живут лучше, чем почти кто-либо в Москве или Ленинграде. Я даже не уверен, что члены Политбюро могут купить в Москве все, что вы можете купить здесь, в Стиксвилле. Да ведь простому рабочему на этой ферме живется лучше, чем советскому летчику-истребителю. И тебе не обязательно мириться со всем этим дерьмом, с первого дня в школе и до последнего вздоха. Эти фермеры, они не слушают ничего, чего не хотят. Они просто показывают правительству или кому-либо еще большой палец. Они не боятся. Они свободные люди. Они говорят, что все их оружие предназначено для охоты. Но они застрелили бы любого, кто попытался бы их депортировать или лишить свободы.


И то, как они это делают, работает. Посмотрите на урожай! Неужели они пригласили ВВС, армию, студентов и рабочих с расстояния в двести пятьдесят километров и неделями валяли дурака, позволив трети урожая сгнить, потому что техника ломалась, и никто не знал и не заботился о том, что он делает?


Солгал! Это хуже, чем ложь. Партия перевернула правду с ног на голову. Это колхозники - крепостные. Неудивительно, что здешний фермер производит в десять раз больше, чем колхозник! Неудивительно, что им приходится покупать у американцев! Не забывайте об этом. Не забывайте то, что вы видели своими глазами, здесь и там.


После этого анализа и самоанализа Беленко пришел к выводу, что на ферме больше учиться нечему, и он уже признал непреодолимый недостаток в своем плане получения лицензий пилота во время работы на ферме. Чтобы летать в коммерческих целях или даже в одиночку и исследовать Соединенные Штаты так тщательно, как он хотел, ему пришлось бы заметно улучшить свое владение английским языком. Поэтому, когда ЦРУ вызвало его в Вашингтон для обсуждения некоторых новых деликатных вопросов, он решил уехать навсегда и полностью погрузиться в изучение языка.


Фред доставил Беленко в аэропорт города, расположенного примерно в 150 милях от него. «Помни, у тебя всегда есть дом».


Из списка, составленного Питером, Беленко выбрал коммерческий институт, специализирующийся на обучении иностранцев, желающих хорошо владеть английским языком. Питер предположил, что перед вылетом ему следует купить машину, дал ему несколько автомобильных журналов и повел его к нескольким дилерам. Вы можете купить машину в этой стране так же легко, как буханку хлеба! Все хотят продать мне машину! Им все равно, могу я заплатить за нее сейчас или нет. Просто дай им несколько сотен долларов, и они подарят тебе машину. Как они могут доверять таким людям?


Двигаясь в одиночку в своем новом седане среднего размера, Беленко испытал одновременно и другую форму свободы, и замешательство, направляясь на юг по многополосным автомагистралям между штатами. Все именно так, как сказали отец Петр и Анна. Вам не нужно ни у кого спрашивать разрешения куда-либо ехать. Имея машину и карту, вы можете ехать куда угодно днем или ночью, и всегда сможете найти топливо и еду. Как они могут позволить каждому просто встать и пойти куда ему заблагорассудится, когда он захочет? Что поддерживает порядок в этой стране?


Воскресенье в институте было интеллектуальным развлечением. Большинство студентов, собранных со всех уголков Ближнего Востока, Азии и Южной Америки, были столь же серьезны, как и требовательные инструкторы, которые исходили из тезиса о том, что секрет овладения иностранным языком заключается в чистом упорном труде. Студенты должны были слушать, тренироваться, декламировать и беседовать по восемь часов в день, сдавать экзамены после обычных занятий и делать домашнее задание ночью. По мере того, как при таком режиме росло его знание английского языка, росла и его способность потворствовать своей любви к чтению. Периодически он приносил домой из публичной библиотеки охапки книг, особенно произведений Джорджа Оруэлла, Артура Кестлера и Милована Джиласа, которые улучшали его понимание и укрепляли ненависть к советскому коммунизму.


Но чем больше он погружался в повседневную американскую жизнь, тем дальше фундаментальное понимание, к которому он стремился, казалось, удалялось от него. В поисках самой дешевой доступной квартиры он снял ее в районе, который, как ему сказали, был рабочим. Хотя квартира была не такой просторной, как в Вирджинии, по известным ему стандартам она была роскошной, и все функционировало: кондиционер, плита, водопровод, мусоропровод. Разговаривая и иногда выпивая пива с соседями, он узнал, что они действительно были теми, кого он назвал бы рабочими, и не только могли позволить себе снимать квартиры, подобные его, за 200 долларов в месяц, но некоторые действительно планировали купить собственные дома. От них он также начал узнавать о профсоюзах, коллективных переговорах и забастовках, все это крайне озадачивало его.


