# Дочь хозяйки

А М Хоумс

А. М. Хоумс


Дочь хозяйки


В память о Джуэл Розенберг и


в честь Джульетты Спенсер Хоумс


Есть два способа прожить свою жизнь — один так, как будто ничто не является чудом, другой так, как будто все является чудом.


ALBERT EINSTEIN


~ ~ ~


Утро дома


Книга первая


Дочь хозяйки


Дома Филлис и Джо


Брюс Хоумс


А. М. и Джон Хоумс


Я помню, как они настаивали, чтобы я вошла в гостиную и села, и как темная комната внезапно показалась угрожающей, как я стояла в дверях кухни, держа пончик с желе, и как я никогда не ем пончики с желе.


Я помню, что не знала; сначала подумала, что что-то очень не так, предположив, что это смерть — кто-то умер.


И тогда я вспоминаю, что знал.


На Рождество 1992 года я еду домой в Вашингтон, округ Колумбия, навестить свою семью. Вечером, когда я приезжаю, сразу после ужина, моя мать говорит: “Проходи в гостиную. Садись. Нам нужно тебе кое-что сказать ”. Ее тон заставляет меня нервничать. Мои родители не формальные люди — никто не сидит в гостиной. Я стою на кухне. Собака смотрит на меня снизу вверх.


“Пойдем в гостиную. Садись”, - говорит моя мать.


“Почему?”


“Есть кое-что, о чем нам нужно с тобой поговорить”.


“Что?”


“Приходи, и мы тебе расскажем”.


“Расскажи мне сейчас, отсюда”.


“Приходи, и мы тебе расскажем”.


“Расскажи мне сейчас, отсюда”.


“Пойдем”, - говорит она, похлопывая по подушке рядом с собой.


“Кто умер?” Спрашиваю я в ужасе.


“Никто не умер. Со всеми все в порядке”.


“Тогда в чем дело?”


Они молчат.


“Это обо мне?”


“Да, это ты. У нас был телефонный звонок. Тебя кто-то ищет”.


После жизни, проведенной в виртуальной программе защиты свидетелей, я была разоблачена. Я встаю, зная о себе одну вещь: я дочь хозяйки. Моя биологическая мать была молодой и незамужней, мой отец старше и женат, у него была своя семья. Когда я родилась, в декабре 1961 года, адвокат позвонил моим приемным родителям и сказал: “Ваша посылка прибыла, и она обернута розовыми лентами”.


Моя мать начинает плакать. “Тебе не нужно ничего с этим делать, ты можешь просто отпустить это”, - говорит она, пытаясь освободить меня от бремени. “Но адвокат сказал, что был бы рад поговорить с вами. Он не мог быть более любезным”.


“Расскажи мне еще раз — что случилось?”


Детали, мелочи, как будто факты, последовательность задаваемых вопросов и ответов на них придадут этому смысл, упорядочат, сформируют и то, чего ему больше всего не хватает — логику.


“Около двух недель назад нам позвонили. Это был Стэнли Фрош, адвокат, который занимался удочерением, звонивший сказать, что ему позвонила женщина, которая сказала ему, что, если вы хотите связаться с ней, она была бы рада услышать вас. ”


“Что это значит ‘готова выслушать тебя’? Хочет ли она поговорить со мной?”


“Я не знаю”, - говорит моя мать.


“Что сказал Фрош?”


“Он не мог быть милее. Он сказал, что ему позвонили — за день до твоего дня рождения — и он не был уверен, что мы захотим делать с этой информацией, но он подумал, что мы должны ее получить. Хотели бы вы знать ее имя?”


“Нет”, - говорю я.


“Мы спорили о том, говорить тебе или нет”, - говорит мой отец.


“Вы спорили? Как ты могла мне не сказать? Это не твоя информация. Что, если бы ты мне не сказала, и с тобой что-то случилось, а потом я узнала позже?”


“Но мы говорим тебе”, - говорит моя мать. “Мистер Фрош говорит, что ты можешь позвонить ему в любое время”. Она предлагает Фроша, как будто разговор с ним что—то сделает - например, все исправит.


“Это случилось две недели назад, и ты рассказываешь мне об этом только сейчас?”


“Мы хотели подождать, пока ты не вернешься домой”.


“Почему Фрош позвонил тебе? Почему он не позвонил мне напрямую?” Мне был тридцать один год, я была взрослой, и все еще они обращались со мной как с младенцем, который нуждался в защите.


“Черт бы ее побрал”, - говорит моя мать. “Это большая наглость”.


Это был кошмар моей матери; она всегда боялась, что кто-нибудь придет и заберет меня. Я выросла, зная, что это был ее страх, отчасти зная, что это не имело никакого отношения к тому, что меня забрали, а к тому, что ее первый ребенок, ее сын, умер незадолго до моего рождения. Я росла с ощущением, что на каком-то очень базовом уровне моя мать никогда бы не позволила себе снова привязаться. Я росла с ощущением, что меня держат на расстоянии. Я росла в ярости. Я боялась, что во мне есть что-то, какой-то врожденный дефект, который делает меня отталкивающей, непривлекательной.


Моя мать подошла ко мне. Она хотела обнять меня. Она хотела, чтобы я утешил ее.


Я не хотел ее обнимать. Я не хотел ни к кому прикасаться. “Фрош уверена, что она та, за кого себя выдает?”


“Что ты имеешь в виду?” - спросил мой отец.


“Он уверен, что она та самая женщина?”


“Я думаю, он совершенно уверен, что это она”, - сказал мой отец.


Хрупкое, фрагментированное повествование, тонкая линия истории, сюжет моей жизни, был резко переработан. Я имею дело с пропастью между социологией и биологией: химическое ожерелье из ДНК, которое обвивается вокруг шеи иногда как красивое украшение — наше право по рождению, наша история — а иногда как удавка.


Я часто ощущала разницу между тем, кем я приехала, и тем, кем я стала; слой за слоем накапливается, пока не возникает ощущение, что я покрыта плохим шпоном, дешевой обшивкой загородной комнаты отдыха.


В детстве я была одержима Всемирной книжной энциклопедией , страницами анатомии из ацетата, где можно было построить человека, складывая скелет, вены, мышцы слой за слоем, пока все это не соединилось воедино.


Тридцать один год я знала, что пришла откуда-то еще, начинала как кто-то другой. Были времена, когда я испытывала облегчение от того факта, что я не принадлежу к своим родителям, что я свободна от их биологии; и за этим следовало огромное ощущение непохожести, боль от того, насколько одинокой я себя чувствую.


“Кто еще знает?”


“Мы рассказали Джону”, - говорит мой отец. Джон, мой старший брат, их сын.


“Почему ты рассказала ему? Это была не твоя обязанность рассказывать”.


“Мы не скажем бабушке”, - говорит моя мать.


Это первая важная вещь, о которой они решили ей не говорить — она слишком стара, слишком запуталась, чтобы помочь им. Она могла бы что-то сделать с этим в своей голове, объединить информацию с другой информацией, превратить ее во что-то совершенно другое.


“Подумай о том, что я чувствую”, - говорит моя мать. “Я не могу рассказать даже своей собственной матери. Я не могу получить от нее никакого утешения. Это ужасно”.


Мы с мамой сидим в тишине.


“Разве мы не должны были сказать тебе?” - спрашивает моя мать.


“Нет”, - говорю я, смирившись. “Ты должна была сказать мне. Это был не выбор. Это моя жизнь, я должен с этим смириться”.


“Мистер Фрош говорит, что вы можете позвонить ему в любое время”, - повторяет она.


“Где она живет?”


“Нью-Джерси”.


В моих мечтах моя биологическая мать - богиня, королева королев, генеральный директор, финансовый директор и исполнительный директор. Красивая кинозвезда, невероятно компетентная, она может позаботиться о ком угодно и о чем угодно. Она создала для себя сказочную жизнь как правитель мира, за исключением одного недостающего звена — меня.


Я желаю спокойной ночи и погружаюсь в круговорот истории, мифа о моем начале.


Мои приемные мать и отец поженились, только когда моему отцу исполнилось сорок. У моей матери, на восемь лет младше, был сын Брюс от предыдущего брака, который родился с серьезными проблемами с почками. Он дожил до девяти лет и умер за шесть месяцев до моего рождения. У моих родителей был Джон — во время его рождения у моей матери произошел разрыв матки, и они с Джоном чуть не умерли. Была проведена экстренная гистерэктомия, и моя мать не смогла больше иметь детей.


“Повезло, что кто-то из нас выжил”, - сказала она. “Мы всегда хотели большего. Мы хотели троих детей. Мы хотели маленькую девочку”.


Когда я была маленькой и часто спрашивала, откуда я, моя мать говорила мне, что я из Еврейского агентства социального обслуживания. Когда я была подростком, мой психотерапевт часто спрашивал меня: “Тебе не кажется странным, что агентство отдало ребенка в семью, где всего за шесть месяцев до этого умер другой ребенок, — в семью, которая все еще в трауре?” Я пожала плечами. Это казалось одновременно хорошей идеей и действительно плохой. Я всегда чувствовала, что моя роль в семье заключалась в том, чтобы все исправить — заменить мертвого мальчика. Я росла, погруженная в горе. С первого дня, на клеточном уровне, я постоянно пребывала в трауре.


Есть фольклор, есть мифы, есть факты, и есть вопросы, которые остаются без ответа.


Если мои родители хотели больше детей, почему они построили дом всего с тремя спальнями — с кем собирались жить в одной? Я предположил, что они знали, что Брюс умрет. Возможно, они хотели троих детей, но планировали завести двоих.


Когда я спросила свою мать, почему агентство отдало им младенца так скоро после смерти ребенка, она ничего не сказала. А потом, когда мне было двадцать, холодным зимним днем я потребовала от нее больше информации, деталей. Я делала это в моменты слабости, по особым случаям, таким как день рождения Брюса, годовщина его смерти или мой день рождения — в моменты, когда она казалась уязвимой, когда я чувствовала трещину на поверхности. Откуда я взялась? Не через агентство, а через адвоката; это было частное удочерение.


“Мы внесли свое имя в списки агентств, но свободных детей не было. Нам сказали, что лучше всего поспрашивать, чтобы люди знали, что мы ищем ребенка”.


Каждое землетрясение идентичности, каждый сдвиг в архитектуре шаткого каркаса, который я построил для себя, сбивал меня с толку. Как много все еще скрывалось от меня и как много было забыто или утеряно из-за незаметного стирания, естественного хода времени?


Я спросил снова. “Откуда я пришел?”


“Мы говорили всем, что ищем ребенка, а потом однажды услышали о ребенке, который должен был родиться, и это была ты”.


“Как ты узнала обо мне?”


“Через подругу. Помнишь мою подругу Лоррейн?” Она упомянула имя кое-кого, кого я встречал однажды, давным-давно. Лоррейн знала другую пару, которая также хотела усыновить ребенка, но оказалось, что они окольным путем узнали, кто мать ребенка — мне сказали об этом так, как будто это что-то объясняло, как будто знание того, кто мать, делало все недействительным не потому, что с матерью было что-то не так, а потому, что было что-то неправильное в знании.


Став взрослой, я спросила свою мать, не позвонит ли она Лоррейн, не попросит ли она Лоррейн позвонить людям, которые окольным путем знали, кем была моя мать, и спросить их, кем она была? Моя мать сказала "нет". Она сказала, что, если у пары есть другие дети, которые не знают, что они приемные?


Какое это имеет отношение ко мне? И как невероятно облажался, что кто-то не сказал своим детям, что их удочерили.


Моя мать наконец позвонила Лоррейн, которая сказала: “Оставь это в покое”. Она утверждала, что ничего не знала. Кого она защищала? Что она скрывала?


Моя мать помнила что-то о недвижимости, что-то об имени, но она недостаточно помнила. Почему она не помнила? Казалось бы, это такая вещь, которую не забудешь.


“Я не хотела вспоминать. Я не хотела ничего знать. Я чувствовала, что должна защитить тебя. Чем меньше я знала, тем лучше. Я боялся, что она вернется и попытается забрать тебя.”


“Хорошо, вернемся к началу — ты слышала о ребенке, который должен был родиться, и что потом?”


“А потом адвокату Поппопа удалось связаться с женщиной, и они встретились, и он позвонил нам и сказал, что она замечательная, она здорова, за исключением некоторых проблем с зубами — я думаю, у нее не было хорошей стоматологической помощи. Мы установили почтовый ящик и обменялись несколькими письмами, а затем стали ждать твоего рождения ”.


“Что говорилось в письмах?”


“Я не помню”. Всему предшествует “Я не помню”.


Я наклоняюсь, и легкое давление вызывает небольшой выброс информации. “Просто некоторая базовая информация о ее прошлом, о ее здоровье, о том, как протекала беременность. Она была молода, она не была замужем. Я думаю, что отец был женат. Один из них был евреем; другой, я думаю, мог быть католиком. Она очень заботилась о тебе, она хотела для тебя самого лучшего и знала, что не сможет позаботиться о тебе сама. Она хотела, чтобы ты отправилась в совершенно особенный дом — еврейский дом. Для нее было важно знать, что ты отправилась туда, где тебя будут любить. Она хотела, чтобы у тебя были все возможности в мире. Я думаю, что она, возможно, жила в северной Вирджинии ”.


“Что случилось с письмами?” Я представляю себе драгоценную стопку изящных писем, перевязанных лентой и спрятанных в глубине ящика комода моей матери.


Моя мать делает паузу, поднимает взгляд и отводит его в сторону, как будто роясь в своей памяти. “Я думаю, было даже еще одно письмо после твоего рождения”.


“Где письма?”


“Я думаю, они были уничтожены”, - говорит моя мать.


“Тебе не приходило в голову, что я могу захотеть их, что они могут быть всем, что у меня когда-либо было?”


“Нам сказали быть очень осторожными. Я ничего не сохранила. Нам сказали не делать этого. Никаких доказательств, никаких напоминаний”.


“Кто тебе сказал?”


“Адвокат”.


Я ей не поверила. Это был ее выбор. Моя мать не хотела, чтобы меня удочеряли. Она хотела, чтобы я принадлежала ей. Она боялась всего, что могло бы бросить этому вызов.


“И что потом?”


“Мы ждали. И 18 декабря 1961 года нам позвонил адвокат и сказал: ‘Ваша посылка прибыла, она обернута розовыми лентами, и у нее десять пальцев на руках и ногах’. Мы позвонили доктору Россу, нашему педиатру, и он поехал в больницу, осмотрел тебя и позвонил нам. ‘Она само совершенство’, - сказал он”.


“Что еще?”


“Три дня спустя мы отправились за тобой”.


Я впервые встретила своих родителей в машине, припаркованной за углом от больницы. Они сидели в припаркованной на улице в центре Вашингтона посреди снежной бури, ожидая, когда меня доставят к ним. Они принесли одежду, чтобы одеть меня, замаскировать меня, начать делать меня своей. Этот тайный сбор и доставку осуществила подруга, которая намеренно оделась в потрепанную старую одежду — ее костюм был разработан так, чтобы не привлекать внимания, не давать информации; это еще одна деталь, о которой я не знал, пока мне не исполнилось двадцать. Мои родители сидели в машине, волнуясь, в то время как соседка поехала в больницу, чтобы забрать меня. Это была секретная миссия, что-то могло пойти не так. Она — мать — могла передумать. Они сидели и ждали, а потом появилась соседка, идущая по снегу со свертком в руках. Она передала меня моей матери, и мои родители привезли меня домой, миссия выполнена.


У меня в голове только версия домашнего фильма. Большой старомодный автомобиль 1961 года выпуска. Центр Вашингтона. Снег. Нервозность. Волнение.


История гласит, что мой брат Джон, такой гордый, такой взволнованный возвращением домой новорожденного, стоял на подъездной дорожке с табличкой, которую они с моей бабушкой сделали— “Добро пожаловать домой, сестренка”. Мое прибытие всегда описывалось так, как будто это был какой-то волшебный момент, как будто фея взмахнула волшебной палочкой, которая объявила, что дом выздоровел, оставив меня там, как знак, талисман удачи, который все исправит, избавит мать и отца от их горя.


Меня пронесли по коридору и положили на большую кровать в комнате моих родителей. Соседи, тети и дяди, все пришли посмотреть на меня; приз — самый красивый ребенок, которого они когда-либо видели. Мои волосы были густыми и черными и стояли торчком, как космический корабль, мои глаза были ярко-голубыми. “Твои щеки были сочными и розовыми — мы тебя съели. Ты была совершенна”.


Подумайте о различиях в ожидании; с не усыновленным ребенком члены семьи посетили бы больницу. Они бы увидели меня с моей матерью или навестили меня в детской, выбирая меня из полицейской линейки колыбелей.


Но здесь все начинается с телефонного звонка: ваша посылка прибыла и обернута розовыми лентами. Доверенный педиатр, направленный в больницу для оценки товара — вспомните фильмы, в которых наркоторговец пробует товар, прежде чем отдать наличные. В том, как разворачивается история, есть что-то неизбежно омерзительное. Меня удочерили, купили, заказали и забрали, как торт из пекарни.


Когда мне было двадцать, моя мать призналась, что “друг”, который забрал меня, был ближайшим соседом. Я не могла поверить, что все эти годы я жила по соседству с кем-то, кто видел мою мать, кто действительно встречался с ней лицом к лицу.


Я набрала номер соседского дома. “Ну и что?” Спросила я. “Вы видели мою мать?” Соседка была осторожна. “Я надеюсь, ты не собираешься что-то предпринимать по этому поводу”, - сказала она. “Я надеюсь, ты не собираешься продолжать в том же духе”. Меня поразила такая реакция. Чего она боялась? Что я разрушу свою семью, семью женщины, что я посею хаос? Как насчет меня, моей жизни, глубокого хаоса, которым было мое существование?


“Как она выглядела?”


“Она была красива. На ней был твидовый костюм, и я не мог поверить, что она только что родила ребенка. Она совсем не выглядела беременной. Она была худой. И ее волосы были собраны в пучок”.


Я представила Одри Хепберн.


“Она была похожа на меня?”


Я не могу вспомнить, что сказала соседка. Я страдала глухотой, которая приходит в моменты большой важности.


“Я носила плохую одежду”, - рассказывала мне соседка. “Я замаскировалась. Я не хотела, чтобы она что-нибудь знала. И она тоже была очень обеспокоена тем, что кто-то узнает, кто она такая”.


Степень таинственности, которая окружала процесс, была огромной, все было наполнено подтекстом и секретностью. Под интригой скрывался элемент стыда, о котором никто никогда не говорил.


“Если ты когда-нибудь увидишь меня, не обращай на меня внимания", - сказала женщина. Это означает, что если я когда-нибудь увижу ее на вечеринке или в городе, я должен притвориться, что я ее не знал ”, - сказал мне сосед.


“Ты когда-нибудь видела ее снова?”


“Нет, я никогда ее больше не видел”.


“Если ты когда-нибудь увидишь меня, не обращай на меня внимания”. Одна строка диалога, единственная прямая цитата.


Утром моя мать заходит в мою комнату с клочком бумаги; она садится на край моей кровати и снова спрашивает меня: “Тебе нужно имя?”


Я не отвечаю. Даже если я хочу этого, я не могу так сказать — это похоже на предательство.


“Это то же имя, что и у твоей подруги”, - говорит она, как будто пытается разогреть его, вывести токсины, сделать каким-то образом более вкусным. “Я думаю, у нее есть брат, адвокат, который живет в этом районе — Фрошу знакомо это имя”.


“Ты можешь просто оставить это на столе”, - говорю я. Ее зовут Эллен. Эллен Баллман. Это звучит как вымышленное имя. Боллман. Какая она из себя? Чем она занимается? Она умна?


Однажды я встретила приемную женщину, чья мать вернулась и нашла ее. Мать была фотографом, которая много путешествовала. Она была милой, теплой, уважительной. Она сказала: “Я просто хочу, чтобы ты знал, что я здесь, если я тебе понадоблюсь”.


У Эллен есть брат, который живет поблизости, сказала моя мать. Я ищу адрес брата. Я отправляюсь на прогулку. Я примеряю это на себя — концепцию биологической семьи. Его дом находится на моем обычном маршруте. По привычке я езжу, чтобы подумать, я езжу так, как другие люди бегают трусцой. У меня есть обычный распорядок дня, ориентиры. Я годами ездила вверх и вниз по этой дороге, зацикленная на холмах, длинных подъездных дорожках — как странно, что дом моего дяди находится всего в нескольких шагах отсюда, за поворотом налево.


Белый кирпич, много машин, баскетбольное кольцо на подъездной дорожке — больной вопрос. В детстве мне больше всего хотелось иметь обруч. Сто раз в год я просила такой обруч — и мои родители, совершенно не занимающиеся спортом, говорили "нет". Обруч разрушил бы эстетическую целостность дома. Я играла по соседству, я играла на улице, я играла до тех пор, пока неизбежно кто-нибудь не высовывал голову из окна и не предлагал мне пойти домой поужинать.


Я паркуюсь возле дома дяди; это первый раз, когда я нахожусь в нескольких шагах от кого-то, кто биологически связан со мной. Я сижу и представляю их внутри, дядю и его сыновей, моих двоюродных братьев. Рождественские украшения готовы. Я вижу их елку через окно. Я представляю это радостное, процветающее место. Я представляю, что они в чем—то лучше меня - я уезжаю.


Я звоню частному детективу, другу подруги — тоже приемной. Я передаю ей ту скудную информацию, которая у меня есть.


“Дай мне пару часов”, - говорит она.


Я шпион, охотник, идущий по горячим следам. Я понятия не имею, что я делаю, за исключением того, что мне нужна информация, что-то, за что можно взяться, прежде чем я продолжу. Я не хочу больше никаких сюрпризов.


Мне перезванивает частный детектив.


“У женщины, которую вы ищете, нет записанного на ее имя телефона в Нью-Джерси. И у нее нет местных водительских прав, но у нее есть дом в районе Вашингтона”.


Частный детектив дает мне адрес. Я сажусь обратно в машину. Это рядом, совсем рядом. Она действительно жила так близко? Жила ли она там все это время? Мог ли я видеть ее где-нибудь, не зная об этом — в торговом центре или ресторане? Я обхожу дом. Он выглядит пустым. Я паркуюсь, стучу в дверь соседа — задаю вопросы, разговариваю с незнакомцами. Что такое незнакомка? Кто такая незнакомка? Она вполне могла бы быть моей матерью.


“Ты знаешь, что случилось с соседями? Переехали? Есть идеи, куда?” Тупик.


Я хожу в библиотеку моего детства, за отчетами о книгах и научными проектами. Я что-то просматриваю. Я всегда что-то просматриваю. Я беру карту города в Нью-Джерси, где она живет, нахожу ее улицу. Я смотрю в телефонных книгах информацию о звонках. Ничего. Почему ее нет в списке? Живет ли она с кем-нибудь? У нее есть другое имя? Она лгунья? Преступница?


Я звоню Фрошу, адвокату. “Письмо. Я бы хотел получить письмо”, - говорю я. “Мне нужна информация — где она выросла, насколько образованна, чем зарабатывает на жизнь, какова семейная история болезни и каковы были обстоятельства моего удочерения”.


Я прошу рассказать историю моей жизни. В моей просьбе есть срочность; я чувствую, что мне следует поторопиться и спросить все, что я хочу знать. Так же внезапно, как она появилась, она может снова уйти.


Как только я вешаю трубку, я начинаю ждать письма.


Десять дней спустя ее письмо приходит без всякой помпы. Почтальон не бежит по улице с криком: “Это здесь, это здесь! Ваша личность прибыла”. Оно пришло в конверте из адвокатской конторы с нацарапанной запиской от адвоката с извинениями за то, что не доставило его мне раньше. Ясно, что письмо было вскрыто, предположительно прочитано. Почему? Ничего личного? Я раздражен, но ничего не говорю. Я не чувствую, что имею на это право. Это одно из патологических осложнений усыновления — у усыновленных на самом деле нет прав, их жизнь сводится к тому, чтобы поддерживать секреты, потребности и желания других.


Письмо напечатано на ее канцелярских принадлежностях, простых маленьких серых листках бумаги, сверху выбито ее имя. Ее язык странно формален, менее чем искусен, с грамматическими изъянами. Я читаю это одновременно быстро и медленно, желая вникнуть в суть, но не в силах вникнуть. Я читаю это, а затем перечитываю снова. Что она мне говорит?


.... в то время, когда я носила эту маленькую девочку, девушке не подобало иметь ребенка вне брака. Это было, вероятно, самое трудное решение за всю мою жизнь. Мне было 22 года, и я была очень наивна. Моя мать воспитывала меня очень защищенной и очень строгой.


Я помню, как была с ней в больнице и одевала ее в тот день, когда мы обе выписались из больницы. Я никогда не забуду красивые черные волосы, голубые глаза и маленькие ямочки на ее лице. Когда я выходила из больницы с женщиной, которая забирала маленькую девочку, я все еще вижу себя в такси и ее просьбу отдать ей ребенка. Я не хотел отдавать ей ребенка, однако я понимал, что у меня не было сил заботиться о ней самому. Да, я всегда любила эту маленькую девочку, и каждый декабрь моей жизни, со дня ее рождения, меня мучило то, что ее не было со мной.


Она пишет, что просмотр телевизионных шоу, таких как "Опра" и "Мори", придал ей смелости и уверенности, чтобы заявить о себе. Она перечисляет факты о том, где она родилась, на какой улице жила в детстве, как росла. Она называет имена своих родителей и когда они умерли. Она говорит, какого она роста и сколько весит.


Она пишет о том, что никогда не забывает.


Каждый бит информации проплывает через меня, пускает корни, зарывается. Нет фильтров, нет экранов. У меня нет защиты от этого.


Она заканчивает свое письмо словами: “Я никогда не была замужем, я всегда чувствовала себя виноватой за то, что отдала эту маленькую девочку”.


Я и есть та маленькая девочка.


Я звоню адвокату и прошу прислать еще одно письмо с дополнительной информацией, историей болезни, более подробным объяснением того, что произошло, чем она занималась с тех пор, и ее фотографией.


День спустя, в панике, я перезваниваю адвокату. “О”, - говорю я. “О, я забыл. Не могли бы вы спросить ее, кто отец?” Не мой отец, но тот отец”.


“Хорошо”, - говорит он. “Хорошо. Я внесу это в список”.


Через несколько дней приходит второе письмо, снова вскрытое.


Полагаю, теперь я должен рассказать вам о Нормане Хехте. Это трудно для меня, потому что для меня это поворачивает стрелки времени вспять. Я пошла работать к Норману в магазин Princess в центре Вашингтона, округ Колумбия, мне было 15 лет. Я работала у него по вечерам в четверг и по субботам. Летом я работала полный рабочий день. Норман, как вы знаете, был намного старше меня. Он был очень мил со мной. Эти отношения начались очень невинно. Он предлагал подвезти меня домой, и мы говорили о многих вещах по дороге. И вот однажды, когда мы работали , он спросил меня, не хочу ли я пойти с ним поужинать. Это было начало. В возрасте 17 лет он позвонил моей матери и спросил, может ли он жениться на мне. Моя мать сказала: “Она слишком молода”. Повесила трубку, повернулась ко мне и сказала: "Я не хочу, чтобы ты когда-либо снова видела этого человека". В то время я был влюблен, и ничто из того, что она говорила, не могло меня остановить. Я всегда была очень решительным человеком. Упрямым, если хотите. Это я. Норман в то время женат и обещает развестись и жениться на мне. Это была не моя идея, а его. Время идет, я беременею молодой леди. Он думает, что мне следует уехать во Флориду. Он купит дом для нас обоих. Примерно три месяца спустя я очень несчастна. Я возвращаюсь в Вашингтон. У нас с Норманом начинаются разногласия. В течение последних трех месяцев беременности я жила со своей матерью в Вирджинии, где находился ее дом. Незадолго до рождения ребенка Норман снова сказал, что женится на мне. Он спросил, может ли он приехать, забрать меня и отвезти покупать вещи для ребенка. Я сказала ему "нет". Я не позвонила ему, когда родился ребенок.


Норман, насколько мне известно, живет в Потомаке, штат Мэриленд. У него четверо детей. Все его дети родились до рождения нашего ребенка. Он был игроком в американский футбол. Насколько мне известно, его отец был евреем, а мать ирландкой. Я знала только его мать. Она была маленькой пухленькой леди. Очень добрая и очень мила со мной.


Вы спрашивали о моем общем состоянии здоровья. У меня периодически возникают проблемы с бронхитом. Это лечится лекарствами. Сырая погода не для меня. Я принимаю таблетки от высокого кровяного давления. В остальном я в порядке. Я близорука, и у меня слабые зубы. И то, и другое унаследовала: глаза от отца, зубы от матери.


Она заканчивает свое второе письмо: “... Я очень боюсь разочароваться в том, что я сейчас делаю”.


Позже она расскажет мне, что Фрош, прочитав письмо, узнала имя отца и позвонила ей, сказав, что, если она собирается назвать имя отца, ей лучше сообщить отцу, что она делает. Она скажет мне, что позвонила моему отцу и что он был потрясен ее звонком, в ужасе от того, что она делала, и сказал ей, что смотреть Опру и Мори было ниже ее достоинства.


Фрош сводит меня с ума своим мастерством. Это вторжение и прерывание событий — на чьей он стороне, что он ищет, кого он пытается защитить? Я не хочу, чтобы кто-нибудь читал мою почту. Я получаю почтовый ящик. Я звоню Фрошу и прошу его передать Эллен информацию о моей новой почте. Я намеренно не даю ей ни своей фамилии, ни своего номера телефона. Поскольку я тридцать один год не мог контролировать эту ситуацию, мне нужно все отмерить, умерить количество контактов.


Отец, еще одно имя, которое нужно посмотреть в телефонной книге, еще один набор пробелов, которые нужно заполнить. Что значило его имя для адвоката? Почему он узнал его? Кто мой отец?


Я звоню другу в Вашингтон, коренному жителю, человеку, который кое-что знает.


“Тебе что-нибудь говорит это имя?”


Наступает пауза. “Да. Раньше он приходил в один из клубов”.


“Что-нибудь еще?” Я спрашиваю.


“Это все, что приходит в голову. Если я что-нибудь придумаю, я дам тебе знать”.


“Спасибо”.


“Эй, это кто-то, о ком ты думаешь написать?”


На следующей неделе, без предупреждения, мои родители навещают меня в Нью-Йорке.


“Сюрприз, сюрприз”.


Они невероятно милые, теплые и любящие, как будто у меня неизлечимая болезнь — жить осталось шесть месяцев.


“Мы хотели бы пригласить тебя куда-нибудь поужинать”, - говорят они.


Я не могу пойти и не могу сказать им почему. Я отправляю их ужинать, зная, что, пока их не будет, я позвоню ей.


У нее самый пугающий голос, который я когда-либо слышала — низкий, гнусавый, сиплый, с примесью животного. Я говорю ей, кто я, и она кричит: “О Боже мой. Это самый чудесный день в моей жизни ”. Ее голос, ее эмоции звучат отрывисто, как знаки препинания — я не могу сказать, смеется она или плачет. На заднем плане слышен щелчок, резкий вдох дымящегося воздуха.


Телефонный звонок волнующий, кокетливый, как первое свидание, как начало чего-то. Возникает прилив любопытства, желание узнать все и сразу. На что похожа твоя жизнь, как начинаются и заканчиваются твои дни? Чем ты занимаешься для развлечения? Почему ты пришла и нашла меня? Чего ты хочешь?


Каждый нюанс, каждая деталь что-то значит. Я как человек, страдающий амнезией, у которого пробудилась память. То, что я знаю о себе, то, что существует без языка, мое оборудование, мои ментальные схемы запуска — части меня, которые фундаментально, неумолимо являются мной, отражается на другом конце, подтверждается совпадением ДНК. Это не совсем приятное ощущение.


“Расскажи мне о себе — кто ты?” - спрашивает она.


Я говорю ей, что живу в Нью-Йорке, я писатель, у меня есть собака. Ни больше, ни меньше.


Она говорит мне, что любит Нью-Йорк, что ее отец часто приезжал в Нью-Йорк и всегда возвращался с подарками от ФАО Шварц. Она рассказывает мне, как сильно любила своего отца, который умер от сердечного приступа, когда ей было семь, потому что “он любил сытную еду”.


Это немедленно вызывает боль в моей груди: мысль о том, что я могу умереть от сердечного приступа в раннем возрасте, что теперь я знаю, что мне нужно быть осторожным, что вещи, которые мне нравятся больше всего, опасны.


Она продолжает: “Я происхожу из очень странной семьи. Мы не совсем в порядке”.


“Что ты имеешь в виду, странная?” Я спрашиваю.


Она рассказывает мне о своей матери, умершей от инсульта пару лет назад. Она рассказывает мне о том, как ее собственная жизнь разваливается на части, как она переехала из Вашингтона в Атлантик-Сити. Она рассказывает мне, что после того, как она родила меня, ее мать не приехала в больницу, чтобы забрать ее. Ей пришлось ехать домой на автобусе. Она говорит мне, что ей потребовались все ее силы и мужество, чтобы прийти и найти меня.


А потом она говорит: “Ты что-нибудь слышала от своего отца? Было бы здорово, если бы мы втроем могли собраться вместе”, - говорит она. “Мы могли бы все приехать в Нью-Йорк и поужинать”.


Она хочет всего и сразу, а для меня этого слишком много. Я разговариваю с женщиной, которая маячила в моем сознании больше, чем жизнь, всю мою жизнь, и я в ужасе. В моих мыслях глубокий перелом, постоянно звучащий рефрен: я не тот, кем я себя считал, и я понятия не имею, кто я такой.


Я не та, кем себя считала, и она тоже не королева королев, какой я ее представляла.


“Я пока не могу тебя видеть”.


“Почему я не могу тебя видеть?”


Меня так и подмывает сказать ей: "Ты не можешь видеть меня прямо сейчас, потому что прямо сейчас я не виден никому, даже самому себе". Я испарился.


“Когда мы сможем поговорить снова?” - спрашивает она, когда мы вешаем трубку. “Когда? Я надеюсь, ты простишь меня за то, что я сделала тридцать один год назад. Когда я смогу тебя увидеть? Если бы ты сказала "да", я бы пришла туда прямо сейчас. Я была бы у твоей двери. Ты скоро позвонишь снова? Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя ”.


Мои родители возвращаются с ужина. Я смотрю на ее фотографию, ксерокопию ее водительских прав, которые мне переслал адвокат. Эллен Баллман, сильная, толстая, свирепая, как тюремная надзирательница. В конверте есть еще одна фотография — Эллен с племянницей и племянником, на заднем плане мягкие игрушки. Есть что—то в том, как на лице отражается чувство - что-то смутно знакомое. В щеках, глазах, бровях, на лбу я вижу следы себя.


“Откуда у нее фамилия Фрош?” - хочет знать моя мать.


“Она сказала, что слышала это однажды и никогда не забывала”.


“Интересно, ” говорит моя мама, “ потому что Фрош был не первым адвокатом; первый адвокат умер, и мы получили Фроша после твоего рождения, когда у нас были некоторые проблемы”.


“Какого рода проблемы?”


“Она так и не подписала бумаги. Она должна была подписать их перед выпиской из больницы, но она этого не сделала. А потом мы договорились, что она пойдет в банк, чтобы подписать их, но она так и не появилась. Она никогда ничего не подписывала, и когда мы впервые обратились в суд, судья не позволил нам удочерить тебя, потому что бумаги не были подписаны. После этого прошло больше года, и, наконец, второй судья разрешил нам усыновить ребенка без подписи. Целый год я жила в страхе. Я боялась оставлять тебя наедине с кем-либо, кроме папы и Грумамы, боялась, что если я повернусь, она вернется, а ты уйдешь.”


Я думаю о своей матери, потерявшей ребенка за шесть месяцев до моего рождения, проводившей его в мир и покинувшей его. Я думаю о том, что она приняла меня как своего рода подарок на выздоровление, а затем беспокоилась, что в любой момент я тоже могу уйти. Я не рассказываю своей матери об одной из первых вещей, которые сказала мне Эллен Баллман: “Если бы я знала, где ты, я бы приехала и забрала тебя”. Я не говорю своей матери, что оказалось, что все это время Эллен Баллман была недалеко — в паре миль. “Я привыкла смотреть на детей”, - сказала мне Эллен. “И иногда я следовала за ними, задаваясь вопросом, были ли они тобой”.


Наши разговоры часты — я звоню ей пару раз в неделю, но не даю ей свой номер телефона. Они соблазнительны, вызывают привыкание, наказывают. Каждый из них потрясает меня; каждый требует периода восстановления. Каждый раз, когда я ей что-то рассказываю, она принимает информацию и держит ее слишком близко к сердцу, изобретая ее заново и возвращая мне таким образом, что у меня возникает желание рассказывать ей меньше, желая, чтобы она ничего не знала.


Она говорит мне, что никогда не ладила со своим отчимом и что ее мать была холодной и жестокой. Я чувствую, что в этой истории есть нечто большее, чем она мне рассказывает. У меня такое чувство, что дома происходило что-то, связанное с отчимом, и что мать знала и винила ее в этом — что также объясняет вражду между ними и то, почему Эллен, будучи подростком, оказалась в объятиях гораздо более старшего, женатого мужчины. Я никогда не задаю ей вопрос напрямую. Это кажется навязчивым; ее потребность защитить себя сильнее, чем моя потребность знать. Во многом из того, что она говорит, присутствует странное и тревожное незнание, из-за чего трудно разобраться в истории. Она напоминает мне Бланш Дюбуа из Теннесси Уильямса, переходящую от человека к человеку, отчаянно пытающуюся чего-то добиться, найти облегчение от невыносимой боли. Отсутствие у нее искушенности заставляет меня сомневаться, обладает ли она ограниченным интеллектом или просто шокирующе наивна.


“Ты думала о том, чтобы сделать аборт?”


“Такая мысль никогда не приходила мне в голову. Я бы не смогла”.


