# Наблюдатель

Джонатан Рабб

Летом 1531 года солдаты Медичи, работающие на папу Климента VII, замучили до смерти никому не известного швейцарского монаха Евсевия Эйзенрайха. Чего Эйзенрайх не раскрыл, так это местонахождения простой рукописи.


Папа римский так и не нашел его.


Пролог


WОЛФ PМАЗЬ, MОНТАНА, 1998 Лунный свет, пробивающийся сквозь деревья, отбрасывал тени на подлесок и придавал рукам и ногам трех мечущихся фигур зловещее сияние. Они входили и выходили из полос света, быстро, настойчиво, беззвучно. Пронизывающий холод ночного воздуха хлестал по нескольким участкам обнаженной плоти на их лицах, но у них не было времени думать о таких вещах. Дорога. Выбирайся на дорогу. Подтянутые молодые тела, ставшие подтянутыми благодаря многочасовым тренировкам, научились не обращать внимания на жгучее напряжение, которое теперь пронзало их конечности. Две недели минусовых температур превратили лесную подстилку в затвердевшую массу почвы и корней, с неудобной опорой; несмотря на это, они отлично проводили время. Еще десять минут, и они закончили бы.


Однако ни один из троих полностью не рассмотрел варианты, выходящие за рамки этого. Они знали только, что будут одни, за пределами комплекса, вдали от почти идиллического мира, в котором они жили последние восемь лет, — места, где молодые мальчики и девочки учились выделяться, бросать вызов самим себе, все время довольствуясь тем, что являются частью целого. Изолированный и окруженный другими людьми с “равными перспективами”, воспитанный для определенной цели, предназначения. Это было то, чему старик научил детей, во что они сами верили. Воспоминания о жизни до Монтаны — семьи, друзья, места — давным-давно поблекли. Все и вся, в ком они нуждались, всегда были здесь. Не было причин искать в другом месте.


Никаких причин, пока трое не начали видеть дальше заученных команд, дальше необходимости угождать. Возможно, они просто достигли совершеннолетия. Молодые девушки выросли до женщин. Какова бы ни была причина, они пришли к пониманию того, чего старик ожидал от них, чего он ожидал от всех. И это смутило и напугало их. Больше не желая соглашаться без вопросов, они начали переговариваться между собой. Они начали задавать вопросы.


“Ты не должен спрашивать”, - сказал он. “Тебе предназначено делать. Это понятно?”


“Мы не понимаем”, - ответили они.


Наказание было быстрым и суровым. “Доброе напоминание”, - сказал он им. Но не дни без еды, не дни, проведенные взаперти и избитые, заставили их усомниться в мире, который они знали так долго, и даже не слишком тонкий намек на то, что они могут каким-то образом стать расходным материалом, если их проблемы когда-нибудь возникнут снова. Это был его ответ: “Ты не должен спрашивать. ... Тебе предназначено делать.” Автономия была уничтожена одной фразой. И все же они задавались вопросом. Было ли это сообщением с самого начала? Было ли это тем, чему он учил их верить? Нет. Они знали, что в этом не было никакого вызова, никакого побуждения к превосходству — только жестокость угрозы.


И поэтому они решили бежать.


Они ушли сразу после полуночи. Тихие прогулки из разных домиков привели их троих к воротам, самая младшая, четырнадцатилетняя, с талантом разбираться в электронике; она позаботилась о растяжках - простой способ ввести их в заблуждение, чтобы дать им как раз достаточно времени, чтобы проскользнуть через забор и укрыться под деревьями. Тем не менее, был момент, близкий к панике, охранник появился не более чем в двадцати ярдах от них, как раз в тот момент, когда два тонких луча света разъединились. Каждая девушка застыла, уткнувшись лицом в покрытую бриллиантами траву; но он двинулся дальше, не подозревая о трех фигурах, лежащих в тени. Очевидно, их черные как смоль леггинсы, водолазки и капюшоны хорошо скрывали их.


Итак, первые минуты в лесу прошли относительно легко. Несколько внезапных рытвин в почве разорвали их лодыжки, ветки повсюду впивались в мягкую плоть их щек, но они двигались — волнообразная колонна из трех тел, ныряющих и прорубающих себе путь сквозь натиск. Прерывистые полосы света делали колеи более заметными; они делали все более заметным. Один охранник на глубоком периметре, и они знали, что у них будет мало шансов прорваться. Они надеялись на кромешную тьму или, возможно, даже на плотный облачный покров. Не повезло. По крайней мере, крутой спуск помогал им продвигаться вперед.


Выйдя на небольшую поляну, последний из троицы услышал это первым. Сначала отдаленный, затем с большей настойчивостью, звук погони. На мгновение она подумала, что это может быть эхо, но ритм был неровным, темп ускорялся с каждым шагом. Не было необходимости говорить остальным. Они тоже это слышали. Как один, они ускорили шаг, руки и ноги стали менее контролируемыми, колени подгибались от напряжения. С внезапной вспышкой лучи света начали пересекать деревья вокруг них, инстинкт подсказывал им низко пригнуться, повести головами, когда они проталкивались сквозь безумный поток ветвей, которые царапали их лица с еще большей интенсивностью.


“Разделяемся”, - прошептала девушка впереди, достаточно громко, чтобы услышали остальные. Они говорили об этом несколько недель назад, поняли, что один из них должен был пройти, объяснить, что происходит внутри. Их лучший шанс для этого был бы один, порознь. Один за другим они вспыхивали, не было времени даже оглянуться друг на друга, не было места для таких мыслей. Дорога. Выбирайся на дорогу.Мгновением позже над головой прогремел первый шквал стрельбы.


Сутулая фигура смотрела в ночное небо, прижав руки к груди в попытке получить немного дополнительного тепла. Тонкий кардиган, накинутый на его дряхлые плечи, был единственным предметом одежды под рукой, когда пришло сообщение. Однако по какой-то причине он наслаждался холодом, возможно, в наказание за свою неудачу. Юные леди взломали ограждение, как он и предсказывал. Команда приближалась; и все же он чувствовал только потерю. Он надеялся, что они научатся. Ему никогда не нравились эти моменты, те несколько случаев, когда судьба заставляла его выслеживать своих. Трое мальчиков в Аризоне. Двое в Пенсильвании. И теперь это. Особенно в такой ответственный момент. Не было времени на подобные развлечения. Но тогда, какой еще был выбор? Они были глупы. Они не смогли понять. Или, возможно, емуe не удалось пробудить их к возможностям.


Голос потрескивал в рации, зажатой в его руке.


“Мы приближаемся к двум из них. Мы стреляем на поражение?”


Старик медленно поднес рацию ко рту. “Ты должен остановить их. Ты должен вернуть их обратно”. Доставка точная, педантичная, без следа эмоций. “Метод не имеет значения”.


Всегда должно быть место для жертвоприношения.Слова, которые он прочитал так давно, правдивость которых он принял без вопросов, снова нахлынули на него. Каким-то образом, однако, их уверенность никогда не могла объяснить, почему в конечном итоге разочаровывались те, у кого были самые большие дары, те, у кого были самые большие надежды. Судьба, казалось, издевалась над ним на каждом шагу.


Раздалось несколько выстрелов, сердитые полосы прорезали безмолвное небо. Он ждал, устремив взгляд на далекие деревья, на широкое пространство, окутанное тьмой. Мгновение спустя тишина. Это было закончено. Он кивнул и повернулся к дому, заметив, что в комнате для гостей на первом этаже зажегся свет. Он надеялся не разбудить никого из своих посетителей. Он надеялся не беспокоить их сегодняшним маленьким эпизодом. Неважно. Они всегда понимали. Они никогда не разочаровывали. Они бы снова поняли.


Первый залп пришелся по дереву не более чем в пяти футах от нее, кора срикошетила во все стороны, один кусок оторвался от ее бедра, когда она нырнула на землю. Мгновение спустя вторая очередь просвистела мимо нее, пули, казалось, пролетели в нескольких дюймах от ее головы. Все инстинкты подсказывали ей кричать, ее горло было слишком сжато, чтобы сделать хоть несколько глотков воздуха, грудь вздымалась от ужаса. Она хотела отойти, но снова волна пуль врезалась в ближайшее дерево. Дорога. Выбирайся на дорогу. Она попыталась напомнить себе, что ее готовили к таким вещам, она проводила ночи на леденящем холоде, готовя себя к таким моментам, и все же сейчас, когда ее собственная жизнь висела на волоске, она лежала замороженная, неспособная двигаться, неспособная думать. Дорога стала пустым убежищем среди окружающего ее безумия.


Поднялась еще одна волна, на этот раз сопровождаемая приглушенным криком слева от нее; она обернулась и мгновение спустя увидела, как из-за дерева, пошатываясь, вышла фигура. Там, вытянув руки по швам, с широко раскрытыми глазами, стояла самая младшая из троицы, на ее лице застыла странная улыбка. Она выглядела ошеломленной, почти умиротворенной, слегка покачиваясь при каждом шаге. Было невозможно не смотреть на нее, лунный свет падал на ее торс, все ее тело было в полосах крови, когда она поднималась по склону. Она потянулась за веткой, чтобы не упасть, когда последний град пуль прошил ее крошечное тельце, почти оторвав ее от земли, прежде чем свалить в кучу у основания дерева. Только ее руки, тонкие тростинки, обвитые вокруг ствола, придавали изображению человеческие качества.


Казалось, что все фонари были направлены на безжизненную массу; мгновенно выше по склону появились фигуры, спускающиеся к месту убийства. Несколько секунд девушка, ставшая свидетельницей жуткой сцены, смотрела на труп своей подруги, не в силах оторваться. Однако, наконец, после того, что казалось вечностью, она вскочила на ноги и стала пробираться сквозь стремительный спуск деревьев и подлеска, ее пальцы глубоко зарывались в почву, чтобы обеспечить себе дополнительный рычаг давления. Она не могла думать об огнях, которые почти сразу же каскадом хлынули вокруг нее, ее единственным образом были смутные очертания границы, дорога за которой притягивала ее все ближе и ближе.


Первая из пуль пробила ее предплечье, мгновенный шок заглушил волну боли, которая секундой позже пронзила ее живот и воспламенила плоть ледяным пламенем. Следующий удар вонзился ей в бедро, выбив ноги из-под нее, ее туловище и голова ударились о твердую, как камень, землю, ее тело билось о корни и сучья, пока ее грудь не столкнулась со стволом дерева.


А затем тишина.


Она лежала совершенно неподвижно, осознавая происходящее позади нее, ее глаза были сосредоточены на полосе дороги, не более чем в пятнадцати футах от нее. Дорога. Перед ней появился проблеск света, ее первая мысль - фонарики сверху. Собрав все силы, что у нее были, она поднялась и повернулась к своим преследователям, ожидая ощутить на своем лице испытующий свет их дальних лучей. Вместо этого она увидела только темноту. На мгновение она не поняла; затем она повернулась обратно. Огни на дороге. Огни из машины. Боль в ее ноге теперь пульсировала по всему левому боку, но она все еще заставляла себя ползти по земле. Травянистая насыпь лежала сразу за линией деревьев, всего в нескольких футах от нее. Она посмотрела направо и увидела, как вдали вспыхнули фары машины, которая находилась теперь не более чем в четверти мили от нее. Она попыталась встать, но ее нога не слушалась.


Последняя волна пуль вошла ей в спину и пригвоздила ее к насыпи. Как ни странно, она их не почувствовала. Вместо этого они, казалось, сняли боль с ее тела, трава теперь теплая, манящая, огни купают ее в мягкой ласке. Все невесомое, неподвижное.


Онемела, если не считать сладкого привкуса крови на губах.


“И вы ничего не могли сделать?” - спросил старик. “Водитель остановился прежде, чем вы смогли туда добраться? У вас не было возможности забрать тело?”


“Ни одного”.


“Я понимаю”. Он подложил подушку под спину и сделал глоток воды из стакана на прикроватном столике. “А двое других?”


“Под охраной”.


Он кивнул. “Вы говорите, она была мертва?”


“Да”.


“Но не тогда, когда приехал водитель?”


“Я сказал, что не могу подтвердить —”


“Да, да”, - прервал он, в его тоне появились первые признаки разочарования. “Вы сказали, что не можете подтвердить, что шестнадцатилетняя девушка, в которую вы только что выстрелили несколько раз в спину, была мертва”.


“Если она не была мертва, когда он прибыл, она была мертва в течение минуты. Самое большее.”


“Изумительно”.


“Это была абсолютная случайность, что машина —”


“Не пытайтесь оправдать свою некомпетентность. Ты позволил ей приблизиться на пять футов к той дороге. Случайность или нет, машина была там. Это означает, что наша юная подруга сейчас находится в какой-нибудь больнице, морге или полицейском участке, под бдительным присмотром одного из наших местных специалистов по охране правопорядка. Не совсем то, о чем я тебя просил.” Тишина. “Ты немедленно уйдешь отсюда. Все вы. Оружие, одежда. Ты проследишь за тем, чтобы за территорией ухаживали. Следов нет. Я не хочу ничего, что могло бы привести их сюда. Это понятно?”


“Да”.


“Затем ты удалишься, пока я не призову тебя. Это тоже понятно?”


“Да”.


“Хорошо”. Старик откинулся на подушку, краткая тирада подошла к концу. “Ваши ошибки, конечно, не будут невозможно исправить. Сложно, да, но не невозможно.” Он кивнул. “Тем не менее, ты хорошо справился с двумя другими”. Молодой человек кивнул. “Возможно, это чего-то стоит”.


Минуту спустя старик лежал один в темноте, его веки отяжелели, хотя он все еще не мог снова погрузиться в сон. Случайность, подумал он. Всего лишь случайность. Сколько раз он это слышал? В очередной раз судьба сыграла своим козырем.


Засыпая, он знал, что это будет ее последним.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


1


Власть принадлежит тем, кто распознает ее разногласия и кто может превратить эти разногласия в доминирование.


—О ВОЗВЫШЕНИИ, ГЛАВА I


“TОН ПРОВАЛИЛ ПУТЧ в Иордании. Во время маленькой войны Буша.” Артур Притчард поднял глаза от своего стола. “Кто догадался об этом до того, как кто-либо из нас увидел, что это приближается?” Его вытянутое лицо и кустистые брови неизменно производили впечатление разъяренного аиста, готового к прыжку.


“Путч ...?” - спросил человек, сидящий напротив него, внезапно осознав, о ком говорил Притчард. “Нет, Артур. Ты знаешь, что это невозможно ”.


Притчард кивнул, в этом жесте чувствовалась утонченность Новой Англии. “Верно. И все же...” Он позволил слову улечься; это была любимая тактика. Воспитанник правильных школ, соответствующих клубов, Притчард был кем угодно, только не туповатой ОСОЙ, которую пытались воспитать его семья и друзья. Когда в возрасте сорока лет, одинокий и болезненно осознающий, что ему не на что рассчитывать, чтобы сэкономить еще тридцать лет в уважаемой бостонской фирме Digby & Combes, он пустил корни и подал заявление на должность в State. Вашингтон. Город, который всегда обладал для него определенным очарованием. Власть? Он часто задавался вопросом. Если так, то его стремительный взлет принес больше, чем он мог себе представить.


Даже несмотря на хаос 74-го. Каким-то образом ему удалось держаться достаточно далеко от драки; когда все вернулось на свои места, ему предложили самую необычную должность.


Комитет по надзору. Туманное название для детища Трумэна, учрежденного во время, помимо всего прочего, десегрегации вооруженных сил. Тайный офис в штате, обеспечивающий соблюдение “правил”. Трумэн, конечно, предоставил Комитету значительную свободу действий в определении этих правил — и в обеспечении их соблюдения, “любыми необходимыми средствами”. На протяжении многих лет любое количество сложных задач носило на себе отпечаток COS, и с каждым новым предприятием Комитет консолидировал каждую унцию рычагов, брошенных на его пути. Каким-то образом во время борьбы за власть в семидесятых и восьмидесятых, когда ЦРУ и СНБ соперничали за статус любимого сына, COS незаметно зарекомендовала себя как самая опытная из трех — Никарагуа, Пномпень, Ирак. Поступая таким образом, он выделил себя. Выше конкурентов. Автономный. На самом деле, лишь горстка людей в Вашингтоне понимала возможности Комитета. Артур Притчард был одним из них. Вот почему дело Монтаны лежало на его столе.


“Она совершенна”, - продолжил он, обрамленная окном, в котором отражается Вашингтон в сумерках; книжные полки высотой до потолка, дубовые панели и антикварная мебель дополняют образ, который Притчард хотел передать. Луч единственной лампы падал на почти пустой стол. “Она знакома с динамикой, с мотивацией”. Он откинулся на спинку стула, повернулся так, чтобы впитать последние лучи солнца. “К чему колебания?”


Боб Штайн заерзал на своем стуле, его толстые кремово-белые пальцы вцепились в зеленую кожу. Его лицо, как и тело, имело грушевидную форму, весь эффект подчеркивался небольшим пучком волос, которые он коротко подстригал на макушке. Боб чувствовал себя как дома, уставившись в распечатки со своего компьютера или спутника, кропотливо проводя часы за диетической колой и сырными шариками. Положив руки на колени, он ответил: “Послушайте, я так же стремлюсь проследить за этим, как и все остальные, но она не ...”


“Да?” - спросил Притчард.


“Я просто не думаю, что она ... способна больше. Вот так просто.”


“‘Способный’?” Притчард повернулся и улыбнулся. “Чтобы перевернуть несколько камней? Разве не для этого мы были в Монтане в первую очередь?”


“Мы были там, - объяснил Штайн, - чтобы сделать несколько фотографий достопочтенного сенатора Шентена с несколькими мужчинами, с которыми он, как предполагается, не так дружен. Спросите сенатора, почему он — поборник новых правых — встречался с господами. Вотапек, Тиег и Седжвик, а затем посмотрим, к чему все приведет ”.


“Общая зачистка”, - пропищал третий из троицы, удобно расположившийся на диване у дальней стены и занятый разгибанием скрепки для бумаг. Печально известный своими клетчатыми рубашками и короткими толстыми галстуками кремового цвета, Гэлин О'Коннелл был одним из самых проницательных аналитиков в COS. Он был настоящим мужчиной, ростом чуть более шести футов и весом около 220 фунтов, которые с каждым годом становились все больше и больше. Бывший оперативник как СНБ, так и Комитета, он был с Притчардом со времен Уотергейта, привлеченный для решения некоторых наиболее сложных проблем, стоящих перед правительством, вернувшимся из пропасти. Это был краткосрочный перевод, который длился более двадцати лет, пятнадцать из которых он провел в полевых условиях. Вместе эти двое сформировали дисциплинированное ядро оперативников, мужчин и женщин, обладающих хитростью, необходимой для выживания на взрывоопасной арене.


Но выжить в одиночку. Это было целью с самого начала. Те, кто был на местах, летали в одиночку — несколько слов по телефону, команда с компьютера — никому не разрешалось даже знать здание, из которого поступали их приказы. Единственный, незнакомый голос власти. О'Коннелл часто считал ироничным тот факт, что в Комитете не было места групповым игрокам. Однако и он, и Притчард с самого начала осознали, что такая договоренность жизненно важна для целостности COS; и они потратили долгие часы на создание инфраструктуры, обеспечивающей строгую оперативную независимость.


Неудивительно, что эти двое привязались друг к другу за эти годы. На самом деле, именно Притчард в конце концов убедил О'Коннелла избавиться от брюк из полиэстера. Он все еще работал над связями. “Небольшая операция, призванная убедиться, что деньги политики остаются на виду”. Ирландский напев был безошибочным.


“Совершенно верно”, - ответил Штейн. “Мы отслеживаем их, находим их вместе и начинаем задавать вопросы. Затем, бац, обнаруживается мертвая девушка. Это может показаться немного странным, но я не думаю, что мы можем игнорировать это, учитывая историю Антона Вотапека. Я говорил тебе, что мы должны были забрать его, как только обнаружили.”


“Подобрал его”? - несколько недоверчиво переспросил Притчард. “За что? За то, что произошло почти тридцать лет назад, и что никто так и не смог доказать? Несколько детей сходят с ума в лесах северной части штата Нью-Йорк во время Лета любви, и ты думаешь, это связано с этим?”


“Проект Темпстена был в 69-м, а не в ”Лето любви", - поправил Стейн.


“Если оставить в стороне свидания, ” признал О'Коннелл, “ он прав, Боб. На крошечной полоске шоссе в Монтане, менее чем в миле от района, за которым мы наблюдали около недели, появляется девушка — по причинам, которые, чтобы мы не забыли, не имеют никакого отношения к девочкам-подросткам. Ничего. Она изрешечена пулями; как раз в этот момент какой-то неизвестный персонаж проезжает мимо, останавливается, заключает ее в объятия и успевает услышать, как она выпаливает одно слово, прежде чем умереть. Одно слово.” О'Коннелл бросил скрепку на кофейный столик. “Где здесь связь?”


“Хорошо, - возразил Стейн, - но тогда почему нет записей?” Менее чем через семь часов после инцидента отчеты полиции и больницы исчезли; парень, который подобрал ее, исчез. Как будто девушки никогда не существовало — ни прошлого, ни семьи, ни даже зубных протезов. Если бы мы не проводили зачистку, следов не было бы вообще. Говорю тебе, это немного странно, учитывая историю Вотапека ”.


“История Вотапека”, - повторил Притчард. “Замечательно. И из-за этого вы думаете, что наш консервативный сенатор и его дружки убивают молодых девушек ”. Он повернулся к Стейну. “Какова бы ни была история, Боб, мне в это очень трудно поверить”.


“Тогда почему пропали записи? Зачем полная побелка?”


“Мы всегда можем спросить Шентена”, - улыбнулся О'Коннелл. “Извините меня, сенатор, но мы, кажется, нашли мертвую девушку поблизости от вас. Есть комментарии?” Он покачал головой и снова взял клип. “Мы даже не должны были быть там в первую очередь. Тебе придется сделать—”


“Согласен”, - признал Стейн. “Но у нас все еще есть досье на людей, которые были там — Вотапека, Тига и Седжвика. По крайней мере, мы должны увидеть, есть ли связь между их прибытием и девушкой.”


“И, конечно, предсмертное слово”. О'Коннелл покачал головой. “Который был ... чем, Боб?”


Штайн колебался. “Честно говоря, звуковые и визуальные искажения были жесткими. Наши парни были более чем в ста ярдах от точки ...


“Если отбросить технические исключения, что она сказала?”


“Насколько мы можем разобрать — Энрайх”.


“Энрайх”, - выдохнул О'Коннелл. “Вот это очень полезно. Он —или она — может быть кем угодно. Или, может быть, это даже не человек.”


“У нас есть что-нибудь по этому поводу?” - спросил Притчард.


“Бывший восточногерманский диссидент — Ульф Петер Энрайх - исчез весной 63-го”, - ответил Штайн. “Тело было опознано в 74 году. Мы все еще обсуждаем название; что-нибудь может всплыть, но Гаэль прав. Помимо этого, это тупик ”.


“Как вы знаете, джентльмены, я не люблю тупики. Вовсе нет”. Притчард взял папку в руки и откинулся назад.


“Мы могли бы надавить на Тига и Седжвика”, - предложил Стейн. “Посмотри, где—”


“Из-за девушки?” пожурил О'Коннелла. “Где, черт возьми, ты это взял? Мы даже понятия не имеем, как трое мужчин связаны со Шентеном, не говоря уже друг с другом. И Вотапек— связь там является чистой догадкой. Возможно, тебя это удивит, Боб, но то, что ты консерватор, не делает тебя помешанным на заговоре.”


“Просто кто-то с ошибочной перспективой”.


“Что бы ни думал здесь молодой Мао, - продолжил О'Коннелл, - все, что мы знаем, это то, что они посещали сенатора с определенной частотой. Один раз в августе, дважды в октябре, и вот, две ночи назад. Давайте не будем забывать, что это была незначительная операция. Сделайте несколько фотографий; задайте несколько вопросов.” Он повернулся к Стейну. “К чему это сокрытие, Боб? Может быть, у шерифа было что-то на стороне. Это вышло из-под контроля, и он не хотел, чтобы кто-нибудь знал. Это будет фильм, снятый для телевидения. Это, однако, не делает это приоритетом Комитета. Извините, ребята, но прямо сейчас наш недавно умерший юный друг —”


“Это тупик”, - перебил Притчард. Он бросил папку на стол. “Что, похоже, возвращает нас к моему предыдущему предложению”.


О'Коннелл на мгновение замолчал. “Я думал, мы договорились —”


“Оставить ее в покое?” - ответил Притчард. “У нее было время прийти в себя”.


“Выздоравливаешь?” Ирландец, казалось, не мог подобрать слов; затем, как будто объясняя что-то очень элементарное, он заговорил. “Теперь она часть исследования, Артур. В соответствующем штате —”


“И, без сомнения, сошла с ума от скуки”.


“Что, вероятно, является для нее очень большим шагом вперед”. О'Коннелл подождал ответа; когда его не последовало, он напомнил Притчарду: “Юрисдикция государственного не Комитета. Ты не смог бы прикоснуться к ней, даже если бы захотел.”


“Мы оба знаем, что это неправда”. Он встал и направился к стойке. “Она перевернет несколько камней. Проверь ее крылья. Вероятно, так будет лучше для нее ”.


“Ты меня слушал, Артур?” О'Коннелл стал гораздо более оживленным. “Вернуть ее в поле, какой бы простой ни была задача—”


“Она идеальна. Ее работа в Иордании остается хрестоматийной ”.


“Было идеально, Артур. Был. Он наблюдал, как Притчард сделал глоток своего напитка. “Или ты забыл, какой она была после Аммана?” Он подождал, пока их взгляды не встретились. “Это не вопрос для обсуждения. Мы оставим ее в покое, Артур. Мы позволили ей продолжать жить своей жизнью ”.


“На самом деле ... у нее уже есть некоторая информация”.


“Что?” Это был Стейн, который заговорил. “Это все очень деликатно—”


“Не волнуйся, Боб”, - продолжил Притчард, избегая взгляда О'Коннелла. “У нее есть абсолютный минимум. Названия организаций, различные игроки — о, и эта штука с Энрайхом. По крайней мере, она могла бы выяснить, как это вписывается. Все это через наши контакты в исследовательском отделе, так что нет никакого способа связать это с этим офисом ”.


“Меня беспокоит не этот офис”, - отрезал О'Коннелл.


“Отчет выглядит как обычный сбор фактов о новых правых”, - продолжил Притчард, - “никаких упоминаний о Скентене, нашей операции, девушке —”


“Что?” О'Коннелл делал все, что мог, чтобы сдержать свой гнев. “Не обращая внимания на ее психическое состояние, вы привезли ее слепой?”


“Отчет был составлен так, чтобы она думала, что выполняет общее обновление файла. Не волнуйся — ничего такого, что могло бы вызвать тревогу.”


О'Коннелл долго смотрел на своего старого друга. “Насколько я согласен с тем, что Боб раздувает это дело из мухи слона, настолько это главные игроки здесь, Артур. Быть дружелюбным — это одно, но если убийство связано — если эти люди способны на это - мы должны спросить, почему. Мы бы бросили ее во что-то потенциально гораздо более опасное, чем Амман.”


“И именно поэтому она идеальна”. Тон Притчарда стал гораздо более резким. “Если окажется, что все это погоня за диким гусем, тогда мы потратили впустую немного ее времени и сэкономили гораздо больше себя, не прибегая к организации целой операции. Если нет ... Она знает, как позаботиться о себе.”


“Это остается открытым для обсуждения”.


Двое мужчин уставились друг на друга; затем Притчард выгнул спину и повернулся к окну. Розовые и красные полосы пронеслись сквозь облака, посылая единственный луч света на купол Капитолия. “Ты знаешь, мне нравится этот вид. Настоял на должности. Самый умный поступок, который я когда-либо делал ”. Лед в его напитке треснул, и струйка виски перелилась через край. Он повернулся. “Вы должны доверять мне, джентльмены. Знай меня немного лучше, чем это.” Он сделал большой глоток. “Я буду присматривать за ней всю дорогу — вытащу ее, если станет туго. Скорее всего, они этого не сделают, но мы все согласны. Досье на наш прославленный квартет всегда могло быть немного толще ”. Он поставил свой стакан на стол. “Учитывая природу происходящего на данный момент, что—то неизбежно ...”


“Чтобы появиться?” О'Коннелл слышал это слишком много раз прежде.


Притчард улыбнулся. “Совершенно верно. И когда это произойдет, мы вытащим ее. Достаточно справедливо? Смотрите, мяч уже в игре. Если здесь что-то есть, все, что ей нужно сделать, это поднять несколько бровей. Насколько это может быть сложно?”


Обремененная дорожной сумкой, кошельком и портфелем, Сара Трент выглядела типичным адвокатом, совершающим еженедельное путешествие в Нью-Йорк. Тяжелое зимнее пальто игриво задралось чуть выше ее колен, обнажив пару довольно изящных ног. При росте пять футов семь дюймов, подтянутая и спортивная, Сара привыкла к повернутым головам, долгим взглядам. Она улыбнулась в ответ, ее темно-каштановые глаза сверкнули в ответ, когда она шла по платформе к вагону для некурящих, метро на удивление пусто для полудня в четверг. Она знала, что, вероятно, сможет найти два места для себя, вытянуться и насладиться трехчасовой поездкой до Нью-Йорка.


Она выбрала поезд, а не шаттл, по той простой причине, что ей нужно было больше времени для работы с файлами — двух дней было недостаточно, чтобы переварить весь материал, который попал к ней на стол. Обновление исследования. “Просто некоторая справочная информация для новой системы”, - гласила записка. “У нас есть место, нам нужно его заполнить”. Типичное бюрократическое рассуждение.


Теперь, найдя пару мест в середине вагона, Сара поставила два чемодана на сиденье у окна, а сама уселась на то, что находилось в проходе. Расстегивая пальто, она повернулась к портфелю.


Последние два дня она провела на телефоне, пытаясь собрать воедино обрывки информации в файлах. Всплыло очень мало. Большинство людей знали об этих трех именах меньше, чем Сара уже знала сама. И всякий раз, когда она пыталась копнуть немного глубже, неловкие паузы, за которыми следовали отрывистые ответы, ясно давали понять, что ей не предназначено копать дальше. Несмотря на отповеди, всплыло несколько названий, которые привлекли ее внимание — организаций, которые, казалось, вписывались в категорию с различными правыми маргинальными группами, но которые оставались только этой стороной респектабельности.


Во время всех раскопок продолжало всплывать одно имя. Некто Александр Ясперс, плодовитый ученый, который провел последние несколько лет, штампуя статью за статьей о “новой порядочности в консерватизме”. Его фраза. Сара просмотрела несколько его работ и, поняв, что нашла нужный источник информации, договорилась о встрече с ним. Его офис был приятным сюрпризом сердечности, учитывая ее недавний послужной список, в котором работала милая женщина, говорившая с сильным немецким акцентом, и у которой не было проблем с тем, чтобы устроить ее встречу в такой короткий срок. Миссис Хубер запер ее сегодня на 3:30.


Когда поезд отошел от станции, Сара открыла файл, который заинтриговал ее больше всего во время первого прочтения. Тиег. Печально известный ведущий Tieg Tonight — одной из самых популярных вечерних телевизионных программ страны. Она знала, что нечто большее, чем простое любопытство, побудило ее взглянуть еще раз. Джасперс был бы хорошо осведомлен об истории Tieg, поскольку упоминал его по крайней мере в двух статьях. Никогда не чувствовавшая себя комфортно с академическими типами — всегда немного запуганная — Сара была полна решимости настоять на своем с герром доктором Ясперсом. Даже имя пугало ее. Еще несколько раз просмотр файла Тиег придаст ей необходимую уверенность. Она устроилась на своем месте и сбросила туфли на пол, готовая теперь более внимательно просмотреть досье.


Первые страницы были стандартной формы: родился в 33 году в семье венгерских эмигрантов, учился в государственной школе, чемпион региона по борьбе, стипендиат Сент-Джонса. Ничего необычного до 51-го, когда менее чем через шесть недель умер отец Тига, он бросил школу и отправился в плавание в Европу. Никаких объяснений.


Что могло произойти за эти три года, предоставлено воображению читателя.


Ничего. Даже не город или поселки, где он жил.


В 54-м году ситуация повторилась, наметив рост Тиега от рядового сотрудника до руководителя программ в тогдашнем растущем телевизионном подразделении NBC. К 63 годам он стал центральной фигурой для различных региональных филиалов и считался одним из ярких парней в будущем NBC.


Его внезапное увольнение в начале 1969 года и последующий черный список в других крупных сетях - еще один пробел в истории.


Сара воспользовалась моментом, чтобы сделать несколько заметок, а затем обратилась к последним нескольким страницам. История после 69 года была общеизвестна. Скупив несколько радиостанций — источник первоначального капитала неясен, — Tieg вложил их в серию местных телевизионных компаний, и к 73-му году у них был самый большой медиа-пакет на Юго-Западе. Затем переход к телекоммуникациям в 75-м, когда он начал развивать бизнес в Вашингтоне. Его участие на ранних стадиях SDI оставалось неясным, но к тому времени, когда "Звездные войны" достигли расцвета, он разорвал все связи с Вашингтоном. Его текущие связи включали Европу, Юго-Восточную Азию и Южную Америку. К 92 году у него на орбите находилось примерно пять-семь единиц высокотехнологичного оборудования, и все они находились под эгидой недавно созданной Tieg Telecom со штаб-квартирой в Сан-Франциско.


А затем, так же быстро, как он освоился с технологией, он двинулся дальше, обратив свое внимание на Tieg Tonight, домотканое ток-шоу, которое выросло с четырех долей в 93-м до двадцати двух долей в 97-м, легендарный взлет по любым стандартам. Рейтинги утвердили Тиега в качестве главного “политикана-понтификатора” в эфире.


Последняя страница была добавлена в спешке. Сара прочитала:


Его главная цель - поддерживать репутацию защитника чувств рабочего класса. За последние пять лет он позволил этому персонажу стать гораздо более публичным лицом через Центристскую коалицию. Первоначально Коалиция была небольшим предприятием, но набрала значительный обороты, и теперь она является маяком для проблем маленького городка. Во время стихийного бедствия, вызванного наводнением на Среднем Западе несколько лет назад, добровольцы Коалиции доставили продовольствие, материалы и медицинского персонала в некоторые из наиболее отдаленных пострадавших районов. Сам Тиг был замечен более чем в двадцати разных местах, но не как оратор, а как еще одна пара рук помощи. Хотя большинство соглашается с тем, что в настоящее время у него нет собственных политических амбиций, кажется очевидным, что его нежелание будет недолгим. На недавних выборах на промежуточный срок для замены в законодательном органе штата Айова Тиег получил почти четырнадцать тысяч голосов. Он не является жителем Айовы.


На этом файл заканчивался. Сара положила его к себе на колени и закрыла глаза. Она прочитала последние несколько страниц без того внимания, которого, как она знала, они заслуживали, поглощенная трехлетним перерывом, которым Тиг наслаждался в Европе. Оставался вопрос: кто — или что - позволяло ему ускользать от пристального взгляда самого тщательного разведывательного управления в мире сорок лет спустя? Как эти три года оставались скрытыми? Три года анонимности. О безответственности.


Ее разум внезапно устремился к воспоминаниям о ее собственном прошлом, образы прорвались, чтобы вызвать в воображении существование, которое она знала целую жизнь назад, и которое теперь резонировало с недоброй непосредственностью. Ее год анонимности, безответственности. Ее пробел должен быть заполнен. Реальность теней. Жизнь, созданная Комитетом, личность, сформированная COS, которая позволила ей погрузиться в безумие Ближнего Востока, готового взорваться. И как быстро она смогла потерять себя, отказаться от Сары Трент, принять пустоту без связей. Вакансия, которая придавала насилию пугающую легкость, комфорт. Воспоминания все еще так близки, никогда не притупляются течением времени, все более обостряясь из-за расстояния.


Амман.


“БВИ”. Пронзительный голос кондуктора оторвал ее от жестоких образов. “Прибываю в аэропорт БВИ. Три минуты.”


Ей было холодно; ее руки дрожали, когда она потянулась за пальто. Не потрудившись просунуть руки в рукава, она набросила тяжелую шерстяную накидку на плечи и грудь, опухшие глаза побудили ее быстро провести пальцем по щеке. Глубоко вздохнув, она прислонила голову к мягкому откосу сиденья и сосредоточилась на плавном замедлении поезда. Онемевшая пульсация в ее висках начала ослабевать. Она училась сдерживать моменты.


WЭШИНГТОН, FЭБРУАРИ 26, 12:43 После полудня Диск выскочил из гнезда: сорок секунд на загрузку информации, двадцать на запуск последовательности задержек. Все как по маслу. Молодой человек у экрана взял диск и положил его в карман. Он был одет в комбинезон, обычную одежду обслуживающего персонала Hodge Wentworth, банкиров вашингтонской элиты на протяжении более 150 лет. Он нашел одежду в пункте выдачи четыре часа назад; идентификационный значок и диск пришли по почте вчера.


Он выключил компьютер и вышел из-за стола. Вытащив лампочку из кармана, он начал вкручивать ее в свободное гнездо лампы. В конце концов, это была причина, по которой его послали, причина, по которой охрана вообще пустила его на одиннадцатый этаж. Он выбросил старую лампочку в мусорное ведро и проверил лампу. Идеальный.


В то же время, пробравшись в подвал, другой молодой человек — так же одетый, с такими же инструкциями — стоял перед тем, что выглядело как большой аптечный шкаф, заполненный проводами и компьютерными чипами, переплетением телефонных и модемных линий здания. Он отрезал одну из них и теперь продевал вторую из двух медных нитей через маленькую черную коробочку. Через несколько секунд индикатор на коробке вспыхнул зеленым, затем стал желтым. Прикрепив полоску клея к задней стенке, он прикрепил коробку к боковой стенке шкафа и закрыл переднюю панель.


Три минуты спустя оба мужчины вышли из разных лифтов в вестибюль, комбинезоны теперь были сложены в атташе-кейсы, новые удостоверения личности висели на шеях на серебряных цепочках. Один набор от Всемирного банка, другой от ФРС. Синие блейзеры и серые брюки кричали о стажере. Никто не обратил внимания, когда они прошли через вращающуюся дверь к машине у тротуара и молодой женщине, которая сидела и ждала их.


Это заняло у них двадцать семь минут, на четыре меньше, чем они планировали. Это означало дополнительные четыре минуты для экскурсии к Даллесу.


Добравшись до машины, они бросили свои дипломаты рядом с водителем и устроились на заднем сиденье. Оба сняли пиджаки и начали развязывать галстуки, в то время как молодая женщина вручила каждому из них пластиковый пакет.


Еще один комплект комбинезона. Еще один набор идентификационных меток. Еще один черный ящик и диск. Выруливая на проезжую часть, она бросила взгляд в зеркальце на двух полуголых мужчин на заднем сиденье.


“Наслаждаешься видом, Джанет?” Двое мужчин рассмеялись.


Она улыбнулась. “Не так сильно, как тебе нравится, когда я смотрю”.


“Что бы сказал твой папа?”


Она посмотрела на свои часы. Они должны были вылететь в Монтану к двум.


Поезд прибыл в 2:45, с точностью до минуты. В то время Сара была глубоко погружена в файлы и поэтому одной из самых последних покинула машину. Она положила бумаги в портфель, взяла его и свою сумку с сиденья у окна и вышла на устрашающе пустую платформу. Лабиринт лестниц и коридоров, которые пересекали подбрюшье Пенсильванского вокзала, направил ее в нескольких неправильных направлениях, прежде чем она не выдержала и спросила проходящего мимо красного колпака, как быстрее всего добраться до поездов Вест-Сайда. Когда он просто указал на знак в десяти футах перед ней, она была слегка смущена. Она была в Нью-Йорке слишком много раз, чтобы изображать туристку.


Двадцать минут спустя железные ворота Колумбийского университета и запах жареных каштанов встретили ее, когда она сделала последние несколько шагов до уровня улицы. Дым струился каскадом из тележки продавца и мягко поднимался в небо, придавая дополнительную дымку зимней серости. Когда она прошла через ворота и вошла во внезапную тишину кампуса — его очагов коричневой травы на фоне величественных зданий — она отметила разительный контраст с суетой Бродвея. Справа от нее одинокое каменное строение, возможно, ярдов в сто длиной, сердито смотрело на нее через единственный глаз такого же длинного окна, которое занимало весь второй этаж. Здание, к которому стоит отнестись серьезно, хотя бы из-за имен, которые огромными скульптурными буквами высятся на его фасаде: Платон, Цицерон, Геродот. Аллея ступеней слева от нее вела к еще более грандиозному зданию, чей купол, казалось, исчезал в усиливающемся синеве неба. Другие столь же строгие здания завершали четырехугольник, которого было достаточно для кампуса Колумбийского университета.


Следуя за миссис Следуя инструкциям Хубера, Сара рискнула свернуть налево, к узкой лестнице и амстердамскому перекрестку — бетонной платформе, которая перекрывала проспект со 116-й по 118-ю улицы. Поднявшись на очередной лестничный пролет, Сара почувствовала внезапный поток холодного воздуха, вырвавшийся с открытого пространства перекрестка. Она подошла к огражденному перилами краю, борясь с порывом ветра, чтобы увидеть, как Амстердам простирается на многие мили и исчезает в тонкой точке вдалеке. Такси мчались вперед, как-то менее безумно из-за ее приподнятого положения. Когда она отвернулась от шума уличного движения, взгляд Сары привлекла пристройка к перекрестку. Двигаясь в сторону полуострова, она приблизилась к тому, что, как она предположила, было Институтом культурных исследований. Простая табличка справа от двери подтвердила догадку.


Трехэтажный дом в Новой Англии — белая деревянная черепица и все остальное — выделялся как неуместная пересадка рядом с более современными зданиями, которые выстроились вдоль пешеходного перехода. Для Сары причудливая аномалия вызвала в воображении образы ее собственных студенческих лет, скрипучие здания Проспект-стрит в Нью-Хейвене с их слабым ароматом влажного дерева. Поднявшись по ступенькам, она толкнула дубовую дверь и оказалась в вестибюле с окном, слева от нее была обычная стойка для зонтиков. Холодная белая плитка небольшого помещения, казалось, усиливала холод и побудила ее быстро пройти через вторую дверь в тускло освещенный, покрытый ковром вестибюль. Ее приветствовали большие деревянные перила, закрученная линия которых вела на второй этаж, и звук нескольких электрических пишущих машинок. В гостиной слева от нее Сара заметила двух древних ученых в паре глубоких, обнимающих друг друга кожаных кресел, мужчины были увлечены жарким спором. Сквозь разговор донеслось жалобное кудахтанье огня.


Из-за лестницы внезапно появился молодой человек, неся поднос с чаем и печеньем. Казалось, ему не терпелось ввязаться в драку у костра — еда и питье явно были его способом приглашения. Когда он попытался проскочить мимо нее, Сара сказала: “Я ищу кабинет доктора Александра Джасперса”. Чай в одной из чашек опасно приблизился к краю, когда молодой человек резко остановился. “Джасперс?” спросил он, морщинка прорезала его лоб. “Верно”, - его глаза внезапно расширились. “Он на вершине. Эта штука с чердака.” Он дернул ухом в сторону гостиной, не желая пропустить ничего из обсуждения. Улыбка тронула его губы. “Знаешь, он все неправильно понял”, - признался он Саре, кивая в сторону одного из двоих у камина. “Все неправильно. В любом случае, тебе нужен Джасперс. Эта лестница, — он указал головой, - а затем угловая в дальнем конце второго этажа. Клара всегда там, наверху. Или обычно. Ты найдешь ее. Должен бежать. Становится холодно”. И с этими словами мужчина метнулся в комнату, чтобы занять свое место в кресле, уютно устроившемся между двумя пожилыми мужчинами. Он — или, скорее, чай — был принят с большим энтузиазмом, когда Сара начала подниматься по винтовой лестнице.


Через два лестничных пролета она оказалась на третьем этаже, на большой открытой площадке, в центре которой стояло несколько стульев, среди книжных полок высотой до потолка на каждой из четырех стен. Без сомнения, это была попытка Института создать библиотеку, подумала она, с очень избранной клиентурой. Несколько столов выступали против стопок книг везде, где появлялось одно из примерно восьми окон, каждое из которых отвлекало прекрасным видом на Нью-Йорк. Только один из столов был занят, его претендент углубился в страницы огромного тома. Прямо за стульями в центре под уклоном влево поднималась лестница; к перилам была прикреплена карточка с надписью "ДЖАСПЕРС", за которой следовала стрелка, указывающая вверх. Нервы Сары начали сдавать. В памяти всплыли образы высохшей фигуры старика, угрожающе склонившегося над столом, его холодный взгляд пронзал ее насквозь, когда она достигла самой верхней ступеньки. Она крепче сжала ручку своего портфеля и поднялась по лестнице.


Офис на чердаке — или офисы — оказались намного больше, чем ожидала Сара. Несмотря на ограничение из-за острого угла потолка, здесь было достаточно места для большого письменного стола — маленькой деревянной таблички с надписью миссис Имя Huber на его передней кромке — два стула для тех, у кого назначены встречи, и перегородка в средней части, которая разделяла весь верхний этаж на две отдельные зоны. В дальнем конце стены была слегка приоткрыта дверь с именем Джасперса на ней. На противоположном конце вовсю гудел маленький копировальный аппарат, которым в данный момент управлял высокий молодой человек в джинсах, твидовом пиджаке и кроссовках для бега, выглядевший типичным аспирантом, без сомнения, подрабатывающим — и с некоторыми полезными связями. Сара посмотрела на часы, поняла, что пришла еще на несколько минут раньше, и села на один из стульев, чтобы подождать миссис Хубер, чей стол был пуст. Вид из маленького, похожего на иллюминатор окна привлек ее внимание, когда она с первым намеком на сумерки устроилась поудобнее в кожаном парке Морнингсайд. На мгновение это показалось довольно заманчивым.


“Ждете Джасперса?” - спросил молодой человек, пытаясь сложить бумаги, которые он только что закончил копировать.


“Да”, - ответила Сара и поставила портфель на пол рядом с собой. “У меня назначена встреча на три тридцать. Ты не знаешь, дома ли он?”


“Совершенно определенно”. Молодой человек улыбнулся, кладя бумаги на миссис Стол Хубера и нацарапывание каких-то инструкций на верхней странице. Он бросил карандаш на стол и протянул правую руку. “Alexander Jaspers. Вы, должно быть, мисс Трент.”


Глаза Сары широко раскрылись, на ее губах появилась смущенная улыбка. “Вы доктор Джасперс?” сказала она, быстро вставая, чтобы взять его за руку. “Мне жаль. Просто я ожидал кого-то... постарше.”


“Я знаю”, - засмеялся он, садясь на край стола и жестом предлагая Саре вернуться на свое место. “Это все из-за "герра доктора Ясперса", на котором настаивает Клара. Все понимают это неправильно ”. Сара не смогла удержаться от улыбки. Он скрестил руки на груди и спросил: “Не хотите ли чего-нибудь выпить? У нас есть кофе, чай, вода, нюхательные соли”.


Она засмеялась, качая головой. “Нет, спасибо. Извините, если я немного рано.”


“Нет проблем”. Он поднялся из-за стола как раз в тот момент, когда миссис Хубер высунула голову с лестницы.


Тугой пучок черных волос, казалось, безжалостно падал ей на лоб, подчеркивая выражение удивления на ее лице. “О, моя дорогая!” Ее толстые ноги тщетно пытались сделать последние несколько шагов. “О боже! Ты уже здесь”. Немецкий акцент был еще более заметен при личной встрече, подумала Сара. “Я был только на кухне с печеньем для вас, но, видите ли, оно исчезло, а я ожидал вас в половине четвертого. Мне так жаль. Я должен был быть здесь во время вашего прибытия, чтобы представить вас друг другу.” Она вернулась к столу, приводя себя в порядок с безумной аккуратностью. “Это так ужасно с моей стороны.”


“Клара”, - прервал ее Джасперс с легким смешком, - “все в порядке. Нам удалось проработать введение без каких-либо серьезных катастроф. Мисс Трент, Клара Хубер.” Миссис Хубер молча стоял, несколько застенчиво поклонившись, когда Сара поздоровалась.


“Это Сара. И я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы были так любезны по телефону. Это был приятный сюрприз ”.


“О?” - спросил я. Широкая улыбка сменила намек на страдание на лице миссис Лицо Хубера. “Это очень любезно с вашей стороны. Видите ли, герр доктор Ясперс — эксперт ...


“Клара бесценна”, - перебил Джасперс, несколько смущенный, “и я знаю, что мисс Трент — Сара - хотела бы начать. Но поскольку у нас закончилось печенье”, — он подмигнул миссис Хубер — “и поскольку так случилось, что я ужасно люблю сладкое, я надеялся, ты не будешь возражать, если мы сделаем это в маленькой кондитерской не слишком далеко отсюда. Каждый день в четыре — это ... семейное дело. Могу ли я убедить тебя —”


“Да”. Сара улыбнулась в ответ. “Я бы с удовольствием выпил чаю”.


“Отлично. Позвольте мне взять мое пальто.” Джасперс исчез в своем кабинете и через мгновение вернулся в старом сером шерстяном пальто, которое явно знавало лучшие дни. Он засунул руки в карманы и остановился. “Правильно. Материалы Домберга следует отправить Биллу Шейну в Чикаго и, если сможете, попытайтесь связаться с Лундсдорфом и посмотреть, смогу ли я завтра уделить ему немного времени. Прежде чем мне придется уйти. В любое время до трех”. Клара кивнула, когда Джасперс повернулся обратно к Саре. “Извините”.


“Нет проблем”.


“Хорошо. Это чай.”


Джасперс вытащил руку из кармана пальто и жестом показал Саре идти впереди. Миссис Хубер уже был занят за столом, когда Сара попрощалась и побежала вниз по лестнице, Джасперс за ней, схватив шарф, который висел на перилах. Двое шли молча, пока не достигли первого этажа, где спор у камина был в самом разгаре. “Что-нибудь от Сто двенадцатого?” Джасперс просунул голову через арочный проход в гостиную. “У нас закончилось печенье”. Три лица повернулись, самый младший ответил: “Немного тех маленьких хрустящих, с зелеными кусочками. Это было бы здорово. Если бы ты мог.Джасперс кивнул. “Не подставляйся ради нас”, - сказал один из мужчин постарше. “Только если это не доставит неудобств. Но да, именно хрустящие. Хороший выбор”. Джасперс оттолкнулся от арки и улыбнулся.


“Никаких неудобств”. Он открыл дверь и последовал за Сарой через вестибюль на холодный воздух. “Этот довольно внушительный триумвират, ” сказал он, когда они шли по эстакаде, “ все оказались блестящими. Если вы хотите узнать что-нибудь о Ближнем Востоке, к этим мальчикам стоит обратиться.” Сара кивнула и плотнее запахнула воротник своего пальто на шее, когда они спускались по ступенькам к открытому четырехугольнику кампуса.


“И все они любители печенья”. Ей нужно было сменить тему. “Когда я пришел, они копались в свежей партии”.


“Разве ты не знал этого об академиках?” - Спросил Джасперс. “Если Entenmann's или Nabisco обанкротятся, колеса образования в этой стране остановятся с треском”. Он собирался продолжить, когда заметил знакомую фигуру, медленно двигающуюся не слишком далеко на расстоянии. “Профессор Лундсдорф”, - крикнул он, слегка ускорив шаг. Он повернулся к Саре, которая пыталась не отставать. “Мне жаль. Это тот человек, которого мне нужно увидеть завтра, и я мог бы сэкономить немного времени, если бы договорился об этом сейчас. Если все в порядке, это займет всего минуту.” Он продолжал подгонять их.


“Почему бы тебе не бежать вперед”, - сказала она, замедляя шаг. “Этот темп немного жестковат на каблуках”. Джасперс посмотрел вниз на свои туфли, снова на нее и улыбнулся, извиняясь. “Не волнуйся, - добавила она, - я догоню”.


Он бросился прочь, его пальто развевалось на ветру, прежде чем он добрался до пожилого мужчины. Сара наблюдала за беседующими двумя, проходя мимо небольшого фонтана по пути к центральной аллее. Приблизившись к ним, она увидела, как мужчина постарше положил руку на плечо Джасперса, и мгновение спустя оба разразились смехом. Сара прибыла, чтобы услышать слова Джасперса: “—без парламента. В противном случае были бы законные заявления о тирании ”.


“Я уверен, что это правильно. Да, совершенно уверен. Так что ты увидишь, что из этого получится.” Сара встала рядом с Джасперсом.


“О, мне очень жаль”, - сказал Джасперс. “Профессор Лундсдорф, это Сара Трент, из Государственного департамента. По какой-то причине она думает, что я смогу помочь ей распаковать Новое Право ”. Вот, наконец, подумала Сара, старый высохший тип, которого она ожидала увидеть в кабинете Джасперса. Но опять же, все страхи быстро развеялись, когда Лундсдорф ростом пять футов пять дюймов, стройный и несколько хрупкий с возрастом, глубоко укутанный в несколько слоев одежды, взял ее за руку и слегка поклонился.


“Зачарованный”. Огонек в его светло-зеленых глазах выдавал характер человека, который когда-то воображал себя кем-то вроде дамского угодника. Даже сейчас Сара не была уверена, флиртует ли с ней почтенный профессор.


“Мне очень приятно”, - сказала она, когда он отпустил ее руку.


“Как вы добры. Герман Лундсдорф”, - поправил он Джасперса. “Я знаю этого молодого человека пятнадцать лет, семь — нет, восемь — как коллегу, и все еще он настаивает на том, чтобы называть меня ‘Профессор”. Он подмигнул Джасперсу, который заерзал под пристальным взглядом. “Возможно, когда-нибудь. Однажды он перестанет видеть во мне такого пугающего старика, моя дорогая. Как бы то ни было, вы, безусловно, обратились к нужному человеку, и я, к сожалению, должен покинуть ваше общество и покинуть эту холодную погоду ”. Он снова кивнул ей и посмотрел на Джасперса. “Завтра в два будет нормально.”Короткий поклон и Лундсдорф направился прочь, бросив через плечо: “И ваше пальто — застегните его, если хотите прожить так долго, как я”. С этими словами он поднял руку в воздух и помахал на прощание. Джасперс начал смеяться про себя.


“Вон идет мой наставник. И мать. Такое сочетание иногда немного выбивает из колеи ”. Двое прошли через железные ворота и перешли на западную сторону Бродвея. “Только что он объяснял немецкую парламентскую процедуру, а в следующую минуту говорит мне застегнуться”. Он покачал головой. “Надеюсь, ваша обувь хорошо держится на льду”.


“Я в порядке. Он казался очень милым”.


“Очень милый и очень строгий. Он заставил меня получить степень за три года. Я никогда в жизни так усердно не работал ”.


“Это немного быстро, не так ли?” - спросила Сара.


“Лундсдорф не допустил бы иного”. Джасперс глубже засунул руки в карманы своего пальто. “У него все было спланировано с тех пор, как я попал сюда. В среднем, это восемь лет. Так что да, все произошло быстро ”.


“Я впечатлен. Это сделало бы тебя—”


Джасперс улыбнулся. “Тридцать три. И не будь. Я написал невероятно посредственную диссертацию, которую мы с великим стариком полтора года перерабатывали в книгу. Он продолжал говорить: ‘Просто получи степень, получи степень’. Он был прав. Я понял это, устроился на работу, закончил книгу ....” Он сделал паузу, на мгновение его взгляд стал отстраненным. Улыбка вернулась. “Потом я начал делать то, что было интересно”. Он остановился. “Это прямо здесь”. Джасперс открыл дверь в маленькое кафе, где пахло густым черным кофе; он подождал, пока она войдет в дверной проем со своей дорожной сумкой и портфелем.


“Ты не обязан придерживать для меня дверь”, - сказала она.


“Ты прав. Я не знаю, - ответил он, не двигаясь. “Это еще один кусочек Лундсдорфа. Немецкие приличия. Меня слишком хорошо обучили.”


Сара улыбнулась. “В таком случае, все, что я могу сказать, это поблагодарить вас”. Она вошла в тускло освещенную комнату и заметила столик у задней стены. Она прошла мимо ног и локтей за заставленными маленькими столиками и начала освобождаться от пальто, в то время как Джасперс снял свое и повесил его на спинку стула. Он подождал, пока она сядет, чтобы занять его стул.


“Еще Лундсдорф?” спросила она.


“Конечно”. Они сели. “Я бы порекомендовал чашечку хорошего чая и кусочек малиново-шоколадного торта, но не все любят шоколад с орехами”.


“Нет, это звучит мило”. Все было мило, подумала она — идея чая, забавное маленькое кафе, которое так отчаянно хотело вызвать образы Парижа или Берлина, — и компания. В молодом докторе Джасперсе было что-то очень расслабляющее. Что-то, что казалось таким... неакадемичным. Это был единственный способ, которым она знала, как это описать. Джасперс поднял руку, показал два пальца в сторону официанта и повернулся к ней. “Я ... всегда получаю одно и то же”, - сказал он почти извиняющимся тоном. “Они знают меня здесь”.


“Должно быть, это мило”.


“Я думаю, это так”. Он улыбнулся и переключил передачу. “Итак, Клара упомянула Государственный департамент и мои статьи. Я могу только догадываться, что мы здесь, чтобы поговорить о ‘Новые правые и подъем консерватизма’. Насмешливый тон в его голосе вызвал у Сары еще одну улыбку. “Название очень скучной статьи, которую я написал”.


“Не так уж и скучно”.


Глаза Джасперса расширились. “Ты действительно читал это?”


“Моя работа, профессор Джасперс—”


“Ксандр”, - прервал он. “Все зовут меня Ксандер”.


Она снова улыбнулась. “Один из многих, которые я прочитал ... Ксандер. Все очень информативно. И все это довольно сильно отличается от других статей на эту тему. Твой подход ... как бы это сказать...


“Уникальный? Вероятно, источник.”


“Лундсдорф?” Подошел официант с водой.


Джасперс ухмыльнулся и вытащил из кармана куртки тонкую потрепанную книжицу, скрепленную несколькими резинками. Он положил его на стол. “Даже старше”. На обложке было написано Принц. “Никогда не выходи из дома без этого”.


“Макиавелли?” - спросила она.


“Не удивляйся так. В шестнадцатом веке они были довольно сообразительными. Он, вероятно, был самым умным. Продолжайте. Взгляни”.


Сара взяла книгу и осторожно развязала ее ленты. Обложка оказалась у нее в руках, страницу заполнила надпись: “Я всегда буду с тобой, Фиона”. Она подняла глаза и увидела, что Джасперс погрузился в слова. Все следы улыбки исчезли. Она упустила момент. “Я ... уверен, что так и было”. Она положила книгу на стол, деликатно прикрыв сверху обложкой. “Я имею в виду, самый умный”.


Он поднял глаза, кивнул. “Да”. Он протянул руку и взял книгу. “Он был”.


“И теперь он мужчина на все века”, - сказала она, наблюдая, как Джасперс натягивает резинки вокруг отслаивающихся страниц, и его улыбка возвращается.


“Хорошая вещь в теории, мисс Трент, заключается в том, что она может применяться к любому количеству ситуаций”. Он положил книгу в карман. “Разница заключается в том, как вы это применяете”.


“И ваш друг Макиавелли просто случайно вписался в ряды новых правых?”


“И рынок бросовых облигаций, и несколько LBO, даже сепаратистская группа в Айдахо — я не единственный, кто увидел связь. Я просто придерживаюсь теории. Это все остальные, кто пытается применить это на практике ”.


“Скажите мне, профессор-Ксандр — для тех из нас, кто не настолько хорошо разбирается, как именно кто—то использует подобную книгу ...”


“О, вы, маловерные”, - перебил он. “Ты был бы удивлен. Прямо сейчас есть группа молодых людей, которые убеждены, что Макиавелли учит их, как играть на рынке. Один из них только что написал книгу — Менеджер Макиавелли. Запоминающийся, хотя и немного с чувством юмора.”


“И вы не убеждены?”


Джасперс пожал плечами. “Давайте скажем так — это не тот Макиавелли, которого я знаю. Теории ... подвержены широкому толкованию. Это то, что делает их такими соблазнительными. Послушайте, я понимаю — возможно, лучше, чем большинство, — что значит размышлять о практических последствиях. Иногда от них трудно отмахнуться. Но в определенный момент вы должны признать их ограничения. Уолл-стрит этого еще не видела. Они думают, что все дело в грубой силе, обмане—”


“Лучше, чтобы тебя боялись, чем любили”, - перебила она.


“Теперь я впечатлен. Это, однако, не вся картина.”


“Нет, я не ожидала, что это будет так”, - игриво добавила она. Его мягкий смех и широкая, хотя и довольно застенчивая, улыбка сказали ей, что она попала в цель.


“Бессвязность приходит вместе с территорией, мисс Трент”.


“Я постараюсь иметь это в виду, профессор Джасперс. Итак, ” продолжила она, “ на самом деле все это просто вопрос контекста ...


“Совершенно верно”, - ответил он. “Макиавелли написал "Принца " как ... практическое руководство по обладанию политической властью. Чего он действительно хотел, так это работы у Медичи — правящей семьи Флоренции. Книга должна была привлечь всеобщее внимание, объясняя вещи такими, какими они были на самом деле. Очень смело для того времени”.


“Но специфичный для того времени”.


“Ты хорош в этом”.


“Мы стараемся”.


“Тогда вы, без сомнения, помните, что Италия шестнадцатого века была политически очень нестабильной — немногим больше, чем набор городов-государств, у каждого из которых были свои планы”.


“Да, я без сомнения это помню”, - поддразнила она.


Джасперс рассмеялся. “Простыми словами? Макиавелли хотел защитить Флоренцию и вселить немного сплоченности. Его решением был лидер, который мог предвидеть неприятности и смело распоряжаться властью - всем, что могло держать людей в узде. Для него все они были довольно мрачной компанией — им нельзя было доверять, и они не были ужасно умными. Немного жестокости здесь, немного доброты там могли бы обеспечить бесперебойную работу ”.


“И это, ” спросила Сара, - относится к рынку?“ Это немного натянуто, не так ли?”


Джасперс сделал глоток своей воды. “Нет, если рыночники думают, что книга говорит им, что делать. Это их Библия. Кто я такой, чтобы спорить с интерпретацией? И вы должны признать, что это интригует ”. Он наклонился вперед и положил локти на стол. “Все, что сделал Макиавелли, - это распознал темную сторону политики; попутно он поднял несколько довольно интересных вопросов о власти, обмане — говорите людям то, что они хотят услышать, чтобы сохранить базу власти. Современные последствия не так уж трудно увидеть ”.


“Пока это остается теоретическим”, - сказала она. “На практике—”


“Вот где парни с Уолл-стрит совершают свою ошибку. Макиавелли был гением, но он был гением шестнадцатого века, а у нас есть вопросы двадцатого века. Где он говорит о жестокости и военной браваде —”


“Мы говорим о корпорациях и политике на низовом уровне”.


“Совершенно верно”. Официант принес две тарелки и две чашки, за ним последовал второй официант с чайниками.


“Так ты думаешь, он ведет нас только до поры до времени”.


“Не поймите меня неправильно”, - ответил Джасперс. “Я люблю старика, но он трамплин, вот и все. Те, кто видит в нем окончательного наставника … Я не придаю этому большого значения.” Он улыбнулся, когда официанты удалились, затем начал наливать себе чай. “Современный эквивалент — по крайней мере, для меня — это то, что делали Новые правые за последние несколько лет. За исключением того, что вместо того, чтобы обращаться непосредственно к людям, они потворствуют любому количеству заинтересованных групп, чтобы сохранить контроль. Теоретически, это Макиавелли; практически, это...


“Новая порядочность в консерватизме”.


“Бинго”.


“Центристская коалиция”, - добавила она.


“Вы, очевидно, делали свою домашнюю работу”.


“Как я уже сказал, мы стараемся”. Она достала блокнот из своего кейса; она искала ручку, когда Джасперс достал из кармана довольно обглоданную шариковую ручку.


“Извините за следы зубов”, - сказал он. “Опасность профессии”.


“Мой был бы не лучше”. Она сняла колпачок с ручки.


“Честно говоря, я только начал изучать Коалицию, но это отличное место для начала”.


Сара открыла пустую страницу и посмотрела вверх. “Практически говоря”.


WЭШИНГТОН, FЭБРУАРИ 26, 3:51 После полудня Класс прошел по музейному залу, изюминкой которого был Веронезе, каждый ребенок был занят блокнотом и ручкой, записывая соответствующую информацию. Учительница, женщина лет под тридцать, приветливо улыбнулась охраннику, когда она повела небольшую группу в дальний угол, где молодой Тьеполо предложил что-то непонятное. Все пятнадцать сгрудились вокруг картины, учитель стоял сбоку от нее, с большим энтузиазмом описывая некоторые из ее наиболее сложных деталей — угол наклона головы Христа, положение его рук. Она не сводила глаз с охранника, ожидая, когда он повернется; в тот момент, когда он повернулся, она кивнула один раз. Как по команде, одна из девочек тихо опустилась на колени, скрытая другими детьми, когда она снимала решетку вентиляционного отверстия непосредственно под картиной. С такой же точностью она поместила свой рюкзак в отверстие и проскользнула внутрь. За ним последовал мальчик, решетка была немедленно заменена. Звук голоса учителя отдалился вдаль, когда они начали ползти.


Им не нужны были ни лампы, ни карты; они прогнали макет, возможно, сотню раз за последнюю неделю. По расписанию их было трое — все по трое, — но старик внес изменения. Лидия осталась в Вулф-Пойнт. Они не спрашивали. Это было не их место.


У четвертого канала они повернули. Пройдя сорок футов, они нашли вторую решетку; они спустились через нее, на этот раз в узкий туннель, трубы и электропроводка тянулись по всей длине стен, и им двоим хватило места, чтобы пробежать глубже во внутренности Национальной галереи. Девушка посмотрела на свои часы. Восемь минут. Установите его, установите связь и возвращайтесь. Они делали это один раз из семи. Старик был доволен.


Полминуты спустя они услышали звук падающей каскадом воды прямо над ними — променад между восточным и западным крыльями. Кафетерий, музейный магазин — всегда популярны среди туристов. Оба остановились и вынули содержимое своих рюкзаков. Охранникам на входе предметы показались книгами, ручками, жевательной резинкой, губной помадой — обычной подростковой снедью. Для наметанного глаза их было гораздо больше. Меньше чем за минуту они собрали кусочки в два больших пластиковых кирпича и маленькую черную коробочку, медная катушка соединила ее с проводами вдоль стены. Желтый индикатор на коробке мигнул один раз, затем стал зеленым. Они забрали свои рюкзаки и двинулись дальше, осматривая воздуховод наверху. В двадцати футах от ящика они нашли третью решетку, подтянулись и снова начали ползти.


Несколько поворотов спустя они сидели, скорчившись, за другим вентиляционным отверстием, другой галереей, другой картиной, которой мог полюбоваться класс. Они хорошо поработали. Шесть с половиной минут. Он был бы доволен.


“Это типичное маневрирование правых”, - сказал Ксандер. “Они не хотят, чтобы правительство указывало людям, как им жить, но они более чем счастливы быть моральной совестью страны. Коалиция любит делать это через школьные программы. Аборты, сексуальная ориентация — вот большие проблемы ”.


“Что не делает Коалицию чем-то отличным от примерно сотни других групп”, - отметила Сара.


“Верно, за исключением того, что у них есть планы по развитию собственных частных учреждений. Школы, финансируемые Коалицией, чтобы конкурировать с государственным сектором, предоставляя им карт-бланш на то, чему и как они учат ”.


Она подняла глаза. “Мне кажется, католики делали это годами. В чем проблема?”


“Да, но у них нет телевизионных мониторов в коридорах и классах, подключенных к каким-то высокотехнологичным компьютерам, которые взаимодействуют с детьми. Специализированные компьютеры — если истории правдивы - это звучит довольно необычно. Я имею в виду, представьте себе ребенка, способного запрограммировать альтернативный план атаки, скажем, для битвы за Мидуэй, а затем наблюдающего, как он воплощается в жизнь на экране; это сделало бы обучение захватывающим. Ходят слухи, однако, что компьютеры собираются использовать для замены практического обучения. Чтобы убедиться, что ясное, последовательное послание дойдет до всех преданных маленьких последователей Коалиции. Это не образование; это идеологическая обработка, причем в гораздо более широком масштабе, чем когда-либо снилось любой приходской школе ”.


“Промывание мозгов?” спросила она скептически. “Компьютеры существуют уже давно, профессор. То, что Коалиция использует их, не означает, что...


“Если это единственное, что связывает Джонаса Тига и Лоуренса Седжвика вместе — двух мужчин, которые не проявляют ни малейшего интереса к образованию, — то я в этом не уверен”. Джасперс уставился на нее через стол. “Я задел за живое?” Сара ничего не сказала. “О ком еще ты хотел бы здесь поговорить?”


“Возможно, вы будете удивлены”.


Он допил остатки чая из своей чашки. “Хочешь еще? Я собираюсь достать другого ”. Сара кивнула. Она наблюдала, как он сделал знак официанту двумя пальцами и покачал головой. Официант указал на тарелки с тортом. Джасперс взял чашку и изобразил, что делает глоток; затем он повернулся к ней. “Известно, что я съедал ... две порции за один присест”.


Она улыбнулась. “Итак, Тиг и Седжвик”.


“Как я уже сказал, ни одного из них нисколько не волнует преподавание. Для Тиег это все политика. Способ сплотить свои войска. Еще один феномен сегодняшней игры. Школьные программы - это просто приманка, технология - его приманка. Если бы окружающая среда была более модной прямо сейчас, он бы сосредоточился на этом ”.


“А Седжвик?”


“Это самая интересная часть”. Официант принес чай, переставляя тарелки и чашки, чтобы освободить место для дополнительных горшочков. Ксандер пытался помочь. “Вам не показалось странным, что человек, сделавший карьеру финансового гения, несколько лет назад вдруг начал разрабатывать компьютерные системы для инвестиционных банков?”


Сара вспомнила о файле. “Это были сети безопасности. Я думал, они предназначены для защиты крупных инвесторов — таких, как он сам?”


“Возможно”. Официант отошел. “Но кто, по-вашему, помог ему разработать прототип технологии?” Она покачала головой. “Дочерняя компания телекоммуникационной службы Tieg. Этого нет в твоих записях. След запутанный, но он есть. Поверь мне. ” Он сделал глоток. “И теперь это компьютеры в школах. Никакой реальной связи, но … Все, что я хочу сказать, это заставляет меня задуматься ”.


Сара кивнула, записала несколько слов. Не отрывая глаз от блокнота, она спросила: “А Антон Вотапек?” Она собиралась повторить вопрос, когда подняла глаза и заметила выражение лица Джасперса. Он пристально смотрел на нее, выражение внезапной озабоченности отразилось на его лице.


WЭШИНГТОН, FЭБРУАРИ 26, 4:09 После полудня “Повторите это, пожалуйста”. Главный диспетчер Национального аэропорта почти не скрывал своего недоверия.


“Все экраны в башне только что погасли”, - последовал ответ, и замешательство на заднем плане заполнило динамик. “Вспомогательные силы выведены из строя, и мы потеряли радиосвязь”.


“Маяк все еще работает?”


“Понятия не имею”.


“Что вы имеете в виду, у вас нет ...” Вставая, он наклонился ближе к интеркому. “Просто успокойся. Я сейчас буду ”.


Две минуты спустя он вошел в диспетчерскую вышку, за которой уже освещался узор взлетно-посадочных полос для вечерних рейсов. “Ладно, народ, давайте посмотрим, что у нас здесь есть. Что у нас в воздухе, и что находится в пределах досягаемости?”


“Четыре две семерки, одна некоммерческая, и два джумбоса, один из Лос-Анджелеса, один из Мадрида”, - ответила женщина, окруженная горой распечаток.


“А как насчет Даллеса —”


“У них то же самое. То же самое делает BWI. А до Колледж-парка совершенно невозможно добраться. Все отключилось около четырех минут назад. По моим оценкам, из трех основных самолетов шесть находятся в окончательной разработке, еще двенадцать получили разрешение.”


Мужчина подошел к ближайшей консоли, его пустое лицо смотрело на

него. За двадцать пять лет он никогда не видел ничего более ужасающего. Он повернулся

обратно к общему хаосу. “Хорошо, люди”, — он начал потирать

руки, — “мы перенаправляем столько, сколько можем, через Атланту; остальные

могут попытаться —”


“Это было бы здорово”, - ответила женщина. “Одна проблема — как именно

мы сообщим пилотам?”


“Вотапек? ” повторил Джасперс. Сара наклонилась вперед, чтобы налить себе вторую чашку. “Мы говорим об одном и том же Антоне Вотапеке? Проект Темпстена.”


“На самом деле это называлось Учебным центром”, - поправила она. “Средства массовой информации окрестили это проектом Темпстена”.


Он покачал головой. “Вотапек?” Он сделал паузу. “Зачем бы—”


“Это касается школ, не так ли, профессор?”


“Да, но...” Ему потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя, чем она ожидала. “Я имею в виду, этот человек был гением, образовательным гуру шестидесятых, но тогда … Темпстен.” Его взгляд начал затуманиваться. “Какая-то высокая концепция ... модульное обучение—”


“Модульный подход — ‘образование как более агрессивное средство создания менее автономных, более ориентированных на общество детей’. Очень хорошо, профессор.”


“Еще одна дикая теория, претворенная в жизнь”. Он продолжал смотреть вдаль, как будто пытаясь что-то вспомнить. “Сколько это было, около десяти детей, всем около восьми или девяти —”


“На самом деле, четырнадцать, некоторым даже восемнадцать. Вы, кажется ... довольно хорошо знакомы со всем этим.”


Он повернулся к ней. “Один из самых мрачных моментов в американском образовании? Если вы заботитесь о преподавании, мисс Трент, не забывайте о Темпстен ”. Упоминание явно обеспокоило его. Он откинулся на спинку стула и медленно покачал головой. “Восьми-и девятилетние дети, превратившиеся в...” Он внезапно посмотрел на нее, выражение его лица было намного более напряженным, чем всего мгновение назад. “Ты думаешь, он связан с Тигом и Седжвиком?”


“Я ничего не думаю”, - ответила она. “Я просто спросил, упоминалось ли его имя в вашем исследовании”.


Джасперс уставился на нее через стол. “Я понимаю”. Он сделал паузу. “Этого не произошло”.


“Я сказал что-то не так?”


“Неправильно? Нет. Конечно, нет. Просто включение в это дело Вотапека делает связь Тиега с Коалицией несколько более нервирующей ”.


“Неужели?” Ей нужно было увидеть, как далеко она сможет его завести.


“Ну, теперь был бы кто-нибудь, кто действительно действительно интересуется образованием, не так ли? Довольно пугающий интерес, и не только как политическая ступенька ”.


“Если есть связь”, - напомнила она.


“Правильно”. Его глаза оставались на ней. “Если”. На мгновение ни один из них не произнес ни слова. “Теперь ты заставил меня задуматься”.


“Извините”. Она улыбнулась.


“Я уверен, что так и есть”. Он начал вертеть в руках свою ложку. “Проблема в том, что все, что я вам рассказал, является предположением. Я не знаю о Вотапеке, но в том, что делают двое других, нет ничего, что даже намекало бы на экстремизм. Никаких неонацистов, сжигающих синагоги, никаких сторонников превосходства белой расы, выдвигающих бессмысленные требования. Вот почему я называю это ‘приличным’. - Он снова сделал паузу. “Вотапек, однако, изменил бы это”. Он посмотрел на Сару, как будто ожидая ответа; она просто подняла брови, когда подошел официант со счетом. “В любом случае, - сказал он, постукивая ложкой по блюдцу, - это самая подробная информация, которую я могу вам сообщить. Я думаю, что есть связь между Тигом и Седжвиком, но это только то, что я думаю. И даже если в этом замешан Вотапек, я все равно не могу сказать вам, чего они надеются достичь. Честно говоря, пока все трое остаются отдельными сущностями, беспокоиться действительно не о чем.”


“Но если они каким-то образом связаны—”


“Вам придется спросить, почему”. Он перестал играть с ложкой и посмотрел прямо на нее. “Чего они хотят? Я не уверен, что хотел бы отвечать на этот вопрос.”


“В твоих устах это звучит так зловеще”. Сара доедала последний кусочек своего торта.


“Я надеюсь, что Лундсдорф прав. Он продолжает говорить мне сосредоточиться на том, что я знаю, и оставить теории заговора таблоидам. Может быть, я слишком остро реагирую ”. Ксандер допил вторую чашку и пытался допить остатки чая. Не найдя ничего, он поставил чашку на блюдце и сказал: “Я оставляю зловещую сторону тебе. К сожалению, мне действительно нужно вернуться —”


“Конечно”.


“Но я не хочу прерывать тебя. Было ли что-нибудь еще?”


Сара сунула блокнот в свой портфель, щелкнула замками и потянулась за сумочкой. “Я так не думаю, но если нам нужно снова поговорить —”


“Абсолютно. В конце концов, я был бы не прочь взглянуть на твои файлы.”


Она улыбнулась и вытащила десятидолларовую купюру, прежде чем он успел потянуться за бумажником. “Я знаю, профессор Лундсдорф не одобрил бы, но это дело правительства”. Ксандер уступил, больше из-за милой улыбки, чем из-за протокола, и потянулся за своим пальто. Когда он встал, Сара кое-что вспомнила. “О, была еще одна вещь. Это может показаться странным —”


“Я уверен, что это не так”. Он начал надевать пальто.


“Enreich. Это что-нибудь значит для тебя?”


Ксандер полез в карман и вытащил свой шарф. Он повесил его себе на шею, повторяя про себя это имя. “Enreich?” Он покачал головой. “Что-то не припоминается. Я мог бы просмотреть кое-какие старые материалы, но, думаю, я бы вспомнил что-то подобное. Извините, здесь не так много помощи.”


Она пожала плечами и встала, поставив портфель на стул и надевая пальто. “Если что-нибудь всплывет”, — она достала из сумочки визитку и написала номер отеля на обратной стороне, — “позвони мне”.


“Будет сделано”.


Она передала ему это вместе с ручкой, взяла свой портфель и сумочку и кивнула Ксандеру, чтобы тот показывал дорогу. Пробираясь обратно между столиками, они быстро подошли к прилавку, где он купил коробку печенья, которое обещал мальчикам в Институте. Попробовав один, он открыл дверь и вывел Сару в прохладу Бродвея.


WЭШИНГТОН, FЭБРУАРИ 26, 4:24 После полудня Воздух взорвался потоком стекла и воды, металл пробился сквозь землю, образовав кратер там, где раньше был нижний променад галереи. Пространство заполнили крики, заглушенные восемнадцатью секундами позже взрывом второй бомбы, которая выбросила свое пламя через отверстие и окутала тело за телом обжигающей золотой волной. Последовал сладкий дым, более смертоносный, чем пламя, удушающий дыхание и заставляющий своих жертв лежать на том, что осталось от земли. Те, кто мог, бежали как попало, мужчины толкали женщин на пол, родители хватали детей, баюкая их, пока они втягивали воздух, которым больше не могли дышать.


Все было кончено менее чем за шесть минут. Некоторым повезло. Первоначальный взрыв застал их врасплох. Другим пришлось пережить воздействие газа, почувствовать, как пламя лижет их плоть, пережить собственное сгорание.


В 4:58 первые спасательные команды прошли через это. Им потребовалось бы четырнадцать часов, чтобы оценить потери в 117, еще два дня, чтобы довести их до 130.


Сара вышла из метро на Пятидесятой улице и продолжила путь к Шестой авеню. Она думала о такси, но знала, что сэкономит время на поезде. Не то чтобы она торопилась. На самом деле, она оставила сегодняшний вечер открытым, чтобы просмотреть информацию, которую дал ей Джасперс. Теперь, когда она маневрировала по заснеженному тротуару, образ молодого ученого, торопящего их обоих — так стремящегося вернуться к работе, - вызвал улыбку на ее лице. Он был так предан тому, что делал, так погружен в свой маленький мирок, где каждое мгновение казалось слишком драгоценным, чтобы тратить его впустую. Ты счастливый человек, Ксандер Джасперс, подумала она. Повезло, что у тебя есть такая страсть. И все же, он не ошеломил ее этим. Ни разу он не заставил ее почувствовать себя неспособной. Каким-то образом он позволил ей забыть этот страх. Вместо этого он пригласил ее войти и казался таким довольным, когда она проявила интерес. И как он боялся наскучить ей. Она улыбнулась про себя. В этом было определенное очарование.


Когда она поворачивала, над ней нависал огромный неон Радио Сити. Проспект был забит людьми, которые пытались пробиться сквозь хаос часа пик. Бешеный темп тротуара, казалось, подхватил ее в своем маниакальном порыве. Все мысли о приятном дне быстро улетучились. Она начала растворяться в толпе, в гложущем гуле человечества.


И без предупреждения здания растаяли в порыве рук, ступней и предплечий. Нарастающий импульс движения нахлынул на нее, вторя арабскому безумию, которое отражалось в ней. Нет! Не здесь! Не сейчас!Голос глубоко внутри умолял ее, ее голова танцевала в оцепенелой отрешенности над шумом и гам, ее разум ускользал все дальше и дальше. Борись с этим, Сара! Задыхаясь, ее грудь сдавило, она остановилась на тротуаре, оглядываясь в поисках чего-нибудь, чего угодно, что заставило бы ее вернуться. Люди проходили мимо, бросая недобрые взгляды, но она едва замечала их, поскольку изо всех сил пыталась восстановить свое спокойствие. Отпусти это. С огромным усилием она восстановила дыхание, дрожь отступила, здания снова обрели форму. Оглянитесь вокруг. Это Нью-Йорк. Тебе не обязательно прятаться здесь. Все было так, как и должно быть. Как это было.


Отель появился в поле зрения, словно безопасное убежище. Она начала ходить, возвращаясь в поток тел. Даже среди них Сара двигалась в полной изоляции.


Пять минут спустя она стояла у стойки регистрации отеля "Хилтон", на стойке лежала карточка от ее номера. Все еще потрясенная, она последовала за коридорным по широкому вестибюлю к рядам лифтов и заметила множество часов, колец и ожерелий, выстроенных в ряд над окнами, встроенными в мраморную стену. Ее внимание привлек особенно яркий камень, его цвет - глубокий, звучный синий, не менее яркий на фоне стерильно белого света открытого зала. Она остановилась и уставилась в сапфир, его взгляд показался ей каким-то знакомым.


“Не хотели бы вы взглянуть на это, мадам?” Рядом с ней появился мужчина, одетый в аккуратно сшитый костюм, его волосы были туго зачесаны назад. Сара пристально посмотрела на него, на мгновение неуверенная. “Мадам?”


“Нет. Нет, спасибо, ” выдавила она. “Это красивый камень”.


“Да, изысканный покрой”.


“Кажется, я потеряла своего коридорного”, - сказала она, взглянув в сторону лифтов.


“Конечно”. Он резко остановился и изобразил самую неискреннюю улыбку. “Тогда, возможно, позже”. Он уже был с другим клиентом. Сара еще раз вгляделась в сапфир — его агрессивный взгляд был не менее навязчивым — прежде чем обернуться и обнаружить мальчика в добрых двадцати ярдах впереди. Он стоял в ожидании у лифтов. Она подняла руку и быстро пошла по вестибюлю.


WЭШИНГТОН, FЭБРУАРИ 26, 5:27 После полудня Его походка была медленной, почти небрежной, когда он повернул на G, лампы наверху уже горели вовсю. Вашингтон в сумерках. Питер Эггарт держал руки в карманах, не сводя глаз с дверного проема, примерно в двухстах футах дальше по улице. Как ему и было сказано ожидать, трое голландских дипломатов вышли и направились к нему. Они были поглощены разговором, женщина в центре, по-видимому, что-то объясняла двум своим спутникам. Эггарт продолжал идти, медленно вытаскивая пистолет из кармана и крепко прижимая его к боку, когда он приблизился к троице. Никто на улице, казалось, не обращал на это внимания, пока, почти подойдя к ним, он не поднял ствол и не выпустил два выстрела в грудь женщины, а затем по одной пуле в мужчин по бокам от нее. Все трое отшатнулись назад, внезапная тишина, все застыло, стало невесомым.


Эггарт повернулся, чтобы бежать, расталкивая нескольких недоверчивых зрителей, ночь словно в замедленной съемке, когда он достиг конца квартала и пересек Двенадцатую улицу.


Только тогда он остановился.


Где была машина? Он развернулся, проверил знак, чтобы увидеть, не допустил ли он какой-нибудь ошибки. Номер двенадцатый — там, где они обещали, что это будет. Позади него начали раздаваться крики, время снова ускорилось до полного темпа. Он мог чувствовать панику в своем горле, едкий привкус нерешительности. Сохраняйте сосредоточенность. Поймите процесс. Ему нужно было сохранять спокойствие, прислушиваться к команде в своей голове. Слишком много часов было потрачено на подготовку, чтобы допустить, чтобы в последнюю минуту возникла заминка. Он направился вниз по улице, осознавая, что из зданий наверху на него смотрят глаза, отслеживающие его побег. Он снова бросился бежать.


Машина вывернула на улицу, не обращая внимания на хаос, в который она только что въехала. Не раздумывая, Эггарт выскочил на его пути, поднял пистолет и прицелился в лобовое стекло. Машина с визгом остановилась, когда вооруженный человек подошел к двери, стащил водителя с ее места и отбросил ее на обочину. Через несколько секунд машина с визгом тронулась задним ходом к перекрестку. Внезапная остановка, скрежет шестеренки; мгновение спустя все исчезло.


Сара последовала за коридорным в маленькую, но удобную комнату с видом на Центральный парк. Она поставила портфель рядом с комодом красного дерева, протянула молодому человеку несколько долларов и водрузила дорожную сумку на кровать. Наконец оставшись одна, она расстегнула молнию на платье и сбросила туфли, толстый ковер стал желанным избавлением от стесненных каблуков. Просунув руки в рукава своего платья, она позволила ему упасть на пол, а затем аккуратно положила его поперек кровати. И она села.


Она была зла. Простой камень, и она сдалась. Труднее всего всегда было во время поездок за пределы Вашингтона, поездок вдали от рутины, которая помогала ей держать себя в узде. Неожиданные воспоминания о слишком знакомом. Ничего, кроме сапфирового оттенка, и она перенеслась: отель на улице Короля Файсада, шум бушующего "Аль-Балада" на заднем плане и девушка. Всегда девочка, смотрящая на нее жалобными голубыми глазами, заставляющая Сару обещать. “Ты вернешься”. “Да”. “Ты придешь за мной”. “Да”.


Нет!


Она заставила себя открыть глаза, только сейчас осознав, что ее снова унесло назад. В течение нескольких минут она сидела абсолютно неподвижно, пока Амман удалялся в отдаленный уголок ее разума. С огромным усилием она встала и заново ознакомилась с комнатой. Портфель уставился на нее снизу вверх. Она знала, что теперь у нее ничего не получится с файлами. Ей нужно было пройтись. Вышел и ничего не боится.


Она выбрала джинсы, футболку, пару черных ботинок. Переложив несколько долларов из кошелька в карман, она задвинула портфель под кровать, затем схватила свое пальто. Обновление исследования может подождать.


Семь минут спустя огни уличного движения на Шестой авеню уставились на нее, когда она направлялась в центр города. Она плохо представляла, куда направляется, но знала, что быть окруженной движением - это хорошо. Около Тридцать шестой улицы она поняла, что проголодалась. Она повернула направо и решила попытать счастья на Бродвее. За исключением нескольких гоночных такси, Швейный квартал был безлюден, несколько очагов темной тени простирались за пределы тротуара.


Шаги позади нее стали слышны только на середине квартала. Они были ровными и подрезанными, почти синхронно с ее собственными, замедляясь и ускоряясь с каждым изменением ее темпа. Она почувствовала, что начинает сосредотачиваться на четком рисунке обуви на резиновой подошве, вычисляет расстояние между собой и своим потенциальным преследователем, измеряет дорогу перед собой. Прекрати это! Не обращай на них внимания. Они ничто. Это кто-то на улице, кто угодно, черт возьми! Не поддавайся этому — оглянись назад и увидишь, что это ничто! Но сигналы были слишком хорошо укоренившимися, слишком близко к поверхности, чтобы она могла отключить их простой мольбой. В двадцати ярдах впереди внезапное появление второй фигуры, явно пьяной, подтвердило ее интуицию. Казалось, он плелся по улице, но с каждым шагом он подходил все ближе и ближе, затягивая сеть вокруг нее, загоняя ее глубже в тень. Когда она бросилась бежать, она услышала быстрый бег нападавшего позади, увидела, как пьяный выскочил на тротуар и перекрыл все пути к отступлению. Трейлер толкнул плечом Сару в спину и отправил ее, пошатнувшись, в объятия человека в лохмотьях, возвышающегося над ней.


Одним быстрым движением он швырнул ее в переулок, погруженный в полную темноту, если не считать голой лампочки, которая свисала с пожарной лестницы наверху. Холодный кирпич царапнул ее руки, когда она попыталась смягчить удар, хрупкий край стены порезал ее ладони и заставил на мгновение вскрикнуть. “Ни слова!” Она упала на землю, только для того, чтобы ее схватили за плечо и прижали к стене. Резкий запах слишком убедительного костюма мужчины заставил Сару вздрогнуть, когда он оглядел ее тело, в его глазах плясало зловещее удовольствие., Второй мужчина появился у него за плечом и схватил ее за волосы. Его глаза не выдавали такого томления, никакого плотского желания хорошо добытой добычи. Проведя маленьким лезвием сбоку от ее щеки, он улыбнулся, внезапное оживление в остальном-пустом выражении. “Нас послали дать тебе кое-какой совет”, - прошептал он, проводя плоской стороной лезвия по ее губам и вниз к подбородку. “Забудь об Эйзенрайхе. Сегодня было только первое испытание обещание того, что должно произойти”. Он усилил хватку. “Уходи, или в следующий раз я не смогу удержать моего друга здесь. Кажется, ты ему понравилась.” Другой мужчина рассмеялся и положил свободную руку на грудь Сары, сильно прижимаясь к ней, пока он нащупывал. Мужчина позади продолжал смотреть на нее сверху вниз, наблюдая, как его товарищ наслаждается моментом, исследуя глубоко в ее глазах страх, отвращение, которых он жаждал.


Такой ужас не смотрел на него в ответ. Вместо этого ее взгляд показал странную пустоту, холодное безразличие, предупреждение, которое он не мог распознать. На мгновение пойманный в безжизненные объятия ее глаз, он почти незаметно ослабил хватку. И в этот момент разрушительная точность убийцы, вышколенного на улицах Аммана, проявилась во взрыве необузданной энергии. Больше не Сара Трент, убийца Джордана въехала коленом в яички мужчине, все еще занятому ее грудью, в то время как ее когда-то прижатая рука метнулась к лицу второй мужчина, ногти находят плоть в размытом движении. Оба мужчины пошатнулись от натиска, нож со звоном упал на землю в рукопашной схватке. Словно запрограммированная в своей атаке, она ударила ногой в живот мужчине, который теперь держался за кровоточащую щеку, резкий треск ломающихся ребер вызвал мучительный крик, когда он упал на колени. Другой мужчина, немного оправившийся от первого удара, попытался встать, но был слишком медлителен, чтобы избежать внезапного удара ее локтя в висок. Его голова ударилась о кирпичную стену, последний порыв воздуха выстрелил изо рта, прежде чем его бессознательное тело рухнуло на твердый цементный пол переулка. С такой же силой она ударила своими сжатыми кулаками по склоненной шее мужчины, скорчившегося в двух футах от нее — схватившись за грудь — и наблюдала, как он тоже рухнул на землю. Только звук ее собственного прерывистого дыхания нарушал тишину переулка. Она застыла, ее разум выходил из-под контроля, образы темных, усыпанных песком улиц пробивались в ее сознание, вырывая ее из холодных объятий манхэттенской ночи.


“Ты сделала выбор, Сара. Ты принял на себя ответственность ”. Сквозь промозглую дымку просвечивало одинокое лицо девочки не старше двенадцати лет, тонкие струйки крови сочились из пулевого отверстия у нее на лбу. “Кем-то пришлось пожертвовать. Кто-то.” Ее испуганный взгляд голубых глаз переместился в затененную нишу, когда появились тела восьми молодых иорданских солдат, каждое из которых было подвешено к проволоке на стене прямо перед ней. Зловоние от их одежды заполнило ее ноздри, заставив поднести руку к носу. Они болтались бок о бок, мягко извиваясь у стены — безликие тела мужчин, которые визжали при смерти и которые теперь дразнили ее своим молчанием. “Скажи что-нибудь! Что угодно!” - закричала она. “Я должен был забрать тебя, остановить тебя! Ты был приоритетом, не она! Кто-то должен был быть....” Тела продолжали раскачиваться в едином ритме. “Скажи что-нибудь, будь ты проклят!” Ее голос стал прерывистым от потока слез. “Что угодно! Пожалуйста, что угодно!”


Белый свет лампочки прорезал тени, гася ужас перед ней, когда волна тошноты наполнила ее горло. Она прислонилась спиной к стене, во власти дрожащих конечностей и накачивающегося адреналина. Тысячи голосов эхом отдавались в ее черепе, потрескивая в мертвой тишине переулка. Насилие. Снова насилие, бесстрастное и точное. Она посмотрела на двух мужчин у ее ног — все еще неподвижных. Она приняла их, не задумываясь, в водовороте активности, который дался слишком легко, закрученный той частью ее, которая жаждала гнева, разрушения.


Она напала. Спровоцировала, да, но именно она дала волю слепой ярости, быстрым, отрывистым ударам, которые вполне могли убить их обоих. Никаких мыслей, только чистый животный инстинкт. Могла ли она убить? Было бы так легко для нее проскользнуть так далеко назад? Она не знала, не могла разобраться в вопросах, которые молотом бились в ее голове. О Боже! О Боже! Я вышел из-под контроля.


Где-то внутри единственный голос сказал ей, что она должна двигаться, дистанцироваться от тел. Прижимаясь к стене и не в силах оторвать взгляд от фигур без сознания, она медленно пробиралась ко входу в переулок. Когда она достигла тротуара, мимо промчалась машина, заставив ее уставиться на пустую улицу, пытаясь забыть о мужчинах позади нее. Холодный расчет убийцы исчез, сменившись парализующим страхом, и Сара осталась одна, внезапно осознав, что ее одежда промокла от пота. Ее начала бить дрожь, когда она засунула руки в карманы, чтобы запахнуть пальто. Где-нибудь в безопасном месте. Найди безопасное место.Снова голос вел, и она следовала в оцепенелой покорности, назад к Шестому, назад к огням, людям и безопасности других. Она не побежала — почему-то голос не позволял этого, — но шла со спокойной решимостью, ненавязчиво и потому незаметно, ничем не примечательная. Когда она повернулась к отелю, она почувствовала, как первые слезы облегчения текут по ее щекам.


Только когда она, спотыкаясь, вошла в свой гостиничный номер, ставший теперь безопасным убежищем от нападения двадцатью минутами ранее, она смогла сосредоточиться на том, что сказал мужчина. “Сегодня было только первое испытание, обещание...” Что они имели в виду? А Эйзенрайх? Она повернулась и поймала свое отражение в зеркале, ее лицо было морем черного и красного, волосы в спутанном беспорядке опасно свисали на плечи. Но именно глаза отвлекли ее внимание, глаза, которых она не видела со времен Аммана, холодные, неумолимые глаза, которые смотрели в ответ и молча осуждали.


Именно тогда она начала думать не только о нападении. Почему? Что спровоцировало это?Обновление исследования. Это было все, что должно было быть. Не более того. Ничто не вызывает предупреждений — первое испытание, Эйзенрайх …


Холодный пот выступил у нее на шее, когда одно имя пришло ей в голову: Комитет.


Сара заставила себя взглянуть на комнату вокруг нее, на коробку, удерживающую ее внутри, сжимающую ее, на безопасность изоляции. Конечно же, Комитет. Все это было слишком знакомо, слишком многое из той жизни, которая была так близка к тому, чтобы уничтожить ее. Я не позволю втянуть себя. Что бы это ни было, я не буду. Она знала, что должна была сделать. Верни все обратно. Файлы, заметки — работа, если это необходимо. Позвольте другим взять на себя ответственность. Пусть другие несут бремя. Воспоминания об аллее пройдут. Воспоминания об Аммане. Над собой. Она должна была защитить себя.


Она потянулась за своим портфелем и заметила мигающий красный огонек на телефоне. На мгновение паники она задумалась, было ли достаточным сообщение в переулке. Они нашли ее на улице. Без сомнения, они могли бы найти ее здесь. Не обращай на это внимания. Пусть в игру играет кто-нибудь другой. Но по какой-то причине она не могла. Она должна была услышать это, услышать их своими глазами, знать, что она бежала по правильной причине. Она скользнула по кровати, взяла трубку и набрала номер оператора. Электронный голос ответил, сообщив ей, что в 5:10 был принят единственный звонок. После краткого мурлыканья на линии раздался второй голос.