Партия описала американские профсоюзы как уловки, с помощью которых Темные силы более ловко контролировали рабочих и манипулировали ими. Несколько забастовок, о которых сообщалось, были представлены как импульсы революции, которые, конечно, полицейские прислужники Темных сил быстро подавили бы, а не как форма нормальных трудовых отношений. Когда Беленко увидел свою первую линию пикета, он увидел еще одну великую ложь.


Они снова перевернули правду с ног на голову! По их словам, американские профсоюзы - это именно то, чем являются советские профсоюзы. Да ведь эти рабочие и их профсоюзы могут закрыть целый завод, просто выйдя на демонстрацию. Что бы произошло, если бы мы сделали это на танковом заводе? Но как вы можете это допустить? Как вы можете позволить рабочим остановить производство, если они считают, что им недостаточно платят? В этом нет никакого смысла. Это хаос.


Хотя он дружелюбно ладил со своими сокурсниками, у Беленко не было среди них близких друзей, потому что он предпочитал общаться за пределами института с американцами, которые могли рассказать ему о Соединенных Штатах. Однако был один студент, которого он обрадовался, увидев. Мария была изысканной молодой женщиной, притягивающей взгляд фигурой в желтых платьях с ярким принтом или белых кружевных блузках, классической латинской красавицей с ниспадающими черными волосами, темными глазами, полными губами и нежно-оливковым цветом лица. Помимо красоты, которую он мог видеть, Беленко почувствовал в ее присутствии грацию и уверенность леди, чья внутренняя безопасность позволяла ей смеяться, поддразнивать и чувствовать себя непринужденно с кем угодно. Она оживляла его мысли, как свежий цветок, и иногда он задавался вопросом, могла ли библиотекарь, которая помогала ему, когда он был мальчиком в Сибири, быть похожей на нее несколько десятилетий назад.


В одной из групповых дискуссий молодой иранец, который щеголял мерседесом стоимостью 20 000 долларов, произнес речь о «пластиковом обществе» и материализме Соединенных Штатов, приведя в качестве примеров Coca-Cola, сети быстрого питания, неоновые вывески и мусор вдоль автомагистралей. Словно вызванный на бой, Беленко инстинктивно встал. «Какое общество привело человека в ядерный век? Какое общество привело человека в космос и на Луну?" Если бы мы были в вашей стране, что бы с нами случилось, если бы мы открыто сказали о том, что, по нашему мнению, было плохим об этом? Если это общество такое ужасное, почему мы все приехали из своих стран, чтобы учиться здесь? Почему здесь, а не в каком-нибудь другом обществе?»


Когда он шел к своей машине после занятий, Мария окликнула его, чтобы он подождал ее. «Я согласна с тем, что вы сказали, и я горжусь вами за то, что вы это сказали.» Они начали обсуждать свою реакцию на Соединенные Штаты, комментарии одного вызвали восторженные комментарии другого, и они стояли, каждый с тремя или четырьмя книгами в руках, разговаривая почти час, прежде чем Беленко предложил поужинать.


Мария заказала ром и кока-колу, которые Беленко счел смешной смесью. «Нет, это не так. Если бы этот иранец знал, что вы должны добавлять ром в кока-колу, он бы не стал это осуждать ».


Отвечая на его вопросы, Мария рассказала ему о своем прошлом. Ее родители владели плантацией в Южной Америке, но она окончила университет и решила сделать что-то стоящее. Единственным практическим выбором, который, казалось, был доступен ей как женщине, были преподавание или уход за больными, поэтому она выбрала профессию учителя в сельской местности, где в учителях больше всего нуждались. Там она заинтересовалась помощью умственно отсталым детям, для которых не предлагалось организованных научных программ. Поскольку большая часть исследований, касающихся врожденных дефектов и умственной отсталости, проводилась в Соединенных Штатах, она хотела расширить свои знания английского языка, и когда ее родители, стремясь увезти ее из сельской местности, предложили ей поездку в Соединенные Штаты, она решила учиться в институте.