Беременность, как я понимаю, была идеальным выходом из дома ее матери в жизнь моего отца. Должно быть, это казалось хорошей идеей, пока мой отец не отказался оставить свою жену. Он пытался. Он отправил Эллен во Флориду, сказав, что присоединится к ней там, — и так и не появился. Три месяца спустя, тоскуя по дому, она вернулась в Вашингтон. Они вместе сняли квартиру; четыре дня он жил с Эллен. Затем он вернулся, заявив, что “его дети скучали по нему”. Эллен арестовала его по старому постановлению штата Мэриленд за дезертирство. В то время его жена тоже была беременна мальчиком, который родился на три месяца раньше меня.


“В какой-то момент он сказал мне встретиться с ним в офисе его адвоката, ” говорит она, “ чтобы мы могли придумать способ ‘позаботиться обо всем’. Я села с ним и его адвокатом, и адвокат нарисовал схему и сказал: ‘Вот пирог, и в нем ровно столько-то кусочков, и это все, что есть, и его нужно разложить по кругу’. ‘Я не кусок пирога", - сказала я и вышла. Я никогда в жизни не была так зла. Ломтики пирога. Я сказала своей подруге Эстер, что жду ребенка и не знаю, что делать. Она сказала мне, что знает кое-кого, кто хотел бы усыновить ребенка. Я сказал ей, что ребенок должен попасть в еврейскую семью, где к ней будут хорошо относиться. Я называл тебя ‘малыш’. Я не знал, мальчик ты или девочка. Я не мог позаботиться о тебе сам — юные леди не рожали детей самостоятельно.”


Она перебивает сама себя. “Как ты думаешь, может быть, однажды у нас будет написан портрет нас двоих?” Ее просьба, кажется, исходит из другого мира, из другой жизни. Что бы она сделала с портретом? Повесила бы его над своим камином в Атлантик-Сити? Отправила бы его моему отцу на Рождество? Она находится в остановленном времени, наполненном фантазиями о том, что могло бы быть. Спустя тридцать один год она вернулась, чтобы вернуть ту жизнь, которой у нее никогда не было.


“Мне нужно идти, я опаздываю на ужин”, - говорю я.


“Хорошо”, - говорит она. “но прежде чем ты выйдешь, надень свой кашемировый свитер, чтобы тебе не было холодно”.


У меня нет кашемирового свитера.


“Когда я могу тебя увидеть?” - начинает она снова.


“Эллен, для меня все это ново. Возможно, ты долго думала об этом, прежде чем связаться со мной, но для меня это всего лишь пара недель. Мне нужно действовать не спеша. Мы скоро поговорим снова ”. Я вешаю трубку. Свитер - это фантазия Эллен, образ переживания, которое не является моим собственным, но имеет значение в другом месте — в ее прошлом.


Я теряю себя. На улице я вижу людей, которые похожи друг на друга — семьи, где каждое лицо является точной копией другого. Я смотрю, как они стоят, как ходят и разговаривают, вариации на тему.


Несколько дней спустя я снова звоню Эллен.


“Рагглз спал в холле”, - говорит она. Рагглз - это мягкая игрушка, которую я послал ей в знак доброты. Сегодня Рагглз - это я.


Слышен щелчок зажигалки, затяжка сигареты.


“Я сержусь на тебя, ты можешь сказать?”


“Да”.


“Почему ты меня не видишь?” - скулит она. “Ты меня мучаешь. Ты лучше заботишься о своей собаке, чем обо мне”.


Я должен заботиться о ней? Она для этого вернулась?


“Ты должна удочерить меня — и заботиться обо мне”, - говорит она.


“Я не могу тебя удочерить”, - говорю я.


“Почему бы и нет?”


Я не знаю, как реагировать. Я не знаю, говорим ли мы в фантазии или реальности. Что случилось с “в наилучших интересах ребенка”? Кто родитель, а кто ребенок? Я не могу сказать, что не хочу пятидесятилетнего ребенка.


“Ты меня пугаешь”, - это все, что я могу выдавить.


“Почему ты не хочешь простить меня? Почему ты всегда сердишься на меня?”


“Я не сержусь на тебя”, - говорю я ей, и это абсолютная правда. Из всех вещей, которыми я являюсь, я не сержусь на нее.


“Не сердись на меня вечно. Если бы я знал, где ты, я бы пришел, забрал тебя и увез отсюда ”. Представь себе это — похищение собственной матерью, той самой матерью, которая отдала тебя при рождении. Она жила менее чем в двух милях от того места, где я вырос, и, к счастью, не знала, кто я и где я. Я не могу представить ничего более ужасающего.


“Я не сержусь на тебя”. Я в ужасе от того, каким я вижу себя в ней — распущенный винт не так уж и непривычен — и в ужасе от того, что в конце концов я могу отвергнуть единственного человека, которого у меня никогда не было намерения отвергать. Но не сердитая. Не неумолимая. Чем больше мы с Эллен разговариваем, тем я счастливее, что она меня бросила. Я не могу представить, что выросла с ней. Я бы не выжила.


“Ты что-нибудь слышала от своего отца? Я удивлен, что он не выходил на связь”.


Мне приходит в голову, что “мой отец”, возможно, испытывает на нее ту же реакцию, что и я, что он приравнивает меня к ней, и это может быть одной из причин, по которой он держит дистанцию. Мне также приходит в голову, что он может подумать, что она и я каким-то образом замешаны в этом вместе, сговариваясь что-то получить от него.


Я пишу ему собственное письмо, в котором сообщаю, как меня удивило появление Эллен, и предлагаю, хотя ни он, ни я об этом не просили, мы попытаемся разобраться со всем с некоторой долей изящества. Я рассказываю ему немного о себе. Я даю ему способ связаться со мной.


Я хожу в тренажерный зал. Над головой у меня целый ряд телевизоров: CNN, MTV и Cartoon Network. Я смотрю мультфильм, в котором корзинка с птенцом оставлена за деревянной дверью, вырезанной в основании дерева. На экране появляются слова “Тук, тук”. Большой петух открывает дверь и берет корзину. К ткани, покрывающей корзину, приколота записка.


Дорогая леди,


Пожалуйста, позаботься о моей малышке.


Подпись,


Большая


Петух заглядывает внутрь; оттуда выглядывает маленький, но дерзкий птенец. Петух приходит в возбуждение. Образ птенца на сковороде танцует в голове петуха. Курица в шляпке заходит в дом и прогоняет петуха. Петух разочарован. Я на беговой дорожке, вся в слезах.


Проходит пара месяцев. Холодная ночь между концом зимы и началом весны, и я нахожусь в Вашингтоне, округ Колумбия. Я провел час, кружа вокруг дома моего отца, задаваясь вопросом, почему он не ответил на мое письмо.


Я детектив, шпион, ублюдок. Дом большой; в нем есть бассейн, теннисный корт и много машин на подъездной дорожке. Я сижу снаружи под покровом ночи, представляя его со своей семьей, женой, другими детьми.


Я снаружи, смотрю внутрь, внутреннее освещение обнажает их жизнь. Освещенные окна похожи на световые короба, освещающие рентгеновскими лучами.


Снаружи кажется, что у него есть все и даже немного больше. Стены в одной из комнат наверху выкрашены в темно-зеленый цвет с белой отделкой по краям. Я представляю это как библиотеку.


Я вижу, как девушка отодвигает занавеску и выглядывает — она моя сестра?


Во дворе перед домом есть табличка "Продается". Я представляю, как звоню риэлтеру и совершаю экскурсию, переходя из комнаты в комнату, как настоящий призрак, невидимый, неизвестный, собирая информацию, заглядывая в шкафы, буфеты, приобретая ложную интимность, проходя мимо их вещей, наблюдая, как они живут, в какую сторону разворачивают туалетную бумагу, какие книги стоят рядом с кроватью.


Я сижу снаружи дома, пока мне не надоест, а затем ползу обратно в дом моих родителей.


У меня дома, в Нью—Йорке, на автоответчике сообщение - голос скрипучий, с акцентом, грубый. “Твое прикрытие раскрыто. Я знаю, кто ты, и я знаю, где ты живешь. Я читаю ваши книги ”.


Я немедленно набираю ее номер. “Эллен, что ты делаешь?”


“Я узнала, кто ты, А.М. Хоумс. Я читаю твои книги”.


Это единственный раз в моей жизни, когда я пожалел о том, что я писатель. У нее есть что-то мое, и она думает, что у нее есть я.


“Откуда у тебя мой номер?”


“Я очень умная. Я обзвонила все книжные магазины в Вашингтоне и спросила их: "Кто такая писательница из Вашингтона, чье имя Эми?’ Сначала я подумала, что ты кто-то другой, какая-то другая Эми, которая написала книгу о Боге, а потом мне помог один из магазинов и дал мне твой номер ”.


Она преследует меня. Я перестаю отвечать на телефонные звонки. Каждый раз, когда звонит телефон, каждый раз, когда я отвечаю на сообщения, я беру себя в руки.


“Ты живешь с кем-нибудь на Чарльз-стрит? Он там? Ему не нравится, когда я звоню?”


“Откуда ты знаешь, что я живу на Чарльз-стрит?”


“Я хороший детектив”.


“Эллен, я нахожу это очень огорчительным. Откуда ты знаешь, где я живу?”


“Я не обязана тебе говорить”, - говорит она.


“Тогда мне не обязательно продолжать этот разговор”, - говорю я.


“Почему ты не хочешь меня видеть? Должен ли я приехать туда и найти тебя? Должен ли я приехать в Колумбийский университет и выследить тебя?" Мне обязательно стоять в очереди, чтобы получить твой автограф?”


“Мне нужно уметь выполнять свою работу. Мне нужно вести свои занятия, ездить в книжный тур и делать все, что я должна делать, не беспокоясь о том, что вы собираетесь выследить меня. Ты не можешь этого сделать. Я должна быть в состоянии вести свою жизнь ”.


“Мне нужно тебя увидеть”.


Ограничений нет. Все дело в ее потребности, постоянной и тотальной — она хочет все больше и больше. Мне не позволено устанавливать никаких правил. Мне не позволено говорить "нет".


Иногда, будучи ребенком, я безутешно плакала. Я ревела, первобытный крик, такой глубокий гортанный, клеточный и совершенно реальный, что это приводило в ужас мою мать.


“Остановись, ты должна остановиться. Ты меня слышишь? Пожалуйста, остановись”.


Если бы я вообще могла говорить, единственное, что бы я сказала, было: “Я хочу к своей маме. Я хочу к своей маме”. Снова и снова — заклинание. Я бы повторяла это бесконечно, успокаивая себя, перебирая слова взад и вперед. “Я хочу свою маму, я хочу свою маму”.


“Я прямо здесь”, - говорила она. “Я твоя мать. Я единственная мать, которая у тебя есть”.


После возвращения Эллен я больше никогда так не плакала. Я тосковала по чему-то, чего никогда не существовало.


Мне стало ясно отсутствие чистоты — я не ребенок своей приемной матери, я не ребенок Эллен. Я амальгама. Я всегда буду чем-то склеенным, чем-то слегка сломанным. Это не то, от чего я могла бы оправиться, но то, что я должна принять, чтобы жить с этим — с состраданием.


Я хочу к своей маме.


“Ты хотела бы, чтобы она не возвращалась?” - спрашивает моя мать. “Ты хотела бы, чтобы мы тебе не говорили?”


“Это был не твой секрет, который нужно было хранить”.


Жалею ли я, что она вернулась? Иногда. ДА. Но как только это случилось, я бы не хотел останавливать поток информации. Речь идет о судьбе, жизненном цикле информации. Как только я что-то узнаю, количество усилий, которое требуется, чтобы отрицать это, приостановить знание, огромно и потенциально более опасно, чем просто двигаться вместе с этим и посмотреть, куда это меня заведет.


Слепота — май 1993. В день публикации моего романа я случайно тыкаю себе в глаз "Нью-Йорк Таймс" и разрываю роговицу. Боль невыносимая. Я нащупываю номер окулиста и бегу в его кабинет, возвращаясь несколько часов спустя с чем-то похожим на прокладку maxi, приклеенную скотчем к моему лицу. Есть сообщение от моего издателя, в котором я узнаю, что сегодня утром в Washington Post была опубликована рецензия на мою книгу , сообщение от моей матери, в котором говорится, что она договорилась о том, чтобы на моих завтрашних чтениях в Вашингтоне подали брауни и крудит, и сообщение от “отца”.


“Это Норман”, - говорит он дрожащим, неуверенным, задыхающимся голосом. “Я получил твое письмо. Почему бы тебе не позвонить мне, когда у тебя будет свободная минутка”.


Прошло больше месяца с тех пор, как я написала ему. Если бы отзыв не появился в Post, позвонил бы он? Если бы я переворачивала бургеры в "Макдоналдсе" вместо того, чтобы писать книги, получила бы я от него когда-нибудь весточку?


“Ну, что ты знаешь?” - говорит он, когда я перезваниваю. Он чванливая шишка, но в нем есть что-то такое, какая-то половинка сердца, которую я мгновенно ценю.


“Ты говорила с Леди-Драконом?” спрашивает он, и я предполагаю, что он говорит об Эллен.


“Она немного сумасшедшая”.


Он смеется. “Такой она всегда была. Вот почему я должен был сделать то, что я сделал”.


Норман, бывший герой футбола, ветеран боевых действий, по какой-то причине чувствует себя обязанным выступить со мной с ободряющей речью. Спустя пятьдесят лет после случившегося он цитирует то, что тренер однажды сказал ему о том, чтобы оставаться в игре, о том, чтобы не сдаваться. Никто никогда раньше так со мной не разговаривал; есть в этом что—то, что мне нравится - это успокаивает, вдохновляет. Он как нельзя больше отличался от отца, с которым я выросла, интеллектуального типа. Если бы я сказала Норману, что в детстве каждую субботу ходила в музеи, он бы не знал, что ответить.


“Завтра я буду в Вашингтоне на пару дней в книжном туре”, - говорю я.


“Почему бы тебе не встретиться со мной в офисе моего адвоката, и мы могли бы поговорить”.


Я думаю об Эллен: я не кусок пирога.


На следующий день я читаю в Вашингтоне; книжный магазин переполнен соседями, родственниками, моей учительницей четвертого класса, старыми друзьями из младших классов, с первых писательских мастерских. У меня не было возможности заранее рассказать кому-нибудь о травме глаза. Когда я встаю, чтобы почитать, они в шоке.


“Все в порядке”, - говорю я. “Через пару недель все будет в порядке”. Я раскрываю книгу. Мое поле зрения представляет собой круг шириной около двух дюймов. Я держу страницы прямо перед лицом. Мой здоровый глаз полузакрыт в знак сочувствия к поврежденному. Я выполняю все по памяти, насколько это возможно.


Когда чтение заканчивается, образуется длинная очередь, люди хотят подписать книги, начинающие писатели с вопросами. В мягком отдалении я вижу незнакомку, женщину, которая нервно стоит, вертя в руках зонтик. Инстинктивно я знаю, что это Эллен. Я продолжаю подписывать книги. Очередь начинает редеть. Как только уходит последний посетитель, она подходит.


“Что ты сделала со своим глазом?” - выпаливает она тем же грубым голосом.


“Ты плохо себя ведешь”, - говорю я. Магазин битком набит людьми, которые не знают, что за призрак восстал.


“Ты сложена точно так же, как твой отец”, - говорит она.


Позже, когда я пытаюсь вспомнить, как она выглядела, у меня остается лишь смутное воспоминание о зеленых в белый горошек каштановых волосах, высоко уложенных на голове. Я помню, как увидел ее руку и подумал, какие у нее маленькие кости.


Вдалеке появляется еще одна тень. Моя мать и ее подруга приближаются ко мне. Я представляю, как две матери встречаются, сталкиваются. Это то, чего не может произойти. Это полностью противоречит правилам. Ни у одного человека не может быть двух матерей в одной комнате одновременно.


“Здесь есть люди, чью частную жизнь я должен защищать”, - говорю я Эллен. Она поворачивается и выбегает из магазина.


“Мы заметили ее во время чтения”, - говорит подруга моей матери.


“Я сразу поняла, кто она такая”, - говорит моя мать. “С тобой все в порядке?” — спрашивает она, кажется, потрясенная.


“Это ты ?”


У меня запланирована встреча с репортером после чтения. Мы сидим в подвале книжного магазина, кассетный магнитофон репортера на столе между нами.


“Ваша книга автобиографична?”


“Это самая автобиографичная вещь, которую я написал, но нет, это не автобиографично”.


“Но ты приемная?”


“Да”.


“Недавно я кое-что слышал о том, что ты ищешь своих родителей”.


“Я никого не искала”.


Наступает пауза. “Ты знаешь, кто твои родители?” Это кажется странным вопросом, похожим на то, что можно задать человеку, который ударился головой о стену и только что пришел в сознание.


Утром я беру такси в центре города. Я собираюсь встретиться с отцом. Я беру такси, потому что я слепая, потому что моя мать на работе, потому что я не могу попросить своего отца отвезти меня на встречу с моим отцом. У меня нет времени, я вне себя. Это похоже на что-то из давних времен, когда женщины не водили машину. Я как будто нахожусь в ремейке, драматическом воспроизведении роли, придуманной Эллен, — визита в офис адвоката, сцены, в которой беременная женщина идет в офис адвоката, чтобы узнать, что большой парень “мог бы для нее сделать”.


В офисе адвоката я представляюсь секретарю в приемной. Через внутреннюю дверь входит мужчина. Это адвокат, мой отец, или просто кто-то, кто там работает? Им может быть кто угодно, он может быть кем угодно — вот на что это похоже, когда ты не знаешь, кто ты такой.


Мне вспоминается детская книжка Ты моя мама? — в которой птенец ходит вокруг и спрашивает различных других животных и предметы: “Ты моя мама?”


“Ты нормандка?”


“Да”, - говорит он, удивленный тем, что я еще не знаю. Он нервно пожимает мне руку и ведет в большой конференц-зал. Мы садимся по разные стороны широкого стола.


“Боже мой”, - говорит он, глядя на меня. “Боже мой”.


“Я порезала роговицу”, - говорю я, указывая на повязку на своем глазу.


“Читаешь рецензию на твою книгу?”


“Нет, некрологи”, - честно отвечаю я.


“Прекрасная вещь. Хочешь пепси?” На столе перед ним бутылка Пепси, запотевшая.


Я качаю головой.


Отец - крупный мужчина с розовым лицом, в модном костюме, с булавкой на воротничке, при галстуке. У него белые, тонкие, зачесанные назад волосы.


Мы смотрим друг на друга через стол. “Прекрасная вещь”, - продолжает он говорить. Он улыбается. У него ямочки на щеках.


Поскольку я выросла без преломленных отражений биологии, я понятия не имею, похож он на меня или нет. Я захватила с собой фотоаппарат "Полароид".


“Ты не возражаешь, если я тебя сфотографирую?” Спрашиваю я.


Я снимаю два, а он просто сидит покрасневший, смущенный.


“Можно мне одну из вас?” - спрашивает он, и я разрешаю ему сфотографироваться.


Мы как будто снимаем извращенную рекламу "Полароида" прямо в офисе адвоката — воссоединение разыгрывается как фотосессия. Мы обходим стол и стоим бок о бок, наблюдая, как появляются наши изображения. На самом деле легче смотреть на кого-то на фотографии, чем в реальной жизни — никакого дискомфорта при встрече с взглядом другого человека, никакого страха быть пойманным за разглядыванием. Позже, когда я показываю друзьям фотографии, всем становится очевидно, что он мой отец— “Просто посмотрите на лицо, посмотрите на руки, уши, они такие же, как у тебя”.


Так ли это?


Норман протягивает мне экземпляр моей книги на подпись. Я ставлю на нем автограф и внезапно задумываюсь, что у нас за встреча. Я чувствую себя иностранным дипломатом, обменивающимся официальными подарками.


“Расскажи мне немного о себе”, - прошу я.


“Я не обрезана”.


Ладно, может быть, это было не первое, что он сказал, но, безусловно, второе. “Моя бабушка была строгой католичкой, она крестила меня. Я не обрезана”.


Это странная информация о твоем отце. Мы только что встретились, и он рассказывает мне о своем члене. Что он на самом деле говорит мне, я полагаю, так это то, что он дистанцировался от своей еврейской половины и что он одержим своим пенисом. Он продолжает рассказывать истории о своей прабабушке, восточно-прусской принцессе девятнадцатого века, и других родственниках, которые были владельцами плантаций на восточном побережье Мэриленда — рабовладельцами. Он говорит мне, что я имею право на Дочерей американской революции. Он говорит, что член семьи, британский адмирал, прибыл либо на Arc, либо на Голубка и что здесь также есть связь с Гельмутом фон Мольтке, который, по словам Нормана, сказал: “Мы оставим им только глаза, которыми можно плакать”, когда в 1870 году вел прусских солдат во Францию. Затем он продолжает рассказывать о наших связях с нацистами и отрядами "Мертвой головы", как будто это то, чем можно гордиться.


“И Леди-Дракон тоже не еврейка. Ей нравится думать, что она еврейка, но она ходила в католическую школу ”. Они оба наполовину католики, наполовину евреи. Он идентифицирует себя как один, а она как другой.


Он рассказывает мне, какой красивой была Эллен, когда пришла работать в его магазин. Когда я упоминаю разницу в возрасте между ними — ей было около двадцати, ему тридцать два, — он начинает оправдываться, говоря: “Она была шлюхой, которая знала больше своих лет — то, чего молодой девушке знать не следует”. Он обвиняет ее в недостатке самоконтроля. Я спрашиваю, приходило ли ему когда-нибудь в голову, что в доме ее матери что-то может происходить, что-то с отчимом. Он пожимает плечами, а затем, когда на него нажимают, говорит, что да, она пыталась ему что-то сказать, но он на самом деле не знал, о чем она говорила, и да, возможно, дома что-то происходило, и ему, вероятно, следовало попытаться выяснить.


Я спрашиваю его об их отношениях: как часто он виделся с ней? Думал ли он когда-нибудь на самом деле, что может уйти от своей жены?


Он потеет, втиснутый в свой хороший костюм.


Его жена знала об этом романе. Эллен рассказала мне об этом. Эллен также рассказала мне, что Норман иногда брал с собой своего старшего ребенка, когда они куда-нибудь ходили. Она тоже встречалась с младшими, но никогда не знала их очень хорошо.


Неужели Норман думал, что он такой большой парень, что у него может быть все? Я представляю изобилие начала шестидесятых, бокалы для хайбола и вечерние платья цвета морской волны, "Кадиллаки с откидным верхом", пышные прически, Эллен ведет себя как сумасшедшая девчонка Одри Хепберн, Норман - чванливый футбольный герой и ветеран, парень с блеском в глазах, жена дома, молодая девушка на стороне, думающая, что у него хорошая жизнь.


“И что ты делала для развлечения?” Я спрашиваю, и он просто смотрит на меня. Ответ очевиден. Пол. Отношения были связаны с сексом, по крайней мере, для него. Я продукт сексуальной жизни, а не отношений.


“У нее была проблема”, - говорит он. “Она была нимфоманкой. Она встречалась с другими мужчинами, со многими мужчинами”.


Здесь я верю Эллен. Насколько нимфоманкой могла быть пятнадцатилетняя школьница? Она была умна, коварна, вероятно, обучалась у эксперта — своей матери. (Я мысленно представляю мать Эллен в роли Шелли Уинтерс, играющей Шарлотту Хейз в экранизации "Лолиты" .) Но то, что Эллен искала в Нормане, было утешением.


Ясно, что Норман все еще увлечен Эллен. Он расспрашивает меня о ней в мельчайших подробностях. Я чувствую себя ребенком разведенных родителей — за исключением того, что понятия не имею, кто эти люди. Я понятия не имею, о чем они говорят. И что их больше всего интересует, так это разговор друг о друге.


Он говорит мне, что они с женой хотели удочерить меня, но Эллен этого не позволила. “Я хотел заботиться о тебе”, - говорит он. “После того, как это случилось, после того, как она родила, я услышала, что ты мальчик”. Он смотрит на меня так, как будто хочет что-то сказать.


“Я не такая”, - говорю я.


“Думаю, это хорошо, что мы тебя не удочерили. Моя жена могла бы отыграться на тебе, она могла бы плохо с тобой обращаться”.


“Да, это вкусно”.


“Она сказала мне, что была беременна в тот день, когда умерла моя мать”.


Позже я спрашиваю Эллен об этих вещах, и она в ярости. “Он никогда не собирался тебя удочерять. Он никогда даже не предлагал этого. Я сама все приготовила и никогда не говорила ему, что собираюсь делать ”.


“Ты сказала ему, что была беременна в тот день, когда умерла его мать?”


“Да”, - говорит она, и раздается вызывающий щелчок зажигалки, затягивание сигареты.


Я меняю тему. “Эллен рассказала мне о своем отце”, - говорю я Норману. “Она была очень близка с ним, и он умер от сердечного приступа”.


“Он умер не от сердечного приступа”, - возмущенно говорит Норман. “Он был букмекером Белого дома и погиб в перестрелке с другим букмекером”. В этом есть смысл. Это объясняет часть истории, которую Эллен не смогла толком объяснить, что-то о мужчинах, внесших ее отца в дом, о том, что он умирает наверху, и семье приходится на некоторое время остановиться в модном отеле.


Я помню школьную экскурсию в театр Форда в раннем возрасте — образ Эйба Линкольна, которого застрелили, а затем перенесли через улицу в пансион Петерсена, чтобы он умер.


Я рад, что у отца Эллен не было сердечного приступа. В моем прошлом были преступники, но, по крайней мере, у них крепкие сердца.


“Расскажи мне о своем народе”, - говорит Норман. Он спрашивает о “моем народе” так, как будто я была воспитана волками. Очевидно, что мой народ - это не то же самое, что “его народ”.


“Мой народ, ” говорю я ему, “ прекрасен. Лучшего и желать нельзя”. Я ему ничем не обязана. Мой народ - евреи, марксисты, социалисты, гомосексуалисты. Во мне, в моей жизни нет ничего такого, что он мог бы понять.


Мы сворачиваемся. Я измотан.


“Я хотел бы принять тебя в свою семью, представить тебя твоим братьям и сестре. У тебя три брата и сестра. Но прежде чем я смогу это сделать, моя жена хочет, чтобы все было ясно. Она хочет пройти тест, чтобы доказать, что ты мой ребенок.


“Не могли бы вы сдать анализ крови? Вам не пришлось бы за это платить”. Это “Вам не пришлось бы за это платить” сбивает меня с толку. Это то, что я получаю в качестве большой награды, возмещения за ошибки прошлого — тест ДНК? А что находится за дверью номер три? Как бы это ни было оскорбительно, на каком-то уровне я не могу его винить. Передать это науке может быть хорошей идеей — это могло бы сделать фактом то, что кажется вымыслом.


“Я подумаю об этом”, - говорю я.


“Прекрасная вещь”.


В середине июля 1993 года я соглашаюсь на тест ДНК. Мы с Норманом договариваемся встретиться в лаборатории. Я сажусь на поезд до Вашингтона.


Это не столько лаборатория, сколько центр сбора данных, бюрократическая черная дыра, самый обычный офис, когда-либо созданный. Флуоресцентное освещение работает как рентген, делая все более рельефным.


Норман ждет там — единственный белый мужчина в комнате. Я вижу его впервые после офиса адвоката. Мы сидим рядом, металлические стулья сдвинуты вместе — вынужденная близость.


Мы ждем.


Они называют имя Нормана. Он пытается выдать им персональный чек, но они его не берут. Повсюду висят таблички с подробным описанием способа оплаты: все чеки должны быть заверены. Он предлагает выдать им наличные, но они не могут принять наличные, только заверенные чеки. Он идет в банк внизу и по какой-то причине не может их получить. Он возвращается, взволнованный, униженный. Он настаивает, чтобы техник позвонил, чтобы он попытался добиться исключения, но все безрезультатно. Чек и кровь должны быть отправлены вместе. Поскольку этот тест часто является частью судебного процесса, лаборатория настаивает на том, чтобы ему заплатили заранее, чтобы избежать осложнений со сбором данных. Это материал об убийствах, изнасилованиях, доказательства. Ты мой отец или нет?


На следующее утро мы пытаемся снова.


“Давно не виделись”, - говорю я.


“Что, если мы войдем туда, а медсестра - Леди-Дракон? Она бросится на нас с квадратной иглой с тупым концом”, - нервно шутит Норман. Я смеюсь, но это не смешно. У нас есть молчаливое соглашение не говорить Эллен, чем мы занимаемся. То, что мы делаем, оскорбляет ее.


Техник зовет маленького ребенка, который находится впереди нас. Маленький мальчик кричит, когда его забирают.


“Ты ведь не собираешься этого делать, правда?” Спрашивает Норман.


Хуже, я думаю, намного, намного хуже.


Когда Норман подходит к стойке, я замечаю, что его задница выглядит знакомой; я наблюдаю за ним и думаю: вот и моя задница уходит. Это моя задница уходит. Его синяя спортивная куртка прикрывает ее наполовину, но я вижу, что она разделена на секции, отделы задницы, высокие и низкие, совсем как у меня. Я замечаю его бедра — пухлые, толстые, некрасивые. Это первый раз, когда я вижу кого-то другого в своем теле.


Я смотрю, как он поворачивается и возвращается ко мне. Я смотрю вниз на его туфли, белые мокасины, туфли для загородного клуба, растянутые, выцветшие. Внутри обуви его ступни широкие и короткие. Я поднимаю взгляд; его руки такие же, как у меня, квадратные, как лапы. Он точная копия, мужская версия меня.


“Прекрасная вещь”, - говорит Норман, видя, как я пялюсь.


Я иду первой. Я закатываю рукав. Техник натягивает перчатки, собирает трубки и завязывает резиновый жгут вокруг моей руки. Я сжимаю кулак. Норман наблюдает.


Игла входит внутрь, острый металлический укол.


Я смотрю на Нормана. Это странное чувство. Я отдаю кровь за этого мужчину, я позволяю прокалывать свою плоть, чтобы доказать, что я от него. Это выходит за рамки секса.


“Отпусти кулак”, - говорит техник, и я расслабляю руку.


Кровь взята из множества пробирок, а затем на мою рану наложена вата и заклеен пластырь.


Я разрешила это, потому что понимаю необходимость доказательств, какой-то истинной оценки наших отношений, а также потому, что у меня есть фантазия, что в этом есть что-то для меня, что Норман сдержит свое слово, что он примет меня в свою семью, что у меня внезапно появятся три брата и сестра — новая и улучшенная запасная семья.


“Пожалуйста, распишитесь здесь”. Техник передает мне пробирки, по одной за раз.


“Что?”


“Ты должна подписать пробирки”.


Они теплые в моей ладони, наполненные химической суммой того, кто и что я есть. Я быстро подписываю, надеясь не упасть в обморок. Я держу себя в руках.


Норман следующий. Он снимает пиджак, обнажая короткие рукава рубашки в стиле печального старикашки. Его руки пухлые, бледные, почти пушистые. В нем есть что-то такое белое, такое мягкое, такое обнаженное, что это порочно. Он протягивает руку. Техник перевязывает ее, берет тампоны, и я отворачиваюсь, не в силах смотреть на этот странный генетический стриптиз.


Меня от всего этого тошнит. Я жду в холле. Я не смотрю, как он берет кровь, подписывает пробирки. Он выходит из комнаты, снова надевает куртку, и мы выходим за дверь.


“Я бы с удовольствием пригласил тебя на вкусный ланч, если бы ты надела что-нибудь получше”, - говорит он, когда мы оказываемся в коридоре.


Я одет безукоризненно — в льняные брюки и блузку. Анализ ДНК - это не повод для того, чтобы надевать черный галстук. Меня подмывает сказать, что все в порядке — я бы хотел, чтобы ты был моим отцом, если бы ты не был таким придурком. Но я настолько ошеломлен, что начинаю глупо извиняться. На мне не то, что он хотел; на мне нет платья. Я не соответствую его фантазии о его дочери.


Мы идем в менее чем посредственный ресторан в конце квартала. Люди, кажется, знают его там. Он представляет меня хозяйке, как будто это что-то значит. Мы садимся. Скатерти зеленые, салфетки из полиэстера.


“Ты не носишь украшений”, - говорит Норман.


Я не замужем, живу в Нью-Йорке, на мне нет платья. Я точно знаю, о чем он думает.


Я ничего не говорю. Позже я пожалею, что не сказала что-нибудь, я пожалею, что не сказала ему правду. У меня нет украшений, но если ты захочешь подбросить мне несколько бриллиантов, я буду рада их надеть. Я из семьи, которая не занимается подобными вещами. Я выросла, бойкотируя виноград и салат айсберг, потому что их собирали не профсоюзные работники.


Что за отец заставляет своего ребенка ехать в другой город, чтобы доказать, что она его ребенок, а затем критикует ее за то, что она не надела подходящую одежду для анализа крови, за то, что не надела украшения, которые ей не принадлежат, на обед, о котором она не знала, что у нее будет?


“Что ты почувствуешь, если тест повторится, а я не твой отец?”


Ты мой отец, я думаю. Раньше я не был уверен, но теперь, видя тебя, видя твою задницу, свою задницу — я уверен.


Жара одурманивает. Меня скручивает, как выдернутую ириску. Я хожу так, словно меня чем-то ударили, взорвали. Я стала чужой для самой себя.


Быть усыновленным - значит адаптироваться, быть ампутированным и снова сшитым вместе. Независимо от того, восстановите вы полную функцию или нет, рубцовая ткань всегда останется.


Вернувшись в дом, моя мать хочет что-то сделать, чтобы сделать его лучше. Она берет меня с собой на пикник. Мы идем в город леденцов — парк моего детства — и садимся за столик под деревьями, любуясь каруселью, качелями, алюминиевой горкой. Теперь все это пусто, покинуто этой палящей волной жары. Я кладу руку на предметное стекло, металл обжигающе горячий — это приятно.


Моя мама разворачивает бутерброд с болонской колбасой. Это доказательство того, как сильно она старается. В нашем доме нет ни болонской колбасы, ни белого хлеба. Это мой любимый сэндвич с детства, который я покупала только на экскурсии и по особым случаям. Она достает из пакета пакет картофельных чипсов и холодную колу, повторяя мое самое раннее представление о возвышенном. Мы смотрим на теннисные корты, баскетбольные кольца, фонтан с водой - все это неизгладимо запечатлелось в моей памяти. Я могла бы прийти в этот парк во сне, точно так же, как я часто приходила в него в своих романах.


“Возьми меня покататься”, - говорю я.


“Завтра”, - говорит она. “Завтра я возьму выходной, и мы куда-нибудь сходим”.


Утром мы уезжаем. Движение машины успокаивает — это компенсирует мою неспособность двигаться самостоятельно, это удовлетворяет мою потребность в том, чтобы кто-то другой двигал мной, нес меня. Дорога разворачивается.


Я не рассказываю своей матери, что произошло, когда я пошла на анализ крови, я не рассказываю ей, насколько я по-настоящему подавлена. Я ничего не говорю, потому что все, что я скажу, вызовет у нее беспокойство, гнев, и тогда мне придется иметь дело с ее чувствами. И в данный момент я изо всех сил пытаюсь разобраться в своих собственных.


Хотел бы я, чтобы у меня было видео, где Норман, его задница уходит прочь. Хотел бы я, чтобы у меня была запись, на которой он говорит: "Ты неправильно одета". Хотел бы я, чтобы у меня была Эллен на аудиозаписи, ее неуместные проекции, ее странная привычка, казалось, путать меня со своей покойной матерью, обвинять меня в том, что я не уделяю ей достаточно внимания, недостаточно для нее делаю.


Я хотел бы, чтобы у меня все это было в таком виде, чтобы на нем можно было пометить и разложить на длинном столе — в качестве доказательства.


Моя мама везет нас в прошлое, в Беркли-Спрингс, Западная Вирджиния, темный, промозглый старый город. Сюда ходил Джордж Вашингтон, когда хотел понежиться; здесь находится старейшая минеральная ванна в стране — мои бабушка и дедушка водили нас сюда.


Это место из моего прошлого, которое кажется знакомым, неприкосновенным, неизменным. Я рад вернуться к тому, что было до меня. Баня разделена на женскую и мужскую; всем присутствующим там миллион лет, они восходят непосредственно к Джорджу Вашингтону. Я представляю, что это похоже на шведский санаторий; в этом есть что—то глубоко целебное - мы приехали за лечением.


Купание в святых античных водах очищает — лежать на столе, пока пожилая женщина разминает мою плоть, равносильно моменту, в котором я нахожусь. Это идеальное спасение.


Мы проходим процедуры, а затем идем в старый отель перекусить клубными сэндвичами и отправляемся домой.


По телефону Норман говорит мне, что у него есть кое-что для меня, кое-что, что он хочет мне подарить; сначала он говорит, что отправит это мне, а затем говорит, что подождет и передаст это мне лично. Я думаю, что это семейная реликвия, что-то его, его матери, что-то, что пришло на Дуге или Голубке, что-то, что нацисты вернули, что-то, что его отец подарил его матери, что-то, что он хотел подарить Эллен. Что бы это ни было, он никогда не отдает это мне, он никогда больше не упоминает об этом.


В течение следующих нескольких месяцев мы встречаемся еще несколько раз. Мы встречаемся в отелях. Мы встречаемся в гостиницах для отдыха, в Марриоттах, в гостиницах комфорта, в кварталах эпохи Возрождения, в странных пространствах, которые находятся между пространствами, там, где их никогда не бывает.


Мы встречаемся в вестибюле, неловко целуемся в знак приветствия, а затем направляемся в стеклянный атриум, или во внутренний двор, или в кафе é, глядя на множество пронумерованных дверей, на тележки для уборки, совершающие обход. Мы приходим извне и погружаемся в среду с регулируемой температурой, где растения в горшках поливаются автоматически, где они меняются в зависимости от сезона, как урожай, где все подвешено во времени — герметично закрыто.


С тех пор, как Норман прокомментировал мою одежду, я беспокоюсь о том, что на мне надето, как я выгляжу. Я постоянно чувствую, что меня оценивают. Я хочу его одобрения. В нем есть что—то, что мне нравится, - его величие; он грандиозен, больше, чем жизнь. Иногда это пугает меня; иногда это манит меня в другой мир, мир мужчин.