“Привет. Ксандер Джасперс около шести. Послушайте, я не знаю, как я мог быть таким глупым, но когда я вернулся в свой офис, внезапно что-то щелкнуло. История с Энрайхом. Это не врейхе. It’s Eisenreich. По крайней мере, это то, что подсказывают мне мои инстинкты. Если это действительно связано, это может быть намного больше, чем любой из нас рассчитывал. Позвони мне”.


Джасперс. О мой бог. Она была не одна; она не была изолирована. Он установил связь. Eisenreich … И она была той, кто связался с ним, втянул его в это. Чья ответственность, Сара? Чье доверие?


Она нажала на трубку, отпустила и начала набирать номер.


2


Образование ... может превратить агрессию в пыл, упрямство - в приверженность, а непостоянство - в страсть.


—ПРЕВОСХОДСТВО НАД, ГЛАВА IV


XАНДЕР МЧАЛСЯ вышел в такой спешке, что оставил свой шарф на перилах, и теперь, поймав восходящий поток воздуха на Шестой авеню, он неохотно вспомнил предупреждение Лундсдорфа: “застегнись, если хочешь прожить так долго, как я”. Иногда он мог быть раздражающе рассудительным. Ксандер прошел по подъездной дорожке к "Хилтону", затем через дверь в поток теплого воздуха, который обвевал шею и лицо. Это было долгожданное облегчение.


Когда он шел по вестибюлю, его мысли вернулись к Эйзенрайху. Момент откровения наступил около двух часов назад, когда он стоял над своим столом, перебирая различные бумаги — поразительный в своей простоте. И, возможно, его собственная тупость. Это так очевидно. Так чертовски очевидно. Сначала он задавался вопросом, было ли это просто еще одной безумной теорией — той, которую Лундсдорф быстро отвергнет. Сумасшедший, да. Но теория? Нет. В этом было слишком много смысла, чтобы быть вымыслом. Конечно, он должен был бы передать это Саре. В конце концов, она была экспертом, той, что из Вашингтона. Ты всего лишь простой академик. Несмотря на это, инстинкт подсказывал ему, что он обнаружил нечто, придающее смысл его исследованию, нечто, что могло бы пролить свет на то, что имели в виду Вотапек и Тиег. Однако, как Сара и правительство были связаны, оставалось загадкой.


Внутри лифта он взглянул на бумаги, которые принес с собой. Просмотрев одну или две, он вспомнил спешку, возбуждение, которые он испытывал, возможно, только дважды в своей жизни — первый, три года назад, когда он нашел неизвестную рукопись безвестного теоретика восемнадцатого века; второй, ранее сегодня вечером, когда он вспомнил Эйзенрайха. Конечно, эссе восемнадцатого века оказалось малопригодным - как и предсказывал Лундсдорф, — но острые ощущения от охоты, возможность увидеть что—то насквозь, вот что вызвало такой ажиотаж. И то, что сейчас пульсировало в его груди. Прибыл лифт, и он засунул бумаги в свою сумку.


Прежде чем постучать, Ксандер сделал паузу, чтобы обдумать, чего он мог ожидать от женщины, которая позвонила ему чуть больше часа назад. Тогда он ожидал энтузиазма, даже возбуждения от своего открытия. Вместо этого далекий голос сказал ему зайти в отель; принести все, что, по его мнению, может быть важным. И это было все. Не та реакция, на которую он надеялся. Несмотря на это, за ее кажущейся отстраненностью, Ксандер почувствовал срочность, тонко завуалированную потребность в том, чтобы они двое встретились сегодня вечером. Поглощенный собственным рвением, он выбросил из головы ее удивительную холодность. Теперь он не мог не вспомнить ее тон по телефону, далекий от тона дружелюбной, восхитительной женщины, с которой он пил чай в тот день. И он был не единственным, кто оценил ее привлекательность. По возвращении в Институт кабал-клан у камина высоко оценил его сияющего компаньона. Даже Клара загорелась при упоминании о встрече в 3:30. Только тогда Ксандер счел Сару чем-то большим, чем вашингтонским бюрократом, присланным, чтобы подразнить его мозг. Он должен был признать, что бюрократ с довольно милой улыбкой. Он провел добрых десять минут в своем кабинете, ни о чем другом не думая.


Звук открывающегося двойного засова вернул его в настоящее. Дверь медленно приоткрылась, и Сара появилась в полумраке комнаты, освещенной только одной лампой на бюро. Мгновение эти двое смотрели друг на друга, пока Ксандер не улыбнулся и не спросил: “Ничего, если я войду?”


Его собственная фамильярность, казалось, немного оживила выражение ее лица; мягко кивнув, она ответила: “Извините. Конечно.”


Он вошел в комнату; Сара немедленно заперла дверь на засов, затем прошла мимо него к кровати и прислонила подушку к стене. Именно тогда он заметил телевизор, ее глаза были прикованы к экрану. Она даже не попросила у него пальто. Не поднимая глаз, она сказала: “Выпей, если хочешь. Это маленький бар, но с хорошим ассортиментом.” Ксандер увидел миниатюрный "Джей Ди" на столике рядом с кроватью, гостиничный стакан, наполненный льдом и виски. Очевидно, она начала без него.


“Спасибо”. Он натянуто кивнул, неуверенный в том, что ему следует делать дальше. Выпить. Верно. Он снова кивнул, поставил свою сумку на ковер и достал бутылку воды из холодильника. Ее взгляд оставался на съемочной площадке, выражение ее лица подтверждало опасения, которые он испытывал по телефону. Он хотел убедить себя, что разница заключалась в неформальности второй встречи, в ее отсутствии макияжа, в ее повседневной одежде. Но это явно было нечто большее. Он подошел ближе к кровати, неловко сунув руку в карман пальто. “Итак, ” сказал он, “ что именно мы наблюдаем?”


Сара повернулась к нему, в ее глазах на мгновение промелькнуло замешательство. “Вы ничего из этого не видели?”


Ксандр покачал головой, улыбнулся. “Я был в офисе. ... Эта история с Эйзенрайхом заняла некоторое время, чтобы...


“Тогда тебе, наверное, стоит взглянуть”. Она взяла пульт и переключала с канала на канал. Ксандер стоял, наблюдая, как каждая станция, казалось, освещала один и тот же набор историй — репортеры среди звуков сирен, пожарных машин, машин скорой помощи. Разные сцены, все изображающие одно и то же замешательство, один и тот же контролируемый хаос. Национальные гвардейцы на виду на каждом участке. “Вы смотрите на Вашингтон, доктор Джасперс”. Он медленно сел. “Не очень приятное зрелище, не так ли?”


LУРАЙ, VИРДЖИНИЯ, FЭБРУАРИ 26, 8:17 После полудня Прожекторы прорезают толстую древесину сарая, ослепительно белые на фоне открытого поля, красные и синие полосы от полицейских машин, окружающих одинокое здание. Периодически в черное небо поднимались клубы пара, люди с винтовками поджидали свою добычу, репортеры с камерами ждали последнего выпуска с ночи, не похожей ни на одну из тех, что они когда-либо видели.


“Мне только что сообщили, что все трое голландских дипломатов живы”, - проревел голос через мегафон. “В критическом состоянии, но жив. Что означает, что это не убийство. У тебя все еще есть шанс, если ты выйдешь сейчас.” Тишина. Человек из ФБР повернулся к агенту рядом с ним. “Мы находимся в тылу?” Мужчина кивнул. “Мы даем ему три минуты; затем мы уходим. И скажи этим репортерам, чтобы убирались ко всем чертям обратно ”.


Из темноты спикировала ворона и села на мерзлую землю между барном и полицией. Оно стояло спокойно, склонив голову влево, притягиваемое мощными лучами. Прошло полминуты, прежде чем тишину нарушил скрип петли; птица повернулась. В дверях сарая появилась сутулая фигура, теряющаяся в тени. Птица внезапно бросилась на него, хлопая крыльями, человек в дверях растерялся, его руки поднялись к лицу, чтобы заслонить свет, когда он пытался убежать.


Раздался одиночный выстрел. Голова Эггарта откинулась назад; он упал на землю.


“Кто, черт возьми, стрелял?” - завопил человек с мегафоном. Он побежал к телу, с ним двое других в костюмах. “Господи, ” пробормотал он себе под нос, “ ненавижу этих местных парней”. Трое мужчин подошли к телу и перевернули его. Мужчина покачал головой и встал, затем повернулся обратно к огням. “Никто никуда не собирается. Я хочу знать, кто произвел этот выстрел ”. Один из агентов вытащил записку из кармана Эггарта и передал ее стоящему мужчине. Он развернул его и прочитал: “За грехи всех содомитов и тех, кто их защищает. Наш гнев будет скорым.” Он узнал эмблему внизу страницы. Еще один сумасшедший, вдохновленный милицией. “Кажется, ему не понравился тот факт, что наши голландские друзья приехали из страны, которая терпимо относится к гомосексуалистам”. Он положил записку в пластиковый пакет. “Посмотрим, что скажут в лаборатории. Посмотрим, связано ли это с остальным сегодняшним безумием ”.


Подошла еще одна пара в костюмах, они сопровождали полицейского штата, мужчину лет под сорок.


“Этот механизм срабатывает?” - спросил мужчина. Оба кивнули.


“Предоставь, Томас. Вирджиния —”


“Хорошо, мистер Грант, Томас. Что, черт возьми, произошло?”


Солдат ничего не сказал. Жертвуй, мой друг из правительства. Всегда должно быть место для жертвоприношения.


Сара подошла к холодильнику и снова наполняла свой стакан. “По последним подсчетам, восемь отдельных террористических актов. Город перевернулся с ног на голову —”


“Подожди минутку”, - вмешался Ксандер, последние несколько минут явно взяли свое. “В переулке? Они ... причинили тебе какую-нибудь боль?”


“Нет, они были профессионалами”. Она выбросила бутылку в мусорное ведро.


“Профессионалы?” Он медленно покачал головой, не сводя глаз с ее спины. “Я не уверен, что понимаю ... Профессионалы? Как это соотносится —”


“Именно мой вопрос”. Она повернулась к нему. “Почему они описывают хаос на этом экране как "первое испытание”?"


“Они назвали это первым...” Внезапное узнавание промелькнуло на его лице, его слова последовали сами собой: “Первая проверка догадки опытом”.


“Что?” - спросила она.


Он поднял глаза, его взгляд все еще был отстраненным. “Так кто-то в шестнадцатом веке объяснил бы экспериментирование”.


“На английском, профессор”.


Он повернулся к ней. “Пробный запуск. Что-нибудь, чтобы прощупать почву. Вот что такое первое испытание. Почему они называют Вашингтон как—”


“Потому что они хотели убедить меня забыть об Эйзенрайхе”.


“Они упоминали Эйзенрайха?” Ксандер мало что мог сделать, чтобы скрыть свое удивление. “Как они могли узнать об Эйзенрайхе? Даже я не уловил связи, пока ... ” На его лице отразился страх. “О мой Бог. Конечно.” Он снова посмотрел на экран. “Они повторный Эйзенрайх”.


Ксандер расхаживал по проходу, образованному кроватью и обогревателем, с наполовину наполненным стаканом скотча, крепко зажатым в его руках. Два шага, поворот, два шага, поворот. Он казался очарованным, время от времени останавливаясь, чтобы поднять голову и посмотреть прямо на Сару, которая была на кровати, пытаясь разобраться в каких-то бумагах, которые он принес. После довольно неуютных пяти минут он плюхнулся в кресло у окна и допил алкоголь из своего стакана. Осознав, что странная процедура подошла к концу, она подняла глаза.


“Я не могу разобрать, орел это или решка. Половина из них не на английском”.


“Немецкий и итальянский”, - ответил Ксандер отстраненным тоном.


“Правильно. Послушайте, профессор—Ксандер, ” сказала она, пытаясь успокоить, - я понимаю, что это не совсем то, с чем вы сталкиваетесь каждый день ...


“Это еще мягко сказано”. Он поставил свой стакан на бюро. “Если вы помните, я преподаю теорию, мисс Трент”.


“Да, я—”


“Я сижу в своем милом маленьком кабинете, читаю много книг и статей, а затем пишу об этом. Вот и все. Я не делаю ничего, что могло бы послужить основанием для нападения, профессионального или нет. Полагаю, я ожидаю, что кто-то другой увидит, как реализуются теории ”. Он остановился. “Что поднимает очень интересный вопрос. Кто ты на самом деле?”


“Что?” - спросил я.


“Я не хочу показаться грубым, но то немногое, что я знаю о Госдепартаменте, особенно о его исследовательском подразделении, не имеет ничего общего с темными переулками или профессиональными нападавшими. Ты такой … академики. Ты не должен вмешиваться ”.


“Я в курсе этого.” Она сделала паузу и посмотрела на него.


“Что означает...”


“Я вовлечен. Как и ты.”


“Это не ответ”.


“Я мог бы понять, почему, если бы знал, что имел в виду Эйзенрайх”.


“Я понимаю”. Он ждал продолжения; когда ничего не последовало, он продолжил. “Послушайте, я рад поговорить об Эйзенрайхе. Вот почему я пришел. Но я бы предпочел знать, имею ли я дело с ЦРУ или ФБР, или с какой-то другой аббревиатурой, наиболее популярной в наши дни —”


“Ты имеешь дело со мной”, - сказала она.


“Это загадочно”.


“Нет, так безопаснее”. Она уставилась на него. “Eisenreich, Professor. Как это связано с Вашингтоном?”


Он вернул пристальный взгляд, пытаясь сохранить самообладание. Спустя полминуты безуспешных попыток, он глубоко вздохнул, затем покачал головой. “Все в порядке”. Он откинулся на спинку стула. “Eisenreich. Не это. Он. Швейцарский монах. Умер около четырехсот пятидесяти лет назад при довольно неприятных обстоятельствах...


“Монах? Как монах—”


“Из-за трактата, который он написал о политической власти”.


Теперь Сара покачала головой. “Предполагается, что книга объяснит, что произошло сегодня? Простите меня, профессор, но насколько опасно...


“Может ли рукопись быть?” Он наклонился к ней. “Дело никогда не в самом документе, мисс Трент. Так люди это используют. Помните Макиавелли? Пока они доверяют его сообщению, часть теории может создавать всевозможные проблемы. Если вам нужны дополнительные доказательства, вы всегда можете переключиться на другую станцию ”.


“Вы говорите мне, что это сделала рукопись?” - спросила она, указывая на экран. “Это саботаж на очень изощренном уровне, профессор. Мы говорим о компьютерных манипуляциях, высокотехнологичных взрывчатых веществах, актах терроризма, которых не смог бы понять ни один теоретик шестнадцатого века.”


“Ему не нужно было понимать—”


“Крупный город США находится на грани объявления чрезвычайного положения. Мне трудно поверить, что рукопись может быть ответственна ”.


“Не надо. Петр Великий держал у своей кровати экземпляр книги человека по имени Пуфендорф. Написал в своем дневнике, что это было ключом ко всем политическим решениям, которые он принимал. Марк Аврелий был у Карла Пятого. Кромвель, Гоббс. И девяносто пять тезисов Лютера держали Рим на грани в течение последних четырехсот лет. Помните, у этих людей не было телевизора или радио; Опра не говорила им, какие книги читать. Поэтому им пришлось найти свои собственные ориентиры. Те, кто не умел читать, нашли свое в церкви; те, кто мог, нашли свое в книгах; а те, кто стремился к власти, нашли свое в особого рода рукописях, некоторые из которых спровоцировали некоторые из мрачных моментов в истории ”. Он положил пульт на пульт. “Можете ли вы сказать мне, кто изобрел телевидение, мисс Трент?” Сара покачала головой. “Совершенно верно. Но мы все помним Гуттенбурга и его печатный станок”.


“Тогда зачем эта книга?”


“Потому что предполагалось, что это сделает Медичи хозяевами Европы. Макиавелли предложил им только Флоренцию.” Казалось, его внезапно что-то поразило. Почти про себя он сказал: “Одного города было недостаточно”.


Она наблюдала, как его глаза продолжали блуждать. “Почему ‘предполагаемый’?”


Ему потребовалось мгновение, чтобы восстановить концентрацию. “Что? Ох. Потому что … мы не уверены, что он существует.”


“Что?” Ее голова дернулась вперед. “Он никогда не писал это?”


“Мы не знаем. Есть много ... предположений ”.


“Тогда размышляй”.


WОЛФ PМАЗЬ, MОНТАНА, FЭБРУАРИ 26, 8:42 После полудня Лоуренс Седжвик стоял на веранде, положив руки на перила, ночь была чуть ниже нуля. Он наслаждался холодом, его глаза зажмурились от внезапных порывов ветра с другой стороны открытого поля. Копна седых волос — несколько преждевременная для мужчины всего лишь за пятьдесят — придавала дополнительную выразительность лицу, которое, как правило, притягивало взгляды своей необычайной привлекательностью: высокие скулы, гибкие губы, нежная улыбка, которая, казалось, всегда украшала их.


Седжвик взглянул на часы. Последняя машина должна была прибыть десять минут назад.


Вид фар, мелькающих в лесу, развеял его опасения. Через минуту машина появилась у ворот, ее выхлопные газы серым облаком клубились над грязной дорожкой. Когда он подъехал, Седжвик подошел к ступенькам.


“Почему задержка, мисс Грант?” Никаких приветствий. Нет слов, чтобы отметить хорошо выполненную работу.


“Турбулентность” была ее столь же кратким ответом. Она подождала, пока он продолжит настаивать. Когда он просто кивнул, она прошла мимо него в дом. Двое молодых людей последовали за ним. Внутри все трое положили свои сумки и пальто в шкаф в прихожей и прошли через арку в гостиную. Костер пылал вовсю, старик рядом с ним, подбрасывал дергаными движениями.


“Я надеюсь, у вас была легкая поездка”. Он в последний раз ткнул в дрова, посмотрел, как пламя вырвалось к дымоходу, и затем повернулся. “Машина — что случилось с машиной мистера Эггарта? Почему его не было на месте?”


Все трое посмотрели друг на друга, затем на него. Заговорила Джанет Грант. “Это было ... тринадцатого. Он так и не появился.”


“Да, я понимаю это”. Он подошел к креслу, ближайшему к огню, и сел. “Я просто задаю вопрос”.


“Вы знали, что он был скомпрометирован?” В арке появился Седжвик.


“Только... когда мы были в воздухе”, - ответила она.


“Но вам было приказано сохранять радиомолчание”. Старик говорил без особых эмоций. “Как же тогда вы могли услышать?” Женщина не ответила. “Я подозреваю, что вы не сделали так, как вам было сказано, потому что вы знали о своей предыдущей ошибке на Двенадцатой улице. Я не прав, мисс Грант?”


Она смотрела прямо перед собой. “Да”.


“Наконец-то у нас есть правда”. Он уставился в огонь. “Такая ошибка может дорого обойтись. И, конечно, всегда есть вопрос об исправлении этого ”.


“Я понимаю—”


“Ты очень мало понимаешь. Иначе эта ситуация никогда бы не возникла ”. Холодная прямота ответа старика застала ее врасплох. Он повернулся к ней. “Твой отец принял на себя ответственность за твои действия. Он всегда понимал процесс, роль, которую он должен играть ”. Он сделал паузу. “Вы понимаете этот процесс, мисс Грант?” Он снова ждал. “Я надеюсь, это то, о чем вы подумаете”.


Молодая женщина стояла неподвижно, не в силах ответить.


“Пятнадцать тридцать одна.” Рассказ о монахе, казалось, успокоил Ксандра. “Когда Медичи восстановили контроль над Флоренцией, Эйзенрайх отправил несколько отрывков из своей рукописи в подарок возвращающимся завоевателям. Подобно Макиавелли двадцатью годами ранее, он искал работу. На страницах, которые он прислал, как мы полагаем, он намекнул на метод, с помощью которого несколько человек — естественно, Медичи — могли захватить власть не только в одном городе, но и на всем континенте. И не просто посредством военной агрессии. В этом беспорядке на кровати находится копия из папских архивов письма, которое Климент Седьмой в то время отправил нескольким своим кардиналам. Климент, который, как оказалось, был Медичи, описывает то немногое, что он увидел в трактате, как "un lavoro d'una possibilita grande ma anche perigliso", "произведение с большими, но опасными возможностями’. Больше напуганный, чем заинтригованный, Клемент хотел, чтобы рукопись нашли и сожгли. Будь он чуть смелее, кто знает, как могла бы выглядеть карта Европы сегодня?”


“Но почему бы папе римскому не захотеть увеличить свою собственную власть?”


“Куда? Он был главой католической церкви, крупнейшим источником социального и политического контроля в известном мире, и у него была главная козырная карта. Он был наместником Христа. Отлучение от церкви все еще было довольно мощным оружием. У него была вся власть, которую он, вероятно, мог постичь. Чего ему не было нужно, так это чтобы один из его соперников — скорее всего, Генрих в Англии или Франциск во Франции — завладел документом и угрожал европейской стабильности ”.


“Значит, Клемент уничтожил это?”


“В этом великая ирония. Он нашел Эйзенрайха — или, скорее, его незаконнорожденный сын Алессандро, герцог Флоренции, нашел его — но замучил старого монаха до смерти, прежде чем тот получил какую-либо информацию о местонахождении документа. Климент, вероятно, провел несколько очень неудобных недель, ожидая, когда рукопись появится в каком-нибудь другом суде, но так ничего и не появилось ”.


“Значит, это не вызвало никаких проблем”.


“Для Клемента - нет. Рукопись так и не появилась. Фактически, в письме, написанном Алессандро примерно через два месяца после смерти Эйзенрайха, папа уже был убежден, что все это было уловкой — что никакой рукописи на самом деле не существовало, и что Эйзенрайх создал угрозу только для того, чтобы кто-нибудь дал ему работу.”


“И значит, весь эпизод был просто забыт?”


“Если вы подумаете об этом, в начале 1530-х годов у Клемента не было времени подробно останавливаться на документе Эйзенрайха. Раскол Генриха Восьмого с католической церковью был гораздо более насущным, чем гипотетическая рукопись мертвеца.”


“Но это действительно появляется снова?” спросила Сара, выбирая копии переписки Папы Римского из кучи. “Эйзенрайх действительно написал рукопись”.


“И да, и нет”.


Она остановилась. “Это не тот ответ, который я искал”.


“Нет доказательств, нет рукописи. Это то, во что верит большинство ученых ”.


“Это нет. Что значит "да”?"


“Миф об Эйзенрайхе”, - объяснил он. Сара покачала головой. “За последние несколько столетий имя Эйзенрайха появлялось в письмах, документах, даже в заметках на обороте страницы, и всегда в периоды политических потрясений. Во время Тридцатилетней войны появился целый трактат: Die Wissenschaft des Eisenreichs — Наука об Эйзенрайхе. Симпатичный, но не настолько последовательный. Наш монах всплывает во времена английского протектората, Французской революции, даже в этом столетии и на ранних стадиях Третьего рейха ”.


“Так что же именно, по их мнению, он должен был им сказать?”


“Насколько нам известно, когда и как создавать хаос. Убийства, сжигание запасов зерна, разрушение портов. Звучит знакомо?”


“И вы думаете, что книга действительно могла бы построить —”


“Важно не то, что я думаю. Вы спросили, что должна была сообщить им рукопись. Очевидно, что он проделал довольно хорошую работу. Проблема в том, что никто никогда не воспринимал ссылки всерьез ”.


“Почему? Потому что хаос так и не разыгрался?”


“Это, а также потому, что большинство ученых считают, что сама идея мифа была достаточным оружием”.


Сара подняла глаза. “Я не понимаю”.


“Подумай об этом. Если вы хотите объединить свои силы и убедиться, что у них есть общая цель, какой самый простой способ объединить их?”


“Общий враг”, - ответила она.


“Совершенно верно. Угроза, которая заставляет их сражаться как одно целое. Затем, предположим, вы обнаружили какую-то старую историю о рукописи, которая призывает, скажем, к суровому ограничению свободы личности, демонтажу существующей рыночной инфраструктуры и так далее — и убедили своих соотечественников, что на самом деле существует группа, готовая навязать эти меры государству. Чем занимаются ваши последователи? Они вытягиваются по стойке смирно, чтобы уничтожить угрозу. И в процессе они уничтожают всякую оппозицию ”.


“И это то, кем был Эйзенрайх?” - спросила Сара. “Вымышленный прием, используемый некоторыми опытными политиками для устранения оппозиции?”


“Это то, во что верит ряд историков. Даже название вызывает вопросы. По-немецки слово Eisenreich означает "железное государство", или "железный режим’. Совпадение ... слишком хорошее, чтобы быть правдой ”.


“И вы согласны?”


“Если бы я знал, был бы я здесь?” Ксандер встал и направился в сторону ванной, по пути прихватив свой пустой стакан.


“Подожди секунду”, — вмешалась Сара, когда звук льющейся воды эхом разнесся по комнате, “все эти подробности о свободе личности и реструктуризации рынка - откуда ты знаешь, что это есть в рукописи?”


“Мы не делаем”, - ответил Ксандер из ванной, бестелесным голосом из-за шума воды. “Помните, это миф. У него есть склонность питаться самим собой. За четырехсотлетний период добавляется все больше фактов; появляется все больше маленьких брошюр, излагающих мудрость великого человека. Все зависит от того, чего требуют эти опытные политики ”. Он снова появился со стаканом и полотенцем в руках.


“Вы приводите очень веские доводы в пользу nos”.


“Я понимаю это. Итак, сегодня днем я немного покопался.” Он присоединился к ней на кровати. “Менее месяца назад появились две статьи профессора Флорентийского университета — единственного человека, который на протяжении последних десяти лет защищал существование рукописи. Карло—”


“Пескаторе”, - прочитала Сара с верхней страницы в руках Ксандера. “Eisenreich: La domanda risoluto.”


“Вопрос решен’, ” перевел он.


“А он?” - спросила она, пытаясь прочесть через его плечо.


“Не совсем, хотя он приводит довольно веские доводы, судя по тому немногому, что я прочитал. Все это довольно технически, но ясно, что он видел то, что, по его мнению, является подлинными отрывками из одной из оригинальных рукописей ”. Он передал страницы Саре и снова начал рыться в них.


“Что вы имеете в виду под одной из оригинальных рукописей?”


“Обычно было два или три перевода —версии, если мастер терялся или повреждался перед печатью. В качестве меры предосторожности. Для тех из нас, кто придает значение саге об Эйзенрайхе, в целом сходятся во мнении, что существовало две версии. Тот, который он отправил папе римскому, и тот, который он сохранил для себя ”.


“И, учитывая сегодняшние события, вы думаете, что у Тига, Седжвика и Вотапека есть один, у Пескаторе - другой?”


“Это было бы замечательно, не так ли?”


“И ты говоришь мне, что они могли бы использовать это, чтобы построить —”


“Я понятия не имею. Помните, это то, что они видят в этом, как они интерпретируют это. Возьмите Библию — подумайте о том, сколько разных видений Истины люди находят на ее страницах. Вскормленная с ложечки подобным образом книга, подобная книге Эйзенрайха, могла бы создать не менее преданных последователей — тех, кто привержен гораздо более зловещей правде ”. Он подошел к куче и вытащил вторую статью. “Кроме того, в этой статье Пескаторе, кажется, говорит, что с рукописью связано какое-то расписание. Пошаговый процесс, сначала для создания хаоса, а затем для построения из него. Это сделало бы его очень мощным документом ”.


“Что, если бы кто-нибудь нашел другую версию?” спросила она, выражение ее лица стало более оживленным. “Смогут ли они понять, что задумали наши трое друзей, и не просто как ... пробный запуск?”


“Я полагаю... но —”


“Но что?” - перебила она.


Ксандер вернулся к своему креслу. “Послушайте, я, возможно, сильно ошибаюсь, здесь. Это ... теория. Нет доказательств, чтобы связать —”


“Двое мужчин в переулке были очень реальны, профессор. То, что произошло сегодня в Вашингтоне, - это не теория ”.


Ксандр уставился на нее. “Я знаю”. Он покачал головой. “Просто, когда я пришел сюда сегодня вечером, я подумал —”


“Вы думали, что это часть какой-то академической интриги, что-то для вашей следующей статьи”. Он медленно кивнул. “Ну, очевидно, что это нечто большее”, - эти слова предназначались как для нее самой, так и для него. “Это не теоретическое упражнение. Если они узнают, что у Пескаторе есть копия, они захотят получить ее обратно.” Она подвинулась к краю кровати, ее тон стал более обдуманным. “И они не захотят, чтобы кто-то еще, кто мог бы расшифровать это, нашел это”. Она позволила словам осмыслиться, прежде чем переместиться на другую сторону кровати и к своему портфелю.


“Послушайте”, - сказал он, все еще приходя в себя после последних нескольких минут, “Я выполнил свою часть сделки. Ты знаешь, какие у Эйзенрайха связи ”. Он наблюдал, как она открыла замок. “Итак, кто вы на самом деле?”


Сара сделала паузу, затем посмотрела на него. “Честно говоря, я не совсем уверен”.


“Это не очень помогает”.


“Нет, это не так”. Она полезла под кровать и мгновение спустя была занята своими ботинками. “Надень свое пальто. Возьми все с собой”. Она чувствовала, как оперативник возвращается. “Нам нужно найти безопасный телефон”.


“Безопасный телефон?” он спросил. “Кто ты, черт возьми, такой?”


VИРДЖИНИЯ, FЭБРУАРИ 26, 9:04 После полудня Томас Грант, одетый в недавно приобретенную форму полицейского штата Вирджиния, сидел на переднем сиденье, один человек из ФБР позади него, другой за рулем. Были вопросы, на которые требовалось ответить. Они предложили ему сопровождать их.


“Вы подумали, что он потянулся за пистолетом”.


“Да”, - ответил Грант.


“Ты на самом деле думал—”


Грант внезапно протянул руку и схватился за руль, отчего машина врезалась в ограждение. Мужчина попытался восстановить контроль, но был застигнут совершенно врасплох. Мгновение спустя машина прорвалась, вылетев за борт.


“Жертва!” - завопил Грант. “Жертвоприношение!”


Машина рухнула в ущелье внизу, взорвавшись при ударе.


Сара скребла ногтями по кирпичной поверхности стены, пока слушала, неровная текстура помогала ей сосредоточиться. В кабинке было тесно, с места открывался частичный вид на книжный магазин в конце зала. Скамьи и полки были завалены книгами; лампы от Тиффани на трех дубовых столах, которые стояли вдоль одной из стен, отбрасывали теплый свет на маленькую комнату. Она надеялась, что магазин отвлечет Джасперса от возникшей неопределенности. Это место произвело немедленный эффект, хотя поначалу ему не хотелось оставаться одному. Раздел о средневековых гобеленах сумел развеять его опасения.


“Нет”, - сказала она. “Совершенно неприемлемо”.


“Все в порядке”. Голос Притчарда не изменился, тон был отстраненным, даже когда он пытался убедить. “Но, возможно, для вас было бы лучше войти —”


“И воспользоваться твоей помощью?” Она мало что сделала, чтобы скрыть свое презрение. “Кажется, я вспоминаю один вечер в Аммане —”


“В которой ты сделал выбор. Мы уже проходили через это. Если бы ты не уничтожил Сафад, город —”


“Девушка умерла из-за этого выбора. Эта жизнь—”


“Был расходным материалом по сравнению с целым городом, возможно, с целым регионом. Последствия с израильтянами—”


“Это ничего бы не изменило!” Она остановила себя, услышав яд в своем голосе, стеснение в груди, костяшки пальцев побелели, когда она схватила телефон. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. “Так с чего вдруг такое беспокойство?” Она заставила себя уставиться в стену. “Как всегда, вы были более чем счастливы привести детали в движение”.


“Мы не знали —”


Сара рассмеялась, наслаждаясь тишиной, которую это вызвало. “Я уверен в этом. Нет, ” продолжила она. “Я сейчас прихожу, и вы отвезете меня на милую маленькую ферму в сельской местности Мэриленда, выясните, где терапия пошла не так —”


“Как я уже сказал, мы все были очень впечатлены вашей работой в переулке. Я могу заверить вас, никто не ставит под сомнение вашу—”


“Мне наплевать, что ты думаешь”.


Тишина. “Тогда уходи, Сара. Войдите, переверните все и уходите ”. Он ждал. “Я не думаю, что на этот раз есть какие-то незакрытые концы”.


Незаконченные дела. Она чувствовала, как к горлу подступает ярость, потребность наброситься на мужчину на другом конце провода. Вместо этого она заставила себя посмотреть на магазин, на Джасперса, на его сутулую фигуру, вытянувшую шею, чтобы прочитать корешок книги. Вежливый академик, такой явно неосведомленный, неподготовленный. Незаконченные дела. Слова ударили по ней, как и всегда. Чья ответственность, Сара? Чье доверие?Ее учили уходить, учили, что это единственный способ выжить. Но она никогда не слушала, никогда не училась. “Ты понятия не имеешь, с чем имеешь дело, не так ли?”


Снова тишина. “Для вас было бы лучше всего войти. Я верю—”


“Доверие не всегда было твоей сильной стороной. Нет, на этот раз мы сыграем по-моему. Никаких сюрпризов в последнюю минуту. Никаких незакрытых концов”. Ее взгляд обратился к Джасперсу. “На этот раз ничего одноразового”.


Десять минут спустя она вышла в главное помещение магазина.


“Твои инстинкты оправдались?” - подтолкнул Ксандер.


“Они ожидали моего звонка, если ты это имеешь в виду”. Ее тон был отстраненным, когда она взяла с полки том Троллопа, больше для того, чтобы занять руки, чем по какой-либо другой причине. “Мне нужно увидеть эту рукопись”.


“Подожди минутку”. Его беспокойство вернулось. “Кто такие "они”?"


“Имело бы это какое-нибудь значение, если бы ты знал?” Ксандер хранил молчание, пока Сара ставила книгу на место и выбирала другую. “Pescatore. В каком отделе он работает во Флоренции?”


“Политическая теория”, - ответил он почти непроизвольно. Пытаясь отмахнуться от вопроса, он продолжил, не менее взволнованный. “Что вы имеете в виду, это не имело бы никакого значения? Помните, я писал о —”


“Ты не написал о них”. Напряженность в ее тоне подсказала ему, что дальше настаивать не стоит. “Что мне нужно от вас, так это рекомендательное письмо к итальянцу. Что-нибудь, что позволит мне увидеть, над чем он работал. И я хочу, чтобы ты взял несколько выходных. В Делавэре есть одно местечко. Я свяжусь с тобой, когда вернусь —”


“Подожди секунду.... Ты сейчас увидишь—”


“Рукопись у него”.


Ее откровенность была немного отталкивающей. “Я понимаю”, - ответил он. “И что вы намерены с этим делать, если он действительно позволит вам это увидеть?”


“Позволь мне побеспокоиться об этом”.


Ксандер кивнул, его беспокойство превратилось в разочарование. “Я отдаю тебе письмо, исчезаю, а ты разговариваешь с Пескаторе. Вот так.” Он продолжал кивать. “К сожалению, я не думаю, что это сработает таким образом, насколько я знаю Карло”.


Впервые с тех пор, как она вернулась после телефонного разговора, Сара посмотрела прямо на него. “Если ты его знаешь?” Она мало что могла сделать, чтобы скрыть свое удивление.


“Последние десять лет”, - небрежно ответил он. “Он еще один из протеже Лундсдорфа. На самом деле, именно он в первую очередь заинтересовал меня в Эйзенрайхе. Я пытался сказать тебе—”


“А ты? … Тогда это идеально. Позвони ему и скажи, что я иду ”.


Ксандер попытался сдержать свое нетерпение. “Так просто?”


“Да. Я думаю, что смогу справиться с этим оттуда ”.


“Неужели?” Он сел на выступ полки и скрестил руки. “И, опять же, что именно вы собираетесь делать с рукописью, если и когда вы ее найдете?” Он ждал. “Это либо на итальянском, либо на латыни, так что, я надеюсь, вы говорите свободно. И, конечно, вы много знаете о дискурсе шестнадцатого века, так что вы можете пробираться через бесконечные страницы посторонней информации, верно? О, и, кстати, ” продолжил он, набирая обороты, “ Карло будет не очень любезен. Он мог бы — и я подчеркиваю, мог — позволить вам быстро просмотреть несколько страниц, пока он заглядывает вам через плечо, но это все. Он, без сомнения, самый заботливый ученый, которого я когда-либо встречал. Не говоря уже о том, что он немного параноик. Он может даже подумать, что я послал тебя украсть его идеи. Нет. Он будет вежливым, самовосхваляющим и более чем немного снисходительным. Кем он не будет, так это полезным. Более того, его там даже не будет ”. Его прямота быстро сменилась раздражением, возможно, даже намеком на возмездие.


“И откуда ты это знаешь?”


“Потому что, как и двести других ученых в этой области, он будет на конференции в Милане в течение следующих трех дней.” Ксандр сделал эффектную паузу. “Я вылетаю завтра вечером рейсом в шесть тридцать. Я уже беру несколько выходных ”.


Сара позволила себе улыбнуться, возвращая книгу на место. “Я понимаю”. Она села рядом с ним на выступ, сложив руки на коленях в знак притворной капитуляции. “Итак, что ты предлагаешь мне сделать, учитывая тот факт, что ты, очевидно, на три шага впереди меня?”


“Поскольку ты не хочешь сказать мне, кто ты ... позволь мне поговорить с ним”.


“Ты все равно собирался это сделать”.


“Верно”. Ксандр улыбнулся.


“А как насчет людей, которые, возможно, не хотят, чтобы вы это нашли? Их послание сегодня вечером было довольно ясным. На всех фронтах”. Она сделала паузу. “Это не игра”.


“Немного поздновато объяснять правила”. Ксандер повернулся к ней, в его голосе звучало больше уверенности. “Послушай, ты пришел ко мне. Я понимаю, вы думаете, что я могу быть в какой-то опасности сейчас, но разве это не выглядело бы странным для любого, кто интересуется моей недавней деятельностью, если бы я не поехал на конференцию? Я планировал это месяцами. Итак, я решаю после этого совершить прогулку во Флоренцию — повидаться со старым другом. Насколько это необычно?” Он ждал ответа. “Вы хотите знать, как связана рукопись. Тогда тебе нужен кто-то, кто может расшифровать это, и у кого есть доступ к Карло. Это, должно быть, я. В прошлом я оказал ему кое-какие услуги; он на несколько дней отбросит паранойю. Все, что я говорю, это то, что на каком-то фундаментальном уровне я тебе нужен ”.


“Что мне нужно, так это тот, кто знает, что он делает”. На этот раз настала очередь Сары задуматься. Было мало шансов, что она сможет убедить его не совершать поездку. И если бы он составил планы ... Может быть, внезапная перемена заставила бы кое-кого удивиться, сделав его еще более опасной мишенью? Острая цель — эта фраза не приходила ей в голову месяцами, годами. И теперь это вернулось с относительной легкостью.


Это также сделало еще более очевидным, что Притчард точно знал, что делал. Отправляя ее на улицу, позволяя ей связываться с кем-то вроде Джасперса, из-за ее чувства ответственности. “Тогда уходи”. Он никогда не имел этого в виду, знал, что она никогда не заглотнет наживку. Он сыграл ее идеально. “Никаких незакрепленных концов”. Оставался вопрос — почему? Зачем заставлять ее возвращаться?


Она посмотрела на академика. Его логика, как бы ей ни было неприятно это признавать, была раздражающе точной. Что именно она планировала сделать с документом, как только он у нее появится? И снова голос — почему—то более слабый, чем раньше, - прорвался: С чьей жизнью ты играешь, Сара? Чье доверие? “Учитывая, что я мало что могу сделать, чтобы остановить тебя —”


У тебя есть выбор?”


“Это так не кажется, не так ли?” Она встала и посмотрела прямо ему в глаза. “Ты должен пообещать мне, что ничего не будешь предпринимать до окончания вашей конференции, пока он не вернется во Флоренцию. Не более чем случайный контакт.”


“Почему? Разве это не имело бы смысла —”


“Нет”. Теперь оперативник отдавал приказы. “Помните, вы не единственный, кто знает, что он работал над рукописью. Ты должен залечь на дно, по крайней мере, пока я не доберусь туда.”


Теперь настала очередь Ксандера выказать удивление. “Пока ты … Разве это не та вещь, которая заставила бы наших друзей в переулке обратить на это внимание?”


Его наивность теряла свое очарование. “Мне нужно уладить кое-какие дела в Швейцарии. Я все равно буду поблизости. И помни, у меня есть файлы на наших троих друзей. Если дела пойдут плохо”, — она снова выдержала его пристальный взгляд, — “было бы неплохо иметь рядом кого-то, кто знает, что она делает”. Она сделала паузу. “На каком-то фундаментальном уровне, возможно, я просто нужен тебе”.


Дети носились вокруг, бросая друг в друга быстро набитые снежки, ракеты проносились в ночном воздухе по почти невидимым целям. Большое пространство открытой местности, удобно расположенное у основания длинного холма, который спускался со стороны здания из красного кирпича, служило идеальным полем битвы. Раздались взрывы смеха, заглушаемые звуком хрустящих ботинок, бегущих по почти замерзшему снегу. Небольшая лесистая местность, которая граничила с маленькой ареной, придавала картине успокаивающее качество.


Одинокая фигура стояла на вершине холма с сигаретой между пальцами, другую руку он крепко сжимал в кармане, чтобы согреться.


Йонас Тиг наблюдал, как дым от его сигареты поднимается вверх, сталкиваясь с клубами пара, вырывающимися из его носа. Он знал, что это была ошибка; его врач сказал ему сократить, но Тиг никогда не был из тех, кто отказывает себе в удовольствиях жизни. При росте чуть меньше шести футов у него хватило смелости доказать это, хотя бочкообразная грудь умудрялась скрывать большую часть его самых вопиющих пристрастий. Двести двадцать пять фунтов, разумно уложенных в двубортный блейзер.


Сцена внизу дала ему кратковременную передышку — эти дети, так отличающиеся от тех, кто жил в его собственном плотно сплетенном мире. Он закрыл глаза и позволил последним нескольким месяцам соскользнуть с его плеч, прошлые полтора дня стерлись из его мыслей. Воспоминания о собственном детстве — кудахтающий смех, пропитанные потом рубашки и носки, прерывистое дыхание, холодное удивление от внезапного взрыва снега на ничего не подозревающей спине. Так намного проще. Так намного осязаемее.


У сигареты во рту появился кислый привкус; он бросил ее на склон холма и услышал мгновенное шипение, когда пламя встретилось со снегом. Звук подъезжающих машин, внезапное вторжение света фар на неземном фоне вернули его к вечерней задаче. Повернувшись лицом к приближающимся огням, Тиг услышал торопливые шаги одного из своих помощников, когда тот приближался. Пришло время надеть решительное лицо, маску авторитета, которая стала характерной чертой самой популярной фигуры в мире телевизионного сборища. Тиг пригладил назад свои иссиня черные волосы и направился к большому кирпичному зданию. Когда он повернул ко входу в школу — его помощник теперь был рядом с ним — большие буквы над двумя дубовыми дверями величественно высветились из кирпича: ЭЛКИНГТОНСКАЯ ЧАРТЕРНАЯ ШКОЛА.


Тиг расстегнул пальто, проходя через толстые двери в небольшой, выложенный плиткой холл школы. Впечатляющая стеклянная витрина, полная трофеев, стояла прямо перед ним; он снял пальто со своих плеч и передал его молодому человеку, стоявшему рядом с ним.


“Оставь это при себе. Я хочу быстро уйти сегодня вечером ”. Помощник кивнул и направился к ряду дверей в конце коридора. В конце коридора появилась молодая женщина с планшетом в руке, на ее лице было измученное выражение. Эми Чандлер — продюсер Tieg Tonight — была не в восторге от предложения о двухнедельном турне, которое легло ей на стол три месяца назад. Четырнадцать концертов в четырнадцати городах. Тиг хотел лучше узнать своих поклонников, услышать их опасения. Ее опасения не были проблемой.


“У вас есть около четырех минут, прежде чем мы выйдем в эфир”, - сказала она, направляясь к нему. “Ваши преданные поклонники — их пятьсот — терпеливо ожидают обещанного сеанса общения. Быстро осмотрите их, а затем направляйтесь вниз. Я найду тебя, когда мы будем на тридцати.”


Тиг направился к двойным дверям, поправляя наушники, прежде чем ответить. “Я пройду по центральному проходу”, - сказал он, когда они встретились у двери. Она начала поправлять его галстук. “Заснимите меня передней камерой как раз перед тем, как я поднимусь на сцену”.


“Сделано”. Она прижала галстук к его груди, подмигнула ему и заговорила в свой микрофон. “Он проходит. Подай им сигнал ”.


Эми тихо проскользнула в дверь; пятнадцать секунд спустя глубокий, звучный голос прорвался сквозь глухой гул голосов сразу за дверями.


“Добрый вечер, дамы и джентльмены, и добро пожаловать на Tieg сегодня вечером.”Внезапную тишину в зале сопровождали редкие аплодисменты. “Мы выйдем в эфир всего через несколько минут, так что сядьте поудобнее и расслабьтесь, и, пожалуйста, тепло поприветствуйте ведущего шоу ... мистера Джонаса Тига”. Тиг ждал сигнала от Эми; мгновение спустя двери перед ним открылись, аплодисменты стали значительно громче, когда он вышел в центр внимания. Классический тренажерный зал, совмещенный с залом собраний, с вездесущей сценой и деревянным полом, сияющим под бесчисленными слоями воска и лака, послужил декорацией для записи шоу в глуши этим вечером. Студийное оборудование было установлено в зоне чуть ниже дальнего баскетбольного кольца, камеры и штанги были готовы к выходу в эфир. Тиег поднял правую руку, сжав кулак в знак признательности, а затем направился к толпе. Когда он двигался через аудиторию, он казался человеком с безграничной энергией; человеком с видением, сказали бы они.


“Какое удовольствие прийти сюда и послушать, что вы, люди, хотите сказать”, - прогремел Тиг, пожимая руку одному мужчине и поворачиваясь к другому. Он продолжал подмигивать и кивать, пробираясь сквозь стоящую аудиторию; через две минуты после начала ритуала он услышал голос Эми у себя над ухом. “Мы на тридцати”.


Тиг оторвался от одной обожающей его юной леди и направился к лестнице в дальнем конце сцены. Съемочная площадка выглядела маленькой, книжные полки и стол были выдвинуты далеко на сцену, но Тиг знал, что операторы сотворят свое волшебство. Он остановился, не доходя до ступенек, и подождал вступления. “Улыбнись, Джонас”, - раздался голос у него в ухе, когда зазвучала знакомая музыка.


Он сделал, как ему сказали, говоря вполголоса, крошечный микрофон на его галстуке поддерживал связь со своим продюсером. “Самолет вылетает из Рочестера по расписанию в одиннадцать сорок пять?”


“Это подождет, если мы опоздаем”.


“Не сегодня, Эми. Входит и выходит. Таков план.”


“Но как насчет твоих обожающих фанатов?” Он услышал ее смех. “Они захотят немного побыть с тобой после шоу, Джонас”.


“Входит и выходит”. Он помахал молодому человеку в первом ряду, улыбался во время разговора. “Не сегодня”.


Голос загремел поверх музыки, аудитория теперь была на пределе, когда Тиг вышел на сцену.


“Сегодня вечером из великого штата Вермонт город Элкингтон приветствует Джонаса Тига и … Тай сегодня вечером”. Знак "аплодисменты" вспыхнул безжалостно, хотя и без причины, публика уже вовсю намыливалась. Тиег медленно подошел к столу, аплодируя аудитории и указывая на одно или два незнакомых лица в толпе. Он добрался до своего кресла и сел как раз в тот момент, когда музыка достигла крещендо. Затем он поправил микрофон на столе, сдвинул небольшую стопку бумаг в сторону и поднял глаза с широкой улыбкой на лице. Пришло время вдохновлять, сказал он себе. Время воплотить видение в жизнь.


“Боже мой, о боже, разве мы не энергичная компания сегодня вечером”. Аудитория взорвалась в последний раз; Тиг подождал, пока они успокоятся — кивая, махая руками, складывая страницы в стопку, — пока, глядя в камеру номер один, он не продолжил. “Позвольте мне поприветствовать от имени Элкингтона всех, кто смотрит там. Как вы можете слышать, сегодня вечером мы немного буйствуем ”. Еще одна волна аплодисментов. “Ребята, мы побывали в десяти городах за десять дней, и объем поддержки, которую мы получали, продолжает меня поражать.


“За последнюю неделю мы занялись рабочими местами, иммиграцией, налогами”, — из зала вырвался стон, когда он повернулся ко второй камере, — “и вчера”, — он сделал паузу, внезапно став более серьезным, — “Ну, мы все знаем, что было у всех на уме вчера”. Он позволил тишине установиться в зале. “Наши молитвы нашим друзьям в Вашингтоне”. Он снова подождал, затем повернулся к камере номер один. “Сегодня вечером мы не собираемся пересказывать эти истории, но мне кажется совершенно очевидным, что все они несут в себе одно и то же послание: что происходит с этой страной? Куда мы должны направить нашу веру, когда наша работа — сама наша жизнь — находится под угрозой? Мы теряем контроль?” Взрыв аплодисментов заставил его сделать паузу.


“Все сводится к тому, что нам пора сделать так, чтобы наши голоса были услышаны. Вот в чем суть этого двухнедельного тура. И сегодня вечером мы думали, что было бы более уместно — в этой прекрасной обстановке средней школы, — чем поговорить о состоянии образования в этой стране. Это правда — возможно, всем нам время от времени придется подтягивать пряжки; возможно, нам даже придется установить несколько дополнительных замков на дверь, но мы делали это раньше. Когда речь заходит о наших детях и их будущем ... вот когда нам действительно нужно расслабиться и немного подумать.”Несколько голосов поднялось в знак согласия с задней части зала.


“Как вы знаете, я обычно не начинаю шоу с монолога, но сегодня вечером, что ж, я собираюсь попросить вас побаловать меня. Я хочу уделить здесь несколько минут и поговорить с вами о чем-то, что слишком хрупко, чтобы оставлять в чужих руках. Будущее наших детей”. Он сделал глоток воды, а затем положил обе руки на стол.


“Существуют довольно странные идеи, когда речь заходит об образовании детей. Идеи, которые говорят, что морали не должны преподаваться в школе, что религиозную веру не следует поощрять. Это кажется мне немного грустным, особенно когда школа призвана быть местом, где мы формируем из молодых мужчин и женщин людей, способных что-то изменить. Вот почему мы собрались здесь сегодня вечером, потому что мы устали от системы, которая говорит нам — нет, которая вынуждает нас — отказаться от наших собственных идеалов и утверждает, что наше видение каким-то образом неприемлемо. Неприемлемо?” Тиг позволил себе ироничный смешок. “Когда это мы требуем более высоких моральных стандартов, большего чувства приверженности обществу, инвестиций в будущее наших детей?” Еще голоса из зала. “Я знаю. Для меня это тоже не имеет смысла. Вопрос в том, означает ли это, что мы просим систему, которая требует немного большего контроля над жизнями этих молодых людей, которая хочет такой же свободы выбирать, чему не учить, как другие хотят выбирать, чему учить? Возможно. Но что в этом такого плохого?” Знак "аплодисменты" вспыхнул, когда Тиег повернулся ко второй камере.


“Ограничения, параметры — это здоровые вещи, когда у них есть сильное моральное оправдание, когда они помогают определить характер. Как вы слышали, что я говорю снова и снова, слишком много времени было потрачено отстаивая радикальные элементы, причины, что только злоупотребление слово правильно—в данном случае, право учить этому, чтобы защитить это. Некоторые вещи не заслуживают такого рода защиты — по крайней мере, не в школах ”. Тиег взял со стола газету и указал на заголовок. “Я читал это на днях, и это абсолютно поразило меня. ‘СУД ОТКРЫВАЕТ ДВЕРЬ”, - прочитал он, качая головой, пока смотрел на страницу. “"Нью-Йорк Таймс" порозовела от постановления, в котором говорится, что сексуальности должно быть место в классе”. Аудитория разразилась смехом; Тиг поднял глаза с застенчивой улыбкой на лице. “Теперь давайте, вы знаете, что я имел в виду, ребята”. Он рассмеялся и повернулся к одному из своих операторов. “У нас сегодня веселая компания, Пит. Может быть, я выпью тот стакан воды из источника Вермонт”. Зрители зааплодировали.


“Но если серьезно”, - продолжил он. “Позвольте мне спросить вас — нужно ли моей дочери знать о контроле над рождаемостью? Возможно. Но не в наших школах. Нужно ли моему сыну знать о гомосексуалистах и однополом воспитании? Возможно. Но не в наших школах. Нужно ли моим детям соприкасаться с музыкой, которая учит порнографии и ненависти? Я бы сказал, никогда. Но, конечно, не в наших школах. Тиег сделал глоток из стакана. “Вот почему, подавая петицию в ваши школьные советы, мы просим дистанцировать наших детей и нас самих от системы, которая во имя неких конституционных свобод претендует на право навязывать эти стандарты — и я использую этот термин очень вольно — всем нам. Это не стандарты. Они - оправдание. Повод снять с себя ответственность за то, что происходит внутри этих стен ”. Еще один взрыв аплодисментов.


“Когда я спрашиваю правительственных чиновников — и я спрашивал, — почему мой ребенок должен проходить идеологическую обработку у кучки либеральных политиков, у них нет ответа. По крайней мере, ничего такого, что имело бы для меня хоть какой-то смысл. Становится болезненно очевидным, что они понимают, что школы - это не что иное, как загоны для содержания, тюрьмы на полставки для детей, у которых нет никакого желания узнавать о себе, не говоря уже о чем-либо другом. Они не дети. Им не позволено быть детьми, со всем этим мумбо-юмбо, которым их обрушивают. Понимает ли четырнадцатилетний подросток, какие вопросы поднимает аборт? Осознает ли пятнадцатилетний подросток последствия дома для одного пола? Может ли шестнадцатилетний подросток отличить музыку от политического промывания мозгов? Я так не думаю”. Зал взорвался аплодисментами.


“Стандарты”. Снова Тиг недоверчиво рассмеялся, поворачиваясь к первой камере. “Стандарты подразумевают заботу — заботу об этих молодых умах, их духе, их самоощущении. И это было потеряно”. Он снова сделал паузу. “Теперь, предположим, я скажу вам, что система, цепь, которую мы вынуждены носить на шее, не может выжить? И что, когда придет время, мы должны быть готовы к школам, которые дети действительно заканчивают с чувством цели, миссии. Новый тип студентов, новый подход к обучению и активности. Как бы вы отреагировали? Как вы реагируете?”Волны аплодисментов. “Но единственный способ для того, чтобы это произошло, чтобы эти школы проложили путь и установили эти стандарты, - это если мы сейчас выделимся из толпы.


“Ребята, это то, над чем мы работаем. Мы должны быть готовы заявить о себе, когда придет момент. Мы находимся на пороге мощного периода турбулентности; слишком многое происходит, чтобы мы этого не замечали. Я действительно боюсь, что вчерашний день в Вашингтоне был только началом. Вот почему эта школа, эти школы, должны быть готовы взять бразды правления в свои руки, стать теми самыми скалами, на которых строится наше будущее. Чтобы проложить путь к этому будущему”. Он перевел взгляд на вторую камеру.


“Что принесет это будущее? И как мы готовимся к этому? Об этом мы и будем говорить сегодня вечером ”. Он взял лежащие перед ним бумаги и отложил их в сторону. “Было мило с вашей стороны дать мне высказаться, но теперь ваша очередь. Когда мы вернемся, посмотрим, как далеко мы сможем зайти сегодня вечером. Так что начинайте думать, ребята, и мы скоро вернемся ”.


Яркий свет на его лице потускнел, и Тиг откинулся на спинку стула. Он вытащил наушник из уха в ожидании гримера, который подошел из-за кулис, чтобы подправить несколько штрихов. Эми была прямо за ним.


“Не даешь им уснуть?” - Спросил Тиег.


“Просто держи это в разумных пределах”, - ответила она, кладя еще одну стопку бумаг на стол. “Там, в конце, ты был довольно близок к краю — ‘грани турбулентности’. Давайте останемся по эту сторону апокалипсиса ”.


“Поверь мне, Эми. Они это съедали”.


“Они всегда так делают, Джонас. Вот что немного пугает”.


“Вы жалуетесь на рейтинги?”


Она улыбнулась и взяла наушник. “Засунь это себе в ухо. Мы возвращаемся через тридцать минут.”


Тиг улыбнулся. Близко к краю, подумал он. Гораздо ближе, чем она могла себе представить.


Стакан из-под виски был почти пуст и мягко покоился в ладони О'Коннелла. Он выключил верхние лампы дневного света и позволил себе несколько мгновений побыть в тусклом свете лампы. Отражение смотрело на него из затемненного окна, его сутулое тело, удобно втиснутое в кожаный диван. Где-то за стеклом безмолвно и ничего не подозревая текли ледяные воды Потомака, испещренные легким стуком зимнего дождя. Струйки воды скользили по окну и разрезали неподвижный портрет.


День был полон сюрпризов, не последним из которых было неожиданное появление депеши из Берна. Операционный фонд. САРА ТРЕНТ: ДОСТУП РАЗРЕШЕН. Он не терял времени даром, вступая в конфронтацию с Артуром.


“Я думал, мы ее вытаскиваем”.


“Похоже, она что-то замышляет”, - ответил Притчард, “и она выбрала быть частью этого. Я не собирался оставлять ее на взводе ”.


“Избранный’? ” рявкнул О'Коннелл. “Иисус!Это интересный способ выразить это. Ты хотя бы ввел ее в курс остального дела — Шентен, девушка из Монтаны?”


“По телефону?”


О'Коннелл долго смотрел на Притчарда. “Вы ожидали этого, не так ли?”


“Да, это был непредвиденный случай”.


“Почему? Зачем ей возвращаться? О чем ты мне не договариваешь, Артур?”


Теперь он сидел, допивая последние капли алкоголя из своего стакана. Его кабинет был немного меньше, чем у Притчарда, но в нем были все удобства — письменный стол, диван и много виски. Никаких книг. Он знал, что никогда не читал их, так зачем беспокоиться? И никакого Вашингтона — только река и Арлингтон за ней. Это был вид, который ему нравился. Артур никогда не понимал. Как он мог? Он никогда не был в поле. Ему никогда не требовалось выпить, чтобы смягчить укол вины. Нет. Артур никогда бы не позволил себе такого участия. В течение двадцати лет они работали таким образом. Он предположил, что именно из-за этого у него была язва и почему у Артура был кабинет побольше.


Он налил себе вторую и поднял трубку. “Ирен, любовь моя, мне нужно увидеть Боба как можно скорее.... Да, я знаю, что все это довольно суматошно, но ему придется начать зарабатывать свои деньги .... Нет, ты доберешься домой целым и невредимым. Пусть один из мальчиков отвезет вас. ” Он отхлебнул из стакана. “Я хочу, чтобы встреча прошла в автономном режиме.... Нет, даже не журнал Артура. Строго в автономном режиме”. Он сделал паузу. “И сотри этот разговор.... Верно.... Скажи ему, что я буду ждать ”. О'Коннелл положил трубку и положил ноги на диван. Дождь превратился в снег, покрывая окно белой пленкой. Он оставался неподвижным, захваченный быстрым падением мелового кристалла, пожиравшего стеклянные панели.


Она что-то нашла, что-то, что притягивало ее обратно. И на этот раз она держала Комитет на расстоянии вытянутой руки. Почему-то он не был удивлен.


О'Коннелл залпом допил свой напиток и стал ждать телефонного звонка.


Ксандер переключил Fiat на вторую передачу, его двигатель зарычал при внезапном переключении, чтобы приспособиться к быстрому повороту у подножия очередного извилистого холма. Крутой спуск с обочины дороги к домам, расположенным примерно в сотне ярдов ниже, придавал виду классические черты пейзажа, изображенного на многих картинах итальянского Возрождения. Даже мрачные цвета зимнего неба, прохладно накинутого на жесткие скалы Апеннин, не могли уменьшить блеск земли и садов внизу. Несколько раз за последний час он оказывался в опасной близости от того, чтобы упасть за борт, слишком надолго застигнутый великолепием холмистой местности Тосканы. Теперь, когда сумерки подкрадывались все ближе, у него не было другого выбора, кроме как направить все свое внимание на дорогу, которая безжалостно петляла перед ним.


Он выехал из Милана четыре часа назад, добрался до Болоньи вовремя — достаточно, чтобы остановиться и утолить жажду полуденного кофе и сладостей, — и сейчас находился примерно в получасе езды от Флоренции. Он знал, что где-то за следующей группой вершин он увидит далекие очертания Дуомо - белую ребристую корону Санта-Мария-дель-Фьоре — символ бравады флорентийцев, гения Брунеллески и их веры как в Бога, так и в искусство. Которого они уважали больше, было трудно узнать. Каким-то образом, подумал Ксандер, им удалось сохранить оба обязательства в мире, который делал все возможное, чтобы культивировать менее страстные интересы, холодность, вызванную любовью к компьютерам, массовым коммуникациям и бездушному искусству. Не то чтобы Флоренция полностью отделилась от двадцатого века, но ее сигнальный характер остался восхитительно встроенным в сознание, в страсть к величию своего прошлого.


Он выбрал сельский маршрут, отказавшись от более быстрых, хотя и несколько антисептических, магистралей. На самом деле не было причин следить за его временем, поскольку Сара должна была появиться намного позже тем же вечером. Она телеграфировала откуда-то из Швейцарии два дня назад и оставила инструкции о том, в каком отеле ему следует остановиться сразу по прибытии во Флоренцию. И под каким именем он должен зарегистрироваться. Это показалось немного странным, но инструкции были очень четкими. Инструкции. Это был самый добрый способ, которым он мог описать полученные им приказы о походе. Никаких вопросов о конференции, погоде - обо всем, что могло бы придать сообщению некоторую индивидуальность. Да будет так, подумал он. И, конечно же, она сказала ему держаться подальше от Пескаторе. Теперь Ксандер размышлял, что это было не так уж сложно, учитывая, что его старого друга на самом деле там не было. Без сомнения, он все глубже погружался в тайны Эйзенрайха, не желая отрываться, чтобы принять участие в том, что в конечном итоге было общественным сборищем, маскирующимся под академический коллоквиум.


Внезапное появление фар в зеркале заднего вида вернуло Ксандера на дорогу. Осознав, что едва может видеть в тридцати футах перед собой, он включил дальний свет как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с кучей камней, разбросанных по тротуару. После быстрого рывка влево машина на мгновение въехала на травянистый склон холма с достаточной силой, чтобы Ксандер отскочил на добрых два дюйма от своего сиденья. Еще один быстрый поворот вправо, и машина вернулась на дорогу. Он не мог не рассмеяться. Он заслужил легкий удар по голове, подумал он. Его чрезмерная реакция на несколько камешков на дороге, без сомнения, вызвала у водителя позади него немалое беспокойство. Снова взглянув в зеркало, Ксандер наблюдал, как фары — теперь уже крадущиеся — осторожно объезжают каменистое место. Через несколько минут машина снова была всего в сорока ярдах позади него.


Заставляя себя сосредоточиться на последнем отрезке пути, Ксандер начал смотреться в зеркало каждые десять-двадцать секунд. Он заметил, что машина сзади подъезжает все ближе и ближе, мчась по дороге почти с головокружительной скоростью. Это казалось довольно странным, подумал он, учитывая осторожность, проявленную водителем всего несколько минут назад. И все же, машина становилась все больше в его зеркале. В течение нескольких секунд звук его двигателя перекрыл грохот его собственного, яркий свет фар на мгновение заслонил ему обзор. К счастью, появление длинного прямого спуска дало Ксандеру возможность притормозить, чтобы пропустить машину.


Но водитель не собирался проезжать мимо. Вместо этого он приблизился всего на несколько дюймов к "Фиату" и начал подталкивать меньшую машину, дергая Ксандера вперед с каждым касанием. Что за … Ксандер оглянулся через плечо только для того, чтобы быть встреченным внезапным ударом лучей дальнего света, падающих каскадом через его заднее стекло. Пытаясь прогнать пятна, которые теперь плясали у него в глазах, он нажал на акселератор, переводя машину обратно на третью, когда дорога начала подниматься. Однако рев маленького зажигательного двигателя не шел ни в какое сравнение с шумом машины позади. Лучи хлынули внутрь, отражаясь от лобового стекла, когда Ксандер покачнулся от очередного толчка. Он чувствовал себя заключенным в свет, почти неспособным видеть дорогу перед собой, маленькое ограждение, мчащееся рядом с его единственным проводником. Иисус Христос! Что это? Одно слово пришло ему на ум.


Eisenreich.


Не сводя глаз с тонкого листа металла, Ксандр прижал педаль ближе к полу, маленькая машинка завизжала от напряжения. Машина сзади сравнялась по мощности с Fiat, снова врезавшись в заднее крыло и еще быстрее отбросив Ксандера вверх по склону. На гребне "Фиат" взлетел над тротуаром и рухнул вниз со звуком скрежещущего металла, когда снова выбрался на дорогу. Ксандер взглянул в зеркало во время кратковременной передышки от слепящего света, ровно настолько, чтобы увидеть, как машина влетела в перестроиться на левую полосу и исчезнуть из виду, когда дорога резко повернула влево. Ударив ладонью по рычагу переключения передач, он нажал ногой на сцепление и снова услышал, как двигатель чуть не заглох от напряжения. Когда дорога выпрямилась, свет сзади снова проник в его машину, заставив его вздрогнуть и на мгновение потерять из виду ограждение. Повинуясь инстинкту, он сильно нажал на тормоз и почувствовал, как задняя часть автомобиля скользит вправо и царапает металлическое ограждение, которое стояло между ним и быстрым падением в сады внизу. В этот момент более крупный автомобиль промчался мимо него слева, не готовый к внезапному изменению скорости Fiat. Ксандер немедленно отпустил тормоз — его машина перестраивалась на дорогу — и сосредоточил все свое внимание на задних фонарях машины, которая теперь была перед ним. Он тоже начал замедляться, как бы дразня его пройти, чтобы игра в кошки-мышки могла продолжиться.


Когда его собственные фары осветили заднее стекло, он смог разглядеть тень двух фигур, одна из которых — голова полностью лысого мужчины яйцевидной формы — явно оглядывалась назад с переднего сиденья, чтобы не спускать глаз с машины, мимо которой они неосторожно проехали. Ксандер задавался вопросом, как долго они будут ждать, прежде чем сделать следующий шаг. Он понятия не имел, что делать.


Эйзенрайх выследил его, был с ним в Милане, без сомнения, в Болонье, ожидая. Он был глупцом, думая иначе. Но чего ты ждешь? Каким бы ни был ответ, они, похоже, придавали большое значение его способности расшифровывать теоретические.


Теории, подумал он. Всегда теории. Обманчиво заманчивые панацеи, которые обещали решение, но неизменно разочаровывали. Он слишком много раз подвергал свою карьеру опасности во имя одного из своих любимых проектов, одной из тех теорий, которые казались такими правильными в то время. И все же он сделал себе имя в немалой степени благодаря своему воображению, способности отбирать крохи, которые стоило сохранить, когда теория начала разваливаться на части. Из этих крох ему удалось создать несколько наиболее проницательных подходов к тому, что в конечном итоге оказалось неразрешимыми вопросами. Это всегда была игра на знание того, что имело ценность, что было дымовой завесой. Лундсдорф разглядел талант, вытянул его из него, заставил признать его собственную страсть к мелочам, которые всегда лежали на расстоянии вытянутой руки. По ту сторону дымки.


И он справлялся с этим, слишком часто удивляя даже своего наставника. Практические следствия теории — способы, с помощью которых ее можно было бы реализовать с хорошим эффектом, — оставались в некотором роде опьяняющими. Он пытался убедить Сару в обратном с помощью Макиавелли, но Ксандр слишком хорошо знал себя. Он был слишком хорош в придании теориям ясности, чтобы отвергать их как простые идеи. И теперь Эйзенрайх сходил со страницы. Пугающий, учитывая реальность людей, которые его выследили. Волнующий, учитывая его собственную страсть.


Машина перед ним свернула влево, превратившись в то, что выглядело как море черноты. Не в силах среагировать достаточно быстро, Ксандер обнаружил, что скользит мимо красных задних фар автомобиля — звук переключающихся на задний ход передач заставил его переориентировать свою энергию. Он нажал на акселератор и переключился на пониженную передачу, пытаясь создать как можно большее расстояние между двумя машинами. И снова огни устремились на него, заставляя его взглянуть на ограждение в поисках ориентира, быстрые, пологие изгибы дороги появлялись с еще большей частотой, чем раньше. к его большому облегчению, изменение рельефа местности, казалось, тоже занимало нападавших, позволяя ему избежать новых ударов сзади; даже в этом случае они набирали скорость с каждым новым поворотом дороги. Любой контакт, подумал он, и он не смог бы удержать "Фиат" от выхода из-под контроля. Ограждение продолжало проноситься мимо - символический жест против неминуемого столкновения с несущейся сзади машиной.


Словно из ниоткуда, на горизонте возникли отчетливые очертания Дуомо, вытянутого шара, парящего над морем огней — Флоренции. Мимо начали пролетать дома, менее опасные на холмах, склоны которых теперь переходили в ровную равнину. И дорога приспособилась к изменениям, отказавшись от извилистых поворотов в пользу прямой и более узкой дорожки к светофорам. Ксандер снова переключился, разгоняя машину до предельных пределов, которые позволял ее двигатель. Через зеркало он наблюдал, как машина позади отреагировала так же хорошо, сокращая дистанцию с прожорливой скорость и надвигающийся на него в ожидании убийства. Ксандер мало что мог сделать, кроме как заставить визжащую машину зажечь скрытый всплеск энергии, внезапный прилив силы, чтобы оторвать ее от надвигающейся атаки. Мимо проносились скопления домов, образуя странно аморфную стену, сквозь которую проезжали машины. Понимая, что он подъезжает все ближе и ближе к городу, Ксандр слишком хорошо осознал, что дорога скоро растворится в мириадах улиц и переулков центральной Флоренции — лабиринте, в котором можно заблудиться или быть загнанным в угол. Или что похуже.


В момент определенного удара дорога чудесным образом начала плавно изгибаться вправо, сливаясь с тем, что, как предположил Ксандер, было центральным шоссе из Болоньи. Не снижая скорости, он направил маленькую машину на четырехполосную дорогу, едва не задев древний автобус, который в последний момент свернул, чтобы избежать столкновения. Звук его ревущего клаксона быстро затих вдали, когда Ксандр прорвался сквозь поток машин, направляясь в город. Осмелившись взглянуть в зеркало, он наблюдал, как большая машина пытается пробиться сквозь толпу, ее масса теперь была помехой. С каждой проезжающей машиной Ксандер удалялся все дальше и дальше; за минуту он преодолел расстояние в сотню ярдов, когда город начал появляться повсюду вокруг него.


Его непосредственность, внезапный подъем центральной Флоренции, всегда поражали его как ошеломляющие. Пять минут назад он гонял бюллетени по сельской местности Тосканы. Теперь он делал все возможное, чтобы избежать первых намеков на час пик. Снизив скорость до приемлемой, он влился в поток транспорта, объезжая Пьяцца делла Либерта и старые ворота Сан-Галло, пережиток средневекового прошлого города. Старая каменная фигура скользнула слева от него, освещенная снизу и купающаяся в струящемся сиянии. У Ксандера не было времени на его безмятежность. Свернув на широкий проспект Виале С. Лаваньини, он снова ускорил шаг, проскакивая через любые промежутки, которые позволяли машины вокруг него, и замедляясь только на Виале Ф. Строцци и при обходном подходе к железнодорожной станции. Это был бы его лучший выбор — место, где можно оставить арендованную машину и затеряться в толпе.


Указания по возврату арендной платы начали появляться, как только он свернул на длинную подъездную аллею к Пьяцца делла Станционе. Притормозив, он заметил просвет в припаркованных автомобилях и поставил Fiat на свободное место. Затем он достал с заднего сиденья свою дорожную сумку и атташе-кейс, открыл дверь и как можно быстрее направился к главному входу в участок. Оглянувшись на маленькую машину, он был рад не обнаружить никаких явных следов столкновения на холмах. Более того, он испытал облегчение, не увидев большой автомобиль , мчащийся к станции. Он ускорил шаг, проходя через одну из входных дверей.


Как только дверь за ним закрылась, черный Мерседес, который обеспечивал недавнее развлечение, свернул на подъездную аллею станции.


3


Законам можно доверять не больше, чем людям, которые их создают, и стабильность никогда не может основываться на человеческом капризе.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ГЛАВА XVIII


XАНДЕР ВСТРЕТИЛ МОРЕ трупы, когда он прокладывал себе путь через главный вокзал. Поезда раннего вечера стояли на отдаленных путях, ожидая, чтобы увезти пассажиров из города, кондукторы выкрикивали множество непонятных названий деревень, заглушаемых звуком шипящих локомотивов. Слева от себя он заметил счетчик Hertz, женщину, одетую в соответствующий золотистый шарф, сидящую за компьютером. Пробиваясь сквозь толпу, он добрался до стойки и вручил ей ярко-желтый конверт, в котором была вся информация об аренде. Она начала перебирать бумаги; Ксандр небрежно осматривал станцию, время от времени возвращая свое внимание к женщине, чтобы ответить на другой вопрос.


“Ваш итальянский превосходен, синьор Джасперс”, - сказала она, печатая.


У Ксандера хватило ума улыбнуться. “Вы очень добры. Здесь где-нибудь есть телефон?”


Она протянула ему квитанцию. “Вы можете воспользоваться тем, что здесь, за стойкой, если это местный звонок. В противном случае, — она указала, — прямо через площадь.”


Ксандер не собирался оставаться у прилавка. Он хотел иметь хорошую точку обзора на случай, если его друзья все еще следуют за ним; телефонная будка казалась идеальным выбором. Он кивнул и положил квитанцию в карман, затем направился к группе телефонов, все время следя за входными дверями. Скользнув в открытую кабинку, он выудил номер отеля и набрал. Сара зарегистрировала его под именем Фабрицци. Ожидая примитивных импульсов, Ксандр заметил молодого человека, вбежавшего в открытый атриум станции, очевидно, в поисках чего-то. Его было нетрудно не заметить, ростом по меньшей мере шесть футов пять дюймов, весом добрых 250 фунтов и абсолютно лысым. Ксандер подошел ближе к кабинке. Человек из машины. Он наблюдал, как титан направился к счетчику Герца и начал задавать вопросы. Ксандер снова начал продвигаться все дальше в кабинку, наблюдая за обменом репликами. Звук голоса в трубке заставил его вздрогнуть.


“Пронто — отель Донато”. Ксандер аккуратно положил трубку и продолжил наблюдать за мужчиной за стойкой. Женщина ничем не помогла; он переместился в более центральную точку станции, где стоял, возможно, минуты две, медленно поворачиваясь всем телом по полному кругу. Ничего не найдя, он двинулся к выходу, крепко засунув руки в карманы пальто. По какой-то неизвестной причине Ксандр начал следовать. Как только мужчина толкнул выходную дверь, Ксандр поспешил через станцию, толкнув одного или двух нетерпеливых пассажиров, прежде чем осторожно выйти на холод.


Оставаясь в тени, он осмотрел парковочную зону, фары теперь метались повсюду. Там, над хаосом, он заметил лысую голову, направлявшуюся к большой черной машине у выхода. Ксандр наблюдал, как мужчина открыл дверь и наклонился, очевидно, чтобы сообщить о тщетности своих поисков. На водительском сиденье сидел мужчина с густой бородой; его реакция, однако, была не такой, какой ожидал Ксандер. Он кивнул. Никакой вспышки гнева, никакой вины, возложенной на подчиненного. Только кивок. И затем, что еще более необъяснимо, он повернулся и посмотрел в заднее стекло. На мгновение Ксандеру показалось, что мужчина смотрит прямо на него, с улыбкой под бородой. Этого было достаточно, чтобы заставить его сделать шаг назад, когда машина тронулась с места.


“Такси, синьор?” Ксандер попытался сосредоточиться на своих мыслях — Он смотрел прямо на меня — теперь его взгляд был прикован к седой фигуре рядом с ним. “Синьор?” повторил мужчина.


Все еще ошеломленный, Ксандр направился к обочине. “Донато”, - сказал он, скорее механическая реакция, чем приказ. Он вошел в кабину и сел, пока невысокий мужчина укладывал его сумки в багажник. Полминуты спустя мужчина втиснулся за руль, улыбнулся в ответ Ксандеру и сказал: “Отель "Донато". Sì.”


Пластиковый стул служил последним местом ожидания Сары. Размещенный среди множества таких же неудобных кресел, он представлял собой идеальную точку обзора для всех, кто хотел полюбоваться длинным вестибюлем, ведущим к главному терминалу аэропорта. За последние шесть часов она сделала все возможное, чтобы свести аудиторию к минимуму — поезд из Берна в Цюрих, самолет из Цюриха в Милан, а теперь экспресс во Флоренцию. Она решила совершить поездку небольшими партиями по двум причинам: во-первых, в полетной ведомости должен был быть только один рейс, что позволило бы включить ее имя в как можно меньшее количество записей; во-вторых, она хотела вывести Эйзенрайха на чистую воду. Несколько запутанный маршрут позволил обоим. Невысокий, нервный мужчина был на вокзале Берна рейсом авиакомпании Alitalia и, без сомнения, в этот самый момент находился где-то в терминале, лихорадочно разыскивая Сару Трент — женщину в клетчатой рубашке, джинсах и ботинках, которую он видел выходящей из самолета.


Теперь, сидя в одиночестве, она была совершенно другим человеком, волосы зачесаны назад, их рыжеватый оттенок - попытка передать тщеславие утонченной итальянки, питающей слабость ко всему североевропейскому. Наряду с темными очками, ее лицо имело гораздо более угловатые черты. Ее одежда также была менее заметной, юбка и блузка приглушенных цветов под тяжелым черным пальто. Конечно, небольшие различия, но каждое выполнено натренированной рукой; у нее не было особых проблем с тем, чтобы слиться с окружающей обстановкой.


Изменение произошло двумя часами ранее, через пять минут после того, как она прошла таможню. Она рискнула зайти в дамскую комнату рядом с главным вестибюлем и потратила почти сорок минут, приводя себя в порядок, навык, который она помнила с легкостью. Воспоминания о ее ранних выездах на поле в качестве члена COS. Те первые годы, когда простой смены одежды было достаточно. Пока О'Коннелл не увидел кое-что еще, что-то, что подсказало ему, что ее дар заключался не в костюме, а в изменении самой ее личности. Способность адаптироваться за пределами себя, стать немногим больше, чем отражением тех, кого она была послана манипулировать. Притчард тоже видел возможности — идеальный лазутчик.


Глядя на себя в огромное зеркало, Сара поняла, что больше нецелесообразно задаваться вопросом, почему это прошлое — с его ошеломляющим, расчетливым голосом — вернулось с такой ясностью. Было достаточно просто использовать инстинкты. Однако на этот раз ей придется поддерживать связь с Сарой, переопределить оперативника как нечто большее, чем трезвая оболочка для легкой жестокости. И снова, кто-то, столь сильно не согласный с ареной, навязывал двойственность, чувство ответственности. В конце концов, разве не Джасперс был причиной, по которой она позволила бросить себя обратно?


Она вышла, не удостоив своего потенциального спутника ни малейшим взглядом. Так отличается от ее первой встречи с мужчинами Айзенрайха. Ужас переулка теперь казался совершенно чужим. В Вашингтон вернулось даже некое подобие здравомыслия — страна слишком стремилась отмахнуться от часов хаоса как от единичного события. Но Сара знала лучше. Только первое испытание. И все же у нее не было ничего осязаемого, что дало бы ей зацепку. Слишком многое оставалось туманным, скрытым в тени рукописи, которую ей еще предстояло увидеть.


Что ей было нужно, так это факты, собранные по кусочкам в аккуратный маленький комочек, чтобы устранить любую двусмысленность, расставить перед ней шаблоны, позволить ей проложить курс на конфронтацию. Знай этих людей. Встречайте их такими, какие они есть, а не такими, какие вы есть. Покажите им только отражение самих себя. Приказы из далекого прошлого.


Именно поэтому она связалась с Фериком. Имя, так похожее на самого человека, осторожного, обдуманного, с манерами хорька, с любопытным талантом к разрушительным действиям. Однако его навыки были гораздо большим, чем просто проявлением воли к насилию. Они были инструментами в сочетании с преданностью, которая не имела ничего общего с деньгами, которые Сара оставила в его распоряжении. На протяжении многих лет она скрывала его от Комитета, частного ресурса, неизвестного и неприкосновенного. Действительно, редкое сочетание.


Она поместила объявление в одной из бернских газет. Как всегда, они встретились в маленьком кафе на берегу Аре.


“Уведомление стало для меня чем-то вроде сюрприза”. Он не сводил глаз с проспекта, его слова были прямыми, приглушенными. “Я не думал, что ты вернешься”.


“Все меняется”.


“Очевидно. Ты в Европе?”


“На данный момент, да”.


Он кивнул, сделал глоток своего пива. “И точка соприкосновения”.


“На следующей неделе. Та же колонка”.


“Хорошо”.


“Деньги были внесены”.


Он позволил себе улыбнуться и, вставая, положил на стол несколько монет. Несколько более громким голосом он сказал: “И, конечно, передай меня своей дорогой матери”. Приподняв шляпу, он удалился, небрежно опустив руки по бокам.


Объявление о подаче поезда вернуло ее к действительности; она встала и направилась к эскалатору.


CХИКАГО, МАРКА 2, 12:15 После полудня “У нас проблема, Марти”. Голос раздался по внутренней связи.


“Проблема”. Мартин Чепманн, тридцатисемилетний вундеркинд, который избежал худшего в 87-м и теперь занимал пост управляющего директора инвестиционной группы Helpurn, просмотрел цифры на своем личном экране.


“Мы перенапрягаемся”, - ответил аналитик. “Некоторые из этих вариантов — я только что взглянул на последние две недели торгов зерном. Ты видел это? Я не думаю, что мы хотим двигаться в этом направлении. С такой скоростью—”


“Что говорит компьютер?”


“Компьютер? Компьютер говорит ... у нас все в порядке. Но еще пара таких часов, и у рынка могут возникнуть серьезные проблемы. Распродажа резервных запасов зерна растет —”


“Тогда у нас, должно быть, все в порядке”. В словах прозвучала окончательность.


Наступила пауза. “Позвольте мне взглянуть поближе. Просто чтобы убедиться.”


Еще одна пауза. “Все в порядке, Тим. Если ты считаешь, что так будет лучше.” Он выключил интерком и поднял трубку. Минуту спустя Чапманн позвонил Лоуренсу Седжвику. “Извините, что беспокою вас —”


“Никаких проблем”, - монотонно прозвучали слова. “Что я могу для вас сделать, мистер Чапманн?”


“Уязвимость. Это ... начинает проявляться ”.


“Еще немного рано.... Тем не менее, все, что нам нужно, это еще несколько часов. Я не вижу проблемы ”.


“Я знаю, но я не тот, кто контролирует —”


“Я понимаю это”, - сказал Седжвик. “Кто-нибудь знает, что торговые позиции генерируются компьютером?”


“Нет. У нас около полумиллиарда плохих ставок. Кто-то, однако, хочет проверить цифры на этом конце.”


Наступила пауза. “Это было бы ошибкой”.


“Да, я … Я в курсе этого”.


“Тогда тебе нужно будет позаботиться об этом”.


Прошло несколько секунд, прежде чем Чапман ответил. “И я продолжаю покупать эти должности, пока —”


“Это станет ясно, когда вы зайдете достаточно далеко”.


“Так мы действительно собираемся довести это дело до крайности?”


На линии повисла пауза. “Я думал, мы прояснили это?”


Тишина. “Я понимаю”.


“Думай об этом как об эксперименте, Мартин. Контролируемая среда для проверки реакции. Давайте просто убедимся, что окружающая среда остается под контролем ”.


Мгновение спустя линия оборвалась.


Чапманн откинулся на спинку стула, повернулся, чтобы окинуть взглядом горизонт со своего насеста на пятидесятом этаже. Это никогда не было чем—то большим, чем у Седжвика - отстраненность с острием. Чапманн был с ним с последних дней "Уоррен Корпорейшн", что было частью перетряски, которая оставила Седжвик фактически изолированным. Даже тогда этот человек был хладнокровен до крайности, проигрыш предприятия в 60 миллионов долларов был воспринят с очевидным безразличием. Он снова был на ногах в течение трех месяцев. Чапманн никогда не спрашивал, как. Часть ауры. Вот почему Марти оставался так близко к нему. Седжвик заслужил его доверие.


Он глубоко вздохнул и включил интерком. “Как насчет небольшого ланча, Тим? Посвяти меня в то, что ты нашел ”.


“Ты покупаешь?”


“Конечно”. Он сделал паузу. “Разве это не всегда мое угощение?” Убрав палец с переговорного устройства, он поднял трубку.


Донато ожидал приезда синьора Фабрицци и его жены из Неаполя на долгие выходные, итальянцы не обязаны оставлять паспорта у консьержа. Сара обо всем позаботилась, включая бутылку шампанского в комнате. Возможно, она знала, что Ксандеру это понадобится. Учитывая абсурдность последнего часа, он был очень близок к тому, чтобы сделать несколько глотков. Он почти мог простить себя за свою глупость на станции — тащиться за своими преследователями. Но улыбка мужчины, которая его нервировала. Он попытался выкинуть эти мысли из головы, устраиваясь на диване и закидывая ноги на маленький столик.


Желтый свет струился через окно и бросал неприятный отблеск на его глаза, когда он подумал о том, чтобы вздремнуть. Он знал, что у него есть время; Сара должна была приехать только через два часа, но, пытаясь вырваться из-под света уличного фонаря, он смог собрать достаточно энергии, только чтобы пошевелить плечами. Очевидно, для этого потребовалось бы нечто большее.


Заставив себя подняться с дивана, Ксандер предпочел холодный душ флорентийской ночи и рискнул выйти на металлический балкон, который нависал шестью этажами выше Виа деи Панцани. Порыв морозного воздуха стер все мысли о дремоте как из разума, так и из тела. Но вид слева от него действительно заставил его забыть об усталости.


Дон Кихот и его вечно верный Санчо. Толстый слева, высокий, худой справа. Непочтительность Ксандера к, возможно, самому поразительному архитектурному сооружению в мире вызвала улыбку на его губах. Купающиеся в потоке огней Дуомо и Кампанила смотрели на него в ответ, центральный витражный глаз собора пронизывал глубокие тени, отбрасываемые мощными лампами с высоты ста футов. Очевидно, что их создатели были художниками, а не строителями. Ксандеру казалось, что эти двое удерживают свои позиции, ожидая неизвестной атаки, чувствуя себя комфортно в обществе друг друга. В их терпении было что-то очень успокаивающее.


По его спине начал подниматься холодок. Он с тоской взглянул на блеск городской улицы внизу и отступил в комнату, закрыв за собой две французские двери. В жуткий унисон со щелчком защелки, звуком ключа во входной двери отхлынул кровь от его лица. Образы флорентийской ночи мгновенно ускользнули. Вместо них перед глазами Ксандера возникла слишком яркая картина бородатой улыбки.


Мысли Ксандера понеслись вскачь, заставив его спину примерзнуть к ледяному стеклу. Он чувствовал себя совершенно изолированным, прижатым к стеклу, пойманным в ловушку сердитого взгляда затененной лампочки на столе. Убирайся со света, черт возьми! Убирайся со света! Слова прорвались сквозь него, неизвестный источник сдернул его с насеста, пока шли долгие секунды. Он рванулся к лампе, чуть не ударившись голенью об угол стеклянного стола, прежде чем успел нажать на выключатель. Комната погрузилась в тусклую дымку; только мягкий поток уличного света отбрасывал странные силуэты на стены. Услышав деликатный поворот ручки и скрип двери, он бросился вправо, по-детски защищаясь кожаным креслом, предусмотрительно поставленным в углу комнаты. Широкий клин света начал прорезать свой путь через комнату, пока он нащупывал что-нибудь, что могло бы послужить оружием. Выпуклые очертания пробки от шампанского привлекли его внимание; Ксандр схватился за двухфунтовую бутылку, подтягивая ее к себе, готовый размахивать руками при малейшем намеке на открытие. Сосредоточившись на собственном дыхании, он попытался унять учащенный стук своего сердца, уверенный, что его эхо разносится по всей комнате.


Тень заполнила пространство, поднимаясь по потолку и опускаясь на его маленькую клетку. Не осмеливаясь пошевелиться, он внимательно прислушивался к размеренным шагам, пока они пробирались все дальше и дальше в комнату. Осторожные шаги, прощупывающие почву. Опять же, слово профессиональных издевались над ним, добавил к деформации пальцев и легкие, и подточили что мало энергии у него было на момент противостояния. Фигура придвинулась ближе, мгновенная вспышка света с улицы поймала руку, запястье. И во внезапном безумии Ксандр выскочил из-за угла, отчаянно цепляясь за осколки руки, которые проявились в режущем свете уличного фонаря. Его другая рука, все еще сжимавшая бутылку, начала бесцельно двигаться вперед в направлении пока еще невидимой фигуры.


Ощущение, которое он испытал, было совершенно неожиданным. Колющий предмет, похожий на клешню, вонзился в мягкую плоть его запястья, выбивая импровизированное оружие из его руки. Одним скручивающим движением жгучая боль пронзила его руку, когда его ноги, казалось, исчезли, вышибленные из-под него. Его зад и голова врезались в покрытый ковром пол - его рука все еще была в плену — жесткая кожаная подошва ботинка уперлась ему в горло, давление было достаточным, чтобы помешать любому движению, за исключением спорадических глотков воздуха, которые он изо всех сил пытался вдохнуть. Более парализованный собственным страхом, чем чем-либо еще, Ксандр ждал последнего удара.


Это так и не пришло. Хватка, подобная тискам, вокруг его запястья ослабла; в следующий момент ботинок сняли с его шеи. Ксандер лежал очень тихо, свободный, но ошеломленный. Он медленно отвел руку назад и попытался встать на ноги, но боль в руке не позволила ему подняться. Присев на корточки на земле, схватившись за запястье, Ксандр посмотрел вверх сквозь полосы света. Там, глядя на него сверху вниз, виднелись смутные очертания лица Сары.


“Иисус Христос!” Волна эмоций подступила к его горлу, он не был уверен, выплеснуться ли ему облегчением, гневом или тоской. “Что, черт возьми, ты делал?” Он снова попытался встать, но безуспешно, его разум все еще кружился от пульсирующей боли в плече. “Я имею в виду, какого черта ты делал? Сара взяла его под руку и попыталась помочь ему подняться на ноги. Почти непроизвольно он отстранился. Унижение лежать навзничь на полу, беспомощно придавленный, нельзя было простить простым протягиванием руки. Он начал чувствовать липкое тепло, просачивающееся сквозь его пальцы, тонкую струйку крови, которая побежала от запястья к ладони. Ожидая, пока пульсация в голове утихнет, он медленно поднялся с пола, все время следя за тем, чтобы держаться подальше от ее протянутых рук. “Со мной все в порядке".” Он мало что сделал, чтобы скрыть свой гнев и разочарование. “Мне просто нужно взять что-нибудь для моей руки”.


“Ты не в порядке”, - ответила она, подождав, пока он выпрямится, прежде чем пройти в маленькое фойе у входа, включить верхний свет и закрыть дверь. Внезапная яркость только усугубила дискомфорт Ксандера. “И я должен взглянуть на это запястье”. Беспокойство в ее голосе, хотя и с благими намерениями, не произвело особого эффекта.


“О, так теперь ты доктор”.


“Я знаю, что я сделал. Рана неглубокая, но будет кровоточить ”. Она сделала паузу, в очередной раз пытаясь помочь. “Мне жаль. Я думал, ты—”


“Я был кем? Что у тебя вообще может быть—”


“Ты действительно выпрыгнул на меня из тени. Это не то, к чему я привыкла.” Она направилась к спальне.


Настала его очередь сделать паузу. “Ну, ” резкость в его голосе внезапно стала менее резкой, “я думал, ты ...” Он попытался сдержать свой гнев. “Я не знаю”. Он подошел к дивану и осторожно опустился. Говоря в направлении спальни, он продолжил. “Почему ты подкрался таким образом, как ты это сделал? Почему ты не включил свет?”


“Потому что я услышала, как кто-то выключил лампу”, - спокойно объяснила она, возвращаясь с маленькой, частично влажной тряпкой. Присев рядом с ним, она ждала, когда он протянет руку. “Почему ты выключил ту лампу?”


“Я подумал, что вы ... возможно, были двумя джентльменами, которых я потерял ранее этим вечером”. Он подал ей руку. “Я также не ожидал тебя раньше, чем позже”. Короткий укол боли пробежал по его руке, когда она начала прикладывать мазок к отверстию. “А почему с вами не было посыльного?”


“Я и не подозревал, что мои ногти настолько эффективны”.


“Они”. Еще один короткий спазм заставил учащенно вздохнуть.


“Потому что мой итальянский не очень хорош, помнишь? Я не хотела афишировать этот факт, синьор Фабрицци.” Она начала туго завязывать ткань вокруг его запястья, чтобы сохранить давление. “Какие двое мужчин?”


“Сразу за городом. Мы играли в бамперные машинки”. Сара продолжала завязывать ткань. “Не волнуйся, я потерял их на железнодорожной станции”.


“Хорошо”. Она встала и подошла к своей дорожной сумке, которая стояла в конце фойе. “Я собираюсь принять душ. И тогда ты сможешь ввести меня в курс дела ”.


Ксандер уставился на нее в полном недоумении. “Это все?”


“Я думаю, да”. Она была занята поисками чего-то.


“Я только что сказал тебе, что меня чуть не сбили с ног, что я подумал, что ты какой-то убийца, что я, возможно, истекаю кровью до смерти —”


“Ты не такой”.


“И ты собираешься принять душ. Это все?”


“Да”. Она смотрела на него всего мгновение — возможно, испытывая большее облегчение, чем была готова признать, — и вытащила косметичку и несколько предметов одежды из своей сумки, прежде чем направиться обратно в спальню. “Продолжайте давить примерно пять минут. Я выйду через пятнадцать.”


Ксандер наблюдал, как она вошла в спальню, звук льющейся воды мгновением позже странно успокоил, учитывая его раздражение. Ее кажущееся безразличие оставило его в одиночестве размышлять о последних нескольких минутах, о ее сверхъестественной способности за несколько секунд сделать мужчину ростом шесть футов два дюйма и весом 180 фунтов совершенно беззащитным. И если он пытался обмануть себя, думая, что был кем угодно, но не легкой добычей, все еще острая боль в плече и столь же сильная пульсация в запястье были достаточным доказательством того, что он сдался почти без усилий. Ксандер вспомнил двух мужчин, о которых она упоминала в переулке в Нью-Йорке. Теперь было нетрудно понять, как легко она, должно быть, обошлась без них.


Подождав четыре минуты, чтобы убрать пальцы с ткани, он решил плеснуть немного воды на лицо и сменить рубашку. Он осторожно перекинул его через плечо и уронил на пол, направляясь к раковине в прихожей. Вода казалась удивительно освежающей, особенно пригоршня, которую он втирал в заднюю часть шеи. Даже его плечо, казалось, оценило несколько ручейков воды, которым удалось проскользнуть.


Схватив маленькое полотенце для рук слева от себя, он вытер насухо кожу, нечаянно опрокинув сумку Сары, когда направлялся к дивану. Его неуклюжесть вызвала короткую волну самобичевания, прежде чем он опустился на колено, чтобы восстановить несколько предметов. Открыв крышку основного отделения, он заметил пять папок manilla, аккуратно втиснутых в боковую стенку кейса. Он знал, что у него не будет другого шанса взглянуть на них. Быстрый взгляд на дверь спальни, вода все еще на полном газу. С детским рвением он медленно вытащил из сумки потрепанные папки.


На него смотрели два имени, которые он изучал последние два года, плюс досье на Вотапека. Папка Tieg была, безусловно, самой толстой, но она представляла наименьший интерес. В конце концов, Сара использовала его собственные статьи для сбора информации. Несмотря на значительно меньшее впечатление, досье Седжвика показалось лучшим местом для начала. Он положил его на пол и поднял крышку.


Лоуренс Кэрилл Седжвик, пятидесяти семи лет, родился в нью-йоркском районе Парк-авеню. Основная часть богатства от недвижимости и небольших долей в различных издательствах. Оба родителя погибли в авиакатастрофе в 1961 году. Первые годы в основном под присмотром домоправительниц и ряда наставников.