Согласно обычаям ее класса и культуры, ее родители фактически устроили так, что она вышла замуж за отпрыска семьи с соседней плантации. Хотя она едва знала этого человека и еще не дала согласия, ее чувство долга и преданность своим престарелым родителям затрудняли отказ.


Она обнаружила, что Соединенные Штаты в значительной степени являются бесклассовым обществом; по крайней мере, она могла встречаться с людьми независимо от их социального происхождения или экономического статуса и устанавливать с ними отношения. По ее мнению, возможности в Америке были безграничны, и лично она хотела бы остаться. Но она знала, что всю свою жизнь будет чувствовать себя виноватой, если не вернется на свою землю и не сделает все, что в ее силах, чтобы помочь своему народу.


Он пригласил ее на танец, и на маленькой площадке она нежно притянула его к себе. «Ты танцуешь так, как будто ты призовой боец, а я твой противник. Обними меня слегка. Или крепко, если хочешь.»


Он отвез ее домой и пожелал ей спокойной ночи рукопожатием. Лежа без сна, он представил, как она танцует, и снова почувствовал ее в своих объятиях. Она так же прекрасна внутри, как и снаружи. Она кое-что знает о жизни, что реально, что бесполезно. Мы думаем одинаково. Я говорю всего несколько слов, и она понимает все, что я хочу сказать. Она - все, чего я когда-либо хотел. Но она возвращается в свою страну через пару месяцев. Я не могу последовать за ней. Я не могу попросить ее бросить свою страну и остаться со мной. Я не знаю, что со мной будет. Я даже не могу сказать ей , кто я на самом деле. Она мне слишком дорога. Я не должен ее больше видеть. Дальнейшее только навредит нам обоим.


Помимо обмена приветствиями в институте, он больше не разговаривал с ней до ночной вечеринки в доме инструктора. Попросив каждого ученика приготовить блюдо, характерное для кухни его или ее страны, инструктор назначил Марию и Беленко ответственными за кухню, возможно, потому, что они вместе с молодым французским бизнесменом были самыми быстрыми учениками. На кухне было жарко и многолюдно, и им приходилось мыть кастрюли, сковородки и тарелки, но они выполняли эти рутинные обязанности как естественная команда, каждый стремился помочь другому. Она протянула руку с влажным полотенцем и вытерла пот с его лба. Однажды их глаза встретились, и никто не мог отрицать или скрыть волшебство между ними. С ней все - радость.


Класс собрал деньги, чтобы купить инструктору подарок в знак признательности к вечеринке, и поручил Марии и Беленко выбрать подарок. После того, как субботним утром они отправились за покупками, его желание побыть с ней подольше возобладало над здравым смыслом, и он пригласил ее на ланч. С ней было так легко разговаривать, что он поймал себя на том, что высказывает мысли, которые никогда никому не высказывал. «Я верю, что в жизни есть более высокая цель, чем просто выжить, просто иметь все необходимое имущество и деньги, в которых ты нуждаешься. Я не знаю, какова цель. Но я думаю, что каждый человек должен быть свободен для достижения цели ».


«Вы верите в Бога?»


«Я не знаю. Я думаю, что должно быть что-то выше человека. Но я не понимаю, что это. А ты?»


«Я хочу. Всю свою жизнь я ходил в церковь. Иногда музыка и тишина кажутся мне очень красивыми, и я чувствую, как и вы, что есть что-то высшее. Затем я вижу то, что делает церковь, и я не уверен. В церкви говорят, что Бог есть любовь. Возможно, в этом и есть цель. Любить кого-то и быть любимым кем-то».


Дрейф показался Беленко опасным, и он предложил им уйти.


«Только если ты дашь мне обещание».


«Что это?»


«Через неделю, начиная с завтрашнего дня, меня приглашают в дом друзей моих родителей. Они живут примерно в сорока милях отсюда. Обещай, что возьмешь меня».


Беленко, белокурый, светловолосый, голубоглазый, со спортивной выправкой офицера, и Мария, ее смуглая красавица, украшенная кружевами и длинной белой юбкой, составляли поразительную пару, и испанская семья любезно приветствовала их в их американской копии небольшой гасиенды. Хозяин и хозяйка были особенно заинтересованы во встрече с русским. В соответствии с историей, подготовленной ЦРУ для его использования в институте, он объяснил, что бежал, когда служил младшим чиновником в советской торговой миссии в Скандинавии. Его свежий взгляд на Советский Союз, который соответствовал антипатиям принимающей стороны, сделал его еще более популярным.