В этом есть что-то подлое, встречаться в середине дня в этих захолустных отелях. Неужели он думает, что это безопасные места, где нас никто не увидит? У него что-то на уме? Мне никогда не было ясно, почему мы встречаемся в них.


“Ты не представляешь, что со мной происходит, когда я смотрю на тебя”, - говорит он.


Он не имеет в виду, что сходство поразительно, или, я так горжусь тем, что ты сделала со своей жизнью.


“Ты не представляешь, что со мной происходит, когда я смотрю на тебя”. Он говорит это странным образом. Он смотрит на меня и видит кого-то другого.


Он никогда не делает ничего, чтобы продвинуть это дальше, но я всегда думаю, что он сделает. Я представляю, как он говорит: "У меня есть комната, я хочу увидеть тебя обнаженной". Я представляю себе раздевание как часть процедуры доказательства того, кто я есть, часть деградации.


Я представляю, как он трахает меня.


Я представляю, как была Эллен и он трахал ее тридцать один год назад.


Я представляю себе что-то глубоко печальное.


Это самый странный набор фантазий, и я могу сказать, что у него они тоже есть.


Я читала об этом; нет ничего необычного в том, что первичные переживания родителя и ребенка трансформируются — интенсивность, интимность ощущений часто выражается у взрослых в сексуальном влечении. Но, хотя влечение может быть обычным, почти ожидаемым, очевидно, что его невозможно исследовать.


Он не упоминает об анализе крови — результаты могут быть получены через восемь-двенадцать недель. Он не упоминает о том, чтобы рассказать обо мне другим своим детям. Вместо этого он рассказывает мне о том, как он любит своих внуков. Он рассказывает мне, как близок он был со своей бабушкой. И снова он рассказывает мне, как тренер всегда говорил ему оставаться в игре — никогда не выходить из игры.


Он спрашивает меня, говорил ли я с ней.


“Да”, - говорю я. “А ты?”


Он кивает, да.


“Она хочет навестить меня”, - говорю я ему. “Она присылает письма с фантазиями о походе в зоопарк Центрального парка, на прогулки у океана, на ужин. Она понятия не имеет, насколько это странно для меня. И она неумолима — она могла бы завладеть моей жизнью, она могла бы поглотить меня целиком ”.


Он улыбается. “Она упрямая леди”.


“Она хочет знать, когда мы втроем сможем поужинать вместе”.


Он ничего не говорит.


“Может быть, вам двоим стоит как-нибудь поужинать?”


Норман краснеет. “Я так не думаю”. Он качает головой, как бы говоря: "Ты знаешь, что произойдет". Если бы он только увидел ее снова, они бы вернулись к этому. Он все еще боится власти, которую она имеет над ним. У меня такое чувство, что он пообещал себе или, более того, что он пообещал своей жене, что не будет с ней встречаться. Произошло гораздо больше, чем я когда-либо узнаю.


Он ерзает на стуле. Ему всегда неудобно.


“Старые травмы, - говорит он, - от войны, от футбола. Я не могу долго сидеть на месте”.


Наступает пауза.


“Моя жена ревнует тебя”, - говорит он.


В тех редких случаях, когда я звоню Норману и трубку берет его жена, она никогда не признает, кто я, никогда не спрашивает, как у меня дела, никогда не говорит ничего, кроме “Подождите на линии”, а затем отправляется на его поиски.


Бывают моменты, когда я испытываю искушение сказать что-нибудь, что-нибудь простое, например: “А как у тебя дела?” или: “Я сожалею обо всех хлопотах”, но потом я вспоминаю, что это не моя ответственность. Я не могу выполнять всю работу.


“Держите линию”.


Эллен думает, что я ее мать, Норман думает, что я Эллен, и я чувствую, что жена Нормана думает, что я перевоплощение хозяйки.


В сентябре 1993 года я нахожусь в отделении неотложной помощи в пригороде Мэриленда с моей бабушкой, которая упала и сломала бедро. Я проверяю сообщения, ожидая, пока рентгенолог прочтет ее рентгеновские снимки. Норман оставил сообщение.


К тому времени, как я возвращаюсь в дом своих родителей, уже поздно. Я перезваниваю. Норман берет трубку.


“Как ты?” - спрашивает он.


Я рассказываю ему о своей бабушке.


“У меня есть для тебя кое-какая информация”, - говорит он.


Я ничего не говорю. Я не в настроении для игр.


“Результаты теста”, - говорит он.


“Ты хочешь мне что-то сказать?” Я спрашиваю.


“Должны ли мы встретиться в отеле?”


“В каком отеле?”


“Та, что в Роквилле”.


“Конечно”, - говорю я. “Но почему бы тебе просто не сказать мне, каковы результаты?”


“Все в порядке”, - говорит он.


“Что это значит?”


“Все в порядке. Мы поговорим, когда увидимся. Завтра в четыре?”


Не все в порядке. Мое терпение на исходе. Все это игра, в которую играют Эллен и Норман, а я предмет в середине, предмет, который бросают взад-вперед. Он все усугубляет, устраивая ночь неизвестности, заставляя меня допоздна не ложиться спать, гадая. Больше, чем задаваясь вопросом, мой он отец или не мой, я задаюсь вопросом, почему я продолжаю возвращаться за добавкой. Я никогда не узнаю всей истории. Существует огромное количество вещей, о которых мне никто не рассказывает.


Я встречаюсь с ним в отеле. Мы в баре "папоротник", стеклянном атриуме — сцена похожа на что-то из научно-фантастического фильма, футуристическую биологическую среду, столовую в космической лаборатории.


“У меня есть результаты теста ДНК”, - говорит он.


“Да”.


Подходит официантка и принимает наш заказ. Я ничего не хочу.


“Я в порядке”, - говорю я ей.


“Даже немного чая?” Спрашивает Норман.


“Даже чая нет”, - говорю я.


“Воды?” спрашивает официантка.


“Нет”.


Норман ждет, пока принесут его имбирный эль, прежде чем что-то сказать.


“Тест показывает, что вероятность того, что я твой отец, составляет девяносто девять десятых процента”. Наступает пауза. “Итак, каковы мои обязанности?”


Я не кусок пирога.


“Так в чем же заключаются мои обязанности?”


Я ничего не говорю.


Норман не упоминает о своих детях, или о том, как он собирается принять меня в свою семью, или сделать мне большой подарок за дверью номер три. Он потягивает свой напиток и пристально смотрит на меня.


“Теперь, когда я твой отец, думаю, у меня есть право спросить — ты встречаешься с кем-нибудь?”


“Нет”. Я не уверен, отвечаю ли я на вопрос или отказываюсь отвечать.


“Ты рассказала своим детям?” Я спрашиваю.


“Нет, пока нет”, - говорит он.


Мне интересно, встречается ли он с другими своими детьми за чаем в дешевых отелях.


Мы уходим, не попрощавшись, без плана того, что будет дальше.


В октябре я буду в Вашингтоне, чтобы провести чтение. Норман узнает и оставляет сообщение. “Отличная вещь”, - говорит он. “Ты в городе? Не хотела бы встретиться?”


Я перезваниваю ему. “Подождите на линии”, - говорит его жена.


“Представь себе это”, - говорит Норман, поднимая трубку. “Ты и моя дочь в одной газете в один и тот же день”.


Я понятия не имею, о чем он говорит.


“В Газетт есть фотографии тебя и моей дочери. Разве это не нечто?” В его голосе звучит странная гордость: двое его детей на страницах местной газеты.


“Ты и моя дочь...”


Я призрак, тот, кого не существует. Когда я смотрю в зеркало, вижу ли я свое отражение?


“Ты придумала, как им сказать?” Спрашиваю я.


“Нет”, - говорит он. “У меня все еще небольшие проблемы с этим”. В его устах это звучит так, словно он пытается починить что-то сам, деталь автомобиля, требующую починки. У меня такое чувство, что его жена останавливает его.


Он меняет тему, разделяя свои семьи. Он спрашивает, говорил ли я с Эллен.


“Она угрожает переехать в Нью-Йорк”.


“Да. Она кое-что сказала мне об этом — в последнее время она часто бывала там. Я думаю, она собиралась вернуться на собеседование буквально на днях ”.


Волосы у меня на затылке встают дыбом — мне внезапно становится холодно. Эллен не упомянула, что она действительно была в городе. Тот факт, что она приезжала в город и не говорила мне, пугает больше, чем если бы я знал. Она околачивалась возле моего дома, наблюдая за мной? Она выслеживала меня на расстоянии?


Если Эллен переедет в Нью-Йорк, я уеду. Я не могу быть с ней в одном месте.


“Не хотели бы вы встретиться в отеле?”


“Нет. Я собираюсь вернуться первым делом утром”.


Норман хихикает. “Я просто не могу прийти в себя от этого”, - говорит он. “Вы и ваша сестра работаете в одной газете, что вы об этом думаете?”


Я думаю об Эллен, переезжающей в Нью-Йорк. Я думаю о другой его дочери, о которой пишут в той же газете. В Вашингтоне больше небезопасно. В Нью-Йорке небезопасно. Нет такого места, как дом. Я сажусь в машину моей матери и еду. Идет проливной дождь. Я веду машину, мчась сквозь пространство, как будто я направляюсь к чему-то, как будто это чрезвычайная ситуация. Я хочу увидеть сестру, я хочу знать, чем он так гордится. Сейчас час пик, улицы залиты водой. По радио диктор говорит: “Мы в эпицентре проливного дождя. Перебои в подаче электроэнергии, предупреждения о внезапных наводнениях”.


Газета местная, глубоко местная. Вы можете получить ее только в небольшом радиусе от того места, где живет Норман, — то есть недалеко от того места, где я буду читать. Это похоже на сцену из фильма. Я одержима, меня не остановить. Я проезжаю мимо разбитых машин — полиция регулирует движение сигнальными ракетами. Не обращая внимания. Я собираюсь встретиться со своей сестрой — ну, не встретиться с ней, но хотя бы увидеть ее.


Когда я подъезжаю к торговому центру рядом с домом Нормана, я паркую машину и спешу в маленький магазинчик открыток. Я беру стопку экземпляров газеты и бегу обратно к машине.


Бумаги мокрые, газетная бумага слипается, когда я дергаю за нее, она рвется в клочья, дождь пачкает страницы, края кровоточат и расплываются. Я нахожу свою фотографию — это рекламная фотография из книги, странно официальная и неуместная по сравнению с тем, что происходит сейчас. Я смотрю в окно, не обращая внимания на то, что происходит сейчас. Я просматриваю страницу. “Одевайся как кукла”. Статья о детском показе мод Барби в McDonald's. Там есть фотография внучки Нормана, одетой как Барби. Дочь Нормана, моя сестра, почти невидима. Она сидит на стуле, согнувшись, в большой шляпе, которая закрывает большую часть ее лица. На ней белые брюки с какой-то штукой в горошек вокруг талии, поясом из шарфа. Правильно ли она одета для хорошего обеда? Есть ли у нее украшения?


Я внимательно смотрю на фотографию — я вижу ее толстое бедро, ее живот, ее ступни, ее протянутую руку, и это мое бедро, мой живот, мои ступни, моя рука.


Во всем этом есть что-то глубоко ироничное и жалкое. Я смотрю на кусок мокрой газетной бумаги, пытаясь увидеть, как выглядит моя сестра, которая даже не знает, что у нее есть сестра. Возникает невероятное чувство разочарования. Она в Макдоналдсе со своим ребенком, одетым как кукла Барби, и все, о чем я могу думать, это короткий рассказ, который я написал, Настоящая кукла, о мальчике, встречающемся с куклой Барби. Я иронизировал; она говорит серьезно. И в довершение всего — Норман думает, что эта фотография, на которой его дочь ведет своих детей на показ мод в McDonald's, приравнивается к статье о том, как я читаю свою третью книгу. Его дочь закончила школу для благородных девиц, была на первом балу дебютанток, а теперь занимается “интерьерами”. У нее толстые бедра, живот и лапы вместо рук, но я уверен, что к обеду она одевается правильно. Это чертовски угнетает.


Промокшая насквозь, я возвращаюсь в дом своих родителей. У меня есть десять минут, чтобы подготовиться к чтению.


Я иду одна. С той ночи, когда Эллен без предупреждения появилась в книжном магазине, я боюсь того, что может случиться. Мои родители хотят прийти, но я их извиняю. Я защищаю их так же, как и себя. Библиотека, где я читаю, находится по пути к дому Нормана и чуть дальше по дороге от дяди Джорджа. Я понятия не имею, рассказала ли Эллен своему брату обо мне и разговаривают ли они вообще. Я никогда не знаю, кто что знает.


Библиотеки - это священные, оберегаемые пространства, где люди должны вести себя хорошо; это надежные места для людей, которые любят книги.


Мне странно не по себе. С того момента, как я приезжаю, у меня такое чувство, что они там — кто именно, я не уверена, — но я могу сказать, что за мной наблюдают, оценивают. Возникает странное ощущение, что происходит что-то еще — здесь есть люди, которые пришли по другой причине, чем послушать, как я читаю. Никто не подходит ко мне, никто не идентифицирует себя или каким-либо образом не дает о себе знать. Это невероятно жутко.


Библиотекарь представляет меня, и я встаю, чтобы почитать. Свет на сцене яркий; я не могу заглянуть достаточно далеко в аудиторию, чтобы запомнить каждое лицо. Хотела бы я, чтобы по обе стороны сцены стояли охранники, которые смотрели бы от моего имени, читали толпу, узнавали лица, сообщали по булавкам на лацканах.


Я читаю отрывок из незавершенной работы. Толпа внимательно следит за происходящим. Есть дамы из книжного клуба, друзья из средней школы, поклонницы первых изданий, люди, которые являются завсегдатаями этой библиотеки, но есть что-то еще, какое-то безымянное силовое поле. Я выставлена напоказ, я чувствую, что за мной наблюдают, сканируют, и все же я обязана продолжать читать, притворяться, что не знаю, что это происходит. Они думают, я не знаю, что они где-то там, что я не обращаю на них внимания, что они невидимы, анонимны, в темноте?


Я хотела бы включить свет, осветить им аудиторию, у меня есть несколько собственных вопросов. Меня так и подмывает изобразить Ленни Брюса, остановить шоу и обратиться к таинственным гостям, умоляя их раскрыться — эй, вы, шпионы с другой планеты, сейчас октябрь, самое меньшее, что вы могли бы сделать, это надеть костюм на Хэллоуин, может быть, показаться похожим на скелета или что-то в этом роде. Но это выглядело бы так, как будто я сошла с ума.


В конце чтения библиотекарь спрашивает, готова ли я ответить на вопросы аудитории. “Я была бы счастлива”. Поднимаются руки.


Раньше я верила, что каждый вопрос заслуживает ответа, раньше я чувствовала себя обязанной отвечать на все настолько полно и честно, насколько это возможно. Теперь я этого не делаю.


“Откуда берутся твои идеи?” - спрашивает кто-то.


“От вас”, - говорю я. Толпа смеется. Я смотрю на женщину, задающую вопрос; она кажется достаточно невинной. Я продолжаю. “Я получаю их, глядя на мир, в котором мы живем, читая газеты, просматривая новости. Кажется, что то, что я пишу, часто бывает экстремальным, но на самом деле это происходит каждый день”.


Есть вопросы, поставленные как вызовы, тесты. У меня такое чувство, что в зависимости от моего ответа они могут сказать: "Ты лжешь, я знаю тот или иной факт о тебе".


Я указываю на поднятую руку.


“Вы пишете автобиографически?”


Я чувствую, как наблюдатели приближаются.


“Нет”. Говорю я. “Мне еще предстоит написать что-нибудь по-настоящему автобиографичное”.


Они насмехаются надо мной.


“Ты приемная?”


“Да, и я скоро снова собираюсь на усыновление, так что, если кому-то интересно, пожалуйста, дайте знать библиотекарю в конце зала”. Снова смех.


“Ты знаешь, кто твои родители? Ты искала?”


“Я всегда в поиске”, - говорю я, - “но нет, я не искала таким образом”.


18 декабря 1993 года. Мой день рождения, громоотвод, ось, вокруг которой я вращаюсь. Я держу себя в руках, опираясь на это — антипраздничное событие.


Как у человека без прошлого может быть день рождения? Вы уверены, что это мой день рождения? Вы уверены, сколько мне лет? Откуда вы знаете? Какие у вас есть доказательства?


Я родилась в 1961 году. Мое свидетельство о рождении было выдано в 1963 году. Это нормально? Была ли задержка из-за того, что я никому не принадлежала, витала в подвешенном состоянии, ожидая, когда кем-то стану?


Было ли у меня другое имя в течение этих двух пропавших лет?


Чтобы добавить путаницы, мой день рождения приходится на середину сезона отпусков; в нем присутствуют не только все стандартные элементы рождения, но и продолжающаяся вековая битва христиан против евреев, которая, как ни странно, оказывается среди битв моего биологического происхождения.


Декабрь, сезон радости, - это сезон моих тайных печалей.


Каждый год я не могу не думать о женщине, которая предала меня. Я ловлю себя на том, что скучаю по той, кого никогда не знал, задаваясь вопросом, скучает ли она по мне? Покупает ли она вещи, которые я покупаю сам? Знает ли мой отец о моем существовании? Есть ли у меня братья и сестры? Кто-нибудь знает, кто я? Я провожу недели в скорби.


На данный момент потребовалось бы не что иное, как национальный месячный фестиваль, публичный парад в честь моего существования, чтобы убедить меня в том, что мое присутствие на этой планете приветствуется. И даже тогда я не уверен, что поверил бы в это, я не уверен, что не усомнился бы в том, что это была попытка подшутить надо мной, временно выманить меня из черной дыры.


И этот год - нечто совершенно новое, более ужасное, словно возвращаешься к началу и начинаешь все сначала, новый день рождения со старым ребенком, первый с четырьмя родителями вместо двух, шизоидное деление зиготы зашло дальше, чем было предназначено богами.


Все смотрят на меня, чего-то желая.


Мои родители, которые обычно ничего не делают, пытаются спланировать поездку в Нью-Йорк. Я быстро откладываю их.


И Эллен звонит мне каждую ночь, умоляя разрешить ей увидеться со мной, чувствуя, что в некотором роде это и ее день рождения тоже.


“Это твой день рождения”, - говорит она. “Пожалуйста, милая, пожалуйста”. И она начинает плакать, а затем раздается щелчок зажигалки и “Ты можешь подождать минутку, пока я выпью воды?”


Она пишет письмо, в котором говорит, что декабрьские дни преследуют ее последние тридцать один год, она находит их мучительными, угнетающими и так далее. И хотя приятно знать, что меня никогда не забывали, еще более странно, что меня никогда не знали.


Норман звонит и спрашивает, “есть ли у меня какие-нибудь большие планы”. Он говорит, что что-то отправляет; он поговорил с Эллен о том, что было бы хорошим подарком, и он кладет это в почтовый экспресс, застрахованный на ночь, чтобы быть уверенным, что оно прибудет вовремя.


Я провожу официальный день в бегах. Я выключаю телефон, я не отвечаю на зуммер.


Позже я спускаюсь вниз и обнаруживаю, что люди оставили мне цветы и подарки, похожие на то, как незнакомцы оставляют подношения на местах трагических происшествий. Мои друзья создали настоящий алтарь для именинницы: букет FTD "Забери меня", открытку с пожеланием выздоровления и так далее.


Норман прислал маленький золотой медальон в форме сердца, такой, который открывается, и в него кладутся две картинки, такой можно подарить маленькой девочке. Это такой странный подарок для тридцатидвухлетнего мужчины. Это украшение? Это больше похоже на предварительные украшения, вроде тренировочного бюстгальтера. (На Рождество он пришлет мне тонкий кашемировый свитер — что заставит меня задуматься, тот ли это “кашемировый свитер”, о котором говорила Эллен?)


Эллен отправляет поздравительную открытку, предназначенную для маленького ребенка, в форме плюшевого мишки, подписанную: “С любовью, мамочка Эллен”. Она присылает детскую открытку, шелковую ночную рубашку-неглиже, похожее на то, что носила бы миссис Робинсон, и коробку домашних конфет из ее любимой кондитерской в Атлантик-Сити. Шоколад густой, тяжелый, раскатанный, с начинкой — похоже, он способен свести с ума. Я не могу хранить то, что она мне присылает, и выбросить тоже не могу. Я раздаю шоколад. В тот вечер я заставляю каждого из своих друзей взять по кусочку, как облатки для причастия, кусочки матери. “Вот”, - говорю я, выдвигая коробку вперед, отказываясь попробовать одну сама. “Возьми одну”, - и я смотрю, как она опускается.


Канун Рождества — прошел год с тех пор, как это начало разворачиваться. Я еду в поезде в Вашингтон — он битком набит, настроение праздничное, багажные полки ломятся от богато завернутых посылок. Я приношу подарки, хотя моя мама сказала мне, что мы не празднуем Рождество. Дело в том, что Хануку мы тоже не празднуем.


Мы справляемся с праздниками, притворяясь, что их не происходит, игнорируя их. Мы задерживаем дыхание — это пройдет. Над домом нависло невидимое облако, угольно-серого цвета, похожее на декорации к пьесе Юджина О'Нила.


Какая-то часть меня думает, что нетрудно провести достойный отпуск; ты выбираешь, какой праздник тебе нравится, и празднуешь. С каждым годом я становлюсь все более решительной в том, что сделаю это для себя, я устрою свой собственный праздник.


Зимой, когда мне исполнилось девять, я зациклилась на рождественской елке. Для меня не имело никакого смысла, что по всему кварталу в каждом доме, кроме нашего, была елка.


“Мы еврейки”, - сказала моя мать. “У евреев нет деревьев”.


“Мы не всегда были евреями, не так ли?” До этого мы всегда праздновали Рождество, Рождество без деревьев, но тем не менее Рождество. Я вспомнила, как оставила тарелку с печеньем для Санты, проснулась и обнаружила, что она пуста, а на смену ей свисает длинный красный чулок, висящий на камине, апельсин выпирает из пальца, грецкие орехи высыпаются сверху, подарки на очаге. Это не было моим воображением. До этого мы были такими же, как все остальные, а потом внезапно стали другими.


“Я была неправа”, - сказала моя мать. “Это была моя ошибка. Евреи не празднуют Рождество, у нас Ханука, Фестиваль огней”.


“Но Соломоновы острова по соседству тоже еврейские, и у них есть дерево”.


“Это их проблема”, - сказала она.


Не то чтобы мы были особенно религиозны. В Йом Кипур, наивысший из святых дней, День искупления, день поста, мы остановились лишь на мгновение, чтобы Бог зачислил нас, а затем съели поздний завтрак. Но теперь, без предупреждения, Рождество сменило название на Хануку. Оно наступило рано и длилось восемь дней, как чума.


Мы собрались вокруг меноры и зажгли свечи — никто не знал молитвы; вместо этого мы сказали "Спасибо". И большое спасибо. И это можно вернуть?


После четвертой ночи мой брат отказался участвовать. “С меня было более чем достаточно”, - сказал он, отказываясь покидать свою комнату.


Из окна моей спальни я могла видеть соседскую елку, мерцающую стеклянными сосульками, миниатюрными белыми гирляндами, цветными шариками, мишурой.


На следующий день после Рождества моя мать отвела меня в библиотеку. Рядом с библиотекой была рождественская елка. Я прокралась туда и поговорила с парнем. Потребовалось невероятное усилие, чтобы убедить его — на следующий день после Рождества — сжалиться над девятилетней девочкой, которая жила в доме без елки, но в конце концов он подарил мне хилую рождественскую елку. Я дотащила его до машины, запихнула на заднее сиденье, встретилась с мамой в библиотеке. Меня распирало от возбуждения из-за моей изобретательной уловки, я была вне себя от радости. Вернувшись в дом, я выскользнула и тащила дерево из машины в дом, когда моя мать начала кричать: “Что ты делаешь? Ты не можешь принести это сюда, это дерево ”.


“Почему нет, почему нет? Это всего лишь дерево”.


“Не в гостиной, ты же не собираешься ставить это в гостиной”.


“Почему мы не можем быть как все остальные?”


“Потому что мы еврейки”, - сказала моя мать.


И вот дерево оказалось в моей комнате. Я ничего не знала о деревьях, о насаждениях; я поставила его в банку из-под кофе Maxwell House. Дерево накренилось набок. Я прислонила его к стене. Это было жалкое дерево, тощее, дерево, которое никому не было нужно. Но это было мое дерево, мое дерево Чарли Брауна. Я любила свое дерево, поливала его, украшала цепочками из плотной бумаги и попкорном на нитке. Несмотря на мой хороший уход, дерево погибло; оно из зеленого стало коричневым и хрупким. Когда я вытаскивала дерево из дома, повсюду посыпались иголки, когда-то мягкие и эластичные, а теперь острые, как шипы. Я выволокла дерево из дома, пересекла двор, обогнула задний двор и швырнула его с холма. Вернувшись в дом, моя мать уже достала Электролюкс и водила длинной палочкой-электрической щеткой - взад и вперед по коридору.


И вот, снова Рождество. Просыпаясь в двуспальной кровати моего детства, я не вскакиваю и не спешу в гостиную посмотреть, что мне принес Санта. Я лежу и думаю, что это всего лишь один день, нет никаких причин, по которым сегодняшний день должен быть таким ужасным, так отличаться от любого другого дня. Я делаю вдох и говорю себе, что сделаю все хорошо.


Звонит телефон. Я слышу, как моя мать отвечает на кухне. Она зовет меня по имени.


“Как ты? Я просто хотел пожелать тебе чудесного Рождества. Чем ты сегодня занимаешься?” Спрашивает Норман.


“Ничего”, - говорю я.


Я не думаю, что он мне верит.


“Я как раз собираюсь пойти в церковь с семьей. Уже на выходе, но я хотела поздороваться. Хо-хо-хо”.


Наступает пауза.


“Ты что-нибудь слышала от Леди-Дракона?”


“Она с друзьями в Атлантик-Сити; они собираются на шоу в одном из казино, Уэйна Ньютона или что-то в этом роде”.


“Прекрасная вещь”, - говорит он.


“Не так ли?” Говорю я.


“Послушай, я не знаю, как долго ты пробудешь в городе…Я не смогу встретиться сегодня, но, может быть, позже на неделе, если ты все еще будешь поблизости, мы сможем встретиться”.


“Я не уверена”, - говорю я, думая о том, что в любую минуту я могу самопроизвольно воспламениться и оставить тлеющую кучку пепла на полу, чтобы моя мать высосала его своей электрической палочкой.


“Ну, послушай, хорошего тебе дня, и мы скоро поговорим”.


“Да, ты тоже. Счастливого Рождества”. Я вешаю трубку. Норман, добрый христианин, уходит в церковь, оставляя свою “другую” дочь взаперти, как какую-нибудь Золушку, в доме без праздников.


Я захожу на кухню. “С тобой все в порядке?” - спрашивает моя мать.


“Отлично”, - говорю я, захлопывая холодильник. “Я в полном порядке”.


“Хочешь бублик?”


Я представляю жареную индейку, ветчину, большой роскошный ужин — слишком много пирога.


“Какая на вкус ветчина?”


“Это вкусно”, - говорит моя мать.


“Почему у нас никогда не бывает ветчины?”


“Твой отец на самом деле не любит мясо — он думает, что он вегетарианец”.


Несмотря на то, что я думал, что сделаю этот день достойным, я сдаюсь. Норман собирается в церковь со своей семьей, а затем на рождественский ужин, и у них есть чертова рождественская елка. Я знаю, потому что вчера поздно вечером я проезжала мимо дома и увидела подъездную дорожку, заполненную машинами, венок на двери, тысячу огней внутри.


Во второй половине дня моя мама делает зимний эквивалент весенней уборки — она стоит на стремянке в шкафу. “Что-нибудь из этого для тебя значит?” Она показывает мне старую сковородку, форму для печенья, щербатую тарелку.


“Нет”.


“Я подумываю о том, чтобы сходить в кино”, - говорю я.


“Как ты думаешь, ты попадешь внутрь?” - спрашивает моя мать.


Мой отец читает в гостиной. “Что ты думаешь увидеть?


“Список Шиндлера” .


“Я прочитал отзыв, который был отрицательным”, - говорит мой отец.


“Пока. Веселись”, - говорит моя мать.


“Это не должно быть весело. Вот почему я ухожу”.


Я выросла в убеждении, что каждая семья лучше моей. Я выросла, с благоговением наблюдая за другими семьями, едва ли способная вынести ощущения, почти порнографическое удовольствие от наблюдения за такой маленькой близостью. Я бы балансировала на грани, зная, что, как бы они ни относились к тебе — приглашали на ужин, брали с собой в семейные поездки, — ты никогда не бываешь официальной, ты всегда “друг”, первый, кого оставляют позади.


Кинотеатр переполнен семьями, парами, молодыми и пожилыми. Я нахожу единственное место в середине ряда — все встают, чтобы пропустить меня. Я сижу в театре одна, отчетливо осознавая, что не хочу провести остаток своей жизни в одиночестве, напуганная тем, что никогда не смогу устроить свою жизнь, что я слишком сломлена, чтобы общаться с другим человеком.


Фильм, снятый по роману Томаса Кенилли, основан на реальной истории Оскара Шиндлера, немецкого бизнесмена, нациста, бабника, который в конечном счете развернулся и спас жизни тысячи ста евреев. Я смотрю "думая о Нормане", Норман в роли Шиндлера — немец, католик, харизматичный, обаятельный, борющийся за то, что правильно, а что нет. Я наблюдаю за комендантом лагеря военнопленных Гетом, который стреляет в евреев для тренировки в стрельбе по мишеням, думая о случайности, непредсказуемости истории. Даже те, кто кажутся порядочными или даже, возможно, героями, таковыми не являются; вместо этого они люди с глубокими недостатками. Это о деградации души, изо всех сил пытающейся сохранить хоть какое-то чувство собственного достоинства среди стольких потерь, изо всех сил пытающейся сохранить себя в лагере смерти, остаться человеком, живым, даже после смерти. Это противостояние христиан и евреев, разделение семей, странно уместное.


Если бы Норман действительно был таким большим парнем, таким хорошим христианином, каким он притворяется, он бы взял на себя ответственность. Он рассказывал своим детям, что в браке произошел сбой, но из этого вышло что—то хорошее - я.


Со всех сторон от меня люди плачут, и все же я нахожу фильм воодушевляющим — он соответствует тому, что я чувствую.


Я еду домой. Огни горят; я перед домом, единственным домом, в котором мы когда-либо жили, перед моей семьей. Я заезжаю под навес. Я так зла, так печальна, ненавижу всех за то, кто они есть, и за все, чем они не являются. Это нарастание эмоций, когда все, что я не могу сформулировать, начинает кружиться внутри меня. Я завожу двигатель. Я представляю, как въезжаю на машине в дом, врываюсь внутрь, отчаянно пытаясь преодолеть то, что мне мешает. Я завожу двигатель, жалея, что не убрала ногу с тормоза; машина прогибается под моей ногой. Машина, безмозглая машина, хочет ехать вперед, чтобы вслепую пробить стену и броситься на кухню. Я представляю, как опустошаются шкафы, бьется посуда, двигатель пробивает заднюю стенку холодильника, свет фар пробивается сквозь более хрустящую дверцу. Я надеюсь, что собаки нет на кухне, что никто не зашел перекусить. Я сижу, нажав ногой на газ, желая сделать это, а потом думаю о своей матери и маминой посуде, о том, как сильно она любит свою посуду, как сильно я люблю свою маму, как бы я не хотела бить посуду и как было бы не совсем то же самое, если бы я сначала вошла в дом и опустошила все полки, а потом вернулась и с грохотом пронеслась через весь дом.


Я подъезжаю к дому и не хочу возвращаться домой. Дома нет, нет облегчения, нет ощущения того, что я просто выжил.


Рождество почти закончилось. Я не хочу, чтобы это была самая депрессивная история, когда-либо рассказанная. Я выключаю двигатель. Я жду.


В январе 1994 года, сразу после нового года, Эллен звонит и спрашивает: “Когда ты меня увидишь?”


Я говорю: “Суббота”.


Она в шоке. Я тоже. Я не уверен, почему говорю "Суббота"; но в каком-то смысле это кажется неизбежным. Сколько еще это может продолжаться: Когда ты увидишь меня? Почему ты не хочешь меня видеть? Нам нужно встретиться согласованным образом — а не в атаке камикадзе, как в сцене в книжном магазине. Сейчас неподходящее время. Я испытываю отвращение, и в то же время мне любопытно.


Я говорю "Суббота" и сразу же жалею об этом.


Она слишком возбуждена. “Где мы встретимся? Что мы будем делать?” Эллен представляет себе встречу как веселый день в Нью-Йорке — запряженные лошадьми экипажи, мороженое с содовой, поход на шоу (под этим она подразумевает мюзикл).


Я думаю, час, может быть, два. Я думаю, что немного займет много времени.


“Давай встретимся в "Плазе”, - говорит она. “В устричном баре”.


"Плаза" — часть фантастического дома Элоизы, "четырехчасовое чаепитие", туристической достопримечательности. Когда я был там в последний раз, Заса Заса Габор была в вестибюле и уговаривала продавца в кондитерской раздать ей бесплатные шоколадки.


“Ты позволишь ей поцеловать тебя в знак приветствия?” - спрашивает друг.


“Я так не думаю”, - говорю я, а затем чувствую себя неловко. “Если она хочет поцеловать мне руку, она может”.


Во всех книгах об усыновлении и воссоединении говорится, что нужно договориться с кем-нибудь встретиться с вами после воссоединения для своего рода сеанса депрограммирования, чтобы собрать все воедино. Я звоню подруге, женщине, у которой есть собственные дети и внуки, и договариваюсь с ней о встрече в баре "Оук" в 18 часов вечера. Я говорю ей, что если меня там не будет, она должна зайти в Устричный бар и забрать меня. Это на случай, если мать попытается каким-то образом задержать меня, наложить на меня свои чары, на случай, если я потеряю свободу воли и меня придется вырвать из лап моей матери.


“Могу я познакомиться с твоей матерью?” - спрашивает подруга.


“Наверное, конечно”, - говорю я. Кажется странным, что подруга более взволнована, больше заинтересована во встрече с моей матерью, чем я. Это кажется странным, но в данный момент все кажется странным.


“Нет”, - говорит она. “Я думаю, это было бы неправильно. Ты расскажешь мне о ней. И, может быть, сфотографируешь”.


Я хотела бы пойти самой собой, не самой лучшей или заурядной, а самой худшей. В конце концов, я наряжаюсь. Я снова вынуждена попытаться произвести хорошее впечатление. В какой-то своей фантазии я хочу, чтобы она увидела, какой хорошей я стала, хочу, чтобы она гордилась мной.


В коридоре перед Устричным баром на ней пушистая белая меховая куртка, шелковая блузка с принтом и широкие брюки, ее волосы собраны высоко на затылке в пучок после "улья". Она выглядит как человек из другого десятилетия — женщина, которая верит в гламур, которая слушает Берта Бакарака и Дайну Шор, чтобы взбодриться. Я подозреваю, что именно так она, должно быть, одевалась, когда встречалась с моим отцом — возможно, тоже в отелях, — но сейчас ей пятьдесят пять лет, и многое было потеряно со временем.


“Это ты?” - спрашивает она, затаив дыхание.


“Я не могу в это поверить”, - говорит она, ее голос переходит из легкомысленного в хриплый, похожий на маниакальный — на грани. “Я не могу поверить, что вижу тебя”.


Она берет мою руку и целует ее.


Прежде чем что-нибудь еще случится, я хочу сбегать к телефону-автомату и позвонить своей подруге. “Помнишь, когда ты спросил меня, собираюсь ли я поцеловать ее ... Ну, она поцеловала мне руку. Знала ли она, что у нас был этот разговор? Прослушивается ли мой телефон? В этом ли разница между тем, кем человек рождается, и тем, кем он становится, аппаратным обеспечением и программным обеспечением, природой и воспитанием?”


Она целует мне руку, и мне хочется убежать.


Я следую за ней в ресторан. Она заказывает сливки Harveys Bristol, я заказываю колу. Я никогда не видел, чтобы кто-то пил сливки Harveys Bristol. Я помню это только по рекламе; учтивые парочки перед камином, пьющие Харви.


Я внезапно начинаю защищаться; под ее пристальным взглядом я чувствую, что не соответствую себе. Она сидит там в своей старой кроличьей куртке, а я напротив нее в своей лучшей одежде. Она так и не закончила среднюю школу, а у меня несколько степеней магистра. Это она месяцами умоляла встретиться со мной, а я избегал ее. Я говорю себе, что дело не в поверхностях. Я говорю себе, что все будет в порядке.


“Я буду омара”, - говорит она.


“И что вы будете заказывать?” - спрашивает официант.


“Ничего, у меня ничего не будет”. У меня ничего нет, я ничто. Ничто меня не устраивает.


“Возьми омара”, - говорит она.


У меня аллергия на лобстеров. “Ничего вкусного”, - говорю я официанту.


Она рассказывает об Атлантик-Сити. Она говорит, что оставила свою работу — я не знаю, означает ли это "уволилась“ или ”была уволена" — и собирается открыть салон красоты с парой "замечательных операторов". Она говорит о чем угодно, обо всем на свете, не осознавая, что человек, сидящий напротив нее, является одновременно ее единственным ребенком и совершенно незнакомым человеком.


Ей приносят омара, она вытаскивает мясо из клешни, макает его в серебряный горшочек с маслом и отправляет в рот. Она подносит клешню к глазу, проверяя, осталось ли еще. Ничего не бывает достаточно. Я смотрю, удивляясь, как она может есть. Я едва могу дышать.


“Твой отец прислал тебе что-нибудь на день рождения? Он собирался прислать тебе что-нибудь очень милое”.


Я не могу не вспомнить позолоченный медальон, подходящий для восьмилетнего ребенка. Подарок, по-видимому, был ее идеей — они обсудили это заранее.