Пять лет назад оставил свой пост председателя Warren Corp., высоко диверсифицированного концерна венчурного капитала. Надежные источники подтверждают, что это не был дружественный уход, несмотря на пресс-релизы. Ходят слухи, что он манипулировал несколькими торговыми площадками, некоторые из которых сделали ряд очень известных банковских домов чрезвычайно уязвимыми. Совет Уоррена обнаружил вмешательство вовремя, чтобы предотвратить любые крупные катастрофы, а затем быстро потребовал его отставки.


Ксандер просмотрел оставшуюся часть страницы, факты, которые казались либо несущественными, либо общедоступными. Школы—Дирфилд, Принстон — два брака, закончившихся разводом, одна дочь в частной академии где-то в Швейцарии. Ничего особенного, за исключением одной потрясающей информации: два года в Итоне — участие в чем-то под названием “независимое обучение” - до того, как его приняли в Дирфилд. Годы, 1953 и 1954. Ксандр уставился на цифры. Тиег, подумал он. Те же временные рамки. Сара, очевидно, тоже заметила связь. Маленькая красная галочка одиноко стояла на полях. Перевернув страницу, Ксандер продолжил читать.


Со времен Уоррена он создал вокруг себя что-то вроде заговора, состоящего из нескольких наиболее влиятельных фигур в мире финансов. Некоторые известные имена - Саймон Максвелл из Lehman, Диана Кокс из Morgan и Мартин Чепманн из группы Helpurn. Что он намеревается с ними сделать, остается на усмотрение читателя.


Ксандер удивился, почему не было упоминания о недавнем компьютерном предприятии; это казалось очевидным ответом на вопрос.


Здесь отчет, казалось, необъяснимо подскочил. Несколько абзацев, совершенно очевидно, были удалены, и была предпринята попытка очень неаккуратной реконструкции. Поток отчета стал неровным, перекрестные ссылки на недостающие разделы были удалены, чтобы сохранить структуру. Очевидно, за последние несколько месяцев произошло что-то, что кто-то счел слишком деликатным, чтобы включать в него. Несоответствие было вопиющим. Это компьютеры, подумал он. Почему они убрали эти секции? Это очевидная связь с Tieg.


Прекращение подачи воды застало Ксандера врасплох. Он понял, что у него есть около трех минут, чтобы просмотреть файл Вотапека и вернуться к дивану, прежде чем снова появится Сара. Быстро пролистав другие файлы, он открыл два листа, которые служили полным отчетом о Вотапеке. Немного, но определенно больше, чем знал сам Ксандер. Он начал читать.


Антон Вотапек. Родился в 1934 году? Некоторые задаются вопросом о подлинности его раннего происхождения — родители, дата рождения и т.д. Записи доступны только после достижения семилетнего возраста. Ничем не примечательное воспитание, затем три года в Чикагском университете в качестве бакалавра, один год в качестве кандидата в магистратуру в области образования. Доктор философии Колумбийского университета по социологии, затем несколько лет за границей по различным грантам и стипендиям. Вернулся в Соединенные Штаты в 1963 году, чтобы занять должность в The Cahill Group, авангардном образовательном форуме, нацеленном на модернизацию образования в начальной школе . Некоторые вопросы относительно отношений Вотапека с Артуром Кэхиллом. Имеются признаки того, что борьба за контроль над управляющим советом оставила Вотапека в стороне. Он ушел в отставку в 1965 году. Планы по созданию учебного центра (позже известного как проект Темпстен) начались в конце 1966 года.


Ксандер просмотрел следующие несколько абзацев, еще несколько подробностей о трагедии, произошедшей в августе 1969 года, но их было мало, чтобы заставить его остановиться. И все же, по какой-то причине, у него было ощущение, что в повествовании снова произошел перерыв, спешная работа по вырезанию и вставке, которая оставила слишком много недосказанного, но явно намекала на большее. Никаких упоминаний каких-либо имен, связанных с Учебным центром — дети, преподаватели, спонсоры. Ничего. Фактически, информация, за исключением очень загадочного первого предложения о прошлом Вотапека, была легко доступна любому опытному исследователю. Нет, отчет, очевидно, к чему-то вел, но он был прерван, как будто это было предназначено только для того, чтобы разжечь аппетит читателя. И никаких Тиг или Седжвик. Ничего, кроме 1969 года. Никаких связей не установлено, ни на что не намекается.


Желая просмотреть последние абзацы в поисках ответов, он неохотно сунул страницы обратно в папку и аккуратно убрал файлы в сумку. С трудом поднявшись на ноги — его плечо стало более маневренным, чем всего несколько минут назад, — он обернул полотенце вокруг шеи и, поняв, что у него нет времени добраться до дивана, встал перед раковиной, открывая кран как раз в тот момент, когда Сара вновь появилась из спальни.


“Я рад видеть, что ты на ногах. Не истек кровью до смерти, пока я был в душе?” Она была одета в слаксы и водолазку, завершавшую наряд. Ее волосы были собраны сзади в пучок, их рыжий оттенок был гораздо более заметен, когда они были влажными. Это был первый раз, когда Ксандер заметил перемену.


“Это другое дело, не так ли?”


“Что?” - спросил я.


“Твои волосы”.


“Ты не единственный, у кого сегодня были незваные гости”. Сара оставила все как есть, направилась к дивану и начала просматривать один из журналов на кофейном столике. Не поднимая глаз, она добавила: “Надеюсь, они показались вам интересными”.


Ксандр вздрогнул всего на мгновение, затем продолжил вытирать заднюю часть шеи. Так беспечно, как только мог, он направился к ней. “Нашел что интересного?”


“Файлы. В моей сумке.” Она подняла глаза, в выражении ее лица не было и намека на обвинение. “Они заделали какие-нибудь дыры?”


“Немного”. Он понял, что прикидываться дурачком бесполезно. “Как ты—”


“Я оставил клапан закрытым”. Ксандр повернулся к сумке. Открыть. Он понял, что на самом деле не был хорош в этом. “Как рука?” - продолжила она.


“Лучше. Спасибо.” Он был у двери спальни, готовый предложить объяснение. Вместо этого он улыбнулся, повернулся к комнате и начал расстегивать молнию на своем чемодане. Копаясь в слоях одежды, он обнаружил, что ему трудно не думать о женщине, которая спокойно сидела в другой комнате и которая не проявила никаких эмоций, указывая на его неосмотрительность. Была ли она тем же человеком, которого он встретил за чаем всего несколько дней назад? Нет. Это было совершенно ясно. Волосы, искренность в ее тоне, глаза. В ней чувствовалась уверенность в себе, которой, безусловно, не хватало раньше, но которая теперь, казалось, полностью определяла ее. Возможно, лучше было не спрашивать. Тем не менее, он не мог не задаваться вопросом.


Найдя рубашку без морщин, он прошел в гостиную, одновременно пытаясь справиться с рукавами, не поднимая правую руку.


“Хочешь, помогу с этим?” - спросила она, бросая журнал на стол.


“Спасибо”. На этот раз он примет благотворительность.


Он протянул ей рубашку, повернулся к ней спиной и упер руки в бока. Медленно она расположила рукава его вытянутыми пальцами и осторожно потянула воротник к его шее, набрасывая рубашку ему на плечи. Позволив материалу упасть, она на мгновение погладила поврежденное плечо, как бы извиняясь. Для того, кто пытался покалечить его всего несколько минут назад, ее внезапная нежность была приятно неожиданной. “У вас хорошая спина, доктор Джасперс”.


Ее комментарий застал его врасплох. После очень долгого молчания он пробормотал: “Я … Я гребу”.


“Это объяснило бы плечи”.


Ему вдруг стало очень тепло. Не поворачиваясь к ней и стараясь управляться с кнопками как можно быстрее, он продолжил. “У меня есть одна из этих машин ... в моей квартире .... Гребной тренажер.” Он заправил рубашку в брюки с удивительной скоростью, учитывая его дискомфорт, и прошел за диван, направляясь к раковине. “Я пытаюсь использовать это каждый день ... гребной тренажер”.


“Я могу это видеть”. Она снова села, на ее лице играла улыбка. Ксандеру было трудно встретиться с ней взглядом.


Без видимой причины он открыл кран и начал мыть руки. “Да, хорошо … плечо чувствует себя намного лучше ”. И с этими словами он сполоснул руки, слегка промокнул их оставшимся в раковине полотенцем и повернулся к Саре, изо всех сил пытаясь изобразить улыбку. “Ужин?” - спросил я.


“Да”. Она посмотрела на него, а затем потянулась к меню в центре стеклянного стола. “Похоже, у них хороший выбор”.


“О”. Ксандр на мгновение засомневался. “Я думал, мы—”


“Учитывая, как все сложилось сегодня — для нас обоих — я думаю, было бы разумнее поесть в. Просто на всякий случай.”


Он неловко кивнул. “Правильно. Это кажется ... правильным ”.


“К тому же, это даст тебе шанс сказать мне, что ты думаешь об этих файлах, прежде чем мы завтра пойдем на встречу с Пескаторе”. Она по-прежнему была сосредоточена на меню, хотя ее слова, казалось, вывели Ксандера из его кратковременного ступора.


“Карло”, - произнес он. “Вы знаете, его не было в Милане”.


Сара подняла глаза, все признаки улыбки исчезли. “Тебя это удивляет?”


“Это не так”. Ксандр сел рядом с ней.


“Но теперь это происходит”.


“Да”, — он кивнул, больше самому себе, чем ей, — “Полагаю, так и есть”.


CХИКАГО, MАРКА 2, 12:47 После полудня В обеденный перерыв улицы заполнили толпы. Мартин Чапманн был погружен в беседу со своим молодым коллегой, обсуждая платежеспособность grain между кусочками чили-дога. Тим Гиллеспи вытирал подбородок салфеткой, пока они шли.


“Тогда компьютерам пиздец, Марти. Я говорю вам, что всплеск за последние две недели может быть основан на большом количестве ставок с высоким риском — фермеры распродают резервные запасы по завышенным ценам .... Послушайте, я не думаю, что мне нужно объяснять основы финансов — если зерно не пойдет тем путем —”


“Вы думаете, у нас на руках будет паника. Давай, Тим.”


“Что ж, тогда порадуй меня, Марти. Позвольте мне проследить за цифрами, посмотреть, откуда берутся позиции. В худшем случае я впустую потрачу день ”.


“Ты действительно думаешь—”


“Я уже запустил компьютер для первоначального поиска. Максимум два часа—”


Двое мужчин на мгновение задели женщину, нечаянно оцарапав руку молодого аналитика своим браслетом. Гиллеспи едва почувствовал булавочный укол, когда женщина повернула голову, чтобы извиниться, мгновенное признание со стороны Чапманна, когда она продолжала идти по улице.


“С другой стороны, ” пошутил Гиллеспи, “ я всегда мог бы провести с ней два часа”. Смеясь, он повернулся обратно к Чапманну и пошел. Они продвинулись не более чем на десять футов, когда молодой человек остановился. Чапманн увидел, как улыбка исчезла с его лица, а на лице Гиллеспи появилось выражение замешательства, дезориентации. На мгновение он попытался отогнать это. Он вцепился в Чапманна, который продолжал наблюдать, как лицо аналитика внезапно исказилось в дикой судороге. Несколько секунд спустя его тело рухнуло на землю. Чапманн закричал, требуя врача, когда опустился на колени рядом со своим другом.


Но он знал, что это мало что изменит. Аневризма головного мозга привела к летальному исходу — внезапная, необъяснимая, хотя и вполне правдоподобная причина смерти.


Послеполуденное солнце поблескивало на перекатывающихся волнах, придавая странно согревающий блеск холодному воздуху на пляже Кейп-Код. Песок, припорошенный утренним снегом, легко расступался под ногами Антона Вотапека, его жилистого роста пять футов семь дюймов, закутанного в длинное кожаное пальто. Он держал руки за спиной, его плечи слегка наклонились вперед, когда он ступал вне досягаемости прилива. Его походка была медленной, не столько из-за песка или снега, сколько из-за фигуры рядом с ним, которая изо всех сил старалась не отставать на опасной местности. Мужчина постарше шел под небольшим уклоном, что делало этих двоих примерно одного роста, когда они прогуливались — плотно укутанные тела, каждый в русской шапке и прогулочных ботинках, полностью изолированные на длинном участке береговой линии. Трое других мужчин стояли вокруг машины примерно в полумиле от нас, одни на парковке, давно покинутой летней толпой. Двигатель работал.


“Как обычно, им не сказали, что я встречаюсь с вами”, - прохрипел мужчина постарше, его дыхание было прерывистым из-за необходимости ходьбы.


“Вероятно, лучше всего”, - кивнул Вотапек, говоря. “У Джонаса и Ларри полно дел с первым испытанием. Экономическая фаза должна начаться —”


“Не беспокойся о таких вещах, Антон”. В тоне был намек на упрек. “Мужчины должны сами решать свои задачи”. Фраза, которую он слышал слишком часто. “Твои дети. Запомни это. Не первое испытание.” Он улыбнулся, урок окончен. “И все же, ты прав. Вашингтон был замечательным. Это создает идеальную обстановку ”.


Акцент, хотя и почти полностью американизированный, звучал в словах и напомнил Вотапеку о его первых днях с этим человеком. Дни, потраченные на то, чтобы стереть любые следы его собственного акцента, чтобы он мог занять свое место в новом мире, новом обществе, свободном от клейма своего прошлого. Америка. Он принял это тогда и ничуть не утратил своего пыла за прошедшие годы.


Проблема заключалась в том, что все пошло ужасно неправильно. Да, война была выиграна, чувство ожидания — реального обещания — глубокое. “Но активизм был заражен страхом, потворство своим желаниям заменило направление, а сочувствие все разбавило” — еще слова из книги, которую он видел всего один раз. Будучи молодым человеком, Вотапек наблюдал, как одержимость холодной войной лишила Америку самого ее духа. Результат - причудливость. Никаких планов, никаких претензий на будущее, потому что никто не хотел марать руки, рисковать использовать власть, чтобы разжечь настоящую страсть и преданность. Все стало достойным продолжения, и, таким образом, ничего не было достигнуто. Этот дивный новый мир, общество, которое подало ему такие надежды, стало не чем иным, как питательной средой для каждой эклектичной прихоти, которую люди могли навязать себе. Это не было использованием власти. Это было оскорблением для него. И Антона Вотапека готовили к тому, чтобы относиться к власти с большим уважением. Людей нужно было учить, направлять. Им нужно было моральное видение. Именно этому научил его человек, стоявший рядом с ним много лет назад.


“Сообщение из Монтаны гласит, что все с детьми вернулось в норму”, - добавил Вотапек.


“Как мы и предполагали, так и будет. Тридцать лет, и только шесть таких эпизодов. Нам очень повезло. Это свидетельство вашего лидерства”.


Вотапек кивнул, затем заговорил. “Все еще … Я должен был предвидеть проблему ”. В его голосе чувствовалась определенная нервозность. “У нас были похожие проблемы на семи или восьми других объектах, но нам удалось найти способы избежать ... таких крайних мер”.


“Вы сомневаетесь в методе?” - спросил старик.


“Нет. Конечно, нет. Это просто … Я должен был быть лучше подготовлен —”


“Ты боишься повторить свои ошибки”.


Молодой человек кивнул.


“Сколько раз мне нужно тебе повторять, это было не только твое”. Старик посмотрел на своего бывшего ученика, в его глазах была теплота. “Этого не могло быть. Эти дети были плохо приспособлены, наша программа была плохо разработана, чтобы культивировать правильный вид страсти, не поощряя определенный элемент насилия. Ненависть - мощный инструмент, Антон. Более могущественный, чем кто-либо из нас понимал. Нам нужно было время, чтобы научиться контролировать это. Ты не можешь винить себя за определенный уровень... наивности все эти годы назад ”.


Вотапек хранил молчание.


“Антон, это чувство неадекватности, это результат недавнего эпизода”, - он сделал паузу, прежде чем добавить, “или это потому, что это напоминает тебе о девушке?”


Вотапеку потребовалось мгновение, прежде чем ответить. “Ты имеешь в виду Элисон”.


Старик остановился. “Да, Элисон”. Теплота исчезла из его глаз. “Мы проходили через это слишком много раз, и я не желаю слышать об этом снова. Все зашло слишком далеко, чтобы она играла в твоих мыслях. Это было тридцать лет назад. Ты сделал для нее все, что мог ”. Он похлопал Вотапека по руке. “Мы должны повернуть назад. Мне становится немного холодно.” Старик схватился за протянутую руку, когда они вдвоем возвращались обратно по песку и снегу. “Дети, Антон. Думай только о детях”.


Сара отдернула шторы, на мгновение ошеломленная солнечным светом, льющимся с балкона. Сон все еще застилал ей глаза, она прижалась щекой к ледяному стеклу, чтобы встряхнуться и проснуться. До этого она была во Флоренции всего один раз — будучи студенткой — и была больше заинтригована молодыми итальянскими мальчиками, которые заставили ее почувствовать себя такой желанной гостьей, чем великолепием города. Теперь, глядя налево, она наблюдала, как солнце освещает ребристый купол собора, а туристы уже заполонили открытый двор его площади.


Отстранившись, она прошаркала к спальне и постучала в дверь, чтобы узнать, встал ли Джасперс. Учитывая его травмы, она подумала, что будет справедливо, если ему достанется кровать. Потребовалось немало усилий, чтобы убедить его — почти в два часа ночи, — что ей будет гораздо удобнее на диване. Отбросив этикет Лундсдорфа, Ксандер наконец уступил, отчасти из-за усталости, но больше из-за упоминания Сарой возможных нежелательных гостей посреди ночи. Кто лучше нее на передовой линии обороны? Конечно, она шутила, но ее предложения было достаточно, чтобы сломить его решимость. Улыбка на ее лице сейчас напомнила его мгновенный взгляд, полный паники.


Она постучала снова, удивленная отсутствием ответа.


“Ищешь меня?” Сара повернулась направо, чтобы увидеть его с подносом в руке, входящего в парадную дверь. Она плотнее обернула одеяло вокруг талии. “Я принесу кофе и круассаны”.


“Я не слышал, как ты встал”.


“Я поражен”, - на его лице появилась широкая улыбка, когда он подошел к столу. “Но ты был там, крепко спал, когда я вышел этим утром. Я подумал, что лучше дать тебе поспать.”


“Думаю, мне это было нужно”. Сара придвинула тяжелое кресло поближе к столу, пока Ксандер наливал две чашки кофе. Когда он это делал, она заметила толстый кусок марли, туго привязанный к его запястью. “Я сожалею об этом”.


“Не беспокойся. У консьержа внизу было все это медицинское оборудование, и он был только рад возможности им воспользоваться. Я думаю, он немного перестарался. Я чувствую себя абсолютно прекрасно ”.


“Я рад это слышать”.


“Как и я.” Ксандр поморщился от жара первого глотка. “К сожалению, я пытался дозвониться до Карло - с телефона в вестибюле. Ответа нет.”


“Может быть, он не добрался до своего офиса”, - предположила она, намазывая толстой ложкой джем на один из круассанов.


“Нет. Он трудоголик. Обычно он приходит к семи, самое позднее к половине восьмого. Это на него не похоже ”.


Сара встала, взяв свою чашку с собой — большой кусок круассана торчал у нее изо рта. Она вытащила несколько предметов из сумки у двери спальни и сказала: “Мы должны посмотреть. Я приведу себя в порядок, и мы сможем продолжить ”.


Двадцать минут спустя Ксандер последовал за ней на Виа деи Панцани, широкую улицу по флорентийским стандартам. Толстые деревенские камни коричневого и серого цветов создавали текстурированную броню для некоторых наиболее внушительных зданий, грубых троюродных братьев гладко отполированных оштукатуренных магазинов, едва втиснутых между ними. Самые древние из них, казалось, не могли держаться прямо, слегка опираясь на здания по обе стороны. Их фамильярность придала плотно набитому ряду странный дух товарищества — дерево, цемент и камень объединились вопреки времени и стихиям. Ксандр придвинулся к ней, и она взяла его под руку; он мало что сделал, чтобы скрыть свое удивление.


“Не волнуйтесь, доктор Джасперс. Это всего лишь то, что сделали бы Фабрицци.” Ксандр кивнул, хотя она могла почувствовать легкое колебание в его ответе, когда они продолжили движение в направлении собора. Его неловкость по отношению к ней как к женщине — очевидно, он осознал это только прошлой ночью — по какой-то странной причине показалась ей очаровательной. Думая об этом сейчас, она не могла не вспомнить с восторгом эпизод с рубашкой. Она сжала его руку немного крепче, только чтобы почувствовать, как растет напряжение в его плече. Прекрасно зная, что это не так, она спросила: “Я делаю тебе больно? Это тот, что был прошлой ночью?”


“Нет. Нет, все в порядке. Это было другое плечо”, - ответил он. “Который ... кажется, полностью восстановился”. Он раскачивал маленький футляр в стиле маятника, чтобы проиллюстрировать подвижность руки. “Видишь”.


“Хорошо”. Она начала подгонять их в быстром темпе. “Итак, скажи мне, на что мы смотрим”.


Его немедленное чувство облегчения было болезненно очевидным. Было бы справедливо, подумала она, согласиться на импровизированную лекцию по истории и архитектуре эпохи Возрождения. В конце концов, он через многое прошел за последний день или около того, и она знала, что короткая прогулка в его маленький мирок расслабит его. Это также могло бы облегчить бремя довольно привлекательной женщины на его руке. Слушая только одним ухом — иногда кивая или говоря “Я вижу” — Сара пыталась сосредоточить свое внимание на пространстве вокруг них, всегда опасаясь любых резких движений в растущей толпе. Когда они добрались до площади Сан Джованни, здания исчезли, и туристы, которые до сих пор были лишь струйкой, хлынули потоком.


Кафедральный собор с подобающим величием возвышался над открытым пространством, его фасад из цветного стекла и мрамора отражал яркое солнце. Казалось, мало кого отпугивал яркий свет, щелкающие камеры в синхронном ритме с нарастающим эхом шагов. Возможно, инстинктивно, Сара спросила, есть ли менее посещаемый маршрут к университету. Ксандр остановился и кивнул налево, в сторону маленькой улочки, отходящей от главной площади.


“Это кратчайший путь, но мы пропустим дворец Медичи и ряд других прекрасных —”


“Я думаю, мы можем пока обойтись без достопримечательностей”. Сара улыбнулась молодому ученому, видя, что ее мнение отразилось в его глазах.


“Правильно”. Он кивнул. “Менее посещаемый маршрут”.


Не желая полностью обходить Баптистерий — большое сооружение, похожее на сосок перед собором, — он провел их по нескольким его сторонам, прежде чем остановиться у самой восточной двери. "Врата рая" Гиберти смотрели на них сверху вниз, сцены из Библии проступали из бронзы богатыми волнистыми линиями: Изгнание из сада, Жертвоприношение Исаака, Моисей на Синае. Ксандр зачарованно наблюдал за происходящим. Каким-то образом скульптору удалось передать тоску, восторг, непосредственность в этих сценах. Саре тоже было трудно не пялиться, не поддаваться соблазнительному соблазну двери. Но внутренний голос говорил ей, что они должны продолжать двигаться. Слишком много людей столпилось вокруг них. Она потянула его за руку и повела Ксандра к дороге поменьше, к ее сравнительной тишине. Она сразу почувствовала себя более уверенной в пределах почти пустынной улицы. Даже солнце, казалось, было менее склонно заходить вместе с ними, отрезанное высокими стенами, возвышающимися над узким переулком.


Через несколько минут они начали замечать явные признаки академизма: прогуливающиеся студенты, некоторые из которых сжимали форменную кожаную сумку, преждевременно состарившуюся за годы жестокого обращения. Когда дорога вывела на площадь Сан-Марко — большую площадь, служащую передним планом для восхитительной церкви и ее довольно внушительного монастыря, — Ксандр указал на табличку сбоку от арки без окон, указывающую на вход в университет. Несколько студентов пронеслись мимо них в бешеном темпе.


“Должно быть, пришло время для лекции”, - улыбнулся он. “Они никогда не двигаются так быстро”.


Пройдя через ряд длинных арочных проходов из красного кирпича, они оказались в открытом внутреннем дворе, загроможденном небольшим количеством голых деревьев и деревянных скамеек, окруженных, возможно, семью или восемью маленькими зданиями, каждое из которых представляет собой смесь аскетизма позднего средневековья и семи столетий переделок. Ксандер попытался вспомнить, в каком из зданий находился офис Пескаторе. “Я думаю, это вон тот”, - указал он. “Да, определенно тот самый. Со смешным наклонным деревом впереди. Он где-то на первом этаже.” Вместе они пошли по одной из бесчисленных пересекающихся дорожек, которые пересекали открытый двор, похожие на нити тротуары соединяли каждое из зданий.


Не сбавляя шага, Ксандер преодолел неровные каменные ступени у подножия здания Пескаторе и толкнул дубовую дверь с толстым покрытием, рассеянно придерживая ее для Сары. Она могла сказать, что сейчас он был поглощен рукописью, и у него было мало времени на любезности в духе Лундсдорфа. Не дожидаясь, пока она закончит, он преодолел еще один короткий пролет лестницы и зашагал по пустому коридору налево. Сара осталась в нескольких шагах позади, еще глубже погрузившись в темноту, когда дверь позади со щелчком закрылась, несколько полос солнечного света скользнули в тень. На ее взгляд, длинный, похожий на пещеру зал, освещенный несколькими дрянными потолочными светильниками, казалось, исчез в стене тумана, поглотив Ксандра в его угасающем сиянии. Только звук его нетерпеливых шагов заполнял зал. Попадая в его ритм, она ускорила шаг, приближаясь к нему как раз в тот момент, когда его глаза загорелись при обнаружении офиса Пескаторе.


Приподняв брови в ожидании, Ксандр осторожно постучал в деревянную раму и стал ждать, прислонившись к двери, как будто ожидая услышать приглушенные шаги за ней. Через несколько секунд без ответа он постучал снова, на этот раз прижав ухо к толстому дереву. Ничего. Он повернулся к Саре, в его глазах было беспокойство.


“Это на него не похоже”, - прошептал он. “Это на него совсем не похоже”. Как раз в тот момент, когда он собирался сильно ударить с третьей попытки, Сара оттащила его. Она знала, что не было причин привлекать ненужное внимание, особенно потому, что они не знали, кто может находиться в других офисах. Достав из сумки две тонкие металлические полоски, она посмотрела в конец коридора и аккуратно вставила их в дверной замок. Ксандр смотрел, совершенно сбитый с толку. С коротким щелчком засов отодвинулся, и Сара осторожно толкнула дверь, открывая ее. Положив другую руку ему на поясницу, она направила сопротивляющегося ученого в кабинет.


В комнате царил полный беспорядок, повсюду были книги и бумаги. Выдвижные ящики картотечных шкафов ненадежно покоились на концах металлических перил, готовые стащить устройства высотой в пять футов, рухнувшие на пол. В нескольких дюймах от потолка целый ряд деревянных стеллажей был смещен со своих креплений и теперь опасно раскачивался в комнате. Прямо перед дверью в центр комнаты были выдвинуты несколько стульев, соединенных в причудливую скульптуру с торчащими во все стороны ножками. То немногое, что там было, проникало из-за поспешно задернутых штор, через несколько щелей тут и там, чтобы рассеивать солнечные лучи и добавлять хаоса. Медленно двигаясь, Ксандер приблизился к столу, поднимая свой кейс в сторону единственного свободного от беспорядка места.


“Ничего не трогай”, - прошептала Сара, ее тон был достаточно прямым, чтобы остановить его на полпути.


Кейс качнулся обратно в его сторону, когда он повернулся. “Посмотри на это”, - сказал он. “Что здесь произошло?” Ему нужен был ответ, какой-то способ объяснить тот хаос, который они обнаружили. Сара могла сказать, что он пока не был готов признать очевидное.


“Вы были правы, что беспокоились”. Она повернулась и закрыла дверь, отключив слабый свет из коридора.


“Черт возьми!” Ксандер продолжал осматривать офис. “Этого бы не случилось, если бы—”


“Если бы ты не приехал во Флоренцию?” Сара покачала головой, проходя мимо него к окну, наклонив голову так, чтобы смотреть сквозь тонкую полоску света. Судя по тому немногому, что она смогла разобрать, за зданием, похоже, был второй внутренний двор. Он был пуст. Тем не менее, учитывая состояние офиса, она знала, что им придется быть осторожными. И быстро. Она повернулась к нему. “Это не имело бы никакого значения. Они знали, что рукопись у него, и они хотели ее заполучить. Скорее всего, потому что это могло бы объяснить, что у них на уме после сухого забега в Вашингтоне. Как вы сказали, это сделало бы его очень мощным документом ”. Она начала оглядывать комнату. “Вопрос в том, нашли ли они это?”


“Я не знаю”. Он казался несколько ошеломленным. “Я ... не могу представить, что это было бы так сложно, если бы они знали, что ищут”. Ксандр наблюдал, как Сара опустилась на корточки за столом. Затем он оглядел комнату, все еще пытаясь собрать все воедино. “Согласно статье Карло, это около семи дюймов в длину, ” добавил он, “ и около дюйма в ширину, переплетено в старую кожу, с печатью Медичи — шесть шариков на щите”.


“Очевидно, это было не так просто найти. В противном случае, к чему этот беспорядок?”


“Я полагаю”. Он недоверчиво покачал головой. “Карло упрям, но он не глуп. Если кто—то хотел чего-то так отчаянно ...”


“Он бы отдал это им”. Ее голос раздался из-за стола.


“Совершенно верно”, - кивнул он. “Что ты там делаешь внизу?”


Прошло долгое молчание, прежде чем она ответила. “Возможно, у него не было шанса”. Она встала и отряхнула пыль с колен.


“И что именно это означает?”


“На полу и на ножке стола видны полосы крови. Ковер порван.” Она смотрела прямо ему в глаза. “Там была борьба”.


“Подожди минутку”. Он начал качать головой, его слова были неуверенными. “О чем ты говоришь? Это невозможно. Зачем кому—то...”


“Потому что им нужно было заполучить рукопись”.


Они мгновение смотрели друг на друга. “Это невозможно”, - сказал он, изо всех сил пытаясь найти что-нибудь, чтобы убедить ее, себя, что это предположение было смехотворным. “Это было бы похоже на повторение истории Эйзенрайха четыреста лет спустя. Они убьют его прежде, чем у него появится шанс объясниться?” Воздействие этого единственного слова, казалось, подействовало на Ксандра. Почти полминуты он ничего не говорил. Затем, почти шепотом, он сказал: “Он мертв, не так ли?” Слова, казалось, вырвались наружу почти по собственной воле. “Не так ли?”


“Я не знаю”.


Он посмотрел на книги, разбросанные по полу. “Из-за нескольких страниц теории.”Стоя тихо, Ксандр внезапно почувствовал потрясение. В его голосе была какая-то хрупкость. “Он бы ничего не сделал, ничего не сказал. По крайней мере, я не думаю ... ” Пустота поднялась по его телу. Решив проигнорировать предупреждение Сары, он сел на край стола и поставил маленький чемоданчик у своих ног, сложив руки на груди и начав раскачиваться взад-вперед. Сара смотрела, как он уносится все дальше и дальше, убаюканный нежными движениями его собственного тела. Перешагнув через бумаги, она подошла к нему и положила ладони на его руки, усиливая хватку, пока их глаза не встретились с ее.


“Но ты не знаешь их”. Она могла видеть, что он начинает сомневаться в своих собственных мотивах, в собственной виновности. Она видела это слишком много раз, чтобы не узнать выражение его лица — снисходительность, которую она не могла допустить. Он или она сама.


“Знаешь, я тебя не понимаю. Я тебя совсем не понимаю”. Никакого упрека, просто констатация факта. “Ты можешь смотреть на все это с … Я не знаю... такая отстраненность ”. Он покачал головой. “Хотел бы я, чтобы я мог это сделать”.


Сара заглянула ему в глаза. Еще один невиновный. Другой выбор. “Я не думаю, что ты это имеешь в виду.” Она на мгновение задержала на нем взгляд, затем добавила: “Рукопись. Есть ли место, куда Карло мог бы это положить?”


“Вот так просто”.


“Например, что?” - ответила она.


“Вернемся к охоте”. Она ничего не сказала и отпустила его руки. В попытке заставить свой разум снова работать, он потер руками лицо. “Правильно”. Он начал осматривать комнату. Это простое движение, казалось, вывело его из состояния самообвинения. “Рукопись”. Он кивнул. Пройдя мимо нее, он вышел в центр комнаты.


“Надень перчатки”, - настаивала она.


Не останавливаясь, он сделал, как ему сказали, уже сосредоточившись на большой стопке книг у основания стеллажа. “Теперь подумай”, - начал он. “Если он такой умный, каким ты его знаешь, куда он собирается это вложить?” Опустившись на колени, Ксандер провел пальцами по нескольким корешкам, названия вызывали у него лишь покачивание головой, пока, с внезапным озарением, он не вскочил. “Конечно. В другой книге.” Сара наблюдала, как он посмотрел на оставшиеся книжные полки, а затем на пол, все признаки паники и все остальное на мгновение забыто. “Так где же ты его хранил, Карло?” Его глаза заметались по сторонам. “И куда бы они его выбросили?” Саре мало что оставалось делать, кроме как ждать. Исследователь вернулся.


Нетерпеливая, она подтолкнула. “Сохранил что?”


Впервые за последнюю минуту он, казалось, вспомнил, что она была в комнате. “Это может показаться странным, но я предполагаю, что где-то в этом беспорядке находится довольно старый том Исповеди святого Августина”.


“Святой Августин?”


“Книга двенадцатая, раздел двадцать четвертый, я думаю”. Он вернулся, и на полном газу. “Это глава, где он объясняет жизнеспособность интерпретации. На самом деле это очень красноречивое и довольно дальновидное сочинение о свободе мысли ”. Говоря это, он продолжал осматривать комнату. “Это все о Моисее, и о том, что никто на самом деле не знает слова Божьего, и о том, что нам не позволено настаивать на одном чтении из-за нашего невежества, и так далее”. Сара наблюдала, как он расхаживает вдоль стены, склонив голову набок, чтобы прочесть каждый переплет. “Довольно иронично для человека, который установил все эти строгие правила католической догмы.” Ксандр, возможно, и читал урок истории теологии, но его глаза и пальцы сейчас были потеряны среди полок у двери. “По сути, это обличительная речь против догматизма. "Не указывай мне, чему верить’ — что-то в этом роде. Карло всегда думал, что это было одно из наиболее важных утверждений, сделанных Августином. Говорил об этом все время. Это точно то, с чем, как он чувствовал, он сталкивался каждый день своей жизни — борьба с ограниченностью. Все отвергают то, что он делал с Эйзенрайхом ”. Взглянув на Сару, он добавил: “Что ж, очевидно, они были неправы”. Он снова сосредоточился на книгах и добавил: “Я предполагаю, что он вложил рукопись в свой экземпляр "Признаний". Где его интерпретация получила бы заслуженное уважение.” Закончив с книгами у двери, Ксандер вышел на середину кабинета. “Поищи что-нибудь большое и плотное. Добрых четырнадцать или пятнадцать дюймов в длину, может быть, два с половиной дюйма толщиной, со словом Confessiones на латыни на корешке.” Он опустился на колени.


Присоединившись к нему на полу, Сара начала сортировать стопки в своем углу. Через полминуты ее взгляд упал на выцветшую золотую инкрустацию на корешке, большая буква C почти полностью исчезла. Она взяла в руки книгу.


“Это оно?”


Ксандер оглянулся через плечо и немедленно вскочил на ноги; он взял у нее книгу и вернулся к столу. “Бинго. Теперь давайте посмотрим, знаю ли я его так хорошо, как мне кажется ”.


Расчистив достаточно широкое пространство на рабочем столе, Ксандер положил том и медленно открыл его обложку. Длинное посвящение, сделанное кем-то по имени Теггерманн, было нацарапано почти неразборчивым почерком. Ксандер поднял толстую пожелтевшую страницу, ожидая увидеть, что на него смотрит маленькая рукопись. Все, что он увидел, было оглавлением.


“Тупик?” - спросила Сара, наблюдая за происходящим со стороны стола.


Не потрудившись ответить ей, Ксандр пролистал книгу примерно на три четверти. Просматривая начало каждой страницы, он пролистывал все дальше и дальше назад. Примерно через сорок страниц после конца он остановился.


Сара посмотрела вниз и увидела маленький томик в кожаном переплете, аккуратно расположенный в центре страницы.


“Книга двенадцатая, раздел двадцать пятый. Я освободился к часу.” Он почти не скрывал своего удовольствия. Однако, когда он взял рукопись, выражение триумфа на его лице быстро сменилось выражением крайнего недоверия; передняя и задняя обложки соприкоснулись в его пальцах. Казалось, между ними ничего не было. Разорвав небольшой том, он ничего не мог поделать, кроме как уставиться на сантиметровые края, все еще цепляющиеся за корешок, единственные остатки вырванных страниц. Открытие было слишком большим. “Иисус Христос!Нельзя сказать, что они сделали недостаточно. Они должны уничтожить и это тоже?”


“Я сомневаюсь, что они уничтожили это”, - сказала Сара, ее собственное разочарование было менее очевидным. “Они, вероятно, не хотели, чтобы какой-нибудь таможенник задавал вопросы о книге с таким гербом на ней. Вот почему они оставили это здесь ”.


“Тогда зачем вкладывать переплет обратно в Августина?”


“Чтобы не привлекать внимания. Я не знаю”.


Ксандер бросил кожаный футляр на стол. “Итак, что теперь нам делать?” Она увидела, как решимость начала исчезать из его глаз, воспоминания о смерти Пескаторе медленно возвращаются.


“А как насчет файлов? Все, что могло бы дать нам что-нибудь о содержании книги.” Она пыталась втянуть его обратно.


“Файлы ... правильно”. Еще одно задание. Еще одно отвлечение. “Зная Карло, он был бы очень осторожен. Они бы просто так не валялись ”. Ксандер снова оглядел комнату, осветив участок пола прямо за столом. “Они должны быть там”, - сказал он, указывая на большой компьютер, втиснутый в угол комнаты, толстая цепь прикрепляла его к стальному засову, выступающему из стены. “Проблема в том, - добавил он, опускаясь на колени у клавиатуры, “ как нам проникнуть внутрь этого?” Сара протянула руку через его плечо и щелкнула переключателем на задней панели консоли. Экран засветился, отбрасывая пульсирующее сияние по комнате.


“Как насчет этого?”


Ксандер не потрудился оглянуться. “Да, благодарю вас. Ты знаешь, что это не то, что я имел в виду. У него должен быть какой-то код для входа ”. В верхнем левом углу экрана появилась маленькая мигающая клавиша.


“Если это похоже на те, что в State, это, вероятно, не более чем простой программный блок”, - предположила Сара. “Вы получаете три попытки ввести пароль, прежде чем вся система отключится”.


“Или, что еще хуже, до того, как он отправит сигнал в основной кадр и вызовет местную охрану. У меня тоже есть эта функция в моем ”.


“И ваш друг Пескаторе случайно не упоминал при вас пароль в какой-либо момент, не так ли?”


“Карло? Ты, должно быть, шутишь. Честно говоря, я поражен, что у Августина получилось. Это была слепая удача. Не то чтобы это нас к чему-то привело.” Они вдвоем с минуту смотрели на экран.


“Какой у тебя пароль?” спросила она.


“Niccolò. Почему?”


“Почему Никколо?”


“Machiavelli. Мы куда-то идем с этим?”


“Ну, а кто был любимчиком Пескаторе? Августин.”


Ксандер посмотрел на нее через плечо со скептическим выражением в глазах. “Разве это не слишком очевидно?”


“У тебя есть какие-нибудь идеи получше?”


Он повернулся к экрану и набрал на клавиатуре слово Августин. Он нажал кнопку ввода. В следующей строке появился маленький крестик, за которым последовала еще одна мигающая клавиша.


“Один ранен. Осталось двое. Есть еще предложения?”


Сара на мгновение задумалась. “А как насчет его имени. Как звали Августина по имени?”


“Святой”. Ксандер бросил взгляд через плечо, в его глазах было еще больше недоверия. “Я не думаю, что у него было имя”.


“Ты не очень-то помогаешь”.


“Извините. Это просто— ” Его глаза внезапно застыли, выражение, которое Сара видела раньше, мгновенное узнавание, пытающееся найти выражение. Она наблюдала, как улыбка начала расползаться по его щекам.


“Что? Что?”


“Нет. Это было бы безумием ”. Он сделал паузу. “Что за черт”. Повернувшись к компьютеру, он набрал несколько букв, нажал ввод и наблюдал, как система включилась, программное обеспечение начало загружаться на экране. Из его горла вырвался гортанный смешок, а оскал превратился в широкую улыбку.


“Ну, и что это было?”


Продолжая наблюдать за включением системы, Ксандер ухмыльнулся. “Моника. Мама Августина. С этим у Фрейда был бы расцвет ”.


Экран несколько раз трансформировался — бессмысленные инструкции и предупреждения о патентах пролетали быстрой чередой — прежде чем появился маленький курсор, инициирующий обработку текста. Ксандер ввел еще несколько команд, и длинный список файлов начал проноситься мимо. “Программное обеспечение достаточно знакомое. Я просто надеюсь, что мой технический итальянский на высоте ”. Сара смотрела, как ее новый партнер яростно печатает, время от времени останавливаясь, чтобы прочитать экран — список за списком файлов — прежде чем двигаться дальше. Он пытался объяснить ей на ходу. “Он, очевидно, разместил файлы глубоко в системе, и я бы очень сомневался, что он дал им понятные имена вроде Эйзенрайх Один и Два. Он мог бы снова быть умным.” Ксандр переместил свой вес, напряжение в коленях начало сказываться.


Три минуты спустя его глаза загорелись, когда мимо проскользнула новая группа папок. Список примерно из двадцати имен выстроился аккуратной строкой в верхней части экрана, по какой-то причине заслуживающий особого внимания. “Правильный размер и правильные временные рамки”, - сказал он и убрал руки с клавиатуры. “Вопрос в том, какие из них являются важными? Зная Карло, любое из них, если не все, может оказаться бессмысленным. Или, что еще хуже, он мог установить несколько из них в качестве мин-ловушек, срабатывающих для отключения системы и привлечения охраны, если их вызовут. Карло знаменит такими вещами”.


“Замечательно”. Сара кивнула, размышляя о человеке, который зашел так далеко, чтобы сохранить несколько файлов. Ксандер, сложив руки на коленях, настороженно смотрел на экран; мгновение спустя его голова откинулась назад, а глаза прищурились и закрылись. Он начал медленно сжимать пальцы. “Что ты такое—”


“ТССС”. Странный ритуал продолжался примерно полминуты, прежде чем он медленно открыл глаза. Сара подошла к окну, ее взгляд снова устремился во двор; он оставался пустым. “Я предполагаю”, продолжил Ксандер, “что это будут эти двое”. Его палец остановился на словах Ternistato A и Ternistato B. И снова его загадочный мыслительный процесс поверг Сару в полную растерянность. Она знала, что все, что проносилось в его голове в те критические моменты, должно было проистекать из какого-то логического источника. Что бы это могло быть, однако, было выше ее понимания. Тем не менее, это занимало его. Он в своей стихии, она в своей. У каждого свои правила ведения боевых действий. Враждебная арена — знайте окрестности. Предвидеть непредвиденные обстоятельства. “Если вы помните, ” объяснил он, “ имя Эйзенрайх переводится как "железное государство’. Если я прав, Карло был очень хорошо осведомлен об этом.” Он указал на первую часть одного из слов на экране, Сару больше заинтересовала фигура, выходящая из восточной арки во внутренний двор. Она рассеянно кивнула. “Терни - один из немногих оставшихся центров итальянского производства чугуна. И я думаю — теперь я могу ошибаться — что это также была одна из главных целей бомбардировок союзников во время Второй мировой войны именно по этой причине.” Она услышала последнюю часть и поинтересовалась, все ли ученые имеют доступ к такой тривиальной информации. “Ты знаешь … Лоуренс Оливье на PBS … Мир в состоянии войны?‘Печи Терни’?” Он был в своем маленьком собственном мире. Она снова кивнула. “Stato просто означает "государство". Ternistato — ‘железное государство’. Эйзенрайх”.


Она повернулась к нему. “Это невероятно притянуто за уши”.


“Я знаю, но именно так работает разум Карло. Кроме того, я ни за что на свете не могу представить, над чем бы он работал, что имело бы какое-либо отношение к городу Терни. Я имею в виду, это действительно непонятно ”.


“И все же вы, кажется, знакомы с этим”.


“Верно. Но так случилось, что я такой же чокнутый, как Карло ”.


С этими словами Ксандер вызвал первый из файлов. Сара ждала, когда экран погаснет, или зазвучит сирена, или из консоли польется какой-нибудь смертоносный газ. Вместо этого итальянка заполнила страницу, плотно набив заметки о том, что, как она предполагала, было рукописью. Улыбка на лице Ксандера, его глаза, бегающие по каждой строчке, сказали ей, что его логика, основанная на телевизионном шоу, умело прорвала оборону Пескаторе. Очевидно, это был материал академического понимания. Не очень вдохновляюще.


Пока он продолжал читать, она снова посмотрела сквозь щели в драпировке, чтобы лучше разглядеть внутренний двор позади здания. Ее одинокая фигура теперь сидела на одной из нескольких скамеек, примерно в двадцати ярдах от нас. Мужчина в тяжелом темном пальто, казалось, был хорошо защищен от холода, его руки в перчатках отрывали страницы газеты, сигаретный дым струился в воздухе из-под его широкополой фетровой шляпы. Сара не отводила взгляда, стараясь держаться достаточно далеко от занавесок, чтобы не привлекать нежелательного внимания. С этого расстояния ей было трудно разглядеть какие-либо отчетливые черты. Если не считать бороды. Она придвинулась ближе. Ксандер упоминал бороду.


Минуту спустя появился второй мужчина. Он был исключительно высоким, его широкие плечи и мощные руки безжалостно втискивались в рукава натянутого пальто. Он был без шляпы, солнце отражалось от его выбритого черепа, пара толстых рук угрожающе висела по бокам, когда он шагал к скамье подсудимых. Через полминуты первый мужчина был на ногах, медленно, небрежно направляясь к одному из боковых входов в здание. Второй остался на скамейке, и впервые Сара осознала, что его взгляд прикован к окну офиса Пескаторе. Она отступила назад.


“Ты все собрал?” спросила она. Сначала Ксандер не ответил.


“Это абсолютно невероятно”. Он был прикован к экрану. “Я имею в виду, невероятно”.


“Нам нужно идти”.


“Почему? Мы—”


“Мы были здесь достаточно долго. Нет причин испытывать нашу удачу.”


Он был слишком погружен в записи, чтобы приводить серьезные аргументы. “Хорошо, но я собираюсь скопировать это. Это может занять минуту или две.”


“Сделай это”. Сара двинулась к двери, когда Ксандер потянулся к своему кейсу и вытащил диск. Она смотрела, как он вставил его в компьютер Пескаторе и ввел соответствующие команды; компьютер начал жужжать и щелкать, пока он откидывался назад и ждал. Прислонившись к твердому дереву и прислушиваясь к любому шуму в коридоре, Сара спросила — больше для того, чтобы отвлечь его, чем для чего—то еще: “Так что же такого невероятного?”


“Это действительно ошеломляет”. Его глаза оставались на экране. “Помните, я думал, что было две оригинальные версии рукописи. Один Эйзенрайх отправил Клементу, а другой для себя. Ну, когда мы нашли страницы, вырванные из переплета, я подумал, что это все.” Он остановился и посмотрел на Сару. “Однако, согласно записям Карло, существует три версии. Трое. Один на латыни, один на итальянском и один на немецком. По разным причинам— ” Он вдруг заметил ее странное положение у двери. “Что-то случилось?”


Рука Сары взметнулась в воздух, чтобы заставить его замолчать, звук шагов в коридоре вызвал реакцию. Оба подождали неудобные полминуты, пока шум не переместился за пределы офиса. Все еще затаив дыхание, Ксандер вздрогнул от звука компьютера, нажимающего последнюю последовательность копирования. Две секунды спустя он извлек диск и положил его в свой кейс.


“Сотри файлы”. Еще один приказ от оперативника.


“Это определенно обеспечило бы безопасность”, - сказал он, поднимаясь на ноги.


“Что, возможно, не такая уж плохая идея”. Она снова двинулась к занавескам, жестом приглашая его присоединиться к ней. Она указала сквозь тонкую полоску света на внутренний двор и спросила: “Ты узнаешь его?” Глаза Ксандера расширились. Он начал наклоняться ближе, Сара быстро оттащила его назад. “Я буду считать это согласием. Вот почему мы, возможно, захотим вызвать охрану.”


“Это человек со станции”.


“Мы можем убраться отсюда меньше чем за минуту; никакая охрана не работает так быстро. Однако этого может быть достаточно, чтобы встать на пути у наших двух друзей.”


Пять секунд спустя Ксандер ввел команду "Стереть" и увидел, как в правом верхнем углу экрана появилась маленькая красная точка. Он выключил консоль и схватил свой кейс. Сара уже была в коридоре.


CХИКАГО, МАРКА 3, 2:14 УТРА. Чапманн наблюдал, как в районе за его застекленным офисом продолжалась бурная деятельность, огоньки на его телефоне мигали в столь же маниакальном ритме. Так продолжалось последние одиннадцать часов — со вчерашнего дня в 3:07 После полудня, когда количество компьютеров достигло 2,5 миллиардов, гамбит привлек три других инвестиционных дома во время запуска. К 3:14 намеки на то, что что-то не так, вызвали первые звонки из других домов. “Что, черт возьми, происходит! Нет никаких указаний на рынок ... ” Когда две минуты спустя компьютеры Helpurn вышли из строя, показав, что стратегия ставок - не более чем огромный программный сбой, начался настоящий ад. Helpurn, естественно, было невозможно спасти; необходимость продавать плохие торговые позиции на две недели закончила бы их.


Это, однако, было ничто по сравнению с самим рынком зерна. Чрезмерно раздутый, он теперь был очень неустойчивым. Цены колебались бы, затем резко упали. К завтрашнему утру фермеры начнут собирать зерно, которое они сохранили, те немногие запасы, которые не стали жертвой их жадности. И с накопительством встал бы вопрос о распределении. Линии снабжения из Соединенных Штатов были бы перекрыты. Каргилл и КонАгра пришли бы в замешательство. Подземные толчки будут ощущаться на каждом уровне.


Как и предсказывал Седжвик. Неделя, когда миру пришлось бы пересмотреть стабильность крупного американского рынка.


Все ради эксперимента.


Чапманн продолжал пристально смотреть. И удивляюсь. Действительно ли он понял?


Сара вывела Ксандера в коридор, закрыла дверь и еще раз провернула замок с помощью двух полос металла. Как и прежде, тусклое свечение окутывало пустое пространство. Засов щелкнул как раз в тот момент, когда эхо шагов поднялось где-то слева от них; главный вход больше не был возможен. Сара повела его по коридору, Ксандр имел привычку каждые несколько секунд оглядываться через плечо, готовый обнаружить большую разъяренную фигуру, несущуюся к ним. Примерно в пятидесяти футах от офиса Пескаторе коридор резко поворачивал направо, отсылает их подальше от центрального двора, из которого они вошли в здание. Позади них по коридору разнеслись крики, голоса, заглушаемые запертой дверью, которую оставила Сара. Чья-то рука забарабанила по дверному косяку, этот стук был контрапунктом быстрому топоту их собственных ног, бесшумно несущихся по каменному полу. Еще один поворот, и они протиснулись сквозь толстую вращающуюся дверь, ее металлические петли издавали мучительно высокий визг. На долгое мгновение все звуки, казалось, исчезли. Затем, с внезапным взрывом голосов, раздался топот бегущих ног.


Ксандер, явно потрясенный, посмотрел на Сару, которая теперь осматривала маленькую нишу, в которой они оказались. Слева от них широкая лестница, ведущая наверх, ее широкие дубовые ступени обрамлены декоративными перилами с искусной резьбой для поддержки. Голоса становились все громче, когда Сара двинулась к большому занавесу, причудливо подвешенному под поднимающимися ступенями. Она дернула ее назад и обнаружила вторую лестницу, ведущую вниз, по сравнению с которой она казалась голой: узкие каменные плиты, гладкие и неровные от столетий использования, и только толстый кусок веревки, протянутый вдоль стены для поддержки. Шум почти настиг их, Сара жестом велела Ксандру следовать за ней; она схватилась за перила и начала спускаться. Тяжелая драпировка откинулась за его спиной, окутав лестницу почти темнотой.


Последние несколько шагов были менее скрыты, они вели к серии подземных туннелей. Они вместе стояли на открытой площадке, глаза еще не привыкли к ряду голых лампочек, каждая из которых болталась на конце потертого шнура.


И затем, на пугающий момент, Ксандер наблюдал, как глаза Сары застыли от яркого света, ее голова почти незаметно дернулась, дыхание участилось. Он подумал, что она может потерять сознание, ее лицо внезапно стало пепельным. Он схватил ее. Их взгляды встретились, ее взгляд был таким далеким.


“Джессика?”


Слово было едва слышно. Он знал, что лампочки что—то запустили - что-то, что он хотел понять, от чего ему нужно было оторвать ее.


Но не было времени. Вращающаяся дверь снова заскрипела, звук сердитых голосов ворвался в нишу менее чем в пятнадцати футах над ними. Ксандр замер. Казалось, все остановилось. Казалось, что его лоб вот-вот лопнет, кровь с грохотом хлестала по нему, бешено стуча. Каждый вздох, каждое слово свыше звенело в его ушах, как будто обращались непосредственно к нему. А Сара все еще стояла неподвижно.


С внезапной суматохой голоса начали затихать, становясь все более отдаленными. Они остановились на втором этаже. Не тратя времени на размышления об их удаче, Ксандер потащил Сару к одному из туннелей, его изогнутый потолок заставлял его сутулиться, когда они неслись вперед. Ошеломленная, она последовала за ним, но с каждой секундой он видел, как ее разум возрождается. После нескольких змееподобных поворотов они вышли на другую открытую площадку, еще одну лестницу, еще один толстый кусок веревки, ведущий наверх.


Теперь контроль взяла на себя Сара. Она схватила его за руку и прижала к стене. Прежде чем он смог ответить, ее рука зажала ему рот, ее глаза кричали ему, чтобы он молчал. Она внимательно слушала, все воспоминания о недавнем эпизоде были явно забыты. Сначала слабый, затем все громче, звук одинокой пары ног, шаркающих по полу туннеля, начал нарастать вдалеке. Настойчивый и контролируемый, монотонный стук приближающихся шагов создавал жуткий фон для звука сдавленного дыхания Ксандера. Они продолжали смотреть друг на друга, полностью осознавая, кто преследует. Каким бы способом ему это ни удалось, человек с бородой каким-то образом проскользнул сквозь хаос на верхнем этаже, обнаружил занавешенную лестницу и умело выбрал, по какому пути следовать. Быстрым движением головы Сара показала Ксандеру двигаться вверх по лестнице, приложив палец к губам, чтобы убедиться, что он соблюдает абсолютную тишину.


Полминуты спустя оба стояли в нише, идентичной той, что была в здании Пескаторе, с единственным отличием - прямоугольным окном, из которого открывался приятный вид на передний двор. Каким-то образом они оказались всего в нескольких ярдах от арочного входа, который первоначально привел их с главной улицы. Ксандер направился к вращающейся двери, остановленный на полпути Сарой, которая схватила его за пальто. Она не стала бы искушать визгуна во второй раз. Вместо этого она держала его неподвижно, оба ожидая услышать внезапное прекращение шагов, быстрый подъем по лестнице.


Но никто не пришел. Ничего, кроме звука шагов, проносящихся мимо, мимо лестницы и все глубже в лабиринт туннелей. Не было ни изменения темпа, ни тишины, указывающей на смену направления, ни даже кратковременной паузы, чтобы обдумать варианты. Их потенциальный преследователь побрел дальше, даже не подумав о лестнице. Сара знала, что у них было мало времени, чтобы совершить побег. Самое большее две минуты, прежде чем человек внизу осознает свою ошибку и вернется назад. Они могли только надеяться, что он не поддерживал радиосвязь со своим товарищем на скамейке запасных.


Все еще держа руки в пальто Ксандера, Сара подождала, пока звук шагов полностью не стихнет. Затем, расположившись у окна, она открыла замок и медленно открыла окно, на этот раз без визжащих петель, чтобы привлечь нежелательных посетителей. Двор был пуст. Никаких признаков внутреннего беспорядка в здании прямо напротив них. Никаких охранников, дежуривших у главного входа, чтобы задержать подозреваемых воров. И никаких признаков спутника бородатого мужчины. Им снова повезло. Взобравшись на выступ, она выбросила ноги на холод и позволила себе упасть с пяти или шести футов в заросли замерзших кустов, примостившихся у фасада здания. Повернувшись обратно к Джасперсу, она протянула руку, чтобы забрать у него чемодан, и наблюдала, как он ловко перелез через выступ и перепрыгнул на ее сторону. Его проворство удивило ее.


Поправляя одежду, отряхивая сухие листья, они быстро двинулись к арке, обратно по коридорам из красного кирпича. Они ничего не сказали. Прошло десять минут. Десять минут затрудненного дыхания, маленьких лужиц пота, собирающихся под их тяжелыми пальто, невысказанного страха и восторга. Десять минут бега от теней, позволяя игре воспроизвести их, и все ради единственного диска, который невинно лежал в непритязательном кожаном атташе-кейсе. Когда они двигались, гул голосов, появление других больше не вызывали тревоги. Тем не менее, Ксандер схватил Сару за руку, понимая, что она снова контролирует ситуацию, он с радостью согласился, последовал за ней, возложил на нее всю ответственность. Он нашел файлы. Она найдет им безопасное место.


Выйдя на улицу, они срезали путь через площадь и выбрали широкую улицу Виа Кавур, ее толпы теперь были безопасным убежищем от двух мужчин, которые, как они знали, не будут далеко позади. Грациозно смешавшись с потоком тел, Фабрицци шли рука об руку, костяшки его пальцев с каждой секундой белели от нервного напряжения, вызванного кейсом в его руке. Его мысли были сосредоточены где угодно, только не на суете вокруг них. Ксандр был потрясен, но впервые не почувствовал ни замешательства, ни неверия. Вместо этого он чувствовал только возмущение — возмущение разрушением, бездушным безразличием к жизни коллеги, оскорблениями, обрушившимися на него и его работу. И, возможно, самое показательное, возмущение мужчинами, которые смогли превратить женщину рядом с ним в кого—то —нечто - настолько окаменевшую в созданном ими мире. Он не скоро забудет пустой ужас в ее глазах в туннелях. Он бы не позволил себе.


Все еще погруженный в свои мысли, Ксандер обнаружил, что стоит перед небольшим зданием, центральная стена которого состояла из одного листа стекла. Ему потребовалось мгновение, чтобы узнать, что это за здание такое — маленькое кафе, битком набитое местными жителями и туристами, пьющими утренний капучино. Звякнул колокольчик, когда они вошли в дверь, Сара направилась к столику, расположенному в идеально уютном уголке — достаточно далеко от других в целях благоразумия, достаточно близко, чтобы не привлекать особого внимания.


“Я, кажется, хожу с тобой по кругу”, - она улыбнулась, в выражении ее лица появилась небрежная нотка, которую Ксандер счел невозможным отразить. Она казалась совершенно непринужденной. Он сидел пораженный.


“Неужели?” Он кивнул, затем остановился. “Я не понимаю”.


“Гостиничные номера, кафе. Это стало шаблоном ”. Она поправила пальто и добавила: “И постарайся выглядеть немного более комфортно. Мы в Италии”.


Он поставил коробку к себе на колени, когда подошел официант. “Что бы это ни означало”. Ответив чем-то, едва напоминающим улыбку, Ксандер спросил ее: “Капучино?”


Ее ответ сопровождался усмешкой. “Sì.”


“Из-за, прего”. Официант кивнул и отошел к другому столику. “Твой итальянский улучшается”.


“Grazie, bello. У тебя настроение не такое.”


“Забавно, но я ожидаю двух крупных мужчин —”


“Они сюда не войдут”. Она перегнулась через стол, как будто объясняя что-то элементарное. “Это слишком очевидно. Они ожидали, что мы будем продолжать бежать. Вот почему мы этого не сделали ”. Понимающая улыбка тронула ее губы. “Так что наслаждайтесь кофе, когда его принесут”.


Ксандр принял упрек. Конечно, она знала, что делала. С его стороны было глупо думать иначе. Просто немного нервировало то, как она справлялась с любой ситуацией с такой легкостью, с таким самообладанием. Возможно, именно поэтому эпизод в туннеле остался таким ярким. “Что там произошло сзади?”


“Мы сбежали”. Она сняла шарф с шеи и повесила его на спинку стула.


“Нет, я не это имел в виду. Я имею в виду в туннелях. Ты казался—”


Почти незаметное напряжение поднялось в ее плечах, чтобы прервать его. “Я, кажется, ушел?” Она повернулась к нему и посмотрела в его глаза. “Это то, что ты собирался сказать?”


Он подождал, прежде чем ответить. “Я... полагаю. Да.”


“Не нужно предполагать. Это очень хороший способ описать это ”.


Ксандер мог сказать, что на этом не стоило настаивать. “Да. Это. ” Его пальцы начали играть с краем салфетки. “Я и сам чувствовал себя немного ... ушедшим в себя. Я думаю, ко всему этому никогда не привыкнешь. Что бы это ни было”.


“На данный момент, это рукопись и файлы. И трое мужчин в Штатах, которые только начинают ”. Она увидела, что ее слова дошли до сознания. “Разве то, что ты сказал, не отличает это от Макиавелли — одного города было недостаточно?” Принесли капучино. Сара подождала, пока они останутся одни, прежде чем продолжить. “Что бы ни случилось в тех туннелях, что бы вы ни почувствовали в том офисе, вы должны помнить, что эти люди и эти файлы являются приоритетом. Фокус. Мне жаль, если это пугает или расстраивает вас, но на самом деле нет никакой другой альтернативы ”.


Он позволил словам впитаться. “Ты прав — я ... не должен был спрашивать”.


“Дело не в том, правильно это или неправильно. Я ценю вашу заботу — действительно ценю, — но ни у кого из нас нет на это времени.” Она подождала, затем улыбнулась. “Итак, есть три версии. Это полезно”.


“Да ... это так”. Ксандеру потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями; он отхлебнул обжигающе горячего кофе. “Согласно файлам, он нашел немецкое около трех месяцев назад в небольшом архиве в Белграде. Все это было неправильно оформлено и озаглавлено; никто никогда ... ”


Его слова отошли на задний план, поскольку она продолжала пристально смотреть на него. Его беспокойство было таким искренним. Такой нежный.


Что произошло в туннеле? Было слишком легко объяснить это вспышкой памяти — лампочки, раскачивающееся тело, жизнь, которую она не смогла спасти. Жертвоприношение.


“Я могу вывести людей генерала Сафада прямо сейчас! Закончи это здесь. Если я этого не сделаю, мы рискуем потерять девушку.” Приемник наполнился помехами, когда на экране компьютера появилось сообщение.


ЗАДЕРЖКА. СОХРАНЯЙТЕ ПОЗИЦИЮ.


Еще одна задержка! Не было никакой причины. Она могла бы убить их всех и покончить с угрозой. Но задержка ... Она никогда не смогла бы дозвониться. И она сказала ей, пообещала Джессике, что будет там, но теперь … Какой у нее был бы выбор? Какой выбор она могла сделать?


“... интересная часть заключается в том, что в своем предисловии он упоминает, что это окончательная версия рукописи, а затем ссылается на две более ранние копии. Следовательно, три всего.” Ксандер остановился, заметив, что Сара смотрит на него. “С ... тобой все в порядке?”


На мгновение она ничего не сказала. “Да”. Она одарила его улыбкой. “Три экземпляра”.


Все еще неуверенный, Ксандер улыбнулся в ответ. “Ты знаешь, ты что-то сказал там ... в туннеле ... Имя девушки. Джессика.”


Упоминание на мгновение застало Сару врасплох. “Неужели?” Она посмотрела на Ксандера. “Джессика Конлон. Дочь посла.” Ксандр продолжал молчать. “Это было давно”. В течение нескольких секунд ни один из них не произнес ни слова.


Наконец, он неловко кивнул. Он знал, что было ошибкой снова упоминать об этом эпизоде. И все же, она казалась такой потерянной. “Правильно.... В любом случае, Карло убежден, что итальянец все еще где-то там. Из того немногого, что я прочитал, звучит так, как будто он недавно начал искать это ”.


Она сделала глоток своего капучино. “Есть успехи?”


“Я недостаточно прочел, чтобы знать. Мы должны предположить, что итальянец был первым, потому что именно его Айзенрайх отправил Клементу. И не было бы никакого способа, чтобы в нем была ссылка на какие-либо другие версии, потому что в то время не было бы существовало никаких других версий. Латиница — та, которая, как я предполагаю, была у нашей любимой тройки в течение довольно долгого времени, — должно быть, была второй версией и содержала ссылки только на первую. Из этого следует, что тот, кто нашел этот перевод, поверил в годы, когда существовало только две версии — латинская и итальянская.”


“И теперь, из-за обрезанной копии — той, что на немецком — они узнают, что их три”.


“Правильно. Единственная разница в том, что у меня есть записи Карло. Они этого не делают ”.


“И вы думаете, что заметки приведут вас к итальянской версии”. Он кивнул. “Это значительно повышает ставки”.


Ему потребовалось мгновение, чтобы ответить. “Я думаю, это правда”.


“Не надо гадать”.


“Хорошо ... Итак, что я должен теперь делать?”


“Именно то, что ты сделал бы, если бы ничего из этого не произошло”. Она отставила свою чашку в сторону и наклонилась через стол, ее рука накрыла его ладонь, когда она говорила. “Они ничего тебе не сделают. На самом деле, они захотят, чтобы ты нашел рукопись.”


“И когда я это сделаю, они захотят убить меня. Даже я могу это понять ”.


“Я не позволю этому случиться”.


Сара уставилась на него, осознавая, как сильно ей нужно верить собственным словам, насколько больше они значат, чем просто заверение. Каким-то странным образом Эйзенрайх предлагал ей шанс на искупление, способ оставить Амман позади. Возможно, больше. Ничего одноразового. Ничем не жертвовали. Но только нырнув обратно. Она продолжала пристально смотреть на него. Был ли на самом деле какой-либо другой выбор?


“По какой-то причине”, - сказал Ксандер, “я действительно верю тебе”. Ее рука была очень твердой в его. “Итак, я просто сажусь на самолет до Лондона”.


“Если записи Пескаторе говорят тебе идти именно туда”. Лондон. Это все усложнило бы. Ей нужно было вернуться в Штаты, к людям Айзенрайха. Что бы Притчард ни запустила в ход, теперь игра принадлежала ей. Один. ПОТОМУ что однажды предал ее. Только не снова.


Для нее пришло время выяснить, насколько единым на самом деле был Эйзенрайх, создать собственный небольшой хаос. Сделай то, что у нее получалось лучше всего — расшатай фундамент и заставь этих людей усомниться в их собственных обязательствах друг перед другом.


Но чтобы позволить Ксандру уйти — даже если бы она знала, что он должен уйти — ей пришлось бы найти способ уберечь его, защитить. Она сжала его руку.


“Оставайся у Ландов. Найтсбридж.” Она увидела вопрос в его глазах. “Доверься мне”. Она начала собирать свой шарф. “Нам нужно идти”.


Он кивнул и встал. “А как насчет тебя?”


“Я?” Она перекинула шарф через плечо и посмотрела на него с улыбкой. “Не беспокойся обо мне”.


Прежде чем она смогла повернуться к двери, он протянул руку и притянул ее ближе к себе. Казалось, это застало их обоих врасплох. Так неожиданно, его руки обхватывают ее спину, ее руки и голова нежно прижаты к его груди. Только мгновение. Когда он отступил назад, его руки неуклюже упали по бокам.


“Я, э-э... прошу прощения”. Он попытался найти свои перчатки в карманах. “Я думаю, это, должно быть, все из-за волнения. Я ... я просто не думаю, что у меня будет большой выбор — не беспокоиться о тебе, я имею в виду.”


Их взгляды снова встретились. По причине, которую она не могла объяснить, она хотела достучаться до него. Не делай этого, Ксандер Джасперс. Не берите на себя такой риск. Но она знала, что было слишком поздно. Она могла видеть это в его глазах. Чувствует это в своих собственных.


Чего она не могла видеть, так это того, скольким он был бы готов пожертвовать, какой частью себя.


И это, прежде всего, напугало ее.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


4


Ненависть, если ее правильно направить, является мощным инструментом. ... [Это] делает людей послушными и лишенными воображения.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ГЛАВА XV


SИНИЦИАТОР SЧЕНТЕН НАБЛЮДАЛ когда чайный пакетик мягко вращался над его чашкой, капли жидкости упали на кремово-коричневую поверхность внизу. Он никогда не был из тех, кто обвязывает бечевкой беспомощный пакет, душаючи заваривая то немногое, что осталось от чая. Он также не был особенно хорош в обращении с кипящим мешком голыми пальцами, поскольку всегда страдал определенной чувствительностью. Нет, он просто позволил этому капать, его глаза были захвачены бесконечными поворотами, быстрым порханием бабочки, которое достигало почти полной остановки, прежде чем развернуться для извилистого полета обратно. С каждой серией мешок , казалось, набирал дополнительный вес, вращение становилось все менее и менее оживленным, пока, когда его наконец отпустили, маленький мешочек не стал вялым и холодным на конце своей веревки. Шентен бросил безжизненный пакет в корзину для мусора сбоку от своего стола и поднес чашку к губам. Чай уже превратился из невыносимого в обжигающе горячий.


Снаружи почти идеальное зимнее утро обжигало горизонт Вашингтона, сырое и прекрасное. Ослепительное солнце каскадом лилось во все стороны, обещая тепло, но обеспечивая лишь слабую защиту от холода, который исходил от воды. Открытое пространство казалось неподвластным времени, застывшим в стерильности, подобной почтовой открытке, под тонким покровом дистиллированного воздуха. Скентен почти почувствовал холод на своей шее, когда поднял чашку, чтобы сделать еще глоток обжигающей жидкости. В тот момент он мог сосредоточиться только на ее пульсирующем жаре. На этот единственный миг его разум был свободен.


Свобода, которой он наслаждался, однако, не была простым освобождением от рутинных еженедельных требований. За последние сорок лет он привык к распорядку, который определял часы его работы на Холме. Его принадлежность, явная или неявная, создала своего рода сеть, которая требовала строго структурированного подхода к повседневной деятельности. И, если его заставить признать это, он наслаждался регулярностью, возможностями, которые предоставляли ему встречи за завтраком или утренние конференции, чтобы больше проповедовать Евангелие, чтобы подтвердить свое место в качестве “сенатора с железной волей”, - однажды репортер упомянул Бисмарка, что не вызвало ни малейшего негодования у дерзкого политика.


Учитывая его довольно публичную персону, немецкий терьер (часто с опечаткой "террор") слишком хорошо знал, чего ожидают его избиратели. Бульдожий подход к управлению, который обеспечивал строгую приверженность свободной рыночной экономике и сильной национальной безопасности, и все это во имя ”прогрессивной стабильности" — фразы, которую он сам придумал, не подозревая или безразличный к ее очевидной непоследовательности. Непоследовательность, которая выдвинула Рейгана на передний план и запустила массовое консервативное движение, поддерживаемое в течение восьми славных лет. Действительно, головокружительные дни, когда все складывалось с ощущением срочности, обещания, только для того, чтобы быть потерянным в бесхозяйственности скептиков и некомпетентных. Те, кто не понимал, никогда не понимал, кто дрогнул под нелепым вызовом перемен. Быть так близко и чтобы все это рухнуло, взбесило старика. Такая неуклюжесть явно требовала новой тактики, новых подходов — стратегий обхода обычных каналов. Нет, не привычные требования его служебных обязанностей превратили простую чашку чая в такой мощный эликсир. На карту было поставлено большее.


“У меня нет встреч до одиннадцати, это верно, Аманда?”


“Некий мистер Дэвис из SEC в десять, обед с сенатором —”


“Это прекрасно, дорогая, спасибо тебе. Проследи, чтобы меня до тех пор не беспокоили”. Он отпустил кнопку, не обращая внимания на ответ из приемной. Он дал себе час, чтобы просмотреть маленькую книжечку, спрятанную в сейфе за его столом. Это было все, что он мог позволить себе этим утром.


Он проявил немного воображения, когда почти тридцать лет назад они установили сейф прямо за его столом и закрыли его картиной маслом с изображением дома в Монтане, который в последнее время стал центром внимания нескольких довольно интригующих встреч. Развернув свой стул, Шентен отодвинул раму и принялся за замок. Которого он заменил. Несколько раз. Больше нет вращающегося диска и щелчка, щелчка, щелчка тумблера; теперь сейф открылся с помощью цифрового ввода и голосовой команды. Так было лучше, учитывая то, что было внутри.


Он отодвинул в сторону различные юридические документы, немного наличных и небольшую коробку, прежде чем нашел маленькую книжечку. Он остановился на мгновение, его глаза были прикованы к коробке, счастливому, но болезненному напоминанию об ушедшем времени. Он часто спрашивал себя, почему не уничтожил их — несколько писем, юношеское увлечение. Любовная связь. Он сохранил их все, никогда не перечитывая. Маргарет никогда не знала. А если и была, то никогда не подавала виду. Он знал, что было глупо оставлять их у себя. Но даже у старых ужасов с железной волей были свои слабости. Джин принадлежала ему.


Оказавшись в безопасности и вернув картину на место, Шентен устроился в кожаном кресле и начал читать. Как всегда, он делал заметки. Он сожжет их до десяти.


Прием у Лоундов был каким угодно, только не теплым. Так непохоже на итальянцев, подумал Ксандр. Так похоже на англичан. Он провел большую часть двух лет в Лондоне для своей аспирантской работы, всегда будучи идеальным американцем — не из тех, кто перенимает особенности своих хозяев, ставя в неловкое положение и их, и себя в процессе. Он с улыбкой вспомнил старого друга из средней школы, который провел семестр в одной из самых наглых государственных школ и который вернулся в Штаты с видом члена королевской семьи, что было лишь немногим менее нелепо, чем сопровождающий его акцент. Ксандер поклялся никогда не становиться жертвой ничего из этого. Несмотря на это, что-то немного стерлось. По крайней мере, достаточно, чтобы не вызвать никаких вопросов у типично благопристойного консьержа, человека, который был более чем счастлив распечатать две копии файлов Карло. Ксандер вспомнил двадцать минут, которые он потратил, убеждая Сару, что первый экземпляр следует отправить миссис Хубер в Нью-Йорке — дань академическому суеверию. Сара неохотно согласилась.


Теперь, после раннего обеда, он обнаружил, что плотно упакован в плотную толпу тел, направляющихся на станцию Рассел-сквер. Это был знакомый маршрут, которым он пользовался почти каждый день в течение многих лет необременительных исследований. Он всегда называл эти месяцы именно так, тем кратким периодом, свободным от требований диссертации или бдительного ока Лундсдорфа. Волен выбирать свой собственный курс, исследовать по желанию в окрестностях слегка разрушающейся академической среды. Это был единственный известный ему способ описать Институт Историческое исследование, автономное здание, аккуратно вписанное в большой университетский комплекс на краю Рассел-сквер, достаточно далеко от Британской библиотеки, чтобы держать самые суровые условия академической жизни на расстоянии вытянутой руки. Даже в спертом воздухе метро Ксандер не мог не улыбнуться образам того прошлого: маленькая ниша, которую он сделал для себя на третьем этаже, письменный стол, втиснутый в единственное окно, выходящее на несколько голых деревьев и тихую дорожку, запах древних томов, витающий вокруг него, его одиночество, лишь время от времени нарушаемое шарканьем столь же древнего ученого в поисках давно забытой книги. Он не мог вспомнить ничего, кроме удовольствия от тех дней. Ничего, кроме чистой радости каждого утра, каждого вечера и истинного удовлетворения, которое они порождали.


Но это было больше, чем работа, больше, чем дух товарищества, даже больше, чем чувство цели, которое теперь окрашивало воспоминания такой нежностью. Как бы он ни старался, Ксандер не мог убедить себя, что все эти отдаленные удобства были чем-то большим, чем просто отражения, отголоски более глубокого чувства покоя, которое он обрел с Фионой. Поначалу такая опасно напористая, гораздо более соблазнительная, чем застенчивая, такая стройная и тонкокостная, она делала все прекрасным и реальным. Убаюканный знакомым стуком колес по рельсам, Ксандер начал соскальзывать назад. Воспоминания невозможно держать в узде. Невозможно отрицать. Почему Англия? Почему заметки должны были вести именно сюда? Слабый оттенок сирени наполнил его дыхание, его глаза закрылись от щемящей тоски, находящейся между жалостью к себе и восторгом.


Они встретились на одной из тех вечеринок, где, кажется, все друг друга знают, за исключением странного американца — всегда в новинку, — которого тащит за собой недавний знакомый, который настаивает, что всем просто понравится слушать о том, чем он занимается в институте, о стремительных разговорах с молодым рассеянным ученым, о сыре и вине, о мужчинах с "конскими хвостами" и так далее, и тому подобное. И вот он ушел, прекрасно понимая, что не вписался бы в общество — все слишком модные — с “потрясающими” напитками, "красивой” едой и “дорогими" закусками. И он нашел домашнее пиво вместо вина и был достаточно счастлив сыграть американца с широко раскрытыми глазами перед руководителями звукозаписывающей компании и литературными агентами, которые кишели на вечеринке, всегда стремясь навязать ему свое мнение о “великих старых НАС”.


И она спасла его. Совершенно не в своей тарелке, неспособный отразить режущие удары, он повернулся к ней, на мгновение отвлекшись от уколов, маскирующихся под вопросы. На фоне изобретательности — шума молодой культуры — она казалась настоящей, неподдельной и в каком-то смысле доступной.


“У тебя всегда так?” - спросила она. “Я имею в виду, на вечеринках. Они всегда набрасываются на тебя как на янки?”


“Я не знаю. Я пробыл здесь недостаточно долго”


“Фиона Айзекс”. Ее рукопожатие было крепким, пальцы, похожие на проволоку.


“Ксандер Джасперс. Заметный американец”


И с этим они провели весь вечер, разговаривая, смеясь, очевидные атрибуты мгновенного влечения. Оба сдались, не задумываясь, что-то такое новое для него, что она помогла бы ему принять. Телефонные звонки, долгие прогулки, его полное неверие в то, что все на самом деле складывается хорошо, его почерк как никогда хорош, и оттенок сирени, который всегда присутствовал даже без нее. Месяц тянулся за месяцем, и растущая потребность в ней, которая почему-то казалась правильной, идеальной из-за простоты всего этого.


“Я не могу влюбиться в тебя. Ты знаешь это, не так ли?”


“И почему это?”


“Ты слишком красива. Папа говорил мне никогда не жениться на красивой женщине”.


“Я понимаю. Что ж, тогда твоя потеря.


Свадьба была простой, небольшая церемония в саду, костюм и белое платье, напитки и закуски, две недели в Греции. Никто не совсем понимал скорость всего этого дела. И все же, они все поняли.


Когда она почувствовала недомогание, внезапные головные боли и непреодолимую усталость — ранние признаки рака, который заболеет ею в течение года, — его сердце разбилось, и он заплакал. И она держала его, потому что знала, что ему придется жить дальше.


В тот день, когда она умерла, она снова баюкала его, позволяя ему погрузиться в нее, пока у ее рук не осталось сил, чтобы опереться на его плечи.


Она умерла днем, что было как-то еще более несправедливо. Даже покров темноты не успокаивает.


Машина резко остановилась, несколько человек врезались в спину Ксандера и вынудили его опереться рукой о потолок, чтобы не упасть. Его глаза осмотрелись вокруг, медленно осознавая, что станция прибыла, что ему придется проталкиваться сквозь толпу. Ступив на липкую жару подземной платформы, он быстро стер мокрое пятно, прилипшее к краю глаза, позволил себе глубоко вздохнуть и ощутить долгожданное облегчение от тесноты, хотя и едкого, вагона метро. Англичане не славились своей строгостью в отношении душа и мыла.


Фиона всегда рекомендовала автобус. Он всегда отвечал слишком медленно. Слишком медленно.


На завтрак хватило пакета сырных шариков. Боб Штайн облизал неоновый апельсин на большом пальце, обмакивая увлажненные пальцы в пластик, чтобы добыть несколько оставшихся кусочков. Он искал, куда бы бросить пустой пакет, когда заметил О'Коннелла на другой стороне бассейна с отражениями. Боб полез в карман своего пальто, затем начал отряхивать руки от песка, когда О'Коннелл приблизился к скамейке запасных. Пара национальных гвардейцев — вездесущих после недавнего поворота событий — неторопливо прошла перед мемориалом Линкольна, едва обратив внимание на ирландца. Их прибытие принесло в город тревожную безмятежность, скрытность, которую Стейн находил нервирующей. Тем не менее, они были там, чтобы служить и защищать. За нормальность приходится платить.


То есть, если бы можно было игнорировать повторные толчки. Новости этим утром были полны историй о подземных толчках, и ни одна сага не была столь разрушительной, как гибель сорока трех детей из Испании, погибших в авиакатастрофе над Даллесом. Оказавшись в дрейфе почти на двадцать минут из-за отключения вышки, самолет вошел в плотную облачность, столкнувшись с 727-м рейсом из Майами. Группа двенадцати- и тринадцатилетних детей - церковный хор - должна была выступить в Белом доме, их имена и фотографии снова появились в новостях из—за письма короля Хуана Карлоса в Post. Потрясенный трагедией, он настаивал на том, чтобы сопровождать специального посланника для извлечения того, что осталось от тел; Государственный департамент, однако, советовал иное. Пока что они не могли гарантировать его безопасность.


Боб вспомнил несколько имен, лиц на экране. Какими бы душераздирающими ни были новости, у него не было на это времени.


“Последним контактом был Милан”, - сказал он, когда О'Коннелл сел.


“Она знала, что мы были там?” - спросил ирландец.


“Насколько мы можем судить, да”.


“Замечательно. Это означает, что мы не найдем ее снова, если она сама этого не захочет.”


“У нас все еще есть люди в Милане —”


“Доверься мне, Боб. Мы не найдем ее. Она проникает очень глубоко. Это ее особый талант”. Он сделал паузу. “Вот почему она была так чертовски идеальна для Аммана”.


Штейн достал из кармана второй пакет и открыл его. “На самом деле я никогда не был настолько ясен в том, что там произошло”.


“Присоединяйся к толпе”. О'Коннелл глубоко вздохнул. “Никто не видел. Предполагалось, что это будет основная операция — для нее. Проникни во внутреннюю группу Сафада, устраивайся поудобнее, затем выбей у них почву из-под ног. Все шло по сценарию, пока Сафад не сказал ей, что хочет устранить дочь посла Конлона — демонстрация доброй воли. Сара и раньше делала что-то подобное, но никогда с ребенком. Мы сказали ей, что вытащим девушку. Этого никогда не было. Что-то со временем. Сара появилась с двумя людьми Сафада, ожидая никого не найти, но девушка все еще была там. У Сары не было выбора, кроме как убить мальчиков Сафада; после этого все пошло немного не так ”.


“И вот как мы потеряли девушку?”


О'Коннелл кивнул. “Пикапа так и не произошло. Никто никогда не был до конца уверен в этом — была ли это ошибка Сары или что-то еще. В конце концов, все свелось к тому, чтобы остановить переворот или спасти девушку. Не такой уж большой выбор, на самом деле. Девушка была мертва до того, как Сара смогла вернуться.” Он уставился на мемориал Линкольна. “Я был тем сукиным сыном, которому повезло, которого послали забрать нашу мисс Трент, когда все это закончилось”. Его взгляд оставался отстраненным. “Не самое приятное зрелище”. Он медленно покачал головой, затем повернулся к Бобу. “Мы понятия не имеем, почему она в Италии, не так ли?”


“Мы понятия не имеем, вообще зачем она это делает”, - ответил Стейн. “Почему она просто не вошла?”


“Действительно, почему”. О'Коннелл протянул руку и зачерпнул горсть из пакета. “Я просто молю Бога, чтобы она смогла держать себя в руках. Она снова падает, кто знает, сколько от нее останется, чтобы войти?”


Вход в институт ничуть не изменился. Он держался в стороне по очевидным причинам, но он ожидал, по крайней мере, немного чего-то другого за четыре года. Ничего. Даже привратник выглядел так же, слишком знакомое постукивание по кепке, когда Ксандр проходил мимо ворот. Дойдя до длинного наружного коридора, соединявшего библиотеку Лондонского университета с институтом, Ксандр остановился. Логичным выбором было бы повернуть налево, к более крупному зданию с его впечатляющим запасом книг. С чего лучше начать поиск, как не с каталога карточек или компьютера, если они, наконец, разместили все онлайн? Вместо этого он повернул направо через пару вращающихся дверей, снова направо, еще через две двери, пока он почти не врезался в маленький столик, охранника на его посту, последний барьер между Ксандером и его старым местом для штамповки.


Порывшись в кармане пальто, он вытащил довольно старую на вид идентификационную карточку, подпись на которой была слишком выцветшей, чтобы разобрать имя. Несмотря на это, герб института был достаточно четким, даты явно не имели значения; охранник попросил его зарегистрироваться. Ксандер нацарапал что-то неразборчивое и прошел через еще один ряд дверей, нашел старую лестницу и медленно поднялся на третий этаж.


Запах учености встретил его сразу, как только он протиснулся в крыло европейской истории. Воздух, похожий на влажный картон, присыпанный пылью, имел определенный привкус. Почувствовав приятный запах чего-то знакомого, он чуть не столкнулся с молодой женщиной, ее быстрая походка была верным признаком академической администрации. Только его способность прижиматься к стене спасла его от подката в открытом поле. Он улыбнулся и продолжил. Горело лишь несколько огней, комнаты были на удивление пусты. Не было причин сомневаться в его удаче. Он был явно менее склонен, поскольку , Флоренс, предполагать какую-либо безопасность в стенах академии. Кабинет Карло. Безумный рывок по подземным туннелям. Уроки хорошо усвоены. Он даже зашел так далеко, что изменил свою внешность. Сара упомянула несколько вещей — в Нью-Йорке они казались глупыми, — но сейчас он руководствовался осторожностью, а не собственной наивностью. Он передвинул пробор в волосах слева направо, придал волосам, отросшим за несколько дней, подобие бороды и надел две дополнительные футболки, чтобы придать своему стройному телу дополнительную объемность. Конечно, ничего такого, что могло бы ввести в заблуждение профессионал, но достаточно, чтобы коллеге, с которым он был знаком несколько лет назад, он показался незнакомым.


Двигаясь по коридору, он подошел ко второй двери слева. Приложив палец к стеклу, он наблюдал, как комната открывается перед ним. Три аккуратных ряда полок вместе с настенными кронштейнами высотой до потолка вмещали несколько сотен книг, некоторые из которых недавно получили столь необходимую помощь, другие рассыпались навстречу медленной и безболезненной смерти. Ощущение дома. За местом. Как всегда, маленькое солнце, которому удалось пробиться в комнату, покачивалось на его старом столе, свет снаружи отражался в кронах деревьев, каскадом падая через окно. Книги повсюду, но все, что он мог видеть, были ниша, письменный стол, стул. И на мгновение, пойманный мерцающим светом, он вернулся, сел, ее маленькие ручки скользнули по его плечам к груди, ее щека коснулась его.


Его голова дернулась, в комнате внезапно стало темнее, душнее. Ее там не было. Ни мягкой ласки, ни запаха сирени, чтобы развеять тоску. Ксандр уставился в открытое пространство и медленно двинулся к нише. Он начал водить пальцем по жесткому краю деревянного стула. Два года. Он потерял два года своей жизни после Фионы. Не в обычном смысле. Не было никакого блуждания, никакого длительного отпуска, потерянного в жалости к себе. Вместо этого он полностью отдался своей работе. Макиавелли снова сосредоточился, только для того, чтобы стать его трамплином для новых правых. Внезапная одержимость. Он не потрудился спросить почему. Этого было достаточно, чтобы отвлечься. Даже Лундсдорф одобрил.Иронично, подумал он. Тиг и Седжвик. Они провели его по полному кругу, обратно в Институт, обратно в альков.


Включились лампы дневного света, и Ксандер резко обернулся, его глаза на мгновение пришли в негодование от внезапной перемены.


“Извините. Я не хотел тебя напугать.” Маленький человечек кивнул в направлении Ксандра, его глаза метнулись по комнате, прежде чем остановиться на полке вдоль дальней стены. Ксандер наблюдал, как он бочком продвигается вперед, пролистывая свой путь вдоль длинного ряда книг, время от времени останавливаясь, напевая, прежде чем двигаться дальше. Картина продолжалась несколько минут, пока с протяжным “Ааа” он не снял с полки искомый том и не положил его на ближайший стол. Прочитав несколько страниц, мужчина показался таким типичным для этого места — потертая куртка, легкая сутулость в плечах, полное пренебрежение ко всему и вся в радиусе ста футов. Если не считать зачесанных назад волос. Это казалось странным штрихом, намеком на тщеславие, необычным в священных залах. Мужчина поднял глаза и поймал взгляд Ксандера. Во взгляде не было ничего доброго, ничего от приветственного кивка. А потом вдруг улыбка. Тонкие губы, изгибающиеся на впалых щеках.


“Это не то, что я ищу”, - сказал он с североевропейским акцентом. Голландец, швейцарец, немец — Ксандер не мог сказать.


“Жаль”.


“Да”. Он закрыл книгу и поставил ее на полку. Затем он провел рукой по своим волосам. “Я полагаю, ошиблись комнатой”.


“Да”. Они снова уставились друг на друга, в глазах мужчины не было никакого отклика. “Извините, что побеспокоил вас”. Он направился к двери, обернулся, чтобы напоследок кивнуть, а затем вышел в коридор. Дверь за ним закрылась.


Руки Ксандера дрожали, когда звук шагов затих, реакция, он знал, вызванная не столько внешностью мужчины, сколько самим местом. Он позволил себе поблажку. Он знал, что Сара никогда бы этого не допустила.


Когда он спускался по ступенькам на первый этаж, его разум уже прокручивал фрагменты информации, которые он начал расшифровывать из записей Карло. Свежий ветер приветствовал его, когда он ускорил шаг по колоннаде, его порыв оказал столь необходимое потрясение его организму. Запри это; оставь это в той комнате. Оцепенение вернулось, слишком знакомое, слишком напоминающее ту самую отстраненность, которую он видел только вчера — в Саре, в ее глазах.


CХИКАГО, МАРКА 4, 5:14 А.М. Джанет Грант сжала безжизненные пальцы мужчины вокруг пистолета, положив его руку на подушку, как ей было сказано. Она никогда не сводила счеты с жизнью в одиночку, смерти в Вашингтоне рационализировала как нечто, находящееся вне ее контроля. Однако от действий этим утром нельзя было так просто отказаться. Старик назвал это “ее покаянием”. Для Эггарта.


Она осмотрела комнату, компьютер все еще урчал, экран за экраном файлы таяли, уходя в небытие. Ей не сказали, почему было необходимо все стереть; это было не ее дело знать.


Она сидела в кресле и ждала, уставившись на безжизненный труп Чапманна на кровати. Очевидное самоубийство. Человек, который поставил под сомнение процесс.


Это был урок, который Джанет Грант не скоро забудет.


Сара поздно прилетела из Лондона накануне вечером, но в 6:45 А.М.., у нее уже было очень продуктивное утро. Найти ее старого друга Томми Карлайла — начальника уголовного отдела в Justice - в Old Ebbitt Grill было легко. Завтрак в 6:00 из копченой рыбы и крепкого черного кофе, приготовленный в столь ранний час для особой клиентуры the Grill, был частью его распорядка дня. Как и его идеально сшитый костюм и хрустящий галстук-бабочка, известный в определенных кругах Вашингтона. Он был очевидным выбором, учитывая, чего она добивалась.


“Мне нужно просмотреть некоторые файлы”, - начала она.


“И, естественно, у вас есть разрешение от штата”.


Сара улыбнулась. “Томми … Я сказал, что это была услуга, а не бизнес.”


Он помолчал, затем кивнул. “Я понимаю. И какого рода файлы это были бы?”


“Старые”.


“Сколько лет?”


“Тип, который они не ставят на компьютеры”. Теперь она ждала. “Те, что хранятся в Д-пять”.


В его глазах отразилась мгновенная реакция. “Д-пять”, - его собственная улыбка была явно натянутой. “И как ты узнал об этом?”


Сара ничего не сказала, не сводя с него глаз.


Через несколько секунд он начал качать головой. “Прости, дорогая. Это немного не в пользу юрисдикции. Не говоря уже о беспорядке на прошлой неделе; охрана была усилена повсюду в городе. Мы все ведем себя довольно осторожно.”


“Я ничего не возьму, Томми, я обещаю. Все, что мне нужно, это седьмой уровень —”


“Я не думаю, что мы ведем этот разговор”.


“У вас есть разрешение, не так ли?” Она ждала, изучая его лицо. Затем она заговорила очень обдуманно. “Это прямо сейчас у тебя при себе”.


Их долгие прощальные объятия дали ей прекрасную возможность вытащить его удостоверение личности из кармана и заменить его хорошо сделанной подделкой. Когда Томми уехал из города на несколько дней — ее источник информации о Карлайле был первоклассным, стоил по меньшей мере еще тысячу — она знала, что у него не будет причин использовать его, не будет способа обнаружить подделку. То, что она собиралась нарушить Закон о государственной тайне, было другим вопросом. Парни из Юстиции, без сомнения, захотели бы объяснений; она делала ставку на последствия первого судебного процесса над Эйзенрайхом, чтобы занять их на какое-то время. В какой-то момент, однако, она знала, что они пришлют нескольких друзей, чтобы ... убедить ее зайти и поболтать. Это немного усложнило бы ситуацию, но рискнуть стоило.


Теперь она стояла за неприметной дверью, одной из двух в изолированном коридоре, спрятанном глубоко в четвертом подвале "Правосудия". Табличка на стекле гласила Д-ПЯТЬ. На данный момент карточка Карлайл провела ее через три отдельных контрольно-пропускных пункта, каждый из которых охранялся морским пехотинцем в полной форме. Последние дополнения. Она не потрудилась спросить. Никто из молодых людей не сказал ни слова, полагаясь на различные сканеры, чтобы подтвердить ее допуск. Еще до прихода сюда она знала, как ей повезло; Правосудие немного отстало от времени — пока нет сканирования сетчатки. С другой стороны, она не могла представить, кто еще мог захотеть увидеть файлы на Темпстена, или, что более важно, кто бы потратил время, чтобы отследить их так далеко. Чувствительный, но устаревший. Это то, что сказал Томми . Очевидно, это сочетание делало ее визит возможным.


Она поместила карточку на беспилотный сканер; шесть секунд спустя дверь со щелчком открылась, и Сара шагнула внутрь, чуть не врезавшись в полку не более чем в двух футах от двери. Над головой немедленно зажегся флуоресцентный свет, открывая Д-пять не что иное, как очень длинный коридор, на полках высотой до потолка по всей длине коридора громоздились папки. Она закрыла дверь и заметила маленькую таблицу, прикрепленную к ближайшей стене, стрелки и флажки, обозначающие разные годы для каждой полки. Тысяча девятьсот шестьдесят девятый стоял в трех шагах от конца.


Ей потребовалось меньше пяти минут, чтобы найти две тонкие папки на Tempsten, каждая из которых была заполнена не более чем пятью или шестью листами, некоторые из них были написаны от руки, другие наспех напечатаны, повсюду виднелись размытые следы от файлов. Было ясно, что никто не обращал на них внимания в течение очень долгого времени.


Объяснение их размещения в D-five было изложено в нескольких коротких предложениях внизу первой страницы. Сара прочитала:


Трагедия, известная как проект Темпстен, остается проблематичной. Пострадавшие от этого находятся в возрасте от восьми до восемнадцати лет; подвергнуть их дальнейшему изучению на общественном форуме, несомненно, имело бы серьезные последствия. Следовательно, по решению этой комиссии, все записи имен, дат и любых других личных данных должны быть запечатаны на срок не менее пятидесяти лет.


Однако следующие несколько строк представили очевидную озабоченность комиссии в надлежащем ракурсе.


Мы также считаем жизненно важным внимательно следить за прогрессом, достигнутым этими детьми. Поэтому время от времени эти страницы должны обновляться информацией, относящейся к этой цели.


Наблюдение под видом заботы. Классическая уловка. Остальная часть файла представляла собой подробное изложение событий, имевших место в 1969 году.


Примерно в 3:00 А.М.. восемнадцатого августа двое детей (предположительно десяти и двенадцати лет) прибыли в офис шерифа Темпстена, окровавленные и избитые. Ни один из них не произнес ни слова в течение нескольких часов, без объяснения своего появления. В ответ шериф отправил трех помощников шерифа проследить за мальчиками; они привели к изолированному поселению, состоящему из четырех хижин и небольшого дома, в трех милях в Хайриджском лесу. Прибыв на рассвете, шериф описал сцену как “невообразимую: дети безудержно бегают, ножи, биты, все, что они смогли найти в качестве оружия.”Это было подтверждено несколькими другими членами партии. К 6:00 А.М.., они собрали всех детей, двое из которых были мертвы, жертвы очевидных травм головы, полученных до прибытия кого-либо из помощников шерифа.