Беленко думал, что они останутся на весь день, но после обильного обеда Мария красноречиво поблагодарила семью по-английски за его помощь и объявила, что они должны уехать, чтобы подготовиться к экзаменам на следующий день; это было неправдой.


«Зачем ты это сделал?»


«Я хотел быть с тобой.»


«Мы больше не сможем быть друг с другом. Ты уезжаешь на следующей неделе, не так ли?»


«Вот почему я хочу быть с вами сейчас. Могу я вам кое-что сказать?»


«Конечно».


«Вы не будете надо мной смеяться?»


«Конечно, нет».


«Я люблю тебя.»


«Но почему?»


«Это то, что я чувствую. У меня никогда не было такого чувства. Когда я с тобой, или вижу тебя, или думаю о тебе, я счастлив. Я не знаю, где ты был или кем ты был. Но я знаю тебя, Виктор.»


«Мы только навредим друг другу. Еще через несколько дней мы можем больше никогда не увидеть друг друга».


«Я тебе нравлюсь?»


«Я люблю тебя.»


В пятницу днем он отвез ее через весь штат в аэропорт, из которого утром она должна была улететь из его жизни. Во время их бесед они говорили рационально, ответственно, смело.


Они поняли, что настоящая любовь не возникает внезапно, спонтанно, волшебным образом, что она развивается постепенно через общий опыт, интересы, невзгоды. Они признали, что знали друг друга слишком недолго, чтобы быть уверенными в том, что между ними не было просто эфемерного и романтического влечения. И их происхождение, их культуры были настолько разными, что эти различия должны были проявиться в будущем, независимо от того, насколько гармонично они уживались сейчас. Конечно, Мария не могла отказаться от своих обязательств перед своими родителями, своими обычаями, своим народом и страной. Она никогда не могла быть спокойна за свою совесть или счастлива за пределами своей страны. Нет (по причинам, которые он не мог объяснить), он не мог жить в Южной Америке. Должны ли они поддерживать связь? Нет, это только мучило бы их обоих. Зачем стремиться к тому, чего никогда не может быть? Они должны быть благодарны за прекрасную дружбу, которую они разделили.


После того, как Беленко отнесла свой багаж в комнату мотеля в аэропорту, где ей предстояло проспать до утреннего рейса, передняя часть рухнула. Она рыдала безнадежно, одиноко, как будто вся ее жизнь подходила к концу. «О, Виктор, проведи ночь со мной».


К рассвету он понял, что в ней и их любви он нашел цель жизни. Что я могу сделать? Я должен делать то, что лучше для нее. У нее будет хорошая жизнь без меня. Я не могу забрать ее у ее семьи, у ее народа. Что я могу ей дать? Мне лучше уйти, пока я могу.


Он быстро и тихо оделся, как в последнее утро в Чугуевке. «Дорогая Мария, будет лучше, если я просто уйду сейчас. Где бы ты ни была, я люблю тебя.»


Через закрытую дверь он услышал ее истерический плач. «Соло ту! Siempre, solo tu!»


Шок на некоторое время обезболил его. Затем, на третий или четвертый день, ударила боль: непрерывная, выводящая из строя боль. Ты нашел величайшую красоту и цель, какие только может быть в жизни. И ты выбросил это. И ты никогда не сможешь найти это снова. Ты никогда ее больше не увидишь.


В институте он перестал функционировать; он не мог сосредоточиться или учиться. Инструкторы пришли к выводу, что интенсивность учебы сделала его черствым и что он достиг плато, которое временно мешает лучшим студентам-языковедам, и они порекомендовали ему взять отпуск на пару месяцев. Они предположили, что если бы он мог себе это позволить, ему следовало бы колесить по стране, практикуясь в английском.


Одетый в темно-синюю летную куртку, он безрассудно поехал в сторону Вашингтона, получив по дороге три штрафа за превышение скорости, и без предупреждения остановился у дома Питера. Этот дом, как он ранее отмечал, из-за потребностей, навязываемых восемью детьми, всегда управлялся с той же точностью, что и жизнь на авианосце.