Я тридцатидвухлетняя женщина, сидящая напротив моей матери, и она слепа. Невидимость - это то, чего я живу в страхе. Я взрываюсь, складываюсь, как оригами. Я пытаюсь заговорить, но у меня нет слов. Моя реакция примитивна, до языка, до познания — память тела.


Доев лобстера, она снимает пластиковый нагрудник и заказывает еще один напиток.


“Мне скоро нужно идти”, - говорю я.


Она достает портсигар и извлекает длинную, тонкую сигарету.


Я смотрю на свои часы.


“Ты когда-нибудь простишь меня?”


“За что?”


“Выдаю тебя”.


“Я прощаю тебя. Ты абсолютно правильно поступила”, - говорю я, никогда не имея в виду этого больше. “Правда”. Я встаю.


“Мне нужно идти”, - говорю я. Я убегаю, оставляя женщину в кроличьей шубке наедине с ее кремом "Харви Бристоль".


“Я увижу тебя снова?” - кричит она мне вслед.


Я притворяюсь, что не слышу. Я не оборачиваюсь. Я выхожу из ресторана и перехожу на другую сторону отеля; я не дышу, пока не оказываюсь в безопасности на другой стороне.


Моя подруга в баре "Оук". Проходит несколько минут, прежде чем я в состоянии что-либо сказать.


“Ну, и какой она была?”


“Понятия не имею”. Оглядываясь назад, я думаю, что была в шоке.


“С тобой все в порядке?” - спрашивает подруга.


“Я не знаю”.


“Расскажи мне”, - говорит она.


Кто-то другой, другой разум, мог бы экстраполировать ее поведение, ее жесты. Все, что я могу сказать, это “Дасти Спрингфилд”.


“Чего бы ты хотел от нее?” - спрашивает друг.


“Буквально? Мне бы понравилось, если бы она посмотрела на меня и спросила: "Тебе что-нибудь нужно, я могу что-нибудь для тебя сделать, ты ничего не хочешь мне сказать?”


“Ты планировала увидеться с ней снова?”


“Нет”. Я никогда ее больше не увижу. Откуда-то я это знаю.


В День Святого Валентина звонит телефон. “Ты можешь просто подняться на крышу своего здания и спрыгнуть”.


“Эллен?”


“Я сержусь на тебя, ты можешь сказать?”


“Да”.


“Ты не прислал мне Валентинку”, - говорит она.


“Я не знала, что должна была”, - говорю я. “Я никому не посылала Валентинку”.


“Ну, все, что тебе нужно было сделать, это пойти в магазин и выбрать один”.


“Я не совсем понимаю, почему ты так злишься на меня”.


“Ты плохо заботишься обо мне. Ты должен усыновить меня и хорошо заботиться обо мне”, - говорит она.


“Я не могу тебя удочерить”, - говорю я.


“Почему бы и нет?”


Я не знаю, как реагировать. “Ты меня пугаешь”, - это все, что я могу выдавить.


“Ты все еще там?” Спрашивает она.


“Да”.


“Ты можешь подождать, пока я принесу глоток воды?” Воды. Ее акцент, ее протяжное произношение, мерилендский говор, пропитанный ароматом побережья Джерси. Подожди, пока я принесу глоток воды. Это была вода или сливки "Харви Бристоль"?


27 апреля 1994 года, день рождения матери. Вопреки совету друзей, которые говорят, что после резни в День Святого Валентина я не должен делать ничего, чтобы подбодрить ее, я должен держаться на расстоянии, я должен быть осторожен в отправке неоднозначных сообщений или любого сообщения вообще, я чувствую, что должен что-то сделать. Я хочу, чтобы она знала, что мне не все равно, и я борюсь со всем этим, и что на данный момент это лучшее, что я могу сделать. Не зная названия ни одного флориста в Атлантик-Сити, я звоню в FTD и стараюсь прислать самых лучших.


“Как вас зовут?” - спрашивает женщина. “Ваше имя, адрес и номер телефона?”


Я сообщаю оператору FTD свое имя, свой адрес, свой телефон и понимаю, что сильно потею. Я чувствую себя так, как будто меня допрашивают. Сколько лет прошло, когда я не знал имени Эллен, ее адреса, ее номера телефона?


“Желтая, розовая или красная?” Я ненавижу оператора.


“Рыжая”.


“Мы можем доставить это завтра”.


“Нет, это на следующей неделе. Я хочу, чтобы это было доставлено двадцать седьмого”.


Я делаю заказ заранее, я хочу быть готовой, я не хочу пропустить свидание.


“Доставка двадцать седьмого”, - говорит оператор. “А карточка?”


“Карточка?” Один только вопрос о карточке приводит меня в ярость.


Открытка. “С днем рождения, Эллен’ — подпись ‘А.М.’.” Я не могу заставить себя сказать “Люблю”.


“Просто ‘Утра’?” - спрашивает сотрудник заказа. “Не ‘С любовью, утра’?”


“Нет”.


“Как насчет ‘Нежно" или "Искренне’?” спрашивает она.


“Да, - говорю я, - ты хороша в этом. ‘Нежно’. Это было бы здорово”.


“Искренне” звучит как деловое письмо. “Нежно” звучит слегка авторитарно, слегка снисходительно, как будто кто-то пытается быть теплым. Позже кто-то говорит мне, что я могла бы сказать “Тепло”, но это тоже неправильно, как будто ты намеренно сдерживаешься.


“Ну, ” говорит оператор, “ это для друга, верно?”


И я думаю об этом. Я думаю о разнице в заказе цветов для родителей — “С днем рождения, мама”. Это чисто и недвусмысленно, никакой путаницы. Я думаю о заказе цветов для любимого человека с ликованием, страстью, легким сожалением.


“С любовью’, - говорит оператор. “Подождите, пока не появится ваша общая сумма”.


Это больше, чем я хочу потратить на различные уровни. Я вешаю трубку в изнеможении.


Летом меня пригласили встретиться с женой Нормана — что-то вроде свидания с королевой, только она также является архетипичной мачехой. Норман занимается приготовлениями. Я встречусь с ними в отеле "Мэйфлауэр" в центре Вашингтона — еще одном отеле, на этот раз одном из старейших, наиболее исторических, известном как “второй по популярности адрес Вашингтона”.


Я прихожу рано, снова прослушиваюсь, всегда прослушиваюсь, на роль, которая никогда не бывает ясной. Отель кишит сотрудниками секретной службы в синих костюмах и красных галстуках, разговаривающими в лацканы своих пиджаков. Внешнее напряжение, щебечущий гул, гудящие наушники и рации придают ситуации сюрреалистический оттенок — своеобразную психологическую реальность. Нюхающую бомбы собаку ведут мимо меня в дамскую комнату. Может быть, она действительно королева?


Норман стоит в вестибюле с распростертыми объятиями, приветствуя меня, как будто это его собственный дом. Он говорит мне, что сожалеет, но его жена задержится — с дочерью возникла проблема, что-то смутно медицинское и тревожное. Мы обмениваемся светской беседой о дорожном движении и парковке. Она приезжает, он идет к ней, как ее лакей, ее слуга, ее виноватый поклонник, уличный кот, притащивший свой ублюдочный сюрприз. Она не такая, какой вы ожидали бы видеть королеву — она неряшливая и суровая, невысокая женщина средних лет, - и с того момента, как мы здороваемся, становится ясно, что это всего лишь формальность, что ее ничего во мне не интересует. Она уже приняла решение.


Норман ведет нас не в ресторан, а в паб, который является частью бара. Мы садимся за маленький круглый столик, слишком маленький для столика незнакомцев. Норман оказывается между нами. Подходит официантка. Его жена заказывает половину сэндвича, и ясно, что это будет недолго, это все, что получает каждый из нас. Каждый из нас заказывает по половине сэндвича, и Норман заказывает напиток.


“Ты кажешься ужасно милым человеком”, - говорит она.


Я киваю. Я не что иное, как абсолютная вежливость и уважение, несмотря на то, что я могу чувствовать — отчасти это страх, потребность в ее одобрении, в ее приветствии, в каком-то знаке признания.


“Норман хотел бы водить тебя по городу и знакомить с людьми, но ты знаешь, что он не может”, - говорит она.


Я думаю, потому что это поставит тебя в неловкое положение — потому что тебе придется признать, что произошло.


Норман сидит между нами — я больше от него, чем она. Он ничего не говорит.


Позже он говорит мне: “Вы с моей женой не поладили”, как будто это моя ответственность.


Тем временем я получаю письма от старшего сына Нормана, его тезки — того, кого я называю мистером христианским усыновлением. У него двое детей из Кореи, и он гордится тем, что он хороший парень, поступает правильно, рассказывает мне истории о том, какой отличный парень его (наш) отец, спрашивает, не хочу ли я посмотреть фотографии других — разыгрывает из себя бунтаря, предлагающего подсунуть мне контрабанду.


Это мальчик, который раньше встречался с Норманом и Эллен. Он единственный свидетель всего этого. Ему было десять, когда все развалилось. Он думает, что у нас есть что—то общее — тот факт, что мы разделяем тайну нашего отца - единственное противоречие в том, что я не разделяю тайну, я и есть тайна.


Норман устраивает для нас троих ланч в загородном клубе рядом с домом моих родителей — клубе, в котором я никогда не была, потому что мои приемные родители настолько политически настроены против загородных клубов, что надпись “ССС” на развевающемся снаружи флаге с таким же успехом могла бы означать “ККК”. Ни чернокожим, ни евреям, никому “другому” здесь не рады.


Это мир, в котором живет Норман — поблекшая, но предполагаемая аристократия. Факт в том, что Норман не принадлежит к высшему классу, он перегибает палку. (Как ни странно, и Норман, и Эллен одержимы классом и гламуром — и говорят о себе в связи с такими фигурами 1960-х, как Фрэнк Синатра и Джеки О., и как будто у них есть что-то общее с ними).


Норман-младший, сын номер один, совсем не похож на своего (нашего) отца. Его волосы темные, жесткие, а цвет лица по сравнению со смуглым. Мы пьем чай со льдом, едим салаты из листьев салата айсбург и восковых помидоров и говорим о “моем народе”. В определенный момент я чувствую себя белой женщиной Мартина Лютера Кинга-младшего. Я хочу взяться за руки и спеть: “Мы победим”.


К той осени 1994 года, второй осени с тех пор, как мы встретились, Норман все еще не рассказывал обо мне другим своим детям.


Он звонит. “Это Норман. Я подумал, что позвоню тебе и скажу, что у меня есть кое-какие новости. Я думаю, что мы продали наш дом, и я думаю, что мы собираемся переехать во Флориду. Но я хочу поговорить с тобой, когда у тебя будет возможность. Это будет на следующей неделе — так что ты мне позвонишь? Спасибо, куколка. Пока-пока.”


По крайней мере, когда он в Вашингтоне, я знаю, где он. Я перезваниваю. Отвечает кто-то другой, мальчик, мужчина — может быть, мой брат или племянник. “Я могу вам помочь?” - спрашивает он.


“Я перезвоню”.


В 1994 году я написала Норману, чтобы сказать ему, как я разочарована тем, что он не выполнил то, что обещал. Моя жизнь была достаточно болезненной — я слишком усердно работала, чтобы достичь того места, где я сейчас нахожусь, чтобы меня держали в секрете, чтобы быть чем-то, чего все стесняются.


Норман никогда не упоминает при мне об этом письме. Я слышу об этом в письме от Нормана-младшего: “Упс, я чуть не забыл ответить на твой вопрос о твоем письме ....” Он говорит мне, что мое письмо было по ошибке вскрыто младшим сыном Нормана-старшего, что вызвало семейный кризис. Далее Норман-младший говорит, что ему повезло, что письмо было вскрыто, что он тоже устал от секретности, и то, что я сказала нашему отцу, было типичным для того, что приемный ребенок сказал бы биологическому отцу при таких обстоятельствах: “Я бы написала то же самое письмо, только раньше”.


Мы все дрейфуем — отдалились друг от друга.


В середине зимы звонит Эллен— “Тебе лучше позвонить своему отцу. Я не думаю, что он надолго”.


Теперь у них больше отношений друг с другом, чем со мной, интенсивность их постоянного интереса свидетельствует о силе притяжения.


Я посылаю Норману записку, но не получаю ответа. Я не знаю, жив он или мертв.


Норман-младший пишет, спрашивая, можно ли прийти на чтение, которое я даю в Вашингтоне. Я звоню и говорю ему, что рада составить план встречи с ним, чтобы выпить или пообедать, но что я бы предпочла, чтобы он не приходил на чтение. Я больше никогда о нем не слышала.


После миллионного телефонного звонка я прошу Эллен перестать звонить. Я рад обмениваться с ней письмами, но больше никаких звонков.


“Что, если я пойду к врачу, и он скажет мне, что мне осталось жить двадцать четыре часа — мне позвонить?” - спрашивает она.


“Подожди двадцать пять, потом позвони”, - говорю я, полушутя.


Факт в том, что то, ради чего каждый из них ввязался в это, не имеет ко мне никакого отношения — дело не в моей нужде, не в моем желании, и на данный момент с меня хватит.


В декабре 1997 года, за неделю до моего дня рождения, она присылает поздравительную открытку. Это гнилостно-бледно-розовый цвет с розами, цвет женственности, коробки гигиенических салфеток. Теперь я официально ненавижу свой день рождения, живу в страхе перед тем, что он может принести.


Дорогая дочь


Эта открытка отправляется раньше, так как я не уверена, что все еще буду здесь 18 декабря. 4 декабря я отправляюсь в больницу Джефферсона на операцию по удалению почек. Каков будет результат, я не знаю. Я очень напугана всей этой ситуацией. У меня хроническая почечная недостаточность. Джефферсон находится в Филадельфии, штат Пенсильвания.


На открытке — одной из лучших от Hallmark — напечатано: “Я помню, как впервые сказал вам в лицо: "Я люблю тебя" (я имел в виду это и для остальных из вас). Ты только что родилась, и я подумал, что ты самое красивое существо на земле. И в твоем маленьком личике я думал, что могу видеть будущее. Оно тоже выглядело прекрасным ”.


Я звоню Эллен.


“Я отменила процедуру”, - говорит она, объясняя, что это был какой-то диагностический тест на почки и что она боялась делать это одна.


Я знаю, что должен предложить поехать с ней. Но я этого не делаю. Она спрашивает, есть ли у меня известия от моего отца; я отвечаю "нет". Она говорит, что у него все хорошо, во Флориде. Мы коротко разговариваем, а затем я нахожу предлог, чтобы положить трубку.


На ее день рождения, в апреле следующего 1998 года, я посылаю цветы — я делаю это каждый год с тех пор, как она нашла меня. В этом году я не получаю звонков с благодарностью. Я звоню флористу, чтобы убедиться, что цветы были получены. Мне сказали, что Эллен отправила их обратно и обменяла на растение — она также сказала флористу ожидать моего звонка.


Лето 1998 года. Я нахожусь на Лонг-Айленде в маленьком арендованном доме. Ранний вечер. Я разговариваю со своей матерью, когда раздается сигнал ожидания ее звонка. Ее долго нет.


“Держись за свою шляпу”, - говорит она, возвращаясь на линию. “Эллен мертва”.


Я разговариваю по телефону со своей матерью, когда ей звонят и сообщают, что моя мать мертва. Это слишком похоже на реплику Гертруды Стайн.


Женщина, которая сообщила новости, была подругой Эллен. Я звоню ей для получения дополнительной информации. Она говорит мне, что это было заболевание почек. Эллен была в больнице на диализе, но, по-видимому, она выписалась вопреки совету врача, вернулась домой и была найдена “умирающей” на своем диване. Умирающая — направляется в морг. Она говорит мне, что брат Эллен был уведомлен о ее смерти и оставил тело Эллен в морге Атлантик-Сити по крайней мере на день, пока он был на Открытом чемпионате США в Форест-Хиллз.


“Он ведь не играл в этом, не так ли?” - позже спрашивает друг.


Как Эллен могла быть мертва? В этом нет никакого смысла. Первое, что я хочу сделать, это позвонить ей, спросить, что происходит, и услышать от нее, что я должен был что-то сделать, чтобы привлечь твое внимание.


Я звоню своему адвокату и прошу его сообщить Норману. Я не хочу сообщать новости или иметь дело с его реакцией.


Адвокат, всегда профессионал своего дела, сообщает, что Норман “оценил новости, спросил о вас и просил передать вам, что он хотел бы поговорить с вами, когда вы будете готовы”.


Я еду в Атлантик-Сити, понятия не имея, чего ожидать. Кладбище находится недалеко от аэропорта — прямо снаружи есть кирпичный рекламный щит.


Мемориальный парк Лорел


Самое красивое кладбище Атлантик-Сити


Для получения информации звоните...Новый общественный мавзолей


Одинокие могилы


Семейные заговоры


Доступны садовые ниши для урн


По словам ее подруги, которая не пришла на похороны, Эллен хотела еврейских похорон. Вместо этого она получила служителя по найму в серых штанах из полиэстера, который присматривает за могилой в дешевой части кладбища Атлантик-Сити недалеко от аэропорта. Там установлено всего четыре места. Ее брат, мой дядя, приезжает со своей женой. Он сморщен, как кукла из кукурузной шелухи, и одет в костюм из прозрачной ткани. Я протягиваю ему руку.


“Напомни мне”, - говорит он, прекрасно зная, кто я. “Как тебя зовут?”


Я спрашиваю, похоронены ли на этом кладбище какие-либо другие родственники.


“Нет”, - говорит он.


Я не говорю ему, что раньше ездила к нему домой и разворачивала машину на его подъездной дорожке, как на базе тегов, трогай и уезжай. Я не говорю ему, что раньше сидела возле его дома из белого кирпича — его идеального благополучия — и завидовала его рождественской елке и баскетбольному кольцу. И я не говорю ему, что его сестра часто говорила мне, как сильно он ей не нравился.


Нанятый священник делает свое дело, и я ловлю себя на том, что киваю вместе со всеми, говоря “Аминь” на все и пытаясь произвести хорошее впечатление на моего дядю. Могила открыта, ждет, гроб рядом с ней без украшений. Я понимаю, что наполовину ожидала увидеть большое шоу цветов от Нормана, что-то в форме подковы.


Я думаю, что Эллен там — в том гробу, обращает внимание. Она знает, что мертва, она знает, как это ужасно — я помню ее непочтительные всплески эмоций, как она говорила все, что у нее на уме. Это чертовски угнетает, но я рад, что я там, хотя бы для того, чтобы быть свидетелем жизни этой женщины, конца жизни этой женщины, отметить это.


После похорон я покупаю карту и езжу по Атлантик-Сити, посещая каждый из адресов в ее письмах в хронологическом порядке. Я нахожу один из домов и вспоминаю фотографию, которую она прислала мне вместе с письмом, в котором говорилось, что она находится в одном квартале от океана. Это похоже на d éj à vu — я была здесь раньше. Экскурсия по дому - это нисходящая спираль, заканчивающаяся в сборном таунхаусе в конце улицы, рядом со свалкой. В каждом месте я делаю фотографии — я собираю информацию, изображения, чтобы упорядочить, утешить себя.


В ее последнем доме снаружи растут помидоры, наполненные созревающими плодами. Через кухонное окно я вижу, что внутри все еще горит свет. Я вижу продукты на прилавке, большие бутылки с таблетками, булочки "Тутси Роллс" и таблетки "Газекс". На прилавке есть ингалятор, несколько банок "Энвер", зажигалка. Похоже, здесь кто-то живет. Я подхожу к входной двери и звоню в звонок — зачем? С ее крыльца, используя свой мобильный телефон, я набираю ее номер и слышу, как в доме звонит телефон; ее автоответчик берет трубку — ее голос на записи.


Глядя через кухонное окно в гостиную, я вижу что-то зеленое, растение, украшенное мигающими не по сезону рождественскими гирляндами. Это то самое растение?


Что так печально, так это то, что это женщина, от которой мне приходилось защищаться, пока она была жива, а теперь она мертва, и я делаю подтягивания под окном ее кухни, пытаясь найти улики.


Отсюда я иду дальше, я смотрю на Атлантик—Сити - останавливаюсь у "Люси Слоник", деревянной таверны начала века с видом на океан, окно в ее заднице. Я паркуюсь, выхожу на рыбацкий пирс; облака творят то, что я называю Божественным делом, расщепляя свет на видимые лучи. Я вижу вдалеке дельфинов. В итоге я оказываюсь в казино, бросаю четвертаки в игровые автоматы. Становится поздно, и хотя я все еще ничего не могу согласовать, я ухожу с большим, чем с тем, с чем пришла.


Неделю спустя адвокат, душеприказчик и предполагаемый друг Эллен, который также странным образом отсутствовал на ее похоронах, соглашается впустить меня в дом. Я беру напрокат машину, привожу несколько коробок, несколько пластиковых пакетов и двух своих друзей для поддержки.


“Я не знаю, какие у вас были отношения”, - говорит адвокат, отпирая ее дверь. “Но я нашел не так уж много, всего несколько фотографий. Мы с женой просмотрели это. Она торговец антиквариатом, она сказала, что там ничего нет.”


Дом был разграблен — есть свечи, но нет подсвечников, тарелок, но нет столового серебра, а медные кастрюли и сковородки, которые я видела через кухонное окно, исчезли. Адвокат говорит мне, что они с женой наводили порядок, готовясь к распродаже. Дом, очищенный от всего, что представляет материальную ценность, все еще полон хлама. Вот вязаный плед, которым был покрыт диван, на котором ее нашли, множество уродливых конфетниц, странные пластиковые куклы на подставках в виде музыкальных шкатулок, принадлежности из обанкротившегося салона красоты, который она открыла несколько лет назад, рождественские украшения. А еще здесь есть маленький синий туалетный столик — вроде того, что вы бы увидели в кино, когда Одри Хепберн или Барбра Стрейзанд несут его через аэропорт, а посыльный следует за ними со всеми остальными, более крупными сумками. В кейс встроен кодовый замок, и защелка была открыта — очевидно, кто-то уже заглядывал в него. Она заполнена мусором, крошками прожитой жизни — инкрустирована старой косметикой, заколками для волос, бигуди, кольцо с противозачаточными таблетками с истекшим сроком годности, россыпью монет. Либо она, либо кто-то из ее знакомых был королем серебряных долларов, потому что они повсюду, в каждом ящике комода. Чемодан подводит итог ее жизни — я бы не удивился, найди там кусочки Lego или части сломанной игрушки. С одной стороны, это был сложный предмет багажа, и все же его состояние создавало впечатление, что им пользовался ребенок, девочка, играющая взрослую. Я оставляю это позади — это слишком много, слишком интимно, все равно что брать ее зубную щетку из стаканчика.


Я хожу по дому, беспорядочно раскладывая вещи по коробкам, двое моих друзей плетутся следом — спрашивают, что я хочу сохранить, что я ищу. Я брожу, открываю и закрываю дверцы шкафа, понятия не имея, как все это сложить. Опустошение, депрессия — таков был итог ее жизни. Внутри дом кажется непостоянным, занятым преходящим человеком, кем-то, кто живет не в доме, а на нем, например, скваттером. Здесь такой беспорядок, как будто пронесся ураган, и нет никакого способа узнать, была ли это она или кто-то прошел через это, как пират, мародерствуя. Здесь нет ничего существенного — и я имею в виду не ценность, а основательность. Ощущение, что все сделано из бумаги, как будто оно может рассыпаться и улететь ветром. Адвокат впускает нас в дом, а затем, примерно через двадцать минут, он находит меня и спрашивает: “Вы закончите через пятнадцать минут?”


Мой друг отводит его в сторону и говорит: “Смотри, это ее мать, она так близка со своей матерью, как никогда раньше, так что просто дай ей минутку — если у тебя есть дела, приходи примерно через час”.


Я фотографирую все подряд, зная, что это все, единственный раз, в последний раз, и я должна попытаться запечатлеть все, что смогу. Я должна найти способ отложить это на потом, потому что я не могу справиться с этим в данный момент. Я фотографирую ее спальню и вещи в ее спальне — шкаф, изголовье кровати (латунное, но не прикрепленное и резко наклоненное вперед). Я фотографирую крышку ее комода — Экседрин, детскую присыпку Johnson's, духи, конфеты, фарфоровую гейшу, миску с мелочью и стопку бейсбольных карточек! Я фотографирую внутренности ящиков ее комода — каждый набит с разложенной одеждой — запас нижнего белья на всю жизнь. Я фотографирую ее ванную комнату — тридцать две помады Chanel и дюжины странных маленьких кукол, которые разбросаны по всему дому, ростом шесть дюймов и одетых как колониальные леди, в широкие юбки с оборками, а на головах у них кружевные шляпки, оранжевые волосы и причудливо красные клоунские носы и цирковой грим. Я фотографирую обратную сторону двери ванной — ее халат и несколько шапочек для душа. Я фотографирую две другие пустые спальни, заполненные коробками с вещами, которые она явно привезла из последнего места, картонными коробками и пакетами для покупок, оберточной бумагой, обувь все еще в коробках. В углу кухни стоит менора, а затем, сразу за ней, распятие, а перед ним фотография собаки в рамке. Я использую полдюжины одноразовых фотоаппаратов, и когда они готовы, я складываю камеры в коробки.


В переднем шкафу я нахожу меховой палантин с ее инициалами, вышитыми на нижней стороне розовым шрифтом. Я полагаю, что это было среди ее ценных вещей, которые Норман подарил ей. Роскошь. Должно быть, оно казалось гламурным, когда она его получила. Теперь оно выглядит старым, потрепанным. Я оставляю его висеть.


Я беру листки бумаги; коробки с бумагами, среди них квитанция на бриллиантовое кольцо 1963 года выпуска; старую упаковку чего-то похожего на противозачаточные таблетки, ордер на арест, посылку от Saks, которая, должно быть, прибыла недавно, две пары резинового нижнего белья “для похудения” с сохранившимися бирками, одно черное, другое телесного цвета. Какой у нее был размер? Коричневый кашемировый свитер, точно такой же, как кремовый, который Норман прислал мне на Рождество в первый год нашей связи — печально известный кашемировый свитер. В ее спальне ее брюки висят на стуле, черные джинсы, мало чем отличающиеся от черных джинсов, которые я часто ношу. Они все еще хранят складки ее тела. Я опускаю руку в карман; там пачка денег, россыпь банкнот, пачка жевательной резинки. Именно так я храню свои деньги. Это единственное, из-за чего моя мать всегда на меня давит: как ты можешь так хранить свои деньги? Никто так не хранит свои деньги — разве ты не хочешь хранить их в кошельке? Пачка толстая, засунута на дно кармана — сколько женщин в возрасте чуть за шестьдесят держат деньги в пачке в кармане? Это пугает меня, эта неописуемая тонкость биологии. В ее карманах я нахожу то же самое, что и в своих.


Я просматриваю груду одежды, беспорядок в доме, ищу информацию, подсказки.


Я помню, как писатель Джеймс Эллрой рассказывал мне об одежде своей матери — о том, как он забрал одежду своей убитой матери из полицейского хранилища улик — спустя годы после свершившегося факта. Он рассказал о том, как доставал одежду из запечатанных пластиковых пакетов и хотел понюхать ее, хотел потереть ею лицо.


Существует тенденция романтизировать пропавшего человека — думать о ней - значит впускать ее. Я слышу ее голос в своей голове — какой бы ненадежной она ни была, она единственная, кто мог объяснить мне, что произошло.


Когда я уезжаю, я кладу четыре коробки разной бумаги во взятую напрокат машину. Я понятия не имею, что я взяла, во что это может вылиться. Я вожу двух своих друзей в центр Атлантик-Сити и приглашаю их поужинать в одно из казино. Я чувствую себя в долгу — я не смог бы прожить день без них. Обстановка сюрреалистическая, искусственный подводный ледяной дворец. Мы сидим, уставившись на медленно тающие ледяные скульптуры морских существ, окружающие нас. Освещение постоянно меняется, зеленое, фиолетовое и синее — как у Жака Кусто под воздействием кислоты. Мы втроем заказываем одно и то же — стейк и запеченный картофель; как будто нам нужна хорошая еда, чтобы подкрепиться. Мы молчим, ошеломленные — трудно придумать, что сказать после такого дня. В конце концов, Эллен платит за еду. Я использую пачку денег из ее черных штанов, а все, что осталось, оставляю в качестве чаевых.


Той ночью в Нью-Йорке я убираю свою квартиру. Лихорадочно, в истерике я перебираю все, выбрасываю вещи — у меня есть шапочки для душа из каждого отеля, в котором я когда-либо останавливалась, мыло, шампунь. У меня есть все, что было у нее. Я все это выбрасываю. Я не могу быть такой, как Эллен — не может все повториться таким же образом.


Я думаю о цветах, которые она превратила в растение, о растении, которое я видела через кухонное окно, о растении с включенными гирляндами на рождественской елке, и обо мне, рождественском ребенке, о том, что невозможно забыть — она оставила свет включенным для меня?


Я ломаю голову над тем, как рассказать о смятении, глубокой потере части себя, которую я никогда не знала, части, которую я оттолкнула, потому что это было так страшно.


Автобиография неизвестного.


Пару месяцев спустя я звоню Норману — он говорит: “Давай я тебе сразу перезвоню”. Это первый раз, когда мы разговариваем после смерти Эллен. Он говорит мне, что видел Эллен в Вашингтоне незадолго до ее смерти. Я понятия не имею, было ли это их первой встречей почти за сорок лет или они встречались неоднократно с тех пор, как независимо воссоединились со мной. Он говорит мне, что знал, что она больна. Доктор сказал ей, что ей нужна почка, и, по словам Нормана, Эллен хотела, чтобы он попросил у меня почку. Он становится непреклонным; она попросила его, и он сказал "нет". Он сказал ей, что они не могут просить меня ни о каких одолжениях, поскольку ни один из них никогда ничего для меня не делал. Он говорит мне, что предложил свою собственную почку — что он позвонил своему врачу и спросил об этом. Я думаю, он что-то спрашивал об этом у своего врача, но в остальном это кажется маловероятным. Мы разговариваем по телефону в его машине, потому что он боится говорить со мной по домашнему телефону, но он ожидает, что я поверю, что он мог бы отдать Эллен почку — сказал бы он своей жене, своим детям? Я полагаю, что когда Эллен попросила Нормана, он сначала сказал "нет", а затем согласился пригласить меня и сказал Эллен, что я ей отказала. Это многое бы объяснило. Это объяснило бы, почему я ничего не слышал о ней перед ее смертью.


Когда я говорю с Норманом, я становлюсь эмоциональной и думаю, о нет, я напоминаю ему о ней. Я говорю Норману, что с меня хватит, что я не могу сделать это снова, что я не хочу, чтобы однажды мне позвонили и вызвали в другую церковь, где я буду стоять сзади, нежеланный, и наблюдать, как друзья и семья оплакивают кончину человека, которого я никогда по-настоящему не знал, но каким-то образом был частью.


“Я понимаю”, - говорит он. “Позвони мне. Позвони мне в машине. Моя жена не очень часто бывает в машине — мы можем поговорить”.


“Я не твоя любовница. Я твоя дочь. И я не буду звонить тебе в твою машину”, - говорю я.


“Прекрасная вещь”, - отвечает он.


Книга вторая


Распаковываю вещи моей матери


Эллен Баллман


I прошло семь лет, прежде чем я смогла открыть коробки, которые забрала из дома Эллен. На дворе 2005 год, а я все еще нахожусь на той же странице, мне все еще интересно, что именно произошло.


“Умирающая на диване” — что это значило? Полумертвая, уже мертвая, на пути к смерти? Была ли она в коме? Знала ли она, что кто-то пришел за ней? Надеялась ли она на спасение? Как кто-то может дожить до шестидесяти лет и оказаться в таком одиночестве? Я просматриваю те немногие бумаги, которые у меня есть — в ее свидетельстве о смерти говорится, что она умерла в 3 часа ночи в отделении неотложной помощи больницы. Кто вызвал скорую помощь? Как долго она находилась в отделении неотложной помощи? Должно быть, она была еще немного жива, когда добралась туда, иначе был бы установлен флажок DOA. Я подумываю о том, чтобы позвонить в Атлантик-Сити 911 и попросить расшифровку. И почему я вспоминаю, как кто-то говорил что-то о том, что ее обнаружил китайский доставщик?


Семь лет спустя, а это так же свежо, как и тогда, когда это произошло. Кажется, что такова природа травмы — она не меняется, не смягчается, не тускнеет, не мутирует во что-то менее острое, менее опасное.


Даже сейчас я хочу позвонить Эллен и спросить, что все это значило. Она покончила с собой? Вроде того. Она решила выписаться из больницы вопреки совету врача и отправилась домой, чтобы умереть в одиночестве на своем диване. Ее страх перед страхом, ее неприязнь к врачам, ее скрытая тревога, безусловно, были способствующими факторами.


Я помню поздравительную открытку— “Эта открытка отправляется раньше, так как я не уверен, что все еще буду здесь 18 декабря. 4 декабря я отправляюсь в больницу Джефферсона на операцию по удалению почек. Каков будет результат, я не знаю ”.


Я помню, как позвонила Эллен, наполовину раздраженная, наполовину обеспокоенная.


“Я отменила процедуру”, - сказала она.


Я никогда не понимала, для чего нужна была эта процедура; самое близкое к ответу, что я получила, было что-то о притоке крови к почке и о том, что она посещала множество врачей — в том числе одного из Атлантик-Сити, который отправил ее к кому-то в Филадельфию, — но она боялась, что ей там что-то сделают, оставаться одной в больнице, и я знала, что должна была сказать: "Я приеду и позабочусь о тебе".


Часть меня думает, что если бы она попросила “правильным образом”, я бы помог ей, и я зол на себя. Какая разница, как она пыталась спросить? Она была напугана и, вероятно, никогда не добивалась хороших результатов, прося — вероятно, отчасти потому, что не знала как. Поэтому вместо того, чтобы получать то, что хотела, она постоянно получала то, чего не получала — она отталкивала людей.


И я не могу избежать почти библейской связи с почкой — меня приняли в нашу семью из-за того, что сын моей матери Брюс умер от почечной недостаточности. Моя ли вина в том, что она умерла? Должен ли я был отдать ей почку? Сразу после ее смерти я позвонил ее врачу в Атлантик-Сити; после смерти я был для нее тем, кем не мог быть при жизни. “Это дочь Эллен Баллман, я ищу кое-какую информацию”. Я сделала паузу, ожидая, что он скажет: “Эллен Баллман была незамужней и у нее не было детей. Я понятия не имею, кто ты такая.”


“Пересадка могла бы спасти ее”, - сказал он без предубеждения. В его голосе не было ничего, что указывало бы на то, что это должно было исходить от меня. Без подсказки он продолжил, сказав, что почка, в которой она нуждалась, не обязательно должна была быть моей почкой. Говорили ли они об этом — знал ли он, кто я такой? Спросил ли он ее, есть ли у тебя семья?


“Я не знаю, почему она выписалась из больницы. Я не знаю, о чем она думала. Ее состояние поддавалось лечению — ее можно было спасти”.


После ее смерти я писала письма — в краткий список друзей, который дал мне ее адвокат, подруге, которая позвонила, чтобы сообщить о ее смерти, ее племяннице в Калифорнии и так далее. Я написала им, сказав, кто я такая и что мне бы очень хотелось услышать больше об Эллен, их воспоминаниях, опыте, обо всем, чем они хотели бы поделиться. Я опустила письма по почте, и ничего не произошло. Единственным человеком, от которого я получила известие, была польская уборщица Эллен, которая не говорила по—английски. Женщина, у которой она работала по вторникам, позвонила мне, и они вместе оставили сообщение на моем автоответчике. Это было сообщение, оставленное в переводе ее работодателем во вторник— "у уборщицы разбито сердце, она любила Эллен, она понятия не имела, что та так больна". Уборщица уехала в Польшу навестить свою семью; “она была в отъезде, но теперь вернулась”. Я должен звонить ей в любое время. Я должен приехать навестить. Она меня очень любит. Работодатель во вторник также оставил ее имя и номер телефона — “Звоните в любое время”, - сказала она. Я не могла заставить себя позвонить.


Человеку свойственно убегать от опасности — но почему я должна была быть такой человечной? Почему я не могла быть более способной, лучшей биологической дочерью? Почему у меня не было сил и перспектив, чтобы одновременно защищать себя и отдавать? Я подвела ее — я была так занята, защищая себя от нее, что недостаточно хорошо справилась с задачей, осознав, в какой беде она оказалась. Я ожидала, что она попросит то, в чем она нуждалась, тем способом, который я считала уместным. Я не мог видеть ее эгоизм в перспективе, не мог видеть, что эта женщина испытывает огромную боль, не мог убежать от себя, от своих собственных потребностей, от своего загнанного в угол желания. Какая разница, как она просила? Я должна была отдать. Я должна была отдать, несмотря на нежелание отдавать. И какое "я" я защищала — дает ли какая-нибудь защита то, что я готовлюсь к чему-то?


Люди говорят мне, что чувствовать. “Ты, должно быть, испытываешь облегчение”, - говорят они. “Ты, должно быть, в замешательстве”. “Ты, должно быть, двойственна”.


Я подвел ее. Я не уделил достаточно внимания последним письмам, нашему последнему разговору. Она позвонила и сказала мне: “Поторопись и позвони своему отцу, он может долго не протянуть”.


Мысль о том, что она звонила из-за него, что у них с ним были отношения, выходящие за рамки моих, раздражала. И то, что он был моим отцом и заставил меня доказать это, только для того, чтобы потом не разговаривать со мной, и теперь я должна поторопиться и позвонить, потому что он может не продержаться долго — что эти люди, которые так внезапно появились, теперь могут так внезапно исчезнуть, было слишком.


Моя мать мертва. Моя мать позвонила, чтобы сказать мне, что моя мать мертва? Это диссонанс, раскол, невозможность прожить две жизни одновременно.