При осмотре мужчины обнаружили, что каюты пусты. Только в одном доме было что-то интересное. Внутри они обнаружили двух взрослых, которые были забиты до смерти. Также было найдено несколько документов, включенных в настоящий документ.


Сара пролистала до следующих страниц. Что бы они ни намеревались включить, это, очевидно, не попало в файлы — ничего, что могло бы объяснить, почему дети были там в первую очередь, или что могло спровоцировать насилие. Вместо этого в файле просто подробно описывались события следующих нескольких недель, последующая госпитализация детей и попытка разыскать Антона Вотапека, чье имя фигурировало в нескольких документах, которые они восстановили. Неспособность найти Вотапека не оставила комиссии иного выбора, кроме как назвать свои усилия “продолжающимся расследованием".”Последняя страница была датирована 9 января 1970 года, под ней были различные подписи.


Сара быстро повернулась ко второй папке. Открыв его, она увидела список из четырнадцати имен, возрастов и телефонных номеров. Дети в Темпстене. Она прочитала список. Она собиралась перейти к следующей странице, когда ее взгляд замер на третьем имени снизу. На мгновение она уставилась на буквы, не совсем уверенная, что читает. Это невозможно, подумала она. Сначала она хотела объяснить это каким-то странным совпадением — в конце концов, это было достаточно распространенное имя, — но ее инстинкт знал лучше. Она нашла имя здесь, запертая под семью уровнями допуска, место, которое ей никогда не суждено было увидеть. То, что она понятия не имела, почему появилось его имя, имело очень мало значения. Она нашла это, и это, так или иначе, было достаточным подтверждением. Это был он. Имя, возраст.


Уолтер Пембрук, шестнадцать.


Пемброук, золотой мальчик, третий по молодости вице-президент в истории. Каким-то образом он был частью Темпстена.


Должно было быть что-то еще. Она перелистнула следующую страницу, надеясь на дальнейшее подтверждение, но нашла только обновления, которые комиссия так старательно подготовила. Параграф за параграфом о каждом ребенке — каждый новый адрес и номер тщательно записан, но ничего о Пембруке. Ничего. Она прочитала внимательнее и обнаружила, что в параграфах описывались только те дети, которых объединяла одна тревожная черта: все они были мертвы — некоторые от травм, полученных в лагере, но большинство в результате автомобильных аварий. Проверив даты, она поняла, что только четверо из четырнадцати пережили свой девятнадцатый день рождения.


Сара быстро просмотрела имена выживших. Ей потребовалось мгновение, чтобы установить связь. В последних двух именах было что-то знакомое, узнаваемое … Предоставь, Эггарт.


И тут ее осенило.


Расстрел голландских дипломатов во время беспорядков на прошлой неделе. Эггарт, убийца — застрелен на ферме в Вирджинии; Грант, полицейский штата, который убил его и который затем расстался с собственной жизнью.


Первое испытание Эйзенрайха подтвердилось еще раз.


Простые факты, которые она хотела, факты, которые связали бы все воедино, смотрели ей в лицо. И все же все, что у нее было, - это имена. Тревожные имена, конечно, но все же …


Сара посмотрела на последнее имя в списке. Элисон Крог. Рядом с ним десятизначный номер телефона. Нет обновлений. Без изменений. Никакой очевидной связи. Шестилетней девочке сейчас за тридцать. Где-то.


Сара записала номер и положила листок бумаги в карман. Затем она вернула папки на полки и вернулась к двери.


Элисон Крог — вот с чего она должна была начать; вот с чего она должна была начать собирать кусочки воедино.


Ксандер выбрал некогда знакомую чайную рядом с библиотекой. Ему нужно было уделить некоторое время записям Карло и, возможно, что более честно, дистанцироваться от Института. Все воспоминания были слишком реальными, слишком яркими. Ему нужно было несколько минут разрядки. С этой целью он купил экземпляр Trib. Загадка. Определенность в сетке размером пятнадцать на пятнадцать.


Но он так и не попал дальше первой полосы. Прогуливаясь по Стор-стрит, он взглянул на передовую статью "Крах зерна" — паника, охватившая улицы Чикаго ранним утром предыдущего дня. Источники сообщили, что фермеры в Айове уже вооружаются, чтобы помешать правительственным экспертам определять уровни имеющихся запасов. В ответ Cargill Agricultural опубликовала заявление: Все поставки зерна из Соединенных Штатов должны были быть приостановлены на неопределенный период времени. Ксандер просмотрел статью, не желая признавать ее связь с Эйзенрайхом; у него не было выбора, когда одно имя заставило его остановиться на полпути. Мартин Чапманн. Мертв, самоубийство, инвестор, ответственный за фиаско.


Ксандер уставился на слова, вспоминая файлы, которые он прочитал во Флоренции. Чапманн. Заговор Седжвика: “То, что он намеревается с ними сделать, остается за воображением читателя”. Больше нет. Единственный оставшийся вопрос заключался в том, как далеко затянется первое испытание. Что еще более пугающе, если Вашингтон и Чикаго были всего лишь экспериментами, то насколько разрушительным был хаос, который Эйзенрайх намеревался развязать? Сколько еще рынков Седжвик послал бы своих партнеров уничтожить?


Ксандер знал, что ответ кроется в рукописи. Однако сначала он должен был понять это таким, каким оно было, а не таким, каким его сейчас использовали трое безумцев. Это означало понимание его контекста, его происхождения. И это означало записи Карло. Он сунул газету под мышку и направился в магазин.


Через несколько минут Ксандер углубился в историю рукописи.


“Эйзенрайх озаглавил свою рукопись "О превосходстве". Но кто мог знать, что это безобидное маленькое название стало началом чего-то столь дерзкого, столь дерзновенного?” Очевидно, не один каталогизатор восемнадцатого века, который поместил это среди группы обличительных речей четырнадцатого века о духовном превосходстве. Не совсем подходящее место для документа, направленного на пересмотр природы власти. “Если бы этот Людовико Буонамонте потратил хотя бы мгновение, чтобы прочитать письмо с посвящением, он бы увидел ошибку, и рукопись, возможно, не была бы утеряна еще двести лет.” Читая комментарии своего друга, Ксандер почувствовал одновременно восторг и разочарование. Там было добрых четыре абзаца о некомпетентности синьора Буонамонте.


Неудивительно, что путь, по которому Карло шел к немецкой версии рукописи, был далеко не простым. На самом деле, ему потребовалось почти восемь лет, чтобы просто найти название оригинала. Трудность заключалась в том, что те немногие ссылки, которые имелись на рукопись, неизменно относились либо к Науке Эйзенрайха, либо, что более пренебрежительно, к швейцарскому заблуждению. “Второе, ” кипели заметки, “ ничем не поможет. И первое — любой ребенок знает, что это бесполезно ”. Никаких упоминаний о превосходстве.


Так было угодно судьбе, что Карло получил титул по глупой случайности. Проверяя несколько цитат из студенческой диссертации о церковных судах во времена инквизиции, он наткнулся на переписку между двумя испанскими епископами, один из которых, несколько заинтригованный неизвестным коротким трактатом, описал его как “сверхъестественную теорию, которая описывает, как наилучшим образом передать всю светскую власть в руки Церкви”. В то время это ничего не значило для Карло, пока он не прочитал оценку второго епископа, описывающего рукопись как “не более чем часть швейцарской интриги.” Таково его название, Основанное на Превосходстве.Его автор, очевидно, швейцарец. Еще немного покопавшись, еще несколько букв, и Карло, наконец, нашел имя автора. One Eusebius Iacobus Eisenreich. “Сегодня, ” заканчивалась запись, “ мы пьем шампанское”.


Поиск имени, однако, вызвал большие трудности. Почему два католических епископа имели доступ к рукописи? И как они вообще могли подумать, что это имеет какое-то отношение к превосходству церкви? Это было о силе и хаосе, авторитете и манипулировании. “Кусочки не подходят друг к другу. Церковь и Эйзенрайх? Для меня это не имеет смысла. Вообще никакого смысла.” Заметки описывали два потрясающих дня, Карло сидел и пил чашку за чашкой кофе, почти убеждая себя, что он зашел в непреодолимый тупик. Тем не менее, три дня спустя запись в записях начиналась так: “Это не может быть совпадением. Я не позволю тебе победить меня снова ”. Ксандер задумался, сколько раз его друг писал такой же вызов самому себе, сколько раз он заставлял себя снова ввязываться в драку. Итак, взяв отгул от университета, Карло провел более двух месяцев, просматривая бесконечные тома архивных списков в библиотеке Ватикана. “Естественно, идиоты, которые собирают эти бумажные роли, считают излишним указывать имя одного автора. Только титулы! Когда эти священнослужители научатся?”Упущения причинили Карло немалые неудобства; для Ксандера они были облегчением. Никаких имен, никаких перекрестных ссылок. Никаких перекрестных ссылок, никакого легкого доступа к рукописи, аккуратно спрятанной на страницах средневековой коллекции.


В конечном итоге Карло нашел шесть рукописей о церковной политике, озаглавленных "О превосходстве". Одним из них была немецкая версия, которую он обнаружил в Белграде. Этот том, однако, был значительно поврежден: пятна от воды и вырванные страницы, остались только обрывки, по которым можно расшифровать теорию. Энтузиазм Карло по поводу открытия, естественно, был огромным, но состояние книги оставило его далеко не удовлетворенным. “Ты как будто испытываешь меня, видишь, как далеко ты можешь простирать мою волю. Но имейте веру, мой Эйзенрайх. Я найду тебя”. К сожалению, ни один из следующих четырех Титулы о превосходстве из списка Ватикана, как оказалось, принадлежали швейцарскому монаху. Три из них были трактатами восемнадцатого века, другой - трактатом о божественном вмешательстве. Карло нашел последнего в Милане за четыре дня до прибытия Ксандера во Флоренцию. “Остался только один. Это должен быть тот самый. В этом я уверен”.


Шестой ждал в Коллекции Данжоффера, похороненный где-то в темных закоулках Института исторических исследований.


То, что теперь найти эти документы и извлечь рукопись было достаточно простой задачей, сначала взволновало, а затем встревожило Ксандера. К третьей чашке чая он начал задаваться вопросом, если все так ясно, не будет ли то же самое для Тиега и его соратников? Они нашли копию Карло, почему не эту? И у них было название. Он был у меня годами. Быстрый поиск в Ватикане … Ответ поразил Ксандра на полпути. Тиег узнал о третьей копии только несколько дней назад. Не было бы причин для быстрого обыска в Ватикане, потому что у них не было бы знал, что здесь было что искать. Даже зная сейчас о третьей версии, Тиг никогда не смог бы установить связь между Эйзенрайхом и церковными документами. Это была счастливая случайность. Даже Карло описал свое открытие писем епископов как “дар от Бога. Я поблагодарю Его сполна, когда рукопись будет у меня в руках ”.


Эти игриво-непочтительные слова были последними, написанными Карло. Легкость стиля, небольшие выпады, отступления от лучшего капучино во Флоренции — все это напомнило Ксандеру о человеке, которого он знал с первых дней работы с Лундсдорфом. “Это эмоциональное Средиземноморье”, - часто называл он его. “Замечательный ум, но он загроможден ... слишком большим энтузиазмом”. Если и существовала когда-либо фраза, определяющая разницу между германцами и их соседями на юге, то Лундсдорф нашел ее. Когда Ксандер рассказал Карло о замечаниях Лундсдорфа, итальянец сначала отмахнулся от них, дико взмахнув рукой в воздухе, как будто смахивая надоедливую пчелу. Затем, пожав плечами, он улыбнулся: “Конечно, он прав. С другой стороны, какой это чудесный беспорядок.” Быстрое подмигивание, слегка гнусавый смешок. Винтажный Карло.


Более красноречивой, однако, была деталь. Для человека, который видел только небольшие фрагменты поврежденной версии рукописи (отдельные фрагменты были разбросаны по тридцати с лишним страницам заметок), Карло продемонстрировал сверхъестественное понимание ее целостности. Более того, он позволил Ксандеру увидеть Эйзенрайха в свете, который бросал вызов стереотипу, принятому слишком многими учеными. Конечно, теория власти и превосходства (из экстраполяций Карло) сделала подход Макиавелли скучным, даже привлекательным, но Ксандр не мог не восхищаться очевидной гениальностью. Если Карло был прав, Эйзенрайх продемонстрировал понимание государственного управления, которое по крайней мере на два столетия опередило свое время.


Заметки предлагали так много. Теперь пришло время посмотреть, насколько хорошо рукопись соответствовала этому обещанию.


Сара ожидала найти отключенный номер или, в лучшем случае, адрес для пересылки. Однако то, что она обнаружила, стало для нее полной неожиданностью.


Она звонила с телефона на углу Восьмой и Д.


“Привет”. Голос на другом конце провода принадлежал женщине, тихий, нерешительный.


Сара неуверенно ждала.


“Привет … Антон, это ты?”


Этого вопроса было достаточно, чтобы снова наступило молчание. “Элисон?” Спросила Сара.


Снова ничего. “Кто говорит?” В тоне не было ни недоверия, ни намека на неуверенность, только своего рода невинное любопытство. “Алло?” - спросил я.


“Да, здравствуйте. Это ... Сара”.


“Привет, Сара”.


“Я разговариваю с Элисон … Элисон Крог?”


Еще одна пауза. “Да. … Да, это Элисон. Какая Сара?”


“Сара … Картер. Вы ожидали услышать от Антона?”


“У него есть номер”. Тишина. “Антон просил тебя позвонить?”


И снова Сара подождала, прежде чем ответить. “Да. Он попросил меня... он хотел, чтобы я пришел и поговорил с тобой. Это было бы нормально?”


“Я понимаю”. Еще одно молчание. “Антон дал тебе номер?”


“Да”.


“Он сказал, что хочет, чтобы ты пришел?”


“Да”, - ответила Сара.


“Тогда ... должно быть, все в порядке”. Она, однако, оставалась менее чем откровенной с обращением. “Разве Антон не все объяснил?” спросила она.


“Нет”. Сара подождала, затем продолжила. “Он сказал, что ты скажешь мне, но только если захочешь, чтобы я пришел”.


Еще несколько мгновений тишины. “Все в порядке”.


Этот разговор состоялся полтора часа назад. С тех пор Сара первым же рейсом вылетела в Рочестер, штат Нью-Йорк, взяла напрокат машину и поехала в Темпстен. Несмотря на то, что она понимала необходимость поездки, ей становилось все более и более не по себе от перспективы встречи с одним из последних выживших. Все еще там. Все еще так близко. Она задавалась вопросом, почему они позволили ей жить.


Маленький коттедж, не более трех или четырех комнат — с застекленной верандой спереди — стоял вдоль тихой улочки. Сара подъехала к обочине и остановила машину. Она заметила шарканье за занавесками, когда поднималась по дорожке, кто-то стремился встретить гостей. Еще до того, как она успела потянуться к звонку, дверь открылась; там, в простом ситцевом платье, с волосами, завязанными сзади, стояла Элисон Кроф. Для женщины лет тридцати пяти она выглядела на удивление молодо. Тонкая, элегантная, длинная дорожка густых рыжих волос струится по ее спине.


“Вы, должно быть, мисс Картер”, - сказала она, отступая назад и провожая Сару по короткому коридору в гостиную. Помещение было скудно обставлено — диван, два стула, книжные полки и телевизор. Два стакана и кувшин ждали на кофейном столике. “Надеюсь, ты любишь лимонад”, - сказала она, забирая у Сары пальто и вешая его в шкаф. “Я сделал это сам”.


Сара кивнула и подошла к дивану. “Да, очень нравится”. Она подождала, пока Элисон сядет, а затем заняла место рядом с ней. “Спасибо, что приняли меня”.


Элисон кивнула, отводя глаза от Сары.


“Ты живешь здесь один?”


“Да”, - ответила она. “Кроме тех случаев, когда приходит Антон. Тогда я этого не делаю ”. Она улыбнулась и сделала глоток лимонада. Хрупкость была еще более очевидна при личной встрече, подумала Сара.


“Он часто приходит?”


Элисон покачала головой и сделала еще глоток. Тем не менее, ее глаза не встречались с Сарой. “Почему Антон сказал тебе прийти?”


“Он сказал, что я должен поговорить с тобой”.


“Как и остальные?” Впервые Сара услышала резкость в ее тоне.


“Другие?” спросила она.


“Врачи. О ком хотите поговорить … школа.” Элисон уставилась на него, ничего больше не говоря.


“И это беспокоит тебя”.


“Я не люблю говорить об этом”. В ответе не было выговора, только простое утверждение. “Я не очень много помню. Разве это не смешно?” Она попыталась улыбнуться и сделала еще глоток лимонада. “У меня есть немного фруктов. Я выращиваю его сам, в теплице. Не хотите ли немного?” Не дожидаясь ответа Сары, Элисон встала и исчезла за вращающейся дверью.


Оставшись одна, Сара изучила несколько фотографий, спрятанных среди безделушек на полках, задаваясь вопросом, что скрывается за испуганными глазами женщины, которую она только что встретила. Пляжные сцены, младшая Элисон, бредущая по пояс в океане, мужчина постарше рядом с ней — без сомнения, Вотапек — улыбается от уха до уха. Но глаза остались прежними, отстраненными, беспокойными. Даже на выцветшей картинке. Что-то такое знакомое.


Дверь распахнулась.


“У вас есть несколько замечательных вещей”, - улыбнулась Сара.


Элисон поставила поднос на стол и кивнула. “Подарки. От Антона.”


Сара подождала, затем заговорила. “Вы когда-нибудь говорили с ним о школе?”


Элисон не сводила глаз с Сары, выражение ее лица было совершенно пустым; затем она села, теперь ее взгляд был сосредоточен на миске. Несколько мгновений она, казалось, совершенно не замечала ничего другого в комнате. Наконец, она подняла глаза. “Не хотите ли немного фруктов?” спросила она, улыбка была натянутой, чем раньше.


Сара покачала головой. “Я надеялся поговорить о школе”.


И снова никакой реакции, пока взгляд Элисон не метнулся в угол комнаты, ее борьба за сохранение контроля была очевидна по тому, как глубоко она вздохнула. Она повернулась к Саре, глаза были влажными, улыбка пыталась сдержать слезы. “Мне не нравится говорить об этом”. Единственная капля скатилась по ее щеке.


Сара мягко надавила. “Тогда почему ты попросил меня прийти?”


“У меня не так много посетителей”. Элисон смахнула слезу. “Это ... приятно, когда люди приходят”.


“Это и есть причина?”


Элисон впервые посмотрела прямо на нее, и Сара увидела что-то за этим пристальным взглядом; Элисон быстро подтянула ногу к груди, ее голова опустилась на одно колено, глаза снова уставились в миску. “Школа была давным-давно”.


“Я понимаю”.


“Нет, ты не понимаешь”. Опять же, ничего воинственного в тоне, только констатация факта. “Никто не знает. Не Антон. Не Лоуренс. Никто.” Она посмотрела на Сару, глаза ее опухли. “Знаешь, все было прекрасно, именно так, как и должно было быть. Это было... такое хорошее место ”. Сквозь улыбку потекли слезы. “Мы все принадлежали; мы все учились — вот почему мы были там, вы знаете. Как быть сильным, как забрать то, что было нашим ”. Ее взгляд метнулся обратно в угол, улыбка исчезла: “и потом, все такие злые ...” Ее слова перешли на шепот, слезы застряли у нее в горле. Она выглядела так, как будто могла сдаться, позволить потоку хлынуть наружу, когда внезапно остановилась. Один долгий вздох, и она повернулась обратно к Саре. “Не хотите ли немного фруктов?”


Сара мгновение смотрела на нее, ее собственные эмоции были потрясены этим излиянием, все более знакомым и таким отчаянно реальным. Элисон, сосредоточенная на чем-то, ее глаза ничего не выражают о последних минутах — только странное напряжение, отстраняющее ее от воспоминаний.


“Ты имеешь в виду мальчиков?” - тихо спросила Сара.


Еще один момент узнавания, затем ничего. Хрупкая, тихая, пытающаяся взять себя в руки Элисон покачала головой. “Мальчики? Я не понимаю.”


“Мальчики, которые умерли”, - ответила Сара. “В школе”.


Слезы текли свободно; тем не менее, в выражении ее лица не было ничего, что могло бы намекнуть на малейшую реакцию. Только ее рука сжимается, отпускает, сжимается. Она покачала головой, даже когда капли начали скатываться по ее щеке. “Я не помню никаких мальчиков”, - ответила она.


Но Сара знала. Она знала благодаря своим собственным воспоминаниям — неделям, месяцам отрицания жизней, которые она отняла. Руки сжимаются, отпускаются, сжимаются — бессознательные механизмы, имплантированные через гипноз врача, чтобы позволить ей освободиться от ужаса. Воспоминания стерты до тех пор, пока она не научится принимать их. Интересно, подумала Сара, как долго Элисон пряталась за теми же устройствами? Как долго мужчины, ответственные за них, заставляли ее оставаться жертвой ее собственной ненависти к себе?


“Все в порядке”, - сказала Сара тихим, заботливым голосом. “Я действительно понимаю. Тебе не обязательно помнить.”


“Это было хорошее место”. Элисон кивнула, ее взгляд все еще был отстраненным. “А потом все пошло не так”.


“Как?” - спросила она. “Как это пошло не так?”


Элисон покачала головой. Без предупреждения она подняла взгляд, ее глаза внезапно сфокусировались. “Было неправильно пытаться снова, не так ли?”


Реакция удивила Сару. “Попробовать что?” - спросила она.


“Они снова пойдут не так, не так ли?”


Опять?Сара сидела неподвижно.


“Антон не думает, что я знаю”, - продолжила Элисон, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, “но я знаю. Несмотря на то, что он обещал. Даже несмотря на то, что он сказал, что все будет хорошо, что он может помешать этому пойти не так ”. Она посмотрела на Сару. “Было плохо делать это снова. Я знаю. Я видел это”.


Сара заставила себя преодолеть шок. “Что ты видела, Элисон?”


Натянутая улыбка. Покачивание головой. “Было плохо делать это снова. Вот почему я сказал тебе прийти. Ты должен сказать ему, что это было неправильно ”.


“Опять что делаешь?” Сара знала ответ, но ей нужно было услышать его от Элисон.


Они уставились друг на друга. Затем Элисон встала, подошла к книжной полке и вытащила несколько томов с нижней полки, открыв одну видеокассету. “Я взял это у Антона. Я взяла это, чтобы знать ”. Пятнадцать секунд спустя она была у телевизора, вставляя кассету в видеомагнитофон.


Прежде чем Сара успела спросить, экран вспыхнул синим. Крупным черным шрифтом были написаны слова ОСВОБОЖДЕНИЕ ПРЕФЕКТА — ПРИОРИТЕТ НЕРАЗГЛАШЕНИЯ появился. Мгновение спустя их сменила тонкая полоска в нижней части экрана - счетчик времени, отсчитывающий минуты и секунды. Дата съемок - 7 апреля 1978 года. Место, Вайнамет, Техас. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой, подумала Сара. Боже мой, это никогда не заканчивалось.


Картинка ожила, показав группу маленьких детей, не старше шести-семи лет, сидящих вокруг женщины в центре комнаты, которая называется “Учебный круг”. С потолка дугой в виде полумесяца свисала табличка, каждая буква была другого оттенка на цветной бумаге, очевидная работа крошечных рук. Женщине было под сорок, в ней чувствовалась нежность, необходимая тем, кто формирует очень юных. Она читала им вслух. Через несколько секунд она положила книгу в стопку и посмотрела на детей.


“Бедная Золушка, - начала она, - так много людей, которые были такими недобрыми. На самом деле, я не могу придумать ничего хорошего, что можно было бы сказать о ее сестрах. Ты можешь?”


“Они совсем не были милыми”, - пропищала она одним крошечным движением, так стремясь угодить, что ее слова вылетели быстрым всплеском слогов и вздохов. “Когда принц пришел посмотреть на их ноги, и у Золушки на ноге была подходящая туфелька, но ее сестры были злыми, потому что не могли пойти”. Легкий наклон головы, застенчивая улыбка, каждый признак того, что толкование подошло к концу.


“Я совершенно согласен”, - улыбнулся учитель.


“Я их ненавидел”, - заметил маленький мальчик, бредущий слева, его голова покоилась на согнутой в локте руке, в его голосе не было ни малейшей угрозы. Просто. Гетеро. К делу.


“Ненависть - это очень сильное слово”. Учитель, казалось, ждал ответа. Мальчик пожал плечами, как это делают только маленькие мальчики, приподняв плечо до скулы в непреднамеренном преувеличении. “Но я думаю, что ты прав. Я не думаю, что это слишком сильное слово.” Она обвела взглядом остальных. Сара почувствовала, что женщина ждала, даже надеялась на ответ. Очевидно, что Учебный центр проводил очень специфический тип урока. “Давайте попробуем подумать обо всех отвратительных вещах, которые совершили эти сестры”, - продолжила она.


В быстрой последовательности дети выкрикнули длинный список нарушений, наиболее острый из которых был совершен застенчивым мальчиком, который подождал, пока все остальные успокоятся, чтобы высказаться.


“Они заставили ее чувствовать себя очень плохо и сказали, что она никому не нравится”.


Комнату заполнила тишина, несколько голов повернулись в сторону мальчика, когда учительница самым материнским тоном добавила: “И это, наверное, самое худшее, не так ли? Чтобы заставить особенных людей, таких как Золушка, почувствовать, что им здесь не место, что они сделали что-то не так ”. Мальчик уставился в пол, кивая, продолжая играть с маленьким клочком ковра в своих пальцах. “И люди, которые это делают”, продолжила она, “не должны быть нашими друзьями, не так ли? И нам не обязательно они должны нравиться, не так ли?” Припев песен. “На самом деле, иногда не любить определенных людей - это нормально. Люди, которые пугают нас, или причиняют нам боль, или заставляют нас плохо относиться к самим себе —”


“Как чужие”, - взвизгнула одна девочка с хвостиком.


“Как чужие”. Учитель кивнул. “Но и другие люди тоже. Людям нравятся сводные сестры Золушки, которые знали, какой особенной была Золушка, но которые делали все возможное, чтобы причинить ей боль. Важно знать, что вы должны остерегаться таких людей. И вы не должны расстраиваться, если они вам начнут не нравиться. Не любите их так сильно, что начинаете их ненавидеть ”.


“Я их тоже ненавидел”. Несколько детей, получив официальное разрешение, были счастливы выразить свое горячее неодобрение.


“Они были плохими людьми”, - сказал один маленький мальчик. “Некоторые люди плохие, и ты их ненавидишь. И это все.” Беспощадный тайк-лидер патруля ненависти. Наша банда в сапогах СС. Сара продолжала наблюдать.


“Некоторые люди плохие, ” продолжал учитель, “ и они не только в историях. Когда-нибудь ты можешь столкнуться с кем-нибудь вроде сводной сестры Золушки, и тебе придется знать, что делать, как себя вести, как с ними обращаться.”


“Я бы не позволил им заставлять меня делать всю работу по дому”, - подхватил один голос. “Или заставь меня сидеть дома, когда они во дворце”, - предложил другой. Учитель, казалось, поощрял бурю энтузиазма со стороны детей, особенно обрадовавшись, когда одна маленькая девочка, кричавшая громче всех и вся в мыле, выкрикнула: “Я бы заставила их делать все плохие вещи и была бы груба с ними!” Финальное крещендо — маленькая девочка вскакивает на ноги, нервно подпрыгивает, крепко прижимая ручки к своей маленькой груди по стойке "смирно" и подталкивая своих крошечных сверстников — заставило маленькую группу взвизгнуть от возбуждения. Комната, казалось, взорвалась гоготом восторга, когда несколько человек вскочили, потрясая похожими на проволоку кулаками в воздухе в знак полного высвобождения эмоций, вдохновленных почти сияющим учителем. Поймав волну на ее гребне, она медленно начала успокаивать детей твердым, но нежным тоном. “Хорошо, хорошо, давайте найдем спокойное место. Давай найдем спокойное место”. Кодовые слова, которые в течение минуты снова привели детей в послушный порядок.


Экран стал черным; мгновение спустя он наполнился снегом.


Сара посмотрела на Элисон. Молодая женщина бесстрастно смотрела в телевизор, ее взгляд снова был отстраненным.


“Где сейчас эти дети?” - спросила Сара. Элисон не ответила. Прежде чем Сара успела спросить снова, экран потемнел; мгновение спустя материализовалась другая группа детей, на этот раз постарше, возможно, лет двенадцати-тринадцати. Полоска внизу гласила “14 октября 1981 года, Брейнбрук, Колорадо”.


Никто не произнес ни слова, урок боевых искусств, каждый ребенок демонстрирует исключительное мастерство в любом количестве техник. Но Сара наблюдала за их глазами — сосредоточенными, но пустыми, в холодной точности движений отсутствовала индивидуальность. Сцена быстро погрузилась в темноту.


Двадцать минут спустя Элисон протянула руку вперед и вытащила кассету из аппарата. Все это время Сара сидела как загипнотизированная, наблюдая, как приходили и уходили десять других фрагментов, каждый из отдельной школы, каждый из другого года, каждый со своим собственным искаженным видением школьного образования. Общий урок - слепое повиновение; основная тема - культивируемая ненависть. Пятнадцатилетних учили выслеживать слабых; восемнадцатилетних учили демонизировать во имя социальной сплоченности. Постоянная доза яда, чтобы сфокусировать агрессию детей и превратить ее в страсть фанатика.


Однако больше всего беспокоило то, как их готовили для выражения этой страсти. Пистолет снайпера, взрывчатка подрывника, манипуляции компьютерного хакера — все ярко задокументировано.


План нападения Эйзенрайха на Вашингтон. План мира после первого испытания.


Элисон продолжала молчать. Она посмотрела на Сару.


“Теперь вы видите процесс”, - сказала она. “Теперь ты понимаешь, почему я попросил тебя прийти. Ты должен сказать Антону, чтобы он прекратил это. Он должен остановить процесс ”.


Сара подождала, прежде чем ответить. Она посмотрела в испуганные глаза, впервые осознав, что, возможно, Элисон поняла гораздо больше, чем показывала. “Как ты раздобыл это?” - спросила она.


Элисон уставилась на нее, затем заговорила. “Ты должен сказать ему, чтобы он прекратил это”.


Сара кивнула. “Я скажу ему остановить... процесс”. Упоминание последнего слова, казалось, успокоило Элисон. “Могу я взять кассету?”


Элисон несколько секунд смотрела в глаза Саре проницательным взглядом, чего Сара никак не ожидала. “Что делает тебя такой грустной, Сара?” Элисон задержала на ней взгляд еще на мгновение, затем наклонилась и положила кассету на стол. “Может быть, ты действительно понимаешь”. Она взяла поднос и встала. “Я возьму еще немного лимонада”.


Саре потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя. “На самом деле … Мне пора идти.”


Элисон остановилась у вращающейся двери. Когда она повернулась, напряженная улыбка тронула ее губы. “Пожалуйста, оставайся. У меня есть другие—”


“Нет”, - улыбнулась Сара, теперь вставая. “Мне нужно идти”.


Секундная пауза; Элисон поставила поднос на буфет. “Вы не врач, не так ли”. Опять же, никакого обвинения, только утверждение. Сара ничего не сказала. Улыбка застыла на губах Элисон, когда она подошла к шкафу и достала пальто Сары.


Минуту спустя они стояли у входной двери, Саре было не более легко со своей новообретенной наперсницей, чем полчаса назад. Выражение нежной беспомощности в глазах было слишком укоренившимся, чтобы найти облегчение в нежном пожатии руки. “Все будет хорошо”, - услышала Сара свой голос.


“Ты вернешься за мной?”


Слова разрывали ее на части, простая просьба, но это было все, что Сара могла сделать, чтобы найти ответ. “Да … Я вернусь за тобой”.


Элисон снова пристально посмотрела в глаза Сары. Мгновенное узнавание, а затем кивок. Сара сжала ее руку и повернулась к садовой дорожке.


Пройдя половину квартала, седан медленно начал медленно приближаться к дому, Сара сразу же почувствовала его присутствие. Постепенно она ускорила шаг. Мужчина лет двадцати с небольшим — широкоплечий парень, одетый в простой серый костюм, — появился из-за дерева. Он оставался неподвижным, руки скрещены на груди, глаза скрыты за темными очками. Необходимая одежда для правосудия. Сара остановилась. Очевидно, Томми был более осторожен, чем она ожидала. И быстрее. Седан остановился позади ее машины, когда мужчина в очках направился к ней.


На мгновение она подумала о бегстве. Мысль об одиночестве Элисон, однако, сделала идею побега невозможной. Сара знала, что женщина была слишком хрупкой для пристального внимания, которому подвергли бы ее мужчины из Вашингтона, слишком близкой к мужчинам Айзенрайха, чтобы не быть привлеченной к ответственности. Еще одна втянутая жизнь. Другая жизнь, от которой Сара не позволила бы себе так легко отказаться.


Она медленно повернулась к дому.


То, что она увидела, застало ее врасплох. Элисон стояла рядом с третьим мужчиной, на ее лице была широкая улыбка, ее рука покоилась в его руке. Сара замерла, сцена была странно безмятежной.


“Смотрите, кто здесь”, - воскликнула Элисон. “Это Вилли и Джон”.


Прежде чем Сара смогла отреагировать, мужчина позади нее крепко обхватил ее руку. Шепотом он сказал: “Мистер Вотапек ни в коем случае не хочет, чтобы Элисон расстраивалась. Ты понимаешь?” Его хватка усилилась.


Вотапек. Сара могла только кивнуть.


После двух с половиной часов заблуждений и некомпетентности Ксандер держал в руках необходимые страницы, распечатывая их с одного из библиотечных принтеров. Одиссея началась за столом помощника библиотекаря, который поначалу отправил его через полгорода в пристройку; там ему сказали, что книги, которые он искал, никогда не разрешалось выносить из главной библиотеки. Замечательно. Он вернулся на Рассел—сквер только для того, чтобы получить несколько смущенные извинения: “Я думал, вы хотели Коллекция Диллмана” — и еще час непонимания, прежде чем он настоял на встрече с главным библиотекарем. Миссис Дентон-Фисс, гораздо более извиняющаяся, чем ее коллега, за “досадную путаницу”, затем отвела его в задний офис к личным компьютерным файлам. Теперь, десять минут спустя, Ксандер просмотрел несколько страниц, которые он искал все это время.


Согласно списку, семья Данжоффер проявила немалую щедрость, пожертвовав четыре ящика с документами, в каждом из которых было около сорока списков — письма, брошюры, рукописи — без определенного порядка. Это означало, что ему придется разбираться с каждым случаем по отдельности, чтобы найти Эйзенрайха. Однако любое чувство раздражения от дальнейшей задержки быстро исчезло, когда взгляд Ксандера остановился примерно на трети страницы вниз, где на него смотрели два маленьких слова: О превосходстве. Он провел большим пальцем по отпечатку. Захваченный погоней, Ксандр испытал то же чувство возбуждения, что и в записях Карло. Легкое покалывание коснулось его горла.


Только тогда он заметил звездочки на странице. Около десяти-двенадцати статей, включая рукопись, были отмечены маленькими звездочками рядом со своими списками. Он быстро пролистал до конца второй страницы. Никакой записки с объяснениями. Звездочки просто сидели там, вызывая мгновенное напряжение в его животе. Что теперь?Был только один способ выяснить. Ксандер взял свой портфель и направился к стеллажам.


Три минуты спустя его глазам потребовалось время, чтобы привыкнуть к тускло освещенному пространству четвертого этажа. Типично для многих исследовательских библиотек, книги лежали, спрятанные в темных нишах, бледные полосы света, падающие то в одну, то в другую сторону от нескольких верхних ламп. Прямо перед ним по всей длине пола тянулся длинный узкий переулок, на плитках с черными крапинками лежали тени, отбрасываемые рядами полок с обеих сторон. Каждый ряд стоял в черной стене, ожидая, когда этот единственный прохожий включит свой личный свет и прорвется сквозь мрачную пелену этого места.


Медленно двигаясь по коридору, Ксандер прочитал каждый номер каталога, наспех прикрепленный к самым верхним кронштейнам полки. Раз или два он проверил номер, который записал, просто чтобы убедиться, что не пропустил его. В двух рядах от задней стены список 175.6111 CR–175.6111 FL заставил его остановиться. Он сунул листок бумаги в карман и быстрым щелчком зажег свет в узком туннеле, его глаза бегали по номерам, напечатанным на корешках книг. На полпути к стене он чуть не споткнулся о четыре больших ящика, торчащих из края нижней полки. Он посмотрел вниз и прочитал надпись, и в горле у него снова защекотало. Затем он присел на корточки на пол и снял коллекцию Данжоффера с полки.


Состояние документов было намного лучше, чем он ожидал. Конечно, никто ничего не сделал, кроме как занести их в каталог, а затем поместить обратно в соответствующие ящики, но, по крайней мере, забота, если не логика, была очевидна в упорядочении небольших стопок. Ксандр начал читать.


Пятнадцатый и шестнадцатый века смешались в первом случае — несколько довольно откровенных писем кардинала Вобонте нескольким папам, в которых он требовал разрешения для различных французских аристократов. Снижение налогов для своих избирателей, размышлял Ксандер. Некоторые вещи никогда не меняются. Затем он нашел сборник стихов итальянского придворного музыканта, посвященный Декамерону Боккаччо. Быстро пролистав это, Ксандер наткнулся на большой ассортимент брошюр по религиозным практикам — руководства по надлежащему соблюдению любого количества дней святых.


На первый взгляд, второй случай казался столь же бесперспективным. Больше стихов, больше брошюр о святых. Тем не менее, на двух третях текста названия резко изменили направление от ритуалов в честь дня святого к горячей теме папской власти — чьей-то идее естественного перехода от букварей пятнадцатого века к трактатам шестнадцатого века. Каким бы ни было обоснование, Ксандер знал, что он был близок — очень близок. Просматривая семь или восемь унылых трактатов о церковной юрисдикции, каждый с бесконечными контраргументами к Defensor Pacis Марсилия, Ксандер наконец раскрыл небольшой том в кожаном переплете, герб Медичи все еще был виден на потертом кожаном переплете. На мгновение он уставился на маленькую книжечку, удобно расположенную среди различных других бумаг. Ничего, что отличало бы это. На первый взгляд, ничего, что могло бы объяснить внезапное учащенное биение в его груди. Позволив остальным рукописям упасть в шкаф, он поднес книгу на расстояние двух дюймов от своего лица. Края ее давно истрепались, от страниц исходил странный запах яблочного уксуса. Он осторожно открыл переднюю обложку и увидел простого итальянца, уставившегося на него:


От Евсевия Якобуса Эйзенрайха Его Святейшеству, Святейшему Отцу, Папе Клименту VII


Посвящающее письмо— написанное толстым шрифтом шестнадцатого века, продолжалось на следующей странице. Ксандер очень осторожно перевернул страницу, захваченный не столько текстом, сколько осязаемой реальностью книги в его руках. Это было здесь, перед ним, ключ к загадкам, ответ скептикам.


Почти по собственной воле рукопись перешла на следующую страницу, заголовок был прямым, имя напечатано крупным жирным шрифтом, под ним 1531 год и, по какой-то странной причине, буквы v.i. в нижнем правом углу. Ксандеру потребовалось мгновение, чтобы оторваться от радости открытия и попытаться расшифровать странную надпись: v.i. Неустрашимый, он пролистал до следующей страницы и нашел оглавление, упорядоченный план из двадцати глав. Макиавелли требовалось двадцать шесть. Как это похоже на швейцарцев, подумал он, выбрать красивое круглое число. Но никаких объяснений. V.i. Это продолжало раздражать его, пока он листал страницы, особенно по мере того, как он приближался к середине книги и дошел только до пятой главы. Отчетливое чувство беспокойства начало вытеснять порыв, охвативший меня всего несколько мгновений назад. V.i. Том первый?Через три страницы после конца его опасения подтвердились. Глава IX — Дороги к Хаосу.Потом ничего. Ксандер немедленно вернулся к делу. Не повезло. Два тома — зачем?Ответ осенил его, когда он взглянул на маленькую книжечку. Клемент. Итальянская версия, предназначенная для папы римского, была первой версией. Эйзенрайх поступил умно, прислав только отрывок, который включал только первые девять глав. Остальные одиннадцать, том второй. Мера предосторожности. Так где же они были?


Ксандер прислонился спиной к стене, его разум лихорадочно работал в поисках ответа. Это не имело смысла. Почему в библиотеке должен быть только первый том? И почему отсутствовали важнейшие главы? Вплоть до девяти заголовки были смелыми, но не потрясающими. Ксандр снова взглянул на страницу с содержанием: III. Как достичь стабильности; VI. Те компоненты, которые составляют государство; VIII. Как государство может быть подготовлено к истинному превосходству. У Эйзенрайха были свои личные предписания, но сами названия были лишь слегка наглыми. С другой стороны, с десяти по двадцать были необычными: X Путь к политическому хаосу; XI. Дорога к экономическому хаосу; XII. Дорога к социальному хаосу; и самое экстраординарное, XV. Почему важно культивировать ненависть. Сдвиг в десятой главе был очевиден. Эйзенрайх приберег лучшее напоследок.


И все же нигде в записях Карло не было упоминания о двух отдельных томах. Хоуп рассказывала Ксандеру, что эти двое нашли друг друга в какой-то момент в шестнадцатом веке. Так почему же разделение сейчас? Он закрыл глаза и начал раскачиваться. Думай, черт возьми.Через две минуты после странного ритуала его глаза внезапно распахнулись. Он выудил из кармана теперь уже мятый листинг, который вырвал из принтера внизу. Звездочки. Он быстро начал рыться в картотеках, время от времени поглядывая на список, чтобы найти другое имя. Пятнадцать минут спустя он получил ответ. Ни в одном из дел не было ни одного из десяти отмеченных названий. Что означало, что кто-то в справочном бюро должен был знать, почему пропали эти тома. И этот кто-то мог бы сказать ему, где найти второй том рукописи Эйзенрайха.


Только тогда Ксандер заметил фигуру, стоящую в конце ряда, лицо и тело которой были скрыты в тусклом свете. Ксандр замер, его рука сжалась вокруг рукописи. Казалось, целую вечность двое мужчин смотрели друг на друга, не двигаясь. Его колени, казалось, застыли в согнутом положении, когда он пристально посмотрел на мужчину с зачесанными назад волосами. Зачесанные назад волосы?В памяти Ксандера вспыхнул образ маленькой фигурки, тонкой, запавшей улыбки, жесткого взгляда безжизненных глаз. Альков. В моей нише.


С чувством дикой паники Ксандер схватил свой портфель и со всей силы швырнул его в тень. Движение заняло всего мгновение, но, на взгляд Ксандера, замедленные движения придали хаосу определенную ясность, точность, которой он никогда раньше не испытывал. Он мог видеть все, чувствовать все это, когда футляр въехал мужчине в живот. Ксандр протиснулся в длинный переулок, его ноги скользили по вощеной плитке. Он налетел на несколько полок, отчаянно пытаясь найти опору. Ни звука сзади, ни крика удивления, ни топота ног в быстрой погоне, когда он устремился к яркому свету на лестнице.


Время снова начало ускоряться, когда он достиг лестничного колодца, его тело теперь контролировало себя, поворачиваясь, стремясь слететь вниз по ступенькам.


Вместо этого он резко остановился. Там, ступив на лестничную площадку, появился еще один знакомый профиль. Полностью лысый, широкоплечий — мужчина из Флоренции. Быстрый вдох - это все, что нужно было Ксандеру, чтобы привлечь внимание мужчины, взгляд немедленный, реакция, однако, совершенно неожиданная. Мужчина смотрел пустым взглядом — никакого узнавания, никакого ожидаемого открытия. В этот момент ошеломленного неверия Ксандер прыгнул вправо, взбегая по ступенькам на пятый этаж.


Запоздалый топот ног позади него наполнил воздух, когда он достиг следующей площадки. Зная, что у него над головой только шестой и седьмой этажи, Ксандр отвернулся от лестницы и начал двигаться по другому затемненному коридору. Прочь от света! Отойди от света! Нырнув в ближайший переулок, он, спотыкаясь, углубился в лабиринт стеллажей, пытаясь вспомнить расположение этажей; но в голове у него было пусто, он напряженно прислушивался к любым звукам своих далеких преследователей. Минуту спустя полки резко повернули вправо, заставляя его пробираться вдоль различных книг, одна или две из которых упали на пол, когда он проносился мимо. Первые звуки настойчивой погони зазвенели в его ушах. Снова найдя центральный коридор, он бросился через него в другую сеть закоулков, свет становился все слабее и слабее по мере того, как он бежал дальше в кромешную тьму лабиринта. С каждым шагом его чувство направления становилось все более и более отдаленным, пока лестница не стала всего лишь далеким воспоминанием, неизвестным портом, затерянным в не нанесенном на карту море металла и книг.


И затем, с колотящимся сердцем, с рвущимся наружу дыханием, он остановился. Он должен был подвести итоги, восстановить контроль. Он был глубоко в болоте тропинок, каким-то образом в безопасности под покровом книг над ним. Мимолетное чувство спокойствия охватило его, достаточное, чтобы на мгновение прийти в себя. Он присел и сконцентрировал всю свою энергию на слабом звуке стремительных шагов, доносящемся слева от него. Это был не единый, ровный такт, а синхронизированный ритм двух сетов —похлопывай-а-па-тат, похлопывай-а-па-тат— пробираясь от полки к полке, все ближе подбираясь к крошечному участку пола, который Ксандер застолбил как свой собственный. Образ неумолимо нарастал, его эхо усиливалось по мере того, как пролетали секунды. Он резко повернул голову через плечо, как будто ожидал увидеть глаза, смотрящие на него, сквозь него. Но слышался только угрожающий топот ног, оглушительный шепот прерывистого дыхания, все ближе и ближе.


И вдруг тишина. Жуткая тишина опустилась вокруг него, беззвучная и холодная, вызывая прилив нервной энергии внутри, книги больше не были барьером против того, что он не мог слышать, не мог видеть. Гнетущая тишина. Он сидел, как загнанный в угол зверь, ожидая вонзения когтей глубоко в его плоть, незаметного выдалбливания, которое он почти чувствовал, распростертый и одинокий на ледяном полу. Он снова повернул голову, уверенный, что на него смотрят, только для того, чтобы обнаружить черные очертания полки, почти отдаленное исчезновение в небытие, которое, казалось, изолировало его еще больше. Тишина начала удушать, ее пустота истощалась, оставляя после себя только безнадежный ужас. Он отчаянно хотел обрести себя, вырваться из мучений, которые так мастерски устроили его противники, но его воля сдавалась, руки могли только прижимать страницы к груди. Он начал раскачиваться взад-вперед, все больше и больше погружаясь в оцепенелую неподвижность.


Мгновенное изменение тени наверху нарушило транс. Ксандр заглянул в безжизненные глаза.


“У вас есть рукопись, доктор Джасперс?” голос прошептал.


Ксандер мог только смотреть на мужчину.


5


Требования каждой сферы настолько суровы, что у тех, кто руководит, нет времени заниматься чем-либо, кроме своих собственных задач.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ГЛАВА VI


AВЫГОДА, ЧЕЛОВЕК ПРОЩУПАЛ. “У вас есть рукопись, доктор Джасперс?”


Глаза Ксандера остановились на лице над ним, узком овале на тонкой шее. Если бы он стоял, Ксандр возвышался бы над сутулой фигурой. Но он был в ловушке, колени плотно прижаты к груди, пойманный ребенок, уверенный в невыразимом наказании. Позади него, конечно, была аллея полок, длинное пространство тени с обещанием побега, но какой в этом был прок? Без сомнения, лысый гигант стоял где-то в темных нишах, радуясь, что его более миниатюрный коллега попробует первый ход при допросе. Мужчина, казалось, был доволен тем, что позволил своей добыче сделать первый ход. Ксандер мог предложить немногим больше, чем кивок в ответ на вопрос мужчины.


“Хорошо”. И снова холодная точность североевропейского акцента.


Ксандр медленно поднес маленькую кожаную книжечку к своему похитителю, вес крошечного томика почему-то был слишком велик для него.


“О, нет, вы придержите это, доктор. Я бы не знал, что с этим делать ”.


Рука Ксандера замерла в воздухе. “Что?” прошептал он, скорее рефлекторно, чем в ответ. То немногое спокойствие, которого ему удалось достичь, теперь уступило под воздействием этих слов, его разум лихорадочно пытался найти объяснение, гнев сменял страх, когда начал выкристаллизовываться один образ. Конечно. Они играли с ним, выжидая удобного момента, чтобы убийца мог лично доставить свой приз Вотапеку, или Тигу, или кому бы то ни было еще, кто состряпал этот кошмар. И все же в искренности этого человека было что-то странно безмятежное, не представляющее угрозы. Сохранить это?Какой в этом был смысл?


“Нет причин для тревоги, доктор Джасперс”.


“Нет необходимости в—”


“Меня послала мисс Трент”.


“У тебя есть—” Имя прорвалось сквозь него, его разум был переполнен словами, которые он не мог понять. “Ср. Трент?”Мгновенная вспышка согласованности. “Сара? Сара послала тебя—”


“Да. Я Ферик. Мисс Трент попросила меня... присматривать за тобой ”.


Ксандер встретился взглядом с мужчиной, спокойное, ледяное поведение было каким-то нереальным, непроницаемым. “Присматривать за мной?” повторил он эхом. Потребовалась минута, чтобы слова дошли до меня. И с первыми намеками на понимание, шок уступил место растущему чувству негодования, осознанию того, что с ним нянчатся. “Что, черт возьми, это значит?” Ксандр приподнялся, Ферик, помня о том, чтобы не вмешиваться, не протягивал руки. Ему сказали, что такие жесты только разозлят молодого профессора.


“Это значит—”


“И это был ты тогда, в Институте”. Картинки начали вставать на свои места. “Весь этот просмотр книг. ‘Ошиблись комнатой’. Почему ты ничего не сказал?” К нему вернулось достаточно самообладания, чтобы задавать вопросы громким шепотом, его руки были заняты отряхиванием штанов. Внезапно его голова резко повернулась к Ферику. “Другой мужчина. Лысый—”


“Как я уже сказал, нет причин для тревоги. О нем позаботились”.


“Позаботились’ — что это с вами, люди?”


“Не было никакой причины—”


“Послушай, я благодарен — я думаю. Но … Ферик? Она никогда не упоминала —”


“Она бы этого не сделала. Я могу объяснить все это позже ”. Слова, выбранные для умиротворения, теперь уступили место приказам. “У вас есть все, что вам нужно?”


Еще один спокойный голос, чтобы преодолеть его замешательство. Так похоже на Сару, и в этом Ксандер понял, что он снова был втянут в их игру, играя по их правилам. Такие вопросы были бессмысленны, ответы были снисхождением. Беспокойство ... Ни у кого из нас нет на это времени.Слова Сары из кафе. Ему потребовалось мгновение, чтобы ответить. “Нет. Мне нужно поговорить с библиотекарем.”


Впервые на лице Ферика промелькнуло сомнение. “Прекрасно. Я уйду первым. Ты будешь следовать. Здесь есть паб ”Своенравный ягненок", не более чем...


“Я знаю, где это. Мне понадобится полчаса.”


Двадцать минут спустя они допили свою первую пинту пива. “Библиотека отправила в общей сложности десять документов на реставрацию”, - сказал Ксандер, сидевший напротив Феррика на две трети пути вниз на мягкой скамье, которая тянулась вдоль боковой стены. В "Ягненке" царила та домашняя атмосфера, которую редко можно встретить в лондонских пабах, он был одним из немногих, кто избежал натиска англизированных американских баров и французских бистро. Стены из крупнозернистого дуба, тяжелые под тусклым блеском, стояли прочно, но непринужденно со всех сторон, загроможденные бесконечными рисунками лошадей с жокеями, каждый из которых заключен в собственную слегка обветшалую позолоченную рамку. Мир здесь двигался медленнее, гостеприимство распространялось на тех, кто был готов уступить легкому темпу окружающей обстановки.


“В Германию?” - спросил Ферик, когда подошла официантка с сыром и корзинкой хлеба. Он протянул руку и оторвал здоровый кусок.


“Да”, - ответил Ксандер, его глаза были устремлены на мужчину прямо напротив него. До этого момента он принимал своего нового друга за чистую монету. Теперь …


“Ты колеблешься”. Ферик кивнул.


Ксандр наблюдал, как сильные пальцы мужчины безжалостно вгрызаются в хлеб, как сгорбленная фигура принюхивается к еде, прежде чем отправить в рот маленький кусочек обожженного теста. В нем было что-то от животного: острый нос, высокий лоб, только подчеркивающий скулы, которые изгрызались быстрыми, тугими рывками. Каким бы обескураживающим ни был его внешний вид, Ксандер должен был признать, что этот маленький человечек излучал ауру самоконтроля, спокойной уверенности. Прямолинейный, без намека на претенциозность. “Чего ты ожидал?” он ответил. “Я не знаю, кто вы, и вы, кажется, не очень стремитесь ввести меня в курс дела. Все, что ты мне говоришь, это то, что Сара послала —”


“Моника”, - сказал Ферик, продолжая жевать, не сводя глаз с хлеба.


“Что?” - спросил я.


“Моника”. Ферик поднял глаза и положил хлеб на стол, продолжая ковырять в задних зубах. “Ср. Трент предложил мне упомянуть об этом.”


Мисс Трент предложила … Слово внезапно дошло до меня. Конечно. Моника. Кабинет Карло. Только Сара могла знать. Только она могла выбрать такой идеальный сигнал, чтобы успокоить его.


“Я вижу, она была права”. Ферик вытащил большой кусок прожеванного хлеба, осмотрел его, положил обратно и проглотил. “Эта книга — эта вторая часть — она в Германии?” он повторил.


Ксандеру потребовалось мгновение, чтобы ответить. “Да. Нам просто не повезло”. Немного успокоившись, он продолжил. “Хорошая новость в том, что рукопись явно не произвела на них впечатления. Сохраняя один том и отсылая другой — они явно понятия не имеют, что у них есть. По словам женщины за стойкой, политика библиотеки заключается в разделении многотомников таким образом, чтобы...


“Только то, что мне нужно знать, доктор”.


Ксандр остановился, кивнул. “Проблема в том, что они не получат последние одиннадцать глав обратно в течение следующего месяца”.


“И это слишком долго, чтобы ждать”.


“Если Вашингтон и Чикаго являются каким-либо показателем, то да. Я бы сказал, что ждать этого было бы слишком долго.”


“И вы знаете об этом месте в Германии?”


“Это маленький городок под названием Вольфенбюттель, примерно в получасе езды от старой восточногерманской границы”.


“Почему там?”


“Здесь находится одна из величайших библиотек Европы. Он также известен благодаря первоклассному коллекционеру книг и реставратору Эмилю Ганцу. Ему около ста и— ” Ксандр оборвал себя. Тривиальные детали.


“Значит, вам знакомо это место?”


“Я провел там некоторое время. Конференция около шести лет назад. Это не то место, в котором нужно меняться. Я предполагаю, что книга уже там.”


“Я понимаю. Тогда мы должны вылететь сегодня ночью.”


Ксандр сделал паузу, затем кивнул. “Правильно. Я ... вероятно, мог бы потратить несколько часов, чтобы прочитать это ... Может быть, найду что-нибудь полезное для Сары ”.


Ферик понял. Для академика все происходило слишком быстро. “Это правда”. Он кивнул. “Все в порядке. Через несколько часов.”


“И вы знаете, как с ней связаться?”


“Да”.


“Хорошо”. Ксандр надеялся на немного большее, даже если он знал, что в его собственных интересах оставаться в неведении. “Я отвечал на все вопросы, не так ли?”


“Да”.


“И я научусь не делать этого”.


“Возможно”.


Ксандер сделал глоток пива и начал собирать свои вещи. “Тогда мне, вероятно, следует вернуться в библиотеку”.


“С какой целью?” На этот раз вопрос был задан не ради ясности.


“Рукопись? Помнишь? Мне нужно потратить время—”


“Вы не взяли это с собой?”


“Конечно, нет”, - ответил Ксандр. “Ты не можешь просто выйти из библиотеки с—”


“Вы—” Тон Ферика оставался сдержанным, только его глаза выражали крайнее недоверие. “Доктор Джасперс, я не думаю, что ты вполне понимаешь, о чем все это. Этот лысый мужчина был бы счастлив сделать очень много вещей, которые не предполагается делать в библиотеке, чтобы получить эту маленькую книжечку ”.


“Я положил это в безопасное место”.


“Я уверен, что твой друг Пескаторе тоже так думал”. Слова возымели желаемый эффект. “Теперь, чтобы больше не было путаницы, мы с тобой вернемся в библиотеку и возьмем книгу с собой. Затем у вас будет несколько часов на изучение рукописи, после чего я свяжусь с мисс Трент; затем мы найдем дорогу в Вольфенбюттель, найдем вторую часть рукописи и перевезем ее в безопасное место. Я все ясно изложил?”


Первый урок. Ксандр кивнул. “Совершенно”.


Ферик поднялся, оставив на столе несколько монет. “В этой стране цены на пиво всегда завышены”. У Ксандера не было выбора, кроме как следовать.


Мимо проносились участки травы и забора, сельская местность Нью-Йорка расплывалась на фоне шафранового неба. Лимузин мчался вперед, маневрируя по двухполосной дороге с удивительной легкостью, лишь раз или два нарушив тонкую линию в своем стремлении к большей скорости. Водитель, казалось, не обращал внимания на своих трех молчаливых пассажиров, каждый из которых был доволен тем, что бесцельно смотрел на исчезающий горизонт, со спокойной решимостью играя отведенные им роли.


Саре оставалось просто ждать. Она знала, что мало чему может научиться у двух мужчин, которые были с ней. Они были не более чем посланцами, людьми, посланными за добычей, не подозревающими и незаинтересованными в более глубоком значении своей добычи. Не было причин нарушать напускное спокойствие ненужной болтовней. Она бы потратила время на планирование. Немного больше информации от Джасперса было бы неплохо, но ей пришлось бы довольствоваться тем, что у нее было.


Мысль о нем вызвала улыбку на ее лице. Было трудно отпустить его одного в Лондон. Выбор. Всегда есть выбор. И хотя она знала, что Ферик будет рядом, чтобы защитить его, она не могла забыть беспокойство в его глазах, когда они выходили из кафе. И объятия. Сюрприз, безусловно, но более привлекательный, чем, возможно, она была готова признать.


Лимузин замедлил ход и свернул с шоссе на дорогу, идущую параллельно внешнему забору частной взлетно-посадочной полосы; в пятидесяти ярдах ниже за проволочным ограждением возвышалась одинокая будка - отдельный вход, предназначенный для особой клиентуры аэропорта. И снова машина замедлила ход, чтобы повернуть, без обмена репликами, поскольку охранник узнал номера и махнул черному "Линкольну", кивая на дымчатое стекло, когда лимузин вырулил на взлетно-посадочную полосу. В сотне ярдов слева ждал частный самолет, под каждым крылом которого горело по два красных огонька. Внимание Сары переключилось на мужчину, сидящего прямо напротив нее. Он продолжал смотреть в окно, чувствуя на себе ее пристальный взгляд, и был рад проигнорировать его. Она не нашла бы там ответов.


Пять минут спустя она удобно сидела, пристегнутая ремнями, в одном из шести кресел в главном салоне самолета, двое ее спутников по обе стороны. Она задавалась вопросом, были ли ее подвиги в Нью-Йорке причиной их осторожности. Неизвестный и вышедший из-под контроля. Способен на все. Они будут наблюдать за ней, но на расстоянии. Это был долгий спуск с высоты шести миль.


Быстрое ускорение при взлете помогло немного снять напряжение в ее плечах, сила перегрузки привязала ее к мягкой обивке кресла с прямой спинкой и позволила ее спине выровняться от чистого физического напряжения. Даже будучи ребенком, Сара любила момент взрыва, когда двигатели набирали обороты сверх всякой меры, а затем небольшой подъем, когда нос отрывался, мягкий набор высоты, который, казалось, растягивал невидимую резиновую ленту, лишал ее эластичности, пока, с последним всплеском, все мысли о земле внизу не исчезали в мягком одеяле облаков и солнечного света. Теперь, когда самолет выровнялся, Сара повернула голову влево и выглянула в маленький овальный иллюминатор. Мимо них пронесся пожелтевший туман, холодное солнце окутало крыло металлическим сиянием. Они направлялись на юго-восток. У нее всегда было сверхъестественное чувство направления. Она закрыла глаза.


Вотапек.Первая линия атаки.


Штейн обходился очень малым количеством сна. Они подобрали Трента через Джасперса, затем потеряли их обоих где-то во Флоренции из-за “непредвиденных осложнений” возле монастыря Сан-Марко. Аналитику на месте было неясно, что произошло, и еще менее понятно, почему эти двое вообще посетили профессора Пескаторе. Конечно, не было времени установить полное наблюдение в Европе, что означало, что Джасперс удачно выскользнул из поля зрения. К счастью, они восстановили Трента в Даллесе шестнадцать часов спустя, в одиночку и по ее собственному паспорту. Ее послание ясно: следуйте за мной; оставьте его в покое.


Боб сделал именно это, несмотря на то, что несколько часов спустя из Италии начали поступать довольно тревожные новости. Пескаторе пропал, считался мертвым, его офис в руинах, на нем видны пятна крови. В ранних сообщениях итальянских новостей не упоминалось о двух неожиданных посетителях, но полиция не скрывала ничего. Даже хорошо осведомленные источники в Комитете не смогли раскопать подробности. Бобу было очень трудно поверить, что Трент или Джасперс имели какое-либо отношение к исчезновению; с другой стороны, ему было трудно понять, почему практически неизвестный итальянский политический теоретик был связан со Скентеном и его партнерами. Слишком много переменных колебалось вокруг, чтобы подтолкнуть к каким-либо значимым выводам.


Такого рода перипетии, однако, были обычным делом. Что вызывало проблемы, так это то, как его проинструктировали вести операцию: встречи за завтраком с О'Коннеллом — все в автономном режиме — уклонение всякий раз, когда Притчард запрашивал обновленную информацию, внезапное чрезмерное использование его офисного сейфа для материалов, которые он с радостью оставил бы на своем столе всего неделю назад. Он не мог быть уверен, был ли он втянут в какую-то силовую игру высокого уровня, или были основания подозревать внутреннюю брешь. И вдобавок ко всему, О'Коннелл стал неразговорчивым, обдумывая отчеты, никогда не вступая в обычный диалог, который придавал смысл безжизненным словам на странице.


По какой-то причине ирландец отступал. Боб пережил похожие перепады настроения — худшие после Аммана. Тогда Стейн списал это на странный вид сопереживания. О'Коннелл был слишком близко, слишком хорошо осведомлен, бывший оперативник видел свое отражение в потерянном выражении лица женщины, с трудом отступающей от края пропасти. Он ушел в себя — двухнедельный отпуск, гораздо более длительный, чем обычный двухдневный запой. Боб не спрашивал; О'Коннелл не обсуждал это. И теперь Стейну пришлось задуматься: не ускользнет ли ирландец снова?


Вот почему Боб заперся в своем кабинете, часами глядя на компьютерный терминал, а пакеты с сырными шариками валялись вокруг его мусорной корзины. Не то чтобы периоды сосредоточенного уединения не были нормой, но на этот раз он чувствовал себя полностью изолированным, все связи с двумя другими офисами на шестом этаже были прерваны со странной окончательностью. Потрясенный недавней встряской, Боб позволил себе полениться, отойти от информации, рассмотреть личную сторону всего этого. Теперь он пытался обрести свое обычное безразличие, чтобы превратить интриги реального мира в изолированную и анонимную игру. Он позволил слишком многим факторам поставить под угрозу его способность играть.


Ответ начал вставать на свои места около сорока минут назад, когда он решил переориентировать поиск. Вместо того, чтобы увязывать все со Шентеном, он начал отслеживать даже самые отдаленные связи между каждым из центральных игроков. Перекрестные ссылки предоставили одну очень странную возможность: Айзенрайх, гипотетическую рукопись, на изучение которой Пескаторе потратил половину своей жизни и которая, казалось, разгадывала предсмертное слово девушки в Монтане. Каким-то образом связь между Тигом, Седжвиком и Вотапеком была заключена в маленькую книжечку, существование которой никто так и не доказал.


Что было нехарактерно для Боба, он решил держать все при себе.


Ценой за такую решимость, однако, был груз ответственности — необходимость собрать воедино информацию, которая каким-то образом объясняла вероятную смерть одного академика, исчезновение другого и возвращение оперативника, настолько хрупкого, что на этот раз она могла и не вернуться.


Это была роль, которую он не привык играть.


Ее разбудил мягкий спуск, легкого движения в животе было достаточно, чтобы нарушить чуткий сон. Ей не снилось — по крайней мере, ничего такого, что могло бы помешать, — но она знала, что ее подсознание продолжало перебирать кусочки, которые начали складываться воедино. Всегда просеивает. Всегда начеку. Она сохраняла странную веру в свое подсознание, признавая, что она, как и все остальные, использовала не более 3 процентов своего мозга одновременно. Она доверяла остальным 97 процентам, которые справятся с работой, если предоставить их самим себе. Вот почему сон всегда был так важен.


Проблема заключалась в том, что большую часть времени ее подсознание скрывало ответы настолько, что ей приходилось полагаться на инстинкт, чтобы раскрыть необходимую правду в соответствующие моменты. Это означало работать на ногах, доверяя себе, чтобы задействовать арсенал, ожидающий прямо под поверхностью.


Она всегда так работала. Она вспомнила Берлин девятилетней давности, полярную ночь, когда она обнаружила некоего Оскара Теплича, миниатюрного лейтенанта восточногерманской штази, человека, который проскользнул, избежал советской сети, втягивающей своих верных, когда рушилась стена. Даже тогда Теплич дал империи всего два года. Он выследил ее, сказал ей, что ему нужен выход, но не на Запад — просто наружу, к жизни, которую он мог контролировать самостоятельно. И он был бы благодарен. Сара сразу увидела возможности. Три дня спустя Теплич умер от ее рук, и родился Ферик. Абстрактно простой план, на практике - чистый инстинкт. Придуманные интриги, официальные бумаги — информация, раскрываемая в решающие моменты, чтобы сбить с толку простых обманщиков разваливающейся восточногерманской тайной полиции. Факты, какими бы неполными они ни были, с помощью которых можно подтолкнуть, удивить, ослабить ее противника. Они могли быть лишь отдаленными отражениями великой истины, но их было достаточно, чтобы убедить противника в том, что он находится в невыгодном положении. Достаточно, чтобы вызвать страх и неуверенность в себе.


Достаточно от скупого мозга, который любил копить открытия подсознания девяносто семь.


Ксандер потер заднюю часть шеи, прикосновение ледяных пальцев к нежной коже встряхнуло его организм. Его руки всегда были такими, превращались в замороженные клешни, когда терялись при переворачивании и набрасывании страниц. Из-за тусклого освещения в зале ожидания заметки было немного трудно прочесть, особенно учитывая нетерпение Ксандера сесть на рейс Lufthansa 202, вылетающий в 5:35 во Франкфурт. Он устал, но доволен, поскольку справился со всеми двадцатью четырьмя страницами, кроме двух, причем итальянский вполне читабелен.


Первый том рукописи был собран гораздо быстрее, чем он первоначально предполагал, Ферик предоставил ему час, прежде чем отправить их в Хитроу. Сначала он просто отдался новизне открытия, волнению от первого взгляда, но его энтузиазм был недолгим. Если бы ничто не отвлекало его от легкого увлечения научным анализом, он, возможно, получил бы удовольствие от чтения. Но его мысли снова и снова возвращались к Вотапеку, Тиегу, Седжвику — людям, которые намеревались нарушить теорию, применив ее на практике. Было слишком легко понять, что Вашингтон был всего лишь пробным вариантом, экстраполяцией теории шестнадцатого века, созданной в двадцатом веке. Больше не являясь недостающим звеном в аккуратном каноне политической мысли, On Supremacy выделялся как руководство по манипулированию и доминированию, его современные амбиции окрашивают каждую страницу мрачной реальностью, которая развратила смелость и смекалку Эйзенрайха.


Раз или два Ксандер позволил себе взглянуть на этого человека за пределы теории. И каждый раз он был вынужден признать, что в том, как монах излагал свои идеи, было что-то непреодолимое, определенность. Как будто он действительно верил, что на то была Божья воля, чтобы он изложил это на бумаге. Ксандеру оставалось надеяться, что троицей последних учеников не руководило подобное божественное вдохновение.


Однако более тревожным было упоминание о четвертом человеке, стоящем за остальными - о том, кто дергал за ниточки. То, что он прочитал, заставило Ксандера еще больше насторожиться, не только за себя, но и за Сару. Он знал, что она вступила во что-то более опасное, более непосредственное, чем кто-либо из них мог себе представить. “Не беспокойся обо мне”. Ему становилось все труднее это делать.


“Они открывают ворота”, - пропищал Ферик. “Положите бумаги—”


“Я знаю ... убери их”. Ксандр слышал эту фразу, наверное, с полдюжины раз за последний час, Ферик настаивал, чтобы рукопись оставалась вне поля зрения. Да будет так.


“Надеюсь, у них есть что-нибудь еще, кроме арахиса”, - пробормотал Ферик, когда двое мужчин встали в очередь на посадку. “Очень грязно. Крендельки намного вкуснее.”


NФУ YОРК, МАРКА 4, 12:18 После полудня Вид с Бруклинского моста был великолепным, нижний Манхэттен поднимался под острыми углами из бетона. Движение было небольшим, объезд по одной полосе вызвал лишь незначительные задержки. За конусами трое мужчин целенаправленно работали над огромным разрывом в асфальте, экстренный ремонт перед часом пик. Как ни странно, мужчины ожидали звонка. Возможно, это было потому, что именно они нанесли рану двумя часами ранее — небольшое устройство, выпавшее из мчащейся машины. Двое из мужчин работали на ремонте дорог более трех месяцев. Каким-то образом, их графики сделали их наиболее логичным выбором для обслуживания моста. Последний из трио прилетел этим утром. Эксперт по сносу зданий.


Они вырезали аккуратную полоску дороги — четыре фута шириной, два фута длиной - с двухдюймовым желобом, идущим от нее к центру моста. В яме глубиной не более шести дюймов теперь лежали четыре брикета и крошечная черная коробочка, сбоку от которой к поверхности тянулась резиновая антенна. Из желоба сочилась желтая жидкая смола, которая уже начала превращаться в гель. Медленно мужчины начали покрывать все вокруг густой смесью смолы и гравия, стараясь, чтобы антенна располагалась ровно вдоль возвышающейся поверхности. В течение десяти минут они завершили ремонт, и только крошечный выступ антенны, расположенный прямо под ограждением, свидетельствовал об их работе.


Разрушитель взял свою сумку и направился к машине, припаркованной у въезда на мост. Он знал, что это будет долгий день. В конце концов, на Манхэттене было так много мостов и туннелей, нуждавшихся в подобном ремонте.


Они пересели на самолет где-то в Каролине, чтобы совершить перелет на остров Вотапек, двухмоторный самолет, оснащенный водными лыжами, который теперь подпрыгивал на волнах прибоя в направлении ожидающего их пирса. Единственный дом, плоский и широкий вдоль обрыва, казалось, вырос из скал по мере того, как самолет приближался. Легкий стук металла по дереву сообщил всем, что они подошли к концу своего путешествия; плотный воздух ворвался в кабину, когда открылась дверь, персиковая полоса солнца пробилась на занавеску, отделявшую пассажиров от пилота. Оказавшись снаружи, покачивание причала помогло троим прибывшим продвинуться вперед, равномерное покачивание дерева и воды бросало их из стороны в сторону. Вверху крутой склон зазубренной скалы поднимался к травяной равнине, которая толстым клубящимся ковром расстилалась перед домом. Единственный доступ - фуникулер, который ждал слева в конце дока.


На подъеме было тесно, слышались звуки натягивающегося под тяжестью троса. Когда машина резко остановилась, тот, что поменьше ростом, отодвинул стеклянную дверь и направил Сару к гравийной дорожке. Дом, примерно в тридцати футах от утеса, молча наблюдал за ней, пока она двигалась по узкой полоске, которая, казалось, не желала прорываться ни внутрь, ни наружу, довольная своей бессмысленной округлостью. Когда фасад дома исчез слева от нее, в поле зрения появилась открытая беседка, искусственный причал, простирающийся за утесом.


Там, между двумя дальними колоннами, стояла одинокая фигура, его узкие плечи напряглись, когда он всматривался в спокойное море. Он повернулся. Его глаза, казалось, выражали определенную сдержанность, его тело было неестественно напряженным, когда он двинулся, чтобы поприветствовать ее. Он был далек от того Антона Вотапека, которого ожидала увидеть Сара.


“Добрый вечер, мисс Картер”, - сказал он, указывая жилистой рукой на два стула с цветочным рисунком — из толстого пластика с мягкими спинками, — которые стояли по обе стороны небольшого металлического столика. Сара заметила наготове кувшин и два стакана. “Не присядете ли вы?” - спросил он.


Она кивнула и направилась к стульям. Картер, подумала она. Должно быть, он прослушивал телефон, когда я звонил Элисон.Появился второй мужчина и выдвинул для нее сиденье; она села, когда он отошел в затененный угол. Вотапек остался стоять, явно испытывая неловкость от предварительного представления. Его костюм и галстук, хотя и были неуместны в тропической обстановке, идеально подходили к его хрупкому телосложению, телу, плохо приспособленному для рубашек поло и шорт-бермуд. Она могла сказать, что ему не нравилось пристальное внимание. “Я надеюсь, поездка была не слишком сложной?” он спросил.


“Вовсе нет”.


“Немного неожиданно, я бы предположил”.


“Возможно, из-за местоположения”. Сара устроилась в кресле. “Нам нужно было встретиться. Где и как, было не так уж важно.”


Он уставился на нее; он не ожидал от нее искренности. “Я понимаю”. Он сел и налил себе высокий стакан лимонада. “Могу я предложить вам немного?”


“На сегодня я сыта по горло”, - ответила она.


“Да, конечно”. Он поставил кувшин на стол и откинулся на спинку стула, довольный тем, что смотрит на облака. “Элисон очень любит лимонад. Мой немного слаще”.


“Я уверен, что ты не тащил меня весь этот путь —”


“Верно”, - вмешался он, его тон был запинающе небрежным. “Я привел тебя сюда, потому что … Я несколько обеспокоен вашим визитом к мисс Крог.”


“В некоторой степени?” Ответила Сара. “Вы пошли на большие неприятности из-за того, что вас лишь немного беспокоит”.


“Возможно”, - ответил он, поправляя куртку. “Возможно, нечто большее, чем это”.


“Насколько я помню, вы были гораздо больше, чем просто несколько обеспокоены во время нашей первой встречи в Нью-Йорке. Конечно, здесь приятнее, но я уверен, что послание то же самое ”.


Вотапек повернулся к ней, нахмурив брови. “Прошу прощения?”


“Твое первое предупреждение, - ответила она, - в переулке. Я надеюсь, что эти люди пришли в себя ”.


Он продолжал пристально смотреть на нее. “Вы ставите меня в тупик, мисс Картер”.


Сара ответила пристальным взглядом; Вотапек выглядел искренне озадаченным. “И я полагаю, вы также не осведомлены о событиях во Флоренции”.


Выражение его лица не изменилось. “Флоренция? … Это к чему-то ведет?”


И снова она ждала. “Ты понятия не имеешь, о чем я говорю, не так ли?”


Он несколько раз моргнул. “Ни одного”. Он поднес стакан к губам.


Сара наблюдала за его движениями; они оставались скованными, но не больше, чем раньше. Она давным-давно научилась распознавать даже мельчайшие следы обмана — едва заметное изменение в глазах, в выборе слов, даже в наклоне тела. Но Вотапек не проявил ни одного из характерных признаков. Как будто он действительно ничего не знал о двух ее стычках с Айзенрайхом. “Мне трудно в это поверить”, - сказала она, внезапно став гораздо более осторожной.


“То, во что вы верите, меня не касается. Как и твоя личная жизнь.”


“Итак, вы доставили меня сюда —”


“Я сказал тебе, зачем привел тебя сюда”, - продолжил он, его взгляд стал гораздо более пристальным, когда он повернулся к ней, в его голосе слышалось нетерпение. “Меня интересует мисс Крог. Я спрошу еще раз — как ты ее нашел?”


Саре нужно было разобраться в последних трех минутах. Флоренция, Пескаторе, Нью—Йорк - неужели они действительно ничего для него не значат? Мог ли он, возможно …


Не в курсе. Фраза прорвалась, вспышка девяносто седьмого подсознания, чтобы упорядочить вопросы, роящиеся в ее голове. Не в курсе. Целую жизнь назад она описывала себя таким же образом, чтобы дистанцироваться, оставаться свободным духом, не связанным со структурами и системами. Амман. Оперативник безопасен только тогда, когда автономен. Однако для Вотапека это не имело смысла. Он был жизненно важной частью структуры Эйзенрайха. Разделение только затуманило бы его внимание; отсутствие общения только открыло бы его для нападения. Так как же так получилось, что он мог оставаться в неведении о безумной суматохе, которая была в последнюю неделю ее жизни? Как?


Мужчина в тени пошевелился, расправив плечи, что привлекло ее внимание. У него была сильная верхняя часть тела, толстая шея, хотя его голова казалась слишком маленькой для его крупного телосложения. Странно безмятежный, он стоял в стороне, не обращая внимания на игру в кошки-мышки, разыгрывающуюся перед ним. Идеальный ученик, подумала она. Идеальный инструмент.


Сара оглянулась на своего хозяина, поджавшего губы над своим стаканом. И в этом взгляде инстинкт и факт объединились, чтобы предложить один убедительный ответ: Вотапек ничем не отличался от человека в тени. В этот момент Сара увидела мир Айзенрайха таким, каким он был, каким должен был быть: созданным для того, чтобы каждый человек был изолирован и, следовательно, защищен. Тиг, Седжвик и Вотапек. Люди, которые были изолированы; люди, не подозревающие. Вотапек не знал о Нью-Йорке или Флоренции, потому что ему не нужно было знать. Это удалось кому-то другому.


Это была слабость, которой она могла воспользоваться.


“Вам придется быть немного более конкретным”, - сказала она, гораздо более небрежно, чем всего несколько мгновений назад.


Ферик доедал свой третий пакет крендельков, на краю его подноса стояла кружка пива, когда его пальцы сердито впились в беспомощный маленький пакетик.


“Остальное немного сложнее”, - сказал Ксандер, откусывая кусочек сыра.


“Тогда упростите”. Ферик смочил пальцы и стряхнул крошки с подноса. “Любой может создать что-то сложное, доктор. Признак настоящего гения - делать сложное простым ”. Он сглотнул.


“Я полагаю. Но я не—”


“Признак гениальности”, - добавил Ферик, - “не сама гениальность”.


Ксандр улыбнулся. Шесть минут спустя он подвел итог, насколько мог. “Это умная теория. Он не описывает клику политических заговорщиков; он говорит о массовом манипулировании тремя доминирующими сферами в государстве — политической, экономической и социальной. Учитывая, насколько хорошо он понимает государственную структуру, это выходит далеко за рамки простого обмана ”.


“Сферы? Я не понимаю.”


“Он переосмысливает способ объединения государств”, - объяснил Ксандер. “В шестнадцатом веке государство обсуждалось с точки зрения его политической роли. Эйзенрайх расширяет это определение и включает две другие сферы в качестве равных партнеров. На самом деле эта идея не получит развития еще триста лет. Даже тогда идея контроля над сферами недоступна большинству людей. Прорыв Эйзенрайха заключается в том, что он признает, что для контроля над государством руководство должно независимо контролировать каждую сферу. Один человек в одной сфере. И он берет слово независимо, очень серьезно. Они остаются практически равнодушными к происходящему в других сферах. Теоретически, они пребывают в блаженном неведении друг о друге ”.


“Но это только создало бы путаницу”, - сказал Ферик.


“Вот что делает это таким умным”, - улыбнулся Ксандр.


NФУ OОЧИЩАЕТ, МАРКА 4, 11:35 А.М.. Оттолкнувшись от подводной пилястры, юный ученик Эйзенрайха — снаряжение для подводного плавания он сменил на комбинезон, надетый во время поездки в Даллес чуть больше недели назад, — подплыл к дальней стороне пирса и прикрепил взрывчатку к неглубокой балке. Как он поступил с предыдущими тридцатью восемью упаковками, размещенными по всему дну промышленной пристани, он прикрепил маленькую черную коробочку сбоку от нее; индикатор вспыхнул зеленым, затем желтым. Мгновение спустя детонатор на его поясе вспыхнул красным. Реле было подключено, частота установлена. Затем он проверил датчик своего воздушного баллона — шестнадцать минут. Достаточно времени, чтобы установить оставшиеся четыре устройства и откалибровать их частоты. Он перевернулся на бок и глубоко нырнул к следующему пирсу.


Он, однако, не принял во внимание внезапный накат течения, кильватерный след от корабля где-то наверху, который швырнул его на зубчатый гребень пирса. Его воздушный баллон попал первым, и немедленный визг от прокола эхом разнесся по воде. Мгновение спустя вторая волна швырнула его на цемент и сталь, и снова его танк принял на себя всю силу удара. Визг теперь превратился в стон, воздуха не хватало мгновенно. Однако более тревожным было ослабление давления, которое вызвало выброс воды на поверхность, сигнал привлечь внимание всех, кто находится наверху.


Однако у него не было выбора. Ему пришлось бы всплыть.


Сняв резервуар со своих плеч, он наблюдал, как он затонул, мгновением позже рюкзак в его руках последовал за ним, четыре комплекта взрывчатки бесцельно дрейфовали на глубину. Затем он взглянул на поверхность. Отражение одинокой фигуры колыхалось в воде наверху. Его единственным выбором был воздушный карман под пирсом. Проскользнув между балками, он выбрался наверх, беззвучно преодолев поверхность. У него перехватило дыхание. И прислушался.


Он дождется темноты, прежде чем рискнуть выйти.


“Нет”, - ответил Вотапек, не менее напряженный. “Я хотел бы знать, как вы нашли Элисон. Я также хотел бы знать, почему ты выдумал всю эту чушь о том, что я послал тебя поговорить с ней. Естественно, Элисон поверила тебе.”


“Я упомянула ваше имя”, - сказала Сара, потянувшись за лимонадом, - “потому что я знала, что это был единственный способ, которым она могла меня видеть”.


“И как ты это узнал?”


Сара перестала наливать. “Мне платят за то, чтобы я это знал, мистер Вотапек”.


“Я понимаю”, - ответил он. “И кто платит тебе за то, чтобы ты знал такие вещи?” Он поставил свой стакан на стол. “Правительство?”


Сара позволила себе улыбнуться и покачала головой. “Правительство не могло позволить себе мои услуги”.


“‘Не мог позволить себе ...” - начал настаивать он. “Откуда у тебя этот номер?”


“Как?” - тихо спросила она, зная, что пришло время открыть проблеск правды. “Это взято из списка”, - продолжила она, ее стакан теперь нашел стол, “список, в котором указаны четырнадцать детей, десять из которых мертвы”. Она сделала паузу. “На самом деле, двенадцать из которых мертвы. Последние двое недавно скончались.” Она посмотрела прямо на него. “Но вы знали это, мистер Вотапек, не так ли?”


Гораздо более настороженно он ответил: “И снова вы ставите меня в тупик, мисс Картер”.


“Я уверен, что нет, мистер Вотапек”.


Он подождал, прежде чем заговорить. “Очевидно, что вы работаете на правительство, иначе откуда бы у вас была эта информация?”


“Давайте не будем наивными. Как вы думаете, кто-нибудь в Вашингтоне имеет хоть малейшее представление о том, кто такие Грант и Эггарт? Или как вице-президент связан со всем этим?” Она снова сделала паузу, ожидая увидеть беспокойство в его глазах. “Если бы они знали, у нас с тобой не было бы этого разговора”.


Его челюсть напряглась. “Эти файлы ... были запечатаны”.


“Верно, ” ответила она, “ но они не единственный источник информации, не так ли?” В ее сознании начал формироваться способ нападения. Прежде чем он смог ответить, она добавила: “В файлах никогда не упоминались Брейнбрук, штат Колорадо, или Уинамет, штат Техас, но мы оба знаем, что это гораздо более интересные места, чем Темпстен, штат Нью-Йорк”. Она подождала, пока слова осядут, прежде чем продолжить. “Как я узнал номер, мистер Вотапек? Я думаю, это то, что ты уже знаешь ”.


Он долго смотрел на нее. “Никто бы не дал тебе такую информацию”.


“Тогда как ты объяснишь, что у меня это есть?”


Вотапек начал говорить, затем остановился.


“Пусть это тебя не беспокоит”, - сказала она, стремясь выяснить, насколько изолированным он был. “Что должно тебя беспокоить”, - добавила она, залезая в свою сумку и вытаскивая видеокассету Элисон, - “так это.”


И снова Вотапек ничего не сказал.


“Это запись, которая проясняет, почему Brainbrook, Winamet и несколько других сайтов так важны. Запись, мистер Вотапек, на которой запечатлена довольно интересная история. Вы знакомы с записью, не так ли?” Она подождала, пока он кивнет. “Определенные люди хотят знать, почему у Элисон Кроф была копия этого”.


Глаза Вотапека расширились, на его лице отразилось недоверие.


“Эта запись”, - продолжила Сара, кладя ее в свою сумку, “вообще не должна была быть в руках мисс Крог. У нее никогда не должно было быть доступа к освобождению префекта.” Она сделала паузу. “С определенной точки зрения, это выглядит очень неряшливо”.


“‘От ...’” его глаза метнулись к ней. “Эта лента была закреплена. Я не знаю, как— ” Он замолчал. “О чьей точке зрения мы говорим?”


“Еще один вопрос, на который, я уверен, у вас есть ответ”. Сара оглянулась через плечо в направлении второго мужчины. “Я думаю, было бы лучше оставить все как есть”.


Вотапек уставился на нее. То, что поначалу было опасением, теперь граничило с рассеянностью. Она задела за живое; намек на неуверенность в себе, его плечи медленно опускаются на мягкую подушку кресла. Почти про себя он спросил: “У Элисон была кассета?” Затем он повернулся, его глаза были устремлены на Сару, его голос звучал ровно, когда он заговорил. “Это будет все, Томас”. Без колебаний второй мужчина зашагал по гравийной дорожке; мгновение спустя Вотапек встал и направился к краю беседки. Он уставился на воду внизу, ожидая, когда стихнут шаги мужчины, затем повернулся. “Кто вы, мисс Картер?”


“Почему?” - спросил Ферик. “Такие сферы неизбежно вступили бы в конфликт. У вас было бы худшее из старой советской империи”.


“Теоретически”, - сказал Ксандр. “Если только один человек не стоит за тремя префектами — так Эйзенрайх называл руководителей каждой сферы — и не контролирует их. Эта фигура - его надзиратель. Основная структура выглядит примерно так.” Ксандер взял три крекера и булочку и положил их на край своего подноса. “Допустим, три взломщика - это старосты. Для вас и меня они кажутся совершенно отдельными. Рулет, ”который он держал примерно в шести дюймах над подносом“, координирует крекеры, не давая понять, что все четыре на самом деле работают вместе. Другими словами, все, что мы видим, - это три взломщика, и мы считаем, что они автономны. Они сами знают, что это не так, но они слабо представляют, что происходит в других сферах. Вот тут-то и появляется ролик, зависающий над поверхностью, чтобы убедиться, что все остальное проходит гладко ”. Он открыл страницу в стопке и прочитал. “Таким образом, республиканская добродетель покроет правительство, потому что власть будет казаться разделенной между многими. Аккуратный внешний вид системы сдержек и противовесов ... удовлетворит прихоти людей”.


“Как чудесно”.


“Это разделение, ” добавил Ксандер, - прекрасно согласуется с тем, что Эйзенрайх считает необходимостью государства время от времени менять свой внешний вид”.


“Объясни”.


“Ну, в зависимости от того, чего хотят люди в данный момент времени — демократии, аристократии или даже тирании — одна из сфер заявляет о себе, чтобы удовлетворить эту прихоть. Структура никогда не меняется, только поверхность. Итак, у вас есть основная группа — префекты, которые определяют политику в своих сферах. У вас есть одна фигура за пределами их сферы — надзиратель, — который следит за тем, чтобы префекты не наступали друг другу на пятки. Между тем, люди убеждены, что ими не манипулируют, потому что кажется, что три сферы действуют независимо. Люди становятся счастливыми обманутыми, а четверо парней наверху заправляют всем, ведя государство в том направлении, в каком они хотят ”. На его лице появилось выражение беспокойства. “Если названия нескольких последних глав на что-то указывают, то это направление не слишком привлекательно”.


“И эти сферы контролируются нашими тремя друзьями”.


“Кто еще? Плюс, все это основывается на предположении, что люди верят, что все в порядке. Это означает, что вы должны манипулировать ими. И вот тут на помощь приходит высокоразвитая система образования ”.


“Вотапек”. Ферик допил свое пиво.


“Совершенно верно”. Ксандр сделал паузу. “Они следуют этому в точности”.


“Конечно, есть очевидная слабость”, - добавил Ферик. “Отрубите голову — избавьтесь от этого надзирателя — и все дело развалится”.


“Теоретически … Проблема в том, что они не работают теоретически. То, что они сделали в Вашингтоне и Чикаго, идеально согласуется с названиями нескольких последних глав. Эти эпизоды на прошлой неделе были идеальным испытанием для создания политического хаоса. И что только что произошло с рынком зерна, экономический хаос.” Он сделал паузу. “Представь, когда они попробуют это в большем масштабе”.


“На самом деле, это Трент, ” ответила она.


“Я понимаю”, - сказал Вотапек, его беспокойство стало более очевидным. “Так много сюрпризов”.


“Это была мера предосторожности. Моя роль, однако, не важна. Дело в том, что я здесь, потому что у нескольких человек многое поставлено на карту ”.


“Несколько человек? … Теперь, вам придется быть более конкретными, мисс Трент.”


“Джонас Тиг и Лоуренс Седжвик”, - ответила она.


Он слегка приподнял брови, а затем кивнул. “Я понимаю”.


Сара ждала большей реакции; когда таковой не последовало, она сказала: “Но это не самые интересные имена, не так ли?” Она знала, что у нее не было выбора, кроме как разыграть последний гамбит. “Эйзенрайх есть”. Она сделала паузу, чтобы придать слову полную силу. “Это отвечает на какие-нибудь вопросы?”


Вотапек застыл, его маленькая фигурка вырисовывалась на фоне моря и солнца. “Откуда у тебя это имя?”


“Предполагая, что есть только избранная группа людей, которые понимают его значимость, - ответила она, - где не кажется таким уж важным”.


“Сделайте мне приятное, мисс Трент. Где?”


Сара уставилась на Вотапека, а затем потянулась за своим стаканом. “Ко мне обратились”, - ответила она.


“Подошел? Кем?”


Она медленно поднесла стакан к губам и сделала глоток. “Кем-то, кому небезразлична рукопись”. И, вспомнив слово из своего разговора с Элисон — слово, произнесенное как закодированный сигнал, — она добавила: “Кем-то, кто заботится о процессе”.


Реакция Вотапека была немедленной. Его голова резко повернулась к ней, глаза расширились. “Процесс?” прошептал он, сложив руки вместе и медленно возвращаясь к столу. “Вы говорите, он подошел к вам?”


В вопросе не было ничего авторитетного, что было всего несколько минут назад. Вместо этого Вотапек, казалось, просил больше для себя, чем для нее. Он подошел к тебе?подумала она. Не Тиг, не Седжвик — их имена вызвали лишь поднятие брови. Нет, что-то другое было ответственно за его реакцию. Что-то... или кто-то другой. Внезапно ее осенило. Четвертый мужчина?


“Это неважно, ” добавила она, “ если только у тебя нет сомнений насчет Седжвика или Тига?”


“Сомнения?” он ответил, все еще приходя в себя после нападения. “Это то, что вы делали в Темпстене — степень моей преданности, глубина моей веры”.


“Элисон поднимает несколько очень сложных вопросов, особенно учитывая, как много она знает”. Тон Сары оставался ровным.


“Как много она знает?” Слова снова были произнесены полушепотом. “Элисон - это ребенок. Я не знаю, как она получила пленку— ” Он оборвал себя и посмотрел на Сару. “Мужчина, который подошел к вам, мисс Трент — у него есть имя?”


Сара смотрела прямо в глаза Вотапеку, без малейшего признака колебания. “Как я уже сказал — Эйзенрайх. Это было имя, которое мне дали ”.


“Имя, которое тебе дали?” Нетерпение окрасило его тон.


“Очевидно, это не настоящее имя этого человека”. Она знала, что было бы опасно использовать преимущество. Подтверждения было достаточно. “И я бы предпочел, чтобы так и оставалось. Мне недостаточно платят, чтобы я шел на такой риск ”.


“Я понимаю. И почему этот Эйзенрайх захотел воспользоваться вашими услугами?”


“Потому что я очень хорош в том, что я делаю, мистер Вотапек”.


“И это могло бы быть?”


Сара отпила из своего бокала. “Учитывая ваш доступ к документам Госдепартамента, я думал, вы должны точно знать, кто я такой”.


“Очевидно, что нет, мисс Картер. И поскольку мы одни, нет ничего плохого в том, что ты введешь меня в курс дела.”


Появилась одинокая белая чайка и села на низкую стену. Сара не отрывала взгляда от птицы, пока говорила. “Пять месяцев назад со мной связался исследователь из Государственного департамента —”


“Ах, тогда вы работаете на правительство”, - вмешался Вотапек.


“Если вы копнете достаточно глубоко, вы обнаружите, что еще семь лет назад мой статус был совсем другим”. Еще один проблеск истины.


“Что это значит?”


“Я был в поле”.


Вотапек сделал паузу. “В поле. Значит, ты был кем—то вроде...”


“Термин не имеет значения”, - перебила она, не повышая голоса. “До 1990 года я делил свое время между Европой и Южной Америкой; во время войны в Персидском заливе я был в Сирии и Иордании. Я удивлен, что вы не знали.”


“Не стоит”. Терпение Вотапека подходило к концу. “Сирия и Иордания — в каком качестве?”


“Моим опытом было проникновение в политические и военные группировки, целью которых было ниспровергнуть американскую политику. Моей работой было создать внутренний хаос, чтобы уничтожить их. Моим последним назначением был генерал Сафад в Иордании.”


“Сафад?” Вотапек остановился, его взгляд был прикован к Саре. “Ты хочешь сказать—”


“Попытка государственного переворота”. На ее лице не отразилось никаких эмоций. “Да”.


“Ты не производишь впечатления человека типа Джеймса Бонда”.


“Я приму это как комплимент”.


“Ты можешь воспринимать это так, как тебе нравится”. Вотапек мало что делал, чтобы скрыть свое беспокойство. “И что произошло потом? Нарушение доверия, мошеннический шпион, ожидающий возвращения на поле боя? История немного устарела, тебе не кажется?”


“Это так, и это не мое”, - ее слова точны, произнесены без чувства. “Моя карьера закончилась, когда я потерял связь с реальностью”. Странная пустота промелькнула в ее глазах, когда она посмотрела на него: “Я перешла грань, мистер Вотапек. В моем отделе это называется ‘отбрасывание’. Жаль вас разочаровывать, но, судя по моему визиту к Элисон, я подозреваю, что вы знакомы с тем, о чем я говорю.”


Вотапек выдержал долгую паузу, прежде чем заговорить. “Я понимаю”, - в его тоне смесь неуверенности и самобичевания.


“Нет причин для беспокойства. Я выздоровел”.


“Да”. Вотапеку было явно не по себе. “Очевидно”.


TЭМПЕ, МАРКА 4, 9:40 А.М.. В воздухе витал запах свежесваренного кофе, явный признак смены в оперативном центре. Тридцать компьютерных терминалов, разделенных на ряды по пять, определяли различные секции похожего на пещеру помещения. Саманта Дойл, работавшая шесть недель, сидела перед одним из экранов, ожидая звонка, которого ей сказали ожидать в 9:50:45. Индикатор на ее экране вспыхнул зеленым.


“Я возьму это, Карен”, - сказала она, поправляя наушники. “Доброе утро. Юго-западный колокол. Это Саманта. Чем я могу вам помочь?”


“Да, доброе утро”, - последовал ответ. “У меня возникли проблемы с моим телефоном. Мне продолжают поступать звонки на некоего мистера Эйзена ”.


Вовремя, с точностью до секунды. “Все в порядке, сэр. Я должен спросить, хотите ли вы, чтобы этот звонок был записан моим надзирателем?”