«Отец Петр, у меня есть план. Вы отправляете меня обратно в Советский Союз в качестве агента. Высадите меня на Дальнем Востоке; я покажу вам, где именно пройти через радар. Вы думаете, что в этой стране так трудно шпионить. Но я знаю эту страну, и я могу сделать это так легко. Чего вы, американцы, никогда не понимали, так это того, что в этой стране можно купить все, что угодно, к тому же очень дешево.


«Судья - всего двести рублей. Директор завода - пятьсот. Милиционер - пятьдесят. То, что мы действительно хотим, нам не нужно покупать. Я могу достать вам МиГ-23 и "Бэкфайр" [советский бомбардировщик] бесплатно. Мои друзья полетят на них туда, куда я скажу.


«Я знаю это место; я чувствую его так, как никто, кроме русских, не может. Я чувствую запах; я могу двигаться в нем. Вы даете мне документы и маленькую рацию размером с мою ладонь — я знаю от ВВС, что они у вас есть; те, которые сокращают передачу до секунд — и мы можем разговаривать каждый день. Вперед! Давайте сражаться! Давайте покажем им большой палец!»


«С вами все в порядке?»


«Что значит "все в порядке»?"


«Идея абсурдна. Даже если бы это было не так, вы достаточно умны, чтобы понимать, что здесь вы гораздо более ценны, чем могли бы быть там. Мне кажется, вы находитесь под некоторым эмоциональным давлением. Я твой друг. В чем проблема?»


Кодекс Спартака, который обязывал человека решать свои проблемы самостоятельно, полагаться на себя, ни у кого не просить помощи, вступил в противоречие с его честностью, и, что нехарактерно для него, он пошел на компромисс. Он точно передал совет института о том, что ему нужно какое-то время путешествовать, кратко упомянул о своих отношениях с Марией и признался, что немного опечален ее потерей.


«Ты любишь эту девушку?"


«Да, знаю».


«Вы хотите, чтобы мы нашли ее для вас?»


«Нет. В этом нет смысла. Я не принадлежу к ее жизни».


«Не хотели бы вы, чтобы кто-нибудь из нас отправился с вами в путешествие?»


«Я должен идти один».


«Хорошо, но я хочу, чтобы тебя осмотрели врачи.» Врачи, которым он ничего не рассказал о своей психологической травме, объявили его полностью здоровым, и он уехал исследовать, открывать, забывать и выздоравливать самостоятельно.


Сначала он хотел совершить поездку по маленьким городкам, захолустьям и центральным городам, потому что они были средой, которую он знал лучше всего в Советском Союзе. Приученный экономить каждую копейку, он искал самое дешевое жилье и кафе, хотя в Вашингтоне у него ежемесячно накапливались большие неизрасходованные суммы и проценты по ним. Он узнал, что почти в каждом маленьком городке есть мотель или гостиница дешевле, чем Holiday или Ramada inns, которые он считал роскошными гостиницами. В этих малоизвестных семейных заведениях неизменно было чисто, и вы могли получить недорогую еду, содержащую столько белка, сколько хотели.


В маленьком городке в Аппалачах он снял комнату в таком мотеле и спросил женщину за стойкой регистрации, где он может достать лед. «Если не хочешь ии, иди в коридор и порви лайф».


«Я не хочу задницу. Я хочу лед».


«Джес похож на то, что я сказал».


После выпивки он вернулся к столу и спросил, есть ли в городе больница. «Нет причин идти в больницу. Док придет, все в порядке».


«Я не болен. Я просто хочу посмотреть больницу».


Вероятно, убедившись, что имеет дело с настоящим психом, женщина дала указания избавиться от него, и в больнице интерн, услышав, что он приезжий норвежец, вызвался показать ему окрестности. Это была небольшая больница всего на тридцать палат, но они были даже лучше, чем в госпитале ВВС в Сан-Антонио, и ответы интерна соответствовали объяснениям американской медицины, которые он получил в Техасе.


«Что вы там строите?» Стажер описал функции психиатрической клиники, которая в данном случае включала бы лечение умственно отсталых детей. Беленко увидел грязного, слабоумного мальчика двенадцати или тринадцати лет, бредущего по грязным улицам Чугуевки, ребенка, обреченного прожить свою размытую, непонятную жизнь без всякой помощи, предмет шуток и розыгрышей, деревенского дурачка, целью которого было позабавить своим идиотизмом и заставить начальство радоваться своему превосходству. Он тоже ее видел.