Йом Кипур, осень 1998 года. Я нахожусь в Саратога-Спрингс, Нью-Йорк, в Яддо, колонии художников. Прошло всего несколько недель после похорон. Я хожу на службы, устраиваемые местным храмом. Я одна среди незнакомцев, в месте, безопасном для скорби, и для меня это мемориал — “Пусть он помнит”. Есть часть службы в Йом Киппур, называемая Йизкор, во время которой зачитывают имена всех тех, кто был связан с общиной и умер в том году. Я добавляю ее имя к этому списку. Имена зачитываются вслух. До и после нее есть другие имена. Ее имя произносят, оно слышно — равное другим, оно не одиноко. Ее имя произносят вслух, оно предлагается каждому. Я вижу, как другие люди плачут, и чувствую, что я что-то сделала, я дала ей то, чего она хотела, - быть признанной, быть замеченной. Это ее еврейские похороны. Я провожу поминальную службу по матери, которую никогда не знала, в комнате, полной незнакомцев. Мы принимаем историю, горе и все, что пришло и ушло, и в этом больше смысла, чем в чем-либо другом.


Я думаю об Атлантик-Сити и прогулке по пирсу, и о том, как облака разошлись и вниз хлынули лучи предвечернего радужного света. Я думаю о том времени, когда я послал ей лепестки роз из сада Яддо. Я думаю о том, как она хотела всего и вся и какой ненасытной она была. Я рада, что я там, одна, среди незнакомых людей. Я плачу на протяжении всей службы. Я плачу не только из-за нее, но и из-за себя, из-за каждого несчастного случая, который был частью этого, из-за каждой неудачи с чьей-либо стороны, из-за проклятой хрупкости человеческого бытия, из-за страха, стыда. Это мое искупление; Я исповедуюсь в своих грехах, бью себя в грудь, прошу прощения за то, что я сказала и за то, чего я не сказала, за то, что я сделала и за то, чего я не сделала, за тех, кого я обидела сознательно или неосознанно, за свои ошибки и упущения — это признание известно в иудаизме как Видуй. Я плачу из-за того, насколько я изолирована, насколько одинока, и как мне приходится вот так проходить через жизнь.


Я когда-нибудь говорил, в каком ненадежном положении я себя чувствую — на краю земли, как будто мое разрешение может быть отозвано в любую секунду?


Коробки. Я прихожу домой из Яддо, а коробки ждут меня в моей квартире, приветствуют меня, подталкивают вспомнить то, что я не могу забыть. Я не могу открыть коробки. Я боюсь их, как будто в них содержится что-то, что может причинить мне боль. Отклеивание скотча от них может привести к заражению вирулентной бактерией, простое прикосновение к ним может каким-то образом заразить меня ею. Я живу с ними, как с мебелью, стараясь обходить их стороной, не позволяя ничему, что мне дорого, соприкасаться с ними, и затем, наконец, более девяти месяцев спустя, я убираю их на хранение. Я отправляю коробки в Нидерланды на мини—склад - перед отправкой я тщательно помечаю их со всех сторон маркером Sharpie, Мертвая Эллен 1-4. Она отдала меня на удочерение — я отправляю ее в минихранилище. Она присоединится к моим налоговым отчетам, моей коллекции виниловых пластинок, моему матричному принтеру, моей старой пишущей машинке, став частью моей жизни, от которой я не желаю полностью отказываться, но которую лучше хранить за пределами сайта.


Каков период полураспада токсичной коробки? Когда я буду готов заглянуть внутрь — уменьшается ли со временем вероятность дребезжания и встряхивания?


Весной 2005 года я обещаю себе раз и навсегда разобраться с мертвой Эллен. Я вытаскиваю коробки из подвешенного состояния, доставляю их обратно в свою квартиру. Со временем они созревают; у них появляется определенный запах — активного распада. И снова они сидят, задерживаются, становятся мебелью. Я укладываю вещи поверх них: чемоданы, книги, вещи большого веса. Я незаметно держу их закрытыми.


Осенью 2005 года, через двенадцать лет после того, как она нашла меня, я беру коробки с собой на выходные на Лонг-Айленд — только я и четыре контейнера из гофрированного картона с мертвой Эллен. Я несу коробки в тот же маленький дом, где я стояла во дворе и слушала, как моя мать говорила мне, что моя мать умерла. Дом, который тогда сдавался в аренду, теперь мой — частичка того, что люди называют домом. Я везу четыре коробки в дом на Лонг-Айленде, в безопасное и контролируемое место, где, как саперная команда, планирую взорвать их. Я кладу коробки на кухонный стол — стол моей бабушки. От них теперь не убежать, обойти это невозможно.


Я прошу свою семью остаться дома. Я не могу делать это при публике, я должна быть одна, иметь возможность сидеть с тем, что я нахожу. Мне не нужно объяснять то, что невозможно объяснить — все, что я сейчас, конечно, пытаюсь объяснить. Я сижу перед коробками, готовясь провести инвентаризацию, у меня кружится голова, как у ребенка, который играет в игру, роясь в кошельке матери, а затем также ощущая более серьезную тяжесть — я хранитель, хранительница того, что осталось, и если я не смог узнать ее при жизни, возможно, я смогу подползти ближе в смерти. Существует ли такая вещь, как интимность после свершившегося факта? Найду ли я ее в этих коробках, узнаю ли я ее лучше после того, как закончу? Какая-то часть меня жалеет, что я не взяла больше — возможно, если бы я взяла десять коробок, там было бы больше чего-то, а не просто больше одного и того же.


Коробка 1— предмет сверху - ноты. “Да здравствуют краснокожие”. Я не знаю точно, почему я был так удивлен, что это был первый пункт — было ли это потому, что мой биологический отец был игроком в футбол в колледже, или потому, что я слишком легко мог представить, как они вдвоем ходят на игры "Редскинз", в то время как его жена была дома с детьми? Но это было особенно интересно в свете другой информации, которую я обнаружил: арест Эллен в 1971 году за азартные игры — она установила игровой стол в отеле "Шератон Парк" и принимала ставки во время игры "Ковбои"- "Редскинз" — и антимонопольный иск, который мой отец подал в суд. подал иск против "Редскинз" и "профи футбол", когда он хотел привезти в город новую футбольную команду и столкнулся с трудностями. И как только я вижу ноты, я также вижу себя в тринадцать лет с брекетами в своей спальне в доме моих родителей в Чеви-Чейз, и моего учителя игры на кларнете, мистера Шрайбера, сидящего рядом со мной, пока я сигналил и визжал, останавливаясь, чтобы лизнуть язычок моего взятого напрокат кларнета, желая сделать это правильно. Мистер Шрайбер был лидером марширующего оркестра "Краснокожих" — вождя индейцев, — который в длинном головном уборе поверх своих густых белых волос выводил оркестр на поле в перерыве.


Под нотами - портфель с фотографиями из искусственной кожи. Я рефлекторно делаю глубокий вдох, готовясь к тому, что будет дальше, но из—за пыли у меня начинается приступ кашля, и мне приходится пойти попить. Фотографии принадлежат Harris & Ewing — крупнейшей фотостудии в Вашингтоне, специализирующейся на фотографиях президентов и представителей высшего общества, — и, по-видимому, на нескольких из них моя мать запечатлена младенцем. На первых двух портретах ей около четырех месяцев — один серьезный, другой улыбающийся — а потом ей где-то около двух, в белом платье с большим бантом в волосах, белые туфли на шнуровке, изящная и восхищенная — снова и всегда смотрит в сторону. А потом немного постарше, может быть, трех или четырех лет, позирует с большим красивым далматинцем. И снова — возможно, часть той же съемки — в ледерхозене или переднике. Она ощущается как папина маленькая девочка — дьявольский блеск в глазах, она застенчива, очаровательна и дерзка — и у меня странное чувство, что она знает больше, чем способна полностью осознать. Она не младенец, а девочка, и все еще и всегда есть неуверенность и потребность в подтверждении — все это видно. И для меня это скучная фамильярность, неизбежное, безымянное родство — мы не похожи, но у нас есть общее. Есть что-то похожее в руках, на щеках и глазах — у нас одинаковые глаза.


Есть портрет матери Эллен работы Харриса и Юинга — невозмутимая, четкая, холодная, гордящаяся собой, как никто другой. Тот факт, что эти фотографии вообще существуют, говорит об определенном процветании. Среднестатистический человек в начале 1940-х годов не заказывал портретов себя и своих детей. Это также напоминает мне о том, что Эллен однажды сказала мне— “Давай напишем наш портрет”. Когда она произносила это, слова, казалось, существовали в другом мире. Был ли когда-то написан ее портрет? Было ли обещано что-то, чего так и не произошло? Есть еще одна фотография, сделанная на борту корабля кем-то другим, матери Эллен и женщины, которая, как я предполагаю, является матерью ее матери, Мэри Ханнан, — где-то в 1930-х годах. И потом, есть еще одна фотография Мэри Ханнан давным—давно - юной, красивой молодой женщины.


Между страницами перемешаны случайные снимки — Эллен играет на пляже, а ее брат далеко на заднем плане. Есть один, который, как я предполагаю, является ее отцом и братом на заднем дворе их дома. А потом Эллен, лет в семь или восемь, стоит возле дома со своим братом — он в военной школьной форме, кулаки прижаты к бокам, его мать — тень фотографа, темный контур на тротуаре, - и к этому времени ее отца уже нет. И вот Эллен оказывается на диване рядом со своей матерью — юная, пухленькая и мучительно неуютная. Изображения - это застывшие моменты семейных отношений; это документы, снятые в качестве доказательства и памяти, когда больше некому рассказать эту историю.


Выпадают вещи — десятки нераспечатанных купюр с желтыми наклейками для пересылки из почтового отделения, уведомляющие отправителя о новом адресе. Ее жизнь протекала в движении, по спирали спускаясь вниз, убегая, едва ли на шаг опережая саму себя. Конверты падают на пол — уведомление о просрочке страховки на сумму 530 долларов и еще одно от агентства по сбору платежей на сумму 13 043,75 долларов, причитающееся управлению контроля доходов. Имеется набор юридических документов, касающихся возобновления дела, поданного семьей от имени своих детей с целью возмещения ущерба, причиненного в результате отравления свинцовой краской в зданиях, принадлежащих и управляемых ответчиками, в частности Эллен Баллман.


Пришло письмо из Национального банка безопасности: “Это для того, чтобы сообщить вам, что из-за неудовлетворительных отношений с вашим счетом мы должны потребовать закрыть счет в течение 15 дней с момента получения этого письма”. Есть коммерческий счет за газ и электричество на сумму более 10 000 долларов. И конверт с осенней маркой 1995 года, каталог Fore & Strike, забавная повседневная одежда с 1951 года . Запах, исходящий от коробки, щиплет — немного нафталина, немного клеточки для хомячка, немного астматического и определенно чего-то прокисшего. Есть письмо из Департамента общественных работ штата Мэриленд, датированное 6 июня 1984 года, с указанием причин общего беспокойства, состояния пустыря, чрезмерного зарастания высокими сорняками и кустарником, разбросанных бутылок, банок и бумаги, крысы, бегающей по передней части участка. Адрес: 4709 Langedrum Lane, Чеви-Чейз, Мэриленд. Это в нескольких милях от того места, где я вырос, и место, не известное крысами. Есть уведомление об аннулировании страховки и другое уведомление о неуплате налогов на недвижимость на Седьмой улице в Вашингтоне, округ Колумбия.


Под фотографиями и по всем коробкам разложены записки, клочки бумаги с маленькими рифмованными стихотворениями, нацарапанными карандашом и ручкой и всегда подписанными “Джей Си” (Джек). Кем он был для нее — любовником, старым другом, другом ее отца? Из своих исследований я знаю, что его не раз арестовывали за азартные игры, что он владел химчисткой, а позже жил в Атлантик-Сити. И я знаю, как грустила Эллен, когда он был болен и после его смерти. Как они познакомились? У него была жена, Кэтрин — я вижу ее имя в некоторых документах и нахожу открытку от нее для Эллен. Очевидно, что он очень заботился об Эллен — однажды он написал мне письмо, подтверждающее достоверность рассказов Эллен о ее матери.


Коробки похожи на бумажную версию книги "Это твоя жизнь" . Внутри одной из коробок находится коробка поменьше с надписью "Главная спальня". Я снимаю потрескавшуюся целлофановую ленту. Внутри лежит открытый металлический файл — в каждом отделении по манильской папке, каждая папка trouble, дело само по себе, буквально. Стеллаж заполнен папками с неудачными сделками с недвижимостью, купленными и проданными зданиями, резервными займами, трастами, документами, десятками писем адвокатам, множеством встречных ходатайств, показаниями свидетелей. Ходатайство о разрешении отказаться от участия в качестве адвоката истца и контрзащитника. В этом нет ничего хорошего. Сзади есть старая книга телефонных сообщений — с дубликатами. Позвони Руди на работу. Мисс Уотсон — важно. Ре Роуз, жене на прошлой неделе было отправлено подтверждение. Для Алекса, лакея Ре, не мог бы он зайти сегодня в 3 часа дня? Прошло много лет, но я чувствую желание отвечать на звонки. Всем привет, не могли бы вы рассказать мне об Эллен Баллман? Как вы с ней познакомились? Она была милой? Она была справедливой? Была ли она хорошим человеком? И потом, есть еще одно досье с запиской сверху. Пожалуйста, поговори об этом с Эллен! Она меня этим до смерти раздражает. Что она хочет, чтобы я сделал, кроме как довести это до вашего сведения!!! Там есть клочок бумаги, на котором кто—то нацарапал “Для вашего сведения” и пометка, которая выглядит как “300 часов EB по состоянию на 8-8-89”. (Я так понимаю, это означает, что на данный момент она отсидела триста часов общественных работ, но я могу ошибаться — возможно, ей оставалось отбыть триста.) Это приложено к документу, который гласит:


В ОКРУЖНОМ СУДЕ МОНТГОМЕРИ


ОКРУГ МЭРИЛЕНД


Преступник Нет *****


После рассмотрения ходатайства ответчицы об изменении или сокращении срока наказания, после того, как государство отложило решение Суда, и после получения подтверждения, что срок ее испытательного срока истек, это…


ПОСТАНОВИЛ, что признание вины подсудимой по этому делу должно быть ОТМЕНЕНО, и это же настоящим ОТМЕНЯЕТСЯ, и далее ПРЕДПИСАНО, что до вынесения решения по статье 27, раздел 641, должен быть введен испытательный срок, и далее ПРЕДПИСАНО, что испытательный срок под надзором должен быть отменен, и то же самое настоящим ПРЕКРАЩАЕТСЯ, а дело закрыто, и далее ПРЕДПИСАНО, что слушание, назначенное на 5 августа 1989 года, должно быть удалено из расписания Суда.


Я не думаю, что вышесказанное относилось к Эллен. Я думаю, что это относилось к женщине, которая была приговорена вместе с ней и была отправлена к Эллен, чтобы побудить ее завершить общественные работы. Любопытно, что женщина, которую приговорили вместе с ней, была той же женщиной, которая позвонила моей матери, чтобы сказать ей — нам — что Эллен мертва.


Вот аптечные чеки. Я записываю названия лекарств и делаю пометку, чтобы посмотреть их. Мепробамат, для кратковременного облегчения симптомов тревоги. Тенормин, бета-блокатор, используемый для лечения высокого кровяного давления и стенокардии. Его также применяют после сердечного приступа для улучшения выживаемости. Диазид, калийсберегающее и тиазидное мочегонное средство, используемое для лечения высокого кровяного давления и отеков из-за избытка воды в организме. Вигезик, комбинация анальгетиков, используемая для облегчения боли. Премариновые конъюгированные эстрогены, используемые для уменьшения симптомов менопаузы. Имипрамин, трициклический антидепрессант, используемый для лечения депрессии.


От одного просмотра списка у меня болит в груди. Может быть, ее отец действительно умер от сердечного приступа — ее дед по материнской линии умер в возрасте пятидесяти трех лет. Что бы ни происходило, это кажется сложным из-за ее эмоционального состояния — было ли у нее высокое кровяное давление, были ли у нее проблемы с сердцем? “Это все из-за тех чертовых таблеток для похудения”, - сказал мой отец. “Что бы они ей ни говорили, она не прекращала принимать таблетки для похудения”. Она была подавлена, встревожена и умирала, когда выписалась из больницы, и ее можно было спасти.


Тебя что-нибудь из этого шокирует? Не совсем. Одними из первых фактов, которые я узнала о своей матери, были от частного детектива — что интересно, приемной женщины, которая никогда не разыскивала свою семью, — который сказал: “В двух словах, ей предъявили обвинение и выгнали из города”. Я никогда точно не знал, о чем она говорила, но это начинает обретать смысл. Я нахожу статьи об Эллен в Washington Post — истории о ее деловой практике, которая сводилась к тому, что она и ее друг управляли “магазином по продаже документов”, в котором они меняли записи о доходах людей, подделывали налоговые документы и без ведома клиентов выдавали им кредиты, превышающие ту сумму, которую им в противном случае было бы разрешено брать. В суде она призналась в подделке документов по ипотечным кредитам на сумму в десятки миллионов долларов и была приговорена к восемнадцати месяцам тюремного заключения условно, трем годам условно и обязана провести пятьсот часов общественных работ.


Что меня удивило, так это то, как, казалось, все это продолжалось годами. Арест и осуждение были всего лишь последней каплей. Не все, что она делала, было незаконным, но даже то, чего не было, было сделано самым трудным из возможных способов — в этом не было изящества. Планировала ли она все это? Строила ли она козни с самого начала? Была ли у нее патологическая потребность заключить сделку, вести бизнес определенным образом? Она просто не знала, как это сделать правильно? Казалось бы, делать что-либо так, как это должно было быть сделано, было в корне против ее воли. Временами я думаю, что, возможно, она была чем-то вроде Робин Гуда, и это нормально, а потом я думаю, что нет. Вероятность того, что это патология, заставляет меня хотеть узнать больше о ее отце. Я пишу в ФБР и запрашиваю его досье в соответствии с Законом о свободе информации, только чтобы узнать, что оно было уничтожено по графику в 1971 году в соответствии с правительственными правилами, касающимися хранения документов. Но, по крайней мере, это хоть что—то подтверждает - там было досье.


Моя мать как своего рода Бонни и Клайд — всегда в бегах, Бонни сама по себе, всегда ищет Клайда, всегда ищет своего отца. И точно так же, как кто-то беспокоится о генетической предрасположенности к сердечному приступу, я беспокоюсь о генетической предрасположенности к азартным играм, к катастрофе среднего возраста. Не стану ли я внезапно преступником? Я думаю о ней в связи с отцом — у него тоже была неудача в карьере в среднем возрасте, не совсем криминальная, но, безусловно, неподобающая. Банк, президентом которого он был, разорился в основном из-за бесхозяйственности старого доброго парня - правление банка предпочитало ссуды офицеры, директора и их родственники выше ответственности перед клиентами. Интересно, было ли это какое-то ощущение себя свободными от правил, которое свело их вместе. Были ли они умны и коварны вместе? Получали ли они удовольствие от своего статуса вне закона — думали ли они, что это каким-то образом сойдет им с рук — что бы это могло значить? Я думаю об Эллен в среднем возрасте — женщине с физическими и эмоциональными проблемами, которая старается изо всех сил, живет одна в своего рода постмодернистской версии Атлантик-Сити, изображенной в блестящем фильме Луи Малля 1981 года.


И в конце, почти постфактум, я нахожу нераспечатанное письмо из еврейского дома Большого Вашингтона в Роквилле, штат Мэриленд, датированное 29 марта 1989 года. Я открываю письмо: “Нет слов, которые могли бы полностью выразить мою искреннюю признательность за ваши самые щедрые подарки Еврейскому дому. Компьютеры позволят нам выполнять нашу работу более эффективно, и, в конечном счете, от этого выиграют жильцы Дома ”. Далее в письме признается пожертвование четырех компьютеров, пяти мониторов, пяти клавиатур и принтера. Я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, не является ли это моментом Робин Гуда — тем более убедительным , потому что письмо так и не было вскрыто.


Нет ее фотографий в семнадцать лет — в том возрасте, когда мой отец попросил ее выйти за него замуж. Ни одной фотографии, где она в двадцать два года беременна мной, ни одной фотографии, где она в больнице — держит меня на руках, одевая меня в мою одежду для возвращения домой. Существуют ли эти фотографии, были ли они в какой-то другой коробке, которую я не нашел? Как она одевалась в 1950-х годах, когда работала у моего отца в магазине Princess Shop? В конце концов, это было время подделки французского дизайнера — а-силуэт Dior, сумка Givenchy, жакет Chanel в клетку, пальто свободного кроя, идеально подходящее для того, чтобы скрыть беременность. Понравились ли ей новые “современные” материалы - нейлон, кримплен и Орлон? Носила ли она конусообразные бюстгальтеры или универсальные пояса? Была ли она из тех подростков, которые одеваются как взрослые, или на ней были юбки с пуделем, "Бобби Сокс" и она ходила в кинотеатры "Драйв-ин"? О чем она думала? Это была эпоха атомной тревоги, Перри Комо, Дина Мартина, Конни Фрэнсис и прически "улей". Это было время сирен воздушной тревоги и бомбоубежищ от радиоактивных осадков, казней Розенберга на электрическом стуле и слушаний по делу Маккарти. Это было в Вашингтоне, округ Колумбия, в 1950—х годах - и это было лучшее время для моей матери.


Я надеялся найти ее в этих коробках, найти описание ее детства, игр, в которые она играла, ключи к ее непростым отношениям с матерью и то, что она действительно знала о своем отце, ее воспоминания, безделушки, которые она хранила как талисманы, чтобы защитить или направить ее. Я надеялась получить некоторое представление о том, какой она видела себя, каковы были ее надежды и мечты. Я хотела узнать ее секреты.


Я выношу пустые коробки на свалку, разламываю их пополам и выбрасываю в мусорное ведро — я снова посылаю мертвую Эллен по кругу. Может быть, она вернется в виде салфеток, бумаги или какой-нибудь хозяйственной сумки. Я швыряю старую металлическую пилку в один из мусорных баков. Она приземляется жестко, звук взрывается, как граната — все оборачиваются и смотрят. Я пожимаю плечами. Я выбрасываю старую почту, обрывки бумаги, всякие мелочи, оставляя достаточно, чтобы заполнить одну коробку — коробку, которая будет напоминать мне. Я кладу коробку в машину и везу ее обратно в Нью-Йорк, где она ждет в углу моей квартиры, а затем ее снова отправляют в минихранилище.


На дворе 2005 год, и все, о чем я могу думать, это то, что женщина, которая так заботилась о внешности, хотела бы, чтобы ее видели не так, не так хотела бы быть представлена женщина с тридцатью двумя помадами Chanel — но это то, кто она есть и что она оставила после себя.


Представляя мою мать.


Я думаю о своей матери и представляю молодую женщину, которая надеялась на большее. Я думаю о своей матери и пытаюсь перенять ее опыт.


В 1950-х годах дамы все еще носили шляпы и перчатки, а мужчины - пальто. Молодые мужчины и женщины встречались на общественных мероприятиях, устраивали танцы, сопровождали. Мужчины надеялись поступить в колледж; женщины надеялись.


В католической школе монахини очень мало рассказывали Эллен о птицах и пчелах и много о грехе и обо всем, что может пойти не так. У Эллен почти все уже пошло не так, но никто этого не признавал. Она была окружена людьми, которые ничего не хотели знать, и быстро поняла, что вера ничего ей не дала — фактически, ее вера в то, что что-то ее спасет, привела ее в беду. В католической школе она защищала себя, настаивая — по крайней мере, перед самой собой — на том, что она еврейка. Ее мать была католичкой, ее отец был евреем, и она всегда называла себя маленькой девочкой своего отца.


Деньги на булавки. У ее матери было немного — все, что у нее было, досталось ей от нового мужа, и она не хотела делиться. Эллен получила работу в магазине одежды — на одну ночь, выходные и праздничные дни, и хорошую скидку. Ей нравилось работать, нравилось вести себя как взрослой — помогать дамам с покупками. Они относились к ней по-матерински, как она хотела бы, чтобы ее собственная мать поступила так же.


Эллен открыла банковский счет, поклявшись откладывать половину или хотя бы часть того, что зарабатывала. У нее было будущее. Босс предложил подвезти ее домой — она согласилась. В машине они поговорили. И снова ее босс предложил подвезти ее домой, она согласилась, и он спросил, не хочет ли она пойти куда-нибудь поужинать.


И снова ее босс предложил подвезти ее, пригласил поужинать, а после ужина они припарковали машину где-нибудь, где могли бы поговорить. Она спросила его о том, кем он надеется стать, какие у него мечты — он нашел это привлекательным. Он казался заинтересованным в ней — она нашла это привлекательным. Она практиковалась на нем — быть девичьей и соблазнительной. Он воспользовался этим как возможностью. Представьте себе неловкость. Он хочет этого, но не хочет говорить, что это такое; она не хочет этого, но понятия не имеет, как установить предел.


Где это началось — в машине, в отеле, в задней части магазина, в чужом месте? Что он ей сказал? Поверил ли он сам в это, поверила ли она ему? Как часто это случалось? Думает ли он, что что-то крадет — пробует то, чего не должен? Какая часть ее ему больше всего нравится? Представьте ее недавно сформировавшуюся фигуру, свежую, нежную, совершенную. Представьте его. Беспокоится ли она о том, чтобы забеременеть — она вообще знает, как девушки беременеют? Беспокоится ли он об этом?


Это их ухаживание; она ждет, она ждет его, она ждет, пока он на работе, пока он со своей семьей. Пока она ждет, она совершает озорные поступки; она рассказывает своим друзьям, она убеждается, что ее мать узнает, она думает, что есть изюминка в том факте, что она младшая дочь мужчины гораздо старше. Она хочет чего-то другого, чего—то большего - больше, чем она хочет его, — но то, что она получает, это секс, а потом он уходит. Он имеет ее так, как его жена никогда бы не позволила, получает от нее то, о чем в противном случае никогда бы не подумал попросить.


Они идут выпить — мартини, гимлетс или Том Коллинз, май тай, сингапурские слинги и морской бриз. На закуску подают соленые орешки для коктейля, а также ребрышки и салат из листьев салата айсберг с заправкой из голубого сыра Maytag.


Он предлагает поселить ее в ее собственном доме — она думает, что они обустраивают дом, он думает, что это место, где можно побыть с ней наедине. Она думает, что это выход, бегство от ее матери — и мужа ее матери. Она соглашается с вызовом, наполовину в гневе, наполовину желая, чтобы ее мать могла остановить ее, зная, что она не позволит себя остановить.


В семнадцать лет она сама себе хозяйка; она рада вырваться из-под холодности своей матери, из-за многолетнего противостояния, из-под ока и руки своего отчима.


“Он добр ко мне — он заботится обо мне”, - говорит она своей матери.


“Он не заботится о тебе — женатые мужчины не заботятся о таких девушках, как ты”, - говорит ее мать.


“Он снимает для нас квартиру”.


“Он никогда не оставит свою жену”.


“Он собирается жениться на мне”.


“Он уже женат”.


Она начинает собирать чемодан.


“С тобой что-то не так”, - говорит ее мать.


“Ты - это то, что со мной не так”, - говорит Эллен.


“Я бы отправила тебя в школу-интернат, но теперь, когда ты разорилась, монахини тебя не возьмут — никому не нужны подержанные вещи”.


Ее мать хватает чемодан. “Это мой чемодан, я никогда не говорила, что ты можешь им воспользоваться”.


Эллен приносит с кухни бумажные пакеты, пакеты из-под продуктов. Она упаковывает свою одежду в бумажные пакеты. Ее мать роется в ящиках комода, бросая в нее вещи. Эллен идет на чердак и находит старую дорожную сумку, которая принадлежала ее отцу — позже она находит в ней дохлую мышь, сморщенную пушистую оболочку. Она набивает свои сумки одеждой, безделушками с комода, мягкими игрушками, которые давным-давно подарил ей отец. Она выходит за дверь.


“Если ты выйдешь за эту дверь, не думай, что когда-нибудь вернешься”, - кричит ее мать ей вслед.


Он не ждет ее снаружи — он боится ее матери. Он дальше по улице, за углом. Она ковыляет прочь, роняя по пути вещи на тротуар.


Квартира в большом здании на Коннектикут-авеню, маленькая с одной спальней в задней части, с видом на другую квартиру. Она “меблирована”.


Чья это была мебель? Женщина, которая жила там раньше — которая наконец вышла замуж, которая устроилась на работу в Огайо, которая вернулась домой, чтобы жить со своей матерью, которая умерла одинокой от старости в сорок лет. Чье это было на самом деле? Это было немного того-то и того-то, что люди оставили позади, чего никто не хотел.


Им весело вместе — он может играть с ней, шутить и подталкивать так, как никогда не умел раньше. Его всегда дразнили. Она терпит это, потому что это знакомо, и она возвращает это ему, а потом еще кое-что. Он учит ее водить машину — он дразнит ее, она злится, а он смеется еще больше.


Когда его нет дома, она спит с мягкими игрушками, которых принесла из дома.


Здесь невероятно тихо. У нее есть радио, затем подержанный телевизор, а позже телефон. В кухонных шкафчиках есть несколько разномастных тарелок, которые он забрал из подвала своей матери, сказав ей, что это для игр детей или необходимо в доме. На полу вязаные коврики — все это немного ворсисто, немного мрачновато и уныло, отголосок Второй мировой войны, но у нее есть растения, а иногда и цветы, и она чувствует себя взрослой, женщиной, у которой есть свой дом. Она спит с включенным светом. Если у нее есть одна из ее школьных подружек за — они лгут и говорят, что идут в чужой дом — они жарят зефир на газовой плите, едят конфеты на ужин, ходят в кино и пьют кофе на завтрак. Бывают и другие случаи, когда она приходит в гости к подруге — и это напоминает ей о том, что делают большинство девочек / других девочек, живущих дома со своими матерями и отцами, ужинающих в столовой, носящих одежду, которую стирают и гладят для них, чувствуя себя защищенной. Матери жалеют ее и беспокоятся, что она может оказывать плохое влияние. Она ходит пешком в зоопарк, она ездит на автобусе в центр города, и она работает в магазине одежды.


Они с ней - хорошая пара, за исключением того, что он уже женат и не собирается разводиться со своей женой, а она и так эмоционально на взводе. Это два человека, которые потеряли свое детство, двое, чьи родители в той или иной степени отказались от них, два человека, немного потерянных. Я вижу, как она развлекает его, искушая и дразня. Я вижу, что он ведет себя по-отечески, успокаивающе и сдержанно, и я вижу, как они вдвоем пьют и сходят с ума. Я вижу, как он извиняется, моет посуду и идет домой. Я вижу, как она злится и вымещает это на нем — она драматична и актриса.


Я вижу ее в кашемировых свитерах. Я вижу ее тело, новое и свежее, без каких-либо следов. Я вижу, как она и он одновременно открывают себя. Я вижу, как они выходят в город. Я вижу определенную долю развязности и бравады.


И иногда у него нет времени — он нужен своей жене, он нужен своим детям. Иногда он приводит одного из детей. Его старший сын ждет в гостиной, пока они несколько минут разговаривают наедине в спальне; разговор сопровождается хихиканьем и вздохами. И тогда он говорит ей, что больше не может этого делать, это слишком тяжело для его семьи. Он говорит ей, что на этот раз он говорит серьезно.


Она плачет. Она думает, что умрет. Она уверена, что умрет, ее тошнит, и она чувствует боль в груди. Она не спит всю ночь. Она пьет. Она звонит его другу, его приятелю — она не может вынести одиночества.


Он возвращается, обещая, что скоро будет принадлежать ей полностью. Она притворяется, что не собирается принимать его обратно — она притворяется, что влюбилась в его друга. Друг дает ей немного денег — он также дает ей то, от чего чешется.


Она одинока. Она выходит во время коктейля, чтобы отомстить ему, напомнить ему, что она одна, а он женат и у него дети. Мужчины покупают ей напитки, иногда они угощают ее ужином. Он разгневан. Он пытается быть в двух местах одновременно. Его жена узнала. Она говорит ему, что девушка больше не может работать в магазине.


Когда она одна, она ест бутерброды с арахисовым маслом и желе и пьет ликер, который он оставил. Ночью, когда она спит, она иногда слышит звуки, издаваемые мужчинами, которые привели ее отца домой — она слышит их голоса, их шаги. Она помнит, как спала, когда это случилось, проснулась, боясь открыть дверь. Она помнит, как смотрела в замочную скважину и увидела безвольно повисшую руку своего отца. Она помнит, как была в ужасе.


Его жена сказала ему остановиться. Он сказал своей жене, что все кончено — он говорит Эллен, что все кончено. Он крадется повсюду. Он зол на них обоих за то, что они хотят так многого — за то, что хотят большего, хотят всего.


Временами ей хочется уйти от него. Она говорит ему, что встретила кого—то нового - в этом есть доля правды. Она пытается, она пытается заменить его, но это никогда не длится долго. Она проводит время с его друзьями — может, у них есть жены, может, нет. Однажды она провела ночь с другом и его женой.


Я представляю Нормана разъяренным и ревнивым.


Она и его жена на одной праздничной вечеринке — они видят друг друга через комнату, они знают, кто они такие. Он там со своей женой, и он игнорирует Эллен — или пытается игнорировать. Она слишком много пьет, и ее тошнит на новый ковер цвета морской волны в столовой. Кто-то должен отвезти ее домой.


“Что она там делала?”


“Она была приглашена”.


“Ей следовало бы знать лучше”.


“Ему следовало бы знать лучше”.


Покрасневшее лицо.


О чем она думает? Она хочет быть маленькой девочкой, она хочет, чтобы о ней заботились, любили — она думает, что его жена могла бы позаботиться о ней, если бы только захотела. Это странная мысль, но для нее она имеет определенный смысл — она хочет быть частью семьи.


И потом, она беременна.


Знает ли она, что беременна, или кто-то должен ей сказать?


Делится ли она своими симптомами с подругой, которая говорит: "Ты беременна!"


Идет ли она к врачу, думая, что больна?


Знает ли она, что его жена тоже беременна?


Она ждет, чтобы сказать ему. В тот день, когда он звонит, чтобы сообщить ей, что его мать умерла, она выпаливает: “У нас будет ребенок”. Она точно не планировала делать это таким образом, но это просто выходит наружу.


Она думает, что это хорошая новость, что это сделает его счастливым, что теперь, наконец, они будут вместе.


Он потерял дар речи.


Его мать мертва, его жена беременна, а теперь и она тоже.


То, что должно было стать моментом, который неразрывно свяжет их — разделить горе от смерти его матери, поделиться новостями о ребенке на подходе — это все слишком.


Она сердится на него за то, что он не доволен. Он сердится на нее за то, что она не была более осторожна.


Они ссорятся.


Она сердита на себя, и она справедливо сердита на весь мир. Сердится ли она на своего ребенка?


Он отправляет ее во Флориду, обещая следовать за ней. Она ждет его; он так и не появляется. Когда она возвращается в Мэриленд, они вместе снимают квартиру; он остается на четыре дня, прежде чем отправиться домой.


Он предлагает сводить ее по магазинам, чтобы купить вещи для малыша.


Его жена узнает, что она беременна, и устанавливает закон.


В какой-то момент она рассказывает об этом своей матери, или, может быть, ее мать просто догадывается об этом. Ее мать смотрит на нее и говорит: “Ты беременна, не так ли?”


Она кивает, желая, чтобы кто-нибудь сказал что-нибудь приятное. Ей нравится быть беременной, нравится чувствовать, как внутри нее растет ребенок, но она понятия не имеет, что делать. Она разговаривает со своим ребенком — она спрашивает ребенка, что мне делать?


Еще больше забеременев и теперь не имея возможности найти работу, она переезжает к своей матери, которая развелась со вторым мужем.


В конце концов, во время родов она остается одна в больнице. И у нее все еще есть фантазия, что он придет, что он очнется и бросится к ней. Она хочет позвонить ему. Сто раз она хочет сказать медсестре, чтобы та набрала его номер.


“Где твой муж?” - спрашивает кто-то, и она истерически плачет.


Малышка прекрасна. Медсестры советуют ей не держать ребенка на руках. “В конце концов, ты ее больше никогда не увидишь”, - говорит одна из них.


“Ты все выдумываешь”, - кто-то говорит мне. Может быть, а может и нет. Я определенно это выдумываю. Единственный другой вариант - чтобы кто-нибудь рассказал мне, как это было, что произошло на самом деле.


Я думаю об Эллен и Нормане до этого, я представляю их весной, едущими вдоль реки Потомак в Вашингтоне, округ Колумбия, в светло-голубом "Кадиллаке" с откидным верхом, играет радио, ветер развевает их волосы, и они думают: "Вот оно, вот она, жизнь".


Электронный антрополог


Клэр Баллман


Джуэл Розенберг


Я вынуждена искать дополнительную информацию — я всегда знала то, о чем не подозревала, что знаю. Неидентифицируемые фрагменты посещали меня мысленным взором, словно где-то между сном и реальностью, но сейчас я хочу понять, что я знаю и почему.


Поиск корней в двадцать первом веке решительно отличается от того, что было совсем недавно, в конце 1990-х годов. Теперь все дело в Интернете — Google, Ancestry.com , RootsWeb и JewishGen. Речь идет об электронных досках объявлений и представленных пользователями генеалогических древах, и все это очень далеко от тех дней, когда вы доставали семейную Библию и проверяли имена, написанные на обложке, когда двоюродные братья жили по соседству, когда вы садились и разговаривали со стариками, которые, даже если они не были родственниками, близко знали вашу семью на протяжении поколений.


В Интернете можно за считанные секунды найти давно потерянное и создать портрет семьи из обрывков информации, которые беспорядочно плавают, как разбитые атомы, как разорванные молекулы, отчаянно пытающиеся воссоединиться. Каждая улика ведет к другой; сначала вы обнаруживаете, что существует несколько версий человека, которого вы ищете — неправильные, почти правильные, а затем одна.