“Нет”, - был ответ. “Я уверен, что мы справимся с этим сами”.


Саманта поднесла лазерную ручку к красному значку записи на экране; мгновение спустя значок исчез. Это должен был быть частный звонок. Она немедленно дважды щелкнула мышью и увидела, как появилась сетка телефонных линий региона, под каждой из центральных точек ретрансляции высвечивался код маршрутизации. Не дожидаясь подтверждения, из голоса на другом конце линии полилась серия команд ввода, Саманта быстро ввела их, неуверенная, что что-либо из этого означает. Время от времени она поглядывала на кабинку надзирателя справа от нее. Никто не обращал на это никакого внимания. Не прошло и минуты, как в нижнем левом углу экрана открылось маленькое окошко, в котором с головокружительной скоростью проносились нули и единицы. Она продолжала печатать, как ее инструктировали, пока во внезапном изменении не изменился каждый код маршрутизации для каждой точки ретрансляции в сети. Теперь голос попросил ее подтвердить новые наборы цифр. Через полминуты она проверила каждый из них. Последовала последняя цепочка команд.


“Теперь входите”.


Саманта наблюдала, как исходные коды снова появились на экране; это было так, как будто ничего не было изменено. “Маршрутизация восстановлена”, - ответила она.


“Превосходно”, - сказал голос. И с этими словами линия отключилась.


Пришло время придать истории большую реальность. “После бесконечных месяцев восстановления не стоит многого ожидать. Вы не просто просите, чтобы вас переназначили. Не то чтобы я хотел новую станцию. Честно говоря, я не знал, чего я хотел ”. Сара перевела взгляд на Вотапека, на ее губах появился намек на улыбку. “Вот то клише, которое вы так долго искали. Другой? Я был зол, сбит с толку — как мне сказали, нет ничего необычного для человека в моей ситуации. После всего, что мы сделали, Хусейн был таким же могущественным, как и всегда, а Джордан был кошмаром, готовым взорваться. Вы можете представить, что это могло бы заставить меня чувствовать. Все говорили, что злиться - это естественно, что я справлюсь с этим. Их представление о работе было довольно расплывчатым. Человек, который подошел ко мне, дал это направление работы. Как он догадался подойти ко мне, я не знаю — или почему, если уж на то пошло. Я не фанатик, мистер Вотапек — и меня не интересует, кто им является, — но кое-что в той рукописи имело смысл ”.


“Вы видели рукопись?” Он мало что мог сделать, чтобы скрыть свое удивление.


“Обрывки. Достаточно, чтобы вызвать интерес. Помни, хаос - это моя компетенция ”. Реакция, хотя и незначительная, была там, в его глазах, и Сара увидела это. “Не говоря уже о том, что он многое знал обо мне”.


Вотапек кивнул, поставил свой стакан на стол и отошел к стене.


“Первые встречи были случайными, безобидными—”


“Хорошо”, - сказал он, поворачиваясь к ней, “давайте предположим, что вы та, за кого себя выдаете. Ты все еще не сказал мне, для чего тебя послали.”


“Подтверждение”.


“Что бы это ни значило”. Он мало что сделал, чтобы скрыть свое негодование. “Значит, вы действительно ожидали этой встречи. Ты планировал это.”


“Во многих словах, да”.


Он кивнул, его глаза осматривали горизонт. Примерно через полминуты он спросил: “Что именно произошло в Нью-Йорке и Флоренции?”


“Первое, как я уже сказал, было своего рода предупреждением. Второе ... немного сложнее ”.


“Объясни”.


Она знала, что рано или поздно он узнает. “Вы когда-нибудь слышали о профессоре Александре Джасперсе?” Вотапек покачал головой. “Он был во Флоренции в поисках рукописи”.


“Рукопись была во Флоренции?”


“Не оригинал. Перевод на немецкий. Это было восстановлено ”.


“Немец?”


“Я предполагал, что у вас есть эта информация”.


Проигнорировав колкость, он спросил: “Что случилось с этим ... Джасперсом?”


Факты в сочетании с инстинктами. Сара заговорила. “Прибыли двое мужчин, чтобы предельно ясно дать понять, что они не хотят, чтобы Джасперс приближался к рукописи”.


“Я не вижу проблемы”.


“Меня послали следить за Джасперсом, и я понятия не имел, кто они такие”.


Вотапек выглядел смущенным. “Ты хочешь сказать мне, что эти двое —”


“Появился из ниоткуда. Мы понятия не имеем, кто их послал ”.


Вотапек воспользовался моментом. “Вы уверены, что это имело отношение к рукописи?”


“Без вопросов. Полтора дня спустя человек по имени Бруно Ферик связался с Джасперсом, и они оба исчезли.”


“И вы говорите, что понятия не имеете, кем были эти двое мужчин”.


“Вообще никаких”.


Еще одна пауза. “Этот Ферич — почему он вызывает какое-то беспокойство?”


“Бруно Ферич был лейтенантом восточногерманской штази - высококвалифицированным убийцей, имеющим связи с несколькими политическими группами в Европе и на Ближнем Востоке. После распада Советского Союза он начал сдавать свои услуги напрокат.”


“Вы уверены, что именно этот Ферик связался с Джасперсом?”


“Я знаю этого человека”. Теперь она сделала паузу. “Я был тем, кто вывез его из Восточной Германии в 1989 году”.


Челюсть Вотапека снова сжалась. “Остается вопрос — почему все это должно касаться меня?”


“Очевидно, кто-то очень хочет помешать мне выполнять мою работу”.


“Ваша работа, мисс Трент, остается несколько неясной”.


“Это действительно так, мистер Вотапек?”


Мгновенное выражение озадаченности на его лице быстро сменилось ледяным взглядом. “Вы подумали, что этим кем-то был я?”


“Это все еще может быть”.


“Пожалуйста, мисс Трент. Ты подразумеваешь, что кто—то внутри ...”


“Я ни на что не намекаю”. Теперь она сделала эффектную паузу. “Но, похоже, кто-то или какая-то группа устанавливает свои собственные правила”.


“Объясни”.


Сара говорила обдуманно, взвешивая каждое слово. “Первое испытание. Может быть, кто-то становится немного чересчур беспокойным. Может быть, кто-то хочет ускорить процесс ”. Она подождала, пока слова осядут, прежде чем добавить: “Или, может быть, это была идея с самого начала. Это одна из вещей, которые меня послали выяснить ”.


“Один момент”, - сказал Вотапек, его глаза были неподвижны, он контролировал себя. “Ты хочешь сказать, что кто-то, кто-то вроде Джонаса или Лоуренса —”


“Ваши имена, не мои”.


“Пытается двигаться с опережением графика?” Он покачал головой, идея обретала ясность. “Это невозможно, учитывая необходимость координации. Нелепо. Я знаю этих людей, мисс Трент.”


“Дважды, мистер Вотапек. Дважды кто-то пытался остановить меня. В Нью-Йорке и во Флоренции. Должно быть, я кому-то мешаю. Тот факт, что я здесь, говорит вам о том, что я не единственный, кого это касается ”. Она ждала. “Эйзенрайх хочет убедиться, что мы все на одной волне”. Она снова сделала паузу. “Это то, что я здесь, чтобы подтвердить”.


Вотапек хранил молчание, сидя на низкой стене. Он уставился на плещущуюся внизу воду. Затем он повернулся к ней. “Я знаю этих мужчин, мисс Трент”.


Сара видела, что он теряет концентрацию; она знала, что разговор пошел своим чередом, семена посеяны, Вотапек заглотил наживку. “Я надеюсь, что ты это сделаешь”. Она встала. “Что, как я вижу, оставляет нам очень мало возможностей для обсуждения. Я, конечно, передам информацию ”.


Он не потрудился ответить. Чайка порывисто взмахнула крыльями и почти мгновенно исчезла под скалой. “Вы, конечно, будете держать меня в курсе вашего ... анализа”.


Его просьба застала ее врасплох. Это было не что иное, как признание в беспокойстве, намек на подозрительность по отношению к его товарищам по игре. “Я не знаю, свяжемся ли мы снова”. Сара разгладила юбку и потянулась за сумкой. “Эта встреча должна быть строго конфиденциальной. Нет внешнего подтверждения.” Она улыбнулась. “Это то, что мне сказали. Он сказал, что ты поймешь.”


“Конечно”, - кивнул Вотапек. Он встал. “Мой пилот доставит вас обратно”. Сара направилась к гравийной дорожке. “Ср. Трент, ” прервал Вотапек; она остановилась и обернулась. “Ты все еще остаешься чем-то вроде тайны”.


Сара посмотрела прямо ему в глаза. “Так и должно быть, мистер Вотапек. Так и должно быть”.


“Мы с моим другом собираемся на несколько дней навестить одну семью, а затем на юг, в Цугшпитце. Может быть, немного полазим.” В немецком языке Ферика не было и следа обычного акцента, вместо этого он звучал ритмично, с более густым напевом австрийского хохдойча.


Чиновник продолжил изучать их паспорта. “И вы были в Англии в течение ...”


“Дела”. Ферик продолжал перегибаться через высокий стол в принятой позе безобидного, хотя и встревоженного путешественника.


“Да”, - ответил охранник, листая потрепанные книги, лишь однажды подняв глаза, чтобы сопоставить фотографии с лицами, “и вы вернетесь в Австрию в ...”


“Через неделю. Самое большее, десять дней.”


Несколько мгновений отработанного молчания, быстрый взрыв механического топота, и двое отдыхающих отправились в путь. Ксандер был во Франкфурте всего дважды и забыл впечатляющую планировку автономного монолита. Он продолжал смотреть на сводчатый купол, пока они спускались по центральному эскалатору. Кабинки проката автомобилей выстроились вдоль стен внизу, в каждой работал служащий в кричащем костюме, ярко-желтые, синие и красные цвета международных конкурентов соперничали за внимание. Ферик подошел к одной из неразличимых тележек и поставил свой чемодан на прилавок.


“Машину, пожалуйста”. Немецкий Ферика теперь приобрел оттенок североитальянского акцента. Ксандер не мог не уставиться на него, его поза, склонившаяся набок голова, даже непринужденное положение рук были так далеки от нервного австрийца, каким он был всего несколько минут назад. Он наблюдал, как Ферик роется в карманах в поисках наполовину смятой пачки сигарет — из Милана. Ксандер не мог не улыбнуться точности, не в меньшей степени - простому жесту, с которым маленький человечек поднес сигарету ко рту, только для того, чтобы агент по прокату сделал ему выговор, указав пальцем на большой НЕ КУРИТЬ вывеска на ближайшей стене.


“Ах, да.” Небрежное пожатие плечами, сигарета осталась незажженной между его пальцами, когда он улыбнулся Ксандеру, продолжая на безупречном итальянском: “Что ты можешь сделать?” Понимающая улыбка. “По крайней мере, испанцы позволяют тебе хорошенько покурить, пока ты ждешь, пока они усядутся за свои компьютеры”. Он повернулся к агенту и снова на ломаном немецком добавил: “Мы только что были в Испании, и там у них разрешено курение”.


Немец продолжал сканировать экран. “Это не Испания, сэр”. Ферик приветливо кивнул. “Ваши паспорта, пожалуйста”.


Не моргнув глазом, Ферик посмотрел на Ксандера и кивнул, чтобы тот отдал мужчине документы. Ксандер стоял как вкопанный, пока Ферик в знак извинения не сунул сигарету в рот и не порылся в кармане куртки. Мгновение спустя, с коротким смешком, он вытащил из кармана два новых паспорта, протянул их агенту и сказал: “Нет, мне, они у меня”.


Ксандер продолжал наблюдать за представлением; агент, невозмутимый на фоне итальянского шума, печатал на машинке. Через минуту он положил конверт и связку ключей на прилавок, Ферик кивал и пожимал плечами, ставя неразборчивые инициалы на всех соответствующих отметках.


“Sind wir fertig?” Растянутый удар Ферика по букве r и ударение на последнем g заставили агента болезненно улыбнуться.


“Да, все завершено”.


Придвинув к себе чемоданчик, Ферик положил документы в карман, снова кивнул агенту и сказал: “Сначала немного еды”. Затем, взяв Ксандера под руку, он повел их в подземный лабиринт. Пять минут спустя они были перед итальянским рестораном, вывеска над которым была темно-красной, с изгибами, название терялось из-за букв в форме семи холмов Рима.


“Я всегда считаю своим долгом поесть здесь, если у меня есть время. Превосходные маникотти. Вы не найдете другого подобного за пределами Рима ”. Прежний ферич вернулся, точность английского языка была красноречивым признаком, но каким-то образом смягченным удивительным остатком жизнерадостного итальянского альтер-эго. Бодрым шагом он прошел через стеклянную дверь в пустой обеденный зал. Отказавшись от трех вполне приемлемых столиков, он сел за четвертый вдоль ближайшей стены, уронив сумку на пол, когда садился. Ксандр присоединился к нему, когда метрдотель разложил меню на столе, прежде чем неторопливо вернуться на свое место у двери. Зеркала высотой до потолка придавали тонкой полоске хорошо продуманный обхват, а продуманное размещение ламп и свечей усиливало иллюзию. Ферик наблюдал, как он отрывает от хлеба тысячу кусочков.


“Это было настоящее представление”. Ксандер положил локти на стол, его спине было неудобно прижиматься к прямому краю стула.


“Вы слишком добры”. Был намек на самодовольство в том, как Ферик грыз пищу, выдавая неожиданный восторг от собственной бравады. “Шумный итальянец. Он видит слишком многих каждую неделю, чтобы помнить нас ”.


“Тем не менее, тебе это понравилось”.


“Естественно. Вот почему я могу быть таким убедительным ”. Подошел официант, принял заказ на два маникотти и бутылку домашнего красного и исчез так же быстро, как и появился. “Это выражение на вашем лице, доктор, когда я попросил паспорта — вот это мне действительно понравилось”.


Официант вернулся с графином, Ферич сохранял несвойственную ему игривость, приподняв брови в ожидании итальянского вина, которое подаст немецкий ресторатор. И он, и Ксандер были приятно удивлены насыщенным вкусом, которым были пропитаны отдельные кусочки хлеба.


“Я впечатлен”, - кивнул Ксандер. “Отличный выбор”.


“Да. Дело именно в этом”.


“В разгар охоты’, ” пропищал академик, - “найдите место, где можно заправиться — хорошей едой, немного вина’. Урок — что мы задумали?”


“Если ты хочешь это видеть именно так, то да. Все это может быть очень полезным ”. Ферик сделал большой глоток вина. “Однако, в данное конкретное время, все гораздо проще, чем это. У нас есть двадцать шесть минут до того, как мы должны будем уйти, и я голоден. Здесь готовят еду в рекордно короткие сроки”.


Точность в ответе была чересчур, даже по стандартам Ферика. “Двадцать шесть?” - спросил Ксандр. “Какое это имеет значение?”


“Поезд на Геттинген отправляется в семь двадцать семь, через двадцать две минуты”. Хорошо, что еда была подана, Ферик быстро посыпал горками сыра уже спрятанные трубочки с макаронами; он остановился, когда заметил выражение лица Ксандера. “Ты же не думал, что мы на самом деле собираемся воспользоваться машиной, не так ли? Это самая легкая вещь, которую можно отследить ”. Когда Ксандер не ответил, Ферик продолжил. “Если они не настолько умны, то мы просто потеряли пятнадцать минут. С другой стороны, если они разбираются в этом лучше, чем вы думаете, они в конечном итоге обнаружат, кто арендовал маленький Fiat. Они нашли тебя в библиотеке в Лондоне; почему бы им не добиться такого же успеха здесь?” Ферик наколол на большую вилку маникотти. Он продолжил, его зубы были забрызганы соусом маринара. “Что поднимает вопрос, который беспокоит меня с сегодняшнего дня”. Он вытер соус с подбородка. “Как они узнали, куда ты направляешься?”


Вопрос застал Ксандера врасплох. Как Эйзенрайх нашел его в Лондоне, казалось немного менее важным, чем тот факт, что они нашли его. И рукопись. “Я понятия не имею. Я предположил—”


“Есть только две возможности. Либо Эйзенрайх располагает обширными ресурсами, с помощью которых можно выследить человека — что крайне маловероятно, учитывая их очевидную неспособность следить за вами, — либо, — он потянулся за своим стаканом, — вы не были так осторожны, как могли бы подумать. Он поднял глаза, чтобы оценить реакцию Ксандера.


Молодой ученый сидел неподвижно, макароны застыли между тарелкой и ртом. Не уверенный, обвинили ли его только что в глупости или в чем-то похуже, Ксандр на мгновение растерялся, не находя слов.


Ферик не видел причин настаивать на этом. “Я не думаю, что вы были осведомлены о том, как это могло произойти, но вам не мешало бы вспомнить дни, прошедшие после Флоренции. Возможно, в Милане”.


“Милан”?" Образы прошлой недели пронеслись в его голове. “Я не знал о Лондоне, пока не прочитал заметки Карло. И я не получал их до Флоренции. Ничего о коллекции Данцхоффера —”


“Прекрасно”, - прервал его Ферик, видя растущую озабоченность на лице своего товарища, - “тогда ты можешь уволить Милана”.


“И пока я не встретил тебя, я летал по своему собственному паспорту. Не так уж сложно кого-то выследить.”


“Согласен. Но почему они появились в библиотеке? Конечно, этого в вашем паспорте не было. Почему не Британский музей, или Кембридж, или любое количество других мест? Почему Лондон, и почему эта библиотека?”


“Что ж … было бы не так сложно выяснить, что я выполнил большую часть своей работы в Институте четыре года назад ”.


“Где в этом логика?” Ферик покачал головой и снова принялся за макароны. “Чистое совпадение. Работа в библиотеке четыре года назад не имеет никакого отношения к тому, что рукопись находится там сейчас.”


“Разве они не могли попросить кого-нибудь подождать в институте?”


“С какой целью? И даже в этом случае, вы сами сказали, что лысый мужчина выглядел крайне удивленным, столкнувшись с вами. Я ошибаюсь?”


Ксандеру пришлось подумать. “Он действительно казался ... шокированным. С другой стороны, я могу ошибаться. Я убегал от тебя; я только что нашел рукопись —”


“Все это правда. Это меняет ваше впечатление об этом человеке?”


Ксандр медленно покачал головой. “Нет. Он был искренне удивлен.”


“Совершенно верно. И, судя по описанию, которое дала мне мисс Трент, я заметил его до вашей встречи. Кажется совершенно очевидным, что он был там из-за рукописи, а не из-за тебя.” Ферик кивнул и оторвал кусок хлеба. “Нет. Должно быть что—то еще - или кто-то еще, кто знал, где может быть рукопись. Кто-то, у кого был доступ к записям Пескаторе и кто мог отправить нашего лысого друга в Лондон, независимо от вашего присутствия там — прошлого или настоящего.”


“Кто-то еще?” Слова не имели смысла. “Было только два человека, которые знали, о чем говорилось в этих записках — я и Сара”.


“И”— Ферик сделал паузу, его глаза остановились на Ксандре — “человек, которому ты отправил копию в Нью-Йорк”.


Внезапное напряжение пробежало вверх по его шее. “Это другое дело”, - ответил он, вспоминая, сколько времени ему потребовалось, чтобы убедить Сару разрешить ему отправить записки миссис Губер. “Копия отправилась в Нью-Йорк в день моего отъезда в Лондон. Это никак не могло попасть туда на следующий день. Даже если бы это было так, я могу заверить вас, что человек на другом конце полностью заслуживает доверия ”.


“Вы уверены?”


“Да”, - резкость в его тоне. “Без вопросов”.


“Позвольте мне определить, является ли —”


“Я сказал ”нет"."


Пара глаз, которых Ферик раньше не видел, уставилась на него через стол, в них не было ни теплоты, ни неуверенности в себе, ничего из тех атрибутов, которые он привык ожидать от ученого. Только убежденность, возможно, с оттенком гнева. Он должен был признать, что его новый компаньон подавал большие надежды.


“Я спрашиваю только потому, что это возможно”.


“Я отвечаю, потому что знаю, что это не так”.


Ферик кивнул, довольный ответом. “Хорошо”. Он сделал глоток вина. “Это оставляет только одну возможность. Pescatore.”


“Что?”Предложение было смехотворным. “Карло?”


Ферик достал из кармана конверт и положил его на стол. “Есть четыре человека, которые имели доступ к записям. Ваш друг в Нью-Йорке, который, как вы говорите, не получил бы их вовремя, чтобы организовать столкновение в Институте. Вы и мисс Трент, которые явно не в ссоре. Остается только Пескаторе.”


“Это невозможно. Карло...”


Ферик передал конверт Ксандеру. “Я нашел это у нашего лысого друга в институте. Очевидно, профессор был не так сдержан, как вы думаете. Это записка, в которой подробно описывается местонахождение коллекции Данжоффера. Без сомнения, вы узнаете почерк, подпись.”


Ксандр уставился на каракули. Pescatore. Он не мог оторвать глаз от страницы; это явно был почерк Карло.


“Возникает вопрос, ” добавил Ферик, “ так ли хорошо знаком синьор Пескаторе с местонахождением вашего друга Ганса?”


NФУ OОЧИЩАЕТ, МАРКА 4, 3:31 П.М.. Его ноги горели; руки разрывало на плечах. Несколько раз за последние четыре часа он позволял себе тонуть, его тело дрейфовало в потоке столько, сколько позволяли его легкие, — моменты освобождения, — прежде чем подталкивать себя к пирсу. Только однажды он позволил себе зайти слишком далеко, внезапно осознав, что сознание угасает, отчаянно пытаясь снова выбраться на поверхность. Во всей этой толчее он чуть не сорвал радиодетонатор со своего пояса. Неудача с установкой четырех взрывчатых веществ была достаточно серьезной. Потерять детонатор было бы немыслимо.


Он был готов уйти полчаса назад. Однако прибытие небольшого танкера и его последующая разгрузка сделали побег невозможным. Теперь, когда звук последних грузовиков затих в отдаленной части причала, солдат Эйзенрайха медленно выплыл из своего логова. Он вцепился в край пирса и выбрался в Миссисипи. Достигнув конца цементной стены, он нырнул поглубже, используя ласты, чтобы улетать все дальше и дальше от света над головой. Минуту спустя он всплыл на поверхность в доброй сотне ярдов от пирса.


Волна была ошеломляющей. Он плавал, возможно, с полминуты, пытаясь найти в себе силы снова нырнуть, когда услышал звук двигателя не более чем в двадцати ярдах от своей головы. Обычный патруль береговой охраны. Судьба не была добра.


Он нырнул, его ноги и руки барахтались в потоке, пирс снова был его единственным шансом. Но силы оставили его, конечности свело судорогой от внезапного напряжения. Он почувствовал, что всплывает на поверхность, солнечный свет коснулся его лица секундой позже.


Он знал, кого они ожидали бы вытащить из воды — испуганного, благодарного выжившего. Костюм для подводного плавания и детонатор, однако, быстро изменили бы эту картину. И поднимать вопросы — вопросы, на которые он не мог позволить себе ответить.


Всегда должно быть место для жертвоприношения.


Слова проносились в его голове, пока он медленно погружался. Вытащив детонатор из-за пояса, он ввел код.


Он ничего не почувствовал, когда вода вокруг него вспыхнула пламенем.


Сквозь облачный покров мерцала россыпь звезд, прерывистые вспышки света усеивали изрытую колеями немецкую сельскую местность. Звуки ночной попойки доносились на улицу, пока Ксандер и Ферик брели дальше. Прямо перед ними сквозь туман проступала Шлоссплац, бывшая резиденция саксонской знати Вольфенбюттеля, затмевая не менее впечатляющий Цейгхаус, трехэтажное здание из камня и дерева, отбрасывающее зловещую тень и, казалось, неподходящее для размещения одной из величайших библиотек Европы. Его аналог, более элегантный Herzog-August-Bibliothek, стоял поперек короткой мощеной улочки и представлял собой гораздо более величественный профиль. Но именно в Цейгхаусе, вспомнил Ксандер, можно было найти настоящие книги и где он провел большую часть того лета шесть лет назад.


Именно там, в Лесунгциммере — зале редких книг на третьем этаже, — он впервые встретил Ганца, высокого чешуйчатого мужчину, кожи на котором едва хватало, чтобы прикрыть его бесконечные руки и ноги. Ксандер никогда не забывал тот первый взгляд, пару ледяных голубых глаз, заглядывающих через его плечо, когда он листал рукопись, улыбку, появившуюся на лице пожилого человека, когда он заманил Ксандра в маленькую кантину на нижнем этаже, все время описывая своего коллегу — давно умершего — который был последним, кто восстановил книгу, которая теперь снова нуждается в ремонте. Ксандер слушал часами, с несколькими чашками крепкого кофе в руке, пока Ганц в мельчайших деталях воссоздавал некоторые из самых необычных находок за свою долгую карьеру. Возбуждение, прозвучавшее в голосе мужчины, напомнило Ксандру о ком-то, кого он слишком хорошо знал. Это было идеальное совпадение с самого начала.


После этого эти двое продолжали встречаться, в основном по вечерам, только для того, чтобы внести необходимую изюминку в их довольно шаблонную жизнь, за кружкой пива или пирожными, и однажды, по прихоти, на долгие выходные в Берлин — первые для Ганса после войны. Как и многие, он держался в стороне, не желая запятнать свой детский образ. Неделя непрерывных понуканий со стороны Ксандера и напоминание о том, что город снова стал единым целым, окончательно сломили решимость Ганса. Три великолепных дня в Берлине. Подаренное раннее немецкое издание "Принца" Макиавелли было его способом выразить благодарность.


Вернувшись в Вольфенбюттель, эти двое продолжили свою дружбу, только однажды, вспомнил Ксандер, отклонившись от темы книг. Иногда Ксандер приглашал Ганса в свою комнату в пансионе Heinrich Tübing, где владелец устраивал королевский пир для своих уважаемых гостей. “Два таких ученых человека”, - сказал бы Тюбинг. “Для меня большая честь быть полезным”.


И вот, годы спустя, герр Тюбинг снова доказал, что он непревзойденный отельер. То, что он узнал голос Ксандера — даже учитывая ужасную телефонную связь из Геттингена, — поставило хозяина гостиницы в один ряд с ним самим. Нет, не было бы никаких проблем с обустройством комнаты герра доктора профессора. И его гость тоже? Никаких трудностей вообще.Энтузиазм этого человека было трудно не заметить. Останется ли он надолго? Несколько окриков фрау Тюбинг (женщины, которую Ксандер никогда не видел в течение того первого трехмесячного пребывания), и все было приведено в порядок.


Теперь, с сумками в руках, они шли вдоль красивого крытого моста, мимо затемненного ряда магазинов. Повернув направо, они вышли на Юргенштрассе, где находится пансион Генриха Тюбинга — два этажа, наверху примерно десять комнат для гостей, внизу зона для завтрака и гостиная — все погружено в темноту. Ксандр посмотрел на свои часы. Без десяти одиннадцать, поздно по стандартам Вольфенбюттеля, но герр Тюбинг настоял, что он будет на ногах, чтобы приветствовать своих гостей. И, верный своему слову, свет наверху зажегся прежде, чем Ксандер успел постучать, мгновение спустя входная дверь открылась, открывая выпрямленную фигуру герра Тюбинга. Он был в халате и тапочках, его глаза пытались привыкнуть к свету.


“Мы не дали вам уснуть”, - извинился Ксандер. “Мы понятия не имели, что поезд будет ехать так долго”.


Пожилой мужчина один раз быстро покачал головой. “Тьфу, эти поезда всегда одни и те же. Viertel vor elf. Подскажи. Я выключаю свет из-за электричества. Пожалуйста.” Он указал своим гостям войти в фойе. “Я предоставил вам вашу предыдущую комнату. Там останавливалась молодая женщина из Бремена. Она была достаточно любезна, чтобы переехать.”


“Не было никакой необходимости—”


“В докторе профессоре всегда есть нужда. Она всего лишь частный детектив.” Он включил лампу в холле.


Ксандр улыбнулся и последовал за хозяином дома вверх по узкой лестнице, Ферик сразу за ним. Он забыл, как строго немцы относились к различиям в академической иерархии. Доктор Профессор, величайший из великих, а она всего приват-доцент. Насколько знал Ксандер, женщине было пятьдесят, она была гораздо более знатной, чем он, и, вероятно, сама настояла на переезде. Это была культура, которую он никогда полностью не поймет. Повернув налево на верхней площадке лестницы, все трое прошли в угловую комнату; герр Тюбинг отпер дверь и вручил Ксандеру ключ. Затем он полез в карман за запасным для Ферика, помедлив, прежде чем передать ключ.


“Ах,” быстро сказал Ксандр, “это —”


“Signor Caprini.” Ферик улыбнулся той же улыбкой, что и на стойке проката автомобилей, его голова слегка наклонилась вправо, когда он протянул руку. И снова напряженный немецкий сорвался с его губ. “Я помогаю доктору Джасперсу в исследованиях для ваших великолепных библиотек. Я надеюсь, что это не для удобства.” Он сделал паузу. “Ah, Entschuldigung. Неудобства”.


Немец склонил голову и вложил ключ в руку Ферика. “Там, где дело касается доктора-профессора, никогда не возникает неудобств. Я надеюсь, что комната будет удовлетворительной ”.


“Белиссима”, - ответил Ферик и прошел через дверь. Он вернулся мгновение спустя, чтобы отнести сумку Ксандера. Тюбинг снова поклонился, объявил завтрак — “Халб-зибен быстро” — и повернулся к своей спальне, его спина была прямой, как стрела, когда он исчез за углом. Ксандр улыбнулся и вошел, закрыв за собой дверь.


Комната была в точности такой, какой он ее помнил. Те же синие полотенца, то же толстое белое одеяло и подушки на каждой кровати, даже мыло той же марки в крошечном блюдечке у раковины. Ксандер вспомнил, как много лет назад поставил маленький письменный стол у окна — он предпочитал естественное освещение — и вернул его на прежнее место, прежде чем покинуть комнату. К его удивлению, стол снова стоял у окна, еще один знак внимания к точности Тюбинга. Тем временем Ферик примостился на подоконнике и вглядывался сквозь щель в занавеске в маленький дворик, несколько кустов, начало леса. Шар уличного фонаря светил вниз, на посыпанную гравием тупиковую улицу, где две машины тихо стояли на ночь. Ферик отдернул занавеску, ее тонкий материал не выдерживал света снаружи.


“Если я помню, ” сказал Ксандер, “ свет гаснет сразу после трех”.


Ферик кивнул и положил свою сумку на одну из двух кроватей. За исключением короткого обмена репликами с Тюбингом, он был практически безмолвен с момента перехода в Геттингене, его взгляд был гораздо более сосредоточенным, чем Ксандер мог вспомнить. Он чувствовал себя обязанным сделать несколько замечаний о неэффективности немецкой железной дороги, но предложил немного больше в качестве объяснения некоторых своих указаний: чтобы Ксандер забронировал столик в пансионе, чтобы он сообщил точное время их прибытия, чтобы он упомянул “коллегу”, который будет сопровождать его, и что он не спрашивайте герра Тюбинга, были ли какие-либо недавние запросы относительно молодого доктора профессора. Если бы люди Айзенрайха нашли дорогу в Вольфенбюттель — возможность, которая казалась все менее и менее отдаленной, — их первой остановкой, без сомнения, было бы его старое пристанище, дом номер двенадцать по Юргенштрассе. Или, возможно, их вторая остановка. Ганц жил в пяти минутах ходьбы от центрального рынка. Они могли легко порыться в материалах Ганса, найти рукопись и просто ждать на станции, чтобы покончить с еще несколькими “незаконченными делами".”Тот факт, что они с Фериком прибыли без происшествий, лишь немного успокоил разум Ксандера.


Устраиваясь на своей кровати, Ксандер наблюдал, как оперативник достает из сумки пару темных брюк, свитер и черную кепку. Ксандр поправил свою подушку. “Должен признать, я испытываю некоторое облегчение, учитывая то, как мы въехали в город”.


“Не стоит”, - ответил Ферик. “Эйзенрайх не стал бы ничего предпринимать в этот момент по той самой причине, что мы сообщили о нашем прибытии всем, кто мог быть заинтересован”. Он аккуратно поставил свои ботинки у столбика кровати. “Они здесь - неизвестная величина, не вы. Они должны быть осторожны”. Он вытащил вторую пару брюк, водолазку и еще одну кепку из своей сумки и бросил их Ксандру. “Надень это”. Ферик встал и рассовал бумажник и паспорта по карманам. Затем, сев за письменный стол, он вытащил листок бумаги из деревянного ящика и начал писать.


“Что ты делаешь?” Ксандер выполнял приказы, без рубашки, его пальцы были заняты шнурками на ботинках.


“Записка для герра Тюбинга. Приносим свои извинения за то, что не смогли остаться. Внезапная чрезвычайная ситуация. Мы отдохнем несколько часов, затем пойдем. Если что-то случится сегодня вечером Слово чрезвычайных будет иметь должного эффекта, тем более, если обратите внимание на мой почерк, как ваш помощник. Я оставлю сто марок”.


“Это в два раза больше, чем стоит комната”.


“Вы щедрый человек, герр доктор профессор”.


Сара попросила пилота доставить ее в Темпстен, Элисон теперь слишком ценна, чтобы оставлять ее на виду; в конце концов, она могла связать людей Айзенрайха воедино, осознавала она это или нет. И, конечно, Вотапек хотел бы получить ответы о записи. Сара знала, что должна действовать быстро. С этой целью она нашла Элисон место для ночлега и запаслась там едой на неделю. Она также дала ей пистолет — мера предосторожности. Элисон приняла это без единого слова.


Глядя на оружие в руке Элисон, Сара чувствовала себя странно отстраненной, осознавая, что она пережила тот же самый момент раньше, и снова у нее не было выбора, кроме как довести дело до конца. “Ты вернешься”. “Да”. “Ты придешь за мной”. “Да”.Элисон нужно было держать подальше от Тига и Седжвика; Сара должна была противостоять им, подорвать их решимость, как она подорвала решимость Вотапека. Найди путь к сердцу Эйзенрайха и уничтожь его. Она знала, что это был единственный способ уберечь Элисон.


Единственный способ спасти Ксандера.


Теперь, шесть часов спустя, Сара была на площади Гирарделли в Сан-Франциско, хотя ее мысли были за шесть тысяч миль отсюда. Она позвонила в пункт передачи сообщения Ферика. Они были в Германии, с только частью рукописи. Он не стал вдаваться в подробности. Более обнадеживающим, однако, был его краткий обзор найденной ими части. Это подтвердило все, что она собрала самостоятельно — изоляцию, табу на контакт. И четвертый мужчина. Но именно его последние слова вызвали улыбку на ее лице.


“У доктора все хорошо. На самом деле я начинаю к нему очень привязываться”


Нехарактерное признание, но то, которое она поняла слишком хорошо.


Когда она положила трубку и вышла в поток тел, Сара остро осознала, что мужчина следует за ней. Ее первой мыслью было "Джастис", но он не соответствовал профилю.


Нуждаясь в ответе, она начала дрейфовать в толпе, замедляясь, чтобы подхватить свою добычу. Звук его шагов приближался, почти к ней, пока, сделав выпад, Сара не наклонилась, мгновение спустя ее туловище столкнулось с его, ноги и руки перепутались в диком беспорядке. Прежде чем он смог ответить, ее рука погрузилась в его поясницу, ее хватка была подобна тискам вокруг основания его позвоночника. Он поморщился, когда она подтолкнула его продолжать идти.


“Кажется, ты проявил ко мне интерес”, - тихо сказала она. “Не очень утонченный, я мог бы добавить”.


“Это не должно было быть утонченным”, - ответил он, его походка стала более резкой, когда она глубже погрузила пальцы в его плоть. “Я из Комитета”.


Пять минут спустя они сидели в кафе-баре, на столе стояли две чашки латте с кофе.


“У члена Комитета есть имя?” - спросила она.


“Stein. Боб Стейн.” Он неловко улыбнулся, обхватив толстыми пальцами крошечную ложечку. “Я не совсем был уверен, как к вам подойти”.


“Ну, вот мы и пришли”.


“Да”. Он вынул ложку из чашки, слизнул пену и прочистил горло. “Я из Комитета —”


“Ты уже это говорил”.


“Да. Ну, это имеет отношение к вашему ... расследованию.”


“Не торопись, Боб”.


“Я принес с собой несколько папок”.


Сара пристально смотрела на него, пока он потягивал кофе. “Это не входит в политику Комитета”. Штайн не ответил. “Тогда почему Притчард послал тебя? Внезапный укол совести?”


“Никто в COS не знает, что я здесь”.


Сара наблюдала, как он уставился в свою чашку. “Это довольно смело, не так ли, Боб? Немного выходит за рамки допустимого поведения ”.


Он поднял глаза, на мгновение забыв о своем беспокойстве. “Это немного выходит за рамки приемлемого поведения - посылать оперативников в отставке. Но мы продвинулись далеко за пределы этого, не так ли?”


Сара улыбнулась. “Да, у нас есть”.


“Послушайте, ” продолжил Стейн, его голос теперь был шепотом, “ мы потеряли вас обоих во Флоренции. Я не буду спрашивать вас, где добрый доктор, потому что я здесь не для этого. Вы появляетесь на следующий день по своему собственному паспорту, который я принял за приглашение: "Вот я; приди и найди меня". Если это не так, скажите мне, и я буду счастлив вернуться на свой рабочий стол, забыть обо всем этом и надеяться, что не совершил какой-нибудь ужасной ошибки. В противном случае, я думаю, что я здесь, чтобы предложить помощь ”.


Сара не утратила своей улыбки. “Что ж, тогда, я полагаю, я должен быть готов принять это, не так ли, Боб?”


Глубокое черное небо приобрело синеватый оттенок, когда эти двое вышли на Юргенштрассе. Они были осторожны на лестнице, особенно у входной двери, и теперь сохраняли ту же позу на дорожке, ведущей к центру города. Единственный крупный перекресток охранял невозмутимый светофор, его янтарный луч освещал дорогу, которая тянулась на бесчисленные пустые мили. Тишина ночи, идеальная для их целей, только усугубила беспокойство Ксандера. Они были одни, пробираясь через город, погруженный в глубокий сон. Ксандер крепко прижимал к боку свою сумку через плечо - премия за бесшумность, резко контрастирующая с легкой походкой во время их первого похода в пансион Генриха Тюбинга. Под воротником водолазки Ксандера начали собираться капли пота, когда Ферик ускорил темп.


Миновав дворец и библиотеки, они вдвоем добрались до рыночного центра — как и в большинстве немецких городов, пешеходной зоны, окруженной магазинами, слишком многие из которых перегружены коробками из цемента и стекла, угрожающе смотрящими вниз на крыши старых деревянных зданий. Ксандр шел впереди по широкому мощеному двору, несколько артерий пересекали главную улицу в бесконечном лабиринте жизни маленького городка. Только звук ботинок на резиновой подошве, приземляющихся в контрапунктическом пит-а-пате, нарушил тяжелую тишину. В конце променада устойчивый зеленый свет светофора бросал приветственный свет на улицу. Дом Ганса, еще в двадцати ярдах дальше, лежал в глубокой тени.


Ксандр остановился и кивнул в сторону небольшого двухэтажного дома. С того места, где они стояли, двое мужчин могли различить смутные очертания кустов, усеивающих лужайку. По мере того, как они подъезжали ближе, дом становился все более детализированным, включая внезапное появление автомобиля — судя по профилю, древнего Saab — монстра со сгорбленной спиной, стоящего на страже у края тротуара. Они пересекают лужайку, трава под ногами хрупкая, каждый шаг вызывает приглушенный хруст, который невозможно заглушить в стерильности открытого двора. Через минуту оба стояли на втором шаги на крыльце, капельница под водолазкой Ксандера превратилась в слабую струйку, его дыхание короткое и прерывистое, не столько от напряжения, сколько от нервов. Ксандер осторожно постучал пальцами по толстому дереву двери, быстро отдернув руку, чтобы прислушаться к движению внутри. Ничего. Он попробовал еще раз, на этот раз более убедительно, его сердце подпрыгивало при каждом прикосновении к дереву. Ферик уже был у одного из окон, его рука в перчатке нащупывала деревянную раму, глаза были сосредоточены. Через минуту он посмотрел на Ксандера и одними губами произнес это слово тревожные. Затем, вытащив маленькую металлическую полоску из своего пальто, он провел ею по зазору между окном и рамой, нашел защелку и вернул полоску в карман. Он поднял окно и прислушался; удовлетворенный, он поднял окно повыше и кивнул Ксандеру, чтобы тот присоединился к нему. Эпизод занял меньше двух минут.


Оказавшись внутри, оба мужчины достали фонарики из карманов пальто и начали осматривать помещение. Кухня Ганса, видимая только в узких лучах света, оказалась в гораздо худшем состоянии, чем любая книга, которую его могли попросить починить — столешницу покрывали ожоги от сигарет, со шкафчиков свисали сколы краски, а запах сыра наполнял помещение. Ксандер вспомнил, что Ганц был вдовцом около двадцати лет, очевидно, так и не освоив тонкостей ведения домашнего хозяйства. Ферик тихо провел их через комнату к вращающейся двери, чьи древние петли угрожающе заскрипели, но, к счастью, оставались бесшумными, когда двое мужчин вышли в узкий коридор. Направляя свет на пол, они проскользнули по коридору к лестнице; Ксандр похлопал Ферика по плечу и указал на второй этаж. Исследование. Это все, что он помнил. Если бы книга была у Ганса, она была бы там, рядом со спальней.


Перепрыгивая через две ступеньки за раз, они оказались на верхней площадке, звук радиатора был единственным сопровождением их почти бесшумных шагов. Несколько дверей были приоткрыты; Ксандр мог разглядеть стопки бумаг и книг в комнатах, складские помещения для человека, который всегда гордился нежеланием что-либо выбрасывать. Две двери в конце коридора, однако, оставались закрытыми, шипение становилось все громче по мере их приближения. Ферик прижался ухом к первой двери, подняв руку, чтобы Ксандер отступил. Мгновение спустя он толкнул дверь , она открылась, ни звука от ручки или петли. Удивляя даже самого себя, Ксандр стоял совершенно спокойно, когда проход расширился, голова Ферика исчезла за дверью, прежде чем полоса света на мгновение отразилась от края зеркала. Даже тогда Ксандр оставался невозмутимым.


Ферик немедленно ретировался из комнаты. “Его здесь нет”.


Голос был всего лишь полушепотом, но внезапного вторжения звука было достаточно, чтобы сердце Ксандера подпрыгнуло, его самоуверенность, очевидно, была преждевременной. Ферик объяснил. “Это его спальня. Кровать застелена, ею не пользуются. Нам повезло. Сегодня вечером он в другом месте ”.


Ксандер глубоко вздохнул и отступил назад, когда Ферик повернулся к последней двери в коридоре. С не меньшей точностью он справился с ручкой и толкнул дверь, на этот раз недостаточно быстро, чтобы предотвратить скрип, исходящий от петли. Ксандер крепче сжал фонарик. Следуя за Фериком, он увидел лампу с абажуром с бахромой - единственное изображение, оставшееся от его последнего посещения. Каким-то образом это оказало успокаивающее действие. Когда Ферик направился к столу, Ксандер повернулся, чтобы закрыть дверь.


Глядя на него в ответ, металлический изгиб револьверного ствола мерцал в тонком луче света, пара ледяных голубых глаз над ним.


6


Образование и агрессия работают рука об руку, обеспечивая стабильность.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ГЛАВА XV


SАРАХ СИДЕЛ В гостиничный номер, просматривая различные страницы, настолько увлеклась текстом, что пролистала последний лист, ожидая следующего. Все, что она нашла, была задняя обложка, слишком знакомая правительственная печать, уставившаяся на нее. Она снова перевернула последнюю страницу. “Это все еще очень схематично”.


“Приятно видеть, что вы вспомнили, что я здесь”. Стейн сел рядом с ней. “Я не говорил, что это было идеально. Я сказал, что это поможет ”. Он провел последний час, наблюдая за ней, время от времени пытаясь предложить объяснение через ее плечо, только для того, чтобы получить отпор быстрым движением руки в воздух. Ее концентрация была непоколебимой, интенсивность ее взгляда почти гипнотизировала. Это был урок анализа, искусства пристального изучения от женщины, которую он знал только как убийцу Джордана.


“Эти разделы были опущены в экземплярах, которые мне дали. Почему?” Вопрос был с оттенком обвинения.


“Притчард думал, что они слишком чувствительны”.


“Это было очень любезно с его стороны”.


“Его аргументация, ” ответил Боб, - заключалась в том, что, если бы мы предоставили вам полные досье, у вас не было бы причин заглядывать дальше них. Ты был бы в том же положении, что и мы. Он хотел оставить незакрепленные концы, чтобы вам пришлось начинать с самого начала — чего, очевидно, мы больше не могли делать ”.


“Я на это не куплюсь. Я не могу представить, что О'Коннелл мог бы —”


“Он этого не делал”, - вмешался Стейн, прекрасно зная, что собиралась сказать Сара. “И я тоже не знал. Как ты думаешь, почему я здесь?” Сара ничего не сказала. “Послушай, я знаю, у тебя нет причин доверять —”


“Есть какая-нибудь теория о том, почему мистер Притчард хотел сыграть это таким образом?”


“Нет”.


“И вы абсолютно уверены, что он показал вам все?”


“Абсолютно уверен?” Штайн пожал плечами. “Неделю назад я бы сказал "да". Теперь я не знаю. Абсолютная уверенность - это ... довольно абсолютный ”.


Она повернулась к нему, в ее тоне было чуть меньше резкости. “Честно говоря, я ожидал увидеть Гаэля. Мое приглашение.”


“Я понимаю—”


“Нет, ты не понимаешь”. Она сделала паузу. “Ты прав, я тебе не доверяю ... По той простой причине, что ты этого не понимаешь”.


“А О'Коннелл знает?”


“Не конкретно, нет”. Она встала и направилась к французским окнам и балкону. “Но хватит”.


“Послушай, я не выбирал посылать тебя—”


“Конечно, ты этого не делал”. Она повернулась к нему. “Позвольте мне нарисовать реальную картину. Никто из вас не имел понятия о том, что происходит или как все это связано друг с другом, поэтому вы включили в работу неизвестного. Неизвестный, Боб, не обязательно должен иметь идеальные полномочия. На самом деле, ей не обязательно иметь какие-либо полномочия. Она просто должна расшевелить ситуацию, чтобы большие мальчики могли видеть, как играют на поле ”. Она уставилась прямо на него. “Ну, это звучит немного грубо, немного грубее, чем кто-либо из нас ожидал”. Она открыла двери и наслаждалась дуновением ветерка в лицо. “Итак, вы правы — я был не лучшим выбором для этой работы, если выбор вообще когда-либо был применим”.


Боб на мгновение замолчал. “Нет, я не думаю, что политика Комитета заключается в том, чтобы предоставлять людям выбор”.


Она повернулась к нему. “Ты поэтому здесь, Боб? Так вот в чем все дело? Они позволили тебе зайти слишком далеко, и теперь ты чувствуешь ответственность? Если это причина, по которой ты здесь, то ты будешь не очень полезен.”


“Я здесь, мисс Трент, потому что я думал, что у меня есть то, что вам нужно, и потому что я думал, что вы просили моей помощи”. Слова вылетели потоком, подпитываемые накопившимся напряжением. “Может быть, я ошибаюсь, но я не думаю, что это имеет хоть малейшее значение, чувствую я ответственность или нет. Ты не хочешь, чтобы я присоединился к твоей игре, играл на твоем грубом поле? Эй, тогда я с радостью сяду на следующий самолет до Вашингтона. Но я не думаю, что это так. Я думаю, что информация, которую я вам дал, в сочетании с тем, что выяснил Джасперс, может быть просто единственным способом сорвать то, что задумали эти люди.”


Вспышка застала ее врасплох, неподдельные эмоции исходили от человека, которого она считала не более чем встревоженным аналитиком, внезапно оказавшимся в воде с головой. “Приятно видеть, что кровь может кипеть под кожей бюрократа”.


“Бюрократ? Тебе бы так повезло”.


“Не волнуйся, ни у кого нет времени обвинять тебя или кого-либо еще”.


“Я не беспокоюсь”. Он поднял кувшин с кофе, покрутил то, что осталось, и вылил струю угольно-черной жидкости. Запаха было достаточно, чтобы отговорить дегустатора. “Итак, насколько именно важен Шентен?”


“Я дам тебе знать”.


“В этом-то и проблема”, - ответил Штайн. “Я отдал тебе то, что у меня есть. Итак, я думаю, мы подошли к той части, где вы отвечаете взаимностью и вводите меня в курс того, что вы с Джасперсом нашли ”.


Сара повернулась и посмотрела на Стейна, лежащего на диване, его брюшко было на одном уровне с подлокотником. “Я думал, ты играешь Доброго самаритянина? Я не думал, что ты ожидаешь чего-то взамен.”


“Две головы лучше, чем одна, что-то в этом роде”.


“Возможно”. Она села рядом с ним и изобразила милую, простодушную улыбку. “Сначала мне нужна услуга. Я полагаю, у вас есть доступ к моим файлам.”


“Да”, - ответил он, ответ был скорее вопросом, чем откликом.


“Хорошо. Тогда вам нужно будет уничтожить несколько страниц из них.”


“Что!” Штайн чуть не уронил чашку с протухшим кофе себе на колени. “Вы хотите, чтобы я уничтожил строго засекреченную информацию, до которой все равно никто не сможет добраться? За каким чертом?”


“Подтверждаю, Боб. Подтверждение.”


“Опустите пистолет, или я буду вынужден выстрелить доктору Джасперсу прямо в грудь ”. Тон Ганса был приглушенным, ни в голосе, ни в движениях не было признаков его семидесяти с лишним лет, когда он поднялся и остался у двери. Ксандер стоял молча, слушая звук пистолета Ферика, приземлившегося на ковер, движение было медленным и обдуманным. Ганс шагнул вправо, не сводя глаз с двух мужчин, и потянулся через свое тело, чтобы включить торшер. Каждый мужчина на мгновение прищурился, Ганц смерил Ксандера взглядом голубых глаз, каким-то нежным, даже теплым, хотя и неуместным, учитывая обстоятельства.


“Кто он?” - спросил Ганс.


Ксандеру потребовалось мгновение, чтобы осознать, что вопрос был адресован ему самому, его естественному инстинкту повернуться и посмотреть на Ферика, чтобы описать оперативника. При первых признаках движения Ганц прервал его.


“Не двигайтесь, пожалуйста. Я спрашиваю снова, кто он, доктор?”


Ксандер выдохнул, едва способный сглотнуть из-за пульсирующей боли, которая достигла его шеи. Его слова были приглушенными, наполовину прерывистыми рывками, когда поток влажной тошноты поднялся из его желудка, револьвер уставился в его пристальный взгляд.


“Я Бруно Ферич”, - раздался ответ сзади. “Мы здесь из-за рукописи”.


“У меня много рукописей”, - ответил Ганс монотонным голосом, его рука так же неподвижно сжимала пистолет. “Ваше имя мне незнакомо, герр Ферик. Как вы вступаете в контакт с доктором Джасперсом?”


“Мы недавно познакомились”.


“Я не знал, что он знакомится с людьми, которые владеют оружием”.


“Тогда вам, возможно, придется усомниться в вашем собственном знакомстве с ним”.


“Не будь умным”. Ганц не выказал никаких признаков эмоций. “Этот револьвер предназначен исключительно для обороны”.


Звуки разговора двух носителей немецкого языка на английском, наконец, вывели Ксандера из ступора. “Он помогает мне”, - перебил он. “Я не знал, что он вытащил пистолет”.


“Отойдите от моего стола, герр Ферик”, - продолжил Ганс, решив игнорировать Ксандера. “Два стула у камина, пожалуйста, джентльмены”.


Ксандер и Ферик медленно продвигались через груды книг, разбросанных по полу, оба старались, чтобы руки были видны. В то же время Ганс изогнулся за столом, осторожно встав перед своим креслом, чтобы включить маленькую лампу с бахромой, которая стояла на пресс-папье из крепа, его глаза были прикованы к тому, кто был поменьше из двух мужчин. Все трое сели одновременно, Ганс проявил первые признаки напряжения, на мгновение положив руку на край стола. Ферик поерзал на своем сиденье, вызвав внезапный прилив энергии у старого реставратора, его пистолет снова поднялся на уровень груди. Не сводя глаз с рук Ферика, Ганс заговорил: “Вы что-то говорили, доктор Джасперс?”


“Эмиль, этот человек был послан, чтобы защитить меня”.


“И почему ученый шестнадцатого века нуждается в такой защите? Ваша работа всегда была интересной, но, скажем так, не опасной.”


“Это не моя работа, которая опасна, и ты это знаешь”. Определенная энергия вернулась в его голос. “Где-то в этом беспорядке находятся одиннадцать глав Эйзенрайха; иначе вы бы не направляли пистолет в грудь моего друга”.


Ганс сделал паузу. “Двое мужчин врываются в мой дом посреди ночи, и я просто пытаюсь защититься”.


“И ты решил заправить свою постель, прежде чем броситься в кабинет?” Ксандер сам удивился собственному самообладанию. “Я вряд ли так думаю. Когда ты в последний раз спал?”


“Так ты теперь еще и детектив?”


“Эмиль, у тебя есть Айзенрайх?”


Ганц посмотрел на Джасперса, глаза были такими же нежными, как и прежде, их теплота странно контрастировала с холодной реальностью ствола пистолета, торчащего из его руки. Почти через минуту Ганс медленно опустил пистолет, его рука все еще крепко сжимала его, позволяя спине опуститься на подушку кресла. “Конечно, у меня это есть”. Он оперся свободной рукой о стол, как будто собираясь встать. Вместо этого он начал тереть дерево, его глаза отслеживали рисунок узловатых пальцев. Оторвавшись от странно успокаивающей рутины, он сказал: “А теперь я задаю вам вопрос, который я задавал себе последние два дня: почему это так важно?”


Ксандер посмотрел на Ферика, затем на Ганса. “Это отличная находка —”


“Не обращайся со мной как с ребенком”, - перебил он, вставая, когда говорил, что было первым проявлением его эмоций. Его слова были сердитыми, движения энергичными, напористыми. “Первое издание Данте - это находка. Однако никто не рыщет по вашему дому, чтобы найти это. И никто не делает этого ”. Он взял газету, которая лежала на столе, и бросил ее Ксандеру, внезапный всплеск активности сделал захват несколько неловким. Ксандер перелистнул на первую страницу и просмотрел статьи в поисках ответа.


“Нет, третья страница”. Ганц тоже мог быть нетерпеливым. “В самом низу. Это из вчерашнего ”Альгемайнера".


Ксандр открыл страницу. Там, в ответ, на него смотрело лицо другого старого друга, Карло Пескаторе. Слова под картинкой были еще более разрушительными. В АРНО НАЙДЕН УЧЕНЫЙ — ПОЛИЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТ РАССЛЕДОВАНИЕ.


“Это становится еще интереснее”, - добавил Ганц. “Полиция утверждает, что в его офис вломились, что на нем были следы борьбы, его компьютерные диски были взломаны, и” — он сделал эффектную паузу, положив пистолет на стол, — “что двух неизвестных видели выходящими из университетского двора в день взлома, один мужчина с бородой. Это показалось мне странной деталью.”


Ксандер начал отвечать, затем остановился.


Ганс продолжил. “Как долго у вас была эта борода, доктор?”


Ксандер встретился с ним взглядом, глаза больше не были теплыми и нежно-голубыми, как несколько мгновений назад. Он забыл о волосах на своем лице, которым уже несколько дней, о своей немедленной реакции приложить руку к щеке.


“Это недавнее дополнение”, - сказал Ферик, до сих пор тихо сидевший в своем кресле.


“Ах, и я должен поверить на слово человеку с пистолетом?” Ганц вернулся к своему креслу, решив не садиться. “Возможно, теперь вы понимаете, почему я жду с револьвером? Я получаю Айзенрайха — заметьте, только вторую половину, — а днем позже человек, которому я написал, чтобы рассказать о своем открытии, — потому что он один из немногих, кто по—настоящему оценит это, - мертв. Но не умер в тот день. Нет, он умер по меньшей мере неделей ранее, примерно в то время, когда Лондон присылает мне свои книги на реставрацию. Совпадение? Возможно. Я глубоко обеспокоен потерей коллеги — странные обстоятельства огорчают не меньше, — но я пока не беспокоюсь.


“Затем, на следующий вечер, наш общий друг герр Тюбинг сообщил мне, что второй человек, которому я отправил письмо об Эйзенрайхе, прибывает в Вольфенбюттель — мне не прислали письма, чтобы предупредить о визите, — и что он путешествует с компаньоном. Компаньон. Путешествовал ли он когда-нибудь раньше с помощником? Нет, насколько я могу припомнить, нет, и он всегда говорил, как ему нравится уединение исследований. Более того, он звонит с железнодорожного вокзала в Геттингене - выбор в последнюю минуту для человека, которого я знаю как дотошного планировщика ”. Допрос продолжался, на лице пожилого мужчины медленно начала проступать усталость. “И теперь, когда вы действительно прибываете, вы врываетесь в мой дом с мужчиной, у которого есть пистолет, и вы щеголяете бородой. Эти вещи я не могу рассматривать как совпадение ”. Он взял револьвер и поднял его. “Ты старый друг, но старые друзья не ведут себя так, как ты. В основе всего этого лежит Эйзенрайх, природа. Я должен знать почему.”


Ксандер заговорил прежде, чем Ферик смог остановить его. “Потому что есть несколько очень могущественных и способных людей, которые пытаются применить теорию на практике”.


Глаза Ганса встретились с глазами Ксандера. Долгое мгновение он оставался неподвижным; медленно жесткий взгляд ускользнул, синий стал ни нежным, ни недобрым, когда слова обрели силу; его взгляд переместился на стол. Почти через минуту Ганс заговорил, его голос был спокойным, прямым: “Тогда это намного хуже, чем я опасался”. Он посмотрел на Ксандера. “Попытка или успех?” Когда молодой ученый не ответил, Ганс кивнул, взглянув на Ферика. “Это, конечно, объясняет, почему вы здесь. Без сомнения, ты убил бы меня за книгу.” Ферик ничего не сказал. “Я понимаю. Таких людей нужно остановить, какой бы ни была жертва. Я надеюсь, вы согласитесь, доктор.” Ксандер сидел молча, пока Ганс открывал верхний ящик и клал туда пистолет. “Пятьдесят лет назад очень немногим хватало смелости пойти на такие жертвы. Не думай, что твой друг безжалостен, потому что он принимает бремя с такой легкой отстраненностью. Я могу заверить вас, что те, кто использует рукопись, будут действовать с таким же безразличием ”.


“Они уже это сделали”, - ответил Ксандр.


Ганс закрыл ящик. “Я понимаю. ... Первое испытание ”. Он кивнул самому себе, прежде чем поднять глаза. “В рукописи все совершенно ясно”. Он на мгновение задержал взгляд Ксандера, затем повернулся к Ферику. “Вы можете забрать свой револьвер. Мне не нравятся такие вещи в открытую.” Когда Ферик наклонился вперед, чтобы поднять пистолет, Ксандер обнаружил, что не может оторвать глаз от пожилого мужчины, пронзительный взгляд стал каким-то образом более сосредоточенным, более решительным, чувство цели излучалось изнутри. Ганс продолжил, его слова были такими же убедительными. “У вас, естественно, есть первые девять глав?”


“Да”, - ответил Ксандр.


“Что означало бы, что существует другая копия рукописи”.


“Двое других”, - поправил Ксандер. “Один немец, один латинянин. У людей, о которых я только что упомянул, они оба.”


“И они, конечно, жаждут заполучить третьего”.


“Это, - сказал Ферик, убирая пистолет в передний карман, - это то, что продолжает беспокоить меня. Почему они должны так беспокоиться о других копиях? Из того, что сказал мне доктор, теория наполнена широкими предложениями для процесса многолетнего планирования; однако в ней нет никаких подтверждающих деталей. Только общие моменты: что они намерены делать, что они делали, сколько людей необходимо, сферы, где должен произойти хаос, и так далее. Но если это не говорит нам точно, как, и, что более важно, когда они намереваются запустить схему, рукопись имеет ограниченную ценность. Это дает общий обзор, но ничего осязаемого, ничего, что указывало бы на существенный повседневный процесс, которому, как мы должны предполагать, они следуют. Они знают, что рукопись не способна предоставить такие подробности, так почему это должно иметь значение, если мы найдем какие-либо другие копии?”


“Вы сами отвечаете на свой вопрос, герр Ферик”. Первый намек на улыбку украсил лицо Ганса. “Несомненно, в рукописи есть что-то, что дает детали, которые вы ищете. В противном случае, как вы говорите, не было бы причин проявлять такой интерес ни к вам двоим, ни к нашему дорогому другу Пескаторе, не так ли?” Ганс повернулся на своем стуле, на мгновение взглянул на Ксандера, а затем выдвинул тонкий ящик в нижней части стола. Он вытащил небольшую книгу, цвет и переплет которой трудно было различить на свету.


Ксандер вскочил со стула и взял книгу из рук коллекционера, в предвкушении открывая обложку. Его сердце упало, когда он увидел слова, написанные умлятированным шрифтом толщиной в страницу на немецком, напечатанном на машинке. Мгновение он мог только смотреть. Немец? Это должно быть по-итальянски. А где обозначения второго тома? Ксандр снова взглянул на обложку. Никаких следов печати Медичи. “Прочтите имя автора”, - посоветовал Ганц. “Не совсем то, что вы ожидали”.


WОЛФ PМАЗЬ, МОНТАНА, МАРКА 4, 8:45 П.М.. Звонок поступил из Нового Орлеана час назад, но он ничего не прояснил; CNN транслировал фотографии разрушений с шести часов. Старик не отходил от телевизора, одновременно очарованный и раздраженный изображениями, заполнившими экран.


Слишком рано, подумал он. Все это слишком рано.Судьба, в очередной раз, испытывала его решимость. Взрыв был назначен как часть заключительной стадии, а не первого испытания, его последствия были смягчены его необычностью. События, с которыми это было согласовано, начнутся только через три дня, разрушение порта теперь немногим больше, чем произвольный акт терроризма.


Тем не менее, это оказалось поучительным. Через спутник Бернард Шоу брал интервью у торговых комиссаров из Аргентины и Чили, двух мужчин, пока не желающих спекулировать на последствиях недавней катастрофы.


“Насколько я понимаю, ” продолжил Шоу, “ почти треть всей торговли в Южной Америке и из нее проходит через Новый Орлеан”. Оба мужчины кивнули. “И поскольку порт недоступен для коммерческого судоходства по крайней мере в течение десяти дней — по самым ранним оценкам — это поднимает несколько довольно интересных вопросов, джентльмены. В сочетании с недавним обвалом на рынке зерна. …”


Старик слушал вполуха, задаваясь вопросом, какой была бы реакция, если бы ряд ключевых железнодорожных и грузовых артерий Среднего Запада также обрушились в течение нескольких часов после сноса порта. Какие вопросы это могло вызвать? Что за экономическая паника?


Но этому не суждено было сбыться; время пошло не так. На заключительном этапе теперь потребуется переоценка, возможно, даже изменение графика.


Ускорение.


“Подтверждение? Что, черт возьми, это значит?” Стейн был вторым человеком за последние десять часов, который приставал к Саре с этим вопросом.


“Мне нужно, чтобы несколько человек знали, что случилось со мной после Аммана”.


“Тебе нужно—”


“Они все равно доберутся до моего досье. Доверься мне”.


Штайн покачал головой. “Вы хотите сказать мне, что есть утечка? Самое большее, десять человек имеют доступ —”


“Доверься мне”, - перебила она. “Проблема в том, что мои оценки выздоровления включены в эти отчеты, и они содержат больше информации, чем я хотел бы, чтобы наши друзья имели. Это психологические отчеты —”


“Я знаю, что это такое”.


“Хорошо. Тогда у тебя не будет никаких проблем с поиском моего.” Она встала и подошла к кровати и своей дорожной сумке.


“Вообще никаких проблем. Твои были в моем офисе всю прошлую неделю ”.


На лице Сары на мгновение отразилось удивление. “Это удобно. Должен ли я спросить почему?”


“Мне нравится знать, с кем я имею дело”.


Возясь с одним из отделений на молнии, она спросила: “Сколько экземпляров в обращении?”


“Ни одного”.


“Так даже удобнее”.


“Удобно для чего?” - спросил он, в его тоне слышалось нетерпение.


Сара небрежно обернулась. “Есть список из четырех отрывков, с указанием даты и часа выпуска, от которых мне нужно, чтобы ты ... избавился. Потеряй их”.


“Что?”


“Вместо них напиши все, что захочешь. ‘Пациент недееспособен’ или ‘Требуется успокоительное. Сеанс отменен.’ Что бы они ни делали, записывайте в течение тех дней, когда они думали, что лучше всего сдерживать меня.” Сара на мгновение замолчала, ее глаза уставились в невидимую точку. Голоса из прошлого прорвались, образы кровати, связанных запястий, шприцев, наполненных … “Все, что ты захочешь, лишь бы было похоже, что там нет никаких дырок. Затем вставьте их обратно и верните папку ”. Она вытащила листок бумаги. “Это даты —”


“Подожди”. Стейн обернулся, его глаза следили за Сарой. “Ты не только хочешь, чтобы я испортил что-то, чего я даже не должен был видеть, но ты также хочешь, чтобы я положил это обратно, чтобы кто-то другой мог наложить на это свои руки?” Он покачал головой и потянулся за кувшином с кофе. “Тебе придется сделать больше, чем просто улыбнуться, чтобы заставить меня сделать что-то одно. Мне нужны ответы.”


“Нет, ты не понимаешь”. Она застегнула чемодан и направилась обратно к дивану. “В этих оценках содержится информация, которая сделает бессмысленным все, что я установил. Эти люди должны поверить, что я часть их; Вотапек уже убежден. Мои файлы в их нынешнем виде скомпрометировали бы это положение ”.


“Я понимаю. И есть ли у меня какое-то представление о том, что я ищу?”


Сара положила бумагу перед ним. “Это список”.


Штайн покачал головой, откидываясь на подушку дивана. “Я уверен, что все в порядке, но это не то, о чем я спрашивал. Помните, я видел файлы.”


Сара уставилась на аналитика, ее лицо было лишено очарования, которое было всего несколько мгновений назад. “Просто следуйте списку”.


“Семь лет - это долгий срок, чтобы вспомнить точные даты, которые вы хотите убрать”.


“Поверь мне, Боб”, - сказала она холодным, четким тоном, “я бы не забыла”.


“О, я не сомневаюсь, что даты точны. Мне просто интересно, могло ли что-то выскользнуть во время другого сеанса. Как я уже сказал, я прочитал эти отчеты. Я думаю, я знаю, что ты хочешь, чтобы я убрал — ”


“Тогда к чему все эти вопросы?”


“Потому что мне нужно знать, почему. Ты не хочешь рассказать мне, чем занимается Джасперс, какое отношение имеет к чему-либо эта рукопись, почему Шентен так важен — прекрасно. Я почти могу принять все это, потому что по какой-то неизвестной причине я действительно верю, что ты знаешь, что делаешь. Но я не буду мальчиком на побегушках, и я не буду частью этого, если вы не доверяете мне настолько, чтобы дать мне что-нибудь для работы. Все, что я хочу знать, это почему разглагольствования накачанного наркотиками, полумертвого, слегка психованного оперативника семилетней давности вызывают ужас у таких людей, как Тиг? Что есть в этих файлах, чего я не вижу?”


Сара ждала, наблюдая за его глазами, прежде чем ответить. “Потому что они дают полную картину, и я не могу допустить, чтобы Эйзенрайх это увидел”.


“Почему?”


Она снова ждала. “Все в порядке, Боб. … Я хочу, чтобы они знали, что я был зол, что я чувствовал себя преданным, что я искал ... что-то, что придало бы смысл всему, что развалилось для меня. Но я не могу допустить, чтобы они узнали почему. Я не могу позволить им прочитать, как сильно я ненавидел хаос и структуры, к которым он привел. Страницы бесконечных разглагольствований. Если они найдут это, они поймут, что я считаю их — тигов, седжвиков, вотапеков и шентенов — ничем не лучше сафадов, людей, которые думают, что имеют право разрушать, чтобы воплотить в жизнь свое видение упорядоченного мира. Ты прочитал дело, Боб. В этих отрывках я воплощаю все, что они ненавидят и чего боятся. Я - голос разума”.


Стейн сидел молча, затем заговорил. “И эти люди способны сотворить такой хаос?”


Она осталась у окон. “Как дела в Вашингтоне в эти дни, Боб?”


“Что?” - спросил я.


“На прошлой неделе. Вашингтон. Это был их пробный запуск. Есть еще вопросы?”


Стейн мгновение неуверенно смотрел на нее, пока его глаза не расширились. Сара ничего не сказала; он потянулся за списком, который она оставила на кофейном столике, просматривая цифры на странице, пока говорил. “В девять двадцать вылетает самолет департамента. Я могу вернуться в Вашингтон через три с половиной часа ”.


“Это быстро”.


“Он летит очень высоко и очень быстро”.


“Спасибо”. Слова были честными, признание подлинной нужды, которую Сара не позволяла себе уже очень долгое время. Возможно, О'Коннелл был не единственным мужчиной в COS, которому она могла доверять.


Штайн сложил бумагу и сунул ее в карман. “Остальное я оставляю тебе”. Сара подошла, чтобы присоединиться к нему, когда он начал раскладывать страницы в аккуратные стопки. На полпути к дивану она услышала приглушенный стук в дверь. Не более чем стук, звук заморозил их обоих, головы повернулись как одна.


Сара быстро подняла палец, чтобы утихомирить Стейна. “Да?” - ответила она, спокойный, хотя и нетерпеливый, ответ.


Еще два удара.


Сара посмотрела вниз на своего новообретенного доверенного лица, его лицо стало пепельно-серым, руки крепко сжимали папки. Жестом приказав ему вывести их на террасу, Сара медленно направилась к двери. “Кто там?”


Никакого ответа, когда она посмотрела в глазок, ее взгляд был устремлен в пустой коридор. Она отступила назад, подождала мгновение, а затем быстро открыла дверь. В стороне стоял высокий, поразительно красивый мужчина с копной седых волос, зачесанных назад, открывающих высокий лоб, в безупречно сшитой одежде, с широкими плечами над подтянутым телом. Гамбит с дверью сработал без особого эффекта, его самообладание осталось нетронутым, Сара только сейчас заметила второго мужчину дальше по коридору. Мужчина у двери взглянул на нее, затем дальше и в комнату — настороженный взгляд, замаскированный натренированной улыбкой.


“Мисс Трент, я Лоуренс Седжвик. Я полагаю, вы в городе, чтобы повидаться с моим другом.”


Ксандр уставился на имя. Rosenberg. Альфред Розенберг.Пытаясь вспомнить, что это такое, он перевернул следующую страницу, увидел дату публикации и мгновенно вспомнил лицо. Образы коротко остриженных волос в Нюрнберге, слегка ссутулившегося мужчины в заднем ряду скамьи подсудимых вспыхнули в голове Ксандера. Конечно. Розенберг, самопровозглашенный философ Третьего рейха. Но почему? Ксандер уставился на Ганса, выражение его лица было достаточным, чтобы вызвать ответ.


“Эта маленькая книжечка была у меня почти тридцать лет”, - сказал реставратор. “Я должен сказать, что это не было чем-то таким, на что я когда-либо обращал особое внимание, за исключением того, что я практически уверен, что это единственная копия”. Он подался вперед, указывая кивком. “Вы увидите, что это все еще в машинописном виде, что делает ее предварительно опубликованной рукописью, которая так и не дошла до печати. Очевидно, Гитлер не счел это достойным печати, иронично, учитывая, что это единственное, что когда-либо написал его недалекий идеолог, в котором проявилась хотя бы малейшая связность. Я не читал ее полностью до вчерашнего дня”, — Ганц сделал паузу, доставая вторую, гораздо большую книгу из ящика, — “когда я вспомнил это”. Он указал на книгу в руках Ксандера и сказал: “Откройте третью страницу, где Розенберг раскрывает источник своей нацистской мудрости. Вы тоже будете весьма удивлены ”.


Ксандер подчинился, листая тонкую брошюру, пока, уставившись на него, не увидел слишком знакомое имя. Eisenreich. Он оглянулся на Ганса.


“Да, ” сказал мужчина постарше, “ кто знает, как, но рукопись, должно быть, попала в руки нацистов. Если бы вы прочитали "Вздор Розенберга", вы бы заметили, что книга написана как своего рода график, подробный процесс, посредством которого нацисты, еще не контролирующие ситуацию, могли бы создать хаос, необходимый для позиционирования себя как единственной разумной альтернативы. Гитлер, возможно, и не опубликовал это, но он, безусловно, принял близко к сердцу ряд его предложений. Один из последних советов - это сожжение рейхстага. Гитлер обязал в феврале 1933 года, это был его последний акт перед принятием полной диктаторской власти”.


“Расписание”, - сказал Ксандр почти самому себе.


“Прошу прощения?” - спросил Ганс.


“То, что я всегда думал, что это будет иметь. Способ привести все это в движение ”. Он повернулся к Ферику. “Это то, что я сказал Саре в Нью-Йорке. Тогда это была гипотеза. Теперь, — он посмотрел на Ганса, - вы говорите мне, что Розенберг использовал рукопись для создания руководства по приходу нацистов к власти.”


“Одна из возможных версий этого прихода к власти”, - поправил Ганц. “Я не говорю, что в книге подробно описаны точные перемещения между 1919 и 1933 годами. Но интересно, что первые десять страниц двадцатистраничной брошюры посвящены первым тринадцати с половиной годам существования этой ассоциации, в то время как вся вторая половина посвящена периоду менее трех месяцев. Не совсем равное пространство для равного времени. Первая половина книги - это немногим больше, чем прославленная история совершенно невменяемой группы мужчин вплоть до того момента, когда они берут власть в свои руки. С другой стороны, вторая половина — это те разделы расписания, на которые вы ссылаетесь, и это те разделы, которые, как полагал Розенберг, он позаимствовал у Эйзенрайха ”.


“А эта другая книга?” - спросил Ксандер, кивая на том в руке Ганса.


“Ах, да, этот другой”. Ганц воспользовался моментом, чтобы разгладить его матерчатую крышку. “Это, как и то, что вы держите в руках, были подарками от Пескаторе. Много лет назад.” Он положил книгу на стол. “Вы должны знать, что он был превосходным ученым, но не из тех, кто потакает сентиментальности самих книг. Всякий раз, когда он заканчивал работу над томом, он отправлял его мне. Благодаря его щедрости я собрал целую коллекцию, — он посмотрел на Ксандера, — все из которых ссылаются на Эйзенрайха как на источник. Это трактат, написанный Айретоном, соучастником Кромвеля в дебатах в Патни. Он тоже пишет короткую книгу о наилучших методах обеспечения безопасности королевства, а также излагает график, по которому Кромвель может принять всю полноту власти. Ты начинаешь видеть связь?”


Ксандер кивнул сам себе, идея набирала обороты по мере того, как Ганс продолжал.


“Хотя это было гораздо более доходчиво, чем слабая попытка Розенберга, она, как вы можете себе представить, также так и не была реализована. Что подводит нас к этому. Ганс в третий раз полез в ящик и вытащил небольшой томик в кожаном переплете, на котором при свете безошибочно угадывался герб Медичи. “Я перечитал остальные только после того, как получил это два дня назад. Я полагаю, у вас есть фраза для того, что произошло: "что—то щелкнуло.’ Это было в середине последней главы, — Ганц открыл книгу, пролистал до конца и прочитал напряженным взглядом, — ”призыв к действию.’ Сначала я не понимал, почему эта глава так привлекала меня. Затем я вспомнил о двух книгах на столе. В этой последней главе, — он посмотрел на Ферика, — Эйзенрайх приводит детали, которые вас так интересуют. Не более чем на полутора страницах, с несколькими примерами, взятыми из его собственного периода, он описывает методы, которые лучше всего использовать на решающем заключительном этапе, прежде чем разразится хаос. Период, я мог бы добавить, который должен длиться не более двух-трех месяцев. Это неполно, но в этом есть смысл ”. Он взглянул на один или два отрывка. “Розенберг, конечно, запутал теорию. Айретону было несколько лучше. Вчера утром я увидел связь довольно захватывающей. Сегодня, ” он отложил книгу, - это гораздо более тревожно”. Он снова посмотрел на оперативника. “Вот почему, герр Ферик, для этих людей должно было иметь значение, найдете ли вы какой-либо экземпляр этой книги. Учитывая то, что вы мне рассказали, может показаться, что они, стремящиеся применить теорию на практике, составили свое собственное расписание, как указано в рукописи, которое, по их мнению, доктор Джасперс понял бы, если бы ему пришлось найти последние главы "Эйзенрайха". У тебя было бы свое как и свое когда.”


“Я полагаю, что это правда, герр Ганц, ” ответил Ферик, - но, похоже, есть гораздо более вероятная причина, по которой они были бы обеспокоены”.


“И что бы это значило?” - спросил человек за столом.


“Не то, может ли врач составить расписание, а то, знает ли он об этом вообще”.


Ганс сделал паузу. “И почему это должно быть так?”


“Потому что, если доктор Джасперс сможет провести связь между их расписанием и расписанием нацистов, тогда, конечно, с тем, что у него есть в рукописи, будет достаточно легко разоблачить этих людей как не что иное, как современных фашистов”.


В комнате воцарилась тишина, пока Ксандер с расширившимися глазами не повернулся к оперативнику. “Конечно”. Смысл начал проясняться. “Было бы неважно, если бы это было правдой, лишь бы люди верили, что связь существует. Раздобудьте их расписание, выставьте его как правнука расписания Розенберга, и люди Эйзенрайха станут не более чем еще одним неонацистским маргинальным элементом ”. Идея набирала обороты. “Не было бы необходимости объяснять более тонкие части теории — автономию, обман, сферы. Просто свяжи их с чем-то, чего люди боятся ”. Снова что-то поразило его. “Вот почему они приложили столько усилий, чтобы найти дополнительные копии — они знают, что ссылка существует. Они знают, что мы могли бы их подставить ”.


“Совершенно верно”, - ответил Ферик.


“Мне все еще немного неясно”, - сказал Ганц.


Ксандер посмотрел на пожилого мужчину и продолжил. “Все, что нам нужно сделать, это выпустить эти несколько книг и связать их с людьми, у которых есть рукопись, а пресса сделает остальное. Средства массовой информации. Разоблачение — даже наполовину испеченное разоблачение — опасная вещь. Эти люди преуспевают в секретности. Подключив их к этим книгам — какой бы слабой эта связь ни была — они потеряют две вещи, жизненно важные для их успеха: обман и доверие. Мы находим их расписание, помещаем его рядом с документами Эйзенрайха и Розенберга, и вся структура рушится ”.


Ганц взял две книги со стола и сказал: “Если вы правы, это означает, что их версия этих трактатов - их собственная Ахиллесова пята”.


Едва эти слова слетели с его губ, как звук скрипящей петли разнесся по затемненному дому. Звук доносился снизу, напоминая о кухонной двери. Ферик немедленно вытащил пистолет из кармана и указал Ксандеру и Ганцу, чтобы они выключили свет. Ферик вскочил, схватил деревянный стул с длинной спинкой, на котором он сидел, и подтолкнул Ксандера к двери. Как только шаги достигли площадки, Ферик захлопнул дверь и просунул стул под ручку. звук выстрела из глушителя мгновенно раздался в коридоре, немедленная очередь свинца по дереву отбросила Ферика назад, его левая рука резко дернулась, когда он выстрелил в ответ, его собственный глушитель приглушил выстрел, который прожег теперь уже расколотую деревянную дверь. Он посмотрел налево, чтобы увидеть, как Ксандр движется к окну, три книги благополучно уложены в компьютерную сумку, когда ученый наполовину выбрался на карниз крыши. Ганц оставался неподвижным в своем кресле, со странно безмятежным выражением на лице, когда вторая волна пуль обрушилась на дверь.", Ферик быстро накрыл старика своим телом, крошечные взрывы, разрывающие все вокруг, разрывающие книги и штукатурку. Снова развернувшись, Ферик выпустил еще один залп, звук приглушенного крика без указания на то, что его выстрел каким-то образом нашел цель. Ферик отступил назад, под ним оказался невредимый Ганц. Старик порылся в верхнем ящике своего стола, вытаскивая пистолет и связку потертых ключей. Он передал цепь Ферику и одними губами произнес слово "машина указывая узловатым пальцем на окно, когда он кивнул Ферику, чтобы тот уходил. Обмен репликами занял всего секунду, но было ясно, что старик не собирается уходить, голубые глаза теперь твердо уставились на дверь, ожидая, когда тела ворвутся внутрь, его пистолет поднят, обе руки вцепились в ручку. Таких людей нужно остановить, какой бы ни была жертва.Заключительный акт — пятьдесят лет ожидания — последний момент достижения истинной цели. Ферик понял.


Он скользнул по столу к окну, оглянулся, прежде чем выйти на крышу; Ганс был зафиксирован на позиции, сильные пальцы выпустили яростный заградительный огонь, пистолет без глушения взорвался оглушительным воплем, когда первый нападавший вломился в дверь, его тело отшатнулось назад, пули пробили его голову и грудь, безжизненное тело отлетело к стене кучей багровой плоти. Мгновение спустя град выстрелов прошелся по груди Ганса, отбросив его туловище на подушку кресла, голова откатилась в сторону, а глаза, сапфировые камни, уставились в пустоту. На мгновение они удержали Ферика, и только внезапного нарастающего топота бегущих ног по коридору было достаточно, чтобы оторвать его от себя.


Отстреливаясь, Ферик наклонился к окну, рукав его пальто был в темно-красных разводах, холодный воздух приносил желанное облегчение от удушливой жары в комнате. Справа от него Ксандер сумел пробраться по короткому выступу крыши и ждал его. Ферик наблюдал, как академик спрыгнул на землю, перекатываясь на бок, все еще прижимая кейс к груди. Громким шепотом Ферик рявкнул на него с крыши: “Машина!” когда он сам повернулся назад, дал еще один залп, а затем прыгнул, ответный сноп пуль просвистел над головой, когда внезапное вторжение твердой земли подогнуло его колени и заставило перекатиться на плечо. Боль в его руке теперь была невыносимой, когда он разгребал грязь перед собой и пробирался к машине. “Веди!”-крикнуля. Ферик ткнул ключами в грудь Ксандра, открыл дверь и проскользнул на заднее сиденье. Бросив чемодан на пассажирское сиденье, Ксандер скользнул за руль; мгновение спустя дальнее окно разлетелось вдребезги, на противоположной стороне улицы внезапно зажегся свет, все это время Ксандер возился с цепью. Каким-то образом он нашел ключ, вставил его в щель и завел двигатель.


Старый "Сааб" включил передачу, мотор взвыл от напряжения, когда машина рванулась вперед, звон пуль по металлу удерживал голову Ксандера чуть ниже рулевой колонки. Он оглянулся через разбитое заднее стекло и увидел двух мужчин, прыгающих с узкой крыши — старых знакомых по университету. Лысый титан немедленно встал и выстрелил вслед машине. Бородатый остался на земле, его руки были прижаты к голени от очевидной боли. Ксандер наблюдал, как стоящий мужчина повернулся и выпустил две пули в голову другого.


“Ты видел это?” Ксандр ахнул, когда обратил свое внимание на дорогу впереди, не обращая внимания на страдальческое выражение лица Ферика.


“Просто веди!” - раздался приказ сзади, звук рвущейся ткани, когда Ферик зубами оторвал кусок от своей рубашки, чтобы перевязать рану. “Найди шоссе”. Вспышка яркого света возникла сзади, дальний свет автомобиля быстро приближался, на мгновение ослепив Ксандера, когда ослепительно белый свет уставился на него из зеркала заднего вида. “Дай мне свою руку”.


“Что?” - спросил я.


“Твоя рука! Дай мне свою руку!”


Ксандр протянул руку над сиденьем, Ферик быстро положил два пальца на отрезок разорванной ткани. “Надави”. Ксандер склонился над рулем, его плечо изогнулось в попытке помочь, липкое тепло крови покрывало его пальцы, когда он заметил название знакомой дороги, его инстинкт был достаточно быстрым, чтобы развернуть машину и совершить поворот, движение отбросило Ферика — ткань, пальцы и кровь — к дальней стене.


“Пожалуйста! Сосредоточься на дороге”. Еще один приказ сзади, когда Ферик продолжил свой ремонт.


“Это выводит нас на автобан. Примерно через десять-двенадцать километров.”


Ферик не ответил, завязал ткань узлом и убрал руку, освободив руку Ксандера, чтобы снова сесть за руль. “У вас есть книги и компьютер?”


“Да”.


“Сосредоточься на дороге”.


Свет сзади теперь заполнил маленький салон "Сааба", Ферик осторожно перезаряжал пистолет, в то время как водитель из другой машины высунулся из окна и выпустил очередь. Заднее стекло разлетелось вдребезги, Ферик чудом не пострадал от осколков; Ксандр, однако, почувствовал, как зазубренный край вонзился ему в правое плечо. Боль усилилась, когда Ферик выдернул чип. Не потрудившись убрать стекло, Ферич открыл ответный огонь, включив левый передний фонарь и заставив машину петлять по дороге. “Сейчас он попытается подъехать к нам. Езжай по середине дороги”.


Не раздумывая, Ксандер развернул машину, боль в плече превратилась в тупую пульсацию, дорога начала петлять, выезжая из жилого района. Он разогнал машину до восьмидесяти, весь ее корпус сотрясался от напряжения, Ферика постоянно швыряло взад-вперед. Через минуту дорога выпрямилась, длинный участок прорезал сельхозугодья, когда Ферик снова прицелился, другая машина теперь была не более чем в тридцати футах позади.


“Он будет стрелять по твоим покрышкам. Сворачивай!”


Ксандер подчинился, скачущий ритм движения машины строго контрастировал с прерывистыми очередями, проносящимися по ночному небу. Толчок сзади отбросил Ферика на спинку сиденья Ксандера, бампер врезался в бампер, мгновенная потеря ускорения, но без уверенности, что тяжелый Saab съедет с дороги. Ксандер вспомнил последнюю такую поездку — холмы Флоренции, черный Мерседес. Казалось, это было несколько месяцев назад. Мимо промчался указатель на Кассель, до автобана оставалось не более минуты. В поле зрения появилась отдаленная дымка огней, когда две машины боролись за место на узкой полоске шоссе, дорога расширилась на четыре полосы, чтобы машине, идущей сзади, хватило места, чтобы поравняться. По мере приближения входа Ксандер обнаружил, что вынужден уходить все дальше и дальше от пандуса - его единственное спасение от второй машины, которая теперь медленно приближалась к нему с левой стороны. В последний возможный момент он переключил передачу на третью, машина завизжала в агонии, когда он резко крутанул руль, идеально рассчитав маневр, чтобы проехать через въезд и не оставить Эйзенрайху возможности последовать за ним. В этот момент Ферик бросился вперед, схватился за руль и развернул машину обратно на более узкую дорогу.


“Что ты делаешь?” Не было причин сопротивляться, съезд больше невозможен, дорога снова сужается, вторая машина аккуратно пристроилась сзади. “У нас это было. Автобан, а Эйзенрайха нигде не видно.”


“К настоящему времени или очень скоро эта машина будет на мониторах полиции”, - прокричал Ферик, перекрывая вой двигателя. “К тому же, на автобане он бы поехал параллельно, и у нас не было бы шансов”.


Ксандер перестроился обратно на четвертую, на мгновение увеличив расстояние между двумя машинами; Ферик прицелился и выбил вторую фару. Перекрикивая ветер, Ферик спросил: “Ты знаешь этот район?”


“Нет”, - крикнул Ксандер через плечо, “но мы собираемся въехать в другой город примерно через пять минут. Вот что делают эти маленькие дороги ”. В этот момент переднее стекло покрылось тысячью тонких линий - шальная пуля попала в точку удара прямо под зеркалом. Ксандер старался не думать, как близко пуля прошла к его голове, когда он снова переместился, нога Ферика внезапно пролетела мимо него, лист стекла сорвался с засовов, скользнул по капоту и разбился вдребезги на дороге внизу. Порыв холодного воздуха ударил Ксандру в лицо, вызвав прилив энергии, когда дыхание перехватило в его ноздрях. Мимо пролетел указатель на Зальцгиттер, Ксандер не был уверен, было ли на указателе указано три километра или восемь.


Слева от него раздался пронзительный свисток. Его голова резко повернулась в его направлении, где он увидел поезд, начинающий замедлять ход, очевидно, его следующая остановка - городской вокзал. Ферик тоже повернулся влево, теперь наклонившись ближе к уху Ксандера, ветер яростными потоками проносился по машине, делая общение практически невозможным. Слово "станция" удалось произнести, когда Ферик указал через Ксандра на поезд. Он кивнул. Вопрос был в том, как.


Начали появляться дома, первые со времен Вольфенбюттеля, города, растущего вокруг них с невероятной скоростью. Ферик снова прицелился в машину сзади; правая передняя шина взорвалась, хлопнув резиной, стальное колесо сердито заскрипело по твердому покрытию дороги. Тем не менее, машина поехала дальше, водитель не испугался и нанес столь же изнурительный удар по Saab. Внезапный хруст выброса выбросил Ксандера с сиденья, его голова ударилась о крышу, а руки на мгновение оторвались от руля. В условиях неровностей на спуске в Зальцгиттер Ферик сумел нанести один заключительный удар, его точность убийственная. Вторая передняя шина разорвалась в клочья, машина сзади теперь не в состоянии удерживать дорогу, ее передняя решетка накренилась влево, отскочив от нескольких припаркованных машин, прежде чем резко остановиться. В двухстах ярдах вверх по дороге ждала станция, свисток стоящего поезда, к счастью, заглушал стук заднего колеса. В течение тридцати секунд Ксандер и Ферик вытащили себя и компьютерный корпус из вагона, когда поезд начал свое медленное отправление. Стремительным спринтом они вдвоем преодолели несколько ступенек на платформе и, пробежав рядом с поездом, прыгнули на внешний край стальной площадки между двумя вагонами. Держась за звено цепи, они вдвоем перешагнули через качающийся барьер и оказались на открытом воздухе.


Через минуту местность проплывала мимо со скоростью около сорока пяти миль в час. Ферик немедленно снял пальто и бросил его за борт. Тяжело дыша, он выдвинул рюкзак, каким-то чудом все еще висевший у него на спине, и снял две ветровки, протягивая одну Ксандру. Не обменявшись ни словом, двое мужчин надели незапятнанные куртки; через три минуты они были в пятом вагоне поезда, направлявшегося во Франкфурт, с облегчением обнаружив, что остались одни.


На станции лысый мужчина, которому мешала боль в колене, прихрамывая, поднялся на платформу, не сводя глаз с удаляющихся огней поезда. Он вытащил из кармана сотовый телефон и набрал номер.


Сара отступила назад, приглашая в комнату; Седжвик кивнул и прошел мимо нее. Второй мужчина, его большие руки были сцеплены на талии, костюм сбился на плечах, остался в коридоре. Его глаза следили за ней, когда она закрывала дверь, не слишком тонкий намек на то, что скудная перегородка не станет большим препятствием, если он решит, что его присутствие необходимо внутри. Защелка щелкнула, закрываясь, и Сара, обернувшись, обнаружила Седжвика, который уже чувствовал себя как дома, в комнате, с легкой улыбкой на губах.


“Надеюсь, я не помешаю, но это был единственный раз, когда я смог попасть в эту часть города сегодня. Без сомнения, вы ожидали Джонаса Тига.” Его уверенность в себе служила естественным буфером против любой неловкости, которую могла вызвать ситуация. Хотя его и связывали с Айзенрайхом те же амбиции, он был явно далек от Вотапека, менее склонного скрывать свое тщеславие.


“Я никого не ожидал”.


Улыбка осталась. “Джонас не очень любит появляться на публике в эти дни. Сложно, учитывая успех его телешоу.” Он обвел взглядом комнату, затем повернулся к ней, небрежно засунув руки в карманы. “Я не ожидал, что ты будешь один”.


Он не терял времени даром. Сара улыбнулась в ответ. “Я вообще не знал, что вы будете меня ожидать”.


“Мисс Трент,” его тон по-прежнему дружелюбный, “тот факт, что вам было разрешено покинуть остров, мог означать только то, что ваша следующая остановка будет либо здесь, либо в Новом Орлеане. Ты пришел не ко мне, поэтому я пришел к тебе ”.


Сара уставилась на мужчину. Он был удивительно ловок, не проявляя никакой осторожности в ответе, не было необходимости танцевать вокруг да около с тонкими ударами. Всего лишь мимолетной фразой он определил их позиции, не побоявшись раскрыть свою роль, наряду с ее. “Вам было разрешено покинуть остров”. Разрешено. Слово, которое одновременно намекало на ее статус принятой фаворитки Эйзенрайха и предельно ясно давало понять, как легко он отнесся к угрозе, что те, кому не предоставлена такая привилегия, не выживут. Вотапек отпустил ее. Очевидно, этого было достаточно для одобрения. Однако более поразительным было его признание в том, что он следил за деятельностью по крайней мере одного из своих соотечественников.


Вглядываясь в его черты, Сара знала, что с ним было бы еще важнее сохранять самообладание, которое так ошеломило Вотапека. Седжвику нужно было бы увидеть отражение своего собственного высокомерия в ней. “Учитывая, что о контакте не может быть и речи, я должен предположить, что вы следили за нашим островным другом? Сейчас мы не проявляем большого командного духа, не так ли?”


Глаза на мгновение вспыхнули, улыбка не изменилась, когда Седжвик двинулся к дивану. “Вы были бы удивлены, мисс Трент”.


“Как ты нашел меня?” Ей нужно было переключить передачу.


“Это было не так уж сложно”.


“Без слежки за мной?” Сара покачала головой, когда села. “Я занимаюсь этим долгое время, и либо ваши люди превосходны, либо я что-то упустил”.


Улыбка стала шире. “Я уверен, что вы ничего не пропустили”. Седжвик обвел взглядом комнату. “Человек, которого я ожидал здесь найти. Кто он такой?”


“Это не ответ на мой вопрос. Как?”


“О, но я думаю, что это имеет значение”. Он сел. “Как я уже сказал, мы ожидали вас. Чего мы не ожидали, так это его — немного неистового и очевидного, вы согласны? Вчера вечером в аэропорту его было нетрудно заметить, и следить за ним было значительно легче, чем за вами. Он зарегистрировался здесь, и мы ждали ”. Седжвик довольно снисходительно улыбнулся. “Не волнуйся, твои таланты, без сомнения, почти не повреждены. Еще раз, кто он такой?”


Сара разгладила юбку, говоря: “Ты меня удивляешь. Я бы подумал, что кто будет для тебя довольно легким делом. Это было для Вотапека ”.


“Это такие вещи, которые мы с Антоном не утруждаем себя обсуждением, мисс Трент”. Он скрестил ноги, снимая ворсинку со своих брюк. “И, между прочим, идея о том, что контакт запрещен”, — он покачал головой, — “в этом на самом деле не было бы большого смысла, не так ли?”


“Действительно ли здравый смысл в почете?”


Седжвик посмотрел прямо на нее, а затем рассмеялся, отчего его скулы превратились в узкие щелочки. “Очень хорошо. Нет, не изначально. Смысл - это то самое, с чем мы, кажется, боремся, не так ли? Но тогда, Антон сказал бы тебе это, не так ли?”


“Я знал это задолго до того, как получил удовольствие от островного гостеприимства мистера Вотапека. В рукописи довольно подробно рассматривается тема хаоса, так же, как и, я подумал, ограничения на контакты между ...


“В рукописи, - перебил он, - ничего не упоминается о рынке зерна, но мы справились с этим”. Его тон был почти самодовольным. “Ты должен уметь читать между строк”.


Сара сдержала свое изумление. Рынок зерна. В том, что для него было еще одной своевременной фразой, он раскрыл гораздо больше, чем мог знать. Он раскрыл еще один пункт повестки дня Эйзенрайха, чтобы доказать свою точку зрения, и, вольно или нет, предложил окончательное подтверждение ее как части этого процесса. Он ожидал, что у нее будет такая информация, небрежно бросил ее, потому что считал, что ему нечего скрывать. И почему он должен? Она мастерски сыграла свою роль для Вотапека и делала то же самое для него. И все же это казалось слишком простым, слишком трогательным. Или она видела самый верный признак их слабости — мужское эго, отчаянно пытающееся напрячь свои мускулы, чтобы произвести впечатление?


“Подробности меня не интересуют”, - ответила она тем же ровным тоном, что и раньше. “Я говорил об общей теории”.


Смех Седжвика сменился оживленным взглядом. “Какая же вы загадочная, мисс Трент. Неудивительно, что он выбрал тебя.”


“Вотапек?”