Только ты. Всегда, только ты, Виктор. О, Мария, где ты?


Снова в дороге он останавливался и непринужденно разговаривал с незнакомцами в маленьких городках Кентукки и Миссури; некоторые откровения застыли в его мыслях. Многие американцы предпочли бы жить в маленьких городах или сельской местности. Почему? Потому что во многих отношениях жизнь для них проще и лучше. Им не нужно ехать в город, чтобы купить еду и одежду. Правительство не выделяет припасы в первую очередь в одни города, во вторую - в другие, в третью - в маленькие городки и в четвертую - в захолустье.


И где все преступники? Где заборы? Почему в Рубцовске, или Омске, или Сальске, если бы у вас не было высоких заборов вокруг домов, подобных тем, в которых все живут здесь, и собак тоже, преступники разграбили бы все! Американцы, они жалуются на преступность. Они не знают, что такое преступление на самом деле. Пусть кто-нибудь снимает одежду и нижнее белье со своих жен или дочерей под угрозой ножа средь бела дня на углу улицы только для того, чтобы они могли продать эту одежду и нижнее белье, и они начнут понимать преступность.


В Канзас-Сити Беленко посетил фермерский рынок, самое большое, ослепительное собрание продуктов питания, которое он когда-либо видел, и все такое дешевое. Никакие остаточные сомнения или оговорки не могли выдержать этого зрелища. Перед его глазами простиралось последнее, неоспоримое доказательство.


Нет, эта система работает. Они могут производить достаточно продовольствия для десяти стран, для двадцати стран, если захотят. Если кто-то голодает в этой стране, он просто глуп.


С рынка он забрел в захудалый район центральной части города и там наконец нашел это — что-то совсем как в Советском Союзе: вонючий, темный бар, битком набитый затуманенными глазами, небритыми, неопрятными пьяницами, пьянеющими от пива и дешевого ржаного виски. Ах, он хорошо их знал; он видел их всю свою жизнь. То, что он видел в Америке, обычно поначалу казалось миражом; это было реально, и он чувствовал себя как дома.


Потягивая пиво, он расспросил бармена. Где работают эти люди? Как они освобождаются от работы в течение дня? Сколько они зарабатывают? Бармен, в некотором роде, объяснил программы выплаты пособий по безработице, социального обеспечения и продовольственных талонов.


Что! Вы хотите сказать, что в этой стране вам не обязательно работать, даже если для вас есть работа! Вы имеете в виду, что правительство платит вам и дает вам еду, чтобы вы могли быть бездельником, сидеть и пить весь день! Да ведь американцы сделали это! Они построили настоящий коммунизм! Прямо как в 1980 году!


Выходя из бара по пустынной улице в сумерках, Беленко почувствовал, что впереди его ждут неприятности. Двое головорезов наблюдали за ним, колеблясь в своих суждениях относительно того, смогут ли они его схватить. Он тоже хорошо их знал. Вместо того, чтобы дождаться их, он подбежал к ним и воинственно потребовал указать дорогу к его мотелю, что они, к своему удивлению, и сделали.


«Как насчет того, чтобы дать нам четвертак?» - сказал один.


«Мои карманы полны четвертаков. Но ни на одном четвертаке, который у меня есть, не написано "бездельник".» Они отвернулись, возможно, почувствовав, что столкнулись с кем-то, кто жаждал их ударить.


Нетронутые горы и прохладный, чистый воздух Колорадо заставили его вспомнить о некоторых частях Кавказа, а крытый каток напомнил ему о хороших временах, когда он катался в Рубцовске и Омске, и он увидел Надежду, которая скользила к нему, махая рукой.


Я хотел бы увидеть ее и своих друзей всего на один день. Покататься на коньках в парке; вернуться в леса; заехать на фабрику.


Лас-Вегас, в результате партийных фокусов, всегда был высшим символом беззакония и порочности капитализма, превосходящим даже знаменитый голливудский упадок. Он полностью ожидал увидеть совокупляющиеся пары и гангстеров, отстреливающихся на улицах, в то время как раздутые богачи играют в карты, нюхая кокаин, в казино с роскошной обивкой и мягкими подушками. Итак, то, что он увидел, разочаровало, затем удивило, затем ввело в заблуждение и, в конечном счете, привело в восторг.