Генеалогические исследования в настоящее время являются одним из самых популярных хобби в Соединенных Штатах — в некотором смысле это больше похоже на спорт, коллекционирование предков подобно бейсбольным карточкам. Это также своего рода домоседский способ путешествовать во времени — это делается в изоляции, в неурочное время, в виртуальном мире — и все же речь идет о связи, восстановлении контакта. И это вызывает привыкание. Я работаю круглосуточно, Шерлок Холмс двадцать первого века, пытаюсь заставить этот информационный век работать на меня. Я плачу 200 долларов, чтобы присоединиться Ancestry.com. Я покупаю электронные пакеты со статьями из архива Washington Post. Я постоянно вбиваю данные своей кредитной карты — вслепую покупаю все, что может иметь отношение к делу.


Я начну с родителей моего отца. Я не знаю их имен, я знаю только, что моя мать сказала моему отцу, что была беременна в день смерти его матери — так что я думаю, это должно было быть где-то в 1961 году. Я просматриваю архив "Вашингтон пост", и вот она, моя бабушка Джорджия Хехт — скончалась 11 апреля 1961 года. (Не так давно, в моем сборнике рассказов, которые вы должны знать , я писала о незамужней женщине, забеременевшей. Она называет ребенка Джорджика. Совесть или совпадение?)


Каждый раз, когда я что—то нахожу — деталь, факт, недостающий фрагмент информации, - у меня возникает ощущение, что я нашел совпадение. Что-то загорается. Бинго! У нас есть победитель! И на мгновение все становится ясно, а затем так же быстро я слишком хорошо осознаю, что все еще, всегда и навеки, будет огромное количество того, что остается загадкой.


С отцом моего отца сложнее. Прежде чем я найду его, я нахожу родителей его матери. Я ввел имя Джорджия Хект в поиск по переписи населения 1930 года и обнаружил, что она живет с моим отцом, которому пять лет, в доме своих родителей в Вашингтоне, округ Колумбия. Теперь у меня не только ее девичья фамилия — Слай, но и ее мать и отец, мои прабабушка и дедушка Мэри Элизабет Слай и Чапмен Огастес Слай. Я узнаю, что Чепмен А. Слай был капитаном парохода, а также быстро нахожу дюжину двоюродных бабушек и дядюшек.


В течение недели я проследил происхождение семьи Слай до Джорджа Слая, родившегося в Лэпворте, Уорик, Англия, в 1564 году. Я нахожу Роберта Слая, родившегося 8 июля 1627 года в Англии, который приехал в Америку и в 1654 году был назначен одним из парламентских уполномоченных по управлению Мэрилендом при Оливере Кромвеле, лорде-верховном протекторе Англии. Он также был спикером Нижней палаты Генеральной ассамблеи штата Мэриленд и капитаном колониальной милиции в округе Сент-Мэри, а также занимал должность судьи суда округа Сент-Мэри. Линда Рено, удивительно щедрый исследователь, с которым я познакомился в Интернете, пересылает историческую заметку, свидетельствующую о том, что 24 апреля 1649 года суд в Хартфорде, штат Коннектикут, оштрафовал Роберта Слая на десять фунтов табака за обмен пистолетом с индейцем.


Я нахожусь в архиве “Вашингтон пост", ищу Слайз, и там — похоронен в некрологе от 25 января 1955 года Мэри Элизабет Слайз, жены покойного капитана Чепмена А. Слайз, матери "миссис Ирвинг Хехт” (он же Джорджия Слай) — это информация, которую я искал: Ирвинг Хехт — отец моего отца. Я пытаюсь найти Ирвинга Хекта в переписи населения и не могу — это как если бы он отсутствовал в тот день в 1930 году, когда они подсчитывали всех людей. Кто он был? Где он был? Какие обстоятельства разлучили его с женой и сыном? Чем он зарабатывал на жизнь?


Как только это начинается, поиски становятся срочными; я занимаюсь ночным серфингом, соединяя точки. Внезапно появляются фрагменты информации, без которых я не могу жить. Поиск Ирвинга Хекта занимает у меня еще несколько часов, но когда я нахожу его некролог — четверг, 5 июля 1956 года — я также нахожу его братьев, Натана из Нью-Йорка, Артура С. из Сан-Франциско, моих двоюродных дедушек!


И по мере того, как я нахожу нужных людей, я также так же быстро нахожу других, которые на мгновение оказываются правы, а затем оказываются неправы. Долгое время я был уверен, что один из Гарри Хектов - мой дедушка, и затем, прежде чем я нашел правильного Ирвинга Хекта, я нахожу неправильного Ирвинга Хекта, живущего со своей женой Анной и маленьким сыном Бертрамом в Бруклине 6 января 1920 года. С каждым отказом приходит стойкое ощущение, что все мы неизменно взаимосвязаны, все несем ответственность друг за друга и что ни один Хехт не является более или менее неотразимым , чем следующий. Исходить из положения, когда у тебя нет истории, иметь какую-либо историю, даже если это неправильная история, увлекательно. Интересна каждая прожитая жизнь.


Родословные — Я обнаруживаю, что меня все больше и больше интересуют незнакомцы, которых я никогда не знал, кровные родственники, которые раскрываются передо мной. Я замечаю, что у меня нет такой мотивации копаться в истории матери и отца, с которыми я выросла, и я не уверена почему. Это потому, что я уже чувствую себя с ними знакомой и семейной — или есть что-то психически уникальное в открытии этого нового биологического повествования? Никуда не деться от того, что то, что я нахожу, находит отклик; возникает ощущение отождествления, цельности и благополучия. На клеточном уровне это имеет смысл — это соответствует. И одновременно в этом есть своего рода противоречие, вызов тому, кем я себя считаю, как я воспринимаю себя. Лучший способ, которым я могу описать этот опыт, который ускользает от общепринятого языка, - сказать, что я думаю об этом как о разнице или диссонансе между неизвестным или дремлющим биологическим "я", с которым я прибыл, и принятым, адаптированным "я", которым я стал. Разглядывание, копание пробуждает оцепенение, лабиринты в моем собственном опыте, в моей способности обрабатывать. Я чувствую особый перевозбужденный кайф, а в другие моменты разрушительную депрессию. Я продолжаю копать, думая, что если я буду потреблять информацию, я смогу поселиться в ней, я буду чувствовать себя более целостной — не понимая, что, возможно, столь же возможно и прямо противоположное.


Желание познать себя и свою историю не всегда равно боли, которую причиняет новая информация. Временами мне приходится замедляться, чтобы приспособиться к себе, которое постоянно пытается наверстать упущенное, перенастроиться. Я ложусь спать в полночь, а в 2 часа ночи оказываюсь за своим столом — вхожу в систему. В середине дня я дремлю. Мой мозг постоянно перетасовывает файлы, организует и приспосабливает новую информацию. С одной стороны, я хочу знать свою историю, а с другой - это ошеломляюще - узнать о стольких жизнях и осознать, что большинство, если не все, моих предков ничего не знали о моей истории и / или даже о моем существовании. Какая-то часть меня возмущена тем, как усердно я работаю, чтобы найти информацию, с которой они жили все это время, — информацию, которая принадлежит им по первому требованию.


Я просматриваю записи о Слайзах округа Сент-Мэри, которые владели другими людьми и которые продавали или раздаривали их. Я смотрю на этих первых поселенцев, задаваясь вопросом, о чем они думали? Почему, получив такие невероятные привилегии, они не добились большего в своей жизни? Они пришли сюда первыми, получили землю, труд и власть, и что они в итоге построили для себя? Почему никто не стал президентом или не руководил крупной корпорацией? Почему они не проложили железную дорогу или не изобрели электричество? Почему они не основали некоммерческую организацию или не финансировали филантропию? Я расстроена из-за того, что они провалились сквозь трещины истории. Я много думаю об ответственности — брали ли они на себя ответственность за то, кем они были и что они делали? Какими качествами людей они были? И почему это так много значит для меня? Почему мне нужно, чтобы они были хорошими — лучше, чем хорошими, — нужно, чтобы они были великими?


Это мои души.


Я иду в муниципальный архив Нью-Йорка на Чемберс-стрит, 31. Чтобы попасть внутрь, вы должны предъявить удостоверение личности, сказать, зачем вы здесь, получить пропуск, а затем пройти через металлодетекторы. Я останавливаюсь, потому что где-то в моей сумке у меня есть пинцет. Я оставляю пинцет на столе. В комнате 103 я регистрируюсь и плачу 5 долларов за пользование аппаратами для микрофильмирования. Люди, которые там работают, были там всегда — они знают содержимое каждого плоского металлического ящика, они знают систему организации информации Soundex, разницу между разрешением на брак и свидетельством о браке. Они знают, как выкапывать зарытые сокровища, но неохотно отвечают на вопросы. Это похоже на эпизод с участием государственного служащего в "Такси", где Дэнни ДеВито играет враждебно настроенного клерка за стойкой.


И все же в вещах, найденных в этой комнате, есть неоспоримая красота — катушки микрофильмов, изображения жизней, прожитых давным-давно, документы, написанные витиеватым почерком Старого Света с изменяющейся разборчивостью. Сначала я просматриваю ролики медленно, не желая ускорять перемотку, не желая никого пропустить, чувствуя, что каждому из них следует уделить внимание, выразить признательность.


Комната полна людей, каждый из которых собирает воедино свои личные головоломки, и первое, что приходит мне в голову, это то, что не все они приемные — так что же они ищут? Я напоминаю себе, что поиски ответа на вопрос Кто я? характерна не только для приемной. В этой комнате каждый ищет что-то, что поможет им подтвердить или опровергнуть часть того, что они думают о себе. Они ищут поддержки, определения. Все они по уши в этом деле — зарыты в именах, датах, кодах, — но большинство также рады оказать помощь. Некоторые дают полезные советы, в то время как другие рассказывают свои истории. Я часто спрашиваю: “Как долго ты этим занимаешься?” “Семь лет”, - говорит мне одна женщина. “Это началось как хобби, подарок на день рождения моему мужу”, - говорит другая. “Это началось, когда умер мой отец”, - говорит другая женщина. “Вы пробовали итальянцев? Они ведут хорошие записи, даже на евреев”.


Другая женщина наклоняется и шепчет: “Ты была в Солт-Лейк-Сити?” Солт-Лейк - это “гора”, мекка генеалогической информации — домашняя база мормонов, которые путешествуют по всему миру, собирая генеалогические данные. Каждый месяц их коллекция пополняется пятью-шестью тысячами катушек микрофильмов. Без ведома большей части населения в целом, причина, по которой у мормонской церкви есть такие замечательные генеалогические записи, заключается в том, что они собирают людей — они надеются установить генеалогию каждого в мире, чтобы подготовить их к посмертному обращению. По сути, они делают мормонов из мертвых — крещение по доверенности. У них есть ритуал очищения, посредством которого они объявляют вас своими. Еврейская община возмутилась, потому что мормоны взяли информацию о жертвах Холокоста — людях, которые были убиты из-за своей религии, — и сделали их мормонами. В 1995 году церковь СПД заявила, что будет соблюдать соглашение о прекращении крещений жертв Холокоста и других умерших евреев по доверенности, и все же это продолжается. “И с каждым днем у них появляется все больше мормонов. Однажды я ездила туда на две недели”, - рассказывает мне женщина. “Это был рай. Подумай об этом”, - говорит она.


Жужжание машин контрастирует с виртуальной тишиной, в которой все работают — трудно оставаться сосредоточенным. Неоднократно и с тревогой я теряю нить того, что ищу. Парень в белой рубашке копается в файлах; у него открыто несколько ящиков, в его руках полно катушек, и он загораживает путь. Правило заключается в том, чтобы использовать одну катушку за раз — возьмите ее, посмотрите на нее и положите обратно, — что также затрудняет неправильный файл при возврате. “Извините, - говорю я, - это по одному ролику за раз”. Он игнорирует меня. “Извините”, - пытаюсь я снова. “Минутку”, - ворчит он, роясь в ящике. Я упираюсь ногой в ящик, угрожая захлопнуть его на его руке. “Простите, ваша мертвая персона каким-то образом важнее, чем чья-либо еще?”


Я нахожу свидетельства о браке Дэвида и Рики Хехт, моих прабабушки и дедушки по отцовской линии, оба родившихся в Германии, и с каждым идут имена их родителей, моих пра-пра-бабушки и дедушки: Натана Хехта и Регины Грюнбаум, Исаака Эренрайха и Розы Штайгервальд. В течение часа у меня будут свидетельства о рождении Ирвинга (урожденного Айзека), Артура Самсона и Натана — моего дедушки и двоюродных дедушек.


Я нахожу Мориза Биллмана, родившегося в Гомеле, Россия, в 1846 году, который приехал в Америку в 1888 году со второй женой и детьми от двух браков, и который позже подал прошение о получении гражданства Соединенных Штатов как Моррис Беллман с Берген-стрит, 466 в Бруклине. Я нахожу Биллманов, которые стали Беллманами, а затем Баллманами. Я получаю копию свидетельства о браке моего дедушки по материнской линии, Бернарда Беллмана, с моей бабушкой по материнской линии, Кларой Кан, и обнаруживаю, что Бернард был женат раньше, а в 1925 году развелся с женщиной по имени Маргарет Р. Беллман. Знали ли его дети — моя мать и ее брат? Были ли другие дети от первого брака? Мужчина за стойкой регистрации говорит мне, что, если мне интересно, я могу посмотреть наверху, на седьмом этаже — если развод был подан в Нью-Йорке, я мог бы просто найти это там.


С каждым именем и датой приходят образы. Я начинаю создавать мысленные картины того, кем они были — кем я могла бы быть. Я внучка английской красавицы с Юга. Я внучка румынско-французского иммигранта. Я внучка литовской фермерши, внучка русского букмекера, внучка ирландки. Я приемная дочь школьного психолога и художника левого толка и биологическая дочь распутного прелюбодея и своенравной девочки, маленькой потерянной девочки.


Я вернулся во времени, переходя вброд чистый бегущий ручей. Я фермер на плантации, я капитан корабля. Я - женщина в длинном белом платье, мои вьющиеся волосы собраны высоко на затылке; я чувствую летнюю жару — южную влажность, густой застоявшийся послеполуденный воздух, приближение грозы. Я вызываю морских капитанов и пью бокалы кроваво-красного вина. Это материал для стихов и лихорадочных снов. Я с плантации и могу сказать, что все это время знал на каком-то подсознательном уровне. Я представляю себе жизнь наемных слуг и рабынь — у некоторых из которых были те же имена, что и у людей, которых я ищу. Когда их освободили и куда они направились?


Становится ясно, что все это связано с повествованием — рассказанной историей. Я не могу отделаться от странности того, как случилось, что я, человек без прошлого, стал романистом, рассказчиком, работающим на основе своего воображения, создавая жизни, которых никогда не существовало. У каждой семьи есть история, которую она рассказывает сама — и которую передает детям и внукам. История растет с годами, видоизменяется; некоторые части заостряются, другие опускаются, и часто возникают споры о том, что произошло на самом деле. Но даже с этими разными сторонами одной и той же истории все равно существует согласие в том, что это семейная история. И в отсутствие других повествований это становится флагштоком, на котором семья вешает свою идентичность.


В детстве мы все доверчивы по натуре. Нам не приходит в голову подвергать сомнению семейное повествование; мы принимаем это как факт, не признавая, что это история, многослойный совместный вымысел. Подумайте о вариациях, последствиях с точки зрения времени, места, социального статуса и структуры. Вы родом из Топеки на протяжении пяти поколений; ваш дедушка был проповедником, ваша бабушка наполовину индианка. Или ваша бабушка из маленькой деревни в Италии; она приехала сюда после того, как вся ее семья погибла в потоке вулканического пепла при извержении Везувия. Твоя мать была замужем однажды раньше, и у нее был ребенок, которого она отдала — где-то у тебя есть сестра. Однажды ночью твоя мать гуляла, и кто-то подошел к ней сзади — и продуктом была ты.


Я поднимаюсь на лифте на седьмой этаж. Запах несвежей бумаги обдает вас, как только открывается дверь лифта; коридоры заполнены металлическими стеллажами, набитыми бумагой, ненадежно расположенными папками, которые грозят упасть на пол. Это история Нью-Йорка, история Америки — и я как будто окунулся в фильм братьев Коэн.


Это комната со столами, сдвинутыми вместе на центральную площадь. На столе лежат свежие и не очень свежие газеты, а вокруг сидят люди, ничего не делая — я не уверен, работают ли они здесь или это люди, которым некуда идти. Может быть, это исторический центр дневного лечения; может быть, люди проводят определенный вид “времени”. В комнате не хватает воздуха, течения минут, часов и лет. “Где бы мне найти развод 1920-х годов?” Я спрашиваю у всей комнаты. Один мужчина оживляется. “Может быть, это здесь, в карточном каталоге”, - говорит он, кивая в угол. Там стоят огромные металлические шкафы с карточками для каждого поданного иска. Рядом с карточными каталогами стоит большой металлический шкафчик. Любопытствуя, я открываю дверцу. Старые каталоги вздыхают, и из них вываливаются рассыпающиеся страницы, рассыпая на пол что—то похожее на опилки — или подстилку мыши. Я быстро закрываю дверь и возвращаюсь к карточным каталогам. И снова я лечу вслепую, выискивая что угодно под любым из имен в моем списке — Хехт, Беллман, Баллман, Биллман.


“Что это за дело?” Спрашиваю я, показывая мужчине карточку для дела Хехт против Ин РЕ.


“О, это будет интересно”, - говорит мне клерк. Он серьезен или саркастичен? “В повторных случаях обычно означает, что кто-то был либо несовершеннолетним, либо иным образом некомпетентным представлять себя”.


Одна только фраза “В Re:” заводит меня. Я пою про себя: “В Re: капля золотого солнца”.


“Если вам нужны файлы, вы должны заполнить запрос — старые дела хранятся за пределами сайта”.


“Отлично, где бланк?”


“Чемберс-стрит, шестьдесят. Комната 114”.


Улицу Шестьдесят Чемберс-стрит найти невозможно, хотя предположительно она находится прямо за углом. Узкие улочки нижнего Манхэттена кажутся карликами из—за огромных зданий - некоторые невероятно старые, другие более современные крепости. Между зданиями патрулируют полицейские с автоматами в руках — это наш новый мир, после 11 сентября, и мы, кажется, верим, что люди, патрулирующие с оружием, делают нас безопаснее. Прямо там находится тюрьма, и снаружи ее охраняет женщина в бронежилете и с большим пистолетом. “Простите, где находится улица Чемберс, 6 °?"” Она говорит мне: “Понятия не имею”, и через минуту я обнаруживаю, что это как раз напротив, и я думаю, проблема в том, что охранник не знает, где она, и, похоже, ему все равно — особенно если ей пришлось кому-то сказать, где она была или в какую сторону кто-то пошел.


Диссонанс шокирует — снаружи стена из Джерси, мужчины и женщины с оружием, яркий летний свет, невероятная пекущая жара, а внутри запах старости, плесени, пыли и вещей, к которым не прикасались пятьдесят лет. Я в адской депрессии, мне напомнили о том, насколько я одинока, и насколько безумно заниматься этим копанием — никого это не волнует. Что бы я ни нашла, это всего лишь эфемерная информация, мельчайшие крупицы. Я думаю о бумагах, которые унесло ветром из нижнего Манхэттена в Бруклин, когда рухнули башни Всемирной торговли, о сожженных записках со столов людей, и о том, как люди цеплялись за эти обрывки, как будто в них хранились секреты мира, творения.


В камерах 6 ° охранник у металлодетектора останавливает меня, и я признаюсь, что у меня в сумке есть пинцет. Ему все равно. Все, что он хочет знать, это: “У тебя есть камера на телефоне?” Нет. Внутри я отправляю свои запросы. Уже полдень. Я измотан.


Из своей квартиры я обмениваюсь электронными письмами с незнакомыми людьми и с родственниками, которых знаю всю свою жизнь. Я немного сближаю приемных родственников. У меня больше чувства принадлежности к моей приемной семье, чем в детстве, — это происходит от того, что я поделилась опытом взросления в рамках повествования, которое, хотя и не является моим биологически, теперь принадлежит мне в социальном и культурном плане. Я пишу своим приемным родственникам по материнской линии в Париже и Лондоне. Из них я собираю рассказы о молочной ферме Джейкоба Спитцера на тропе Могавков в Норт—Адамсе, штат Массачусетс - о собаке, корове, лошадях, Ниггере и Члене. Здесь рассказывается о детях (двоюродных бабушках и дядюшках, с которыми я выросла), Лене, Генри, Хелен, которые умерли в 1912 году от дифтерии в четырнадцать лет, — Морисе, Сэмюэле, Соломоне (известном как Чарли), Гарольде, Дорис и моей любимой бабушке Джулии Беатрис.


Я собираю информацию о Саймоне Розенберге и Софи Ротман — моих приемных прабабушке и дедушке по материнской линии, родившихся в 1870-х годах в Браиле, Румыния, городе на Дунае. Мой дедушка, Бернар, их старший ребенок, родился там в 1896 году, а к 1898 году семья переехала в квартиру на 64 улице Вьей-дю-Тампль в парижском районе Марэ. Во Франции у них была успешная шляпная фабрика и очень большая семья. Среди моих двоюродных бабушек и дядей там была Рейчел, которая сгорела заживо в три года, когда дети остались дома одни, и на ней загорелось платье — мой дедушка и его брат пытались безуспешно пытается потушить огонь. Среди других детей были Жоффр (который умер в шесть лет), Раймон, Этьенетт, Генриетта (которая прожила шесть дней), Адель, Морис и Жюльен (которые оба погибли в Освенциме), Эммануэль (который умер от ран во время Второй мировой войны) и еще один брат, Леон. В 1972 году, когда мой дедушка умер в Вашингтоне, я получила две его шляпы, зимнюю и летнюю. Элегантный и сдержанный, он никогда не выходил на улицу без шляпы. В тринадцать лет я побывала в Париже и познакомилась с Адель и Этьенетт. Мы отправились на улицу Вьей—дю-Тампль, 64 - фамилия моего дедушки все еще звучала на звонке, спустя более пятидесяти лет после свершившегося факта.


Через моего приемного отца, нескольких тетушек во Флориде и двоюродного брата в десяти кварталах от меня в Нью-Йорке я собираю воедино историю моих приемных дедушки и бабушки по отцовской линии — Джейкоба Хоумса и Минервы Кац. На протяжении всего моего детства они никогда не говорили о своем прошлом — я знала их только как трудолюбивых людей, любящих датский сыр и компоты. Джейкоб Хоумс (Гомельский) родился в России в 1892 году, у него было три сестры и брат. В 1910 году он пешком добрался из России в Финляндию и нашел работу на судне, которое доставило его сначала в Канаду, а затем в Филадельфию, где он заработал достаточно, чтобы перевезти свою мать, братьев и сестер в эту страну. В 1916 году он познакомился с Маней Квасникая (Минервой Кац) из Екатеринослава, Россия.


Минерва, младшая дочь в многодетной семье, была поздним ребенком, отвергнутым родителями, и в основном воспитывалась своей старшей сестрой. Она два года училась в русской школе, а затем занималась с кем-то, кто давал ей уроки, пока она сидела на бочке из-под маринадов в ларьке с селедкой, которым управляла ее сестра. Дома Минерва спала над печью на подстилке из соломы.


Будучи подростком, она отправилась в Соединенные Штаты со своей сестрой и шурином, и они поселились на севере Нью-Джерси. Она работала кассиром в Атлантик-Сити, проучилась в школе до шестого класса, а позже жила в Филадельфии с женщиной, которая продавала товары иммигрантам. Там Минерва спала на доске над ванной.


В Филадельфии Джейкоб Хоумс доставлял мясо от мясника в дом, где жила Минерва — она нравилась ему, потому что умела читать и писать. Они поженились; первый сын умер при рождении. В 1918 году родился Джозеф Мейер Хоумс, мой приемный отец, за которым последовали пять сестер. Никто не помнит, приезжал ли отец Джейкоба в эту страну, но все считают, что он погиб в результате несчастного случая, попав под колеса фургона.


В 1929 году, когда они жили в Нью-Джерси, семейная мясная лавка сгорела дотла, и они переехали в Вашингтон, округ Колумбия, где жил брат Минервы. В Вашингтоне Джейкоб нашел в куче мусора канистру, наполнил ее бензином и отнес на фермерский рынок, продавая пятигаллоновое ведро бензина фермерам для их возвращения с рынка. Он продвинулся до продажи бензина на улицах по десять центов за галлон и превратил бизнес в Homes Oil Company.


Только когда я начала задавать вопросы об истории семьи, мой приемный отец рассказал мне одну из самых странных историй своей юности — момент, когда его собственная история столкнулась с особенно уродливым и ныне забытым моментом в американской истории. В июле 1932 года он работал на бензоколонке своего отца на Мэриленд-авеню в Вашингтоне, округ Колумбия, когда генералы Дуглас Макартур и Джордж С. Паттон возглавили четыре отряда кавалерии, четыре отряда пехоты, эскадрон конных пулеметов и шесть танков по приказу президента Гувера, чтобы вывести “Участников марша бонусов” из города. Солдаты на лошадях со штыками выгнали участников марша — ветеранов Первой мировой войны — из их импровизированного жилья. Люди и животные ворвались прямо через заправочную станцию. Мой дедушка схватил моего отца и оттащил его в безопасное место. Историю моего отца и участников Бонусного марша — двадцати тысяч безработных ветеранов Первой мировой войны, которые прошли маршем на Вашингтон, требуя выплаты денежной премии, — я слышу впервые, когда мне сорок четыре года. Я в восторге от того, что у меня это есть. У меня такое чувство, будто я медленно восстанавливаю древний утраченный гобелен.


Дома, в Нью-Йорке, продолжаются электронные раскопки. Я нанимаю двух исследователей, чтобы они помогли мне — одного в Нью-Йорке и другого недалеко от Вашингтона, округ Колумбия. Мы общаемся только по электронной почте. Я рассказываю им о мелочах, фрагментах фактов, которые я ищу, и они отправляются на поиски. Я счастлива, что над этим работает не один разум — не один мыслительный шаблон, пытающийся собрать кусочки головоломки воедино.


Я переписываюсь с человеком, живущим в Израиле, который может быть родственником семьи моего приемного отца в Нью-Брансуике, штат Нью-Джерси. Я разговариваю с преподобным Джоном Греем из Огайо, чей интерес к генеалогии был вызван идеей, что он может быть родственником своего киногероя Роя Роджерса, он же Леонард Франклин Слай. Преподобный Грей с грустью сообщает, что он не является родственником Роя, но, по всей вероятности, я им являюсь — Рой был Слаем из Уорикшира, Англия, и Огайо. Я регулярно обмениваюсь электронными письмами с Линдой Рено из округа Сент-Мэри, штат Мэриленд. На самом деле она моя дальняя родственница и сделала масштабное исследование, посвященное семье Слай. Каждый из моих корреспондентов так же близок, как компьютерная клавиатура, и в то же время так же эфирен и испаряемя, как сама память. И все же я всегда чувствую себя со стороны. Я беспокоюсь, что в любую минуту меня могут арестовать, и мои друзья по переписке скажут, что ты не являешься частью этой семьи, и ты не имеешь права на эту информацию. Со стеснением в груди я отправляю электронное письмо Линде Рено, в котором признаюсь в своей незаконнорожденности, и когда я не получаю ответа в течение двух дней, я прихожу в ужас, а затем испытываю огромное облегчение, когда получаю, и ее ответ теплый, искренний и принимающий.


Это продолжается месяцами — волнами. Я охочусь и собираю, а затем, измученный и часто обескураженный, останавливаюсь, беру себя в руки и делаю это снова. Я убеждаюсь, что могу раскрыть дело о втором муже моей биологической бабушки по материнской линии — у меня есть то, в чем я совершенно уверена, это фотография его и моей бабушки, сделанная в канун Нового года 1950-х годов. Я нахожу много Барни Аккерманов во Флориде; это похоже на то место, где Барни Аккерман мог бы уединиться. Я нахожу обрывок информации, который, кажется, указывает на то, что был Барни Аккерман, который умер в Канаде в 1990-е, но я не могу собрать это воедино. Когда Барни Аккерман и Клэр Кан Баллман поженились и развелись? Наконец, благодаря исследователю из Вашингтона, округ Колумбия, в деле появляется трещина — она находит свидетельство о браке. Они поженились 22 сентября 1950 года. В то время Эллен было бы двенадцать лет — она была уязвима перед этим уже дважды женатым отчимом. Еще одна трещина в этом деле дает мне его некролог — в нем указано, что он работал в химчистке и говорит, что он родился в Калгари, Альберта, Канада, и умер 28 марта 1993 года, на момент своей смерти женатый на Джин Аккерман из Хеврон, Новая Шотландия. Таким образом, заключено по меньшей мере четыре брака — с первым разводом во Флориде, вторым в Рино, третьим, вероятно, в северной Вирджинии около 1960 года. У него есть одна дочь и на момент его смерти одна внучка. Знала ли Эллен о его смерти — испытала ли она облегчение? Мне никогда не было ясно, каковы были отношения Эллен с этим человеком. Из того, что она сказала мне в телефонных разговорах, и из того, что позже смог добавить Норман, у меня сложилось впечатление, что наши отношения были, по крайней мере, до некоторой степени сексуализированными и доставляли ей очень неудобства.


Еще копание. Я нахожу Перл Б. Кляйн, сестру Бернарда Беллмана, принятую в коллегию адвокатов Вашингтона, округ Колумбия, в 1924 году одновременно со своим мужем Альфредом Кляйном, который позже стал главным юристом Союза гражданской службы.


Я нахожу брата Бернарда Беллмана Джона (урожденного Джейка) Беллмана, чей сын Ричард стал крупной фигурой в математическом мире, разработав идею “динамического программирования”. Ричард преподавал в Принстоне и Стэнфорде, работал в корпорации "Рэнд" и в Лос-Аламосе, а также написал сорок книг, связанных с математической теорией. Я просматриваю материал взад и вперед, и каждый раз, когда я просеиваю, выпадают новые крошки — фамилии, имена замужних сестер, имена дядей, двоюродных братьев и сестер, местоположения, каждый кусочек головоломки.


Мой поиск расширяется. Я использую поисковые системы Интернета, такие как AnyWho.com чтобы найти адреса случайных людей по имени Слай, Беллман, Баллман, Хехт (почти никого по имени Хоумс). Я пишу письма, в которых объясняю, что я журналист, работающий над проектом по семейной истории, и хотел бы поговорить с ними. Как бы это ни было захватывающе, мне трудно отправлять письма по почте, трудно делать последующие звонки. Я хочу поговорить с ними, но боюсь, что они не захотят разговаривать со мной — и, кстати, что я скажу, если и когда они спросят меня, кто я?


Я нанимаю аспиранта, чтобы он помог мне сделать первый раунд звонков, ответить на любые основные вопросы — удостовериться, что да, это законный исследовательский проект. Я провожу последующие собеседования. Я разговариваю с двумя Слайсами, которые оказались преподобными, Гарри из Техаса и Джоном из Вирджинии — ни один из них не знает другого, но оба невероятно милые, теплые, общительные, гордящиеся своей семьей. Я разговариваю с Чепменом Слаем, который управляет двадцатью восемью школьными кафетериями во Фредериксберге, штат Вирджиния, и назван в честь моего прадеда. Чэпмен рассказывает мне о семейных связях с Восточным побережьем Мэриленда, о приключения, которые он пережил со своим дедом Гарри Э. “Шкипером” Слаем-старшим, судоводителем, который дожил до 102 лет и водил лодки вверх по реке Потомак, пока ему не исполнилось восемьдесят пять. Он также предлагает мне поговорить с его матерью, вдовой Гарри Э. Слая-младшего. Я разговариваю с ней и многими другими кузенами Слая. И когда я спрашиваю о Джорджии Слай Хект, кажется, никто многого не помнит, за исключением того, что она была “грозной”, “доминирующей”, и многие из них немного побаивались ее — особенно женщин, вступающих в брак с членами семьи. Слайсы, с которыми я разговариваю, - прекрасная, трудолюбивая, серьезная, добродушная группа, очень гордятся своей семейной историей; но, как и во многих американских семьях, кажется, что каждое последующее поколение удаляется все дальше от семейного очага и все меньше общается со своей расширенной семьей, все меньше осведомлено о семейной истории. Они ничего не спрашивают меня о том, как я могу быть связана с семьей, и когда я спрашиваю одного из них, были ли какие-либо смешанные браки, он говорит мне, что самое большое событие произошло, когда католики вступили в брак с семьей. Нет ощущения, что среди них когда—либо был еврей - нет упоминания о том, что Джорджия Слай вышла замуж за Ирвинга Хехта, — что дает мне дополнительное представление о моем биологическом отце, Нормане, решимость изо всех сил стараться идентифицировать себя как не еврея. Преподобный Гарри Л. Слай рассказывает о семейных встречах давным-давно, когда его дед, также Гарри Л. Слай, известный гробовщик из Вашингтона, округ Колумбия, приносил стулья из похоронного бюро в семейный дом в тогдашнем сельском пригороде, и вся большая семья, кузены всех возрастов и поколений, собиралась, угощаясь устрицами округа Сент-Мэри, играя в игры и танцуя на лужайке.


Моя помощница связывается с кем-то в Нью-Йорке по имени Роберт Хект, который вряд ли является родственником. Он говорит ей, что уезжает в Париж, и я могу позвонить ему туда — я жду несколько дней и пытаюсь. К телефону подходит женщина и объясняет, что он сейчас вернулся в Нью-Йорк. “Что это значит?” - спрашивает она, и я оказываюсь на месте. Я делаю попытку объяснить. “Я не уверена, что ему будет интересно, ” говорит она, - но вы, возможно, захотите написать по электронной почте моей дочери и изложить свое дело”. Она дает мне адрес электронной почты своей дочери, адвоката в Нью-Йорке. Раздраженная ее использованием фразы “отстаивай свое дело”, я набираюсь смелости и спрашиваю: “Как тебя зовут?” “Элизабет Хект”, - говорит она, и по мне пробегает холодок. Элизабет Хект, так меня звали — это было имя на маленьком браслете, который я носила домой из больницы. Тем более странно, что моя приемная мать планировала назвать меня Элизабет, но, увидев браслет, передумала. “Элизабет Хект”, - говорит она, и это было последнее, чего я ожидал. Химикаты всех видов наводняют мой организм, приказывая моему мозгу повесить трубку, бежать, приказывая моему мозгу смеяться, говоря моему мозгу, что это так странно — на самом деле она не Элизабет Хект; когда-то она была Элизабет Кем-то другим, и она вышла замуж за Хекта. “Вы можете позвонить моему мужу”, - говорит она. “Он вернулся в Нью-Йорк”.


Я набираю номер в Нью-Йорке; отвечает пожилой мужчина и говорит мне, что сейчас неподходящее время для разговора. “Я выхожу”.


Тон этих разговоров заставляет меня задуматься, кто эти люди.


Я гуглю Роберта Хехта и Элизабет Хехт и узнаю, что он очень известный торговец древностями и участник международного скандала, связанного с продажей предположительно украденных итальянских артефактов, и по состоянию на конец 2005 года находился под судом в Риме вместе с бывшим куратором Музея Гетти Марион Тру, обвиняемой в торговле древним искусством.


Насколько я могу судить, Роберт и Элизабет Хект не мои родственники, но, опять же, я нахожу эту историю захватывающей.


Однажды, просматривая документы Беллмана, я набираюсь смелости и оставляю телефонное сообщение для Эрика Беллмана, терапевта из Калифорнии. Я звоню, зная, что где-то у меня есть родственник по имени Эрик Беллман — сын Ричарда Беллмана и брат Кристи, которому я написала после смерти Эллен и от которого так и не получила ответа. Эрику требуются недели, чтобы перезвонить, но это совпадение. Я доволен своей способностью определить, кто из Эриков Беллманов в Соединенных Штатах является биологическим родственником. Я рассказываю ему о своем проекте, о десятках отправленных писем. Я говорю ему, что слышал о многих Слайзах и Хехтах, но не о посыльных. Он говорит мне, что Беллманы такие — что бы “это” ни значило, — и хотя нам не так уж много нужно обсудить, я рад, что мы установили контакт.


Чего я не говорю ему, так это того, что после того, как я решила, что это тот Эрик Беллман, которого я искала, я погуглила его изображение, а затем сравнила фотографию, которую нашла в Интернете, с фотографией его отца, сделанной много лет назад. Играя свою собственную версию аналитика ФБР, я сравнил их линии роста волос, бровей, форму подбородков и пришел к выводу, что этот Эрик Беллман был тем самым Эриком Беллманом.


В ходе поиска я нахожу газетные вырезки, касающиеся семьи Хехт в Нью-Йорке и его окрестностях. Я снова гуглю и нахожу Уоррена Хехта, дантиста. Я звоню в его офис. Он сам отвечает на телефонные звонки, я пытаюсь объяснить суть проекта. “Напиши мне письмо”, - хрипло говорит он. “Хорошо, но могу я просто задать тебе короткий вопрос? Вы случайно не родственница Артура, Натана и Ирвинга Хектов?” В приподнятом настроении он повторяет имена. “Артур, Ирвинг, Натан”, - говорит он. “Да, Натан был моим отцом”. “Я так и думал”. “Кто это?” Спрашивает он. Мы взволнованно разговариваем несколько минут, и он предлагает встретиться в следующий вторник в 7 утра, удивленный его энтузиазмом, я соглашаюсь. Как будто он нашел давно потерянную родственницу, которая на самом деле у него есть. Когда Уоррен спрашивает, как я вписываюсь в общество, я отвечаю ему, что я дочь Нормана Хехта, но что Норман и моя мать не были женаты, поэтому я не росла с ним. Кажется, это происходит без особых осложнений. Он говорит, что с нетерпением ждет встречи со мной, и мы вешаем трубку.