Снова приглушенный смех, его голова откидывается назад, когда он говорит. “У Антона нет такого воображения. Нет, человек, который... ” Седжвик остановился и посмотрел на нее. “Вы называете его Эйзенрайхом, не так ли?” Он подождал ее реакции. Когда никто не пришел, он продолжил. “Немного театрально, но понятно. Ваши точные слова, я полагаю, были: "Мне недостаточно платят, чтобы я шел на такой риск ’. Я прав?”


Сара смотрела в ответ, изображая собственную улыбку, когда отвечала. “Ты вел учет. Есть какая-нибудь причина, по которой я должен знать, почему?”


“Кто он, мисс Трент?” Глаза потеряли всякое приглашение. “Человек, который задавал так много вопросов о тебе в аэропорту и все же который решил не задерживаться и не забирать тебя. Кто он такой? Я не очень люблю концы с концами.”


Сара сделала паузу. “Он неважен — источник, связь с моих прежних дней в Госдепартаменте”. Она оставила все как есть, позволив Седжвику соединить все части вместе, которые он считал необходимыми.


“В прежние времена?” Это была первая трещина в его маске. “Я не знал, что твоя принадлежность закончилась”.


“Этого не произошло. Мое внимание просто изменилось, и я надеюсь, что люди, на которых я работаю, также не знают об этом изменении. Человек, который вас так интересует, тоже работает на них.”


“И по какой причине он проделал весь этот путь сюда?”


“Недавние события”.


“Например?”


Никаких тонких уколов, только инстинкт. “Нью-Йорк. Переулок. Они все еще пытаются собрать это воедино ”.


“Это был простой случай неправильного суждения”. Седжвик не выказал никаких колебаний в своем ответе, как будто, опять же, он предвидел эту тему. “Я понятия не имел, кто вы такой. И, конечно, там был Джасперс. Ты понимаешь.”


Я понятия не имел — еще одно подтверждение того, что правая рука Эйзенрайха мало что знала о том, что делала ее левая. “Сначала я этого не сделал, нет. Я мог бы убить любого из них. Это могло бы неизмеримо все усложнить ”.


“Возможно”.


“А Флоренс?”


Седжвик сделал паузу, его глаза сузились лишь на мгновение, на мгновение принятия решения, прежде чем заговорить. “Я не заботился о Флоренции”. Его отрицание говорило о многом, и он знал это; он хотел этого, чтобы. Он хотел, чтобы она увидела, что он знал все о Флоренции, каждую деталь, что он наблюдал за всем инцидентом в Пескаторе — без сомнения, на расстоянии.


“Тиег”, - сказала она, утверждение, а не вопрос.


“Он очень способный. И, как и я, он не любит сюрпризов ”.


“Значит, ты создаешь их вместо этого”. Он поступил непредвзято; то же самое сделала бы и она. “Рынок зерна — это было ... что? Хитроумная манипуляция или демонстрация силы?”


“Это часть процесса. Признак контроля”.


“Твой контроль. А как насчет остальных? Или нам следует готовиться к сольному выступлению?”


Седжвик остался невозмутимым от очевидного подталкивания. “У них есть свои области знаний; у меня есть моя. Неопределенность в какой-то степени важна, мисс Трент, но она может стать довольно раздражающей, если ее не контролировать. Я выбираю контролировать те аспекты этого, которые я понимаю; они, аспекты, которые они понимают ”.


Его чувство цели — или, возможно, видение — устранило все колебания. Одно дело было похвастаться, совсем другое - довести дело до конца, и каждый из них доказал, что более чем способен на каждом шагу. Контролирующий неопределенность. Хаос — в определенный момент. Хаос — как инструмент. Вашингтон и Чикаго как чертежи. Это было самое смелое заявление из их повестки дня, которое она когда-либо слышала, и Седжвик, казалось, полностью смирился с его правдивостью, настолько, что смог развеять ее дерзость натренированной улыбкой.


“Я думала, что контроль и неуверенность взаимоисключают друг друга”, - сказала она.


“Тогда ты недостаточно хорошо читал”. Седжвик взглянул на часы, скрестил ноги. “К сожалению, нам придется продолжить эти представления позже вечером”.


“Представимся?” Слово казалось неуместным.


“Вы пришли сюда за подтверждением”. Он поджал губы. “Джонас и я хотим быть такими же полезными, каким был Антон. Скажем, через час, поздний ужин?”


Очевидно, что ее проблема была не единственной, которую он хотел уладить. Она добиралась до людей Айзенрайха, заставляя их защищаться. Это был еще один признак слабости.


“Да. Это было бы прекрасно ”.


“Хорошо. У Джонаса достаточно богатый винный погреб, который, я надеюсь, компенсирует любые неприятности на данный момент ”. Сара встала, когда Седжвик обошел диван и направился к двери, она шла в нескольких шагах позади. Он повернулся, открывая дверь. “О, кстати”, - сказал он, указывая на мужчину в холле, “Джордж заедет за вами, чтобы мы могли избежать дальнейших недоразумений”. Еще одна улыбка. Мужчина уже был рядом с ним, когда Седжвик кивнул и направился к лифтам. “Тогда до сегодняшнего вечера”.


Минуту спустя Сара вернулась в комнату, плотно закрыв за собой дверь; на балконе появился Боб Стейн.


“Боже, какой он ловкий”. Стейн вернулся к дивану и сел, выгнув спину на подушке. “Стулья там не такие уж удобные”.


“Мои извинения, но с этим ничего нельзя было поделать”.


“Я понимаю”. Он положил папки на стол. “Я не думал, что это настолько очевидно. ”Неистовый", однако, немного перегибает палку." Он повернулся к


она. “И что все это значило по поводу рынка зерна? Ты хочешь сказать мне—” “Самолет, Боб. И отчеты об оценке. Это все, о чем тебе следует беспокоиться ”.


Его глаза оставались прикованными к ней. “И ты позаботишься обо всем остальном”.


“Что-то вроде этого”.


Он медленно кивнул. “Я просто надеюсь, что ты знаешь, что делаешь”.


По команде Ферика Ксандер заснул двадцать минут назад, оперативник объяснил, что он сам привык к подобным ситуациям и вполне справится даже со своей рукой —“поверхностно, не беспокойся. Отдыхай, пока можешь. Ксандер задавался вопросом, как много его друг напускает на себя, но нервы и усталость взяли верх над ним, он опустил глаза без особого сопротивления. Теперь, после серии тревожных снов, он проснулся на холодном сиденье, его плечо стало гораздо менее подвижным, так как он прижался к ледяному стеклу. Напротив него неподвижно сидел Ферик, пара обрезанных билетов была втиснута в складку там, где сиденье соединялось со стеной, их отражение отражалось в зеркальном стекле рассветающего неба. Два корешка были единственным признаком того, что где-то по безжизненным проходам бродил кондуктор. Поезд замедлил ход.


“Благодарю вас. Полагаю, мне нужно было поспать.”


“Да”. Ферик не сводил глаз с двери машины, выражение его лица было не менее сосредоточенным из-за очевидного отсутствия пассажиров. “Мы приближаемся к следующей станции, пятой после Зальцгиттера”.


Ксандер уставился в окно, его взгляд уловил смутные очертания города вдалеке, более заметное свечение от нескольких огней, усеивающих приближающуюся платформу. Размытые очертания небольшого кирпичного здания стали более четкими по мере того, как заскрежетали тормоза, по всему автомобилю разнесся скрежет закаленной стали. Ферик наклонился, чтобы лучше видеть станцию, когда медленно отступил назад. Мгновение спустя Ксандер тоже побледнел. Там, в ожидании, на обоих концах платформы стояли двое крупных мужчин, к лысому гиганту присоединился второй, еще более внушительная фигура.


“Пригнись”, - прошептал Ферик, Ксандр быстро подчинился, оперативник уже быстро двигался по проходу, проскальзывая на сиденье без окон сзади — его наклонный выступ открывал скрытый вид на платформу впереди, — когда поезд скользил мимо первого человека. Ксандер остался на полу, каждый его инстинкт умолял его украдкой взглянуть, но паника прочно пригвоздила его к земле.


Ферик продолжал наблюдать за вторым мужчиной, теперь всего в трех машинах от него, достаточно близко, чтобы увидеть, как его голова почти незаметно поворачивается, а затем опускается до легкого кивка. Сигнал. Ферик слишком часто видел эту тактику, знал, что кивок предназначался человеку на противоположном конце платформы: Встреться посередине и поймай добычу в ловушку. Дождавшись, пока мужчина сядет в поезд, Ферик оторвался от сиденья, помчался по проходу и схватил Ксандра. “Мы должны идти”.


Схватившись за корпус компьютера, Ксандер последовал за ним в заднюю часть машины. Обоих мужчин швыряло из стороны в сторону, когда поезд набирал скорость, и теперь Ксандер осознал, что левая рука Ферика получила гораздо более серьезную травму, чем показывал оперативник. Он висел у него на боку, бесполезный, когда они протискивались через дверь за дверью в пустые вагоны, прекрасно осознавая, что сеть вокруг них затягивается. В пятом открытом вестибюле Ферик внезапно остановился.


Ветер, усилившийся от постоянного визга, сделал разговор невозможным, когда дверь за ними закрылась. Ферик жестом показал Ксандеру прижаться к стене вагона, затем указал на кованую лестницу, ведущую на крышу. Ксандр ухватился за ограждение из звеньев цепи и наблюдал, как Ферик начал подъем, прижав левую руку к боку. В течение минуты он достиг вершины, подставив голову плечу ветру, сила которого едва не сбросила его с лестницы, одна лишь воля потянула его назад, когда он поднял левую ногу на крышу и перелез через нее. Десять секунд спустя сверху появилась рука и жестом пригласила Ксандера следовать. Поезд начал входить в крутой поворот, Ксандра бросило вперед, когда он схватился за цепь, ее рывок был единственной опорой, не дававшей ему окончательно потерять равновесие. Отдышавшись, он проскользнул мимо двери и начал подниматься.


С каждым шагом ветер становился сильнее, Ксандру, как и Ферику, приходилось импровизировать, используя только одну руку, в то время как другой он отчаянно цеплялся за корпус компьютера. В течение минуты он достиг вершины, его голова откинулась назад под натиском воздуха. Он бросился на крышу, крепко прижимая чемодан к груди, его глаза были прикованы к двери внизу, когда ветер бил со всех сторон. Почти три минуты они терпеливо лежали, наблюдая, не появится ли тень на открытом пространстве внизу.


Внезапный порыв воздуха снизу — дверь отъехала в сторону — позволил увидеть массивную фигуру, крепко сжимающую свою шляпу, когда он ступил на платформу, ветер пронесся с неистовой силой. На мгновение он споткнулся, его рука быстро нашла опору у двери, стальная ручка в его руке казалась ничтожной. Протиснув свое туловище в дверной проем, он исчез.


Мгновение спустя Ксандр начал пробираться к лестнице, рука Ферика быстро схватила его за руку и прижала к крыше. Притянув его ближе, Ферик поднял его голову и приблизил свой рот менее чем на дюйм к уху Ксандера. Сверху дул ветер, его слова были приглушенными, но разборчивыми.


“Они ... найдут друг друга ... в центре поезда ... будут вынуждены повторить шаги ... каждый в одиночку … оставь нам только одного”.


Ксандр кивнул, когда ветер подхватил грудь маленького человека, худое тело приподнялось над поездом, его пальцы вцепились в ручную трубу, которая окаймляла крышу. В момент чистого инстинкта Ксандер впечатал плечо в спину Ферика, движения было достаточно, чтобы остановить оперативника от соскальзывания в сторону, но с достаточной силой, чтобы вновь вызвать его собственную острую боль, воспоминание о выброшенном осколке стекла, бьющемся в его плече. Ферик оглянулся на Ксандера, кивком благодарности давая ему отмашку возвращаться к лестнице. Три минуты спустя двое мужчин стояли по обе стороны от дальней двери, ожидая возвращения нападавшего.


Для Ксандера следующие минуты растянулись в вечность. Больше, чем просто физическая боль — его пульсирующее плечо, онемевшие уши, замерзшее лицо — он был подавлен вполне реальной возможностью того, что он не переживет эту последнюю атаку. Никогда раньше у него не было времени обдумать свои ходы, свои варианты. Никогда не было времени думать. И это были мысли, которые делали это невыносимым. Просто открой дверь! Бросайся на меня, вцепляйся в горло, что угодно! Просто сделай это сейчас! Но дверь оставалась неподвижной, безмолвно спокойной по отношению к панике Ксандера.


Ферик поместил его справа, невысказанно понимая, что он должен быть первым, кого увидят, главной целью, приманкой, которая превратит охотника в добычу. Ферик подождал бы и напал сзади. Оба мужчины знали, что ему понадобится преимущество, его левая рука сейчас мало пригодилась в бою. Повсюду рассвет начал подниматься к горизонту, холодные лучи оранжевого дня прорезали густой туман и предоставили обоим мужчинам более четкий обзор платформы.


Дверь распахнулась, ветер с визгом ворвался во внезапную пустоту, когда снова появилась большая фигура. Он сразу узнал Ксандера, его руки вытянулись в атакующей позе, плечи остались свободными, когда Ферик сделал выпад сзади. Но именно Ферик был удивлен, когда мужчина отвел ногу назад, попав оперативнику в живот и отбросив его к стальной стене. С такой же силой он ударил Ксандера в челюсть, отправив его на колени, прежде чем выровнять Ферича ударом ноги по ребрам. Ксандр с трудом поднялся на ноги, осознавая, что мужчина наносит удар за ударом в грудь Ферика. Поезд повернул налево, и Ксандер врезался мужчине в спину.


Этого было достаточно, чтобы он потерял равновесие, схватился за Ферика для поддержки, когда все трое, пошатываясь, направились к двери каюты. Внезапно ботинок мужчины поднялся, врезаясь Ксандеру в пах, мгновенная агония швырнула его на пол, чемодан с грохотом упал на платформу.


Ксандер почувствовал, как к горлу подступает первый привкус рвоты, пока он изо всех сил пытался найти в себе силы схватиться за чемодан. Он был опасно близок к выступу, его рука едва держалась за нижнюю перекладину лестницы. Над ним стоял мужчина с обмякшим телом Ферика на руках, окровавленная голова свисала набок. Одним коротким выстрелом мужчина перенес свой вес и отбросил Ферика в темное пространство. Мгновение спустя Ксандер почувствовал, как сталь начала выскальзывать из его собственной руки.


Range Rover был полной неожиданностью. Учитывая склонность Седжвика к дорогим костюмам, Сара ожидала, что к отелю подъедет лимузин или, по крайней мере, хорошо укомплектованный "Мерседес". Вместо этого Джордж выпрыгнул из кабины "четыре на четыре", чтобы помочь ей подняться на место. Она переоделась в темные брюки, простую куртку и льняную футболку. Если ей суждено было сыграть верную приспешницу Эйзенрайха — бывшего наемного убийцу, нанятого для выполнения их приказов, — она намеревалась одеться соответственно. Элегантная, но практичная, достаточно, чтобы произвести нужное впечатление, достаточно, чтобы соответствовать профилю, который они, без сомнения, видели в ее досье.


Чуть более чем через час езды Сара поняла, почему "Ровер". Поднимаясь в холмы, автомобиль, похожий на грузовик, сделал крутые подъемы и каменистую местность на подъеме удивительно комфортными. Они свернули с главной дороги, если это можно так назвать, не более пяти минут назад. Теперь на недалеком хребте показался большой дом на ранчо Тига, залитый пеленой огней. По мере того, как стали видны различные уровни дома, он стал напоминать набор прямоугольников, составленных в случайной последовательности, каждый из которых защищен бесконечными стеклами высотой до потолка, из окон которых открывается захватывающий вид на холмы с обеих сторон. На севере и западе деревья доходили до края гравийной дорожки, остальные отступали вниз по склону горы неровной линией листьев и ветвей. Тиег явно наслаждался уединением, своим горным убежищем, почти недоступным для незваных гостей.


Они ехали по узкой дорожке, которая граничила с нетронутым садом со стриженой травой, очевидным признаком порядка в дикой местности. Даже здесь, подумала Сара, людям Айзенрайха нужно было показать свой контроль.


Машина остановилась на вершине, у входной двери в нескольких шагах от подъездной дорожки. Джордж выскользнул из-за руля, метнулся вокруг машины и протянул руку, чтобы помочь Саре подняться с ее места. Час с четвертью, от двери к двери. Это казалось гораздо более отдаленным, чем это. Оставив ее наверху лестницы, он вернулся к рулю и уехал в невидимый гараж. Стоя в одиночестве, Сара на мгновение насладилась видом, прежде чем сделать первую ступеньку вниз. Как только она это сделала, дверь открылась, и в свете появилась фигура Седжвика.


“Ах, мисс Трент”, - сказал он, открывая дверь, - “пользуетесь горным воздухом. Часто это и моя первая реакция тоже ”.


“Здесь, наверху, красиво”, - ответила она, проходя через дверной проем и мимо него в открытое фойе, сразу за которым располагалась гостиная с глубоким потолком. Прохладный ночной воздух сменился запахом соснового костра. Очаг в центре комнаты, подобно перевернутой воронке, поднимался к потолку собора на двадцать футов выше. Справа, обрамленный видом из окна на звездное небо, стоял Антон Вотапек, подняв бокал в ее сторону.


“Добрый вечер, мисс Трент”.


Прежде чем она смогла ответить, второй мужчина, намного крупнее, с широкой грудью и толстыми пальцами, появился из-за рояля слева от нее. “Боюсь, нас не представили”. Он вышел в центр комнаты и улыбнулся. “Меня зовут Джонас Тиг, и я много слышал о вас”.


“Что ты мне говоришь, идиот!” Голос потрескивал, но дрожь была вызвана не трансатлантической связью. На другом конце провода закипела ярость, лысый мужчина с сотовым телефоном отнял его от уха, когда голос прогремел снова. “Что тебе сказали сделать, Паоло? Убить их обоих? Нет!Об этом тебя недвусмысленно предупреждали”.


“Эрик тоже подошел. Они, должно быть, не оставили ему выбора —”


“Не оставили ему выбора? Вы ожидаете, что я поверю, что мужчина весом в триста фунтов вынужден убивать их? Что это за глупость?” На линии послышался кашель, хриплое дыхание, прежде чем тирада продолжилась. “А рукопись, заметки?”


“Рукопись?” - спросил я.


“Книги, книги! Ты внимательно слушаешь, Паоло?”


“О, рукопись, книги, да”. Мужчина быстро заговорил, пытаясь отразить атаку. “Должно быть, он сошел с поезда вместе с ними. К тому времени, как я добрался до машины, не было никаких признаков чего-либо ”.


“К тому времени, как ты—” Еще один приступ кашля. “Вы не были вместе?”


“Я... мы ... нет, мы встретились в центре —”


“Достаточно”. Контроль вернулся к усталому голосу. “Ты должен был защищать Джасперса, а теперь...” В голосе была неподдельная мука. “Ты разочаровал меня сверх всякой меры”. На несколько секунд в трубке повисла тишина, пока потрепанный голос набирался сил и обдумывал следующий ход. “Мне нужны были эти записи, Паоло. Мне нужно было знать, что у него было. Теперь мне придется— ” Он оборвал себя. “Сойдите с поезда и возвращайтесь в Вольфенбюттель. Убедитесь, что там все убрано ”.


“Но что насчет Эрика? А другой мужчина? Что с Джасперсом?”


“Сойдите с этого поезда и делайте, что вам говорят!” Яд вернулся. “Я пришлю кого-нибудь убрать ваш беспорядок”.


Линия оборвалась, и Паоло Вестути тяжело опустился обратно на свое место. Он никогда не слышал, чтобы старик был так зол, никогда не слышал такого сильного кашля. Но он делал то, что ему говорили. Как он делал всегда. Неделя слежки, только чтобы потерять его. Вестути закрыл глаза, представив, как двое мужчин падают с платформы — огромное тело Эрика прорывается сквозь цепной барьер, Джасперс вцепляется в огромную шею. Картина насилия осталась с ним, его собственная тщетность в том, что он открыл дверь слишком поздно, выглядывал за борт, чтобы ничего не найти, ветер гнал его обратно в безопасность автомобиля.


Его заставили бы искупить грех. В этом он был уверен.


Сара уставилась на неожиданное лицо Вотапека; ее взгляд, однако, оставался спокойным. Затем она повернулась к менее знакомому члену трио. “И я много слышал о вас, мистер Тиг”. Седжвик протянул руку к ступенькам. “Даниила в логово льва?” спросила она.


“Дэниел?” Седжвик улыбнулся, следуя за Сарой вниз, в гостиную. “Вряд ли, мисс Трент. Ты не кажешься человеком, который взывает к богам, чтобы они спасли тебя. И мы, — он остановился у бара, поднял два бокала с шампанским и протянул один ей, — мы не животные.”


“Не боги, Ларри”, - сказал Вотапек, “один Бог. С большой буквы G. Это было то, за что Даниил был готов умереть, за своего единого Бога. Я прав, мисс Трент?”


Сара взяла стакан и улыбнулась самому маленькому из трех мужчин. “Я думаю, он выжил. В этом и был смысл истории ”.


Откровенность Сары возымела желаемый эффект. Вотапек и Седжвик посмотрели друг на друга и рассмеялись; Тиег, хотя и несколько более сдержанно, присоединился мгновением позже. Сара подошла к окну. У нее почти не было сомнений в том, что люди Айзенрайха приняли ее как одну из своих. Легкое подшучивание, попытка заставить нового сотрудника почувствовать себя желанным гостем — все атрибуты уверенности в себе и приверженности. И все же она чувствовала явное беспокойство. Это были люди, готовые ввергнуть страну в хаос, жаждущие внедрить новую породу — запрограммированную породу — детей в вакуум, который они создадут. Легкий комментарий и шампанское вряд ли казались уместными.


Сара выглянула в окно. Чуть ниже комната выступала за склон холма, склон обрывался в зарослях деревьев и растений, самая верхняя часть была залита сиянием, исходящим от невидимой колонны огней. Сара задумалась, предназначалось ли это для того, чтобы подчеркнуть вид или для того, чтобы внимательно следить за наиболее плотно замаскированным входом в дом.


“Как часто у вас бывают эти маленькие посиделки?” спросила она, направляясь к камину, чтобы найти кресло с хорошей подушкой.


“Эти вопросы, я думаю, могут подождать до ужина”, - сказал Седжвик, наполняя бокал Вотапека и поворачиваясь к Тигу.


“Для меня достаточно одного”. Он улыбнулся, затем повернулся к Саре. “Айзенрайх всегда лучше, чем хороший кусок рыбы и немного артишоков. Я надеюсь, что лосось придется вам по вкусу, мисс Трент.” Тиег расположился на кожаном диване у дальней стены, скорее у окна, чем у стены, с таким же потрясающим видом на окружающие холмы. Его ноги были скрещены, руки держали стакан на коленях. Сара посмотрела на него, задумчивая фигура, очень далекая от человека, описанного в досье, которое она прочитала ранее этим вечером.


“Антон всегда быстро указывает на мои маленькие недостатки”. Улыбка Седжвика не вызвала никакой реакции вообще. “Один Бог? Мне кажется, греки и римляне были гораздо разумнее — у них были сотни людей, которые выполняли их приказы ”.


“Их приказы?” Вотапек рассмеялся. “Разве не должно быть наоборот? Мы следуем Божьим заповедям — что-то вроде этого?”


“У Ларри свой взгляд на вещи, ” вставил Тиг, больше для Сары, чем для Вотапека, - из-за которого общепринятая интерпретация кажется несколько наивной”. Сара заметила, насколько Тиг отличался от своего телевизионного персонажа. Никаких домотканых афоризмов. Это был очень красноречивый человек.


“Не будь наивным, Джонас. Возможно, примитивный, но не наивный.” Настала очередь Седжвика поправлять. “Монотеизму удавалось удерживать нас мертвой хваткой последние две тысячи лет. Чего мы не смогли запомнить, так это того, что религия — это инструмент, средство для ...


“Контролируйте”. Вмешательство Сары вызвало кратковременное затишье, никто из мужчин не был готов ответить. Сара не сводила глаз с Тига, последнего из триумвирата, почему-то более неотразимого, чем остальные.


Через мгновение Седжвик улыбнулся. “Совершенно верно”.


Тиг, казалось, был в равной степени очарован Сарой, его пристальный взгляд был прикован к ней.


Пара раздвижных дверей внезапно открылась, открывая взору красиво накрытый стол. “Мы продолжим это над рыбой”. Сара встала и повела их вверх по ступенькам. В углу терпеливо стоял Джордж.


Охранник махнул Стейну, чтобы тот проходил. Обмен репликами был обычным для позднего часа: несколько улыбок, мимолетное упоминание о "полуночном масле", прежде чем Боб прошел по широкому коридору к лифту. Он на мгновение прислушался, выходя на шестом этаже, чтобы убедиться, что обслуживающий персонал завершил свой ночной обход. Затем он шагнул влево — тишина, пока он проходил мимо кабинета О'Коннелла, толстые листы матового стекла, обрамляющие дверь, отражали ряд галогенных ламп, приглушенных в поздний час. Никогда не включенный на полную мощность, светильник отбрасывал на кремовую стену еще более мрачный отблеск, чем обычно.


Придя в свой офис, Боб вставил ключ в замок и открыл дверь в хаос, который он оставил позади менее восемнадцати часов назад. Он бросил ключи на маленькую кожаную подставку для ног — одно из немногих мест, не заваленных бумагами, — и подошел к столу. Включив свой собственный галоген, он присел на колени и начал возиться с кодовым замком своего сейфа, на крышке которого было достаточно места для хранения странного ассортимента книг, кофейных чашек и наполовину заполненных пакетов с сырными шариками.


Стопки бумаг внутри были далеки от беспорядка, разбросанного по офису. Три аккуратные стопки картонных папок терпеливо ждали; Боб начал листать вторую стопку, прежде чем вытащить толстое досье, на обложке которого жирным шрифтом было напечатано слово "Запрещено". Усевшись в рабочее кресло, он пролистал первые страницы, недавнюю историю Сары — непроницаемый раздел о посттравматическом синдроме, который свидетельствовал о полном непонимании женщины, которую он только что встретил. Сделав паузу всего один раз, он продолжил возвращаться к предыдущим сессиям в Лэнгли.


Он просматривал одну страницу, переходя к следующей, когда понял, что что-то изменилось, как-то не так. Он уставился на страницу, пытаясь понять, что это было, когда понял, что страницы прилипли друг к другу, своего рода статическое сцепление, делающее отклеивание неудобным. Он пролистал остальное, ответ медленно приходил к нему, когда он отпускал листы.Ксерокс. Кто-то скопировал этот файл. Он был уверен, что текстура сохраняет электрическую обратную промывку, которую всегда создает вспышка света на стекле. Он остановился и посмотрел на стопки в сейфе.


Каким-то образом кто-то добрался до папки; каким-то образом кто-то нашел способ проникнуть в его кабинет, в его сейф — комбинацию которого он менял каждую неделю — и оставил все на месте, даже положение второй стопки.


Все мысли о его собственной уязвимости быстро испарились, когда он вспомнил Сару, непосредственность в ее голосе: “В этих отрывках я воплощаю все, что они ненавидят и чего боятся. Я - голос разума”. Он посмотрел на свои часы. Без десяти три. Без десяти двенадцать по времени Сан-Франциско. Она уже ушла. Она была с ними. И он знал, что у них была вся необходимая информация.


Делать было нечего, кроме как сидеть. Его грудь болела при каждом вдохе, плечи горели от напряжения, но он чувствовал все это: пронесшийся мимо ветер, солнце на лице, резь в животе, где голод сменил страх. Его левая рука безвольно лежала вдоль тела, правая снова сжимала футляр, чудо последних десяти минут все еще было размытым пятном.


Ксандер попытался собрать все воедино. Он вспомнил, как его рука соскользнула с перекладины, внезапную хватку огромной руки на его предплечье, когда его тянули назад, как его другая рука нашла толстую, хрящеватую кожу на шее мужчины, потянула вниз, только для того, чтобы вес переместился на него, когда оба тела полетели с платформы. Как цепь оказалась в его руке, он никогда не узнает, но железные звенья каким-то образом попали в его хватку, его рука быстро ухватилась за них, когда все его тело соскользнуло с платформы, врезавшись в днище поезда , когда крупный мужчина исчез из виду. Скорость поезда была единственным, что удерживало Ксандера в горизонтальном положении, его ноги цеплялись за невидимые крепления, этого было достаточно, чтобы держать его на высоте, достаточно, чтобы придать ему сил, чтобы подтянуться обратно по цепи к платформе.


А затем произошло настоящее чудо. Его руки больше не могли сдерживать боль, Ксандр почувствовал, что его пальцы начинают соскальзывать, ветер слишком сильно бил по его телу. Именно тогда пара рук протянулась с платформы, чтобы втащить его внутрь. Прижатый к выступу, Ксандер поднял глаза и увидел лицо, искаженное кровью и плотью, правая щека разорвана, обнажая осколки кости, тело представляет собой спутанную смесь ткани и кожи, грудь вздымается, при каждом вдохе обнажается открытая рана от сломанного ребра. Лишившись всех жизненных сил, тело откинулось назад, ноги подкосились, голова ударилась о стальную стенку поезда.


Умирающий Ферич, корпус компьютера рядом с ним.


Теперь оперативник сидел, сгорбившись над растущей лужей крови, хватая ртом воздух, когда Ксандр начал медленно приближаться.


Протащившись через платформу, Ксандер дотянулся до ручки двери вагона и прижался спиной к тяжелой стали. Не обращая внимания на боль, он потянулся к Ферику и чемодану и втащил их внутрь, дверь захлопнулась, когда он положил голову Ферика себе на колени. Двое сидели молча, проходящие минуты приносили большее осознание, боль была сильной, когда Ксандер проверял каждую конечность — напряжение, но ничего не сломано. Ферик, однако, оставался неподвижным, его дыхание становилось все более и более прерывистым, капли крови покрывали его подбородок.


Ксандер крепко держался за маленькое изломанное тело человека, который снова спас его. Однако он знал, что на этот раз это будет последним. Никаких слез. Только гнев, отвращение к самому себе, когда дыхание Ферика начало успокаиваться, из его горла вырвался булькающий звук. Приглушенные и пошатывающиеся, слова начали формироваться.


“Добраться до Нью-Йорка … Сара ... контактный номер ... в упаковке.” Он закашлялся, все его тело содрогнулось в конвульсиях от шока, еще больше крови попало на пол. “Сбрось меня... с поезда”. Его спина выгнулась, последние слова были выдавлены сквозь боль. “Они будут ожидать ... найти меня”. Он поднял руку к плечу Ксандера, крепко сжал, а затем отпустил; мгновение спустя его голова безжизненно упала.


На платформе солнце танцевало на стали, когда Ксандер прижимал безжизненную массу к груди. Мимо проносились поля; ветер бил в лицо. Он шагнул к выступу. Глядя прямо перед собой, он отпустил, не желая смотреть, как маленькое тело рухнуло на землю внизу.


Найди Сару.Это была единственная мысль, которую допускал его разум.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


7


Остальные, следовательно, должны уделять внимание практическому.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ГЛАВА VII


XАНДЕР УСТАВИЛСЯ В ОКНО несмотря на давку тел, платформа за окном заполнена первыми пассажирами, прибывшими рано утром. Он потерял всякое чувство времени, минуты с момента нападения застыли в крошечных капсулах активности, каждая из которых была разрозненной нитью энергии, сосредоточенной на необходимости: вернуть компьютерный корпус; изучить рюкзак Ферика; записать контактные номера в память. Один за другим, простой список задач, каждая из которых выполняется с оцепенелой двойственностью.


И где-то в туманном прошлом он вспомнил, как приводил себя в порядок в тесноте комнаты отдыха в поезде, крошечного уголка, где едва хватало места для унитаза и раковины. Толстый свитер чудесным образом появился в рюкзаке Ферика и быстро заменил порванную ветровку. Однако сначала он заставил себя вытереть кровь в коридоре, большая часть бумажного полотенца ушла на небольшую лужицу, оставленную умирающим Фериком. Ровными, размеренными движениями он стер последние капли, прежде чем сполоснуть полотенца в раковине, активности, подобной вращению, достаточно, чтобы обеспечить несколько минут спокойствия. Но они длились недолго, отражение в зеркале быстро напомнило ему о событиях ночи — волосы растрепались, на щеках потеки крови, глаза ошеломленные и красные. В те мрачные минуты он никогда не чувствовал себя таким одиноким, образ Ферика запечатлелся в его сознании, хрупкий, сломленный, искаженное лицо покоится на окровавленном плече, руки и ноги безвольно повисли в крепком захвате. Невесомый, безжизненный. А затем исчез. Что мне теперь делать? Что я могу сделать?


На него нахлынула странная пустота, паника изоляции нашла свое отражение в пустом взгляде, отраженном в зеркале, — глазах, которые стали мрачными и холодными, наполненными одновременно страхом и состраданием. Он видел эти глаза раньше. В туннеле. Во Флоренции. И они принадлежали ей. Сара. Найди Сару.


Теперь, когда он сидел один в салоне первого класса — он сделал этот шаг час назад, — эти слова эхом отдавались в его голове, являясь внутренним маяком на фоне толчеи ранних утренних пассажиров, садящихся в поезд.


Дверь скользнула в сторону, внезапный шум повернул его голову вправо, его хватка вокруг кейса незаметно усилилась. Высокая женщина просунула голову и робким кивком указала на свободные места напротив него.


Неделю назад он счел бы собственную реакцию странной. Теперь его забота об окружающей обстановке казалась почти второй натурой. Он учился. Проследите за пристальным взглядом глаза, шляпа слишком низко надвинута на лицо. Это верные признаки. Слова Ферика.


“Sind diese frei, bitte?” Швейцарский акцент был безошибочно узнаваем.


Шок Ксандера прошел незаметно, его улыбка была чисто рефлекторной, когда он кивнул. Она улыбнулась в ответ и впихнула в дверь двух маленьких мальчиков, каждый из которых был одет в серые фланелевые дорожные костюмы. Возможно, восьми и десяти лет, у мальчиков были щеки, на которых выделялся пухлый румянец раннего утреннего пробуждения, волосы гладкие и аккуратные под тем, что, без сомнения, было изнурительным расчесыванием, проборы, идеально сочетающиеся с двойными завитушками. Они вели себя безупречно, заняв два места напротив Ксандера, в то время как их мать села рядом с ним. Извлекаю две маленькие книжки из одинаковых сумок, они начали читать, ноги болтались над покрытым ковром полом, ботинки раскачивались в случайном ритме. Они были организованной маленькой семьей, молчаливой, если не считать случайного переворачивания страницы. На несколько мгновений Ксандер позволил себе слиться с их миром — упорядоченным, добрым, простым — безмятежность, нарушаемая только тряской поезда и совпадающим приходом кондуктора. Даже он, казалось, распознал царившую в салоне тишину, поглядывая на мальчиков с нежной улыбкой, вырезая билеты и возвращая их без единого слова. Отодвинув дверь, он двинулся дальше по коридору, и в каюте снова воцарилась тишина.


Впервые за несколько дней Ксандер почувствовал себя защищенным, в безопасности. Не задумываясь, он закрыл глаза, его мысли унеслись в желанное ничто.


Десерт оказался даже более изысканным, чем лосось, фруктовый пирог, плавающий в малиновом соусе, вкус которого вызвал одобрительное мурлыканье у всех четверых. Во время трапезы была Сара проявляла ни малейшего сомнения в спарринге с тремя мужчинами за столом, опираясь на те роли, каждый взял в ответ на ее уверенность в себе: Седжвик, интеллектуальной, находя в ней достойного противника; Вотапека, уютный, играя на облигации от их первого свидания; и Tieg … Тиег, загадка. Саре еще предстояло выяснить его роль, ее беспокоила отстраненность, которую он сохранял среди таких близких соратников.


Первым заговорил Седжвик, размазывая ложкой по лужице красного кондитерского изделия, его щеки раскраснелись от нескольких бокалов вина. “Хотя мне неприятно это признавать, Маркс был прав — пытаться определить повседневную работу на последней стадии процесса - пустая трата времени. Просто приведи все в порядок или, по крайней мере, позволь вещам развиваться естественным образом, чтобы будущее было жизнеспособным ”. Он лакал с ложки. “Конечно, я не марксист, но нетрудно похлопать старого Карла по спине за то, что у него хватило здравого смысла воздержаться от предложения какого-нибудь проекта на будущее. Создайте игровое поле. Это все, что можно сделать.” Он сделал глоток кофе и откинулся на спинку стула.


“Прошло много времени с тех пор, как я читала Маркса”, - сказала Сара, - “но я думаю, у него было некоторое представление о том, чего он хотел — общинной собственности, диктатуры пролетариата. Мне трудно поверить, что ‘создания игрового поля’ было бы достаточно ”.


“На самом деле, так и было”, - ответил Вотапек, уже на середине своего второго куска. “Маркс действительно думал, что это произойдет само по себе — капитализм рухнет сам по себе. Вот где он совершил свою ошибку ”. Он проглотил здоровенный кусок. “Но ты, наверное, прав. Нет сомнений в том, что вы должны иметь представление о том, что лучше для людей, как получить от них максимальную отдачу и как стабилизировать их, прежде чем приступать к созданию игрового поля. Любой, у кого есть идея на будущее, должен знать, что вы не можете составить ... давайте назовем их планами … пока вы не увидите пространство, на котором собираетесь строить. Вы должны расчистить землю, прежде чем закладывать фундамент ”. Расчистить землю, подумала Сара. Хаос в его самом невинном проявлении.


“Период безгражданства, - добавил Седжвик, - чтобы убедиться, что основы верны. Мне кажется, это центральная максима рукописи ”.


“Ты должен помнить, ” напомнила Сара, “ что мое знакомство с этой книгой гораздо более ограничено, чем твое”. Она нажимала на точку несколько раз за последний час. “Мои вопросы—”


“Это те, которые пришли от бывшего убийцы Джордана”. Все взгляды обратились к Тиег, которая наливала чашку чая. Он молчал несколько минут, его слова были явно рассчитаны на то, чтобы вызвать наиболее эффективную реакцию. “Мы хорошо осведомлены об этом, мисс Трент. Мы также осознаем, что вы видите мир с несколько иной точки зрения ”. Он поставил горшок и посмотрел на нее. “Общие теории, почерпнутые из рукописи шестнадцатого века, вряд ли ошеломят вас или произведут впечатление, не так ли? Тебе нравится знать, как, когда, не почему. Или я неправильно истолковываю твою роль во всем этом?” Он сделал глоток.


Сара не ожидала ни этого вопроса, ни ссылки на свое прошлое. Больше беспокоило то, как Тиг смотрел на нее, что-то скрывалось за этим взглядом. “Нет, я думаю, это была бы справедливая оценка”.


“Хорошо”. Он поставил чашку на блюдце. “Проблема в том, что как и когда для нас никогда не было так важно. Не поймите меня неправильно. Практическая сторона - это, в конечном счете, то, что движет нами. Я думаю, мы все можем согласиться с этим. Но это не может быть нашим фокусом ”. Посмотрев на Седжвика, он продолжил. “Меня действительно не интересует, что задумал Ларри, а его - что касается меня. Я верю, что когда мы достигнем определенной точки, он выполнит все, что ему нужно, чтобы мы могли двигаться вперед ”. Он снова посмотрел на Сару. “Помимо этого, наши жизни объединены только почему. Это, с некоторыми незначительными изменениями, одинаково для всех нас троих ”.


Тиег ждал подходящего момента, чтобы проинструктировать Сару о путях Эйзенрайха. В отличие от своих коллег, он не проявлял потребности производить впечатление ссылками на великие теории или свои собственные подвиги. Из троих он был единственным, кто держал свои карты ближе к сундуку. Более того, он, казалось, испытывал ее. Дважды во время трапезы он прерывал разговор Седжвик, чтобы еще больше надавить на нее, выпытывая подробности ее отношений с Айзенрайхом. Каждый раз она парировала безобидными фразами, напоминая о своем желании оставаться на периферии, когда дело касалось деталей. Только сейчас она поняла, каким умным он был, выбирая время для прерываний, чтобы убедиться, что разговор остается сосредоточенным на абстрактном. Очевидно, он не был склонен допускать, чтобы в дискуссию включались факты.


“Я не уверен, что сформулировал бы почему в таких терминах, - добавил Вотапек, - но я согласен, что именно поиск постоянства связывает нас вместе”. Он не был готов позволить Тигу говорить за всех троих. Сара знала, что если бы ситуация была обратной, более известный член трио сидел бы молча, его эго было бы достаточно защищено, чтобы избежать такого очевидного сгибания. Ее беспокоило, что она обнаружила такую силу в сердцевине Эйзенрайха. “Порядок заключается в установлении границ, чтобы побудить людей — особенно молодежь — бросить вызов своему потенциалу. Это, естественно, требует структуры, дисциплины, небольшого отсеивания. Не каждый способен на тот потенциал, который я имею в виду ”. Претензии Седжвика уступили место евгенике Вотапека.


“Проще говоря, мы должны избавиться от ограничений — старых институтов — и бросить все в хаос; таким образом, сливки могут подняться на вершину. У великих немытых не будет иного выбора, кроме как признать, кто их естественные лидеры.” Вотапек поднял свою чашку, его глаза на мгновение остановились на колышущемся кофе внутри. “Только лучшие способны укротить хаос — те, кто может использовать его силу и вести непросвещенных в новых направлениях. Остальные, — он покачал головой, “ учат их следовать. Дайте им игрушки для игр — жадность, ненависть, мелочность. Затем создайте контролируемый для них поля сражений — фанатизм, страх и тому подобное. Направьте их энергию на общую ненависть, и у вас будет удовлетворенная, управляемая масса. Учреждения - это просто запоздалая мысль. Несколько невинных могут пострадать, но такова цена. С этим, а также с правильной технологией, вы можете очень легко управлять ими всеми. Занимайте их, и вы позволите настоящим инновациям захватить власть ”. Он поставил чашку и наклонился к Саре. “Цепляйтесь за старые институты, и лучшее, что вы можете сделать, это воздвигнуть памятники своим собственным ограничениям, потому что это то, что представляют институты — наше чувство пригодные границы. Затем, когда появляются действительно замечательные вещи, мы душим их, потому что они разрушают те самые стены, которые мы воздвигли. Они бросают нам вызов, и мы уничтожаем их.” Он откинулся на спинку стула. “Золотая середина ничего не стоит, мисс Трент. Наш единственный выбор — постоянство через совершенство”.


Вотапек оглядел каждого участника званого ужина с самодовольной ухмылкой на губах. Однако в его словах не было ничего смешного, никакого тщеславия. Только убеждение. И, возможно, чувство ответственности, ощущение того, что эти трое были людьми, готовыми сделать подарок огромной ценности тонущему миру, миру, нуждающемуся в их проницательности. Как будто в их обязанности входило создавать тьму, чтобы возвестить о более совершенном, более постоянном свете.


Пытаясь сформулировать ответ, мысли Сары были прерваны, когда Тиг случайно пролил и разбил бокал вина, Джордж быстро пришел ему на помощь с салфеткой. Не говоря ни слова, крупный мужчина отошел от стола и прошел через вращающуюся дверь, без сомнения, в поисках замены.


Тиег продолжил убирать беспорядок, удалив один или два осколка и извинившись. “Это научит меня подавать дорогие блюда”.


“Это легко заменить”. Седжвик рассмеялся. “Мы просто должны быть осторожны с тем, сколько мы позволяем вам пить”.


Вотапек и Седжвик разразились смехом, когда Тиг обратил свое внимание на Сару. “Теперь вы понимаете, почему мы фокусируемся на почему, мисс Трент. Как, кажется, это выше моего понимания ”. Снова смех, на этот раз к нему присоединяется Сара, самый верный способ скрыть свое удивление тем, как легко мужчины Айзенрайха могли перейти от рассказов о завоеваниях и расах мастеров к простой перепалке с бокалом вина.


Тиг сложил салфетку, положил ее рядом со своей тарелкой и откинулся на спинку стула. “Однако, как я уже сказал, я уверен, что больше всего тебя интригует как и когда. То, для подтверждения чего тебя послали.” Он посмотрел на Вотапека. “Это было слово, не так ли, Антон?” Он позволил каждому человеку воспользоваться моментом. Пришло время двигаться дальше.


“Я полагаю, что да”. Вотапек улыбнулся, все еще намереваясь немного поразвлечься. “Я думаю, мисс Трент послали выяснить, не пытается ли кто-нибудь из нас летать в одиночку. Что-то насчет отдельной повестки дня.”


“Летаешь в одиночку?” Тиг скрестил ноги и посмотрел на Сару. “Ты имеешь в виду, если бы один из нас обманывал других?” Его тон лишь слегка изменился, в его словах прозвучал упрек, но даже Седжвик и Вотапек проявили мгновенную реакцию. “Разве это не иронично, мисс Трент? Обман.” Слово теперь приобрело более резкий оттенок, явно предназначенный для обвинения. “Для нас это самый краеугольный камень как”, - добавил он. “Не между нами, конечно. Мы бы никогда не обманули друг друга, потому что мы доверяем друг другу. Это люди, которых мы намерены контролировать — которые нужно, чтобы нас контролировали — кто те, кого мы хотим ...” Он сделал паузу, не сводя глаз с Сары: “Обманывать - такое неприятное слово, вы не согласны, мисс Трент?” Она ответила на его пристальный взгляд, ни разу не поддавшись сигналу тревоги, ревущему в ее голове. “Манипулировать?” он подтолкнул. “Нет, так не лучше, не так ли? Надзирать?” Теперь он ждал, кивая самому себе, его контроль над комнатой был завершен, настроение разительно отличалось от того, что было всего несколько мгновений назад. “Да, надзирать. Я думаю, это отражает наши намерения ”. Его пристальный взгляд оставался на ней. “Что возвращает нас к вашим намерениям, мисс Трент. Был ли я далек от истины, когда говорил об обмане?” В комнате внезапно воцарилась тишина, Вотапек и Седжвик явно были встревожены намеком Тига.


Сара ждала. “Эта еда и беседа отвечают на все опасения, которые у меня могли возникнуть по поводу ваших обязательств друг перед другом”.


“Наши обязательства друг перед другом”. Он дразнил ее.


“Да”. Просто. К делу.


“Так легко убеждаетесь, мисс Трент?” Тиег не собирался останавливаться на достигнутом, его тон и поза стали гораздо более агрессивными. Он начал качать головой. “Меня беспокоят не наши обманы, мисс Трент —”


“Наши обманы?” - вмешался Седжвик.


“Помалкивай, Ларри”. Тиг не сводил глаз с Сары.


“Что ты имеешь в виду, говоря "держать—”"


“Я сказал, помалкивай”. Строгости в тоне было достаточно, чтобы заставить финансиста замолчать. Вотапек тоже придержал язык. “Это ваше, мисс Трент”, - прошептал Тиг. “Это то, что беспокоит больше всего. Твой обман. Гораздо более утонченный, чем несколько прослушиваемых компьютеров или скрытое записывающее устройство, вы согласны?” Теперь он повернулся к своим товарищам, выражения их лиц достаточно свидетельствовали о неблагоразумии. Как будто имея дело с двумя детьми, он спокойно спросил: “О чем ты думал?” Он недоверчиво покачал головой. “У вас есть какие-нибудь идеи, кто она такая?” Сара наблюдала, как двое мужчин, всего несколько мгновений назад такие довольные собой, начали сгибаться под пристальным вниманием. “Вы просто позволили себе купиться на уловку”. Сара хранила молчание, в то время как Вотапек и Седжвик теперь взорвались.


“О чем ты говоришь, Джонас?” сказал Седжвик, его возмущенный тон был тщетной попыткой овладеть собой. “Какая уловка?”


Вотапек последовал за ним с еще большим недоверием. “Невозможно. Мне сказали, что мы провели тщательную проверку. Все, что она сказала, подтвердилось —”


“Это очень легко,” продолжил Тиг, теперь игнорируя двух мужчин и поворачиваясь обратно к Саре, “ упускать из виду очевидное, когда вы хотите произвести на кого-то впечатление, не так ли, мисс Трент? Когда вы чувствуете, что готовы принять вызов?” Странная улыбка тронула его губы. “И ты бросил к нашим ногам довольно остроумный маленький вызов, не так ли? Эта запись, которую Ларри сделал с твоим разговором с Антоном. Очень впечатляет. И очень убедительный. Ты очень умно выбрал свою цель.”


Седжвик снова взорвался. “Это возмутительно—”


“Нет!” На этот раз Тиег ничего не утаил. “Возмутительно то, что вы двое когда могли позволить этому зайти так далеко. Она упоминает несколько имен, избранные лакомые кусочки из довольно пестрого прошлого, и ты охотно рассказываешь ей остальное.” Его разочарование заставило на мгновение замолчать, линия подбородка напряглась от напряжения. “Меньше недели отделяет нас от самого важного момента в подготовке, стоящей целой жизни, и ты позволяешь этому случиться”. Теперь он повернулся к Саре. “О, не волнуйтесь, мисс Трент. Что бы ты ни сделал, этот момент не стал менее определенным. Ничего, что ты мог если бы сделали, то встали бы на пути. Видите ли, хаос - это то, что приходит маленькими шагами. Один крошечный взрыв ничего не значит. Один на другом — так вот, это нечто совершенно экстраординарное. Фактический эффект несущественен. Только то, что воспринимается. И это невозможно остановить. Это то, что ставит людей на колени”. Он сделал паузу, понимая, что позволил себе зайти слишком далеко. “Что это было, мисс Трент — натравить нас друг на друга? Заставляешь нас допрашивать друг друга?” Его челюсть сжалась. “Мы занимались этим годами, не так ли, мальчики?” Ни один из них не ответил, на его лицо вернулось вынужденное спокойствие. “Роль Элисон’. Он покачал головой, когда улыбка снова появилась. “Это было умно. Это именно то, что напугало бы его больше всего. Не так ли, Антон? И все это о переходе через грань, о твоем безумии — все в файлах. За исключением того, что ты упустил из виду некоторые важные моменты своего прошлого. Это удивило меня, мисс Трент. Ты не думал, что если бы у нас был доступ к одному, у нас был бы доступ ко всем твоим файлам?” Джордж снова появился в дверях в сопровождении трех других мужчин. Разбитое стекло. Сигнал. Она увидела это слишком поздно.


“Я понятия не имею, что у вас было на уме, мисс Трент”, - продолжил Тиг, “или почему вы решили, что можете взять нас в качестве своего специального проекта”. Он посмотрел на Вотапека и Седжвика, оба мужчины не смогли выдержать его взгляда. “Как и наш хороший друг, которого она называет Эйзенрайх”. Он долго смотрел на Сару. “На самом деле вы никогда не контактировали с ним, не так ли, мисс Трент?”


Сара оставалась странно спокойной. “Нет”.


“Конечно, нет”. Тиег встал. “Тем не менее, я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы вынесли на всеобщее обозрение ряд вещей. По крайней мере, вы заставили нас осознать — некоторых из нас больше, чем других, — что мы не неуязвимы. Чего именно вы надеялись достичь”, — он пожал плечами, — “ это все еще остается загадкой”. Он кивнул Джорджу. “Как вы, без сомнения, знаете, существуют определенные ... наркотики, которые помогут нам заполнить пробелы. Джордж встал за ее стулом. “Держите ее внизу, пока я здесь не закончу”. Он посмотрел на Вотапека и Тига, затем удалился в гостиную. Двое мужчин медленно поднялись, не удостоив Сару взглядом, когда они последовали за ней.


Джордж терпеливо ждал. Она встала, положила салфетку на стол и вышла с ним в затемненный коридор.


Гидра. Насквозь промокший под янтарным небом, на груди и бедрах разливается сухой жар, вода стекает по небольшому изгибу спины, кожа темно-коричневая от дней, проведенных на пляже. Ее рука нежно лежит на его животе, брызги моря остаются на каждой реснице, когда мимо проплывает далекая лодка. Волны мягко начинают плескаться об их тела, она выгибается дугой от прикосновения прохладных водоворотов, он поворачивается, чтобы увидеть ее губы, темно-красные, ее волосы, такие совершенные, рассыпанные по белоснежному песку, каштановые полосы света, исходящие от тысячи веснушек, которые она называет загаром. Один глаз приоткрывается, появляется улыбка, голова поворачивается и приподнимается, губы, жаждущие его губ, поднимаются ближе, увлажненные нетерпеливым языком, его тело опьянено ею, прикосновение ее пальцев к его груди, губы к его губам, и он снова дышит, когда она возвращается в свою позу для сна рядом с ним. Фиона.


Солнце нещадно палит, приглушенный голос шепчет ему откуда-то сзади, его голова слишком тяжелая, чтобы повернуть, глаза слишком заплывшие от моря и солнца, чтобы открыть, голос все более и более напряженный, прохладная вода на спине становится все менее приятной, ее рука каким-то образом исчезла. Он поворачивается, его глаза теперь пытаются что-то разглядеть, и он видит рот, лицо, голос, манящий его. Ферик. День внезапно стал ночью, песок внезапно пошел снегом, озноб пробегает по его телу, он лишен воздуха, задыхается, выскальзывает из рук Ферика, падает с поезда, глаза налиты кровью и холодны. …


“Mein Herr, wir sind am Flughafen angekommen.”


Усатое лицо кондуктора уставилось на Ксандра сверху вниз, рука на его затекшем плече, он пытался стряхнуть сон с его скрюченного тела. Голова Ксандера прижалась к его шее, весь его бок глубоко вдавился в сиденье, колени были плотно сжаты, чтобы согреться. Щурясь от света, он медленно попытался выпрямить шею. Боль, которую он чувствовал, была гораздо больше, чем просто странное напряжение после сна. Подавшись вперед на сиденье, он наблюдал, как кондуктор направляется к двери, не отрывая взгляда от своих карманных часов.


“Поезд отправляется через шесть минут, майн герр”, - продолжил он по-немецки. “Пожалуйста, убедитесь, что все ваши вещи при вас”.


С этими словами он исчез, Ксандр снова остался один в отсеке. Его суррогатной семьи уже давно не было, их книги и ранцы были лишь далеким, приятным воспоминанием. Он проспал двадцать минут, этого было достаточно, чтобы наполнить его мозг приводящим в замешательство ощущением парения, в носу защекотало от холодного воздуха, проникавшего через открытое окно. Приподнявшись — чемодан все еще крепко держал в руках, рюкзак за спиной — он попытался вспомнить сон. Что-то с песком. И вода. Или это был снег? Он стряхнул сон с головы и начал подниматься. Именно тогда он заметил женщину.


“Вы хорошо выспались, доктор Джасперс?” У бедра она держала пистолет, скромное оружие, но способное проделать в нем дыру с такого близкого расстояния. С этими словами она закрыла за собой дверь на задвижку, длинные тонкие пальцы легко справились со старинной застежкой. “Похоже, сообщения о вашей смерти были сильно преувеличены”. Акцент был американским, твидовый костюм и плащ - английскими. Почему-то маленький пистолет выглядел довольно элегантно в ее руке.


Ксандер уставился на него, а затем на женщину.


“Из поезда в Зальцгиттере было найдено только два тела, - объяснила она, - ни одно из них не подходит под ваше описание”.


И снова он не ответил.


“Не смотри так удивленно. Мы знали, что вы попытаетесь добраться до аэропорта. На самом деле, у нас не было намерения что-либо делать с вами в поезде. Просто хотел держать тебя в ежовых рукавицах до Франкфурта. Стыдно за твоего маленького друга”.


Она села напротив него, пистолет был направлен ему в грудь.


По какой-то причине Ксандер находил перспективу смерти удивительно успокаивающей. “Поезд отправляется через шесть минут. Я полагаю, мы не собираемся выходить.”


“Это так, и мы такие”, - ответила она. “Но мы собираемся подождать, пока все остальные не уйдут. Меньше толпы. Меньше заторов. Так гораздо лучше”.


“А потом?”


“Я действительно понятия не имею”.


“Еще один незакрепленный конец, о котором нужно позаботиться?”


Женщина улыбнулась. “Я мог бы сделать это в тот момент, когда вошел. Нет, мне приказано просто заставить вас” — она остановилась и снова улыбнулась — “снять вас с этого поезда. Каждый из нас играет свою роль, доктор Джасперс, и в течение следующих нескольких часов вы будете послушным пленником. Это совсем не сложно, могу вас заверить ”.


Сидя, уставившись на нее, Ксандер сосредоточился на глазах. Темно-коричневые, почти черные, они излучали уверенность, даже высокомерие. Такая уверенность передает истину.Это было так, как если бы Ферик был рядом с ним, объяснял, предостерегал. Контроль не требует маски, только простота. Простота и истина — что означало, что ему была предоставлена отсрочка. Она была не палачом, а всего лишь курьером, агентом Эйзенрайха, посланным доставить его в какое-то неизвестное место, не подозревая о сокровищах, спрятанных в его портфеле. В противном случае она бы проверила, чтобы убедиться, что диск все еще у него. Это то, чему могла бы научить рукопись: на каждом уровне предоставляйте им только ту информацию, в которой они нуждаются, только ту роль, которую они должны сыграть. Она так и сказала.


Он учился. И знание даровало власть, а власть - свое собственное высокомерие, свою собственную роль, которую нужно было сыграть. Было нетрудно понять, почему столь многие сочли теорию Эйзенрайха такой утешительной.


“Сколько тебе лет?” - спросил он. “Двадцать четыре? Двадцать пять?” Женщина не ответила. “И ты убил—”


“Через минуту мы с тобой выйдем отсюда счастливой парой, только у тебя к ребрам будет приставлен пистолет”. У нее не хватило терпения выслушивать его понукания. “На платформе мы будем держаться за руки. Ты понимаешь?”


“Три, четыре?” продолжил Ксандр, игнорируя ее вопрос. “Еще? Интересно, как кто-то делает подобный выбор в этот решающий момент? Как—”


“По крайней мере, один”. Она встала. “Это все, что действительно имеет значение, не так ли?”


“Я понятия не имею”. В его ответе было мало эмоций. “Я только наблюдал, как умирают люди. Я полагаю, убить меня было бы довольно легко?”


“Вставайте, доктор Джасперс”.


“Sie sind keine Mörderin—”


“Вставайте, доктор Джасперс”.


Слова ничего не значили для нее, ее глаза выдавали слишком многое при повторении команды. Было ясно, чего она ожидала — чего ей сказали ожидать: легко пугающегося академика, человека, не поддающегося панике. То, что она нашла — то, что он сам нашел, — было кем-то совершенно другим. Он учился. Он нервировал ее, немец вызвал мгновенное замешательство.


Как она и сказала, платформа была пуста, никто не встал у них на пути перед эскалаторами, ведущими на подуровни аэропорта и главный терминал. Ее хватка была твердой, движения быстрыми. До сих пор он не осознавал, насколько она физически сильна, его правая рука была практически обездвижена клешнями, сжимавшими его локоть. Возможно, она и не убийца, но ее очень хорошо обучили.


На вершине эскалатора она кивнула водителю U-bahn, подталкивая его к рельсам, ведущим в один из бесчисленных пригородов Франкфурта. Следуя за ним через турникет, она встала рядом с ним, когда они спускались по ступенькам. Не прошло и минуты, как она отвела их в дальний конец платформы.


“Мы подождем здесь”. Ее рука теперь превратилась в тиски. “Улыбнись”.


Ксандер подчинился, все еще каким-то образом руководствуясь спокойствием, которое он вызвал в поезде. Полминуты спустя вдоль дальней стены вспыхнула вспышка света - прибытие прибывающего поезда. Когда он пронесся мимо, она еще глубже уперла пистолет ему в спину, вывернув ему локоть, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.


“Когда поезд остановится, сохраняйте спокойствие, подождите, пока пассажиры выйдут, а затем садитесь в поезд”. Слова были произнесены шепотом, прямыми, горячими порывами воздуха, увлажнившими его ухо. “Если я почувствую хоть малейшее беспокойство, я выверну твой локоть прямо из сустава. Вы понимаете, доктор Джасперс?”


Ксандер кивнул, боль уже доходила до его плеча, его разум лихорадочно искал какое-нибудь средство спасения. Если бы это должно было случиться, это должно было произойти в следующую минуту. Оказавшись в поезде, он окажется в ловушке, не нужно больше никаких угроз и никаких шансов на вторую отсрочку в конце путешествия.


Поезд начал замедляться, пот выступил у него на шее, показался последний вагон. К его изумлению, у окон выстроились люди. Где-то он слышал, как Ферик говорил ему, что толпа - это инструмент, механизм, который нужно использовать. Двери распахнулись, агент Эйзенрайха все плотнее прижимался к нему, когда люди высыпали наружу. Он ждал, уверенный, что она могла чувствовать барабанную пульсацию в его груди.


“Просто сохраняйте спокойствие”, - раздался голос, ее или его собственный, он не мог сказать.


И тогда он увидел это.


Краем глаза Ксандер заметил, как мужчина вскочил со своего места, его руки проталкивались сквозь других пассажиров, на лице было явное напряжение — человек, который вот-вот пропустит свою остановку. Ксандер медленно вошел в машину, рассчитывая время, когда отчаявшийся пассажир бросился к двери.


В последний возможный момент Ксандер толкнул ее на пути мужчины.


“Sie hat eine Pistole!” - прокричал он по-немецки, когда, чудесным образом освободив локоть, ему удалось протолкнуться к двери. “Пистолет!”


По всему вагону раздались крики, когда люди попятились, пистолет был у всех на виду, двери начали закрываться. Ксандер прыгнула на платформу, она была слишком медленной, слишком растерянной, чтобы убежать от обезумевшей толпы в вагоне. Двери захлопнулись, и на мгновение их взгляды встретились через стекло, ее глаза, потерянные в неверии. Осознание неудачи начало проступать на ее лице, в глазах застыл ужас, когда поезд медленно отошел от станции. Он наблюдал, как она забилась в дальний угол, толпа съежилась на своих местах, пистолет все еще был в ее раскрытой ладони.


Ксандер повернулся и пошел прочь, его походка была небрежной, голова опущена. Все было кончено. Каждый из нас играет свои роли. Он научился играть на своем.


NФУ YОРК, МАРКА 5, 4:12 УТРА. Джанет Грант кралась по затемненной комнате, крошечный фонарик подпрыгивал в такт ее движениям. Инструкции были краткими, без подробностей: “Заметки на итальянском языке, небольшая книга. Возможно, конверт из Европы”.Адрес особняка на Западной 107-й улице. Не более того.


Вдоль дальней стены стоял длинный зеленый диван, а напротив него - два одинаковых стула, создавая небольшую гостиную. Салфетки украшали каждый из подлокотников. Все аккуратно, упорядочено. Довольно древний проигрыватель стоял на шкафу слева, ряд пластинок — Брамс, Бетховен и Бах - располагался сбоку от него. Самым современным предметом был строгий письменный стол у окна с четырьмя простыми ножками под такой же простой столешницей. Самое позднее, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом. Это была комната, которая не менялась тридцать лет.


Джанет подошла к столу, верхняя часть которого была пуста, если не считать нескольких старых рамок для фотографий, одинаково датированных. Она села на стул и начала открывать ящики, нижний левый был заперт. Она достала из своего рюкзака предмет, похожий на ручку, и просунула его в щель. Защелка отодвинулась. Внутри на нее уставился большой конверт из манильской бумаги с европейскими марками. Она достала его из ящика — клапан конверта уже был открыт — и вытащила содержимое.


Клара,


Держись за это. У себя дома. Если кто-нибудь спросит, вы ничего не получили. Я объясню, когда вернусь.


Эй Джей


За письмом она обнаружила множество страниц с заметками. Все на итальянском. Она засунула их в карман куртки, закрыла ящик и встала.


Мгновение спустя она была на коленях.


Первого удара по спине было достаточно, чтобы ошеломить ее, второго - чтобы дезориентировать. Она повернулась, как раз вовремя, чтобы отразить третьего, ее инстинкты побуждали ее броситься на фигуру над ней. Ее перчатки обрели плоть, обветренную шею, ее хватка была достаточно крепкой, чтобы поставить фигуру на колени. Теперь лицо стало четким: пожилая женщина с черными как смоль волосами, толстыми щеками.


Клара Хубер больше не сопротивлялась.


Джанет уставилась в глаза Хубера, не зная, что ей делать. Не было никаких инструкций, никаких планов на случай непредвиденных обстоятельств. “Заметки на итальянском, маленькая книжечка”. Не более того. В течение жутких нескольких секунд она просто держала свою хватку. Вскоре в ее голове начали всплывать другие слова. Всегда должно быть место для жертвоприношения. Слова, чтобы успокоить ее.


Не раздумывая, Джанет Грант засунула большие пальцы в трахею Клары Хубер и повернула. Один щелчок, и глаза остекленели.


Джанет снова посмотрела на лицо в своих руках. Никаких вопросов, никаких угрызений совести. Она поставила его на пол и посмотрела на часы. Восемь минут.


Старик был бы доволен.


Он убрал компьютер в одну из комнат отдыха терминала — еще один совет от Ферика - и воспользовался возможностью подстричь бороду, намочить волосы. Сейчас, когда он стоял у стойки American Airlines, он действительно напоминал фотографию с одного из многочисленных паспортов, которые Ферик прятал в рюкзаке. На несколько купюр из пачки наличных, которую он также нашел там, он купил билет на двенадцатичасовой рейс до Нью-Йорка. Это означало бы остановку в Лондоне, остановку примерно на полтора часа, но Ксандер знал, что разумнее провести время там, чем здесь. Они , без сомнения, вернутся в аэропорт, чтобы выяснить, что случилось с их добычей. У него не было выбора, кроме как вылететь как можно скорее.


К его облегчению, женщина за стойкой не выказала удивления ни по поводу его оплаты наличными, ни по поводу отсутствия багажа, больше обеспокоенная как его удачей найти место в столь поздний срок, так и его обещанием быть у выхода за пятнадцать минут до взлета. Для уверенности было достаточно улыбки, в то время как его плечам становилось все менее и менее комфортно в брюках и водолазке. Он был в одежде меньше семи часов, но от нее уже исходил довольно отчетливый запах, и у него не было намерения выяснять, как далеко он мог бы раздвинуть границы хорошего вкуса во время десятичасового полета. Более того, он знал, что было бы неплохо изменить свою внешность. И убери бороду. Еще одна реплика от Ферича. До взлета оставалось чуть меньше часа, и у него было более чем достаточно времени и наличных, чтобы исправить ситуацию.


Направляясь к эскалатору и магазинам этажом ниже, он внезапно вспомнил о втором томе рукописи, удобно забытом в суматохе последних пяти часов. Не было ни времени, ни сил думать об этом. День назад он никогда бы не позволил себе такой оплошности. Теперь… Он заставил свой разум сосредоточиться на практическом, умирающем приказе Ферика, вытесняющем любые теоретические стремления. Сара. Возвращайся в Штаты и найди Сару.


Внезапно нахлынули воспоминания о ее глазах из Флоренции — замешательство, потеря. Глаза, которые он видел всего несколько минут назад, на этот раз, правда, у другой женщины. И все же почему—то то же самое - тоска, ужас. Он задавался вопросом, сколько раз его Сару заставляли убивать? Как часто она позволяла одному из них ускользать? Оставь это позади! Еще одна внутренняя команда. У тебя нет на это времени!


Контактные номера начали проноситься в его голове. Спустившись на нижний уровень, Ксандр направился к ряду телефонов. Еще раз сосредоточившись, он спокойно осмотрел свое окружение и перешел в крайнюю левую кабинку. Удовлетворенный, он снял трубку и набрал первую строку цифр. Время от времени он делал паузу, как было указано, в наушнике раздавались гудки и щелчки, прежде чем он мог ввести следующий набор в серии. Через несколько минут на линии раздался звук трансатлантических помех - гудение, сопровождающее окончательное соединение. Через два гудка линия включилась, и голос ответил.


“Похоже, что приемник снят с крючка. Если ты пытаешься—”


Он ввел последние четыре цифры и стал ждать. Пятнадцать секунд спустя второй записанный голос прервался.


“Моника на линии. Я надеюсь, что все в порядке.” Ксандер нажал несколько кнопок и стал ждать сообщения.


Табличка на двери гласила ШАМПАНСКОЕ приглушенного света из подвального коридора было достаточно, чтобы различить каждый из отдельных загонов: немецкие белые, французские красные, примерно десять комнат, из того немногого, что смогла увидеть Сара, ее собственная пещера, оснащенная табуреткой и семью или восемью почти готовыми винными полками, прислоненными к дальней стене — работа все еще продолжается. Однако на данный момент комната служила импровизированной камерой для одного. Крошечное окошко было вделано в потолок, замок не требовался, отверстие было слишком узким, чтобы в него мог протиснуться кто угодно, кроме ребенка. Несмотря на это, гравийная дорожка наверху не совсем подходила для незаметного побега - добрых десяти футов освещенного пространства между домом и деревьями. Открыть окно было невозможно.


И это не было проблемой. Сидя на табурете, Сара не уделяла времени изучению комнаты вокруг нее. Вместо этого, прислонившись спиной к стене, уставившись в точку прямо напротив себя, она снова и снова прокручивала в уме разговор за ужином. Прошел почти час с момента откровения Тиег, но выражение ее лица оставалось неизменным, никакие эмоции не всплывали на поверхность, чтобы затуманить ее мысли. Только разговор. Только слова Тиега. И с каждым последующим повторением звуки некогда знакомого голоса становились все громче и громче, отголоски прошлой борьбы за освобождение от изодранного убежище чрезмерно заботливой психики. Вы бы видели их — внезапную смену его настроения, пролитый стакан. Голос, который требовал контроля. Семь лет вдали от дома сделали тебя медлительным, неосознанным. Слова были прямыми. Для тебя все произошло слишком быстро, предупреждение запоздало. Все неприемлемо. С каждым упреком голос обретал все большую властность, заявлял о чувстве принадлежности. Они втроем вместе — ты должен был знать; это было слишком просто, слишком ...


И все же, только Тиг знал. Вотапек и Седжвик были в таком же неведении, как и она. Только он знал.Это был менее суровый голос, который прорвался, голос, который так долго держал демонов в страхе и который теперь подтвердил себя. Сосредоточься на том, что он сказал, на предупреждении, которое он дал. Сара заставила себя сосредоточиться на его словах. “У нас осталось меньше недели … Один крошечный взрыв ничего не значит. Один поверх другого … Это то, что ставит людей на колени”.Они видели, как теория разыгрывается в Вашингтоне, Чикаго, и теперь готовы расширить видение. Этого было достаточно, чтобы занять ее разум, избавить ее от самооценки, которую слишком легко провоцировали моменты одиночества и неудачи. И все же, пока она сидела, всплыли другие образы, пугающе похожая комната: охранник, кровать, хотя и без окна. Семь лет назад не было ни проблеска света, который дал бы даже намек на что-то другое. Только темнота и тени. И всегда вопросы.


“Вы поняли указание”.


“Да”.


“Вы понимали, что это может распространиться за пределы Сафада, на другие?”


“Да... Я...”


“Да, ты что?”


“Да, я...”


“Это было непредвиденное обстоятельство, и ты сделал выбор. Пришлось пойти на определенные жертвы. В конце концов, вы сделали правильный выбор. Но это был твой выбор, твое решение. Ты должен был убить их, даже если это означало, что ей придется умереть.


“Нет ... да … Я—”


“Была ли другая альтернатива?”


“Произошла задержка. Мне сказали подождать. Я мог бы спасти ее без промедления.


“Это был твой выбор, твоя ответственность, в конце концов. Задержка была несущественной”


“Я...”


“Задержка была несущественной”.


Она встала, испытывая потребность освободиться от воспоминаний. Я сделал выбор. Я взял на себя ответственность. Прилив гнева, яд, бурлящий под поверхностью. Я не могу впустить тебя обратно! Ей нужно было найти свой собственный контроль, свое собственное освобождение. Но изображений оказалось слишком много, они прорывались на поверхность с неумолимой самоотдачей. Не в силах подавить их, она ударила раскрытым кулаком по оштукатуренной стене, шлепка кожи по холодному плоскому камню было достаточно, чтобы привести ее в чувство. Боль пульсировала по всей ее руке, пронзила ее насквозь. Мгновение она просто смотрела на свою покрасневшую ладонь, провела по одной из нитевидных линий от запястья к большому пальцу, сжала кулак — боль стала еще острее — и увидела, как складка исчезает в складках кожи и пальцев. Только тогда голос начал удаляться.


И с освобождением тени в комнате рассеялись, ее разум стал более острым, пространство десять на десять стало единственной реальностью, которую она допускала. Странно безмятежная, Сара выбросила из головы все, кроме побега. Они вернутся за ней достаточно скоро. Оперативнику нужно было взять ситуацию под контроль.


Она осмотрела камеру, ее глаза остановились на двери — клавиатура, без ручки. Тиег приложил немало усилий, чтобы защитить свое вино, и эта мера предосторожности теперь приносила свои плоды. Чем-нибудь проколоть пластик, добраться до проводов сзади. Ее взгляд остановился на группе полок, прислоненных к дальней стене; одна полка два на четыре, вырванная и с все еще застрявшими внутри гвоздями, могла бы сработать. Она двинулась к ним, проходя под вентиляционным отверстием в потолке, звук приглушенных голосов эхом отдавался сверху. Остановившись, она напряглась, чтобы расслышать слова. Чередующаяся интонация обвинений и отрицаний указывала на нескольких выступавших, но больше разобрать было нечего. По крайней мере, они все еще были в мыльной пене.


Разговор внезапно прервался, когда одновременная вспышка света вторглась в ее почти затемненную камеру, крошечное окошко исчезло в шквале красных и синих тонов. Сара быстро подошла к табуретке и шагнула вперед, только чтобы быть ослепленной вспышкой фар слева от нее. Мгновение спустя из коридора донесся звук шагов, мгновенная пауза, прежде чем дверь распахнулась, и в комнату ворвался один из товарищей Джорджа с пистолетом на боку.


“Тебе нужно пойти со мной”. Сара уставилась на молодое лицо, прежде чем медленно спуститься со стула, мужчина быстро сунул ей в руки пару туфель. “Надень их”. Отсрочка приговора. Наркотикам придется подождать. Она очень осторожно села и начала зашнуровывать ботинки, нетерпеливо помахивая пистолетом перед ее лицом для поощрения. В его глазах была тревога, рукоятка его глушителя нажимала с большей настойчивостью, когда он схватил ее за плечо, чтобы помочь ей подняться на ноги. Она хотела напасть, но инстинкт удержал ее. Подождите, пока к вам придут варианты. Вытолкнутая в коридор, она столкнулась лицом к лицу с двумя лучшими причинами держать себя в узде — еще одним набором хорошо одетых приспешников, оружие на виду, меньший из двоих кивает ей, чтобы она двигалась дальше по коридору. Над головой квартета раздавался звук торопливых шагов, сопровождавших его, активность наверху резко контрастировала с тихой прогулкой среди пещер. Один впереди, двое сзади, топот резиновых туфель по покрытому цементным ковром полу уводит ее от ступенек на кухню и в заднюю часть дома. Через минуту узкий коридор привел всех четверых к большой стальной двери, толстый корпус которой не мог полностью заглушить звук единственного голоса, отдающего команды снаружи.


“Осмотритесь сбоку и оцепите территорию. Я хочу, чтобы прочесали всю территорию ”.


Трое мужчин остановились, ее сопровождающий крепко держал ее за руку, глядя на двух других в ожидании указаний. Мужчина поменьше покачал головой, приложив палец к губам и подняв пистолет - не слишком тонкий намек Саре, чтобы она помалкивала. Через полминуты шаги снаружи затихли вдали, и другой голос, на этот раз из рации, прикрепленной к поясу мужчины поменьше, прорвался сквозь шум. “С тобой все чисто”. Мужчина опустил пистолет и двинулся к двери. Достав ключ из кармана, он отпер маленький ящик на стене, набрал последовательность цифр и прислушался, не отодвинется ли засов. Десять секунд спустя он медленно толкнул дверь, открывая, сырой воздух подземных коридоров поднялся, приглашая мягкую ночь снаружи.


Толстые стены с обеих сторон окутывали первые десять футов пандуса темнотой, создавая проход, едва достаточный для того, чтобы два человека могли пройти рядом. Оставшиеся пять футов возвышались в полутени, чуть левее высоких балок, которые заливали большую часть травянистого пространства наверху. Сара попыталась пошевелиться, но ее крепко держали за обе руки. Она наблюдала, как мужчина поменьше кивнул троим, чтобы они проходили через дверь, двое по бокам от нее засунули пистолеты за пояса, прежде чем выйти на ночной воздух. В то же время мужчина поменьше протиснулся мимо нее — обратно к двери — закрывая ее за собой, звук засова повторился мгновение спустя, когда ее поднимали по пандусу.


И снова голоса сверху заставили всех троих замереть. Почти в идеальном унисоне каждый мужчина схватил Сару за плечо и прижал ее спиной к стене, одновременно распластавшись рядом с ней. Мужчина слева от нее вытащил нож и приставил его к ее горлу. Троица молча прислушивалась к бестелесному разговору.


“Я уверен, что произошла какая-то ошибка”. Это был Тиг, в голосе не было и намека на напряжение. “Как вы можете видеть, мне вообще ничего не угрожает. Я держу эти лампы включенными в качестве меры безопасности ”.


“Мы определим, когда территория станет безопасной, сэр”. Слова были официальными и отдавали соблюдением закона. “Эти огни были включены всю ночь?”


“Да. Здесь, сзади, ничего нет —”


“Позвольте нам определить это, сэр. Как я уже сказал, звонок поступил из Вашингтона, и Бюро вряд ли отправило бы нас в погоню за дикими гусями, если бы не было разумной причины.”


“Я ценю, что —”


“Я уверен, что вы понимаете, сэр. И мы были бы признательны, если бы вы позволили нам выполнять нашу работу. Другие мужчины внутри —”


“Как я уже сказал, близкие друзья, которые предпочитают не вмешиваться”.


“По каким-то причинам Вашингтон считает, что вы можете быть целью. На улице достаточно сумасшедших, которые думают, что ваше шоу ...


“Мое телевизионное шоу? Ты не пытаешься убедить меня, что какой—то сумасшедший ...”


“Я не пытаюсь ни в чем вас убедить, сэр. Мои приказы исходили от —”


“Вашингтон. Да, ты это говорил ”.


Теперь агент применил другой подход. “Я понимаю, что это кажется ошибкой, но я могу заверить вас, вы будете спать намного спокойнее, если позволите нам прийти к такому выводу. Даже если мы ничего не найдем, мы все равно хотели бы оставить здесь человека или двух на всякий случай. Политика бюро”.


Тиег громко выдохнул, прежде чем ответить. “Очень хорошо. Я проведу вас по дому, но я уверен, вы увидите ... ” Его голос становился все тише по мере того, как они с агентом удалялись, Сара все еще прижималась к стене. Ей потребовалось меньше секунды, чтобы осознать, что произошло.


Stein. Гениально. Это должен был быть Боб. Каким-то образом он понял, что она попала в ловушку. Каким-то образом он узнал, что она в беде, а что может быть лучше кавалерии, чем федеральные агенты, чтобы вызвать небольшое замешательство? Замешательство — всегда лучшее средство.Это был ее единственный шанс на спасение. Наметьте цель. Блестяще. Вот почему они заменили свои пистолеты. Вот почему ее выводили через черный ход. Им нужно было, чтобы в доме не было никаких необъяснимых гостей и, что более важно, они не могли сделать ничего, что могло бы привлечь внимание. Пока мужчины по бокам от нее прислушивались, ожидая, что разговор сойдет на нет, Сара услышала другой голос — внутренний голос, который не собирался ждать вместе с ними.


Она ударила локтем в горло мужчине справа от себя, его хватка на мгновение ослабла, достаточно, чтобы освободить ее пальцы, чтобы вцепиться в руку второго мужчины. Вонзив ногти в его запястье, она отвела лезвие от своей шеи и толкнула его к дальней стене. В то же время она ударила ногой назад, опустив ногу на коленную чашечку первого мужчины, ее каблук врезался ему в подбородок, когда он упал вперед. Голова откинулась назад, его тело свалилось в комок у основания пандуса. Второй мужчина — только оглушенный — теперь схватил Сару за волосы и швырнул ее к стене, обе ее руки вцепились в его запястье, используя его инерцию, чтобы втащить его в стену вслед за ней, его грудь врезалась в ее поднятое колено, столкновение заставило его тело согнуться вдвое. В это мгновение его пальцы расслабились на ноже, ее пальцы быстро схватились за рукоятку, и с последним ударом она взмахнула лезвием вверх, по какой-то причине отводя его от его груди в плечо, толстый прокол кожи и сухожилий отяжелел в ее руках, когда его лицо исказилось от агонии. Но ни звука, только рот, разинутый в муке, глаза, пристально смотрящие в ее глаза, когда ее руки выпустили нож и опустились на его ключицу, хруст ломающихся костей стал мгновенной прелюдией к падению его тела на цемент.


Сара задыхалась, зажмурив глаза, чтобы справиться с пульсирующей болью в голове. Ты хотел убить его. Ты хотел этого. И все же ты не смог. Почему?На этот раз никаких слез, никаких сожалений — только облегчение оттого, что выжил.


Прислонившись спиной к стене, она внимательно осмотрела ярко освещенное пространство между рампой и деревьями — ее единственное средство спасения. Не более десяти ярдов в длину, оно оставалось неприступным, мужчины бродили по площади, другие, без сомнения, расположились у окон наверху, чтобы помешать любой попытке. Свет должен был погаснуть, и он должен был погаснуть в спешке. Глядя прямо перед собой, она увидела маленькую запертую коробку, клавиатуру и электронные провода, несомненно, внутри. Неправильный выбор!Голос был непреклонен. Замкнуть цепи? Думай! Был бы он так осторожен со своим вином и так глуп со своей проводкой? Казалось, был только один разумный выбор. Наклонившись к мужчине, чья грудь теперь напоминала вогнутый овал, она взяла его пистолет и начала обыскивать тело — один патрон, бумажник, кредитные карточки, наличные и водительские права. Сунув их в карманы, она подбежала к краю пандуса — все еще в тени — проверила глушитель и сделала пять выстрелов в дальний свет в сорока футах над ней.


Ответ последовал незамедлительно. Внезапно море черноты за рампой взорвалось взрывом голосов и движения. Выбежав из своего укрытия, она бросилась наперерез лучам света, все еще льющимся из окон гостиной, этого было достаточно, чтобы спровоцировать шквал стрельбы справа от нее, пока она зигзагами пробиралась все ближе и ближе к деревьям. Лучи фонариков начали метаться по территории, один или два непреднамеренно дали ей ориентир, отразившись от нескольких ветвей, чтобы направлять ее шаги. Когда она достигла опушки деревьев, внезапная вспышка света вырвалась из за ее спины, обдав ее своим хищным сиянием, способным только зацепить ее голову и шею, когда они ускользнули из поля зрения, ее тело самовольно покатилось по изрытому колеями грязному склону.


Скорость ее спуска была бешеной, каким-то образом ее спина и ноги находили путь среди искривленных пней и деревьев, не имея ничего, что могло бы направлять ее, кроме естественного горного шва. Она не могла быть уверена, сколько их следовало за ней, ее слух затерялся в грохоте листьев и веток, которые хлестали по ней, ее руки были прижаты к лицу, как воронки, костяшки пальцев разбиты в безжалостном безумии. Когда уклон начал выравниваться, она замедлилась, достаточно, чтобы встать на ноги, руки теперь размахивали перед ней, звука воды, поднимающейся внизу, было достаточно, чтобы ускорить ее шаг. И снова огни сверху освещали деревья вокруг нее, все становилось плотнее, укромные уголки с каждым шагом становились все менее ощутимыми, только звук воды подталкивал ее вперед сквозь царапающий лес.


Она не могла сказать, сколько прошло минут, но ее колени начали болеть, ступни соскальзывали, плечо и бок с сильным треском ударились о заросшую ежевикой землю. Только немедленное начало очередного крутого спуска спасло ее голову от определенного удара, на этот раз деревья были менее навязчивыми, а внезапное появление звезд и луны стало первым признаком расчистки. Деревья продолжали редеть, когда она попыталась выглянуть из-за своих шатающихся ног, ее глаза увидели то, что она надеялась найти — бесконечную черную пропасть менее чем в тридцати футах перед ней. С внезапным освобождением она почувствовала, как земля исчезла, ее тело рухнуло вперед, лишь на мгновение осознав поток движущейся воды повсюду, прежде чем она окутала ее.


Все ориентиры исчезли, все происходило в замедленной съемке, глаза искали поверхность, пока ее руки боролись с течением. Прошла почти минута, прежде чем она вырвалась из воды. Полная луна заливала сцену, ее тело извивалось, чтобы осмотреть стены почвы, примерно в тридцати ярдах друг от друга, которые уводили ее от освещенного маяка на насесте Тиег на склоне холма, теперь в доброй сотне ярдов позади. Никаких признаков преследования не нарушало тишины, ее голова чуть выше поверхности, ее глаза прикованы к местности прямо под домом, когда внезапно появились лучи фонарика , похожие на зондирующие лазеры. Один или двое скользнули по воде, Сара быстро нырнула под воду, выжидая столько, сколько могла, прежде чем вынырнуть, огни исчезли из виду, когда ущелье начало уводить ее от яркого света. Ее ноги, совсем недавно горевшие от напряжения, теперь начали неметь в объятиях воды. Осматривая берег, она переместилась на расстояние пятнадцати футов от дальнего берега, перебирая руками и ногами, прежде чем опуститься на дно из ила и камней. Остановившись на мгновение, она подтянулась к берегу, опустилась на ил и отдышалась, вода не доставляла удовольствия, стекая с одежды и волос, хотя и смягчалась легким вечерним бризом.


Три минуты спустя она достигла плато наверху, нового скопления деревьев, выстроившихся вдоль более плавного наклона, пока она молча срывала нитку за ниткой листья с ветвей. Изоляция от природы. Когда куча была достаточно высокой, она сняла рубашку и брюки и начала отжимать лишнюю воду, устраиваясь поудобнее в листьях, чтобы согреться. Две минуты спустя она сняла нижнее белье, просунула ноги и руки в одежду и начала набивать листвой рубашку и брюки. Колючий, но эффективный.


Закапывая свое нижнее белье, она подводила итоги последних пятнадцати минут. Ремень, обувь и бумажник чудом уцелели. Пистолет пропал, но, по крайней мере, ей удалось напасть на след агентов, которые скоро будут рыскать по округе в поисках ... чего?Эта мысль заставила ее остановиться. Мужчина? Женщина?Внезапно ее осенил вопрос. Как много они могли увидеть? И с какой точностью? Она знала, что все эти детали будут зависеть от Тиега и его желания защитить Айзенрайха.


Что означало, что она могла рискнуть. Хватаясь за листья, она подползла к небольшой борозде, окруженной холмиком высокой травы. Там она была бы в безопасности, спрятана. Место для сна.


Горизонт Нью-Йорка был приятным зрелищем, обрезанные лучи света, разбитые угловатостью стали и стекла, устремлялись ввысь ранним мартовским днем. Ксандер всмотрелся в иллюминатор самолета и увидел город таким, каким он был — суровым, далеким - не как убежище, а как отражение его самого, молчаливого и настороженного, устрашающе спокойного, изо всех сил пытающегося замаскировать скрытый диссонанс.


Но теперь на него смотрело нечто большее, чем просто часть его самого. Гораздо больше. Это был сам хаос, не как произвольное столкновение времени и обстоятельств, но как существенное и непрекращающееся напряжение, которое поддерживало жизнеспособность каждой силы и лежало в основе реальной силы. Хаос как топливо власти, могущество как параметр хаоса, оба бессмысленны друг без друга. В городе, в его контролируемой мании, он увидел отношения, которые делали одного источником жизненной силы другого. В тот момент, глядя на здания, Ксандер пришел к пониманию одной очень простой истины, истины, которую, как он знал, Эйзенрайх никогда полностью не осознавал. Власть жаждет хаоса как объекта своего собственного контроля; хаос ищет власти как арбитра своих собственных ограничений. Без единого не может быть другого. Каждый выживает, несмотря на это напряжение. Каждый доминирует благодаря этому единству.


Ксандер продолжал смотреть вдаль, все больше и больше осознавая, что подобная сила растет и внутри него, отстраненное самообладание, ставшее возможным только благодаря его собственному внутреннему смятению — сила как ответ на это смятение. Очарованный четкими схемами внизу, он понял, что стал более привычен к игре, голос внутри был не столько командой от Ферика или Сары, сколько от него самого. Постепенно он начинал культивировать инстинкт, создавать реальность, которая придавала смысл прошлой неделе, внутреннюю волю, которая одновременно пугала и приносила облегчение. Эпизод в метро убедил в этом. Он обнаружил странную двойственность потребностей — одна стремилась сдержать хаос, другая - разжигать его безумие, чтобы обеспечить постоянный вызов. Последние десять часов дали кратковременную передышку от этой борьбы — даже с учетом пересадки на самолет и нескольких нервных часов, которые он провел в Хитроу. На высоте тридцати тысяч футов над хаосом у него было время подумать, оценить, но не так, как он полагался в прошлом. Теории сейчас не было места. Эйзенрайх слишком ясно дал это понять, последние два дня полностью изменили его восприятие .


И все же была другая реальность, маленькие книжки в кожаных переплетах, над которыми он заставил себя корпеть во время полета, заставил, потому что боялся вернуться в их мир, ослабить бдительность, вернуть ту простоту. Тем более, что он начал сомневаться в своих способностях. Глядя на них, переворачивая страницы, он больше не видел в них реликвий, которыми можно восхищаться и обсуждать. У каждого из них был смысл, цель, выходящая за рамки теории. Конечно, он пытался убедить себя, что знал это с самого начала, что он наслаждался влиянием, которое могли бы оказать такие книги , но реальные вопросы оставались. Видел ли он когда-нибудь по-настоящему за пределами теории? Нет. Он выбрал легкий путь, отклонил их как абсурдные, отверг их как безумие и, таким образом, проигнорировал их правду. Еще несколько дней назад, просматривая тексты, он не позволил себе поверить в их применимость. Это книги! Они не предлагают ничего, кроме острых ощущений от открытия. Больше ничего! Каким-то образом он раскрыл правду об Эйзенрайхе первое испытание выскользнуть из его сознания. Он позволил себе прочитать теорию не более чем как топливо для академического полета фантазии. Теперь, глядя в пустое небо, он знал гораздо лучше. Теперь он воочию убедился в их силе.


И эта власть была не более ясна, чем в предписаниях, изложенных во втором томе. Ксандер еще раз раскрыл книгу, осознавая, что видел ее методы, ее жестокость не на страницах перед ним, а в маленьком доме в Вольфенбюттеле, в поезде из Зальцгиттера. Как создать хаос, как строить из него, как культивировать ненависть — три центральные главы, три самых убийственных утверждения видения Эйзенрайха. Теперь, перечитывая слова снова, Ксандер знал, что люди, преданные этому видению, планировали выпустить на свободу; Вашингтон, рынок зерна — они были просто обещанием грядущих событий. Поначалу небольшие сбои — возможно, даже не настоящие угрозы, — но события достаточно серьезные, чтобы в простых умах людей возникли вопросы о безопасности. Затем они превратили бы это сомнение в панику, изобразили бы мелкие эпизоды как симптомы более крупной проблемы, которая потребовала бы решительных мер. Это Проблема — та, за которую Эйзенрайх так хитро ухватился все эти столетия назад, — была не чем иным, как моральным разложением. Просто, но точно. Как лучше манипулировать публикой, чем играть на ее благочестивом унижении? Что может быть лучше для пробуждения людей, чем расшатать их чувство собственной правоты? И Ксандер знал, что всего этого будет предостаточно. Группы интересов, Коалиции, большинство — все они ждали, чтобы покончить со своей социальной, политической и экономической коррупцией. Тиег позаботился об этом. Каждую ночь в течение последних двух лет. Десять миллионов домохозяйств становятся все более и более беспокойными. Ответ — снести все и начать заново. Сделай все правильно. Вот почему Эйзенрайх описал хаос как “долгожданное освобождение от всеобщего беззакония”. Хаос как спаситель. Хаос как моральное средство. Оттуда был всего лишь короткий шаг к контролю для тех, кто этого хотел. Чтобы сохранить это, им просто пришлось бы создать парию внутри государства, культивировать фанатизм и таким образом отвлекать чернь. Это был подарок Эйзенрайха. Старый трюк, подумал Ксандр, но тот, который достаточно хорошо срабатывал в прошлом. Это снова сработало бы.


Ксандер откинулся на спинку стула и закрыл глаза, когда самолет начал отклоняться от острова, образ маленького монаха запечатлелся в его сознании. Ты действительно все это задумал? Было ли это видением? Была ли на то Божья воля? Ксандер знал, что за этим должно быть нечто большее, чем жестокость, которую Тиг и его соратники намеревались развязать. Нечто большее, чем тирания жадности и власти, направленная на то, чтобы лишить общество его самых основных свобод и выпускать поколение за поколением безмозглых автоматов. Да, теория соблазняла обещанием невообразимой власти, но она также предоставляла мир порядка, контроля. И это и делало его таким соблазнительным. Не его дар превосходства. Не это обуздание хаоса. Его отличала мечта о постоянстве посредством совершенства. Мечта, невообразимо жестокая за пределами страницы, но дразнящая своей риторикой.


Быстрый спуск на асфальт и траву аэропорта Кеннеди вернул его в настоящее. Последний удар о землю, и Ксандр открыл глаза. Он уставился на рукопись, затем сунул ее в свой портфель. Момент для его красоты прошел. Игра началась снова.


Пять минут спустя, когда он вышел в вестибюль, его охватило странное ощущение. Возможно, это был тот же терминал, с которого он ушел шесть дней назад, но теперь вернулся совсем другой Джасперс. Он оставил часть себя позади, сбросил ее, чтобы создать поддающуюся расшифровке реальность из безумия Эйзенрайха. Ганс был прав, признавая окончательность, но он видел только одну сторону, только одну часть этой жертвы. Ксандер, с другой стороны, пришел к пониманию другого вида смерти, смерти, которая пришла в этапы, разрывающие душу, пока не останется только оболочка. Он видел это в Саре. В Ферике. А теперь и в самом себе. Где-то он утратил наивность, простой энтузиазм, которые определяли каждый его выбор, его чувство цели, которое всегда двигало его вперед, только для того, чтобы быть жестоко отнятым, шаг за шагом — Флоренция, Лондон, Вольфенбюттель - разрушительная спираль от неверия к панике и ужасу. Смерть от его собственных рук. Смерть как его реальность. Все, что у него осталось, - это воля к выживанию, воля, которую он научился проявлять с относительной легкостью в недрах франкфуртского аэропорта.


Это была та же самая воля, та же интуиция, которая заставляла его сосредоточиться на простом заказе, который Сара — теперь так близко — оставила для него: Темпстен, Нью-Йорк. Мотель "Сонная лощина".


“Это игра? И автостоп не нарушает правил?” Молодому человеку, сидевшему за рулем пикапа, было не больше двадцати, его плотная верхняя часть тела, руки в жирных пятнах и грязный комбинезон — имя Джефф на его нагрудном кармане — все соответствовало логотипу, который Сара прочитала на пассажирской двери: АВТОМАСТЕРСКАЯ МИКА — МЫ ЗАНИМАЕМСЯ И ИНОСТРАННЫМИ работами ТОЖЕ.


“Здесь нет никаких правил”, - ответила она. По крайней мере, это было правдой. Будь проще.“Просто тот, кто первым доберется до Тихуаны, выигрывает пари”.


“У тебя есть деньги на это?”


“Достаточно, чтобы сохранить это ... стоящим”.


“Это отличная идея. Я имею в виду, действительно здорово.” Он покачал головой и улыбнулся. “И ты говоришь, что прошлой ночью тебя бросили в ущелье Клагхорн только для того, чтобы замедлить тебя? Это прекрасно! Им повезло, что ты не утонул или что-то в этом роде.”


“Ну, есть одно правило — ничего опасного для жизни. И никаких самолетов. Было бы неинтересно, если бы ты мог просто сесть на следующий рейс на юг ”. Если кто-нибудь спросит, ему придется говорить проще. “Меня выбросило вместе со спасательным жилетом. Думаю, они решили, что я сдамся, как только промокну ”.


“Прекрасно! Я имею в виду, что это абсолютно красиво!” Он ударил открытой ладонью по рулевому колесу. “Черт возьми, хотел бы я отвезти тебя всю дорогу, просто чтобы увидеть выражения лиц этих парней, когда ты появишься!” Он снова начал качать головой. “Уходит! Я бы никогда об этом не подумал. Я бы все еще был в тех чертовых лесах, отмораживая свою задницу ”.


“Может быть, а может и нет”. Сара вспомнила час или около того прерывистого сна, который она украла. “Это одеяло - долгожданное облегчение”.


“Да, ну, это принадлежит Мику. Иногда он спит в грузовике.” Джефф пожал плечами. “Не спрашивай. Что-то связанное с его бывшей женой. Или его девушка. Он не говорит об этом и … В любом случае, тебе повезло прошлой ночью. Обычно в это время года немногим больше пятидесяти пяти. Прошлой ночью, должно быть, было около шестидесяти. Может быть, шестьдесят два.”