Он был поражен тем, что такой чистый, опрятный и просторный город мог вырасти посреди пустыни. Его мотель в центре города был недорогим; но номера были элегантными по размеру и назначению, а бассейн великолепным. Шоу в казино были превосходными, но также недорогими, как и напитки.


Я просто буду пить это дешевое виски и наблюдать за всеми людьми. Посмотри на них. Это самые разные люди, и они наслаждаются жизнью. Это похоже на карнавал, а не на бордель. Конечно, с их стороны глупо играть в азартные игры. Есть вероятность, что они потеряют свои деньги. Но это их выбор. Если они хотят таким образом хорошо провести время, это их дело. Они лгали об этом городе. Они лгали обо всем.


В устрашающем величии Вайоминга, Монтаны, Вашингтона и национальных парков он увидел еще больше лжи, поскольку Партия заявила, что алчный капитализм изнасиловал, ограбил и истощил всю землю. Он провел ночь в лесозаготовительном городке, расположенном в долине чистой реки, окруженной горами. Климат и просторы были похожи на Сибирские, и он тосковал по Сибири.


Примерно в сорока милях от Сан-Франциско он начал замечать вывески, рекламирующие всевозможные отели, рестораны и ночные клубы в городе. Все верно. За пределами Рубцовска, Омска или Москвы нет указателей, потому что там негде остановиться или поесть. Вы остаетесь на железнодорожной станции, если там есть место. Конечно, у нас есть указатели. Они рассказывают, какая отличная вечеринка, чего Партия добивается. Никакие указатели не говорят вам, где купить колбасу.


Он остановился в другом мотеле в центре города, принадлежащем иммигрантам из Индии. Его номер был дешевым, с большим цветным телевизором. По его просьбе водитель такси высадил его в «худшем районе» центра Сан-Франциско. Это была выгребная яма с кричащими ночными клубами, порнографическими магазинами, проститутками, гомосексуалистами, трансвеститами, наркоманами, сутенерами, грязными, нездорово выглядящими недоучками и бунтарями против общества. Он ел в дыре в стене и чувствовал себя так, словно попал в человеческий зоопарк, однако жареная рыба, жареный картофель и салат из капусты, за которые он заплатил 1,50 доллара, были вкусными.


Две проститутки, одна черная, другая белая, пытались заманить его в бордель: «За тридцать долларов мы дадим тебе действительно хорошую мелодию.»


«Что вы имеете в виду?»


«Не будь глупым. Ты знаешь. За тридцать долларов ты можешь заполучить нас обоих».


Здесь Партия была права. Скопившиеся здесь отбросы были для него столь же отвратительны, как и все, что когда-либо заявляла Партия, и такие человеческие отходы, насколько это было видно, были бы смыты из советского общества.


Поскольку было еще рано, когда он вернулся в свою комнату, он включил телевизор и крутил ручку с канала на канал, пока не увидел что-то очень знакомое. Как замечательно! На экране шло великолепное публичное телевизионное представление "Анны Карениной".


Было так много вариантов. Раньше открытие и обдумывание их придавало сил и стимулировало, как и обдумывание смелого и оригинального хода в шахматах. Теперь ему было все равно. Все представления о том, что могло бы быть, были затуманены, притуплены, омрачены тоской по тому, что могло бы быть с ней.


В придорожном кафе недалеко от Одессы, штат Техас, его обслуживала латиноамериканка. Она не была такой хорошенькой, как Мария, но улыбалась и держалась как Мария. Он проглотил свой ужин и меньше чем за сутки промчался по всему Техасу, причем безрассудно, самоубийственно помчался к институту.


Везде, где они были вместе, он возвращался. Он поехал на гасиенду, а на обратном пути съехал с дороги и остановился примерно там, где она с ним разговаривала. И теперь его охватил иррациональный бред. Это было нелогично, бессмысленно, но по своему воздействию на него это было так же реально, как тифозный бред. Он хотел сбежать от себя, от нее, из Америки, экстравагантные успехи которой заставили ее казаться теперь чужой планетой, где он никогда не смог бы быть нормальным обитателем.