В следующий вторник мой телефон звонит в шесть пятнадцать утра. Это Уоррен Хект звонит, чтобы отменить нашу встречу. “Я просто слишком занят”, - говорит он. “Я позвоню тебе через пару недель”. Когда я нажимаю на него, чтобы выяснить, действительно ли он слишком занят или есть что-то еще, он, кажется, нервничает. Я ловлю себя на мысли, что задаюсь вопросом, кто добрался до него — кто выключил энтузиазм? Опустошенная, я отпустила его — я не осознавала, как сильно я с нетерпением ждала встречи с ним. Я хотела показать ему то, что нашла, свидетельство о рождении его отца, свидетельство о браке его бабушки и дедушки. Я хотела спросить, что он знал о своих бабушке и дедушке, своих дядях и так далее. После этого я решаю приостановить часть приключения, посвященную интервью в прямом эфире, по крайней мере, на данный момент. Это слишком сложная установка для отказа и слишком болезненная, чтобы постоянно повторять.


Я подписываюсь на проект National Geographic по генеалогии. Я плачу 100 долларов и дважды в течение двадцати четырех часов соскабливаю внутреннюю часть своей щеки — собираю ДНК — и отсылаю ее, как будто присоединяюсь к семье человека. В Сети я замечаю еще один тест ДНК, который обещает сообщить мне наиболее вероятные имена моих предков. Я думаю о том, насколько действительно интересно и странно, что, когда женщина выходит замуж, традиционно она теряет свое имя, поглощаясь фамилией мужа — фактически она теряется, исчезает из всех записей под своей девичьей фамилией. Я, наконец, понимаю гнев, стоящий за феминизмом — идеей о том, что как женщина ты - собственность, которую нужно передавать между твоим отцом и твоим мужем, но никогда не личность, существующая независимо. И, с другой стороны, это также один из немногих способов законно заблудиться — никто не ставит это под сомнение.


Месяцы спустя я захожу в Интернет, набираю идентификационный номер, который прилагался к моему тестовому набору, и получаю информацию о том, что моя ДНК принадлежит к гаплогруппе U, и что да, как каждая женщина, я происхожу от “Митохондриальной Евы".” Но кем она была? Могу ли я навести о ней справки AnyWho.com ? Могу ли я написать ей письмо? Из предоставленной информации я очень мало узнаю о своем генетическом путешествии. Мне предоставляется возможность распечатать документы с высоким разрешением, включая именной сертификат, в котором говорится, что я участвовала в генографическом проекте, но в остальном я чувствую, что потратила 100 долларов, чтобы выяснить то, что я уже знаю — я связана со всеми.


Среди моих лучших онлайн-открытий - случайные акты генеалогической доброты, организация из почти пяти тысяч добровольцев, которые будут искать информацию в своем регионе — изучать исторические записи и церковные документы, отслеживать надгробия. Их добровольцы разбросаны по Соединенным Штатам, Канаде и сорока четырем странам — в среднем группа получает восемьдесят две сотни запросов в год.


Углубляясь в историю, я иду на Сентер-стрит 6 ° в Нью-Йорке, еще одно городское архивное бюро, и запрашиваю все файлы с соответствующими фамилиями.


Неделю спустя звонит клерк округа Нью-Йорк и оставляет сообщение, в котором говорится, что некоторые из моих файлов поступили, а другие невозможно найти, потому что они были уничтожены. В центре города я погружаюсь в лабиринт. На высоком деревянном прилавке мне вручают папки с делами; они хрустят от старости, эти хрупкие документы, бумага из луковой кожи высохла, каждый кусочек похож на кусочки кожи патологоанатома. Страницы напечатаны на машинке, подписи и пометки сделаны чернильно-черной ручкой. Я засыпаю четвертаки в ксероксы, спеша сфотографировать выцветшие страницы — как будто хочу скопировать их как можно быстрее, пока они не испарились, как будто, забрав эти жалкие копии с собой из здания, я делаю их постоянными, реальными, присутствующими в этом мире.


Я изучаю случаи, понятия не имея, связаны ли эти люди со мной, и в значительной степени мне все равно. Каждый из них - это история, история, втягивающая меня.


Магдалина Беллман против Уильям Х. Беллман


Иск о полном разводе, в котором утверждается: “Этот ответчик 14 августа 1923 года в Голливуд-Кроссинге в Седархерсте Лонг-Айленд, в районе Куинс-Сити и штата Нью-Йорк, совершил прелюбодеяние с женщиной, имя которой истцу неизвестно .... Что единственным результатом упомянутого брака является один ребенок, Говард Беллман, который родился 11 февраля 1913 года.


Развод, выданный 30 января 1923 года, предусматривает, что Уильям Х. Беллман не мог жениться снова без разрешения суда. В январе 1934 года Уильям Беллман возвращается в суд, просит и получает разрешение на вступление в брак.


Действительно ли Магдалина Беллман не знала имени женщины, с которой спал ее муж, или это способ проявить вежливость? Где на Голливудском перекрестке произошел роман — в мотеле? И разве название улицы Голливудский перекресток не является невероятно ироничным? Была ли неназванная женщина, с которой Уильям спал, той же женщиной, на которой женился десять лет спустя? Что случилось с Магдалиной и ее сыном Говардом? И связаны ли они со мной?


Клерк из 31 палаты был прав — дела в пожаре самые захватывающие. На внешних папках выцветшими крупными красными буквами выбито: "БЕЗУМИЕ".


Б. Кан против Повторно: Дело 20101 1928


Бернхард Кан с Западной 104-й улицы, родился в России, в возрасте пятидесяти четырех лет, прибыл в США, жил в Чикаго и, пробыв в Нью-Йорке шесть месяцев, 19 мая 1928 года был помещен в государственную больницу Манхэттена на острове Уордс.


Его привезли в Бельвью из 10-го участка на машине скорой помощи.


Офицер заявил, что пациент включил пожарный гидрант на Лексингтон-авеню; сказал, что хочет смыть микробы; город был полон микробов малярии и безумных микробов, и все люди сходили с ума; выбросил свою шляпу, потому что в ней было полно микробов и насекомых — был разговорчив.


В присутствии врачей пациентка сказала:


Я ходила в больницу округа Кук — они забрали так много людей нашего ремесла, пытали и убивали их — В Чикаго я была против сухого закона — я была против шлюх — У нас были коричневые такси и желтые такси — Три миллиона человек пытали меня в моем городе Чикаго — От психопата я переехала в Нью-Йорк — евреи пишут здесь о хазенцах — потом у них появились санитары, которые безумны — три степени безумия — нет такой вещи, как совершенство — Я восхищаюсь тобой — ты совершенен.


Была ли какая-то конкретная строчка, которая решила его судьбу?


Когда я впервые столкнулась с этим делом, я на мгновение подумала, что это действительно может быть история прадеда моей биологической матери, и в тот момент это показалось мне разумным. В некотором роде это все еще так, за исключением того, что даты сильно отошли. В моем воображении это было идеальное дело, пока, конечно, не появилось более подходящее — дело Бенедикта Кана.


БЕНЕДИКТ КАН, истец, против ДЖЕКА РОТСТОУНА и Джона Дж. ГЛИННА как управляющих, к которым по завещанию присоединено имущество АРНОЛЬДА РОТШТЕЙНА, покойного, ответчики.


Этот случай сразу напоминает мне строчку из автобиографии Ричарда Беллмана “Глаз урагана”, в которой отмечается, что брат его отца Бернард "Банни" Беллман “женился на дочери босса”. Впервые у меня появилась догадка о том, что это может означать — я думаю, что в этом деле, скорее всего, замешан дед моей матери по материнской линии, Бенедикт Кан, и что именно благодаря Бенедикту Кану Бернард “Банни” Беллман научился своему ремеслу.


В деле, поданном против имущества печально известного гангстера Арнольда Ротштейна, который был застрелен 4 ноября 1928 года, говорится, что Бенедикт Кан и его деловой партнер Гарри Лангер — который возбудил отдельное дело на сумму 76 000 долларов — оба предоставили Арнольду Ротштейну кредиты, которые не были возвращены на момент его смерти. Письменные показания Бенедикта Кана гласят:


Я являюсь истцом в данном деле. Данный иск подан с целью взыскания 21 000 долларов США с процентами по двум векселям на общую сумму 19 000 долларов США и чеку на 2000 долларов США.


Это продолжается.


Я никогда в жизни не играл в азартные игры с Арнольдом Ротштейном. Я никогда не занимал у него денег. Мы с ним были близкими друзьями, и время от времени он занимал у меня деньги. Он знал, что у меня всегда были большие суммы наличных.


Нигде в газетах нет никаких объяснений того, каким бизнесом занимался Кан, из-за чего у него “всегда были большие суммы наличных”. По сути, защиты по этому делу не было, потому что единственным вариантом для Rothstein estate было доказать, что это был карточный долг и, следовательно, незаконный или действительный.


После долгих переговоров ходатайство о вынесении судебного решения удовлетворено “в пользу истца на сумму 21 000 долларов вместе с процентами, как того требует жалоба”.


Тот факт, что человек, который, по-видимому, является дедом Эллен по материнской линии, имел наглость возбудить дело против имущества Ротштейна, человека, которого называют “духовным отцом американской организованной преступности” и “криминальным гением”, говорит мне о том, что Бенедикт Кан, должно быть, был кем-то, кого и поместье, и суд воспринимали всерьез, — но помимо этого я не нахожу ничего, кроме семян сильного интереса к цифрам и азартным играм, которые эхом передавались последующим поколениям.


А еще есть печальная история о Коридорном, которого ударили по голове — по-крупному. Вот еще один Генри — на этот раз Беллман, а не Хехт, — но по необъяснимым причинам я по-прежнему убежден, что где-то у меня действительно есть биологический родственник по имени Генри.


Генри Беллман против В Re: Джордж Беллман против Timken Silent Automatic Co.


Генри Беллмана, родившегося в Германии в 1902 году, прибывшего в Нью-Йорк в 1928 году, привозят в Бельвью, говоря, что он не может спать, у него болит голова, ему мешает свет. В присутствии врачей он сказал:


Как это выглядит, они бросают свет прямо в мою комнату, и я не могу уснуть. Я слышу, как они разговаривают. Они смеются надо мной. Я переезжала пять раз за три или четыре месяца. Они преследуют меня на улице. Они смеются надо мной. Я слышал, как они говорили "с.с." и "с.о.Б.". Я не знаю, хотят ли они убить меня. Они тоже здесь, внизу.


Его поместили в центральную больницу штата Айлип.


Джордж Беллман как опекун Генри Беллмана подает иск против Timken Silent Automatic Co. с требованием возместить ущерб в размере 150 000 долларов, заявляя, что Генри, никогда не получавший травм или болезней, работавший бурильщиком за 8,80 долларов в день, 8 сентября 1934 года на Первой авеню между Девяносто шестой и Девяносто седьмой улицами был сбит грузовиком. Грузовик, который вильнул, чтобы объехать гранитную глыбу на проезжей части, столкнул другую машину в кювет, а затем проехал через баррикаду, ударив Генри Беллмана, отчего тот потерял сознание более чем на десять минут. Его травмы, которые поначалу считались легкими, прогрессировали. Его состояние ухудшалось, и в июле 1935 года Генри начал жаловаться, что за ним шпионят. Иск был подан сначала Генри, а затем семьей, стремившейся иметь возможность позволить себе более качественный уход за своим братом. Дело было улажено без суда за 27 500 долларов, из которых 13 750 долларов было выплачено адвокату, которого нанял брат до того, как его состояние настолько ухудшилось. Достопочтенный Эдвард Р. Кох председательствовал в суде 8 апреля 1936 года. В материалах дела был штамп "НЕВМЕНЯЕМОСТЬ".


Я не могу не думать о трудностях жизни этих иммигрантов, Бернхарда Кана, Генри Беллмана и тысяч других. Они покинули свои дома и семьи в Европе в условиях, которые часто были сопряжены с давлением и страхом. Имея только те пожитки, которые они могли унести на своих спинах, они отправляются в трудное путешествие в мифическое далекое место, надеясь на Утопию, а вместо этого находят иностранный язык, дискриминацию и плохие условия труда и жизни. Я поражен стойкостью и мужеством, которые продемонстрировало большинство иммигрантов, а также удивлен, что мор просто не сошел с ума — иногда я думаю, как ты мог не сойти?


Связаны ли со мной Магдалина, Уильям и их сын Говард, или Бернард, или Генри кровными узами или нет, все они связаны человечностью и историями, которые рассказывают файлы, и все это безумие! Я включаю эти истории сюда, потому что не могу смириться с тем, что они будут забыты.


Я продолжаю копать, время от времени, останавливаюсь и начинаю, и собираю фрагменты сотен жизней. Формальности биологического родства становятся несколько неуместными — я в восторге от того, что я нахожу, погружаясь в историю, видя, как люди жили и умирали, замечая, что еще происходило в мире в каждый из этих моментов. Каким бы напряженным это ни было, я наслаждалась процессом; меня поражает, насколько глубока и экспансивна Всемирная паутина (мне всего пятнадцать лет), и я взволнована тем, что встретила и переписалась со столькими людьми на этом пути. Мой поиск больше не всепоглощающая первоначальная настойчивость переросла в, возможно, более здоровое постоянное любопытство, и, без сомнения, со временем оно будет возникать снова и снова. И да, есть утешение в том, что мы соединили некоторые точки — в том, что у нас есть имена и даты и некоторое представление о том, как моя семейная линия и я сам вписываемся в историю. Я могу сопоставить рождение Роберта Слая в Англии с правлением королевы Елизаветы. Я отмечаю, что Фридрих Ницше родился в тот же год, что и Джейкоб Спитцер (отец моей любимой бабушки Джулии Беатрис), и что в 1959 году, в год рождения моего брата Джона, Далай-лама покидает Тибет и отправляется в Индию, в то время как Аляска и Гавайи становятся последними добавлениями к Соединенным Штатам. В январе 1961 года, в год моего рождения, на инаугурации Джона Ф. Кеннеди американский поэт Роберт Фрост встает, чтобы прочитать новое стихотворение “Китти Хок”, но он слаб и путается в словах. Он начинает снова, вместо этого декламируя “Дар напрямую”.


Задница моего отца


Норман Хехт в детстве


Норман Хехт в молодости


Я не разговаривал со своим отцом с того разговора в конце 1998 года, который закончился тем, что он сказал, что я могу позвонить ему в любое время— “Позвони мне в машине, моей жены обычно нет в машине”.


Летом 2005 года, в продолжение моего генеалогического приключения, я решаю присоединиться к Дочерям американской революции. Мое желание не политическое, а личное. Я хочу вступить в ДАР, потому что это организация линии происхождения — и среди первых вещей, которые мой отец сказал мне о себе, было то, что я подхожу. И хотя я вряд ли являюсь членом такой организации, я хочу примерить это на себя как часть своей биологической идентичности — я хочу увидеть изнутри то, чем я не являюсь. Мои друзья расстроены этой идеей; они считают ДАР правым крылом и расистами. В 1939 году ДАР отказался разрешить чернокожая певица Мэриан Андерсон будет петь в Конститьюшн-холле в Вашингтоне, округ Колумбия. (Впоследствии мисс Андерсон пела в Конститьюшн-холле шесть раз.) Я объясняю своим друзьям, что понимание моего происхождения - это не просто принятие тех сторон, которые кажутся удобными, и что в данном случае меня интересует концепция lineage. Я обмениваюсь электронными письмами с президентом отделения "Порт Тобакко", штат Мэриленд, — отделения "Слайз оф Мэриленд" в родном городе. Она присылает мне копию рабочего листа, в котором просит соискателя вернуться назад во времени и предоставить документацию за четырнадцать поколений, подтверждающую связь с тем, кого считают “Патриотом”.


Я уверен, что эта документация может быть собрана, если я смогу предоставить более актуальную информацию, а именно свидетельство о рождении моего отца и мое собственное. Сложность — имя моего отца не указано в моем свидетельстве о рождении. Свидетельство о рождении моего отца можно получить в Департаменте записи актов гражданского состояния округа Колумбия, но только для ближайших родственников — требуется удостоверение личности с фотографией. Я объясняю ДАР, что мои биологические родители не были женаты, и что я была усыновлена, и у меня нет свидетельства о рождении с именем моего отца, но что у нас с отцом был тест ДНК, чтобы доказать наше родство. DAR отвечает, что им все равно, были ли мои родители женаты или нет, они примут тест ДНК как достаточное доказательство. Еще одно осложнение — у меня нет копии результатов.


Почему я не попросила у него копию теста в июле 1993 года, когда брали кровь? Я могла бы сказать, что стеснялась, но правда в том, что я чувствовала себя инфантильной — отброшенной назад во времени. Это было все, что я могла сделать, чтобы сохранить хоть какое-то подобие себя. Я хотела понравиться ему, я хотела узнать больше о том, кто я такая, откуда я пришла. Я чувствовала, что должна делать то, что мне сказали. Несмотря на то, что мы с ним были равноправными участниками теста, он заплатил за это, отказавшись принять мое предложение разделить расходы. Я была запугана. Я не хотела создавать проблем. Я не хотела, чтобы меня снова отвергли.


Я представляю, как прошу его, и даже сейчас мне страшно. Одна мысль об этом причиняет боль. И я всегда беспокоюсь, что мой звонок придет слишком поздно — он будет мертв. И даже если это не так, что я скажу — “Привет, я хочу вступить в ДАР, и мне нужна копия твоего свидетельства о рождении и тест ДНК?”


Я представляю, как он отвечает на телефонный звонок — его голос будет дрожать, и он скажет: “Сейчас неподходящее время — могу я перезвонить тебе позже?” Что я буду чувствовать, если он не перезвонит? А что, если мне удастся попросить то, что я хочу, и он остановится, и наступит неловкое и тяжелое молчание? Мне продолжить: “Мы были равны при прохождении теста, и оба имеем право на информацию?” И если он скажет: “Я так не думаю”, я не уверена, к чему я клоню. “Я никогда ни о чем тебя не просила, но теперь я прошу тебя кое о чем и надеюсь, что ты передумаешь”.


Я подумываю о том, чтобы позвонить ему — в моем воображении трубку берет его жена, и это ей не нравится. Для нее я незаконнорожденный. Значит ли это, что я не существую, что я никогда не существовала, что я нечто, о чем нужно забыть, оставить позади, в общем, большое смущение?


В своих мыслях я могу позвонить ему; на самом деле я не могу поднять трубку.


Я спрашиваю Марка, моего адвоката — того самого адвоката, который звонил ему много лет назад, чтобы сообщить о смерти Эллен, — не будет ли он возражать, если я позвоню ему. Я даю Марку номер телефона и объясняю, что, возможно, ответит его жена. Мы обсуждаем, что он собирается сказать. Звонок сделан.


Жена берет трубку, и мой отец уходит в другую комнату, чтобы ответить на звонок. Мой отец говорит моему адвокату, что он не предоставит результат теста, что на самом деле у него даже нет результата теста — он отдал его на хранение своему собственному адвокату. Марку говорят, что он не должен больше звонить моему отцу, что любое дальнейшее общение должно проходить через адвоката моего отца. Марк звонит адвокату моего отца, и адвокат говорит ему, что да, у него действительно был результат теста, но он что—то с ним сделал - не помню что, так что его нельзя получить. Марк говорит ему, что отцовства под присягой будет достаточно, и ему говорят, что это невозможно, этого не произойдет.


Назовите меня наивной — какая-то часть меня думала, что когда мой адвокат позвонит и спросит результаты теста, ответом будет "Да, конечно", а как она?


Когда Марк звонит, чтобы рассказать мне, как все прошло, я чувствую надежду, воодушевленная быстротой ответа. “Я поговорил с твоим отцом”, - говорит он, и я доволен, в некотором смысле горд, а потом он говорит: “И все прошло не очень хорошо”, и я падаю духом. “Он отказался предоставить информацию и попросил, чтобы мы больше не связывались с ним напрямую”. Мы говорим о моем отце — мой отец говорит, пожалуйста, не звони больше. Это было что-то, что я сказал, или просто факт моего существования?


Мысль о том, что мой отец попросил меня принять участие в тестировании ДНК — попросил меня проявить себя перед ним — и теперь не хочет делиться результатами, нехороша. Это о власти, высокомерии и отрицании моего права владеть своей личностью. Я чувствую моральный долг — социальный и политический долг, долг, который больше меня, — попытаться найти лучшее решение, лучший конец.


“А чего ты ожидала?” - спрашивает подруга.


“Еще”, - говорю я.


“В этом нет ничего нового”, - говорит она. “Он ведет себя в соответствии с характером. Посмотри, что он сделал с твоей матерью. Он нехороший парень”.


“Он мой отец”.


“Ты облажалась”.


Я жду, когда этот мужчина поступит правильно. Чего я хочу от него, так это не его денег и даже не его любви — на данный момент, в отсутствие его привязанности, мне нужен контекст, история, способ понять, как все это произошло. Получу ли я когда-нибудь ответ на вопрос: где познакомились мои бабушка и дедушка по отцовской линии, на что были похожи их ухаживания, как случилось, что сын еврейского мясника женился на красавице с Юга?


И теперь я тоже должен защищать свою покойную мать. Мой друг прав насчет этого. Дело не во мне, дело в нем, дело в том, как он себя ведет, как он ценит людей, как он делает только то, что хочет, что для него хорошо. У моей матери не было жизни после того, как она бросила меня — она так и не вышла замуж, у нее никогда не было другой семьи. Она вкладывала в него деньги с самого раннего возраста — он использовал ее, а затем попрощался. Она так и не оправилась.


“Закон - это не то, что справедливо, ты это понимаешь”, - говорит мне друг.


Я звоню другому другу, который звонит Лэнни Дэвису, известному адвокату из Мэриленда, который был специальным советником Белого дома при Билле Клинтоне. Я помню Дэвиса с тех пор, как я рос, и он был многообещающим местным политиком. Я инстинктивно доверяю ему и объясняю ситуацию. Ланни предлагает позвонить для меня; он совершенно уверен, что если он объяснит ситуацию моему отцу — и причину, по которой я прошу этот документ, — это будет сделано незамедлительно.


“Нет причин думать, что нам придется продолжать в том же духе”. Я даю ему номер телефона и снова упоминаю, что к телефону может подойти жена. Он звонит мне на следующий день — потрясенный. Мой отец ответил на его звонок, казалось, знал, зачем он звонит, еще до того, как он что-то сказал, и наотрез отказался. Лэнни, будучи осторожным в своем описании событий, сказал ему: “Ко мне обратилась ваша дочь и попросила рассмотреть возможность представлять ее интересы, но, услышав эту историю, я надеюсь, что это можно решить без того, чтобы я надевал свою адвокатскую шляпу”. Норман отказался. “Должна ли я надеть свою адвокатскую шляпу? Должен ли я говорить с вашим адвокатом?” Мой отец отказался даже назвать Ланни имя своего адвоката и / или предоставить номер телефона адвоката, оба из которых у меня уже были.


Лэнни позвонил адвокату моего отца. Адвокат сказал: “Тебе не на что опереться, не из-за чего обращаться в суд, дела нет, и ты не можешь получить документ”. Он сказал "нет", "нет" и "нет". Адвокату осторожно напомнили, что если это дело дойдет до суда, то это также станет публичным мероприятием. Он был невозмутим.


“Есть что-нибудь еще, что я должен знать?” Спросил меня Лэнни. “Какая-то другая причина, по которой он не хотел бы, чтобы это было у тебя?”


“Есть только две вещи, о которых я могу думать: первая - это то, что он на самом деле не мой отец, но каким-то странным образом хотел им быть; или, может быть, он беспокоится, что я предъявлю права на его имущество”.


Давным-давно, когда он перестал разговаривать со мной, я подумала, что это может быть потому, что он беспокоился, что я подам в суд на его имущество из-за “куска пирога”. Я объясняю Ланни, что мне ничего не нужно от его имущества, и на самом деле я был бы вынужден отказаться от чего бы то ни было, если бы это произошло.


В очередной раз в своей голове я пишу письма.


Дорогой Норман,


Ты шутишь? Ты пишешь свою собственную историю. Ты рисуешь свой портрет, который не слишком лестен — хочешь пересмотреть?


Я совещаюсь с адвокатами — все удивлены. Это не должно быть так сложно.


“Это что-то о твоей семье и ДАРЕ? Может быть, ты чего-то не знаешь? Что-то, что бурлит внутри?” - спрашивает кто-то.


Под этим клокочет ярость — ядерно-горячая ярость. А под этим глубокая скорбь — глубокое разочарование от того, что он не способен на большее, не может оказаться на высоте положения, не чувствует себя обязанным поступать лучше.


Я иду на встречу с раввином. Я надеюсь на какое-то озарение, надеюсь, что есть ученый пример, духовное вмешательство, которое будет направлять мои решения. Мы много говорим о том, что можно приобрести и что можно потерять — о реальной важности листа бумаги и общей картины.


Раввин предлагает мне написать письмо — простую записку: я пишу, чтобы сообщить вам, что, если я не услышу от вас обратного, я собираюсь с этого момента действовать так, как будто вы мой биологический отец, и предполагать, что вы мой биологический отец.


Раввин предлагает мне обсудить это с адвокатом. Я соглашаюсь, и адвокат указывает, что это ничего не доказывает, что это просто заставляет меня ждать — ничего.


Я пишу больше писем в своей голове:


Дорогой папа,


Мой интерес к ДАР связан с генеалогией и происхождением, и я не могу позволить вашим действиям помешать мне присоединиться к сотням лет назад умершим моим биологическим потомкам.


Ты давно обещал принять меня в свою семью — и я понимаю, что жизнь и семьи - сложные вещи. То, о чем я прошу, касается не вашей ближайшей семьи, ваших сыновей и дочерей, которые биологически связаны с вами не более и не менее, чем я. То, о чем я прошу вас, — это обеспечить связь, чтобы я мог установить свою собственную связь со своим прошлым, позволив мне присоединиться к моим родственникам за последние четыреста лет. Меня интересует история, история всех семей, частью которых я являюсь ....


Папа—


Ты воображаешь себя человеком веры, с хорошим характером; я бы подумал, что, становясь старше, человек должен думать об этой вере, о том, чего от него ожидает Бог, о своем поведении на протяжении всей своей жизни. Я человек большого оптимизма и веры, и я по-прежнему надеюсь, что мы сможем разрешить это с некоторой долей изящества.


Хлоп—


Прими ответственность за свои поступки, будь более значимой личностью, будь мужчиной.


Мистер


Ты старый человек — разве ты не хочешь мира, разве ты не хочешь, чтобы люди хорошо относились к тебе?


Папа—


Прекрасная вещь. Разве это не твое выражение для таких событий, как это?


Адвокаты обсуждают, что делать — есть ли способ заставить его предъявить документ? Если бы мы подали на него в суд, за что бы мы подали на него в суд — за нарушение контракта? недобросовестное использование результатов? Все эти годы он более чем на 50 процентов использовал результаты, принадлежащие совладельцу. Если на самом деле он солгал мне, сказав: "Я хочу, чтобы ты сделала этот тест, чтобы я мог принять тебя в свою семью", когда он, возможно, хотел, чтобы результаты недвусмысленно исключили меня из его семьи, из его состояния — это мошенничество. Действовал ли он мошеннически?


“Где проводился тест?” - спрашивает меня один из адвокатов.


“Кровь была пролита в Вашингтоне, округ Колумбия”.


“Как называлась лаборатория?”


“Я не помню. Я не уверен, что у нее даже было название — это была не столько лаборатория, сколько офис, место сбора”.


“Может быть, ты сможешь получить результат прямо из лаборатории”.


Я снова копаю. Я ищу лаборатории крови, которые делали анализ крови на ДНК в 1993 году — до того, как это стало модным, до того, как все и их матери захотели узнать, кто на протяжении всей истории был их братом. Я обнаруживаю Orchid Cellmark — лидера в тестировании ДНК — и звоню им.


“Это Дженнифер”, - произносит голос Орчид Селлмарк.


“Привет, я пытаюсь найти результаты анализа крови на ДНК, который я сделала в 1993 году”.


Когда я говорю "1993", это как если бы я говорил "1903" — мир, в котором мы живем, настолько жестоко развит и неисторичен.


Через миллисекунду Дженнифер говорит мне: “О, у нас бы этого не было. Мы не храним ничего больше пяти лет”.


“Что ты с этим делаешь?”


“Мы уничтожим это”, - говорит Дженнифер. И я ей не верю. Я думаю, Дженнифер, ты не можешь уничтожить это, потому что это не существует на бумаге — оно живет в компьютере. И затем образы портативных компьютеров, загружаемых в гигантский измельчитель, заполняют мой разум.


“Спасибо”, - говорю я, вешая трубку. Я пробую другую лабораторию.


По словам Пэт из LabCorp of America, у них тоже нет результатов. “Мы храним наши записи в течение семи лет”.


“Когда вы начали делать анализ ДНК?”


“Подожди”.


Я нахожусь в режиме ожидания, в моих ушах звучит музыка из консервной банки. Я долгое время нахожусь в режиме ожидания, и мне приходит в голову, что она просто перевела меня в режим ожидания, чтобы заставить ждать, и сидит на другом конце провода, ковыряя в носу. Мне приходит в голову, что она может не вернуться. “Первая в своей отрасли, кто внедрил геномное тестирование”, - говорится на кассете.


“Тысяча девятьсот восемьдесят первый”, - говорит она, возвращаясь к разговору. В том, как эти люди говорят: "У нас этого нет", есть особая холодность, своего рода самодовольство, как будто они понятия не имеют, что это может означать, им действительно все равно, как будто они получают огромное и извращенное удовольствие от опорожнения электронного мусорного ведра на экране своего компьютера. Ушла, ушла и еще раз ушла.


Один из адвокатов спрашивает, есть ли у меня какие-нибудь письма от него. Я думаю, где-то у меня может быть открытка на день рождения. Достаточно ли ДНК на конверте, чтобы получить результат? И в любом случае, если бы он уже не был в базе данных, как бы мы опровергли или подтвердили?


Снова адвокаты спорят. Мы говорим о том факте, что я не произносила его имени публично, никогда не печатала информацию. Мне интересно, понимает ли мой отец, что до сих пор я никому не говорила, кто он такой. На самом деле, происхождение этой книги, длинной статьи, которую я написал для the New Yorker в 2004 году, отражало мое желание продолжать защищать его. В той статье я назвал Нормана “Стэн”, а Эллен “Хелен”. Мне интересно, знает ли Норман, что я написал для “Житель Нью-Йорка” был настолько убедителен, что, когда журналу пришло время проверить статью на фактах, они отправили мне электронное письмо и попросили номер телефона "Стэна". “Моего отца на самом деле зовут не Стэн”, - объяснил я. И снова они спросили его имя и номер телефона. Я сказала им, что никогда никому не давала этой информации и не смогу предоставить ее им.


Только после того, как журнал сначала пригрозил, а затем на короткое время уничтожил статью, я задалась вопросом, почему я разрушаю свою профессиональную репутацию, защищая личность человека, который никогда не проявлял ко мне особой заботы. Тем не менее, я не думал, что им нужно беспокоить мужчину. Они настаивали. У жителя Нью-Йорка есть то, что они называют двойным стандартом проверки фактов — если объект должен быть неопознан или замаскирован, он должен быть неузнаваем не только для других, но и для самого себя. Мой отец, просто зная, что он мой отец, раскрыл свое прикрытие.


То, как журнал уничтожил статью — как будто сомневаясь во мне, — практически убило меня. Впервые за многие годы я почувствовала, что мое право на существование было под вопросом. То, что были какие-то сомнения в правдивости моей истории, повергло меня в шок. У меня никогда не было желания разоблачать своего отца — и в то же время я не могла не задаться вопросом, почему я так защищала его? В конце концов я дал Жителю Нью-Йорка его номер телефона. Я понятия не имею, о чем был разговор между журналом, моим отцом и его адвокатом. Я попросила присутствовать при разговоре в качестве свидетеля, но проверяющий факты отказался. Из того, что рассказал мне специалист по проверке фактов, я понял, что журнал хотел задать тридцать пять вопросов; они подробно изложили их моему отцу и его адвокату — и мой отец и его адвокат отказались отвечать ни на один из них. Статья была опубликована в New Yorker в декабре 2004 года.


Я совещаюсь со своими адвокатами по поводу заявления DAR — многим из них приходит в голову, что у адвоката моих приемных родителей действительно может быть копия моего оригинального свидетельства о рождении, потому что это было частное усыновление и потому что моя мать никогда не подписывала документы, и кто-то должен был предоставить суду копию оригинального свидетельства о рождении.


Адвокат, которому я должна позвонить, - это человек, который звонил моим родителям в 1992 году, чтобы сказать им, что Эллен связалась с ним, тот же адвокат, который вскрывал письма от Эллен, который узнал имя моего отца и позвонил Эллен, чтобы сказать: "если ты собираешься предоставить ей (мне) эту информацию, тебе лучше сказать ему".


Набираю номер адвоката, у меня болит грудь. Отвечает его жена — она неуверенно, когда я спрашиваю о нем. “Могу я спросить, кто звонит?”


“Утра дома”.


“Могу я спросить, о чем это?”


И я объясняю: “Мистер Фрош помог моим родителям оформить мое удочерение еще в 1961 году. Это было частное удочерение, и я разговаривала с ним несколько лет назад, когда моя биологическая мать связалась с ним, пытаясь связаться со мной, и теперь у меня есть несколько вопросов ”.


Наступает пауза. “Он не совсем здоров”.


“Мне так жаль”, - говорю я, задаваясь вопросом, что это значит — опять же, всегда страх, что я позвонила слишком поздно.


“Ему восемьдесят семь, и в некоторые дни он знает все, а на следующий ничего не помнит. Но я спрошу его, когда это покажется подходящим моментом”.


“Спасибо”, - говорю я. “Что я ищу, так это файл, копию файла”.


“Может быть, мой сын Брайан”, - говорит она.


“Да, - говорю я, - если бы он смог найти это, это было бы здорово. Я думаю, он знает об этом. Когда позвонила моя биологическая мать, она на самом деле сначала позвонила Брайану ”. (Брайан тоже юрист).


И затем она рассказывает мне историю о том, как кто-то, может быть, ее дочь, может быть, соседка, усыновила двух румынских детей. В этот момент у меня то, что я называю ситуационной глухотой. Меня беспокоит тот факт, что я, возможно, не смогу получить эту информацию. Мне хочется спросить: вы знаете, где он хранил свои файлы? Они где-нибудь хранятся? Но вместо этого я спрашиваю: “Это сработало?” И я думаю, что она говорит "да", и я говорю что-то вроде: “Это хорошо. Хорошо или плохо, вверх или вниз, все это интересно, не так ли?”


“У тебя хорошая жизнь?” - спрашивает она, как будто хочет знать, все ли получилось?


“Хорошая жизнь? Да”, - говорю я, одновременно лгу и нет. У меня отличная жизнь. “Мне действительно повезло. У меня отличная жизнь”. И в равной степени верно, что я страдаю, иначе я бы не звонил ей. “Все хорошо”, - говорю я ей.


“Это хорошо”, - говорит она. “Желаю хорошей жизни”.


Я связываюсь с сыном адвоката Брайаном Фрошем, ныне сенатором штата Мэриленд. Мы обмениваемся электронными письмами; я рассказываю ему о своем разговоре с его матерью и напоминаю ему о звонке, который он перехватил у Эллен много лет назад. Я спрашиваю Брайана, может ли он, когда навещает дом своих родителей, проверить наличие файла. Он невероятно любезен и понимающий. Мы обмениваемся историями о том, каково это - иметь стареющего родителя, о наших заботах о наших семьях, об истории, которая утрачена. Брайан Фрош специально приезжает в дом своих родителей, чтобы найти файл — он смотрит везде, но ничего не находит.


У меня заканчиваются варианты.


Вопрос о том, подавать в суд или нет, пытаться юридически принудить моего отца предоставить документ о ДНК или письменные показания под присягой, остается открытым. Вступление в ДАР не обязательно для моего здоровья и благополучия, но мысль о том, что мой отец — или любой другой человек — может решить исключить кого-то из ее рода, глубоко беспокоит меня. На самом деле вопрос не в ДАРЕ, а в правах усыновленных на доступ к собственному наследию и приобщение к нему — и по этой причине я не совсем готов оставить эту тему.


Я думаю о том, как мой отец попросил меня пройти тест ДНК, а затем позже отклонил мою просьбу о предоставлении документа о ДНК, отказался подписать письменное показание под присягой и отказался признать меня. Я думаю о своем отце и не могу не думать об Эллен — она влюбилась в него, когда была всего лишь подростком, была его любовницей в течение семи лет, а затем забеременела его ребенком. Я думаю об Эллен и о том, как вел себя мой отец — давал ей обещания, водил ее за нос и в конце концов бросил.


Ничего не изменилось. Более сорока лет спустя он по-прежнему ведет себя точно так же, как вел себя всегда. Он делает то, что хорошо для него, что соответствует его потребностям и желаниям. Я вижу свою мать подростком, влюбленным в мужчину постарше, молодую женщину, которой пришлось отказаться от своего ребенка, которая прожила остаток своей жизни в тени этой потери, женщину, которая так и не вышла замуж, которая так и не оправилась по-настоящему — и за нее я зол на него.


Речь идет не только о ДАРЕ — это ясно. Я хотел бы, чтобы было нечто большее: отношения отца и дочери, дружба. Я хотела бы знать больше о его семье (моей семье) — откуда они пришли, как они прожили свою жизнь, что они ценили. Я бы хотела познакомиться с его детьми, узнать, что у нас общего, почувствовать, что значит иметь кровный узел. И я бы хотела выйти из тени, чтобы меня видели не как результат интрижки, а как личность, взрослого человека, который является не более и не менее из них, чем они из друг друга.


Не основываясь ни на чем, кроме моей собственной слепой веры, я испытываю осторожный оптимизм в отношении того, что со стороны Нормана произойдет какое-то естественное раскрытие, какая-то уступка. Я решаю пока ничего не делать, наблюдать и ждать, позволить себе справиться со своими чувствами и со временем увидеть, куда приведет меня история.


Как в сериале "Закон Лос-Анджелеса"


D эпозиция: любопытное слово, означающее отстранение от должности или властного положения и / или дачу показаний под присягой — письменное заявление свидетеля для использования в суде в его отсутствие.