“Я не чувствовал, что это так высоко”.


“Да, я думаю, этого бы не произошло”. Он рассмеялся. “Тебе также очень повезло, что у меня была эта работа в Престертоне, иначе ты ходил бы еще час, по крайней мере”.


Выезжая из поворота, молодой механик сбавил скорость и свернул на подъездную дорожку, логотип гаража красовался на изрядно потрепанном знаке, который ненадежно раскачивался на двух звеньях ржавой цепи. Несколько машин были припаркованы на полосе травы, отделяющей заведение Мика от главной дороги, - странное скопление дорогих немецких и японских импортных товаров, которые казались неуместными рядом с ветхими зданиями сзади. Внутри гаража, высоко на гидравлическом подъемнике, угольно-черный Porsche получал квалифицированный уход из рук столь же засаленного человека в комбинезоне.


“Это Мик. Мы делаем всю работу сами ”. Он остановил грузовик и выпрыгнул из кабины, крича своему напарнику. “Эй, эй. Это был лопнувший ремень вентилятора. Две секунды. Парень не знал, что было не так. Я сказал ему, чтобы в следующий раз он проверил это сам, чтобы ему не пришлось платить нам за руку и ногу ”. Мик кивнул из-под машины, только сейчас заметив Сару, которая ступила на гравий. “И она хочет знать, может ли она взять напрокат машину”. Джефф направился к небольшому офису.


“Арендная плата?” Мик вышел из гаража, вытирая жир с рук. “Мы не сдаем в аренду. Ты это знаешь”.


“Да, да, но послушай это”, - крикнул Джефф через дверь, оплачивая счет за ремень вентилятора. “Она заключила что-то вроде пари, посмотрим, кто первым доберется до Мексики, и прошлой ночью она оказалась в Клагхорне с небольшой помощью двух своих приятелей по пари. Звучит забавно, да?”


“Да”. Мик продолжал пересекать гравийную дорожку, ткань закрепляла пластырь у него на шее. Он не сводил глаз с Сары. “Мексика. Что в Мексике?”


“Тихуана”, - ответила Сара.


“Да ... Ну, я не сдаю в аренду и не продаю. Я просто исправляю. Лучшее, что я могу сделать, это попросить Джеффа отвезти тебя в Глендон. Это займет около двадцати минут. Там вы можете сесть на автобус или поезд до Сан-Франциско. Около полутора часов, я думаю. Там полно мест, где можно взять напрокат машину.”


“Спасибо”, - сказала Сара, наблюдая, как Мик входит в офис. Мгновение спустя она услышала обрывки приглушенного обмена репликами, прежде чем Мик снова появился. Он не отрывал глаз от земли, когда ступил на подъездную дорожку и засунул тряпку поглубже в задний карман. Сара ожидала увидеть Джеффа за его спиной, но в офисе оставалось странно тихо. Наблюдая за движениями Мика, она почувствовала что-то странное в его походке, походка была какой-то слишком нарочитой, слишком небрежной. Он не может смотреть на меня.Что-то было не на месте, что-то, что Мик пытался скрыть, причина, по которой он опускал глаза.


Каждый инстинкт подсказывал ей, что она должна двигаться. Вернувшись к грузовику, Сара медленно открыла дверь и бросила одеяло внутрь, незаметно скользнув на водительское сиденье. Не совершая никаких движений, она потянулась за ключами, которые все еще торчали из замка зажигания, все время сосредоточившись на высоком механике. Она подождала, пока он не исчез в гараже, а затем завела двигатель, переключив грузовик на задний ход.


Позади нее черный седан с визгом остановился и заблокировал выезд, вынудив ее ударить по тормозам. Все ее тело дернулось вперед, ее подбородок и плечо столкнулись от близкого удара. Слегка ошеломленная, она ждала, машина позади работала на холостом ходу, только ее дымчатые стекла дрожали от вибрации. Сара ожидала, что ее похитители вылетят с оружием наготове. Но никто не пришел. Двери оставались странно тихими. Только гул двигателя. Возможно, прошла минута, прежде чем раздался звук шагов. Ровные и медленные, они приближались из офиса. Она начала поворачиваться.


“Привет, Сара”.


Голос прорвался сквозь нее, его удар был подобен удару молотка по ее черепу.


8


Один человек должен стоять за троими, чтобы направлять их тонким внушением и мудрым советом.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ГЛАВА VI


HЕЕ ВЗГЛЯД ОСТАВАЛСЯ застывший на длинном угловатом лице менее чем в десяти футах от нее, его густые седые брови нависли над парой запавших глаз. На лице не было никакого выражения, за исключением легкого прищуривания, которое еще глубже спрятало бледно-зеленые глаза в глазницах. Прошло семь лет с тех пор, как она видела его, семь лет с тех пор, как она смотрела в эти холодные глаза.


“Это был твой выбор, твоя ответственность, в конце концов. Задержка была несущественной”


“Я...”


“Задержка была несущественной”.


Притчард.


“Пойдем пешком?” - спросил он.


Сара подождала, затем открыла дверь, этого движения было достаточно, чтобы спровоцировать внезапное движение из машины сзади. Почти одновременно оттуда выскочили трое мужчин, каждый в темном костюме и тонком черном галстуке, Причард достаточно покачал головой, чтобы остановить каждого на месте. Директор COS совершенно ясно дал понять, что он сам с ней разберется. Несмотря на это, она почувствовала нерешительность на его лице, когда выходила из грузовика. Не дожидаясь, она двинулась прочь по подъездной дорожке; пять секунд спустя Притчард был рядом с ней. Тишину нарушал только шорох гравия под ногами.


“Ты хорошо выглядишь”, - сказал он. “Лучше, чем когда я видел тебя в последний раз”.


“Да”.


“С другой стороны, все было бы лучше, чем это”.


“Что ж, по крайней мере, на этот раз ты избежишь любых угрызений совести”.


“В прошлый раз их не было”. Выражение лица Притчарда осталось неизменным.


“Эскорт новый. Обычно это не в твоем стиле”.


“Скорее неприятность, чем что-либо еще, но это показалось лучшим выбором, учитывая контакт”.


“Контакт?” - спросил я.


“Ты. Им сказали, что я представитель СНБ на переговорах — передаю информацию из Никарагуа. Ты был выбран на роль невольного посредника. Они считают, что ты довольно опасен. Ты можешь даже представлять угрозу для моей безопасности.”


“По крайней мере, эта часть точна”.


“Да, я уверен, что это так”, - ответил он.


“И они не будут поднимать шум?”


“Нет, если ты не согласишься”. Это была скорее рекомендация, чем ответ. Он засунул руки в карманы пальто. “Тебе нужно войти”.


“Я думал, мы это уже проходили?”


“Все меняется. Тебе нужно войти ”.


Сара проигнорировала просьбу. “Ты выследил меня через Стейна?”


“Он был неаккуратен. Шарада у Тига была придумана в последнюю минуту. Не то чтобы у Боба был большой выбор, но он указал нам местоположение. Мы просто должны были дождаться, когда ты появишься. Не совсем иголка в стоге сена ”.


“Ремень вентилятора в Престертоне?”


“Человек должен работать с тем, что ему дано”.


“Грузовик механика”, — она кивнула сама себе, — “на пустынной проселочной дороге”.


“Достаточно невинно — это казалось таким же хорошим выбором, как и любой другой. А твой технарь ... Что ж, он идеально подходил на эту роль. Ты должен был выйти вниз по течению. Мы просто не знали, как далеко.”


“Почему бы просто не забрать меня самому?”


Притчард позволил себе улыбнуться. “Крайне маловероятно, что вы добровольно вмешались бы в правительственный спор со мной на заднем сиденье. Нам нужно было свести ваши возможности к минимуму. Мистер Мик был самым подходящим выбором ”.


“Это его первое имя”, - поправила Сара.


“Я уверен, что это так”.


Подъездная дорожка начала поворачивать к задней части гаража, внезапный порыв ветра налетел из отдаленной рощицы деревьев. Притчард плотнее запахнул пальто на груди.


“Итак, ” продолжила Сара, “ теперь я добровольно сажусь в эту машину с тобой и твоими тремя друзьями — без борьбы, без вопросов?”


“Я думаю, да. Да.”


“Потому что мои возможности значительно ограничены. Несколько свидетелей. Удобная история, которая объясняет все, что им нужно знать обо мне ”.


“Что-то вроде этого”. Притчард излагал факты. “Да”.


“Все еще остается один незакрытый конец — ты. Зачем Артуру Притчарду нужно появляться? Почему бы просто не послать мальчиков? Результат был бы тем же самым. Или я что-то упускаю из виду в текущей политике COS?”


“Политика, ” ответил он, доставая из кармана носовой платок, чтобы вытереть нос, “ такая же, какой была всегда. Откровенно говоря, некоторые каналы не так безопасны, как нам бы хотелось ”.


“Что это значит?”


Притчард продолжал молча, его глаза щурились от тумана.


“Забавно”, — Сара кивнула, — “Стейн сказал то же самое. Это не дает мне особых оснований доверять кому-либо из вас ”.


Он снова улыбнулся. “Это когда-нибудь действительно было частью твоего репертуара?”


“Ты все еще не ответил на мой вопрос. Почему ты?”


“Потому что мне нужно знать, что у тебя есть”.


“И ты не смог вытянуть это из Боба?” Они достигли края подъездной дорожки, прямо перед ними было открытое поле. Сара остановилась. “Мне трудно в это поверить”.


“К сожалению, наш друг Штайн исчез”. Притчард продолжил идти, оставив Сару позади. “Я никогда по-настоящему не думал, что он на это способен”.


“Что? Автономная воля?”


Притчард остановился, его глаза остановились на маленькой птичке, летящей к вытянутой ветке, по-прежнему спиной к ней. “Неудивительно, что у него пропали все соответствующие файлы”.


“Мне жаль это слышать”.


“Да, я так и думал, что ты можешь быть.” Снова появился носовой платок, его пристальный взгляд все еще был прикован к птице. “Тем временем, дела вашего доктора Джасперса приняли решительный оборот к худшему”.


“Неужели?” Слово было произнесено без эмоций.


“Кажется, он был замешан в смерти книготорговца в Германии”.


“Это абсурд”.


“Возможно”.


“Каким образом замешан?”


“Газетные статьи. Полицейские отчеты. Обычные вещи такого рода”. Он был занят тем, что складывал носовой платок в аккуратные квадратики, когда повернулся к ней. “Все это произошло около шестнадцати часов назад в городке под названием Вольфенбюттель”. Он поднял глаза. “Я не думаю, что вы знаете, почему доктор Джасперс был там?”


“Очевидно, чтобы убить—”


“Да, я уверен, что так оно и было”. Он положил носовой платок в карман. “Возможно, вам будет интересно узнать, что Джасперс работал не в одиночку, факт, который поднимает несколько очень интересных вопросов. Все это ведет к тебе”.


“Вот это и сюрприз”. Сара улыбнулась. “Но разве это не то, чего ты хотел все это время? Пошли меня, взъерошу пару перьев, а потом посмотрим, что получится? И если нужно устранить нескольких человек — что ж, тогда у вас есть идеальный инструмент. Нажмите все нужные кнопки — спасите несколько невинных жизней — и маленькая куколка возьмет на себя всю ответственность. Ныряй обратно, потому что она не сможет жить в ладу с собой, если позволит повторять одни и те же ошибки снова и снова ”.


“Можно даже рассматривать это как последний шанс для нее облегчить свою совесть”.


“Ты ублюдок”.


“Возможно, но все ради благого дела, Сара. Это было довольно неприятное дело ”.


“Неужели?” Сара упустила момент. “Проблема в том, что, с моей точки зрения, не похоже, что все получилось так, как вы надеялись. Иначе, я не думаю, что мы бы вели эту милую беседу в такое прекрасное утро ”.


“Мне нужно знать, что у тебя есть. Все может стать очень ... запутанным ”.


“Для кого? Для меня?” Сара глубже засунула руки в карманы. “Беспорядок был бы шагом вперед”. Снова поднялся порыв ветра, пронесшийся по открытой местности и пробежавший холодом по ее плечам.


“Вы, должно быть, замерзли после прошлой ночи”, - сказал он. “Нам следует возвращаться”. Притчард направился к гравию.


“Твоя забота ошеломляет”, - ответила она, подходя к нему.


“Нет, боюсь, что это не так”.


Они шли молча, пока снова не оказались на виду у мужчин у машины. Притчард посмотрел на троих и кивнул один раз, давая сигнал к запуску двигателя. “Я послал тебя с определенной целью, и эта цель была достигнута. Я не намерен допустить повторения фиаско в Аммане. Я здесь просто для того, чтобы убедиться, что мы снова не столкнемся с той же проблемой ”.


Сара начала отвечать, затем остановилась, ее глаза остановились на Притчарде. “Я думал, ты здесь, потому что определенным каналам нельзя доверять?”


Он прошел вперед и теперь остановился, повернувшись к ней спиной. Через несколько мгновений он повернулся и ответил. “Я бы подумал, что ты был бы более чем счастлив выпутаться из всего этого”.


“Все что, Артур?”


“Вот почему мы ведем этот небольшой разговор, не так ли?” Притчард прищурился и добавил: “Ты сделал все, что я от тебя ожидал; пришло время отойти в сторону”.


“Так просто?” Сара покачала головой. “Они знают, кто я, откуда я родом и что я знаю о них. Маловероятно, что они оставят все как есть ”.


“Возможно, вы будете удивлены”.


“И что это должно означать?”


Он снова сделал паузу. “Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на это?” Он позволил словам впитаться. “У тебя сейчас очень мало вариантов. Лучше быть умным”.


“Джасперса подставили, и ты это знаешь”.


“Да, я полагаю, вы правы. Но он либо мертв, либо находится в розыске за убийство. Таковы жертвы, на которые мы идем”. Не дожидаясь ответа, он повернулся и направился к машине.


Сара смотрела, как он уходит, его уверенность была очевидна в легкой походке; второй кивок, и двое мужчин направились к ней. У нее было меньше минуты, достаточно времени, чтобы подумать, разобраться в нерешительности, которую она видела на его лице. Лучше быть умным. Он почти ничего не сказал, немногим больше крылатых фраз в игре в кошки-мышки, но она услышала это, выявила несоответствие. Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на это? Чего он хотел, так это избавиться от нее, и не имело значения, как — из-за сфабрикованного заговора в COS, из-за страха воссоздания Аммана. Сколько других вариантов он отбросил, прежде чем передать сообщение лично? Что, по его мнению, у нее было? Непоследовательность и колебания.


Звук двигателя разорвал утренний воздух, резкая прелюдия к зрелищу, которое появилось из-за гаража. Четыре шины — каждая высотой около пяти футов — взрыхлили гравий под собой, оси, карданные валы и выхлопные трубы были на виду под маленькой кабиной четыре на четыре. На дверях была нарисована УГРОЗА, сводчатая буква "М", вздымающаяся подобно волне металлического красного и синего цветов. За рулем ухмыляющийся Джефф посмотрел на Сару сверху вниз, его приглашение не было услышано из-за звука лихорадочных оборотов. Люди Притчарда бросились бежать, руки потянулись к внутренним карманам куртки. Не раздумывая, Сара подбежала к пассажирской стороне, распахнула дверцу и запрыгнула на красное кожаное сиденье. Рев двигателя раскачивал машину из стороны в сторону, Джефф отпускал сцепление, гравий дымился от резкого ускорения. Сара потянулась к двери — дорога под ней была размыта, — собрав все свои силы, чтобы развернуть большую раму к себе. Мгновение спустя, находясь в безопасности в кабине ускоряющегося самолета, она посмотрела на мальчика, который спас ее.


“Ты видел их лица?” Его ухмылка состояла из одних зубов. “Я имею в виду, ты видел их лица! Особенно старик. Какая спешка!”


“Какая спешка”, - повторила она, ее глаза искали через заднее стекло темный седан. Мужчины как раз в этот момент захлопывали двери, когда машина пыталась пуститься в погоню, ее крошечная оболочка отставала на добрую сотню ярдов и с каждой секундой теряла высоту. Что бы Джефф ни придумал под капотом, это было более чем достойно правительственной машины. Сара подалась вперед и наблюдала, как огромные колеса рвутся по асфальту, поездка была удивительно плавной, учитывая извилистые изгибы дороги.


“Ты полон сюрпризов”, - сказала она.


“Да, ну, этот старик был немного слишком умен для его же блага. Государственное дело. Как будто я не собирался видеть этого насквозь? Он один из тех парней в пари, верно?”


“Правильно … он один из тех парней, ” кивнула Сара.


“Я так и знал!” Обе руки триумфально ударили по рулевому колесу. “И Мик ведет себя с ним так официально. Боже, этот старикан здорово его отделал! Вы бы видели выражение лица Мика, такое серьезное, как будто я не мог понять, что происходит. Ты бы слышал, что он сказал, велев мне сидеть в задней комнате, пока они не уйдут. Да, как будто я собирался позволить ему повеселиться ”.


“Я рад, что ты—”


Внезапный поворот направо резко остановил Сару, ее рука быстро нашарила приборную панель для поддержки. Машина съехала с главной дороги и теперь неслась по тому, что в лучшем случае можно было описать как тропу, поросшую ежевикой и бревнами, разбросанными вдоль дороги. Четверка на четверке не испытывала особых трудностей, хотя поездка стала гораздо менее комфортной. Подпрыгивая на месте, Джефф повернулся к Саре.


“Это сокращает примерно на двенадцать миль. Ни у одного маленького седана не будет шанса воспользоваться этим. Они ни за что не догонят. Прошу прощения за поездку ”.


Сара поправила ремень безопасности и держала руку на приборной панели. Что бы ни вдохновило ее юного друга пойти ради нее на такое, она не собиралась подвергать сомнению его энтузиазм или его методы. “Нет, нет. Это великолепно ”.


Четыре минуты спустя они выехали на асфальтированную дорогу, Джефф завел двигатель, чтобы разогнать машину до крейсерской скорости почти восемьдесят миль в час.


“Итак, ” спросил он, “ куда? Tijuana?”


Сара откинулась на спинку стула. Как насчет северной части штата Нью-Йорк — вы когда-нибудь встречали сенатора?“Просто приятно снова двигаться. Давайте посмотрим, к чему это нас приведет ”.


Джефф улыбнулся и довел машину до девяноста.


Вотапек отошел от бара, крепко сжимая в пальцах четвертую рюмку водки с тоником, действие алкоголя проявлялось в том, что его щеки покраснели. Его свободная рука играла с мочкой уха, когда он вернулся на свое место у пианино. У Седжвика возникли проблемы с фразой из этюда Шопена, отрывок каким-то образом повторялся в бесконечном арпеджиальном цикле.


“Буква "С" естественна для левой руки”, - выпалил Вотапек, пока его пальцы сердито перебирали несколько выбившихся волосков, растущих из уха. “Естественно. Почему ты не можешь сделать это правильно?”


“У тебя есть свое убежище, Антон”, - ответил Седжвик, неспособный выпутаться из петли. “У меня есть свое. Это должно быть твоим последним ”.


“Я буду благодарен тебе, что ты не указываешь мне, что делать”. Вотапек одним глотком осушил напиток и поставил стакан на боковой столик справа от себя. Затем он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и закрыл глаза. “Ты знаешь, что это неправильно”, - сказал он, начиная мягко раскачиваться взад-вперед. “Я не могу позволить ему сделать это. Я просто не могу ”.


“Она скомпрометировала нас”, - ответил Седжвик, наконец переходя к следующей фразе. “Ах, вот оно. Ты прав, буква ”С" является естественной."


“Ты слышал, что я сказал?”


“Да. Ты не можешь позволить ему сделать это. Я не думаю, что у тебя есть большой выбор. Она слишком опасна, пока женщина Трент все еще на свободе. Даже на этой стадии.” Он начал играть с большей настойчивостью, стремясь к концу пьесы. “Хотя меня все еще озадачивает, как она нашла своего—”


“Как ты можешь так говорить? Она ребенок. Она так и не оправилась по-настоящему. Ты знаешь, что тогда она не знала ничего лучшего. Как она могла сейчас знать что-то лучше? Это та женщина из Трента. У нее есть способ, способ...


“Мы оба знаем, на что она способна”. Седжвик каким-то образом снова оказался в курсе событий, его разочарование заставило его остановиться. Он продолжал смотреть на клавиши, когда добавил: “Мы были очень глупы, ты и я”. В его словах не было обычной бравады; он медленно опустил крышку пианино и поднял глаза. “Не то чтобы это имело большое значение. Элисон, боюсь, теперь не знает, чему верить. Кому верить. Стабильна она или нет, но у нее много информации, которая может нанести большой ущерб. Мисс Трент сделала ее обузой ”.


“Я понимаю”, - сказал Вотапек. “Мы разрушили ее жизнь тридцать лет назад, а теперь просто забираем ее. Вот так просто”. Это были слова побежденного человека. “Это то, чего мы хотели все это время?”


“Только для того, чтобы мы могли построить что—то, что имеет реальный смысл, что ...”


“О, прекрати это, Ларри!” Вотапек встал. “Она часть нас, причина, по которой мы начали все это в первую очередь. И теперь—”


“Причина, по которой ты все это затеял”. Тиег появился на ступеньках, ведущих вниз, в гостиную. “Она утратила наше доверие”.


“Говорю вам, она не знала—”


“Не имеет значения”, - продолжил Тиег. “Этот вопрос следовало решить давным-давно”.


“Решено!” Вотапек начал дико трясти головой. “Так мы говорим о своих, о детях, которые пожертвовали—”


“Сентиментальность - это слабость”, - вмешался Тиг. “Сколько раз я слышал, как ты это говорил? Что ж, пришло время признать это реальностью, Антон, а не какой-то абстрактной теорией, которая служит педагогическим целям в вашем классе.”


“Прекрасно”, - ответил Вотапек. “Я также знаю, что никто бы ей не поверил”.


“Ни у кого не будет такого шанса”, - ответил Тиег. “Ларри, попробуй объяснить это нашему коллеге, обремененному совестью”.


Седжвик подошел к бару с содовой в руке. Пытаясь успокоить, он сказал: “Ты знаешь, что он прав, Антон. Пока она проявляла целеустремленность, она была обузой, с которой мы могли жить. Мы могли бы понять ваши чувства —”


“Спасибо!” - рявкнул Вотапек, вставая и подходя к окну. “Большое вам обоим спасибо за вашу снисходительность!”


“Антон”, - продолжил Седжвик, - “она знает, кто там был; она знает о Пембруке; она знает о детях, которых нам удалось спасти из Темпстена. Она видела, как все это происходило, и она может заполнить множество пробелов. Пока она не знала ничего лучшего, она была напоминанием о том, как все может пойти ужасно, ужасно неправильно. Теперь она в замешательстве. И она больше не одна. Если бы по какой-то причине мисс Трент убедила ее поделиться этой информацией, было бы обнародовано слишком много ссылок — независимо от их источника. Ты хочешь заставить ее пройти через это? Мы не можем допустить ничего из этого, Антон, и ты это знаешь. Трент, Элисон—”


“А теперь наш друг из Вашингтона”. Усталый голос, молчавший до этого момента, прервал Седжвика. Старик, уютно устроившийся в углу, заерзал на стуле, напряжение последней недели прочертило глубокие морщины на его лице. Он покачал головой, больше для себя, чем для остальных. “Боюсь, с этим ничего не поделаешь. Он не оставил нам выбора ”. Он кашлянул. “Такое эго.” Это слово несло в себе только разочарование. “Никогда не довольствуется тем, что играет свою роль. Всегда больше, всегда сомневается. И теперь эта глупость. Он когда-нибудь понимал?” Старик не ожидал ответа. “Да будет так. Я нашел другого, чтобы заменить его. Вы должны действовать с ним быстро. Теперь он будет очень опасен. Он будет готов на все, чтобы спасти себя ”.


“Об этом позаботились”, - ответил Седжвик, который повернулся к Вотапеку. “Ты знаешь, что теперь то же самое относится и к Элисон”.


“Это совершенно не соответствует действительности. Он знал, что делает”, - сказал Вотапек. “Он точно знал, что делает”.


“Да, но обоснование то же самое. Любая связь между нами и всей повесткой дня рушится нам в лицо ”. Седжвик сделал паузу. “Не все из нас хотят ждать еще тридцать лет, прежде чем получить шанс попробовать снова”.


“И я полагаю, ты имеешь в виду, что Темпстен был во всем моей вине —”


“Я ничего не имею в виду. Все, что я говорю, это то, что на этот раз мы не можем рисковать. Мы оставляем ее там, и мы вполне могли бы пожертвовать тем, что мы на грани создания. Вольно или нет, Элисон могла установить эти связи. Ты бы предпочел ее этому будущему?”


Вотапек остался у окна, не потрудившись взглянуть на других мужчин в комнате. “Ты позволишь мне?”


Они проехали добрых двадцать миль, срезая путь по дорогам, которые, как обещал Джефф, были слишком малоизвестны даже для местной полиции. Сара сказала ему, что ее друзья, без сомнения, попытаются использовать такую же уловку, какую они замыслили в Глендоне, и поэтому она убедила его отправиться на север, подальше от города, чтобы она могла избежать новой стычки. Поначалу механик сопротивлялся, настаивая на том, чтобы он отвез ее до самой Мексики, но после тщательных объяснений она совершенно ясно дала понять, что "Мэнэйс", хотя и прекрасный механизм, возможно, слишком заметен, чтобы проехать весь путь к югу от границы без дальнейших помех. Несколько минут молчаливого размышления привели Джеффа к тому же выводу. Он свернул с дороги и выбрал более живописный подъезд к городу Паламетто.


Теперь, примерно в миле от деревни, все еще в безопасности, под прикрытием лесной тропы, Сара попросила его остановиться. Открыв дверь, она вышла из кабины.


“Ты собираешься что?” спросил он, повернув голову в ее сторону, чтобы подчеркнуть свое изумление. “Это больше мили отсюда. Может быть, два. У тебя нет причин уходить. Я сказал, что для меня это не проблема —”


“Я бы хотел попасть в город без лишнего шума. Ты знаешь, проскальзываешь внутрь, выскальзываешь наружу. Что-то в этом роде. Садись на следующий поезд ”.


“Боже, вы, ребята, серьезно относитесь к этой игре. Ты знаешь, что он уже на полпути к Кармелу, и ты собираешься идти пешком?”


“Поверь мне, ” ответила Сара, “ я играла с ним раньше”. Таковы жертвы, на которые мы идем. Всегда есть обоснование. Образ действий Эвера Притчарда. И теперь он хотел, чтобы она ушла. Почему? Или это было частью уловки? Еще один толчок, чтобы убедиться, что она доведет это до конца. Посвящается Темпстену и сенатору Шентену. Она вспомнила фразу из послания Ферика: “отрежьте голову, и все развалится.” Опять же, Притчард оставил ей так мало выбора. Исчезни сейчас и обеспечь жертвоприношение. Или стань убийцей. Это был единственный известный ей способ спасти Ксандера.


“Эй, это твое дело”, - ответил Джефф. Она могла сказать, что его интерес пошел на убыль, скорость была жизненно важной составляющей его энтузиазма. Он завел машину. “Просто подумал, что тебе может понадобиться помощь”.


Она кивнула. “Ты был действительно великолепен”. Она полезла в карман и вытащила стодолларовую купюру из бумажника, который она забрала у человека Тига. “Я хочу, чтобы у тебя было это”.


“Что за—”


“Это ... твоя доля, если я выиграю”, - объяснила она. “Я бы не чувствовал себя вправе выиграть пять тысяч, зная, что все еще был бы в гараже, если бы не ты”. Глаза мальчика отреагировали мгновением позже, его щеки слегка покраснели, когда он застенчиво потянулся через сиденье.


“Пять тысяч?” Его глаза расширились. “Что ж … Я думаю, тогда все в порядке. И мы действительно переиграли этот маленький седан ”.


“Мы, конечно, сделали”, - ответила Сара. “О, и я был бы действительно признателен, если бы ты не возвращался к Мику, скажем, до позднего вечера. Ты знаешь, на случай, если мои друзья там и захотят знать, куда я направился.”


Джефф был занят тем, что запихивал сотню в карман. “Верно, верно”, - кивнул он. “Возьми себе преимущество. Я могу это понять. Я съезжу к другу, посмотрю какое-нибудь видео. Я могу с этим справиться ”.


“А Мик не будет возражать?”


“Нет, мы сейчас медленно работаем. Две бутылки пива к следующей пятнице. Ничего особенного. Эй, так ему и надо за то, что он обращается со мной как с идиотом.” Он улыбнулся и потянулся, чтобы закрыть дверь. “Сотня баксов и отличная езда. Это я должен благодарить тебя. ... ” Он остановился и посмотрел на Сару через окно. “Я даже не знаю твоего имени”.


“Сьюзен”, - сказала она.


“Круто, Сьюзан. Надеюсь, ты победишь ”. С этими словами он завел двигатель и рванул вниз по тропе, его рука махала из окна, когда Угроза исчезла за поворотом. Сара подождала минуту, а затем направилась в город.


Двадцать минут спустя она стояла в женском туалете станции Паламетто, крошечной кабинке примерно на середине платформы. Поезд был ее единственным вариантом — никак не быстрее и не менее навязчиво доехать до аэропорта Сакраменто. Если все пройдет хорошо, она вылетит первым рейсом в восточные точки в течение следующего часа, а затем отправится на север штата Нью-Йорк. И Шентен.


И каким-то образом она знала, что Джасперс будет там. Он должен был быть. Она нуждалась в нем там, нуждалась в том, чтобы увидеть, что он выжил, больше ради нее самой, чем ради него. Нежный, порядочный мужчина, который пытался достучаться до нее, который видел, как она заблудилась в тех туннелях, и которого она отправила в безумие. И все это с одной лишь улыбкой. Не подведи меня, Ферик.


Теперь вопрос заключался в том, узнают ли они ее, когда она прибудет. В короткой кожаной юбке, шелковой блузке и замшевом жакете она была далека от флорентийской синьоры Фабрицци. Облегающий ансамбль был приобретен благодаря The Fashion Plate, единственному в Паламетто магазину женской одежды, и должным образом укомплектован всеми последними моделями — по крайней мере, так гласила вывеска. Однако, чья именно идея стиля оставалась загадкой. Новая одежда, включающая пару темно-зеленых гольфов, довольно смелую пару кружевного нижнего белья—бикини и комплект альпинистских ботинок, превратила Сару в образцовую представительницу шика северной Калифорнии.


Теперь, стоя перед еще одним зеркалом, Сара максимально использовала те немногие средства, которые она купила в местной аптеке, чтобы закончить работу. Медленными, ровными движениями она аккуратно нанесла несколько капель ультра-загара на лицо и шею. Окунув руки, предплечья и бедра в маслянистую смесь, она решила не беспокоиться о последствиях. Все, что имело значение, - это несколько возрастных морщин и царапин от падения с холма Тиег. Через минуту они ушли, а вместе с ними и добрых семь лет, перевезя Сару куда-то за двадцать. Ладно, под тридцать. С одеждой пришлось бы немного поработать сверхурочно. Затем появились машинки для стрижки, чтобы быстро обработать ее волосы, подстриженные до длины подбородка и максимально прямые. Она надеялась, что шести часов полета — и нескольких упаковок светлой краски — будет достаточно, чтобы довести прическу до совершенства. По крайней мере, ее костюма было достаточно, чтобы довезти ее до аэропорта.


В последний раз взглянув в зеркало, она открыла дверь, но ее встретили два отдельных звука вдалеке. Первым был гудок поезда, оглушительный всплеск, оповещающий всех в округе Баллард о том, что поезд прибыл в 9:40 на две минуты раньше расписания. Вторым был рокот огромного двигателя, его знакомый стон заставил Сару отступить назад. Это было до жути знакомо, сбой в двигателе ни с чем не спутаешь. Она слышала это слишком много раз, пока неслась по заросшим тропам, чтобы не узнать звук "четыре на четыре".


Они нашли Джеффа. Был ли Притчард достаточно умен, чтобы установить на грузовик устройство наведения? Это был глупый вопрос; Сара знала, что это были именно те детали, которые он никогда не упускал. И теперь, из-за этого, Угроза была где-то позади нее, крадущейся по улицам Паламетто.


Поезд со скрежетом остановился, на мгновение вернув ее внимание к платформе. Почти в унисон машина издала последнее рычание. Сара замерла, ожидая услышать шаги, мягкое постукивание крадущихся ног. Но ничего. Только тишина. Мгновение спустя несколько листьев закружились над головой, когда двери поезда скользнули в сторону, вторжение заставило ее поднять голову, пустой салон манил меньше чем в десяти футах перед ней. И по-прежнему только тишина. Подумай! Рассмотрите варианты! Почти полминуты она ждала, пока, выскочив из своей ниши, не бросилась через платформу в каюту как раз в тот момент, когда двери за ней закрылись. Секундой позже платформа начала скользить мимо, когда она подошла к окну, пытаясь мельком увидеть своих потенциальных преследователей. Все, что она увидела, это проплывающую мимо пустую цементную полосу. Она отступила в сторону, когда перед ней пронеслась полоса лесистой местности, листья и ветви прокладывали туннель, по которому поезд двигался по дуге зеленых и коричневых тонов. Где они?


И тут ее осенило. Они были в поезде.


Боб Штайн провел рукой по каркасу кровати, пыль каскадом осыпалась на подушку облаком серого тумана. В другом конце комнаты О'Коннелл — еще несколько минут назад утопавший в пожелтевших простынях кровати — поворачивал голову от крана к крану, то холодному, то горячему, в странном ритуале послеполуденного пробуждения. Рубашка, которую он носил, была без рукавов, в рубчик на груди и также нуждалась в хорошей стирке. Что касается его штанов, то они были слишком короткими, слишком широкими в лодыжках, слишком тесными на животе. Штейн видел его таким только однажды прежде. После Аммана. Этого зрелища было достаточно, чтобы заставить Боба оглядеть комнату, обратить внимание на полуразрушенное пространство, его облупленную штукатурку, крошащийся гипсокартон, разбросанные повсюду. Когда О'Коннелл отошел, чтобы вытереться, в поле зрения появилась раковина, ее трубы упирались в стену, вся ее металлическая масса угрожала рухнуть на пол при малейшем толчке. В целом, это была убогая маленькая дыра, которая вызывала в воображении образы худшего из третьего мира. Трудно поверить, что его можно арендовать на неделю за раз менее чем в трех кварталах к югу от Юнион-сквер в Нью-Йорке.


Выследить его было нетрудно. На самом деле, О'Коннелл оставил довольно очевидный след — факт, который успокоил Боба. Как и в случае с Сарой, он, казалось, просил, чтобы его нашли. Естественно, Боб подчинился.


Кашель со слизью вернул его внимание к О'Коннеллу, который обернул полотенце вокруг шеи и теперь был занят закручиванием крышки на бутылке.


“Это отличный скот, Бобби”, - сказал он, голос все еще был прерывистым со сна. “Для вас только лучшее”. Ирландский напев стал каким-то более преувеличенным.


“Я пас”, - ответил Штейн. “Может быть, позже”. О'Коннелл пожал своими могучими плечами и сделал большой глоток каштановой жидкости. “Сколько из них вы проходите за день?”


“В день?” О'Коннелл рассмеялся, прерванный очередным приступом мокроты в горле. Он плюнул в неопределенном направлении и уселся на короткий металлический табурет у двери. “Через час, Бобби. Через час. Когда я хорош, это два. Когда я не ...” Он подмигнул и улыбнулся. “Чего ты хочешь? Как вы можете видеть, я очень занят. Не так много времени для таких, как ты. Встреча в Рок-центре за чаем и пышками.” Он рассмеялся и сделал еще глоток.


“Ты сошел с тропы. Я просто следил за этим”, - ответил Стейн. “Обычно ты быстрее этого, Гаэль. Это начинает выглядеть немного неряшливо ”.


“Я уверен, что это так, мистер Штайн. Я уверен, что это так. ” Он подумал о еще одном глотке, затем остановил бутылку на полпути к губам. “Но что такое несколько дней между друзьями?” Улыбка исчезла. Бутылка продолжала подниматься, жидкость стекала по стеклу. О'Коннелл вытер рот о свое обнаженное плечо. “Иногда, однако, тебе нужно немного ... уединения. Немного времени, чтобы обдумать великие мысли ”. Он снова выпил.


“Я не знал, что у вас они есть”.


О'Коннелл подмигнул, улыбка вернулась. “По крайней мере, ты честен”.


Наблюдая, как он пьет, Стейн продолжил. “Я никогда не понимал, зачем ты это делаешь. Они платят тебе достаточно —”


“Стоит каждого пенни”, - вмешался он, поднимая бутылку в шутливом тосте.


“Да, каждый пенни, ” согласился Стейн, “ но почему это? Почему не в Мэриленде, на ферме? Почему бы не подумать там? Посмотри на дворняжку —”


“Заткнись нахуй, Бобби”. В словах не было злого умысла. “Я размышляю там, где сам выбираю”. Он сделал еще глоток, его глаза моргали в медленном, несвязанном ритме. “Собака мертва. Ты знал об этом? Да, какой-то гребаный ребенок. За рулем грузовика или что-то в этом роде. Я сказал им держать ее ночью внутри — это, блядь, проще всего — но никому из них нельзя доверять, тупые ублюдки. Они позволили гребаной собаке разгуливать в темноте. В любом случае, старой суке так и было.” Он прикончил бутылку и швырнул ее в дальнюю стену. Он отказался ломаться, приземлившись с глухим стуком на деревянный пол.


“Я не слышал”. Стейн глубоко вздохнул и вытащил из-под подушки журнал для девочек. Листая страницы, он добавил: “С другой стороны, она все равно не собиралась жить так долго”.


Гаэль улыбнулся, его подбородок опустился на грудь, локти уперлись в колени для поддержки. “Пошел ты, Бобби. Она не была такой старой, как твоя жирная задница ”.


“Мне нужно, чтобы ты обсох”. Штайн отбросил журнал на дальнюю сторону кровати и положил руки на мягкий матрас. “Сара в беде, и, похоже, ты единственный, кому она доверяет”.


“И это тебя удивляет?”


“Может быть, а может и нет”.


На несколько секунд глаза О'Коннелла, казалось, прояснились, прежде чем он снова впал в легкое опьянение. Он отвернулся, его рука теребила оторвавшийся кусок штукатурки. “Да, ну … как поживает наша маленькая мисс Трент?”


“Они получили доступ к ее файлам”, - ответил Стейн. “Все. И Артур был ... недосягаем.”


При упоминании имени Притчарда лицо О'Коннелла внезапно стало напряженным, глаза сузились, когда они искали Стейна. “Вечно популярный Артур С. Притчард”.


“Нет С”, - поправил он. “Это Кларк. В нашем нет среднего инициала.”


“Пошел ты, Бобби”. О'Коннелл встал и подошел к раковине. Он открыл кран и набрал полный рот воды. Сглотнув, он добавил: “Ты понятия не имеешь, что происходит, не так ли?” Он рассмеялся про себя. “Он обещал, ты знаешь. Она ушла, вышла. Его торжественное слово”. Он ударил рукой по стене и закричал: “Ага, ну и пошел ты, Артур Притчард!” Он повернулся к Стейну. “Сказал, что она закончила. За исключением того, что ему не обязательно было идти за ней, не так ли? Ему не нужно было убирать этих ублюдочных мальчишек с улицы, увидев ее, стоящую в том гостиничном номере, ее рука так крепко сжимала пистолет, вы бы … Я не знаю.” Он закрыл глаза и откинул голову назад. “Она была хорошим ребенком, ты знаешь это?” Голос был почти шепотом. “И отличный выстрел. Прохладный. Вот кем она была”. Он открыл глаза и посмотрел на Стейна. “Думала, что сможет вернуться за девушкой, ты знаешь это? Как будто у нее был выбор.Он снова рассмеялся про себя, затем вернулся к табурету, делая глубокий вдох, когда садился. “Она винила себя, и он вернул ее обратно. Зачем он это сделал, Боб? Почему?” Он снова опустил подбородок на грудь. Затем, без всякой доброты в глазах, он уставился на своего коллегу. “Мы должны были знать лучше. Мы должны были оставить ее в покое. Мы должны были это увидеть ”.


Штейн подождал, пока он глубже погрузится в кресло. “Не мне решать”.


“Это хорошо, Бобби. Ты веришь в это”. Теперь горечь вскипела в нем. “Перекладывай ответственность. Рад за тебя, Бобби. Рад за тебя”.


“Ты действительно думаешь, что это то, чего я хотел?” Он снова сделал паузу. “Тогда ты можешь отправляться прямиком в ад. Это не из-за Артура, это из-за нее.”


Бывший оперативник несколько раз моргнул. Через минуту он сел, сделал еще один глубокий вдох, а затем провел руками по волосам и лицу. Он вытянул шею и закашлялся. “Да, ну, я не так плох, как выгляжу. Не более половины бутылки в день. Максимум.”


“Ты никогда не смог бы удержать это барахло”.


Вернулась другая улыбка. “Не испытывайте свою удачу, мистер Штайн”.


“Мне нужно, чтобы ты вышел отсюда со мной сегодня вечером”.


О'Коннелл попытался вытрясти алкоголь из головы. “И во что?”


“Это, - ответил он, - зависит от вас”.


Ирландец поднял глаза. “Где она, Бобби? И где, кстати, находится наш мистер Притчард? Или ты бы этого не знал?”


Штейн уставился на О'Коннелла. “Есть ли что-то, что я должен знать?”


“Небольшая проблема, кому ты можешь доверять”. О'Коннелл встал и снова подошел к раковине, открыв кран, прежде чем сделать несколько глотков воды.


“Что это значит?”


Он опустил голову, прежде чем заговорить. “Значит, они знают, кто она. Где?”


“Тига. Сан-Франциско”.


“Когда?”


“В течение последних двенадцати часов”.


О'Коннелл выключил кран и оглянулся на Стейна, промокая полотенцем его шею и лицо. “И она все еще там?”


Штайн покачал головой. “Я … Я не уверен.”


“Это нехорошо, Бобби. Это совсем не хорошо ”.


Сара окинула взглядом проход перед ней, пятнадцать или около того рядов, к счастью, были заполнены, несколько пустых карманов тут и там, но достаточно тел, чтобы обеспечить некое подобие прикрытия. Позади нее бок о бок сидела столь же плотная группа пассажиров из пригородов и отпускников, некоторые погрузились в бумаги, другие в разговоры, большинство, как она заметила, в одинаковых галстуках и шарфах. При ближайшем рассмотрении она обнаружила, что брюки и юбки были подобраны одинаково: аккуратно отутюженные серые фланелевые, все в мокасинах или лодочках. Вот и все для того, чтобы слиться с толпой. Несмотря на это, она рискнула повернуться влево, держась за край сидений, когда продвигалась дальше в салон. С каждым новым рядом появлялся еще один комплект галстуков, еще одна коллекция брюк и юбок, чтобы добавить таинственности. Проход, однако, оставался свободным от других прибывших без костюмов. Если люди Притчарда были в поезде, им еще предстояло добраться до вагона-клона.


Покачиваясь из стороны в сторону, Сара заметила единственное пустое место в последнем ряду сидений, пару мокасин невидимого пассажира, удобно расположившихся на свободном месте. Слева от них мужчина лет под тридцать — тоже в полном облачении - склонился над кроссвордом, колпачок его ручки выдерживал наихудшую концентрацию. У окна, спиной к стене. Полминуты спустя Сара вежливо проскользнула мимо него, посмотрела, как туфли на ее сиденье коснулись пола, и села, положив сумку рядом с собой.


Примерно через минуту мужчина напротив нее кивнул через плечо и сказал: “Должно быть, это потрясающее зрелище”. Ему тоже было за тридцать, на его лице играла нетерпеливая улыбка. “Я имею в виду униформу. Должно быть, это потрясающее зрелище - все подряд.”


“Да”, - сказала она рассеянно, ее периферийное зрение было сосредоточено на остальной части автомобиля.


“Не самый оригинальный, но респектабельный”.


Сара снова улыбнулась.


“Вам, должно быть, интересно, что все это значит?”


На этот раз она просто подняла брови, прежде чем посмотреть в проход, как будто ища друга.


“Мы певцы Савоя”. Он продолжал настаивать, ничуть не смутившись ее менее чем тонким отмахом. “Гилберт и Салливан. Ты знаешь, Пираты Пензанса, Сарафан. Мы выступаем на концертах, в клубах и тому подобном. Сегодня вечером будет большой.”


“Сарафан”. Она кивнула по доброте душевной, ее мысли все еще витали где-то далеко, хотя она помнила выступление много лет назад, тонкое сопрано, для которого потребовалось несколько походов в открытый бар. “Что-то насчет сестер и кузин?” добавила она небрежно, мгновенно пожалев о том, что проявила хоть малейший интерес.


Лицо мужчины просветлело. “Сестры, кузины и тети”, - поправил он, сразу же разразившись песней. “А мы его сестры, и его двоюродные сестры, и его тети” / “ двое других в четверке немедленно присоединились: ”Его сестры и его двоюродные сестры / Которых он насчитывает десятками / И его тети“. Без малейшей паузы человек с кроссвордом вскочил на ноги и глубоким прочувствованным баритоном произнес ”Потому что он англичанин". Мгновение спустя три четверти салона были на ногах, покачиваясь в такт движению поезда это устойчивый ритм, и они подпевают припеву в полном ликовании. “Ибо он сам сказал это / и это в значительной степени его заслуга, что он англичанин, что он Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-англичанин!” Сидит тихо, Сара старалась изо всех сил на улыбку, удивляясь, как мудрый выбор места был, наблюдательный пункт или нет. Мгновение спустя кабина взорвалась взрывами смеха, когда все вернулись на свои места, и еще один припев — на этот раз, насколько она могла судить, поэтическая ода — продолжил с того места, на котором остановился Пинафорт. Вспомнив, что в каноне было около десяти-двенадцати оперетт, Сара поняла, что ей предстоит долгий путь.


Только тогда, когда она устраивалась поудобнее в своем кресле, она заметила одного из помощников Притчарда в дальнем конце вагона, его глаза сканировали пассажиров, как будто искали свободное место. Темный костюм, тонкий черный галстук. Он тоже казался несколько озадаченным размеренностью униформы, в меньшей степени - пением, его явно интересовали только несколько женщин, которые, как Сара, случайно наткнулись на вагон для хора. Одной из этих немногих несчастных, очевидно, было достаточно, и она вежливо отделялась от другой четверки на полпути вниз по каюте, ее улыбка была выражением облегчения, когда она проходила мимо человека Притчарда по пути к дальней двери. На мгновение агенту показалось, что он может последовать за ним, но затем он передумал и быстро вернулся к своему наблюдению. Слишком короткий, догадалась Сара. Тем не менее, он потратил время, чтобы убедиться. Он был осторожен. Конечно, был шанс, что он ее не узнает. Она помнила его как того, у машины, того, кто остался слишком далеко позади, чтобы получить точное представление о ее лице. И учитывая, что ее одежда, волосы, даже цвет кожи полностью изменились со времени их последней встречи, казалось маловероятным, что он сможет ее узнать. С другой стороны, именно эти изменения сейчас делали ее такой заметной среди остальной мелодичной маленькой труппы. Он бы внимательно изучил ее. Это было совершенно ясно. Что означало, что ей нужно было отвлечь внимание.


Помня об этом, Сара повернулась к баритону и начала произносить одними губами те несколько слов, которые могла разобрать, — всегда с отставанием в пол такта, — покачивая головой взад-вперед. Он немедленно ободряюще кивнул. Как она и ожидала, этого движения было достаточно, чтобы привлечь внимание агента. Хорошо, подумала она, наслаждайся представлением. Сара почувствовала его пристальный взгляд на своем лице, подождала, пока он не начал двигаться к ним, а затем, очень медленно, начала раздвигать ноги. Короткая юбка задралась на ее бедрах. Вскоре ее колени были достаточно широко разведены, чтобы обеспечить широкий обзор верхней части ноги и за ее пределами для любых заинтересованных сторон. И человек Притчарда заинтересовался. Краем глаза она увидела, как он остановился, его взгляд скользнул вниз, его глаза нетерпеливо начали обводить изгиб ее внутренней поверхности бедра, все выше, на несколько долгих мгновений завороженные ее плотью и трусиками. Сара ждала, позволяя ему удовлетворить свой аппетит.


И затем, без предупреждения, она резко свела колени вместе. Ее глаза уже были прикованы к нему, на ее лице застыли шок и упрек — раненая женщина, поймавшая своего насильника на месте преступления. Его реакция была слишком предсказуемой. Его лицо покраснело, глаза забегали по сторонам, прежде чем он слабо улыбнулся и повернулся. Мгновение спустя он отступал в неуклюжей поспешности, его руки вцепились в сиденья для поддержки. Сара наблюдала, как он раскачивается из стороны в сторону, уверенная, что даже сейчас он пытается выкинуть ее лицо из головы. Что еще он мог сделать? Он почувствовал только унижение, увидел только обвинение в ее глазах, а не женщину, стоявшую за ними. И только по этой причине она знала, что он не вернется. Он не мог позволить себе поверить, что она была той женщиной, которую он искал. Его эго никогда бы этого не допустило.


Прежде чем агент Притчард скрылся из виду, дверь слева от нее внезапно распахнулась, звук колес и завывания ветра заглушили пение хористов. Подняв глаза, Сара чуть не вздрогнула. Там, менее чем в трех футах от нее, стоял коренастый сопровождающий из подвала Тига, мужчина, который привел ее к трапу около десяти часов назад. Тиег? Она уставилась в полном неверии, ее мгновенный триумф над Притчардом был почти забыт. Мужчина остановился и смотрел прямо перед собой, не отвлекаясь на возобновление музыки. Сара придвинулась ближе к своему партнеру по пению, пытаясь заслонить мужчине обзор, если он повернется, но его взгляд оставался прикованным к проходу, его глаза были прикованы к чему-то дальше по вагону. В отличие от своего предшественника, он не показал необходимости сканировать места. Где-то за пределами ее поля зрения он нацелился на свою жертву.


Очень тихо Сара откинулась назад, озадаченная не столько его внешним видом, сколько сообщением, которое передавало выражение его лица — он не искал ее. Это было совершенно ясно. На самом деле, казалось, что он мог даже не осознавать, что она была в поезде. Тогда что он здесь делал? В голову пришла довольно тревожная мысль. Сын Притчарда. Но почему? Прежде чем она смогла что-то сообразить, человек Тига был уже на полпути к дальней двери. Сара медленно поднялась. Даже не кивнув на прощание, она двинулась следом.


Держась на приличном расстоянии, она проследила за человеком Тига через следующие три вагона, у каждой последующей двери оставаясь достаточно далеко позади, чтобы видеть, как он останавливается, оценивает свою добычу, а затем движется дальше, но никогда не подходя достаточно близко, чтобы увидеть добычу самой. Только когда она осмелилась сократить расстояние между ними, она, наконец, обнаружила, за кем он следил — Нетерпеливый взгляд. Конечно, человек Притчарда был единственным логичным выбором, но оставался вопрос: чья логика? С чего бы ему проявлять хоть малейший интерес к мальчику из Вашингтона? Зачем вообще осознавать его? Если отбросить ненадежные каналы, цель не имела смысла. Она знала, что они бы преследовали ее. Должен был преследовать ее.


Вопросы быстро вылетели у нее из головы, когда странная игра в кошки-мышки начала набирать обороты, и последующие минуты превратили Сару из преследуемой в охотницу. Скользя по проходам, она чувствовала, как учащается сердцебиение, обостряются чувства — текстуры, виды, запахи — все в поезде предстает перед ней с повышенной четкостью. И с этой интенсивностью пришло чувство облегчения. Впервые за несколько недель, возможно, лет, она почувствовала себя под контролем, голоса внутри на мгновение успокоились. Погоня — такая простая, в такой степени неотъемлемая часть ее самой. На протяжении трех вагонов она держала обоих мужчин в поле зрения, пока, приблизившись к четвертому, не была вынуждена остановиться на небольшом уступе между вагонами. Человек Притчарда обнаружил двух своих товарищей, троих, о чем-то тихо совещавшихся в середине каюты. Человек Тига также был вынужден остановиться, заняв первое попавшееся место, прежде чем вытащить маленькую рацию из кармана куртки, его глаза ни на секунду не отрывались от троицы. Тем временем Сара ступила в тень открытого вестибюля, ее отражение затмилось в ярком свете застекленного окна.


Трое из Вашингтона оставались на удивление в неведении о двойном наблюдении, каждый явно был поглощен собственной неспособностью определить местонахождение их общей цели. Как и ожидала Сара, ее вуайерист не выказал никаких признаков того, что рассказывает о своем недавнем злоключении, качая головой и пожимая плечами вместе с остальными, его неудача, казалось, была такой же полной, как и их собственная. Только когда все трое, казалось, одновременно остановились, Сара поняла, что они не объясняли друг другу свои подвиги. Вместо этого они внимательно слушали, их совместное внимание было сосредоточено на кресле прямо слева от них. Именно тогда она заметила копну седых волос, поднимающуюся над подголовником, знакомое пальто, ниспадающее в проход. Притчард. Он тоже, очевидно, был не слишком доволен, его пальцы метались над сиденьем, подчеркивая каждое из своих разочарований. Один момент был ясен. Он проявил к ней интерес — очень личный интерес - и тот, который заставлял его играть активную роль на арене, которую он понимал только абстрактно. Так почему же он рисковал?


Притчард встал, его тирада закончилась, на лице отразилось разочарование, возможно, даже раздражение, но никогда без высокомерия, никогда не теряясь в самонадеянности. Он проводил их по поезду — его поза говорила о многом, когда он двигался по проходу. Пока он внезапно не остановился. На пугающий момент Саре показалось, что он увидел ее через стекло, но его глаза сказали ей обратное. Его внимание привлек человек Тига, а не она. Оба мужчины уставились друг на друга, Притчард застыл, его щеки стали пепельно-белыми от внезапного шокированного узнавания. На его лице начал проступать ощутимый страх. Страх? Она ни разу не видела даже малейшего следа эмоций в этих каменных глазах. Теперь она увидела ужас, поднявшуюся волну настоящей паники, которая заглушила все движение. Вглядываясь в его обветренное лицо, она пыталась понять, пыталась ответить на свое собственное замешательство, но ничего не могла найти. Несколько секунд она чувствовала себя пойманной в ловушку его взгляда, паря в абсолютной тишине, пока, совершенно случайно, не коснулась лбом стекла — его холода было достаточно, чтобы вывести ее из ступора. И в этот момент, в этот миг ясности, она почувствовала это — правду, сначала далекую, но присутствующую во всей ее неуместности. Он был частью этого, частью безумия. Притчард отдал себя людям Эйзенрайха. И каким-то образом он предал это доверие.


Вот почему люди Тига были здесь. Как Притчард выследил ее, так и они выследили его. Она задавалась вопросом, как долго они искали его, не утруждая себя сомнениями в том, что ей повезло избежать ловушки.


Притчард отступил назад, случайно столкнувшись с одним из своих агентов. Мужчина неловко отодвинулся в сторону, не понимая внезапной смены направления. Но никаких изменений не должно было произойти. Джордж — бывший шофер Сары — подошел к дальней двери, чтобы отбить всякие дальнейшие мысли о побеге. Очевидно, они также знали, как свести варианты к минимуму. Притчард снова повернулся и несколько долгих секунд просто стоял, глядя в проход. Очень медленно он опустился на ближайший подлокотник. Трое его приспешников, тем временем, пребывали в блаженном неведении о том, что происходило вокруг них. Они продолжали наблюдать, как Притчард оперся о сиденье, каждый обменялся недоуменным взглядом, прежде чем части начали вставать на свои места. Но было слишком поздно. Люди Тиега уже приблизились, их руки были глубоко засунуты в карманы пальто, первый снова уткнулся ртом в рацию. Он начал кивать. Только тогда Сара поняла, что он делал. Он вызывал подкрепление.


Она быстро взглянула в окно позади себя и увидела несколько крупных тел, приближающихся по проходу. Выйдя из тени, она очень спокойно открыла дверь и вошла в каюту, направляясь прямо к ним. Она держала голову высоко. Никто, казалось, не узнал ее, первый замедлил шаг, когда она бочком отошла на свободное место, чтобы дать им пройти. Каждый кивнул в знак благодарности, последний из четверых даже улыбнулся, прежде чем пройти мимо нее и освободить проход. Она вышла и продолжила удаляться от них своей непринужденной походкой, пока не услышала, как за ней захлопнулась дверь. Они закончили. Она могла обратиться. Как будто что-то забыв, она громко вздохнула и развернулась. Никто из других пассажиров, казалось, не обратил на это никакого внимания. Полминуты спустя она вернулась на свой насест, сцена внутри была совершенно другой. Люди из Айзенрайха окружили Притчарда и его когорту, достаточно ловко, так что только тот, кто искал это, распознал бы тактику как окружение. Те, кто был на внешнем кольце, держали одну руку в складках своих курток. Точно так же мужчины внутри были четко проинструктированы держать свои руки на виду, куртки распахнуты, глаза на земле. Когда Сара осмотрела трех внутренних, она заметила, что один из них не сдался без борьбы. Он прижимал левое предплечье к груди, его безвольная рука была очевидным признаком раздробленного запястья. Послание было ясным — никаких сигналов, никаких скоординированных атак, никаких дальнейших попыток разогнать веселую тусовку. В центре стоял Притчард, с закрытыми глазами, побежденный.


“Олдертон, две минуты”, - хриплый голос донесся даже до выступа под открытым небом. “Две минуты до Олдертона”.


Поезд начал замедлять ход, несколько пассажиров подавали признаки жизни, некоторые встали, чтобы забрать пакеты и портфели. Пальцы теребили кнопки; чемоданы упали на пол. Все это время группа в центре оставалась комфортно отстраненной от растущей активности. Через минуту поезд подъехал к станции, последний визг тормозов возвестил о прибытии. Двери открылись, и группа агентов оказалась на платформе, единым целым направляясь к лестнице в дальнем конце. Сара толкнула дверь и вошла в вагон, лавируя между только что пересевшими пассажирами, ни разу не отрывая взгляда от окон поезда и группы за ними. Скользнув на свободное место, она наблюдала, как люди из Айзенрайха вели своих пленниц к нескольким ожидающим седанам, парни из Вашингтона немедленно отделились от Притчарда. Без сомнения, троим пришлось бы ответить на определенные вопросы, прежде чем встретить свою судьбу — пулю в голову, возможно, удавку. Но все это придет позже. На данный момент они оставались полезными.


Притчард, однако, потерял всю свою ценность; он не заслужит никаких задержек. Даже сейчас, когда поезд тронулся, Сара знала, что он уже мертв.


Ксандер включил фары и попытался сосредоточиться на центральной линии, поскольку изгибы и повороты захолустной дороги становились все менее управляемыми в сгущающихся сумерках. Он был в пути почти два часа, карта показывала, что Темпстен находится еще в семидесяти милях. Пять часов назад он выбрал автобус из аэропорта, довольный тем, что позволил кому-то другому принимать решения. Но сон, о котором он мечтал, так и не пришел, его разум был слишком беспокойным, чтобы позволить себе такую роскошь. Не было ничего, что могло бы отвлечь его, ни девушки с револьвером, ни непрочитанной рукописи. Только наедине со своими мыслями. Не из приятных. И все же, на несколько мгновений перспектива увидеть Сару смогла успокоить его разум. Он не спросил почему.


Вместо этого он вышел из автобуса в одном из маленьких городков вдоль Гудзона и купил машину — подержанный "Рэббит" — на деньги, которые оставил ему Ферик. Вождение в качестве развлечения. Дилер объяснил, что трансмиссию, возможно, потребуется починить, регулировка может сдвинуться вправо, но Ксандер знал, что он не будет держать это достаточно долго, чтобы выяснить. Единственной целью было доставить его в Сонную Лощину, не привлекая внимания. Никаких отличительных знаков, выданных напрокат, и никаких номерных знаков других штатов. Дилер был более чем доволен наличными.


Ксандер придерживался проселочных дорог, поначалу в целях безопасности, хотя и знал, что Айзенрайху потребуется несколько часов, чтобы отследить автобус, дилерский центр и все остальное, что они смогут найти, чтобы вывести его на след. Теперь, когда он пробирался из города в город, он понял, что его подсознание тоже работало. Пройдя несколько миль, он начал узнавать что-то знакомое в своем окружении. Проезжая через крошечную деревушку Ярдли, он понял почему. Где—то поблизости - в десяти, двадцати милях к западу, он не мог точно вспомнить — он вспомнил миссис "У Гриера", гостиница, которая была его домом на несколько долгих выходных во время того первого зимнего преподавания в Колумбийском университете, когда он подумывал бросить все это. Его писательская деятельность продвигалась плохо, его работу называли диковинной; даже ходили разговоры о прекращении его назначения. И, конечно, там была Фиона. Лундсдорф порекомендовал трехэтажный дом, сказал, что это оживит его энтузиазм к работе. И он был прав. Камин, необычный ассортимент гостей за ужином, один Карло Пескаторе, немного более причудливый, чем остальные, но, безусловно, всегда самый интересный. Мгновенная дружба. И его комната на третьем этаже, альков с окнами, который помог ему вспомнить, как сильно он дорожил своей работой. Статьи, книги, заметки, разбросанные повсюду. Насколько частью его самого они всегда будут.


И вот, судьба снова была добра. Это позволяло ему вспомнить.


По мере того, как солнце клонилось к горизонту, в голову начали закрадываться другие мысли, не последней из которых было то, как далеко он позволил себе отклониться от того, что знал лучше всего. От того, что он любил. Каким-то образом он научился разрушать руками, обманывать глазами, цепенеть от собственного страха и гнева, но он знал, что такое оружие имеет лишь ограниченное применение. Их целью было сохранить ему жизнь, не более того, и он устал от простого выживания. Слишком полагаясь на них, он забыл о себе. Верно, идеалист ушел, но мыслитель остался. И если Эйзенрайх мог манипулировать идеями так, чтобы сеять хаос, почему не он? Почему бы не создать небольшой собственный хаос? Это была идея, которая набирала обороты с момента покупки автомобиля. Рукопись, роль различных сфер, параллели, подтвержденные словами Айретона и Розенберга, — это были его ресурсы, его инструменты, чтобы разоблачить и победить людей Эйзенрайха. Он знал, что был глуп, когда искал ответы в другом месте, был слеп, не видя, как их использовать.


Вот почему он искал место для остановки. Он устал, проголодался, но, более того, ему нужно было изложить свои мысли на бумаге. Ему нужно было связать воедино все, что он видел, все, что он прочитал, чтобы создать свое собственное оружие. У него было мало фактов, но вся теория, и на данный момент он знал, что этого будет достаточно. Детали появятся позже — проект Темпстена, расписание, стержень и все остальное, что обнаружила Сара. Он должен был верить, что у нее будут доказательства, необходимые для вынесения обвинительного приговора. На данный момент он создаст оболочку; он объяснит сухой академической прозой, как рукопись шестнадцатого века может превратиться в заговор двадцатого века. И он сделал бы это с отстраненностью, необходимой для придания правдоподобия его тезису. Гипотеза, аргумент, заключение — серия постоянно расширяющихся утверждений, построенных на доказательствах, проверяемых посредством интерпретации, все они предназначены для того, чтобы привести к одному неопровержимому выводу. Разоблачение, чтобы поставить Эйзенрайх на колени. Это было то, что он знал, во что поверили бы другие.


Зимний дождь начал барабанить по лобовому стеклу, когда он въезжал в городок Крейтон, фонари вдоль его главной улицы стояли аккуратным рядом. Пройдя половину квартала, он заметил магазин канцелярских товаров и небольшую закусочную через две или три двери от него. И снова судьба. Пятнадцать минут спустя он сидел в последней кабинке, рядом с ним были кофе, суп и маленький блокнот. Он доберется до книг позже. На данный момент было достаточно просто писать.


Было без пяти семь, когда она приземлилась, 7:15 к тому времени, когда она пересекла взлетно-посадочную полосу, холодный дождь на ее лице был долгожданным облегчением после шести часов полета. Первые несколько дней она спала, остановка в Чикаго дала ей время забрать еще несколько упаковок краски, а также второе зеркало и фен, чтобы исправить ошибки на станции Паламетто. Сара справилась со всем этим с помощью нескольких походов в комнату отдыха самолета, череды прерывистых снов между ними, каждый из которых был наполнен слишком большим количеством тревожных воспоминаний, чтобы сделать сон хотя бы слегка восстанавливающим. Притчард сам прокрался в ее сны — его лицо было искажено отчаянием, глаза метались по сторонам, он видел ее через дверь, кричал людям Тиега, что она там, позади них, его палец указывал в отчаянной попытке обменять свою собственную жизнь.


Она проснулась от звона собственных криков в ушах, даже когда поняла, что с ее губ не слетал такой ужас. Только молчание сопровождало странное чувство жалости, которое она испытывала к человеку, который никогда не проявлял к ней ни малейшей доброты.


Она добралась до терминала. В течение десяти минут она купила три комплекта черных брюк, водолазок, лыжных масок и перчаток. Они придут позже. Затем она взяла напрокат машину у того же молодого человека, которому покровительствовала только вчера — ни намека на то, что он узнал в светловолосой загорелой женщине бывшую рыжеволосую — и вскоре вернулась на дорогу в Темпстен. Шоссе было бы самым быстрым, более кружной маршрут был бы безопаснее. Она выбрала последнее, и вскоре яркие огни аэропорта остались позади.


Один час. Вчера она совершила ту же поездку, чтобы собрать информацию, найти связь с ужасами, которые превратили детей в бомбы замедленного действия, невинных в убийц. Тогда это были предположения. Теперь она знала гораздо больше. Вице-президент Пембрук, сенатор Скентен, Притчард — другие игроки, другие роли. Она знала о школах, о детях, которые заново учились ненавидеть, и о прототипах тридцатилетней давности, которые выросли и превратились в армию преданных приспешников, способных вызвать неописуемый хаос. Более того, она знала стратегию — меньше недели, а затем взрыв за взрывом. Вашингтон, Чикаго, Новый Орлеан в грандиозном масштабе. Сама по себе информация была бессмысленной, серией разрозненных фактов. Ей нужно было больше. Ей нужны были связи.


Ей нужен был Джасперс. Так или иначе, больше, чем она хотела признать.


Он писал почти два часа, половина страниц маленького блокнота была заполнена его знакомыми каракулями, первые несколько были аккуратнее остальных — недолгая попытка сделать абзацы разборчивыми. Но его ум работал слишком быстро для аккуратного письма, его потребность записать первоначальные утверждения по теории государства была слишком сильной, чтобы оставить время для презентации. Эти первые восемь страниц, головокружительный набор академической логики, сформировали оболочку, серию утверждений, сформулированных в самых жестких выражениях, чтобы не оставлять места для недопонимания. Один пункт следует за другим, строгий набор аргументированных доводов. Это было то, чему его учили, что он знал лучше всего — синтезировать то, что другие не могли видеть.


Имея это в виду, он обратился к самим текстам, чтобы придать теории прагматическую силу. Разложив книги на столе, он сделал перекрестные ссылки на соответствующие отрывки из них, объяснил несоответствия неправильным толкованием и определил их общую цель - передать власть в руки трех человек, каждый из которых контролирует отдельную сферу, каждый выделяется в глазах общественности, и каждый стремится к скоординированным манипуляциям, чтобы обеспечить конечный приз: абстрактную стабильность, железное господство в реальности. Цена - индивидуальная свобода. Инструменты, хаос и ненависть. От Эйзенрайха к Айретону и Розенбергу — явный прогресс. Затем, ссылаясь на то немногое, что он смог вспомнить из файлов, он расширил родословную до Вотапека, Седжвика, Тиега и надзирателя. Только тогда реферат обрел человеческое лицо, особенно когда он заставил себя рассказать о своем собственном опыте — о порочности, превосходящей возможности самих мужчин, — всегда стараясь сохранять академическую объективность, несмотря на собственное возмущение. Возможно, наименее полные, они были самыми убедительными утверждениями в документе; только они определяли точку соприкосновения теории и практики. Превращение догадки в реальность.


Полчаса назад он отложил ручку, горя желанием снова отправиться в путь. Он сделал копию всего, включая рукопись, и отправил ее миссис Хубер, снова на хранение. Конечно, дыры усеяли его аргументы — теории без доказательств. Однако, будет ли их достаточно, еще предстоит выяснить. Это будет зависеть от Сары. Так много, теперь, зависело от Сары.


Машина остановилась, когда он въехал в Сонную лощину, трансмиссия соответствовала всему, что обещал дилер. Это был классический одноуровневый мотель, восемь-десять номеров прямо на подъездной дорожке, у каждого было свое парковочное место. Он поставил машину на одно из мест, схватил рюкзак и направился к небольшому офису, его ВАКАНСИЯ знак несколько излишен, учитывая, что его машина была единственной в радиусе двух миль. На стойке регистрации маленький колокольчик издал пронзительный звон.


“Всего секунду”. Голос раздался из-за занавешенного дверного проема, звук телевизора быстро выключили, прежде чем появилась женщина. Она вытирала руки о фартук. “Хорошо, хорошо, вот мы и пришли”.


“Мне понадобится комната”, - сказал Ксандер.


“Да, я так думаю”, - ответила она, потянувшись за регистрационной книгой. Она подвинула его к нему и спросила: “Вы, случайно, не мистер Терни, не так ли?”


Ксандер начал качать головой, затем остановился, когда слово дошло до него. Терни. Тернистато. Железное государство. Eisenreich. Ключ к записям Карло. Умная девочка! Ксандр улыбнулся. “Значит, она действительно позвонила заранее. Я так доволен ”.


“Заказал столик вчера”. Женщина потянулась за ключом. “Она сказала, что это будет либо сегодня, либо завтра, так что, я полагаю, ваша конференция закончилась рано”.


“Ни минутой раньше”, - ответил он, расписываясь в книге. Он положил ключ в карман и направился к двери. “Благодарю вас”.


“Оплачено до понедельника. Это пятый убитый ”.


Ключу потребовалось мгновение, чтобы найти замок, прежде чем он толкнул дверь, запах сосны ни с чем не спутаешь. Он вошел и нащупал выключатель, бросив рюкзак на кровать, прежде чем услышал какое-то движение в дальнем конце комнаты. Зажегся свет.


Молодая женщина сидела на полу, прислонившись спиной к стене, ее глаза были застланы пеленой ужаса.


“Пожалуйста, не делай мне больно”, - попросила она, держа пистолет на коленях.


Ксандер стояла неподвижно, осознавая, что ее трясет, ее руки были крепко зажаты под коленями, взгляд был прикован к краю кровати. В своем собственном замешательстве он сумел найти слова утешения. “Я не причиню тебе вреда”. Он позволил двери закрыться, стараясь свести свои движения к минимуму. Элисон Крог сидела неподвижно, ее длинные волосы разметались по коленям, странно поглаживая дуло пистолета.


“Она сказала мне оставаться здесь”, - прошептала Элисон. “Она сказала, что я буду в безопасности. Что они не найдут меня.” Она внезапно посмотрела на него. “Ты ведь не причинишь мне вреда, правда?”


“Нет, я не причиню тебе вреда”. Он снял свою кепку и положил ее на пол, когда сел, прислонившись спиной к двери. “Это Сара сказала тебе оставаться здесь?”


Она кивнула головой, одним резким движением.


Ксандер наблюдал, как ее глаза наполнились слезами. “Сара была здесь?” он спросил.


Она покачала головой. “Она сказала, что вернется. И что ты придешь. И кто-то еще. Это то, что она сказала ”.


“Это всего лишь я”.


“Да”. Теперь она смотрела на него, вытирая слезы. “Мы будем ждать Сару”. Она положила руку на пистолет и кивнула. “Мы выключим свет и подождем Сару. Это то, что мы сделаем ”.


О'Коннелл сидел в конце стойки. Последние десять минут он потягивал двойной виски, ожидая, когда зазвонит этот чертов телефон. Это было странное ощущение, предвосхищающее контакт, голос, который больше не был безликим. И все же, это казалось странно знакомым. Слишком знакомый. Семь лет, очевидно, мало повлияли на притупление его чувств. Все идеально вписалось.


Кроме ожидания. Это всегда было похоже на подставу. Зазвонил телефон.


“Извините, что заставил вас ждать”. Голос Стейна звучал устало.


“Я разжигал печь. Снова начинает течь кровь. Ты не сказал мне, как холодно может быть в этих лесах.”


“Не думал, что мне придется. Есть какие-нибудь признаки ее присутствия?”


“Нет. Ни ее молодой профессор.”


“Какая-нибудь необычная активность в доме?” В голосе Стейна звучала уверенность, которой О'Коннелл никогда раньше не слышал, авторитет, явно предназначенный для тех, кто работает в этой области. Это был приятный сюрприз.


“Нет. Похоже, сенатору нужно время, чтобы прийти в себя. Его ‘болезнь’ побудила еще нескольких охранников дежурить ночью на заборе, но я подозреваю, что это просто проявление слабости старика. Никаких неожиданных гостей, если это то, о чем ты просишь.”


“Так и будет, поверь мне”.


“И почему мы так уверены в этом?”


“Потому что он связан, и Сара это знает. Шентен не брал отпуск по болезни почти тридцать лет. Почему сейчас?”


“Установка?”


“Вот почему тебе нужно провести еще несколько ночей на холоде, Гаэль. Убедись, что они не настолько умны ”.


“И что потом? Привести ее сюда?”


“Я не знаю”. Это было честное признание. “Я не знаю, что у нее есть. Я не знаю, что есть у любого из них, если Джасперс вообще вернулся в страну. Немцы потеряли его. Они убеждены, что он не выбрался, или, по крайней мере, не в Штаты. У нашего молодого профессора чертовски развитый инстинкт выживания ”.


“Это если от него еще не отказались”.


“Держись на расстоянии. Если мы будем действовать слишком быстро, мы можем потерять их обоих.”


“Если мальчик не мертв, я предполагаю, что он скоро будет мертв”.


“Не рассчитывай на это. Очевидно, у него есть то, чего они хотят ”.


“Итак, как долго я должен нести вахту?”


“Программа изменилась”, - сказал Стейн. “Притчард мертв”.


На линии повисла пауза, прежде чем О'Коннелл ответил. “Это не ответ на мой вопрос. Как долго?”


“Просто продолжай наблюдать. Выбор времени всегда был одной из твоих сильных сторон ”.


Прошел почти час, когда лучи пары фар скользнули по дальней стене. Женщина оставалась неподвижной, ничего не подозревая, если не считать руки, нежно поглаживающей ствол пистолета. Ксандер слышал, как машина остановилась у входа в комнату; мгновение спустя свет погас, двигатель смолк. Он начал медленно пробираться в дальний угол. Послышались шаги, звук ключа в замке, все это время женщина смотрела в невидимую даль. Он встал, его тело было скрыто в темноте; она подняла глаза, пистолет теперь был крепко зажат в ее руках, когда дверь открылась.


В скрытом профиле Сара вошла в комнату.


“Привет, Элисон”. Ее голос был приглушенным. “Ты можешь опустить пистолет”.


Женщина медленно опустила ствол на ковер, выражение ее лица не изменилось. “Привет, Сара. Я рад, что ты вернулась.” Ксандр наблюдал, как Сара закрыла дверь, подошла к ночному столику и включила лампу. Только тогда она увидела его, сначала ее взгляд был отстраненным. Мгновение они смотрели друг на друга, он щурился от света, оба не могли говорить.


“Ты выглядишь усталым”, - сказала она, нарушая тишину. Ксандр кивнул. Она осталась у кровати, бросив свои сумки на одеяло. Она начала возиться со своими волосами. “Устал... но здоров”.


Он снова кивнул. “Ты тоже. ... Блондин, загорелый. Это перемена”. Она улыбнулась, и на краткий миг ему показалось, что он почувствовал — возможно, хотел почувствовать — что-то, лежащее за самоконтролем, нежность. Это заставило его остановиться, ослабить бдительность. “Рад видеть тебя, Сара”.


“Да”. В комнате снова воцарилась тишина, прежде чем она заговорила. “Я вижу, ты познакомился с Элисон … который, должно быть, очень устал.” Женщина не сводила глаз с Сары. “В соседней комнате безопасно”, - объяснила она. “Ты хотел бы поспать там?” Элисон кивнула и встала, затем посмотрела на Ксандера.


“Спасибо, что подождал со мной”.


Ксандер улыбнулся и наблюдал, как Сара выводила ее под дождь. Несколько минут спустя Сара появилась снова, бросив два комплекта ключей на кровать. Она закрыла дверь и прислонилась к ней.


“Она немного поспит. Я сказал ей, что все будет в порядке ”.


“Обещаешь?” он спросил.


Сара улыбнулась и откинула голову назад. “Я сделаю все, что в моих силах. Если вам интересно, это та девушка, которая убила мальчиков тридцать лет назад. Здесь, в Темпстене. Маленькая девочка, чье имя так и не попало в газеты.”


Ксандер попытался ответить, но смог только покачать головой.


“Да”, - согласилась она. “Я нашел ее вчера. Размести ее здесь. Они по какой-то причине оставили ее в городе. Вероятно, думает, что она безобидна.” Она посмотрела на него. “Она не такая. Как ни странно, она думает, что Вотапек - ее отец.”


“Иисус Христос”.


“Нет, Тиг думает, что он такой”. Она оттолкнулась от двери и направилась в ванную. “Нам нужно многое наверстать”. Она остановилась, прежде чем исчезнуть. “Где Ферик?” - спросил я. Вопрос застал Ксандера врасплох. Каким-то образом ему удалось забыть. Он смотрел на нее мгновение, слишком долгое мгновение.


“Когда?” - спросила она.


Ему потребовалось мгновение, чтобы ответить. “За пределами Франкфурта … он спас—”


Она кивнула, в ее глазах снова вспыхнула нежность. Она на мгновение задержала на нем взгляд, а затем выскользнула из комнаты.


“Мне очень жаль”. Это было все, что он мог предложить. “Без него я бы не нашел рукопись. Он был...”


Она вернулась с полотенцем в руках. “Да, он был”. Они снова уставились друг на друга. После нескольких долгих мгновений она бросила полотенце на стул и спросила: “Это как-нибудь связывает все это вместе?”


“Свяжи … О, рукопись. ДА. Да, это так. ” Ксандер подошел к кровати и вытащил из рюкзака конверт из манильской бумаги. Передавая ей пакет, он сказал: “Я думаю, это то, чего ты хочешь”.


Они проговорили почти час, сначала он, рассказывая обо всем, что произошло после Флоренции — безумии в Институте, безумии у Ганса, поезде, смерти Ферика, каждой незначительной детали, чтобы она могла понять. На протяжении всего этого он говорил со странной объективностью, как будто рассказывал давно забытую историю, свидетелем которой он сам никогда не был. Сара почувствовала отстраненность, услышала отстраненность в его голосе, но ничего не сказала. Только однажды она увидела боль за этим. Только однажды он впустил ее.


“Знаешь, он казался таким легким в моих руках. … Я не знаю почему. На самом деле это не имеет смысла, но я помню, что солнце было очень жарким, почти обжигающим мои щеки. … Морозное раннее утро, солнце едва показалось над деревьями, и все же все, что я могла чувствовать, это жаркое солнце и то, каким легким был Ферик в моих руках ”. Он покачал головой. “Я уронил его, ты знаешь. Просто … отпусти его. Это то, что он сказал, что я должен сделать. Странно, но без него я не чувствовал себя так уж по-другому ”. Его голос, казалось, затих. “Не думаю, что я пошевелился после этого. Я думаю, что я просто стоял там … всю дорогу до Франкфурта”. Он посмотрел на нее. “Может быть, и нет. Я действительно не помню.”


После этого он говорил без особого чувства. Он пробежался по остальной части истории, сосредоточившись на часах, которые он провел с книгами, на фрагментах, которые начали вставать на свои места. Только когда он упомянул расписание, он, казалось, пришел в себя.


“И ты думаешь, что у них он есть?” - спросила Сара.


“Это имело бы наибольший смысл. Если они следили за рукописью до этого момента, они состряпали что—то, что объясняет - с датами, местами и методами, — как они намерены создать хаос после первого испытания. Все, что нам нужно сделать, это найти это расписание и использовать содержащуюся в нем информацию, чтобы выбить почву у них из-под ног ”.


“Вы имеете в виду связь их с Розенбергом и нацистами”.


“Поверьте мне, средства массовой информации есть средства массовой информации. Они нанесут ущерб”.


“Если у них будет время”.


Ксандр посмотрел на нее. “Я не понимаю”.


“Меньше недели”, - ответила она.


“Что?” - спросил я.


“Меньше недели, - повторила она, - пока у них не появится этот шанс. Это то, что сказал Тиег ”.


“Что?” Его глаза расширились. “Меньше недели? В этом нет никакого смысла. В рукописи говорится о месяцах. Это означало бы—”


“Да, - добавила она, - что каждаявещь и каждыйодин находится на своем месте. Они готовы нажать на кнопки ”.


“Предполагается, что это займет месяцы. Они бы— ” Он остановился и посмотрел на нее. “О Боже. Как я мог быть таким глупым? Сегодня за несколько часов мы делаем то, на что у Айзенрайха ушли бы недели, месяцы. ...” Он взял у нее конверт и вытащил страницы, которые он написал днем. “Если это так быстро, я не знаю, будет ли от этого какая-то польза”.


“Это?” - спросила она. “Вы хотите сказать, что это не та рукопись?”


“Это нечто, что выходит далеко за рамки этого”.


Он начал объяснять, она листала страницы вместе с ним, пока он пытался точно определить области, где она могла бы сообщить ему необходимые подробности, в которых он нуждался — они нуждались. Вскоре именно она давала указания, напоминая о документах, которые она забрала у Джастиса, о жестокой истории Учебного центра с его уважаемыми выпускниками Пемброуком, Грантом и Эггартом — двое последних, напомнила она ему, были замечены в недавнем убийстве голландских дипломатов. Он слушал с широко раскрытыми глазами, пораженный именами и событиями, которые она свела воедино. Она рассказала о своей первой встрече с Элисон, напуганной женщиной, которая оставалась единственной реальной ниточкой к разрушительному прошлому, но которая могла вспомнить о своей роли в смерти двух мальчиков не больше, чем избавиться от чувства вины, которое она держала глубоко внутри. Затем Сара рассказала ему о своем визите в Вотапек, первом намеке на то, что люди Айзенрайха уязвимы, обеде у Тига, диких обличительных речах о завоеваниях, евгенике, власти. Она даже рассказала ему о Притчарде, Комитете, намекнула на свое собственное участие, чтобы подчеркнуть всю глубину понимания Эйзенрайха. И, наконец, она дала ему Шентен.


“Вот почему я вернулась сюда”, - сказала она. “Именно здесь я могу подвести это к концу”.


“Довести это до конца — как?” Она не ответила. “Я понимаю”.


“Ты видишь”, - повторила она. “Ты действительно?” Она встала и отошла от него. “Что ты хочешь, чтобы я сказал? Я нашел стержень. Тебе не понадобилась бы связь с Розенбергом. Отрубите голову и убейте зверя”. Он ничего не сказал. Она повернулась к нему. “Тебя это удивляет? Это провал по шкале эрудиции — ни сносок, ни перекрестных ссылок? Что ж, мне жаль, но теперь я знаю, почему меня выбрали. Почему они хотели, чтобы я был в поле в первую очередь.” Она сделала паузу. “Я убиваю — вот что я делаю. Это не то, что ты делаешь ”.


“Это не причина, по которой они выбрали тебя”. Ксандр встал и подошел к ней. “Этот Притчард — он чего-то хотел, ты сам так сказал. Он не думал—”


“Притчард?У Притчарда не было ничего—”


“Конечно, он сделал. Как ты думаешь, почему Тиг хотел его смерти?”


“Притчард не важен”.


“Ему что-то было нужно от тебя, что-то, что он скрывал от других”.


“Я сказал, что это не важно”.


“Почему? Почему ты не хочешь признать, что было что-то еще?”


Она повернулась к нему лицом. “Почему вы настаиваете на этом?”


“Это имеет отношение к туннелю”, - сказал он, игнорируя ее вопрос, - “во Флоренции —”


“Давай просто оставим это, хорошо?”


“Нет”. Он взял ее за руку, когда она попыталась пройти мимо него. “Не в порядке”. Их взгляды встретились. “Ты знаешь, как близко я здесь к краю? Ты позволил себе увидеть это вообще? Ты говоришь об убийстве, и я ... отключился, чтобы сохранить то немногое, что у меня осталось, в здравом уме. Проблема в том, что это не работает. Наверное, я недостаточно силен, чтобы носить все это внутри себя. Но я не думаю, что я одинок. Возможно, вас обучали делать что-то другое, действовать с абсолютным контролем, но я не думаю, что это имеет какое-либо значение. Я спрашиваю, что с тобой случилось, потому что мне нужна помощь. Ты понимаешь это? Я спрашиваю, потому что, когда в Германии все сошло с ума, у меня не было ничего, кроме тебя. Найди Сару.Это то, что мне сказали сделать. ... Нет, это то, что мне нужно было сделать. Мне нужен ты, а не убийца, которым ты себя считаешь. Потому что ты не такой. Ты не можешь быть. Мне нужно, чтобы ты был так же напуган, как и я, и был так же близок к краю, чтобы быть намного сильнее, намного лучше контролировать себя, и … Я не знаю”. Он отпустил ее руку. “Мне нужно, чтобы я был нужен тебе”. Он подошел к кровати. Лежа, он смотрел в потолок. “Прости, Ферик. Думаю, я не слишком хорошо усвоил этот урок ”.


Сара стояла у окна одна, внезапно похолодев. Она посмотрела на его длинное тело, накрытое одеялами, на его глаза, скрывающие боль. Она медленно подошла к кровати. Она медленно села и положила руку ему на грудь. Слезы потекли по ее щеке, когда она нежно погладила его по волосам. “Мне жаль”, - прошептала она. “Мне так жаль”. Вскоре они оказались бок о бок, его лицо уткнулось ей в шею, их тела были тесно прижаты друг к другу, они раскачивались взад-вперед, она пыталась успокоить его сквозь собственные слезы. “Ты действительно мне нужен. Больше, чем ты можешь себе представить.”


“Почему?” - прошептал он.


“Потому что...” Она обняла его еще крепче, ее слезы капали ему на щеку, ее голос был хрупким. “Однажды я позволил кому-то умереть. Кто-то вроде тебя. И я не могу жить с этим снова. Я не могу. ...”


Он взял ее на руки, покачивая взад-вперед.


Они уснули, сжавшись в объятиях друг друга.


Они проснулись часом позже, сначала она, затем он, ни один из них не желал возвращаться в суровый мир за их пределами. Вместе они оставались в безопасности, под защитой. Прошло несколько минут, прежде чем она нашла в себе силы приподняться на локте, ее другая рука не была готова отпустить его грудь. Она посмотрела ему в глаза и, не задумываясь, прикоснулась губами к его губам. Мягкий, простой, нежность первого поцелуя, бархат ее языка, нежно играющего с его. Она остановилась и посмотрела на него. Он начал говорить, но она снова низко склонилась к нему. Затем она села, потягиваясь , сбрасывая сон с плеч. “Я знаю. Я тоже этого не ожидал.” Она повернулась и погладила его по щеке.


“Это была не твоя вина, Сара. Амман ... Это была не твоя вина ”.


Она посмотрела ему в глаза и снова провела пальцами по его щеке. Еще один поцелуй, и она встала, направляясь в ванную. У двери она спросила: “Как вы думаете, у Шентена есть расписание?”


Ксандеру потребовалось мгновение, чтобы переключить передачу. “Schenten?” он ответил, его ноги свесились с кровати, когда он принял сидячее положение. “Да. Я бы предположил, что как надзиратель, он, вероятно, написал это ”.


Сара высунула голову, ее брови были густо намылены. “Надзиратель?”


“Это то, что Эйзенрайх называл заводилой, стержнем”. Она кивнула и вернулась к раковине. Ксандер засунул руки под бедра. “Тебе придется убить его?”


Вода стихла, Сара появилась мгновение спустя с полотенцем. “Зачем спрашивать?” Ксандр ничего не сказал. “Если мы сможем найти расписание без него, то нет. Никому не пришлось бы умирать”. Она положила полотенце у окна. “Это то, что ты хотел, чтобы я сказал?”


“Я не знаю”. Он разжал руки и потянулся за конвертом. “Уже погибло очень много людей. Еще несколько человек не будут иметь большого значения.” Он вложил вырвавшиеся страницы внутрь и посмотрел на нее. “Это не то, почему тебя выбрали. Я в это не поверю”.


“Я рад, что вы так сильно верите в меня”.


“Я должен. Ты не оставил мне особого выбора”.


Она позволила себе улыбнуться и пересела к нему на кровать. Обхватив его щеку рукой, она привлекла его к себе. На этот раз, однако, никакого поцелуя, только его пристальный взгляд. Она отстранилась. “Нам нужно попасть туда сегодня вечером”, - сказала она, потянувшись за своей сумкой. “Его дом находится примерно в двадцати минутах езды отсюда. Последние две мили придется пройти пешком.”


“А девушка?”


“Она будет спать. Она в безопасности.” Она протянула ему пару черных брюк и темную водолазку. “Ты забираешь ее пистолет”.


Ксандер поднял рюкзак. “Он был заряжен?”


“Нет”.


“Тогда мне понадобится несколько пуль”.


Лунный свет пробивался сквозь голые ветви, отбрасывая на землю бледные тени мерцающего белого. Сара вела, скрытая под темными очертаниями своей одежды, Ксандр позади, его глаза были прикованы к ней. Они двигались в полосах света и из них, осторожно, настойчиво, беззвучно.


Они съехали с дороги более мили назад, найдя случайные ветки, чтобы прикрыть машину. Она ни разу не сказала ни слова, продвигаясь вперед, даже когда он запутался в колючках невидимого куста — ее послание было ясным: Вы здесь из-за расписания, чтобы определить его. Если этого там не будет, я убью его. Если ты отстанешь, я убью его.Ее пистолет оставался у нее на боку, когда она продиралась сквозь ветви, его глушитель раз или два отразил луну, прежде чем она была вынуждена убрать его за поясницу. Он сделал то же самое.


За следующим поворотом показалась поляна, за ней проволочный забор, еще дальше смутные очертания особняка Шентена, дом темный, если не считать единственного огонька, горевшего в комнате на третьем этаже. Старик проснулся. Им придется быть осторожными. Луна милосердно нырнула за облачный покров, окутав окрестности чернотой. Сара остановилась, Ксандр рядом с ней, оба присели в подлеске. Она смотрела на западный конец забора, постукивая большим пальцем по бедру, ожидая, наблюдая. Через минуту после отсчета появилась фигура, его походка была медленной, расслабленной. Сара не сводила глаз с мужчины, когда он приблизился к другому концу. Затем она подождала еще один цикл. Когда он ускользнул из поля зрения во второй раз, она выскочила, не сказав Ксандру ни слова, без предупреждения. Он последовал за ней.


Мгновение спустя она скользила к забору. Тащась по траве с головокружительной скоростью, Ксандр почувствовал напряжение в плечах. Его предплечья тоже болели; он позволял груди тянуться. Отключившись от боли, он подтянулся к проволоке и сделал такой глубокий вдох, какой позволяли его легкие. Затем он наблюдал, как она положила ножницы на проволоку и начала срезать, ровно настолько, чтобы одно тело могло проскользнуть под проволокой и пройти насквозь. Минуту спустя они были в десяти футах за забором и направлялись к одному из окон первого этажа.


Через полминуты оба стояли, прижавшись к стене дома, Сара водила пальцами по подоконнику окна. Она посмотрела вверх и вокруг рамы, пока не обнаружила проволоку. Система сигнализации. Не тратя много времени, она перерезала провода, прикрепив очень большую петлю катушки в двух точках — достаточную, чтобы открыть окно, не разрывая соединение, — и обрезала. Замок оказался гораздо менее требовательным, что стало незначительным препятствием для их прибытия в помещение, похожее на гостиную — диванчик, лампы и стулья напротив небольшого кирпичного камина. Она повернулась и закрыла окно.


Этого бы здесь не было; они оба это знали. Им нужно было найти кабинет, место, где Шентен хранил ценные вещи. Сара подошла к раздвижным дверям, тихо отодвинула одну в сторону и вошла в фойе, зеленый мраморный пол которого сиял даже в относительной темноте. Прямо напротив них были приоткрыты другие двери, беглый взгляд открывал столовую. Другие двери были такими же недобрыми, открываясь в музыкальную комнату, гостиную, но не в библиотеку. Ксандр указал вверх и двинулся к лестнице. Сара пробежала мимо него, ведя их вверх в другое фойе, еще один набор из четырех дверей, три из которых открылись легко; пара в дальнем левом углу, однако, этого не сделала. Мгновение с замком, и Сара провела их в кабинет, простую комнату, даже в полумраке, с оттенком индивидуальности. Стулья были завалены книгами и газетами, на одном из крайних столиков виднелась недопитая чашка чая. Сара проверила чашку — она была ледяной, — когда Ксандер направился к столу, крепкому дубовому блоку, который почему-то выглядел аккуратнее среди окружающего беспорядка. Затем она достала из своего рюкзака два фонарика с тонким лучом и протянула один ему. Луч был шириной менее полудюйма, этого было достаточно , чтобы освещать объекты в радиусе трех дюймов, но недостаточно, чтобы создавать свечение. Он сказал ей поискать дневник.


В течение десяти минут они изучали все, что могло содержать расписание. Однако на этот раз не было Августина, который скрывал бы это, не было хитроумных маленьких кодов, с помощью которых можно было бы работать. Все, что у них было, - это инстинкт, ощущение, что это было здесь, в комнате, ожидая, когда его найдут. Через две минуты поисков Сара обнаружила сейф за одной из картин, замок с голосовой активацией, однако, слишком сложный для ее примитивных инструментов. Она не ожидала такого высокотехнологичного оборудования от сенатора.


“Очень хорошо, мисс Трент”. Вокруг них зажегся свет, Шентен в одиночестве стоял у двери, его одежда была в халате и тапочках. “На самом деле, там я это и храню”. В руке он держал маленькую черную книжечку. “Однако сегодня вечером он был на моем ночном столике. Немного почитаю перед сном.”


9


Как только лидеры вытесняют изобретательность из сердец и умов людей, люди не могут представлять угрозы стабильности.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ГЛАВА XVIII


SАРА ВЫТАЩИЛА СВОЙ ПИСТОЛЕТ и нацелил его на Шентена. Его глаза, однако, переместились на Ксандра.


“Вы меня удивляете, доктор Джасперс. Я не знал, что ты так быстро обращаешься с пистолетом. Кажется, даже быстрее, чем наша юная подруга.”


Сара обернулась и увидела, что пистолет Ксандера направлен в грудь Шентена, обе руки крепко сжимают спусковой крючок. Сенатор, тем временем, поднял руки в притворной капитуляции. “Вы можете видеть, что я один. У меня нет с собой ничего, кроме этой книги, и я не заинтересован в том, чтобы принуждать тебя, так сказать.” Он начал двигаться вперед, затем остановился. “Могу я пройти в свою библиотеку?”


Сара жестом предложила Шентену занять стул перед столом. Затем она отошла в сторону от окна и выглянула в темноту.


“Если тебя беспокоят охранники, не стоит”, - сказал Шентен, перекладывая подушку, когда садился. “Я сказал им, что спущусь в библиотеку. Они искали не тебя.”


“Тогда кто?” - спросил Ксандр.


“В самом деле, кто?” он ответил, затем сделал паузу. “Ответ может оказаться чем-то вроде сюрприза”.


“Испытай меня”.


И снова Шентен подождал, прежде чем заговорить. “Что, если бы я сказал, что те же самые мужчины, которые были так заинтересованы в тебе?”


“Я бы тебе не поверил”, - ответил он.


“Не могли бы вы, мисс Трент?” Шентен не сводил глаз с Ксандера. “Нет, я не думаю, что ты стал бы”. Он потянулся к столу, Ксандр быстро выхватил пистолет, даже не смотря на глаза старшего мужчины. Шентен немедленно остановился, указал на золотую коробку и сказал: “Это сигареты. Вы можете взглянуть, если хотите ”.


Ксандер потянул коробку через стол и открыл ее; несколько рядов аккуратно упакованных Ротманов уставились на него. Передавая кейс Шентену, он спросил: “Вы хотите, чтобы мы поверили, что вы боитесь своих собственных людей?”


Шентен рассмеялся, доставая зажигалку из кармана своего халата. “Ничего подобного”. Мгновение спустя из его ноздрей повалил дым, когда он откинулся на спинку стула. “Вы видите надпись, доктор? В футляре — это внизу крышки. ... Нет, пожалуйста, взгляните”. Он подождал, пока Ксандер найдет крошечную надпись, затем спросил: “Не могли бы вы прочитать это вслух, чтобы мисс Трент могла услышать?" Я уверен, что ваш французский достаточно сносный, чтобы разобраться в этом.”