Первобытные импульсы овладели им, удерживали и подталкивали, и он не мог им сопротивляться. Он хотел почувствовать уличную грязь, почувствовать вонь, в которой вырос, побыть среди пустынных, холодных хижин, услышать русский язык, побывать на земле своего рождения, своего народа, своих предков. Он слышал и был привлечен не только зовом Родной страны, но и Зовом Дикой природы.


Разве они не сказали, что все, что мне нужно сделать, это позвонить и через двадцать четыре часа я буду в Москве? Разве сам Брежнев не обещал, что они не будут меня наказывать? Разве я не могу лучше сражаться за свой народ, находясь среди них? Разве мой долг не быть со своим народом, как Мария со своим? Я сделаю это. Я пойду домой.


Он оставил свою летную куртку, летный костюм и все остальное в квартире и направился на север, в сторону Вашингтона — и советского посольства.


С ним были большие ставки. Его добровольное возвращение докажет миллионам и миллионам в Советском Союзе и за его пределами, что Партия была права, что советское общество превосходило американское, что оно было маяком, освещающим путь к будущему человечества. Новый коммунист, который видел и судил, который был схвачен и сбежал, драматично и убедительно подтвердит эти истины перед всем миром.


Пересекая границу Северной Каролины с Вирджинией, он по-прежнему был направлен в сторону посольства. Но, как и во всех других кризисных ситуациях, он пытался быть Спартаком, проявить лучшее в себе, мыслить логически. Почему вы ушли? Изменилось ли что-нибудь, что заставило вас уйти? Есть ли в жизни цели, более высокие, чем ваши собственные? Где вы могли бы больше всего навредить этой системе? Что вы могли бы сделать там, даже если бы вас не наказали? Вы действительно думаете, что они просто сказали бы: «Добро пожаловать домой, товарищ!» Кто вам солгал? Американцы или партия? Сдался бы "Спартак"?


Примерно в 2:00 ночи к северу от Ричмонда лихорадка спала, и Беленко впервые почувствовал это, когда его руки на руле начали дрожать. Он был настолько физически слаб, что ему нужно было отдохнуть, и он остановился на стоянке грузовиков.


Пожилая официантка с выцветшими светлыми волосами и лицом, изношенным многими годами, налила ему кофе и внимательно посмотрела на него. «Дорогой, ты курил?»


«Что?»


«Если ты под кайфом, тебе следует дать ему выветриться, прежде чем садиться за руль. Как насчет завтрака?»


«Просто оставьте меня в покое».


«Нет, милая, я собираюсь приготовить тебе завтрак. Тебе нужно что-нибудь поесть. Это за счет заведения».


Около 4:00 утра он нажал на дверной звонок в доме Питера и звонил непрерывно, пока Питер в пижаме не открыл дверь. Приученный быть максимально уравновешенным в присутствии опасности, Питер был спокоен. «Я вижу, вы в беде. Заходите».


Медленно, со стыдом Беленко рассказал ему, что заняло почти два часа.


«Виктор, я хотел бы, чтобы ты позвонил мне. Но я не могу тебя критиковать. Это не редкость. Я должен был распознать признаки, когда ты был здесь в прошлом месяце. Теперь все кончено; вы иммунизированы. Это было бы большой трагедией, прежде всего для вас. Когда-нибудь вы увидите, что, поскольку вы такие, какие вы есть, и поскольку здесь царит свобода, Соединенные Штаты - ваша родина в большей степени, чем когда-либо мог быть Советский Союз ».


«Я должен пойти рассказать Греггу».


«Не беспокойся об этом. Поспи немного. Мы дадим ему знать».


«Нет. Я должен сделать это сам».


Обеспокоенный ранними звонками из своего офиса в Пентагоне, отставший от графика и полуодетый, Грегг был раздражен неожиданным появлением Беленко.


«Я должен поговорить с тобой.»


«Сделай это быстро, я опаздываю».


После того, как Беленко поговорил пару минут или около того, Грегг поднял трубку и набрал номер своего офиса. «Меня не будет сегодня утром. Позвони мне сюда, если я тебе понадоблюсь.» Он слушал без комментариев и перебиваний, пока Беленко не закончил свой рассказ о кризисе, который он только что пережил.


«Виктор, я думаю, ты наконец свободен. Давай возьмем выходной и отправимся летать».


Когда Беленко поднялся над устьем Потомака и взмыл над Чесапикским заливом, он почувствовал, он знал, что Грегг был прав.