Показания: Я подумываю о том, чтобы подать в суд на моего отца, чтобы доказать, что он мой отец, и сама фраза — подать в суд на моего отца, чтобы доказать, что он мой отец — имеет столь же сюрреалистический отзвук того момента, когда моя мать сказала мне, что моя мать умерла. Подает в суд на моего отца — я представляю, как заполняются бумаги, вручается повестка с требованием явиться в определенное место в определенное время. Я представляю, что есть мужчина, незнакомый нам обоим, кто-то, нанятый для выполнения работы, для того, чтобы задавать вопросы.


Мистер Хект, прежде чем мы начнем, я хотел бы напомнить вам, что продолжительность дачи показаний ограничена семью часами в день, в течение скольких бы дней это ни заняло, чтобы делать звонки и отвечать на вопросы, связанные с действиями и деятельностями за последние сорок четыре года — именно столько ей сейчас, младенцу, о котором идет речь.


Правила гражданского судопроизводства. Правило 26—Раскрытие. Мы попросим вас, потерпевшую, предоставить копию вашего свидетельства о рождении и копию теста ДНК, в котором вы и мисс Хоумс совместно участвовали. Учитывая, что потенциальным свидетелем является любой, кто располагает информацией, относящейся к вопросам судебного разбирательства, или кто располагает информацией, которая может привести к получению соответствующей информации, мы также свяжемся с вашей женой и вашими детьми. В отличие от судебного процесса, где судья может принять решение по возражениям, при даче показаний адвокаты могут задавать не относящиеся к делу вопросы и интересоваться слухами.


Все ли это понятно?


У вас когда-нибудь раньше брали показания под присягой?


Вы понимаете, что находитесь под присягой — поклялись говорить правду?


Ты готова ответить на мои вопросы?


Есть ли что-нибудь в вашем физическом состоянии — принимаете ли вы какие-либо лекарства, которые помешают вам дать мне полные и правдивые ответы?


Если тебе понадобится сделать перерыв в любое время, дай мне знать.


Каково ваше полное имя?


Ваше место и дата рождения?


Имена, места и даты рождения ваших родителей?


Мистер Хект, не могли бы вы сказать мне, почему мы собрались здесь сегодня? Есть ли какая-то особая проблема?


В 1993 году вы попросили мисс Хоумс принять участие в анализе крови на ДНК, который позволил бы генетически сравнить образцы ДНК как у вас, так и у мисс Хоумс, чтобы доказать, что на самом деле вы ее отец. И результат этого теста показал, что вероятность того, что вы ее отец, составляла 99,9 процента, и недавно, когда она запросила у вас копию этого теста, вы отказались предоставить его — это верно?


Вы попросили мисс Хоумс принять участие в тестировании, но вы не считаете, что вы оба должны иметь доступ к результатам. Почему это?


Вы участвовали на равных?


Вы заплатили за тест, мистер Хект — на самом деле у вас были некоторые проблемы с оплатой теста, не так ли? Вы назначили встречу для проведения теста в июле 1993 года, мисс Хоумс поехала из Нью-Йорка в Вашингтон и встретилась с вами в лаборатории, но у вас не было нужного вида оплаты, правильного вида чека — и вам пришлось вернуться снова на следующий день?


В то время, когда вы назначали тест, мисс Хоумс предложила также оплатить тест или разделить стоимость с вами?


Теперь, если все дело в деньгах — расходы, связанные с этой встречей здесь сегодня, превышают расходы на тест. Так, возможно, дело не в деньгах?


Как бы вы описали себя, мистер Хект?


Могли бы вы описать себя как семейного человека?


Для тебя есть нечто большее, чем это — чем просто бизнесмен на пенсии?


Вы близки со своей семьей?


Ты ходишь в церковь?


У вас есть сын, который носит ваше имя — что это имя значит для вас?


Кто вы, мистер Хект?


Ты всегда знала, кто ты такая?


Тебя когда-нибудь арестовывали?


Была обвинена в преступлении?


Для протокола, можете ли вы рассказать нам о каких-либо претензиях, судебных процессах, в которых вы участвовали на протяжении многих лет?


Каков был ваш возраст и место первой работы?


И ваше последнее — вас уволили или попросили уйти в отставку?


Чувствовали ли вы какую-либо личную ответственность?


Считаете ли вы себя человеком, который доводит дело до конца?


Кто-нибудь когда-нибудь называл тебя большой шишкой?


Ты думаешь, что ты обычный мужчина?


Тот же уровень амбиций, что и у твоих сверстников?


Ты закончила колледж?


Вы служили в армии? Когда-нибудь убивали кого-нибудь?


Где вы выросли, мистер Хект?


Как бы вы описали свое детство?


Кто тебя вырастил?


Как получилось, что ты жила со своими бабушкой и дедушкой — где были твои мать и отец?


Как познакомились твои родители?


Чем твой отец зарабатывал на жизнь?


Как бы вы описали ваши отношения с отцом?


Вы были близки?


Любил ли он тебя?


Как вы думаете, это правда, что мальчики ближе к своим матерям, а девочки - к своим отцам?


Ты гордишься историей своей семьи?


Вовлечена в какие-либо родословные организации?


Членом каких клубов ты являешься?


Вы когда-нибудь хотели вступить в клуб, но вас туда не пускали?


Что за имя такое “Хехт”?


Был ли ваш отец евреем?


Он вырос в еврейской семье?


Семья вашей матери считала вас еврейкой?


Отец вашего отца был кошерным мясником?


Почему ваша бабушка по отцовской линии носила пистолет?


Не могли бы вы назвать себя милосердной?


Отдаете ли вы деньги на благотворительность?


Отдаете ли вы свое время и способности?


Ты пьешь?


Вы когда-нибудь употребляли наркотики для развлечения?


Вы когда-нибудь курили марихуану?


Вы когда-нибудь принимали таблетки для придания энергии?


Когда-нибудь употребляла кокаин?


Вы когда-нибудь пробовали Виагру?


Где вы познакомились со своей женой?


В каком возрасте вы были женаты?


Вступали ли вы в отношения до свадьбы?


Была ли она девственницей?


Были ли вы ?


Болела ли ты когда-нибудь венерическим заболеванием?


Когда вы в последний раз занимались сексом, мистер Хект?


С кем?


Могли бы вы сказать, что у вас с женой была хорошая сексуальная жизнь?


Обсуждали ли вы с вашей женой когда-нибудь открытый брак?


Значит, изначально она не знала, что у вас были сексуальные отношения с мисс Баллман?


Была ли мисс Баллман вашей первой связью вне брака, или кто-то предшествовал ей?


Как ваша жена узнала о мисс Баллман?


Можете ли вы назвать мне имена ваших детей?


Вы знаете даты их рождения?


Помимо мисс Хоумс — были ли у вас какие-либо другие дети вне вашего брака?


Возможно ли, мистер Хект, что есть другие?


Сколько отношений у вас было вне брака?


Как долго они длились?


Ваша жена была беременна в то же время, что и мисс Баллман?


Сколько лет было мисс Баллман, когда вы с ней познакомились?


Как бы вы описали ее внешность — внешность?


Вы знали, что она была несовершеннолетней?


При каких обстоятельствах произошла та встреча?


Вы были владелицей магазина "Принцесса"?


Как долго мисс Баллман работала у вас?


Когда начались ваши сексуальные отношения?


Каковы были обстоятельства той первой встречи?


Была ли она девственницей?


Как вы думаете, ваше либидо среднее?


Была ли мисс Баллман нимфоманкой?


Была ли она лесбиянкой?


Вы однажды сказали мисс Хоумс, что Эллен Баллман была нимфоманкой, а в другой раз, что она была лесбиянкой?


У твоих друзей-мужчин тоже были девушки на стороне?


Кто из них знал мисс Баллман?


Вас беспокоило, что мисс Баллман спала с другими мужчинами — вашими друзьями?


Когда начались ваши сексуальные отношения с мисс Баллман, сколько ей было лет?


Что могло побудить девочку-подростка в 1950-х годах оставить заботу своей матери и связаться с женатым мужчиной?


Говорила ли вам Эллен Баллман, что кто-то приставал к ней?


Вы сказали мисс Хоумс, что мисс Баллман рассказала вам нечто, что указывало бы на то, что в доме ее матери что-то происходило, и что вам, вероятно, следовало лучше слушать.


Вы воспользовались мисс Баллман?


Вы использовали противозачаточные средства?


Мисс Баллман познакомилась с вашей семьей — с вашей матерью?


Твои дети?


Твоя жена?


Как случилось, что ваш старший сын проводил время с мисс Баллман?


Когда вы поняли, что влюблены в мисс Баллман?


Итак, были вы или не были влюблены в мисс Баллман?


Верила ли она, что ты был влюблен в нее?


Более чем один раз вы делали предложение руки и сердца?


Несмотря на то, что вы уже были женаты, мистер Хект, вы сделали предложение мисс Баллман, когда ей было семнадцать — вы позвонили ее матери и попросили разрешения жениться на ней?


Как ты думал, ты объяснишь это своей жене?


Вы верите в полигамию, мистер Хект?


Как и когда ваша жена узнала, что у вас с мисс Баллман были отношения?


Знала ли ваша жена, сколько лет мисс Баллман?


И что вы сказали своей жене? Еще раз я хотел бы напомнить вам, что вы находитесь под присягой, и ваша жена будет отвечать на тот же вопрос.


Рассматривала ли ваша жена возможность развода с вами?


Противоречит ли развод ее вере?


Вы и ваша жена одной веры?


Противоречит ли супружеская измена вашей вере?


Вы религиозный человек, мистер Хект?


Вы верите в рай, мистер Хект?


Каково было ваше прозвище для мисс Баллман?


Была ли “Леди-дракон” одной из них?


Откуда это взялось? Это было из-за чего-то, чем вы поделились?


Мисс Баллман арестовала вас за то, что вы ее бросили?


Когда мисс Баллман была беременна, вы отправили ее жить во Флориду и сказали, что присоединитесь к ней там — но вы так и не появились?


И ваша жена была беременна одновременно с мисс Баллман?


Вы, должно быть, чувствовали себя исключительно плодовитым мужчиной?


Позже во время беременности вы навещали мисс Баллман в доме ее матери?


Вы предлагали сводить ее по магазинам и купить вещи для ребенка?


Вы просили мисс Баллман встретиться с вами и вашим адвокатом и вместе обсудить тот факт, что “в пироге не так много кусочков”?


Вы просили мисс Баллман или вашу жену подумать об аборте?


Вы умеете плавать, мистер Хект?


Мне просто интересно, не чувствовала ли ты в какой-то момент во время всего этого, что ты идешь ко дну. Тонешь.


Когда вы в последний раз видели мисс Баллман беременной? На каком месяце это было?


Как вы узнали о рождении вашего ребенка с мисс Баллман?


Вас когда-нибудь просили подписать какие-либо юридические документы, касающиеся ребенка?


Как долго длились ваши отношения с мисс Баллман?


Была ли мисс Баллман когда-нибудь замужем?


Вы гордитесь своей дочерью, мистер Хект?


Вы гордитесь мисс Хоумс?


Вы читали ее работу?


Вы просили свою дочь встретиться с вами в отелях?


Почему бы не кофейни?


Какова природа ваших мыслей о вашей дочери?


Знала ли ваша жена, когда и где вы встречались со своей дочерью?


Если бы вы встречались с кем-то из других ваших детей, знала бы она?


Ты обрезана?


Это общеизвестно?


Знает ли ваша другая дочь?


Почему вы поделились этой информацией с мисс Хоумс?


Как другие ваши дети узнали, что у них есть сестра?


И какова была их реакция на обнаружение этой информации?


Ты считаешь себя хорошим отцом?


Давайте немного вернемся назад…


В мае 1993 года вы прочитали рецензию на книгу мисс Хоумс в Washington Post и позвонили ей в Нью-Йорк?


Что побудило вас позвонить ей в тот день?


Если бы мисс Хоумс не была успешной, хорошо известной фигурой, вы бы когда-нибудь позвонили ей?


Вы договорились встретиться в Вашингтоне через несколько дней?


Был ли кто-нибудь еще на встрече? Была ли встреча записана на пленку или иным образом кем-либо записана или за ней наблюдал кто-либо?


Какова была ваша реакция на знакомство с мисс Хоумс?


Когда вы познакомились с ней, были ли вы удивлены тем, до какой степени она похожа на вас?


Похожа ли она на вас больше, чем другие ваши дети?


Несмотря на физическое сходство на той встрече, вы спросили мисс Хоумс, согласится ли она на тест на отцовство, сказав, что у вас нет сомнений относительно вероятности того, что она ваш ребенок, но что ваша жена настаивает, и что вам это понадобится, чтобы иметь возможность принять ее в свою семью. Это верно?


Что заставило вас усомниться в отцовстве мисс Хоумс?


После того, как была взята кровь, когда вы выходили с мисс Хоумс, вы сказали ей, что у вас есть что—то, что вы хотели бы ей отдать, - и все же вы ничего ей не дали?


Что ты хотел ей подарить?


Это что-то принадлежало вашей матери? Семейная реликвия?


Несколько месяцев спустя вы позвонили мисс Хоумс, чтобы сказать, что у вас есть результаты теста, и попросили мисс Хоумс еще раз встретиться с вами в отеле в Мэриленде?


На той встрече вы сказали мисс Хоумс, что на самом деле вы ее отец — что тест ДНК показал, что вероятность этого составляет 99,9 процента, — и вы спросили: “Каковы мои обязанности?”


Что вы представляли себе в качестве своих обязанностей?


Каковы были ваши намерения по отношению к мисс Хоумс, когда вы попросили ее пройти тест?


Довели ли вы дело до конца, “приняв ее в свою семью”?


До того, как вы обсудили результаты с мисс Хоумс, вы обсуждали их с кем-нибудь еще?


Вы обсуждали их со своей женой?


Почему вы не предложили мисс Хоумс копию результата теста?


Что вы сделали с результатом теста?


Когда вы отдали копию своему адвокату?


Вы сохранили копию для себя?


Обычно вы отдаете одну-единственную копию важного документа своему адвокату?


Разве вы не положили это в свой сейф, потому что не хотели, чтобы это обнаружила ваша жена?


Но разве вы не сказали мисс Хоумс, что это ваша жена настояла на том, чтобы мисс Хоумс прошла тест на отцовство, прежде чем вы смогли “принять ее в свою семью”?


Была ли причина, по которой ваша жена хотела, чтобы мисс Хоумс прошла тест ДНК, в том, что вы представили мисс Баллман своей жене шлюхой, чтобы все выглядело так, будто вы были жертвой мисс Баллман?


Вы устроили своему старшему сыну встречу с мисс Хоумс?


Как прошла та встреча?


Был ли ваш сын счастлив получить больше информации о том, что было лишь смутным воспоминанием из его детства — о времени, которое он провел с мисс Баллман?


Была ли большая напряженность в вашем доме, когда ваш старший сын был мальчиком?


По какому случаю ваша жена познакомилась с мисс Хоумс?


Есть ли причина, по которой вашей жене не понравилась бы мисс Хоумс?


Почему вы позже сказали мисс Хоумс, что они с вашей женой не поладили?


Мисс Хоумс когда-нибудь просила тебя о чем-нибудь?


У вас есть опасения по поводу того, что мисс Хоумс предъявит претензии на ваше имущество?


Указывала ли она когда-либо каким-либо образом, что у нее есть какой-либо интерес к вашему имуществу?


Заставляли ли вы ее проходить тест на отцовство, чтобы вы могли по имени исключить ее из вашего состояния?


Когда вы в последний раз разговаривали с мисс Баллман?


И какова была суть этого звонка?


Вы видели мисс Баллман за несколько месяцев до ее смерти?


Знала ли ваша жена, что вы с ней встречаетесь?


Как она выглядела? Была ли она все еще привлекательной?


Мисс Баллман просила вас спросить мисс Хоумс, не отдаст ли она ей почку?


И что вы сказали мисс Баллман?


Говорили ли вы позже мисс Баллман, что на самом деле вы просили мисс Хоумс и что она сказала "нет"?


Приходило ли вам в голову, что мисс Хоумс не знала о состоянии мисс Баллман и у нее не было возможности попрощаться?


Вы ходили к своему личному врачу и спрашивали о донорстве почки мисс Баллман?


Вы сказали мисс Хоумс, что вы это сделали?


И что бы подумала об этом ваша жена — сделали бы вы операцию, не сказав ей?


Вы знали, что мисс Баллман должна была умереть?


Что вы почувствовали, когда услышали, что мисс Баллман скончалась?


И ваш последний телефонный разговор с мисс Хоумс — через несколько месяцев после смерти мисс Баллман — как все прошло?


Чем это закончилось? Вы сказали: “Звони мне в любое время. Звони мне в моей машине. Моей жены обычно нет в машине”?


Зачем Мисс Хоумс звонить вам в машине, а не у вас дома?


Кто-нибудь причиняет вам вред, ограничивает вас, не позволяя вам совершать и получать звонки и / или почту?


Вы сердитесь на мисс Хоумс?


Когда вам позвонил нью-йоркский адвокат мисс Хоумс — тот же человек, который звонил вам, чтобы сообщить, что мисс Баллман скончалась, — и попросил у вас копию теста ДНК, вы сказали ему никогда больше вам не звонить и направили его к вашему адвокату.


Мистер Глик позвонил вашему адвокату, и ваш адвокат сказал ему, что документ с ДНК был утерян и что вы не будете подписывать письменное заявление об отцовстве.


Знаете ли вы, что мистер Смит подменил результаты теста?


Вы обеспокоены тем, что другие важные документы могли быть потеряны или с ними неправильно обращались?


Не кажется ли вам слишком удобным, что мисс Хоумс запрашивает этот документ, а теперь он отсутствует?


У вас есть дети, а теперь и внуки? Они похожи на вас, мистер Хект?


У вас также есть приемные внуки. Они тоже похожи на вас?


Имеют ли они право знать, кто они такие и откуда пришли?


Как вы понимаете, почему мисс Хоумс хочет получить этот документ?


Если мисс Хоумс - ваша биологическая родственница, почему с ней нельзя обращаться так же, как с другими вашими биологическими детьми? Почему у нее должны быть другие, менее равные права?


Это кажется справедливым? Ты справедливый человек? Справедливый человек?


Не могли бы вы, пожалуйста, повторить для записи свое имя?


И, мистер Хект, не могли бы вы, пожалуйста, для протокола назвать имена всех ваших детей?


Стол моей бабушки


Джон Хоумс, Джуэл Розенберг и А.М. Хоумс


Дж юэл Розенберг, моя бабушка, мать моей приемной матери, изящная, высокопарная, глубокая. В некотором смысле именно благодаря ей и существует эта книга. Я не уверена, что стала бы писательницей, если бы не она, и не зашла бы так далеко, чтобы стать матерью. Без Джуэл Спитцер Розенберг, скорее всего, не было бы Джульет Спенсер Хоумс — девочки, которой сейчас почти три года, не имеющей биологического родства с моей бабушкой, но имеющей поразительное физическое сходство с ней.


Когда события, описанные в этой книге, начали разворачиваться, моя бабушка была слишком стара, чтобы разобраться в них, и моя мать решила не рассказывать ей о возвращении моих биологических родителей. Это решение беспокоило всех нас — моя бабушка была главой семьи, пчелиной маткой; к ней мы обращались по любому поводу, она давала хорошие советы, она была замечательной.


Она родилась в июне 1900 года, на рубеже двадцатого века, в Норт-Адамсе, штат Массачусетс. В пятнадцать лет она надела очки, посмотрела на небо и увидела, что оно не совсем черное — впервые она поняла, что там есть звезды. В шестнадцать лет, когда она поступила в нормальную школу Норт-Адамс (колледж штата Массачусетс) и училась на учительницу, ее вызвали в кабинет президента и сказали, что она никогда не получит преподавательскую работу, потому что она еврейка. Она никому не рассказала об инциденте — кроме своего брата Чарли.


В доме моей бабушки был стол, изготовленный в год моего рождения японо-американским мастером Джорджем Накашимой из дерева, которое моя бабушка выбрала в его магазине в Нью-Хоуп, Пенсильвания. Стол длиной семь футов, из пышного французского ореха. Он утонченный, не выделяющийся чем-то особенным, пока вы не проведете с ним время, пока не прочувствуете его. Тогда становится понятным его значение.


Это было семейное поместье. Именно здесь мы собрались, где моя бабушка, наш матриарх, вершила суд, куда приходили праздновать, обсуждать, скорбеть ее братья и сестры, их дети и внуки их детей.


За этим столом происходили великие политические и философские дебаты нескольких поколений, особенно когда приходили братья моей бабушки Чарли и Гарольд — семейные радикалы. Они закончили колледж, сменили фамилию со Спитцер на Спенсер, якобы для того, чтобы защитить семью от своей радикальной репутации, но при этом удобно скрывали свое еврейство. Они оба изучали юриспруденцию, но никогда не практиковали. Чарли пошел работать на чикагский сталелитейный завод и стал профсоюзным организатором, а Гарольд женился на танцовщице Эльфреде Малер и уехал на Кубу, где преподавал английский, а она стала главой кубинского движения современного танца. Когда они приезжали в город, мы часами просиживали за столом, обсуждая все - от текущей политической ситуации до текстов песен, которые они сочиняли в детстве.


За этим столом нас кормила моя бабушка. Она давным-давно научилась готовить традиционную французскую кухню, на которой вырос мой дедушка, и давно прошла путь от крестьянки из Массачусетса до серьезно искушенного интеллектуала.


Как писатель, я думаю о повествованиях — семейных историях. Взрослея, я никогда не была уверена в том, могу или не должна впитывать семейную историю. На семейных собраниях двоюродные бабушки и дяди со всего мира придвигали свои стулья поближе и рассказывали истории о жизни на ферме моих прабабушки и дедушки в Норт-Адамсе, штат Массачусетс. Я влюбилась в эти истории, почувствовала к ним привязанность, но также испытала дискомфорт — это согласованное повествование было не моим повествованием. “Это не моя история, не моя семья”, - шептала я своей матери. “Мы твоя семья, поверь мне”, - говорила моя мать. Я хотела верить, но чувствовалось что-то не то, неорганическое.


В детстве у меня было две приемные кузины, которые были чернокожими — они жили в северной части штата Нью-Йорк, и мы не так часто их видели. Однажды, когда мы все были в доме родственницы на ужине — взрослые внизу, мы втроем играли в спальне наверху, — я сказала: “Я тоже приемная”, пытаясь установить связь. Кузины непонимающе посмотрели на меня— “Нет, ты не такая”. “Да, это я”. Я была оскорблена тем, что они мне не поверили — мне тогда не приходило в голову, что, поскольку я была белой, как и мои родители, они думали, что я не могу быть усыновлена. “Мама, меня удочерили?” Я закричала внизу. “Что вы, дети, там делаете наверху?” - был ответ.


Когда ей было под девяносто, я навещал свою бабушку в ее доме за пределами Вашингтона каждые две недели. Мы сидели за столом, пили чай и разговаривали. Пока мы разговаривали, она терла стол, ее рука бессознательно двигалась круговыми движениями, словно полируя дерево, постоянно поглаживая его, как талисман, для утешения, для передачи и получения мудрости.


Каждая из нас села на свое знакомое место, моя бабушка во главе, я чуть слева.


В ее возрасте она, возможно, была сейчас даже старше дерева, из которого был сделан стол — в моем представлении они неразрывно связаны.


“Мы отправились на старую ферму”, - сказала я очень громко.


“Ты сделал? И ты смог это найти?”


“Да”.


В прошлые выходные мы с моей двоюродной сестрой (тоже писательницей) ездили вверх и вниз по холмам Северного Адамса в импровизированном паломничестве, чтобы найти ферму, где выросла моя бабушка. Грунтовая подъездная дорожка давным-давно растворилась; единственный путь внутрь был пешком. Мы быстро поднимались, погружаясь в мифологию фермы.


Сохранились оригинальные здания, разрушенные, но все еще узнаваемые. Я вызвала в воображении образы моей бабушки в детстве, одной из девяти, родившихся у литовских иммигрантов на рубеже веков на этой молочной ферме в Массачусетсе. Я представила, как она идет по грунтовой дороге к однокомнатному зданию школы, собирает дикую чернику, помогает моему прадедушке доить коров и ухаживать за цыплятами. Я вспомнил, как она говорила мне, что Тропа Ирокезов проходит сразу за задней дверью, и в моем воображении она была снаружи, играя в реальную версию ковбоев и индейцев, заменяя ковбоев фермерами, а лошадей и ружья - коровами и плугами.


Мой двоюродный брат отправился на эрзац-археологические раскопки, ковыряясь ножом в грязи возле одного из зданий. Через несколько минут он вытащил старую бутылку.


“Это должно что-то значить”, - сказал он.


Я кивнул. Каждый из нас взял по паре кусочков шифера с осыпающейся крыши и направился обратно к машине.


“Расскажи мне о ферме. Как это было?” - спросила она, как будто наполовину ожидая, что там все еще кто-то выводит коров утром на пастбище, а вечером возвращается домой.


“Интересно”. Я рассказал ей о пейзаже. Она закрыла глаза. Я рассказал ей о пологих холмах, высоких деревьях, горе Грейлок вдалеке.


“Точно так же, как я это помнила”, - сказала она.


Она посмотрела на свой стол. Я представила, что этот стол чем-то напоминает какой-то другой большой длинный фермерский стол на деревенской кухне моей прабабушки. Я вижу девять братьев и сестер моей бабушки детьми, путающимися под ногами на кухне своей матери. Я вижу своих двоюродных дедушек подростками летом, которые продавали ведра с водой для перегретых автомобилей на тропе Могавков. Я чувствую их горе, когда их четырнадцатилетняя сестра Хелен умирает от дифтерии в 1912 году. Я вижу, как их брат Морис остается в Норт-Адамсе — становится городским врачом, принимает роды у более чем тысячи двухсот младенцев.


Моя бабушка провела пальцем по древесным волокнам.


Ее рука снова обвела дерево. “Расскажи мне о себе”, - попросила моя бабушка.


“Со мной все в порядке, я много работала, я подумывала о покупке маленького домика на Лонг-Айленде, домика, где я могла бы жить и писать”.


Она кивнула. “Важно иметь собственный дом”, - сказала она.


“Расскажи мне о себе”, - попросил я ее в ответ.


“Мне нечего рассказать”, - сказала она. “Мне скучно”.


Она работала всю свою жизнь — полный рабочий день, пока ей не исполнилось восемьдесят шесть. В 1918 году, за два года до того, как женщины получили право голоса, она сама приехала в Вашингтон, получила работу в военном министерстве и вскоре привезла своих братьев и сестер с фермы. В 1922 году она познакомилась с моим дедушкой, шляпным мастером румынско-французского происхождения, во время летнего визита домой, когда он работал в шляпной мастерской своего дяди в соседнем Питсфилде, штат Массачусетс. В середине 1920-х годов мой дедушка послал за своими младшими братьями Джулианом и Морисом, надеясь, что они останутся в Америке. Мальчики приехали на лето, но им там не понравилось — они не могли найти подружек, потому что не говорили по-английски. Они вернулись в Париж и в 1940-х годах были депортированы из Парижа в концентрационные лагеря — Джулиан в Дранси, а затем в Освенцим, а Морис в Освенцим. Ни один из них не выжил.


Позже, в Вашингтоне, округ Колумбия, мои бабушка и дедушка основали успешную компанию по импорту вина, а когда Джуэл Розенберг исполнилось семьдесят восемь, она стала директором-основателем первого банка в Соединенных Штатах, организованного организацией "женщины для женщин".


Всему, что я знаю о том, как прожить свою жизнь, я научилась у нее. Когда я закончила колледж и захотела стать писательницей, она одолжила мне денег на покупку пишущей машинки IBM Selectric. Я покорно возвращала ей 50 долларов в месяц, и когда долг был погашен, она выписала мне чек на всю сумму. “Я хотела, чтобы ты знала, что значит работать ради чего-то”.


Вернувшись за стол, она вздохнула. “Я не знаю, что с собой делать. Я больше не чувствую себя полезной”.


“Теперь твоя очередь отдыхать и позволять другим делать что-то за тебя”.


“Я не отдыхающая, я работница”.


“Давай прокатимся”, - сказала я, вставая из-за стола. Мы поехали на местную ферму, место, куда моя мама водила меня ребенком собирать яблоки и тыквы. Я ехал по изрытой колеями дороге в сторону ягодной грядки.


“Где мы? Это прекрасно, это напоминает мне о Северном Адамсе”.


Я припарковался рядом с рядом кустов черники и открыл ее дверь.


Она направилась к кустам и начала срывать ягоды и закидывать их в рот, ее девяностовосьмилетние пальцы стали неожиданно проворными. Откинув волосы назад, она посмотрела на небо и двинулась вдоль ряда, быстро собирая урожай. Она снова была девочкой, наполняющей корзину спелыми, теплыми ягодами. “Именно так все и было”.


Мы ехали домой с корзинкой ягод у нее на коленях. Она сжала мою ногу. “Купи свой маленький дом”, - сказала она, и я так и сделал.


Я позвонила ей из маленького домика на Лонг-Айленде. Я стояла в маленьком дворике и рассказывала ей, что сажаю: розовые кусты, луковицы тюльпанов, семена моркови, свеклы и кабачков. Я выделила небольшой квадратик земли в дальнем конце двора и стала называть его “полем”. Я рассказала ей о том, как обрабатывала поле, ухаживала за своим урожаем — об огромном удовлетворении от этой работы, от того, что нахожусь вдали от города, мои руки по уши в грязи.


Ей исполнилось девяносто девять. “Когда ты возвращаешься домой?” - спрашивала она несколько раз в каждом разговоре. “Скоро”, - сказал я ей. “Скоро я возвращаюсь домой”.


А потом ее не стало, единственного человека, которого я знал, который неожиданно умер в девяносто девять лет. Я поспешил обратно в Вашингтон. Я пошел к ней домой. Я переходил из комнаты в комнату. Я сидела за столом, ожидая. У меня было ощущение, что она тоже чувствовала, что ушла слишком рано. Казалось, она все еще была там, парила, парила, собирала вещи.


Я осталась на некоторое время, просто сидела, успокаивая себя эхом и предметами, которые были как символы, сосуды истории.


В конце лета я вытащила свою морковь из земли, гордясь ею так же, как любым рассказом или романом, который я написала. Она была тем человеком, с которым я больше всего хотела бы поделиться ими; она была той, кто понял бы, когда я подняла зеленые травяные кончики и с гордостью сказала: "Посмотри, что я сделала".


Теперь я вижу, что являюсь продуктом каждого из моих семейных повествований — некоторые в большей степени, чем другие. Но, в конце концов, все четыре нити переплетаются и трутся друг о друга, слияние и трение, объединяясь, делают меня тем, кто я есть. И я не только продукт этих четырех повествований — я также нахожусь под влиянием другого повествования; истории о том, каково это - быть усыновленной, избранной, привлеченной посторонней. В книжном шкафу в гостиной дома моих родителей стоял двухтомник в мягкой обложке под названием "Приемная семья" . Один из томов был книгой для чтения усыновленному ребенку, а другой - книгой для родителей. Я часто сидела с этой книгой, не совсем уверенная, о чем она, но уверенная, что она очень важна, что в каком-то смысле она в буквальном смысле обо мне. Я чувствовала себя куклой, к которой прилагается книга в упаковке.


В детстве я обожала биографии — в частности, сборник биографий для детей под названием "Детство знаменитых американцев" . Я перечитываю каждую из них снова и снова; две особенно запомнились мне: Элеонора Рузвельт и Бейб Рут. И в какой-то момент они слились в персонажа моего собственного сочинения, Элеонор Бейб, своего рода раннего супергероя — она не только основала такие организации, как Юнисеф, у нее был крутой характер. Вспоминая эти две книги, становится ясно, почему они запали мне в душу; и Элеонора Рузвельт, и Бейб Рут были отосланы своими семьями — Элеонора жила в Лондоне с тетями, которые ее не понимали, а Бейб - в детский дом в Балтиморе после смерти его матери . Я отождествляла себя с их опытом аутсайдера, их одиночеством. Они были невидимыми героями усыновления — они не только выжили, но и преуспели.


Смерть моей бабушки вынудила меня попытаться завести собственного ребенка. Материнство было чем-то таким, что приводило меня в ужас. У меня большой страх привязанности и столь же постоянный страх потери — я не уверен, что это верно для всех, но для меня призрак умершего брата все еще и всегда маячит перед глазами. Когда я была моложе, я всегда думала, что усыновила бы ребенка, но после смерти Эллен, а затем моей бабушки, я почувствовала, что хочу биологического ребенка, и поэтому я решила это сделать. Мне никогда не приходило в голову, что забеременеть будет трудно. Я начала в тридцать девять, и в итоге потребовалось два года, тысячи долларов, лучшие достижения медицинской науки и два выкидыша, прежде чем родилась моя дочь.


“В чем дело?” - спросила моя мать. “Разве усыновление недостаточно хорошо для тебя?”


“Конечно, это достаточно хорошо”, - сказала я, но дело было не в этом — я чувствовала себя обязанной приложить все усилия, воспроизвести биологическое эхо, увидеть себя перед собой, написанную крупно и мелко и настолько полно связанную, насколько это вообще возможно.


Через несколько месяцев после смерти моей бабушки позвонила моя мама и спросила, хочу ли я бабушкин стол.


“Я знаю, что он большой, а твой дом маленький, но я думаю, было бы неплохо, если бы он был у тебя”.


Стол внесли через боковую дверь, его несли четверо мужчин, тщательно завернутый.


“Эти таблицы имеют большой вес”, - сказал один из мужчин, и он был прав, но вес был не столько буквальным, сколько эмоциональным. Я унаследовала гораздо больше, чем предмет — это был наказ жить и работать так же усердно и с таким же изяществом и стилем, как это делала она.


Сначала стол выглядел неуместным, потерянным. Я смазал его маслом. Я потерла его мягкой тканью, водя руками по поверхности и отмечая насыщенность тона — въевшиеся следы, которые Накашима назвал Кевинизацией в честь своего сына Кевина. Я подумала о духовной жизни дерева, о том, что оно дает за пределами поверхности.


В первый раз, когда я воспользовалась столом, я пригласила подругу на ланч. Я заняла свое обычное место. Вместо того, чтобы смотреть на картину на стене гостиной моей бабушки, я теперь смотрела в окно на кормушку для птиц. Я накрыла на стол два места, для нее и для себя. Моя подруга сидела на месте моей бабушки и что-то почувствовала странное.


“Мне нужно поменяться с тобой местами”, - сказал я.


Подруга странно посмотрела на меня — она не понимала.


“Мы могли бы поменяться местами?” Спросила я, а затем скользнула на ее место.


Когда на столе становится сухо — хочется пить - его поверхность выглядит бледной, иссушенной. Я натираю его маслом; он пьет, а затем светится. И хотя это всего лишь стол, предмет, сделанный из дерева, это идеальное и постоянное напоминание о том, как жить, как оставаться на связи. Именно в этом маленьком домике, который я бы не купила без согласия моей бабушки и подарка, который помог с первоначальным взносом, мне позвонила моя мать и сказала, что моя мама умерла. Именно в этом доме у меня впервые случился выкидыш, и год спустя я отпраздновала первое Рождество моего ребенка и Хануку. Именно в этом доме, за этим столом, я сидела одна, распаковывая четыре коробки из дома моей матери в Нью-Джерси. Именно на этом столе могли храниться эти коробки.


Стол является центральным элементом нашей семейной жизни. На нем по выходным собирается моя молодая семья — моя дочь рисует здесь свои картины; вместе мы печем печенье и украшаем его. Каждый раз, когда я сижу здесь, я вспоминаю себя на кухне моей бабушки, с благоговением любующуюся ее подставкой для специй, баночками с посыпкой для печенья и сердечками с корицей. Теперь, сидя на месте, которое раньше принадлежало моей бабушке, я наблюдаю за своей дочерью, сидящей на моем месте слева от меня. Я наблюдаю за этой девочкой, которая больше, чем кто-либо другой, напоминает мне мою бабушку. У нее такое же выражение лица, такие же жесты, такое же одновременное сострадание и осуждение. Я наблюдаю за тем, как она движется по своей жизни, с какой уверенностью она ведет себя. Как и моя бабушка, она получает огромное удовольствие от того, что о других заботятся. И пока я думаю об этом, она встает со своего места, подходит и мягко подталкивает меня с моего места.


“Мне нужен твой стул”, - говорит она, забираясь на освободившееся место.


Я дитя своей матери, и я дитя своей матери, я дитя своего отца, и я дитя своего отца, и если эта реплика слишком похожа на Гертруду Стайн, тогда я, возможно, тоже немного ее дитя. Самое главное, теперь я мать Джульетты, и это приносит с собой необыкновенную любовь и страх, которых я никогда раньше не знала, и за это — а она действительно представляет собой смесь всех четырех семейных линий — я благодарю всех своих матерей и отцов, ибо она мой величайший дар.


Выбрала ли я, чтобы меня нашли? Нет. Сожалею ли я об этом? Нет. Я не мог не знать.


Благодарность


С огромной благодарностью: Филлис Р. Хоумс, Джозеф М. Хоумс, Джон С. Хоумс, Эдит Дугофф, Дэн Герштейн, Белл Левин, Рита Огрен, Бадди Розенберг, Марк Х. Глик, Элисон Смит, Эми Хемпел, Патрисия МаКкормик, Мэри Сэнфорд, Пол Словак, Эллис Левин, Сара Чалфант, Джин Аух и сотрудники агентства Wylie, Эми Гросс, Дэвид Ремник, Дебора Трейсман, Питер Кэнби и сотрудники the New Yorker, Сара Холлоуэй, Иэн Джек и сотрудники Гранта, Дэвид Кун, Лэнни Дэвис, Харви Швейцер, Брайан Фрош, Элизабет Сэмюэлс, Линда Рено, Джон Грей, Мария Деринг, Элис Эванс, Эрин Марки, Майкл Остер, Трент Даффи, Элизабет Макдональд, Блисс Бройард, Мэри Фитцпатрик, Бетси Сасслер, Хилма Уолитцер, The Writers Room, Элайна Ричардсон, Кэндис Уэйт и Корпорация Яддо.