Ксандр изучал обветренное лицо мужчины. “Я не думаю—”


“Пожалуйста, доктор”, - настаивал Шентен. “Сделай мне приятное”.


Ксандер посмотрел на Сару, затем придвинул коробку поближе. Переводя, он прочитал: “С любовью, которая принадлежит только нам, я навсегда с тобой, Джин”. Он мгновение смотрел на слова, прежде чем поднять взгляд на Шентена. “Прелестно. Я уверен, что вы и ваша жена —”


“Это не от моей жены”, - перебил он.


“Моя ошибка”, - поправил Ксандер. “Я уверен, что ты и твоя хозяйка —”


“Опять неправильно”, - сказал сенатор.


Ксандр закрыл крышку. “Смотри … кем бы она ни была —”


“Третий удар”, - сказал Шентен, глядя прямо в глаза своему похитителю. Он поднес сигарету к губам и медленно затянулся. “Французский, доктор”, - сказал он, и изо рта у него повалил дым, “Французский, где Жан - это он.Жанна, я полагаю, это женское начало, как в Жанне д'Арк. Поверьте мне, моя Жанна не была святой ”.


“О чем ты говоришь?”


Шентен откинулся на спинку стула и улыбнулся. “Неужели в это так трудно поверить?” Он повернул голову к Саре. “Вас я тоже потерял, мисс Трент?”


“Он был твоим любовником”, - холодно ответила она.


“Очень хорошо. И?”


“И” — она опустила занавес, ее глаза были устремлены на Ксандера — “Предполагается, что у сенаторов не должно быть скелетов в шкафу”.


“Интересный выбор слов, но да”. Теперь он посмотрел на Ксандера. “Знаешь, у нее очень развита интуиция. Гораздо лучше в этом, чем ты ”. Он продолжал смотреть через стол. “И, мисс Трент?”


“И”, - ответил Ксандер, в его тоне было немало цинизма, “ты решил наброситься на мир, который никогда тебя не понимал —”


“Это было бы нелепо”. Улыбка не сходила с лица Шентена. “Вы не согласны, мисс Трент?”


“Послушай”, продолжил Ксандер, “твоя сексуальная история увлекательна, но мы здесь не для этого —”


“Это именно то, для чего вы здесь”, - ответил он ледяным тоном. “Как заметила мисс Трент, это такого рода вещи, которые могут поставить кого-то вроде меня в довольно уязвимое положение”. Улыбка исчезла. “Мощное оружие - информация. При правильном использовании это может превратить даже самых могущественных в марионеток, заставить их казаться тем, чем они не являются.” Он откинулся на спинку стула, из его носа снова повалил дым. “Я уверен, вы начинаете понимать мою точку зрения”.


Ксандр медленно наклонился вперед. “Ты хочешь сказать мне —”


“Я думаю, ты точно знаешь, что я тебе говорю.” Он выплюнул застрявшую во рту табачную крошку. “Разве не было бы здорово, если бы каждый мог быть таким же непредубежденным, как ты? Каким прекрасным был бы этот мир. К сожалению, старые бульдоги не предназначены для того, чтобы стирать различия между порядочностью и развратом; мы не предназначены для того, чтобы поднимать неприятные вопросы в умах наших самодовольных избирателей. Просто улыбнись и спроецируй образ, который в худшем случае заставит их восхищаться, в лучшем - благоговеть ”. Еще одна длинная затяжка, еще больше дыма. “Как вы знаете, те, кто ассоциирует себя с низовыми правыми консерваторами, не слишком много занимаются самоанализом, но что вы можете сделать? Вот почему мы можем водить их за нос, как группу безмозглых идиотов. Они не очень умны, но у них есть свои пределы. Отклонитесь от образа, и влияние исчезнет. Итак, как вы видите, доктор, моя сексуальная история может иметь большое значение, особенно когда это используется в качестве разменной монеты.”


“И у Эйзенрайха есть этот чип”, - прошептал он.


“Это, - ответил сенатор, - причина, по которой мы здесь сидим”.


“Это невероятно”.


“Как долго?” - спросила Сара, подходя к столу.


“Около двух с половиной лет”, - ответил он. “Ты понятия не имел, не так ли?”


“Почему?”


“Почему?” Слово было произнесено с притворным недоверием. “Потому что они могли. Какая еще причина им была нужна?” Он покачал головой. “Это для вас полная неожиданность, не так ли?” Никто не ответил. “Я поражен. … Это, и тот факт, что меня не интересовало то, что они продавали ”. Он глубоко вздохнул. “Их ответ ... фотокопии нескольких писем — гораздо более подробных, чем надпись, которую вы только что прочитали, — отправили в мой офис примерно три недели спустя”.


“Они подошли к тебе”, - сказала Сара. “Каким образом?”


“Это действительно имеет значение?” Он начал давить сигарету, уделяя время тому, чтобы поиграть с пеплом. “Несколько встреч. Что-то вроде этого.”


“И у вас есть записи этих собраний?” - спросила Сара.


“Я сделал. Каким-то образом им удалось... исчезнуть в то самое время, когда начали поступать фотокопии ”. Он прикурил еще одну. “Забавно это”.


“И вы понятия не имеете, кто доставил копии, - спросила Сара, - или кто имел доступ к вашим записям?”


“Это правительство Соединенных Штатов, мисс Трент. Бюрократия не предполагает большой подотчетности ”.


“Но почему?” - спросил Ксандр, не убежденный. “Зачем бы они вам что-то рассказали, если бы вам это было неинтересно?”


“Ах, но я был заинтересован ... какое-то время. Это оказалось наиболее информативным. Они показали мне фрагменты рукописи, назначили встречи с господами. Вотапек, Тиег и Седжвик — и, поверьте мне, с самого начала я был полон энтузиазма. Я искренне верил, что они обнаружили нечто такое, что — как бы это сказать? — могло контролировать электорат, не создавая впечатление, что оно мертвой хваткой ограничивает права? Да, я думаю, что это правильно. Что-то, что дало бы нам пространство для разработки эффективной политики без необходимости угождать общественным настроениям. В конце концов, это единственный способ что-либо сделать.” Он остановился. “Мое мнение беспокоит вас, доктор, не так ли?” Его глаза прищурились, а губы сжались вокруг сигареты. “Я не приношу извинений. Это, мой юный академик, самая простая истина политики. Вы не найдете этого ни в одной из ваших книг ”. Он выдохнул и положил сигарету в пепельницу. “И поэтому, когда они пришли ко мне со своими планами, я не выглядел испуганным; я не был потрясен обманом, который они были готовы раскрыть. Я обнял их”. Он улыбнулся. “Вы искренне думаете, что мы рассказываем вам обо всем, что делаем в Вашингтоне? Ты действительно думаешь, что поймешь почему приходится идти на определенные компромиссы? Люди — миф, которым вы так дорожите, — в целом безразличны, неосведомлены и глупы. Так зачем вообще вводить их в курс дела? Вы действительно думаете, что это было задумано как демократия? Не будь смешным. Это должна была быть республика, система, в которой наиболее способные представляют желания остальных — независимо от того, понимают ли остальные, что для них хорошо, или нет. Без небольшой доли обмана ты обречен на посредственность —”


“Очевидно, - перебила Сара, “ вы с Вотапеком прошли одни и те же заочные курсы”.


“Возможно, вам не нравится моя политика, мисс Трент, но вы знаете, что я прав”.


“Ваша политика, - вмешался Ксандер, - должна быть направлена на демонтаж большого правительства, возвращение власти народу, или я упустил суть? Мне кажется, что вы, люди справа, - это те, кто не хочет говорить людям, что для них хорошо, даже когда они сами этого не осознают ”.


“Это замечательная тактика, не так ли?” Шентен кивнул и потянулся за сигаретой. “Но вы думаете, что мы отказываемся от власти, делая это? Мы просто позволяем штатам разбираться с мелкими ссорами. ‘Уберите правительство со своего заднего двора’. Это умный слоган, не так ли? Заставляет их задумываться о мелочах. На самом деле, мы отвлекаем их внимание от федерального правительства, давая им поиграть с чем-нибудь поменьше, чтобы они оставили нас в покое для решения более крупных проблем ”.


“Например?”


“Позвольте правительству делать то, для чего оно лучше всего предназначено — получать максимальную прибыль, не беспокоясь о тех немногих, кто не может сделать это самостоятельно. Чем больше мы фокусируем интересы людей на правительстве штата, тем меньше они сосредотачиваются на федеральном, тем меньше они встают у нас на пути. Как только вы создадите полностью разрозненный электорат — группу людей, озабоченных только своими собственными дворами, — вы сможете добиться великих результатов ”.


“Так почему ты не покупал?” - спросил Ксандер. “Эйзенрайх делает все это возможным”.


“В точку. Разница в том, что я верю в республику ”.


“Мне трудно в это поверить”.


“Почему? Я мог бы быть сторонником элиты, я мог бы даже настаивать на том, что капелька обмана может быть весьма полезной, но я все еще верю в баланс сил — реальный баланс — среди немногих, кто действительно понимает проблемы. Естественно, это означает, что людям не следует позволять совать свой нос не в свое дело на каждом шагу. Но это также означает, что те немногие, кто действительно управляет делами, должны делать это с честной целью. Республика должна быть подотчетна стабильности, постоянству, прогрессу, а не прихотям малообразованных людей. Эйзенрайх устраняет людей, но, к сожалению, он также устраняет баланс. Вместо этого он предлагает Звездную палату, скрытую под маской республиканской добродетели.Обман - это одно, доктор, тирания посредством культивируемого фанатизма - совсем другое. Я решил не связывать себя с этим.”


“Черты Джона Стюарта Милля с намеком на Макиавелли”. Ксандр кивнул. “По меньшей мере, странная пара, как краеугольные камни современного консервативного движения”.


“Думай, что хочешь”, - ответил он. “Так будет лучше для этой страны”.


“Значит, они шантажировали тебя”, - сказала Сара. “Почему? Почему бы не убить тебя?”


“Потому что, моя дорогая мисс Трент, на тот момент у меня не было ничего, что могло бы причинить им вред. Я никогда не оставался наедине с рукописью, у меня никогда не было времени сделать собственные копии, и у меня никогда не было никаких доказательств, чтобы связать их с ней. Более того, я был им нужен... или, скорее, они нашли несколько довольно хитрых способов использовать меня. Мой летний дом в Монтане стал частым местом встреч, помимо всего прочего.”


“Другие вещи?”


“Я полагаю, что именно там они все это организуют. Своего рода комплекс, еще одна школа для тех, кто готов воплотить видение в реальность. Мне не разрешали возвращаться больше года. Что бы это ни было, я стал очень удобной уловкой, если кто-нибудь проявит интерес к Тигу, Вотапеку и Седжвику. Даже расположение этого дома делает меня главным кандидатом на сотрудничество со школой Темпстен. Я часто задаюсь вопросом, не это ли они имели в виду с самого начала. Сбивайте таких людей, как ты, с пути. Очевидно, это сработало ”. Он сделал паузу. “Это, однако, показалось мне довольно несправедливым”. Он положил на стол маленькую черную книжечку. “Итак, я взял кое-что из их вещей”.


“Расписание”, - сказал Ксандр. “Когда? Как?”


“Очень хорошо, доктор”. Шентен подвинул его через стол. “Это попало в мои руки около месяца назад; как … как это не все так важно, не так ли?” Он наблюдал, как Ксандер начал перелистывать страницы. “Согласно датам, настоящий фейерверк начнется менее чем через три дня. Я уверен, вы в курсе, что то, что произошло в Вашингтоне и на рынке зерна, было задумано просто для того, чтобы прощупать почву. Новый Орлеан, я полагаю, был ошибкой. Это не должно было произойти в течение следующих трех дней — часть чего-то гораздо более всеобъемлющего ”.


“Почему вы ничего не сделали, чтобы остановить их?” - спросила Сара. “Если вы знали, что мы были там, почему вы не связались с нами? Три дня — это не...”


“Потому что, мисс Трент, в тот момент, когда я бы попытался — в тот момент, когда я бы проявил даже малейшее желание — я был бы мертв. Связаться с вами? Какая нелепая мысль. И с чего я должен был начать поиски? Я знал, что ты в этом замешан. Помимо этого ... Нет, все должно было быть наоборот. Как вы увидите, все это слишком обширно, слишком сложно, чтобы разрушить, не задев суть. Я бы никогда не подобрался так близко.” Он передвинул подушку повыше на спину. “Каким-то образом вам двоим удалось ускользнуть от них. Я просто рассчитываю на то, что вы будете продолжать это делать. Вы были осторожны, вламываясь внутрь, никто не заметил. Вы будете столь же усердны на выходе. Поэтому я даю вам расписание и желаю вам Счастливого пути ”.


“Ядро?” - настойчиво спросил Ксандер. “Ты хочешь сказать, что за всем этим стоит надзиратель, один человек?”


“Конечно”, - ответил Шентен. “Без сомнения, именно поэтому вас выбрали, доктор. Почему ты—”


Стекло разлетелось вдребезги повсюду, огни погасли под градом пуль. Ксандер бросился через стол к Шентену, только чтобы обнаружить, что его схватили и бросили на пол между стеной и столом. Сара присела рядом с ним, ее пистолет был в дюйме от ее лица, книга была зажата в ее руке, когда в библиотеке снова воцарилась тишина. Прошло несколько секунд, прежде чем они услышали это. Сначала отдаленный, затем оглушительный, звук вертолета, врывающегося в комнату, прожектор, пробивающийся сквозь бешено колышущиеся шторы, его луч останавливается на вздымающемся теле Шентена, его руки свисают в стороны, рот широко раскрыт в конвульсиях, на груди расплывается кровь. Мгновение спустя свет исчез из комнаты, винты отступили, раздался характерный звук приземления. Сара подняла Ксандера на ноги и побежала к двери.


Не было времени думать, не было времени обдумывать мужчину или его слова — “Вот почему тебя выбрали” — только время следовать за ней, шаг за шагом подстраиваясь под ее шаг, сначала к лестнице, затем в гостиную, звуки винтовочной стрельбы эхом отдавались от фасада дома, когда они выпрыгивали через окно на траву внизу. Охранники Шентена держали людей Айзенрайха на расстоянии, отдавая свои жизни за человека, который был всего в нескольких минутах от смерти, их жертва давала другим шанс на спасение. Сара мчалась впереди, Ксандр за ней, лес поднимался, как вакуум, притягивая их все ближе. Только когда он увидел, как Сара нырнула на землю, он вспомнил о заборе. Кувыркаясь вперед, он врезался ей в спину, протаранив их обоих с точностью до дюйма от металлических шипов. Она оттолкнула его в сторону и достала ножницы. Он резко повернул голову в сторону дома и уставился на его затемненный фасад, спокойный внешний вид скрывал насилие внутри. “Вот почему тебя выбрали”.Слова ударили по нему.


Внезапно из всех окон вырвался свет, когда Сара схватила его за шею и потащила к забору. Она прорвалась.


Следующие минуты прошли без раздумий, ее затылок вел его сквозь деревья, по тропинке, где ее не было, в направлении, в котором он потерял всякий смысл. Мир позади них исчез, вопросы исчезли, осталась только тьма - бесконечная и неумолимая — пока вдалеке не появилась дорога, последний рывок к машине, ветки отброшены в сторону, двери захлопнулись, прежде чем рев двигателя разорвал тишину.


“Веди машину”. Трава сменилась дорогой, когда машина умчалась в ночь.


О'Коннелл спрыгнул со своего насеста, прижимая пистолет к груди, когда он пробирался сквозь ветви, проворно ступая по покрытому корнями полу внизу. Для крупного мужчины он проявил замечательную ловкость.


Это произошло быстро, как он и предполагал. Сара и Джасперс подошли к забору, не подозревая о двух мужчинах, выбежавших из-за дома с винтовками наготове. В течение пяти секунд мужчины заметили свои цели; в течение восьми каждый опустился на колено и прицелился. Но это был О'Коннелл, который выстрелил первым, два его собственных точных выстрела, глушитель заглушил всех, кроме твит-твит, обоих мужчин ликвидировали менее чем за три секунды. Их тела рухнули друг на друга, образовав странный треугольник посреди открытого поля.


Теперь он бежал, понимая, что другие скоро пустятся в погоню, он больше беспокоился о тех двоих, которых его послали защищать. Двое. Джасперс сделал это. В этом был инстинкт; Стейн был прав.


Впереди загорелся дизельный двигатель, и О'Коннелл ускорил шаг. Две минуты спустя он вышел на дорогу, пробежал по утрамбованному гравию и вытащил маленький мотоцикл из самодельной кучи сосны и дерева, которую он соорудил примерно пять часов назад. Он услышал звук двигателя слева от себя; через пятнадцать секунд его 250 куб.см заурчали в ответ. Сунув пистолет в карман куртки, О'Коннелл сел на мотоцикл и отпустил сцепление. Ветер бил ему в лицо, пока он искал в ночи задние фонари.


Сара высунулась из окна, прислушиваясь к любому звуку, кроме надрывного кашля натужно работающего мотора "Кролика". В то же время она осматривала небо, уверенная, что вертолет появится, ожидая, пока его прожектор отразится от линии деревьев, прежде чем нацелиться на машину и ее груз. Но ничего не последовало, никаких внезапных вторжений, только глухой свист воздуха, бьющего ей в лицо. Она продолжала поиски, обеспокоенная тишиной, пока вой далекой сирены не вернул ее внимание к дороге. Она просунула голову внутрь и взглянула на спидометр. Он завис на восьмидесяти, руки Ксандера на руле побелели костяшками.


“Притормози”, - прокричала она сквозь ветер, - “и попытайся найти поворот”.


Ксандер сделал, как ему сказали, снизив скорость автомобиля до разумной, пока они оба искали свободное место. Сирены становились все громче и громче, намек на мигающий свет за следующим холмом, когда Сара указала на почти незаметный пролом в стене деревьев справа от них. Ксандер переключил машину на вторую передачу, ее рама прогнулась при замедлении, и резко повернул руль, бросив Кролика вниз по крутому склону. После тридцати ярдов выворачивающих спину ударов он выключил балки и заглушил двигатель. Над головой продолжал нарастать визг сирены, отражения красного и синего плясали на отдаленных деревьях, все ближе, пока в почти ослепительной вспышке огни не пронеслись каскадом над головой, а затем исчезли. Ксандер потянулся за ключами, но Сара быстро остановила его, когда раздался звук второй сирены; снова мимо пролетели отраженные синие и красные тона. Дождавшись полной тишины, она опустила руку и кивнула. Колеса взбивали грязь, когда машина медленно возвращалась на дорогу, изрытый колеями подъем был не менее резким при движении задним ходом. Через полминуты они мчались со скоростью восемьдесят.


“Ты подождешь в машине, пока я схожу за ней”, - сказала Сара, ее глаза еще раз осмотрели небо через лобовое стекло. Ксандер направил машину по кривой, его глаза были прикованы к пределам дальнего света. “Ты меня слышал?”


“Я жду; ты иди”. Слова были произнесены заученным монотонным голосом. “Да”.


Следующую милю они ехали в молчании.


“Она должна быть в состоянии спать сзади”, - объяснила Сара. “Я не думаю, что она доставит слишком много хлопот”.


“Прекрасно”. Снова тишина.


Сара повернулась к нему. “Что?” - спросил я.


Он продолжал смотреть на дорогу.


“Это из-за расписания, Шентен, что?” Она посмотрела ему в лицо, увидела, как напряглись его челюсти. “Это имеет отношение к тому, что произошло в мотеле?”


“Тебе не кажется странным”, - спросил он, явно не обращая внимания на ее вопросы, “ что мне удалось пережить все это?”


Ей потребовалось мгновение, чтобы ответить. “Я действительно не думал об этом. Думаю, я просто благодарен ”.


Он посмотрел на нее, затем повернулся и повел машину на девяносто.


Прошла еще минута, прежде чем она заговорила. “Что там произошло сзади?”


Он недоверчиво рассмеялся. “Случилось? Был убит человек. Вот что произошло. Мужчина, такой же, как Карло, или Эмиль, или Ферик. Шентен был просто еще одним человеком, которого нужно было принести в жертву ”. Контролируемый гнев пронизывал его слова. “И все же, несмотря на все это, мне каким-то образом удается оставаться невредимым. Так вот, это странно, не так ли? Как мы это объясним?”


Она пыталась понять. “О чем ты меня спрашиваешь?”


“Я не спрашиваю тебя. ... Я просто спрашиваю. Вчера, час назад, я был бы слишком напуган, слишком обрадован, чтобы думать о чем-либо, кроме собственного выживания. С другой стороны, ”самоирония становится все более очевидной “, я ведь написал ту аккуратную записочку, которая дает мне цель во всем этом, не так ли? Это высоко по шкале эрудиции, не так ли? Проблема в том, что это на самом деле не считается. Теория не объяснит, почему мне удалось дожить до этого момента.”


“О чем ты говоришь?”


“Ты хочешь верить, что ты убийца — прекрасно. Ты хочешь верить, что во всем этом твоя цель, причина, по которой тебя выбрали...


“Помедленнее”, - перебила она, чувствуя себя неловко от его тона.


“Вот почему тебя выбрали,” - рявкнул он. “Разве ты не слышал, что сказал Шентен, что он сказал обо мне?” Он взглянул на нее. “Ты что, не понимаешь? Ты не единственный, кого выбрали для участия во всем этом ”.


“Ты думаешь—”


“Я не думаю”, - оборвал он ее, снова сосредоточившись на дороге. “Я слышал это, видел это в его глазах. Даже он, казалось, был удивлен, узнав, что я понятия не имел.”


“Без понятия о чем?”


“Я не знаю. Как я вяжусь. Почему я был выбран. Моя цель”.


“Избранный для чего?” - спросила она. “Кем?” - спросил я. Она начала тянуться к нему, затем остановилась, ее плечи медленно отодвинулись. “Ты имеешь в виду меня?”


Он взглянул на нее. “Что?”


“Ты сказал ‘избранный’. Я был тем, кто связался с тобой. Это, казалось бы, говорит о том, что —”


“Что?” - спросил я. На мгновение гнев и замешательство исчезли из его глаз. “Дело совсем не в этом. Ты - единственная причина, по которой я все еще держусь. Я уже говорил тебе об этом”.


“Тогда что ты имеешь в виду?” спросила она, защищаясь.


Он снова посмотрел на дорогу. “Я не знаю”. Слева появилась вывеска мотеля. Ксандер сбавил скорость и остановил машину на подъездной дорожке. “Я остаюсь. Ты иди.” Его тон снова был отстраненным. Она уставилась на него, затем открыла дверь.


О'Коннелл заглушил двигатель и поехал к вершине холма, направляя мотоцикл на обочину и под относительное прикрытие линии деревьев. В сотне ярдов ниже "Рэббит" стоял на холостом ходу на подъездной дорожке придорожного мотеля с открытой пассажирской дверцей. Он плотнее прижался к деревьям, остановился и достал бинокль, когда откуда-то справа от него донесся звук вертолета. Но именно Сара привлекла его внимание, когда она вышла из одной из комнат, рядом с ней была вторая фигура, закутанная в одеяла и подушки. Он наблюдал , как оба наклонились и скользнули в машину, Сара захлопнула дверцу, когда Фольксваген выехал на дорогу. Мгновением позже появился набор гигантских винтов, зависших прямо над деревьями. Вертолет накренился вправо и пошел на снижение, его дальние лучи осветили спину набирающего скорость "Кролика", который теперь петлял по обеим полосам. Сверху прогремел ружейный огонь.


О'Коннелл завел двигатель и выехал на дорогу. Правой рукой он вытащил из-под куртки пистолет, на этот раз намного больший, чем маленький прецизионный пистолет, который он использовал, чтобы скомпрометировать двух мужчин на поле боя. Он нажал на газ и подвел мотоцикл на расстояние двадцати ярдов к птице, нос которой приближался все ближе к своей добыче. Задний винт, однако, находился высоко и был открыт, положение, слишком уязвимое для кого-то с наметанным глазом. Наклонившись навстречу ветру, О'Коннелл поднял ружье и выстрелил.


Отдача от выстрела заставила его отклониться, травянистый выступ обочины оказался в опасной близости, прежде чем он выпрямился и восстановил центральную линию. Тем временем вертолет набрал высоту, его пули, очевидно, не попали в цель, теперь появился второй дальний луч, нацеленный на него в своей ослепляющей атаке. Выстрелы посыпались каскадом сверху, усеивая дорогу вокруг него и заставляя его метаться из стороны в сторону, обе его руки были необходимы для выполнения этой задачи. С очередным всплеском скорости он помчался к подбрюшью птицы, делая зигзаги вместе с ней, чтобы сохранить свое положение прямо под ней, огромная туша не могла сбить его с ног. Он снова вытащил пистолет. Он снова выстрелил. На этот раз его цель была верной. Из фюзеляжа повалил дым, когда задний несущий винт начал беспорядочно дергаться из стороны в сторону. Он замедлился и сделал еще несколько выстрелов. Словно подхваченный внезапным восходящим потоком, вертолет высоко подпрыгнул в воздухе, крутясь сам по себе, как вышедший из-под контроля гигантский волчок. Она шла ко дну. Она была бы вынуждена приземлиться.


Он широко развернулся на узкой дороге, доведя мотоцикл до предела, чтобы проскочить мимо умирающей птицы. Оказавшись позади нее, он попытался снова привыкнуть к темной дороге; даже так, он не мог найти никаких следов двух красных точек, за которыми следовал последние полчаса. Через плечо он увидел результаты своей работы: четыре или пять тел, выпрыгивающих из дыма, несколько из них разбрызгивали тушу в попытке не дать вертолету взорваться. Но кролика нет. Однако, когда он двинулся вперед, он заметил что-то справа от себя, что-то мелькнувшее среди деревьев, отражающее его собственное движение. Потребовалось меньше секунды, чтобы узнать это — задние фонари. Там, глубоко в лесу, "Фольксваген" вызывающе подпрыгивал, его водитель каким-то образом нашел дорогу к плотному укрытию. Чертовски блестяще.


О'Коннелл сбросил скорость и позволил машине продвинуться дальше вперед. Почти милю они бежали в тандеме, пока главная дорога не начала отклоняться от деревьев, огни автомобиля становились все отдаленнее. О'Коннелл съехал с обочины, лавируя между ветвями и стволами, несколько молодых деревьев пали жертвой зубьев его спиц и шин. Но хуже всего досталось его лицу и рукам, разъяренные конечности рвали их, пока он прокладывал себе путь. Добравшись до тропы, он вытер кровь с лица и ускорился на покрытом корнями полу. Машина уже скрылась из виду.


“Я не знаю! ” завопила Сара, “ я ничего не вижу. Вы, должно быть, потеряли его.”


“Откуда, черт возьми, он взялся?” Ксандер делал все, что мог, чтобы сохранить контроль над дергающимся колесом. “Абсолютно ясно, затем — бац! — прилетает вертолет, прилетает Эвел Книвел —”


“Он, очевидно, пытался нам помочь”.


“Помоги нам”, - крикнул Ксандер, “или оставь нас в живых?”


“В чем разница?”


“Разница заключается в том, что сказал Шентен. Ты слышал, что я сказал раньше? Есть причина сохранить мне жизнь ”.


“Я не думаю, что мальчики в вертолете имели в виду именно это”, - сказала она. “Они стреляли в нас. Это не были предупредительные выстрелы.”


Ксандер увидел проем слева от себя и ударил по тормозам, высоко подбрасывая всех троих с сидений, когда совершал поворот. “Ты прав. Они пытались убить нас. Это не значит, что мистер Мотоцикл обязательно был дружелюбен ”.


“О, я не знаю”, - резко ответила она, “любой, кто уберегает меня от пули, обычно воспринимается мной как друг”.


Машина выехала из-за деревьев, колеса заскользили по траве, прежде чем шины коснулись гладкой поверхности шоссе. Ксандер крутанул руль вправо, переключился на третью скорость и разогнал "Фольксваген" до шестидесяти. Шасси чуть не оторвалось от дороги от внезапного толчка мощности. “Передача работает лучше, чем я думал”, - сказал он, его тон был не менее резким.


Сара не ответила, ее мертвый взгляд все еще был устремлен на дорогу.


“Это может даже довести нас до Монтаны”, - добавил он.


Она посмотрела на него, выражение ее лица не изменилось.


Наступил рассвет, Сара сидела за рулем, Ксандер прижался к окну, его голова покоилась на груди и поднималась в ровном ритме сна. Он отключился меньше часа назад, не желая поддаваться усталости. Так она настояла. Это был их единственный разговор после Темпстена, больше никаких разговоров о Шентене, о неизвестном мотоциклисте — мили пролетали в тишине, если не считать быстрой смены вождения на пустынной полосе дороги прямо перед границей Пенсильвании. Ксандер был прав. Монтана была единственным выбором. Сенатор подтвердила все, что Стейн показал ей в файлах Комитета. Тренировочная площадка. Комплекс. Вулф Пойнт, Монтана.


Канадский маршрут был бы быстрее, но опаснее. Пограничники. Вместо этого она нашла шоссе 90, остановила машину на восьмидесятом и наблюдала, как Кливленд, Лейквуд и любое количество незнакомых городов проезжают мимо с тихой забывчивостью 5:00 УТРА. небо. Теперь, в получасе езды от Индианы, она заметила, что указатель уровня топлива опасно близок к нулю. Это было облегчением. Ей нужен был кофе. И, может быть, немного вздремнуть. Сон — жизненно важное оружие. Без него все остальные перестают функционировать.


Табличка гласила: до следующей остановки для отдыха - миля. Сара прибавила скорость и вывела машину на правую полосу. Она оглянулась на Элисон; на лице спящей появилась улыбка.


Прислонившись головой к каменной стене, со слишком сильно ушибленной спиной, чтобы обращать внимание на незначительный дискомфорт, Боб Стейн сидел в полной темноте. Его руки были прикованы к обоим концам кровати, сколько часов, дней назад, он мог только догадываться, его разум все еще был одурманен наркотиками — наркотиком, последствия которого оказались намного хуже, чем его пунша. По крайней мере, тогда он был без сознания. Теперь у него было явное неудовольствие переживать каждый момент бодрствующего выздоровления.


Чтобы побороть дискомфорт, он начал собирать воедино моменты, которые привели к его нынешнему состоянию, последним заметным событием был краткий обмен мнениями о состоянии с дежурным охранником. После этого Стейн мог вспомнить только резкий укол в шею, за которым последовало покалывание в заднице, вращающиеся огни, сирену, а затем темноту, в которой он проснулся. Заполнить ранние пробелы было нетрудно. Охранник предупредил кого-то, затем инъекция, сфабрикованная поездка на скорой и это. Это были более поздние пробелы — или, что еще лучше, одна большая дыра — которая беспокоила его. Как много он им рассказал? Еще более непонятно, почему он все еще жив?


Скользящий сегмент двери внезапно открылся, вспышка света ударила ему в глаза сверху, Боб быстро втянул голову в плечо. Он услышал слова, прежде чем замок отключился, дверь отъехала назад, выпуская поток пульсирующего белого света в комнату. Моргая сквозь рукав, Стейн попытался сфокусироваться на фигуре в дверях, но его глаза ничего не видели. Он попытался заговорить, но смог издать только приглушенный хрип, его губы и язык все еще находились под контролем наркотика. Затем, так же быстро, как и появился, свет снаружи исчез, дверь все еще была открыта, теперь в ее рамке виднелась фигура. Боб снова поднял глаза, силуэт тела был виден четче, чем раньше, очертания комнаты обрели четкость, когда он посмотрел направо и налево. Насколько он мог судить, комната была примерно десять на десять, с высокими потолками, совершенно голая, без окон. День или ночь, Боб не мог сказать.


“Я прошу прощения за цепи”, - сказал человек в дверях. Это был голос пожилого мужчины, европейца. “Они для вашей собственной защиты. Они сказали мне, что наркотики могут сделать человека довольно жестоким. Я надеюсь, вы понимаете.”


Боб попытался заговорить, но снова у него вырвался не более чем животный стон.


“Ах, да. Еще одно последствие, прискорбное, но необходимое. Примите мои дальнейшие извинения. Твой голос вернется в течение часа. Однако на данный момент все, что тебе нужно делать, это слушать.” Сзади вошла женщина и поставила стул в центре комнаты, запах духов на мгновение затмил спертый воздух в камере. Мужчина сел. “Вы рассказали нам очень многое. Я не очень одобряю такие методы, но лекарства могут быть весьма полезны, а поскольку мистер О'Коннелл вернулся в поле ... Что ж, нам нужны были ответы на некоторые вопросы ”. Он сделал паузу. задавая вопросы “Вам, возможно, будет интересно узнать что твое выздоровление будет легче, чем у большинства, поскольку ты оказываешь небольшое сопротивление. Я надеюсь, это вас немного утешит.” Он что-то прошептал женщине. Мгновение спустя она ушла, Стейн остался наедине со своим инквизитором. “Что, однако, наиболее интересно, так это информация, которую вы предложили, не. Я не знал, что наркотики действуют таким образом, но я не эксперт в таких вещах. Дополнительный бонус - для всех нас ”. Он кашлянул, прежде чем продолжить. “Должен сказать, вы довольно примечательный молодой человек, мистер Стейн. Я понятия не имел.” Его дыхание было прерывистым, слова прерывались хрипом. “Поверьте мне, я очень хорошо разбираюсь в людях и, скажем так, в возможностях. Ты проявляешь значительную склонность к тому и другому. В целом, вы - очень приятный сюрприз. Действительно, очень мило.” Он прочистил горло. “Если быть откровенным, если бы вы не проявили эти качества, весьма вероятно, что вас бы уже не было в живых. Но я не люблю зацикливаться на таких вещах. Я здесь, чтобы дать тебе возможность ”. Боб начал различать несколько прядей волос на голове мужчины, хотя лицо оставалось в тени.


“Я думаю, будет справедливо сказать, что вы осведомлены о том, кто мы такие, что мы намерены делать — или, по крайней мере, у вас есть элементарное представление о том, что должно произойти, если лекарства окажутся точными”. Снова короткий приступ кашля, гораздо более приглушенный, чем первый. “Ты, к твоей чести, обладаешь живым умом, чутьем на эпопею, на грандиозный план. Это я нахожу наиболее приятным. В сочетании с этим является тот факт, что вы находитесь в положении — как бы это сказать? — значительной широты. Мы, как вы можете себе представить, не без определенного количества людей в правительстве. Однако немногие демонстрируют свои таланты. Человек с вашими способностями, с вашим доступом может быть весьма полезен. Прикованный к кровати, бесполезное использование. Ты понимаешь, о чем я говорю?”


Хотя бы для того, чтобы угодить, Боб кивнул.


“Хорошо, потому что чуть больше чем через неделю этот разговор потеряет смысл”. Мужчина поерзал на своем стуле; мгновение спустя Боб почувствовал ледяную руку на своем колене. “Говорят, что время никого не ждет, мистер Стейн. Я бы добавил, что хаос в равной степени бескомпромиссен. Сегодня у вас есть время подумать. Однако это время на исходе”. Он убрал руку, когда разразился новый приступ кашля. “Никогда прежде, - продолжил он, пытаясь подавить спазм, - ”не было такого большого заговора, чтобы создать столь благоприятную обстановку и дать такой мощный импульс для изменения порядка владения властью’. Никогда. Замечательные слова, не так ли? Написано более четырехсот лет назад не менее замечательным человеком. И сегодня они так же верны, как и тогда ”. Его тон стал менее оживленным, хотя и не менее резким. “К сожалению, никто не воспринимал этого человека всерьез. Очень жаль. Через восемь дней ни у кого не будет выбора ”. Он сделал паузу. “Я предоставляю тебе такой выбор. Несколько человек были даны. Я верю, что ты не будешь вести себя глупо ”. Старик поднялся на ноги. “Восемь дней, мистер Штайн. После этого... ” Он покачал головой, повернулся и медленно пошел к двери. Мгновением позже вернулась непроглядная тьма, задвижка снова вошла в действие.


Джонас Тиг приглушил настольную лампу и несколько мгновений сидел молча. Звук шагов на лестнице побудил его прижать телефонную трубку к груди. Как и ожидалось, его жена просунула голову в дверь мгновение спустя. Ее глаза были тяжелыми от сна. “Милая, тебе нужен отдых. Поднимись наверх. Который час?”


“Поздно, любовь моя”, - ответил он. “Ты иди. Я встану через некоторое время, я обещаю. Я должен позаботиться об этом ”.


“О, Джонас”, - сказала она, найдя свои часы, - “уже без четверти пять утра. Это нелепо”.


“Я знаю, дорогая. Смешно. Ты уходишь. Я буду там через две минуты”. Он поцеловал воздух, улыбнулся и кивнул, когда она зевнула сквозь свои собственные усталые поцелуи и закрыла дверь. Услышав знакомый скрип третьей ступеньки, он поднес телефон к уху и заговорил. “Тебе придется повторить это. ... Нет, меня не волнует, что вам говорили с тех пор; я говорю вам это сейчас. Ошибки не было. Ты должен был стрелять на поражение. ... Да, они оба … включая Джасперса. У тебя проблемы со слухом? … Затем запишите номер лицензии на проводе. … Потому что в течение следующих нескольких часов полиция штата от Огайо до Калифорнии будет их искать. ... Это не твоя забота. … Что? … Вывел из строя вертолет? Как это … Что значит, ты понятия не имеешь, кто? Кто—то просто появился...” Тиг внимательно слушал. “Я понимаю”. Он сделал паузу, затем заговорил, его слова были четкими. “Вы должны устранять все, что встанет у вас на пути, это понятно? … Хорошо. ... Да, я уверен, что так и будет ”.


Он повесил трубку и выключил лампу. И снова он сидел молча, слишком хорошо осознавая напряженность в своих плечах. Он знал, что ему придется разбудить ее, как он всегда делал. И она брала его, ласкала его спину, проводила своими сильными, толстыми руками по его бедрам, доводила его до оргазма, а затем позволяла ему засыпать в ее объятиях. В течение тридцати лет он не хотел ничего другого, ни в чем другом не находил спасения. Она всегда понимала. Она бы снова поняла.


Лоуренс Седжвик сидел в лимузине, не отрывая глаз от экрана перед собой. Концерт для валторны Моцарта заполнил пространство, странно не сочетаясь с изображениями, которые он наблюдал. Тела лежали, привязанные к носилкам, другие, за которыми еще не ухаживали, распростерлись на траве и грязи, с открытыми глазами, мертвенно неподвижные из-за постоянного движения вокруг дома. Полиция была повсюду, оцепляя окна, двери, коллекцию оружия, которую они собрали между двумя патрульными машинами. Камеры также усеивали пейзаж, сетевые команды были заняты вопросами, утренние репортажи рассылались по станциям по всей стране. Оператор, передающий в частный автомобиль, не привлек особого внимания.


Сенатор Джордж Максвелл Шентен был мертв, застрелен в своем доме на севере штата, налицо следы продолжительной битвы. Репортеры уже поднимали вопросы об иностранном участии — реакция на политику сенатора в отношении объединенной Европы? Экстремисту надоела открытая критика Шентеном исламского фундаментализма? Или это было как-то связано с событиями, которые происходили по всей стране? Полиция отказалась строить предположения.


Зазвонил телефон.


“Да”. Седжвик продолжал смотреть на экран.


“Они начали сопоставлять отпечатки пальцев. Джасперс и Трент должны быть у них в течение пяти минут.”


“А записи?” - спросил я.


“Обновлено, чтобы указать на связи с убийствами в Германии и Италии. Мы также готовы обнародовать ее историю в Иордании ”.


“Хорошо. Я надеюсь, капать медленно.”


“Неназванный чиновник, выдержки из конфиденциального файла. Приемлемо?”


“Трудно приобрести”.


“Но не невозможно. Рекомендации должно быть достаточно ”.


“Согласен. Естественно, вы позволите ребятам из Вашингтона самим собрать кусочки воедино. Мы бы не хотели, чтобы кто-нибудь из них подумал, что им передали подозреваемых ”.


“Конечно. Будем ли мы преследовать?”


“Только если его попросят”, - ответил Седжвик. “Мы будем на связи”.


Антон Вотапек шел по открытому полю, несколько пучков коричневой травы под ногами были последними остатками некогда пышного футбольного поля. Остальное представляло собой массу окаменевшей грязи, сформованную шипастыми подошвами нетерпеливых бутс, затвердевшую в твердые насыпи почвы холодными ночами Монтаны. За стойкой ворот стояло единственное здание. Вотапек поднялся по ступенькам и открыл дверь. Камин в другом конце комнаты манил к себе, как и пара кожаных кресел, удобно расставленных у огня. Он сел и снял трубку с маленького бокового столика.


“Привет”.


“Антон”. Голос был усталым, но настороженным. Ему не нравилось, когда его заставляли ждать. “Вы сказали, что это срочно, когда звонили раньше”.


“Да”, - ответил Вотапек. “Я надеялся не будить вас, но я не думал, что это может подождать”.


“Я уверен, что вы правы. Особенно учитывая недавние события.”


Вотапек подождал, затем заговорил. “Элисон пропала”. Его глаза оставались прикованными к пламени.


“Я понимаю”.


“Невозможно сказать, когда. Где-то за последние два дня.”


Наступила пауза. “Лоуренс сказал тебе это?”


“Да”.


“И он обеспокоен?”


“Да”.


“Почему этому было позволено случиться?”


“Мы можем только предположить —”


“Женщина из Трента”, - перебил старик, его голос был не менее ровным.


“Да”.


“Мне трудно понять, почему с ней оказывается так сложно. Она была в поезде с Притчардом — это то, что нам сказал тот парень из СНБ. И вы хотите сказать, что никто ее не узнал, что никто не понял, что могла быть только одна причина, по которой Артур оказался в том поезде?”


“Это не было их приоритетом —”


“"Их приоритет’? Что может быть более насущным, чем женщина, которая полна решимости подорвать все, над чем мы работали? Я достаточно ясно дал это понять. Одна она не представляет угрозы, но с Элисон … кто может сказать, чему можно поверить? У нас нет места для подобных развлечений ”.


“Я согласен. Элисон имеет первостепенное значение —”


“Мы уже проходили через это, Антон. Личные чувства только мешают. Твои чувства к девушке, какими бы сильными они ни были...


“Тогда почему вы продолжаете защищать Джасперса?” Бревно сдвинулось с места, языки пламени пробились сквозь разрушенное углубление.


На мгновение старик замолчал; когда он заговорил, слова были простыми, прямыми. “Это не имеет ничего общего с сантиментами”.


“Ты действительно в это веришь?”


“Ты думаешь, что понимаешь, Антон? Ты ничего не понимаешь”. У него не хватало терпения терпеть подстрекательства Вотапека. “Был ли Джасперс в доме Шентена?”


“Да”.


“И разговор записан на пленку?”


“Да. Они знали о расписании еще до того, как Шентен поднял его ”.


“И они стремились найти это”.


“Очень”. Вотапек начал теребить обрывок нити, свисающий с подлокотника кресла. Изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал небрежно, он добавил: “Шентен также сказал ему, что он был ... выбран. Что надзиратель — я полагаю, он имел в виду вас — выбрал его. Мы не понимали, что это значит ”.


“Сенатор упоминал мое имя?”


Вотапек подождал, прежде чем ответить. “Наши люди прибыли прежде,чем он смог что-либо сказать”. Он оборвал нить. “Его объяснение было бы—”


“Не имеет значения”.


“Лоуренс и Джонас думают иначе”.


Вотапек услышал глубокий вдох. “И что это значит, Антон?”


“Это означает, ” сказал он с легкой дрожью в голосе, “ что они находят замечания Шентена немного озадачивающими. У всех нас сложилось впечатление, что Джасперс наткнулся на все это случайно. Если все обстоит иначе ...”


“Да, Антон?” Нетерпение теперь превратилось в раздражение. “Что бы это значило? Что бы сказали Лоуренс и Джонас по этому поводу?”


“Я... я не знаю”. Тишина.


“Конечно, ты не знаешь, потому что говоришь не подумав — Джонас худший из вас, его вера в то, что он каким-то образом умнее остальных. Возможно, именно поэтому с такого раннего возраста было ясно, что его место в политике. Но ты, Антон, ты был умнее этого. Я всегда надеялся, что это пройдет, что вы с Лоуренсом поймете, что это за болтовня такая, какой она была.”


“Он сказал, что нам нужно устранить проблему”.


“Проблема в мисс Трент, Антон”.


Собрав в кулак все мужество, на какое был способен, Вотапек ответил: “Это не то, что сказал Джонас”.


Он снова сделал паузу, прежде чем ответить. “Я понимаю. И что же он сказал?”


Вотапек хранил молчание.


“Что ты наделал, Антон?” Слова были произнесены почти шепотом. “Боже мой, что вы трое натворили?”


Сара села напротив Ксандера, вторая порция почти закончилась, официантка была слишком занята, чтобы обратить внимание на пустую чашку. Вместо этого она болтала с водителем, молодым человеком, интересы которого явно заключались не только в кофе и блинчиках. Он даже снял с головы бейсбольную кепку с сеткой, приглаживая назад сальные светлые кудри в попытке придать себе более презентабельный вид; это возымело желаемый эффект, губы молодой женщины растянулись до десен в пугающе зубастой улыбке. Сара не могла не смотреть, ее взгляд был прикован к крупным желтым зубам, усталость лишала ее желания отвернуться. Никаких мыслей. Только улыбка, зубы, десны. Даже Ксандер выскользнул из ее головы, его полная поглощенность книгой ускользнула из-за ее зацикленности. Он перевернул страницу, этого движения было достаточно, чтобы привлечь ее внимание.


Она наблюдала за ним, твердо поставив локти на стол, запустив правую руку в густой пучок волос, пока его глаза пробегали по словам на странице. Если он и устал, то делал все возможное, чтобы побороть это, его колено дрожало от нервозности. Все мысли о Шентене были явно отброшены в сторону. На данный момент ученый вернулся к работе. Сара отпила кофе и продолжила наблюдать. Было приятно снова видеть его так близко.


“У них должна быть целая армия людей, чтобы делать все это”, - сказал Ксандер, не потрудившись оторвать взгляд от страницы. “Быстрые подрывные действия, этапы, которые должны выполняться разными группами людей — одни для установки взрывчатых веществ, другие для их размещения, третьи для их приведения в действие. Там, где Эйзенрайху потребовались недели, чтобы создать свой хаос, на это уходят дни, иногда часы. Кроме того, у них по всей стране происходят события, рассчитанные с точностью до минуты ”.


“О каком длительном периоде мы говорим?” - спросила Сара.


“Восемь дней. Восемь дней последовательного террора. Ирония в том, что очень немногие события здесь можно описать как катастрофические. Первое в списке, — он перевернул несколько страниц назад, — будет завершено через два дня”. Он поднял глаза. “По крайней мере, у нас есть немного времени, прежде чем они начнут бомбить Капитолий”.


“И это не кажется вам катастрофическим?”


“Символически, да. Как средство социального переворота - нет. Посмотрите на Оклахому три года назад. Это было отвратительно, трагично — как бы еще вы ни хотели это описать. И в течение двух недель каждое ополчение в стране получало десять минут на ночной линии. Но это было все. Мы все были в ужасе, возмущены, но потом, к счастью, забыли об этом. Сама по себе эта бомба не вызвала той паники, которой хотят наши друзья ”. Он перелистнул на несколько страниц вперед.


“Который из них?”


“Предположим, что в тот день произошло что—то еще - общесистемный сбой компьютерной сети в Southwestern Bell или все туннели и мосты, ведущие в Манхэттен, вышли из строя, и все это менее чем за пять часов?" Тогда это было бы немного более пугающим, немного более ошеломляющим ”.


“И это то, что они планируют сделать?”


“Замените Оклахому на Капитолий, и у вас в их списке будут номера один, восемь и семнадцать. Первое поднимает вопрос национальной безопасности, возможно, даже иностранного участия; другие подтверждают эти опасения и усиливают панику. Это то, что они сделали в Вашингтоне и Чикаго в широком смысле. Вы соединяете эти маленькие события вместе, следя за тем, чтобы они были точно рассчитаны по времени, и вы можете создать такой хаос, по сравнению с которым большие события кажутся намного больше, чем они есть на самом деле. Это прямо из рукописи ”.


Один на другом, на вершине другого. Слова Тига. “Сколько их?”


“Сорок восемь. Грандиозный финал - убийство президента ”.


Сара покачала головой. “Как оригинально”.


“Для них важно не убийство”.


“Это обнадеживает”.


“То, как люди увидят это, будет иметь значение”.


“Я не понимаю”.


“Подумай об этом. Когда застрелили Джона Кеннеди, люди говорили о заговоре, но большинство из них расценили это как акт сумасшедшего стрелка. Печаль, предательство, гнев — таковы были преобладающие чувства ”.


“Не массовая истерия”.


“Совершенно верно. Когда они убьют Уэйнрайта, его смерть будет не единичным случаем, а завершающим актом в череде сокрушительных ударов по республике, признаком того, что страна стала слишком слабой или слишком коррумпированной, чтобы поддерживать порядок. Будет ли это расценено как заговор, не имеет значения. Все, что люди почувствуют, это отчаяние, ощущение, что все развалилось ”.


“Войди в Пембрук”, — кивнула Сара, — “и у тебя есть противоядие от хаоса”.


“Судя по всему, они планируют развеять все основные страхи книги во время наращивания — резкое падение рынка, иностранный терроризм, городская преступность — ничего нового и ничего поразительного само по себе, но теперь все это произойдет в течение восьми дней ”.


“У Тиег будет день общения со средствами массовой информации”.


“Конечно”.


“О скольких группах мы говорим?” спросила она, протягивая книгу через стол и бросая взгляд на таблицу на внутренней стороне задней обложки.


“Около тридцати. Каждое задание разделено на четыре отдельных этапа, одна ячейка или команда —”


“За этап”, - вмешалась она, слова были сказаны почти про себя, ее глаза теперь сканировали страницу с большей интенсивностью.


“Верно”, - согласился он, обеспокоенный внезапной переменой в выражении ее лица. “Что это?”


Она продолжала читать, игнорируя вопрос. “Чередование прыжков, резервные ячейки”, — она кивнула, — “и, естественно, отдельные этапы”.


“Что вы имеете в виду, говоря "естественно’? О чем ты говоришь?”


Она подняла глаза. “Это … Я знаком с этим дизайном. Это—”


“Матрикс Притчарда”, - раздался голос позади нее, его внезапное вторжение заставило их обоих замолчать. “Количество камер, назначения, совпадение. Закончи одну работу, жди инструкций для следующей.” Голос сделал паузу, прежде чем добавить: “Но это постановка, которая выдает это, не так ли, Сара?”


Ирландский напев, отрывистые слова. Она повернулась и посмотрела на мужчину. Он скользнул в угол своей будки и уставился прямо на нее.


“О'Коннелл?”


“Гэлин Патрик к вашим услугам”. Он улыбнулся и посмотрел на Ксандера. “Добрый доктор, я полагаю?” Ксандер мог только кивнуть. “У тебя были неприятные времена, но ты, кажется, цел и невредим. Что касается тебя, ты выглядишь удивительно блондинистой. Я предпочел темно-каштановый, но, опять же, ты знаешь мои вкусы.”


“Как ты—”


“Леди собирается спросить меня, как я тебя нашел”. Он подмигнул Ксандру. “И я собираюсь сказать ей, что другой наш друг счел за лучшее приглядывать за вами обоими. Человек с ужасающим вкусом к сырным шарикам.”


Громкий вздох за стойкой заставил всех троих обернуться; женщина смотрела на телевизор, прикрепленный к дальней стене. На экране силуэт репортера вырисовывался в пламени.


“В том, что кажется возвратом к безумию прошлой недели, бомба взорвалась сразу после шести УТРА. пламя охватило западное крыло Капитолия. Вашингтон проснулся, снова ошеломленный, как пожарные. …”


“Это ничего не меняет”, - ответил О'Коннелл. Они были снаружи у фольксвагена, Элисон сидела на пассажирском сиденье. “Либо они вышли с опережением графика, либо что-то пошло не так. Сколько времени до следующего?”


Ксандр просмотрел таблицу. “Есть промежуток примерно в четырнадцать часов до номера два — похищения и казни английского посла. Фактически, первые шесть событий растянуты на два с половиной дня. После этого он значительно усиливается, что-то каждые четыре-пять часов ”.


“Это Притчард”. Он кивнул. “Первые несколько турниров, чтобы убедиться, что все идет чисто. Макет. Затем ускорение. Это дает нам время — не много, — но это дает нам время. Кстати, ” добавил он, “ я ожидал двоих. Ты не представил меня рыжеволосой красавице.”


Сара опустилась на колени рядом с Элисон и взяла ее за руку. “Это мой друг, Элисон. Его зовут Гаэль.”


Пустой взгляд, затем улыбка. “Привет, Гаэль”, - сказала она. “У тебя красивое имя”.


Ирландец, казалось, был застигнут врасплох этим комментарием. Он посмотрел на Сару, затем на Элисон. “Благодарю вас. Мне... самому это довольно нравится.”


Сара жестом пригласила его присоединиться к ней с другой стороны вагона. Приглушенным голосом он сказал: “Вам придется рассказать мне, что все это значило”. Пятнадцать минут спустя О'Коннелл сидел на краю капота, скрестив руки на груди. Он услышал достаточно. “Это, черт возьми, намного больше, чем говорил Боб. Он даже не знает о рыжей.” Он посмотрел на Элисон через лобовое стекло. “Господи, неудивительно, что она...” Он покачал головой.


“Это должно быть быстро, небольшая забастовка”, - сказала Сара. “Отключите это из центра. Если мы взорвем сайт, я предполагаю, что у них на компьютерах будет система защиты от сбоев. Любые помехи и сигналы на ускоренной ступени будут отключены автоматически. Нам нужно демонтировать систему изнутри ”.


“Согласен”, - сказал он. “Вероятно, шесть-восемь человек, чтобы проникнуть на территорию”.


“И нам понадобится несколько фотографий с подробным описанием дома — планировки, номера”.


“Детали - это не проблема”.


“Подробности?” прервал Ксандер, раздраженный их скорострельной перепалкой. “Что вы имеете в виду под демонтажем? Мы знаем, на что они нацелены — все это есть в расписании. Все, что нам нужно сделать, это передать эту информацию — и Элисон — тому, кто сможет их остановить. Установите охрану в различных точках атаки — ”


“И позволить им заползти обратно под камень, как только они поймут, что их разоблачили?” Сара покачала головой. “Они ждали тридцать лет. Если они увидят что-то необычное, они отступят и составят другой график. Нет, мы должны идти сейчас. Если мы этого не сделаем, я могу заверить вас, что никого из нас, включая Элисон, не будет рядом, чтобы остановить их в следующий раз, когда они попытаются.”


“Подождите минутку”, настаивал Ксандер, “вы говорите мне, что ни одна из ваших всемогущих правительственных организаций не смогла бы вмешаться, спасти положение —”


“И создадим панику, которой мы пытаемся избежать?” Сара снова покачала головой. “Вы объявляете подобную тревогу, когда Национальная гвардия налетает на Бог знает сколько мест — люди будут очень обеспокоены. Помнишь Вако? Они создают мучеников, в то время как Тиег разыгрывает тревогу. Злоупотребление властью. Правительственная паранойя. И через шесть месяцев с этого момента они запускают —”


“Другой график”, - перебил ирландец. “К сожалению, ни у кого из вас больше нет выбора”.


Ксандер повернулся к О'Коннеллу. “Что это значит?”


“Там, сзади, это были первые новости, которые вы увидели сегодня?” Они оба кивнули. “Я так и думал. Примерно с шести они говорили только об убийстве Шентена. Вы оба были замешаны.”


“Что!”


“Становится лучше”. Он остановился и положил руки на колени. “Похоже, доктор, что вас также разыскивают для допроса по делу о смерти мужчины в Италии, другого в Германии и женщины в Нью-Йорке ... Миссис Губер—”


“О, Боже мой!”


“Ее нашли в вашем офисе. Это не самая приятная фотография — любого из вас. Сумасшедший академик и бывший убийца.” Он посмотрел на Сару, колеблясь, прежде чем заговорить. “Они слили информацию из Аммана. Они говорят ... что вы были ответственны за смерть дочери посла. Я не знаю, как они получили информацию, но вот она. ” Он увидел реакцию в глазах Сары. “Описания вас двоих, машины — это все по проводам. Вот почему мне пришлось вступить в контакт ”.


Ксандер сидел на капоте, запрокинув голову. “Они сказали, как она умерла?”


О'Коннелл подождал, прежде чем ответить. “Ты не можешь позволить себе беспокоиться об этом, сынок”.


“Я отправил ей записи Карло, все. Я не думал—”


“Ты не мог бы”, - сказала Сара, откровения о ее собственном прошлом на мгновение отодвинулись в сторону. “И Гаэль прав. Ты не можешь думать об этом. Ты должен подумать о мужчинах, которые убили ее — которые настолько отчаялись, что готовы использовать полицию, чтобы попытаться остановить тебя.” Она взяла его за руки. “И они пытаются остановить тебя, что бы там ни говорил Шентен”.


Ксандер наклонил голову вперед, не сводя глаз с Сары. Он медленно кивнул.


Она повернулась к О'Коннел. “Это значит, что мы не можем рисковать полетом. И мы не можем воспользоваться этой машиной. Мне придется отнести это в лес, спрятать ”.


“Я на шаг впереди тебя. Дай мне полчаса”. Он соскользнул с капота и положил руку на колено Ксандра. “Ты в хороших руках, сынок. Когда-нибудь я хотел бы знать, как ты выбрался из Германии.”


“Когда-нибудь, ” ответил академик, “ я хотел бы вам рассказать”. О'Коннелл подмигнул и направился к своему мотоциклу. Минуту спустя Ксандер и Сара сидели в "Фольксвагене", двигатель которого урчал с громкими дизельными нотками.


“Он хороший человек”. Это была Элисон, которая заговорила, глядя через окно на спину ирландца. “Очень приятный человек”.


“Ты понимаешь, как трудно будет исправить то, что ты натворил!” В трех разных штатах трое мужчин вздрогнули от голоса, кричавшего на них по телефону. Каждый вызвал в воображении свой собственный образ старика, когда на линии раздался кашель. Его припадки случались все чаще, подумал Тиег. Теперь осталось недолго. И все же, он продержался так долго. “Пятьдесят лет — пятьдесят лет — вы думаете, что знаете, чего ожидать; вы думаете, что каким-то образом они поднимутся над собой и будут действовать так, как их учили действовать. Но снова и снова ты понимаешь, что ошибаешься, что они остаются детьми, что ты сделал неразумный выбор, и что сейчас они не более чем те, кем они были, когда ты впервые нашел их.” Он сделал паузу, звук дыхания заполнил очередь. “На нем лежит бремя мудрого выбора своих учеников.’ Возможно, мое бремя было слишком велико ”. Снова звук дыхания. “Может ли кто-нибудь из вас объяснить, почему вы сделали Джасперса изгоем, преступником … безумец?”


На линии было тихо. Тиег был первым, кто заговорил. “Потому что не было других альтернатив”.


“Голос разума”. Старик даже не пытался скрыть свое презрение. “Значит, вы все были согласны с тем, что это был единственный путь для Джасперса?”


“Мы все это обсуждали—”


“Я не спрашиваю тебя, Джонас”, - перебил он. “Я спрашиваю Лоуренса и Антона. Или они уступили тебе и эту роль тоже?”


Снова пауза; Седжвик: “Запись из "Скентена" очень ясно дала понять всем нам, что и Джасперс, и женщина Трент теперь находятся в распоряжении довольно опасного документа”.


“И для вас нет никакой разницы между этим убийцей и Джасперсом?”


“На данный момент, нет. Мы можем не добраться до них до того, как у них появится шанс передать эту информацию ”.


“Вы думаете, он побежал бы в полицию? Ты думаешь, они воспримут его всерьез?” Старик ждал. “Ты согласился с этим, Антон?”


“Я... да. Он... обуза. Он должен был быть ... решен ”.


“Из тебя вышел бы очень плохой актер, Антон. В следующий раз, Джонас, будь внимательнее, когда будешь учить его репликам ”.


“Он взрослый мужчина”, - ответил Тиг. “Он принимает свои собственные решения. Мы все принимаем свои собственные решения ”.


“А, ” сказал усталый голос, “ итак, наконец-то мы подошли к этому. Наконец-то мы видим, почему все частные заговоры стали такими важными. Это не имеет никакого отношения ни к Джасперсу, ни к Элисон, ни даже к мисс Трент, не так ли, Джонас? Это связано с тем, кто принимает решения, у кого есть контроль ”. Он ждал, надеясь на ответ. Когда никто не пришел, он продолжил. “Ты глупый, глупый человек! Вы принимаете решения; вы знаете, как все это будет сочетаться. Ты ничего не знаешь! Ты думаешь, я тебя не понимаю, Джонас? Ты думаешь, я настолько стар или глуп, что был слеп к тому, чего ты хотел все это время? Хаос, естественно. Это то, чего все мы хотим. На этом, однако, мы расстаемся. Прав ли я? Хаос настолько велик, насколько вы хотите зайти. Порядок наводит на вас скуку, постоянство и стабильность — всего лишь второстепенные заботы для такого человека, как вы. Ты предпочитаешь свободу, которую приносит хаос, неограниченные возможности.” Его слова были пропитаны презрением. “Ты думаешь, я не знаю, что это не очевидно? Это было очевидная с самого начала причина, по которой я выбрал тебя — твой эгоизм, столь необходимый для выполнения задачи. Как ты думаешь, почему я так туго держал поводок последние несколько лет? Возможно, я был глуп, думая, что ты не будешь время от времени дергать за это. Это была моя ошибка. Я не сделаю это снова ”.


На линии воцарилась тишина. Наконец, Тиг заговорил, его слова были контролируемыми, точными, явно маскирующими скрытую за ними ярость. “Вы выбрали Джасперса?”


“Вы запрашиваете информацию, которая вас не касается”.


“Я сделал это своей заботой, старик! Ты выбрал его?”


“Ты не будешь говорить со мной в таком тоне! Это понятно?” Тишина. Ты это понял, Джонас?”


Эти слова несли в себе давно забытый огонь, яд, который, казалось, перенес всех четверых обратно в хижину, к итальянскому песку и морю, к трем маленьким мальчикам, сидящим в углу в ужасе, когда старик набросился на своего старшего ученика.


“Скажи мне, Джонас, почему ты пытаешься обмануть меня? Почему ты не говоришь мне, что это ты столкнул Антона в воду?” Он ударил мальчика ладонью по лицу с силой, достаточной, чтобы отправить юное тело на пол. Джонас подтянулся к табурету, без слез, только слегка покачивая головой. Мужчина снова нанес удар; снова мальчик упал, на этот раз из его губы потекла кровь. “Почему ты обманываешь меня?”


“Я не...”


“Ты не будешь разговаривать со мной в таком тоне!” - закричал он, направляя раскрытый кулак в лоб мальчика, голова которого ударилась о деревянную стену, последовал поток слез, неконтролируемых, диких. “Ты ничто. Ничего! Но я сделаю из тебя великого завоевателя. Все вы — великие завоеватели. Ты понимаешь это?”


Опустив голову, дрожа всем телом, он кивнул. “Да”, - пробормотал он. “Я обманул тебя”.


Мужчина протянул руку и погладил мальчика по волосам. “Ты хороший мальчик, Джонас”, - сказал он, глядя на двух других. “Теперь иди и умойся”.


“Да”, - ответил Тиг, его голос застрял в воспоминаниях.


“Хорошо. … Антон, завтра ты распустишь студентов на поздние зимние каникулы, а затем проведешь свой собственный отпуск на острове. Убедитесь, что персонал подготовлен к моему приезду. Я прилечу до полудня. Лоуренс, ты останешься в Новом Орлеане. И Джонас, — он сделал паузу, не ожидая ответа, — ты будешь в Сан-Франциско. Все понятно?”


Голоса, как один, ответили. “Да”.


“Хорошо. Я исправлю ошибку, которую вы совершили. Не ставьте меня снова в такое положение. Я становлюсь слишком старым, чтобы убирать за тобой ”.


О'Коннелл сошел с места водителя, фургон был далек от того, что ожидала увидеть Сара. Автомобиль явно пережил свой расцвет, его обшивка деревянными панелями была странной, учитывая его темно-зеленый цвет. В задней части витрина представляла собой дикий зверинец из наклеек колледжей и старшеклассников, бампер - коллекцию странных предупреждений и еще более странных сообщений, иногда они смешивались в одном усилии: ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ГОСПОДА — ЕМУ НЕ НУЖНЫ НИКАКИЕ МИГАЮЩИЕ ОГНИ. Элисон стояла в восхищении, читая каждое из них с определенным почтением, как будто она уловила более тонкий смысл под этим беспорядком. О'Коннелл бросил ключи Ксандеру и направился к ней.


“Мотоцикл примерно в пятнадцати минутах езды отсюда”, - сказал он. “Меня нужно будет подвезти”. Он остановился рядом с Элисон и присоединился к ее изучению. “Это странная смесь, это точно”. Она продолжала смотреть. “Все это и то, и не так уж много, чтобы связать это воедино. Тем не менее, это отличное место для чтения ”.


Она повернулась к нему, улыбка тронула ее губы. Он начал двигаться к открытой двери, она быстро схватила его за руку, улыбка не менее искренняя, глаза не менее нежные. На мгновение О'Коннелл уставился на нее, не зная, как ему следует реагировать. Затем, очень медленно, он положил свою руку на ее и сказал: “Почему бы тебе не подойти и не сесть со мной. Мы поедем вместе. Как насчет этого?”


Улыбка заиграла на ее губах, глаза стали еще ярче.


“Хорошо”. Он подмигнул и подвел ее к двери.


Двенадцать минут спустя Ксандер начал снижать скорость на изолированной полосе дороги, ведущей к городу Брайан, О'Коннелл давал указания с заднего сиденья. Мотоцикл был оставлен в лесу; он справится с этим сам.


“Используйте номер, который я вам дал, в качестве контактного пункта”, - добавил он. “Вероятно, я смогу собрать людей за восемнадцать часов. Это открытая местность, так что найдите место примерно в семидесяти пяти милях от ...


“Я знаю правила игры”, - сказала Сара. “Нам повезет, если мы доберемся туда к завтрашнему утру. Нам придется следить за собой, особенно с Элисон —”


“Я бы хотела пойти с ним”, - сказала девушка тихим, но ясным голосом. Все трое одновременно обернулись, Сара первая отреагировала.


“Это может быть немного сложно, Элисон”. Она изо всех сил старалась успокоить. “У Гаэля есть только мотоцикл —”


“Я знаю”. Голос был не менее прямым. “Я хотел бы пойти с ним”.


Сара посмотрела на своего бывшего сотрудника. Выражение его лица было совсем не таким, как она ожидала. Он ухмылялся.


“Возможно, это не такая уж плохая идея”, - сказал ирландец. “Я забираю ее”. Идея, казалось, набирала обороты, улыбка росла. “На самом деле, возможно, было бы лучше разделить их, на всякий случай. ... ” Он посмотрел на Сару. “У вас есть ваш подопечный — без обид, профессор —”


“Не обижайся”, - ответил Ксандр.


“И я получил свое. Тем легче уберечь их обоих от опасности.”


Сару это не убедило. “До лагеря почти полторы тысячи миль, Гаэль. К тому же, ты будешь—”


“Может быть, это немного дерзко”, - сказал он, поворачиваясь обратно к Элисон и игнорируя Сару. “И у нас не будет много времени для сна”. Элисон продолжала пристально смотреть на него. “Что ж”, — он кивнул сам себе, — “Полагаю, тогда все”. Он открыл дверь и вышел наружу, протягивая руку назад, чтобы помочь Элисон выйти из машины. Несколько секунд спустя он просунул голову внутрь, схватил ее тяжелое пальто и сказал: “Мы увидимся с вами обоими за пределами Вулф Пойнт. Счастливого пути”. И с этими словами он захлопнул дверь и направился в лес.


Сара повернулась к Ксандеру, на ее лице отразилось изумление. Он улыбался. “Что?” - спросила она.


Он покачал головой.


“Что?” - спросил я.


“С ней все будет в порядке”, - ответил он. “Возможно, это принесет ей какую-то пользу”.


“Я беспокоюсь не о ней”.


Двухмоторный упаковщик удобно опустился над уединенным аэродромом, его посадочные огни мигали вдоль земли кроваво-красными интервалами. Осталось несколько участков снега, но ни одного, что могло бы испортить резко очерченную черную линию, прорезавшую пространство, полоску гудрона среди бледного моря камней и земли. Сидя рядом с пилотом в кабине, старик вцепился в его подлокотник, самолет уже находился в разгаре. Когда земля приблизилась, его мысли рассеялись.


От Штейна, который сейчас уютно спал в задней части самолета, не было ничего, что могло бы указывать на то, что офицер разведки принял правильное решение, и этот факт беспокоил старика только потому, что теперь он понял, насколько полезным может быть его “гость”, учитывая ситуацию с Джасперсом. Несколько слов соответствующим людям, и весь беспорядок в Европе был бы забыт. Аналогично, связь со Шентеном. К сожалению, молодой человек оказался гораздо менее восприимчивым к проекту, чем его предшественник. Его предшественник, подумал он. Притчард. Как ему не терпелось присоединиться к Эйзенрайху. Как уверен, как предан. Штайн, однако, не проявлял такого энтузиазма. Цепям, очевидно, не хватало необходимого очарования. Но он был умным мальчиком. Он бы признал неизбежность всего этого. И он проявил удивительную заботу о молодом профессоре, находясь под действием наркотика. Это, по крайней мере, обнадеживало.


Через двадцать минут они достигли поворота на территорию комплекса, полмили истертого гравия, который придавал месту деревенский вид, возможно, даже намек на ветхость, если кто-нибудь отважится выйти за пределы ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН знаки, расклеенные вдоль деревьев по обе стороны. В конце извилистой дороги стояли, казалось бы, косметические деревянные ворота, причудливое напоминание о том, что группа домиков за ними была частной собственностью. Когда-то Шентен был убежищем. Как много изменилось, подумал он, всего за несколько коротких лет.


Когда машина остановилась у ворот, белка рискнула пересечь ей дорогу, животное остановилось, чтобы понюхать столб. Это была ошибка, которую маленькое создание не скоро забудет. Его крошечное тело содрогнулось в судорогах, шок длился всего несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы понять, что все было не так, как казалось. Люди в машине наблюдали, как белка упала на бок, ее подергивания становились все менее оживленными, пока, снова встав на ноги, она медленно не захромала в лес. Система была разработана таким образом, что чем крупнее животное, тем сильнее шок. Мгновение спустя ворота открылись, и большой "Мерседес" проехал дальше, громыхая мимо ряда коттеджей, к зданию в стиле ранчо, стоящему в стороне от остальных. Высокий, лысый мужчина стоял в ожидании у двери.


“Сколько нас, Паоло?” Старик перенес свой вес вперед и вышел из машины, даже не кивнув в знак благодарности за протянутую руку.


“Двенадцать. Не считая тех, кто приписан к дому и лаборатории.”


“Превосходно. Я вздремну, немного пообедаю, после чего хотел бы посмотреть, как все продвигается. Затем ты присоединишься ко мне. Мужчина кивнул. “Я надеюсь, мы оставили Вольфенбюттель позади”. Он не стал дожидаться ответа.


На верхней площадке лестницы привлекательная женщина в юбке до икр и белой блузке протянула руку. Старик отказался от этого и прошел мимо нее в дом. “Хорошо, что вы вернулись, сэр”.


“Вы пройдете со мной в мою комнату, мисс Палмерстон”.


Он был на полпути по коридору, когда она повернулась, чтобы последовать за ним.


К 4:30 он был готов оценить связь со спутниками. Двое специалистов по отслеживанию появились за обедом, каждый, чтобы заверить его, что все в порядке — коды, последовательность передачи — все, что требует опыта в программном обеспечении. Они вернулись в лабораторию, пока он звонил своим трем префектам с инструкциями в последнюю минуту, после чего он удалился в спальню для еще одного визита к мисс Палмерстон. Он всегда требовал определенного внимания во времена наибольшего интеллектуального возбуждения. Для человека его возраста он обладал поразительным рвением; к счастью для обоих, ему удавалось поддерживать его с одинаковой яркой выносливостью.


Когда он выходил из комнаты, она спала, ее ноги лениво свесились на кровать, единственная белая простыня застенчиво прикрывала ее идеально округлый зад. Он на мгновение задержался у двери, а затем закрыл ее, направляясь по коридору к ожидающему лифту.


Поездка в подземную лабораторию заняла почти четыре минуты, медленный спуск на глубину почти в сто футов. Лифт, который постоянно контролировался термочувствительными камерами, был оснащен устройством автоматического отключения, если температура поднималась выше определенного уровня без предварительного разрешения. Черепаший темп был просто дополнительной мерой предосторожности, чтобы дать тем, кто внизу, время подготовиться, если кому-то удастся обойти систему. Двери открылись, и он вышел в ярко освещенный коридор, устланный новым ковром со времени его последнего визита. Паоло стоял прямо напротив него со стаканом воды в одной руке и несколькими таблетками в другой. Старик улыбнулся и покачал головой.


“Вы полны решимости поддерживать мое здоровье”, - сказал он, проглатывая таблетки, а затем выплескивая воду обратно преувеличенным движением головы. Он вернул стакан и пошел по коридору, температура упала на несколько градусов, когда он приблизился к стальной арке, ее металлический блеск резко контрастировал с девственно-белой белизной окружающих стен. За ним коридор переходил в балкон длиной около пятнадцати футов, выступ, который простирался над большой открытой площадкой, пространство под которой было заполнено компьютерным оборудованием. Ничего сверхсложного — клавиатуры, терминалы, один экран высотой до потолка, занимающий дальнюю стену, - все относительно тихо, если не считать урчания различных пластиковых коробок, которыми он восхищался издалека. Такие вещи были выше его сил, выбор, который он сделал давным-давно. Другие понимали их, и этого было достаточно. Он не торопился подниматься по ступенькам, прежде чем спуститься на нижний уровень, после чего Паоло начал знакомство.


“Это Анджела Дусьенс”, - сказал он. “Она—”


“Великолепный полевой хоккеист”, - вмешался старик. “Да, конечно. В школе в Калифорнии. Кажется, я припоминаю матч, в котором вы забили — сколько это было, шесть, семь мячей? Замечательная пьеса”.


Молодая женщина покраснела. “На самом деле было восемь”.


“Конечно”. Он улыбнулся, его руки были подняты в воздух в абсолютном восторге. “Восемь. Как я мог забыть? Действительно, восемь. И против довольно грозной защиты, если мне не изменяет память.” Женщина скромно кивнула. “И все же, я должен был помнить. Ты простишь старика.”


Так прошли все представления, облегченные заметками, которые Паоло подготовил для него менее часа назад; тем не менее, тактика возымела желаемый эффект. Это также позволяло ему сканировать большой экран на дальней стене, карту Соединенных Штатов, усеянную маленькими синими точками. Заключительный этап.


Хаос был близок.


Сначала она сопротивлялась. Останавливаться было бы опасно. Чем быстрее в Монтану, тем лучше. С другой стороны, они показали замечательное время, двенадцать часов непрерывной скорости, небольшая задержка в окрестностях Чикаго из-за позднего утреннего часа пик, а затем почти девятьсот миль по открытой дороге. Даже тогда это было временным развлечением. Возможно, Ксандер был прав. Возможно, они могли бы позволить себе остановиться. Сон — жизненно важное оружие.Сразу за последними туристическими указателями на плотину Лысый холм она свернула с трассы 94. Ксандер сказал, что судьба была к ним благосклонна. Сара знала лучше.


Однако в шести милях от шоссе его настроение резко изменилось, относительное спокойствие поездки было почти забыто, как только они вошли в комнату. Это была почти точная копия жилья в Темпстене — маленький диван и кровать, лампа с абажуром, знававшим лучшие дни. Саре не составило труда определить источник его неловкости.


“Нет, нет, нет”, - быстро сказал он, - “сначала воспользуйся ванной. Ты был за рулем. Это только справедливо ”.


Она пристально посмотрела на него. “Прекрасно”, - ответила она с улыбкой в глазах, - “если это будет только справедливо”. Она проскользнула мимо него и направилась в ванную. Полминуты спустя она вернулась и обнаружила его лежащим на диване, из-под покрывала отсутствовала подушка. Он стоял к ней спиной.


Глядя на его длинное тело под одеялом, она не смогла удержаться от улыбки. Она тихо позволила своим джинсам соскользнуть на пол, ее футболка свободно сползла на бедра. Затем она выключила свет и подошла к дивану. Не говоря ни слова, она медленно скользнула рядом с ним.


Он чуть не подпрыгнул, прижавшись спиной к спинке дивана и прихватив с собой покрывала. “Что ты делаешь?”


“Здесь немного уютно, но—”


“Нет, я имею в виду, что ты делаешь?” Он старался не пялиться на ее ноги. “Я … Я оставила тебе кровать.” Он набросил на нее одеяло. “Я думал … Я подумал, что ты захочешь кровать.”


“Я полагаю, что так было бы немного удобнее, да”. Их лица находились менее чем в шести дюймах друг от друга. “Но ты хотел быть здесь”, - игриво сказала она, “так что здесь мы будем спать”.


Он попытался встать, но понял, что это означало бы необходимость скользить по ней. “Это ... это не сработает”.


“Это был твой выбор”.


“Нет. Ты не...” Его неловкость превращалась в неподдельную тревогу. “Послушай, я не думаю, что это —”


“Это что?” Впервые Сара почувствовала себя неуютно.


“Является … что мы должны делать.”


Она уставилась на него на мгновение. “Я понимаю”. Она медленно села, повернувшись к нему спиной. “Что именно это такое, чего нам не следует делать?” Она ждала. “Я не прошу тебя спать со мной, Ксандер, если это то, о чем ты беспокоишься”.


“Нет”, - сказал он, защищаясь. “Это не то, что я думал. Просто я … Я не знаю. …”


“Ты чего не знаешь?”


Ему потребовалось мгновение, чтобы ответить. “Я не знаю ... смогу ли я это сделать”.


Она посмотрела на него. “Сделать что?” Она снова отвернулась. “Я думал, мы могли бы быть друг с другом. Обнимите друг друга на некоторое время. Вот и все”. В ее голосе была забота. “Я имел в виду то, что сказал вчера”.


“Я тоже”.


“Тогда зачем ты это делаешь?”


Несколько мгновений никто из них не произносил ни слова, его щека каким-то образом оказалась ближе к ее шее, его грудь слишком остро ощущала прикосновение ее спины. “Это было...” Он изо всех сил пытался подобрать слова. “Я потерял свою жену несколько лет назад. Она была... она сделала все правильно. А потом она ушла”. Слезы начали наполнять его горло. “А потом вчера я обнял тебя”. Она чувствовала его дыхание на своей шее, “что было ... замечательно”.


“Для меня тоже”, - прошептала она.


Снова тишина. “Сара ... Прошло много времени с тех пор, как я позволял себе—” Он остановился.


Она оставалась неподвижной. “Я понимаю. Я верю.” Она начала вставать.


“Нет”, - сказал он, беря ее за руку и удерживая на диване. “Я не хочу, чтобы тебе приходилось понимать. Держать тебя было … Я никогда не думал, что смогу сделать это снова. Может быть, это из-за того, что происходит. … Я просто ничего подобного не чувствовал ”.


Она могла чувствовать его губы у своей шеи, ее тело внезапно стало хрупким, маленьким. Она почувствовала, как его рука медленно обвилась вокруг ее талии, притягивая ее ближе, прижимая к себе. “Например, что?” - прошептала она.


Его рука начала дрожать; его губы коснулись ее шеи, одного прикосновения было достаточно, чтобы у нее перехватило дыхание, легкие наполнились воздухом. “Будет задержан”. Она повернулась к нему, все внезапно онемело, глаза были потеряны друг для друга. И он поднял ее, его руки баюкали ее в своих объятиях, кровать, ее голова на подушке, его дыхание соприкасалось с ее дыханием, сладкий вкус сирени на его языке. Они поцеловались, сначала нежно, каждый из них был тихим исследованием, невинным желанием, смешанным с мукой первого прикосновения. Вскоре жар ее тела, казалось, окутал его, его руки потянулись к плоти ее спины, его рот проглотил ее затылок, спустился к грудям, нетерпеливому изгибу бедра, всему подобию покрывала, сброшенного с кровати. Она тоже упала на него, запустив пальцы в его волосы, заставляя его перевернуться на спину и оседлав его сверху, ее язык скользил по выпуклости его груди, ее губы купали его в вырвавшемся на волю желании.


Она втянула его в себя, бедра сжались вокруг его талии, двигаясь вверх с каждым толчком. Он схватил ее за спину, приблизил свою грудь к ее, прижимая ее груди к себе, пока они продолжали входить друг в друга. Ни звука, кроме судорожного вдоха. Внезапно она оказалась на спине, его руки охватили ее, его желание росло, ее пальцы впивались в него — в спину, в бедра — втягивая его все глубже, глубже, пока в мучительном освобождении они не достигли кульминации, руки так крепко обхватили друг друга, что они едва могли дышать.


Не в силах отпустить, они заснули, обнаженные в объятиях друг друга.


Первый взрыв заставил их выпрямиться; второй отбросил ее к краю кровати, языки пламени снаружи поднимались и опадали, отражаясь сквозь тонкие, как бумага, жалюзи. Она оглянулась на него, но не смогла подобрать слов. Он тоже молчал. Их отсрочка закончилась. Внешний мир вернулся.


Она встала и схватила свою одежду, он застыл, прижавшись спиной к стене. Натянув джинсы до талии, она подошла к окну и отодвинула угол жалюзи. Снаружи дождь барабанил по стеклу, но этого было недостаточно, чтобы размыть источник взрыва. Там, в самой отдаленной части парковки, она увидела охваченный пламенем двигатель небольшого грузовика, смысл которого был ясен. Приглашение. Приглашение для нее. Сара натянула рубашку и снова выглянула наружу, крепко сжимая в пальцах рукоятку пистолета. Она оглянулась на Ксандера; он не отводил от нее глаз. Она медленно открыла дверь и вышла под ливень.


Дождь был холодным, сначала раздражающим, затем принес облегчение, шокировав ее чувства и заставив проснуться. Несколько постояльцев мотеля также рискнули выйти, среди них был слишком заметен владелец грузовика, мужчина, потерявшийся в полном недоумении, расхаживающий в нескольких ярдах от огня. Еще несколько человек работали с огнетушителями, пытаясь справиться с наихудшим проявлением пламени, но они были всего лишь отвлекающим маневром, средством, поняла она, вытащить ее из комнаты. Какая еще могла быть причина?Она знала, что где-то среди лиц за ней наблюдает пара глаз, ожидающих, когда она появится. Она могла чувствовать их, ощущать их на себе.


На этот раз люди Эйзенрайха действовали умно. На этот раз они заставили ее действовать силой. Обыск комнат оставил бы слишком многое на волю случая. Слишком много вариантов. Неправильный выбор, и они оставили бы себя открытыми. Лучше выманить ее.


Она заметила мужчину среди гостей. Он не делал никаких попыток смешаться с растущей толпой. Скорее, он стоял в нескольких шагах справа, уставившись прямо на нее, полная женщина вцепилась в его бок. На лице женщины было написано выражение крайнего ужаса. Сара поняла. Он собирался кого-то убить. Кем бы это ни было, все будет зависеть от нее. В любом случае, этого бы здесь не было. Смерть на открытом месте была бы глупостью. Слишком много свидетелей. Он играл это хорошо.


Уверенный, что она его заметила, мужчина направился к деревьям напротив мотеля, его рука крепко сжимала приманку. Сара смотрела, как они исчезают. Затем она повернулась и прошептала через открытую дверь Ксандру.


“Надевай что-нибудь, хватай пистолет и рюкзак и выходи на улицу. Я хочу, чтобы ты проложил себе дорогу в толпе у костра ”. Он начал отвечать. “Просто сделай это!” Прежде чем он успел что-либо сказать, она исчезла.


Ксандер сбросил одеяло со своих ног и порылся на ковре в поисках штанов и рубашки. Полминуты спустя он вышел из комнаты, дождь хлестал его по лицу, пока он пытался найти ее. В ее голосе было что-то такое, чего он никогда раньше не слышал. Так быстро вернемся к этому. Ему хотелось закричать, прижать ее к себе, но для таких мыслей не было ни места, ни времени. Они украли несколько часов. Не более того.


Он посмотрел налево — на огонь. Он вгляделся в дождь — стремительная фигура пересекала дорогу. И тут он услышал вой сирен. Полиция. Они задавали вопросы. Он закрыл дверь и помчался к лесу.


Сара проскользнула между деревьями, ее пистолет был наготове. Дождь полил потоками, хлеща по ее лицу со всех сторон и заставляя ее чаще прикрывать глаза руками. Видимость была близка к нулю; любые надежды услышать их впереди были потеряны из-за грохота воды по замерзшей земле. Но они были там. Она знала это. Он расставил ловушку, и он будет ждать.


Тень скользнула по дереву менее чем в десяти футах перед ней; затем, из ниоткуда, тело кричащей женщины пронеслось сквозь темноту, размахивая руками, бесполезный кусок приманки, выброшенный перед нападением. Сара приготовилась к удару, ожидая почувствовать, как огромная рама рухнет ей на руки, но этому не суждено было сбыться. Вместо этого женщина остановилась. На краткий миг они уставились друг на друга. И в этот момент Сара поняла. Она увидела это в выражении лица женщины, в наклоне ее головы. Там никогда не было никакой приманки. Никогда не было никакого террора. Но было слишком поздно. Женщина обрушила свою руку на пистолет Сары, направив ногу Саре в грудь и отбросив ее в объятия протянутой ветки. Падая, Сара попыталась найти опору, но земля была слишком скользкой. Почти сразу женщина оказалась на ней, двести фунтов плоти повалили их обеих на землю, ее массивные руки и бедра охватили Сару, словно тиски.


Сначала она почувствовала треск, затем боль, обжигающий разряд агонии пронзил ее грудь. Ее ребра. Сколько было сломано, она могла только догадываться. Толстые пальцы начали впиваться в ее шею, костяшки впиваются в трахею, большие пальцы глубоко впиваются в мягкую плоть чуть ниже подбородка. Откашливаясь, Сара почувствовала, как у нее кружится голова, сцена вокруг нее темнеет, сознание угасает. Только боль в груди удерживала ее начеку, достаточная, чтобы ударить женщину коленом в спину, бугры плоти смягчили удар, атака только подстегнула женщину еще яростнее вцепиться когтями в шею Сары.


Но женщина была слишком нетерпелива, ее бешеное желание заставило ее чуть-чуть сдвинуть колено, чтобы получить больший рычаг воздействия. Это было все, что нужно было Саре. Почувствовав, что давление с ее предплечья ослабло, Сара вырвала руку из плена и прижала пальцы к голове женщины. В порыве жестокого отчаяния она вонзила ногти в кожу головы женщины, вцепившись в плоть и волосы в диком неистовстве. Женщина отшатнулась назад, ее руки отпустили шею Сары. Темнота сразу отступает, воздух снова наполняет ее легкие. Прошло меньше секунды, прежде чем огромная рама снова навалилась на нее, но это пришло время подготовить Сару. Когда женщина наклонилась вперед, Сара уперлась обоими коленями в спину женщины, используя собственный вес женщины, чтобы продвинуть тело вперед слишком быстро, чтобы его можно было контролировать, руки были вынуждены вытянуться за голову Сары, бедра были вынуждены разжаться, чтобы не упасть. Быстрым рывком Сара ухватилась за промежность женщины и протиснулась сквозь толстые ноги, выворачивая мягкие гениталии, когда встала на ноги. Женщина закричала, Сара все еще впивалась ногтями в волосатую плоть, царапая нежный бугорок, гигантское тело женщины упало на землю. Она попыталась перевернуться, но Сара схватила ее за руку и выкручивала до тех пор, пока плечо не вырвалось из суставной впадины. Без колебаний она вонзила пальцы в шею женщины, приподняла верхнюю часть туловища на несколько дюймов от земли и коленом ударила в основание позвоночника женщины. Звук единственного щелчка сказал ей, что все кончено.


Груда плоти дернулась один раз, когда Сара согнулась пополам, боль в ее груди была неумолимой, пульсирующей по всему телу с каждым вздохом. Ее разум опустел, только сейчас мысли вернулись — мужчина, огонь ... Ксандер! Она резко выпрямилась, внезапно осознав, что произошло, причину, по которой ее заманили на деревья. Как я мог быть таким глупым! Она бросилась бежать, ее тело согнулось в одну сторону, рука была крепко прижата к груди, чтобы заглушить боль. Ксандр. Это был он все это время, все остальное было отвлекающим маневром. Образы Аммана промелькнули в ее голове. Ей нужно было, чтобы он был жив, был в безопасности. Только не снова! Пожалуйста, будь у огня! Пожалуйста!


“Сара”.


Приглушенный шепот прорвался наружу, голос где-то впереди.


Ксандер крался между деревьями, обеими руками сжимая пистолет на боку. Он услышал что-то слева от себя, шум дождя не позволял определить источник. Он остановился, подождал, затем прошептал.


“Сара”.


Снова звук, и он обернулся, подняв пистолет.


Сара подтянулась к дереву, сумев разглядеть фигуру не более чем в пятнадцати ярдах перед собой. Это был Ксандер, силуэт ни с чем не спутаешь. Он стоял с пистолетом наготове, не подозревая о человеке, который теперь появился у него за спиной.


“Ксандер!” - закричала она.


Но было слишком поздно. Мужчина ударил прикладом своего пистолета по шее Ксандера, мгновением позже взвалив бессознательное тело на плечо, когда начал пробираться сквозь деревья. Сара последовала за ним, но с каждым шагом мужчина ускользал все дальше и дальше из поля зрения. У нее ничего не было — ни пистолета, ни ножа — только ее желание остановить его. Но боль стала невыносимой.


Оставаясь в тени, она повернулась налево и увидела мужчину, который был теперь в тридцати ярдах впереди нее, его скорость была поразительной, учитывая вес Ксандра на его спине. Он тоже держался кромки деревьев и не проявлял никаких признаков замедления. Сара попыталась убежать, но ее ребра не позволяли этого, когда она смотрела, как мужчина скрылся за поворотом дороги. Секундой позже отражение задних фар растворилось в темноте. Она рванулась вперед и, пошатываясь, дошла до поворота, только чтобы увидеть, как машина исчезает из виду.


Она стояла и смотрела в темноту, пока дождь хлестал ее по телу. Прошло несколько минут, прежде чем она упала на колени, ее лицо залилось слезами.


Для себя, для него — она не знала.


10


Мало у кого хватает смелости ... [использовать] момент и осмелиться изменить само название превосходства.


—О ПРЕВОСХОДСТВЕ, ПИСЬМО-ПОСВЯЩЕНИЕ


SОН ВЕЛ всю ночь разорванная простыня плотно обматывала ее грудь, чтобы хоть как-то поддержать ребра. Несмотря на это, из-за скованности было трудно дышать. Она знала, что не было никакого смысла идти за ними. Потребовалось слишком много времени, чтобы вернуться в мотель, слишком много минут ушло на то, чтобы снять брюки, продырявить рубашку, чтобы избежать дальнейших мучений. Два, может быть, три ребра были сломаны. Одного было бы достаточно. Она бросила промокшую одежду в центр комнаты, а минуту спустя рухнула в ванну с дымящейся водой. Лежа в темноте, она переосмысливала каждое движение, каждое мгновение. У огня! Я вернусь за тобой. Все, чего она хотела, это защитить его, сохранить в безопасности. Шанс все исправить.


Однако больше, чем просто промах, минуты молчания заставили ее взглянуть в лицо не менее ужасной правде. Она отняла жизнь. Умышленно лишил жизни. На этот раз не было никакого отклонения лезвия, никакого выбора — сознательного или нет — отключить, а не уничтожить. Со спокойной рассудительностью она переломила спину женщины надвое. Убийца. “Они выбрали тебя не за этим”, - сказал он. Как мало он понимал. Как близко она была к тому, чтобы поверить ему.


Она переадресовала звонок О'Коннеллу, находящемуся по другую сторону границы с Монтаной.


“Мы ждали вашего звонка”. Его голос был усталым.


“Мы?” - спросила она.


“Я оказался немного быстрее, чем изначально планировал. Большинство мальчиков на месте. Мы разбили лагерь—”


“Я потерял Джасперса”.


“Что?”


“Я... я позволил им забрать его”.


Он слышал такой же тон в ее голосе только однажды прежде. В Аммане. “Успокойся, Сара. Как?” Он ждал ответа. Когда никто не пришел, он нерешительно продолжил. “Является ли он—”


“Потерян, не мертв. По крайней мере, я так не думаю... ”


“Насколько это все усложняет?” О'Коннелл нужно было сосредоточить ее.


“... Я не знаю”.


И снова он ждал. “Тогда в чем проблема?”


На линии было тихо; она заговорила. “Почему они не убили его?”


“Что?” - спросил я.


“Они держали его на открытом месте, достаточно близко, чтобы прикончить ножом. Легко, бесшумно, безопасно. Зачем забирать его?”


“Я не понимаю”.


“Он не разменная монета. Господи, они знают, что мы позволили бы ему умереть, если бы это означало их закрытие. Так зачем забирать его?”


О'Коннелл глубоко вдохнул, прежде чем ответить. “Это не те вопросы, которые нам нужно услышать на данном этапе”.


“Ксан … Джасперс был убежден, что его выбрали.”


“Тебе придется объяснить это”.


“Он думал, что была причина, по которой он был вовлечен во все это. Это то, что сказал Шентен перед смертью. Для тебя это имеет какой-нибудь смысл?”


“Выбран? Избранный для чего?”


“Я не знаю. Я не знаю. Но они без колебаний пытались убить меня, так почему бы не его? Она могла слышать, как Ксандер задает тот же вопрос, видеть, как он колотит по рулю, когда они мчались по открытой дороге — гнев в его голосе, неуверенность. И она обещала защищать его. …


“И вы согласны с ним?” Тон О'Коннелла изменился.


“... Я не знаю”.


“Я понимаю”. Он сделал паузу. “Вопрос в том, будет ли это иметь какое-либо значение? Я предполагаю, что расписание было согласовано с добрым доктором ”. Молчание на другом конце линии было достаточным ответом. “Ну, они следят за этим. Английский посол во всех новостях.”


Этот разговор закончился два часа назад. Как раз перед рассветом.


Теперь острые полосы кроваво-красной меди прорезали утреннее небо, когда она остановилась. Мотоцикл терпеливо стоял у маленького домика, все еще скрытый от неуверенных лучей солнца. Сара наблюдала, как свет выползал из-за края каньона; подобно волне, он прокатился вдоль, поглощая О'Коннелла по мере его приближения.


Ксандер медленно открыл глаза, ощущая тупую пульсацию в шее и вкус рвоты в горле, аромат, достаточный, чтобы вызвать приступ тошноты. Не то чтобы у него были какие-либо воспоминания о самом действии. На самом деле, у него вообще не было памяти. Ничего. Только тени, образы, проносящиеся в его голове, как полосы света, мерцающие где-то за его спиной. Он попытался оглянуться назад, вспомнить мгновение перед отключением, но видел только обрывки, разрозненные фрагменты прошлой недели, сталкивающиеся в беспорядке. Все без последовательности, без порядка. Он хотел сосредоточиться, найти источник света, надеясь, что это освободит его мысли от их путаницы, но туман не рассеивался — насилие и ужас сливались с мягкой лаской женской руки.


Он сглотнул — в горле у него горело — и несколько раз моргнул, из-за боли предметы медленно обретали зрение. Его чувства обоняния и осязания были каким-то образом более острыми — запах свежевыстиранного белья, ощущение туго натянутых на него хрустящих простыней — и все это помогало вывести его из ступора. Но его голова не двигалась. Он казался прижатым к подушке, придавленным тяжестью, настолько, что ему потребовались все его силы, чтобы хоть немного повернуться к свету. Начали появляться узоры, цветы вдоль дальней стены, вскоре под ними появились очертания бюро, сбоку от которого стоял маленький деревянный стул. Он заставил себя сосредоточиться на предметах, представить железный холод латунных ручек, и все это в попытке прийти в себя.


Источником света оказалось окно, хлопковые шторы развевались на ветру. Остальная часть комнаты была пуста, за исключением овального коврика, лежащего сбоку от кровати. Все аккуратно, просто.


Он лежал неподвижно несколько минут. Определенный покой вернулся, в памяти воцарился порядок, но вскоре гораздо более тревожные образы начали заполнять его разум, приглушенные обмены, как будто из-за тумана. Голос, его голос, но не его голос, все это похоже на сон, но в то же время реально. Фигуры, стоящие над ним, слепящий свет, обжигающий глаза, толстые пальцы, ощупывающие его лицо, пронзающая боль по всему телу, затем тошнота и темнота. Он пытался держаться, поддерживать контакт, но чем больше он боролся, тем больше они растворялись в безвестности.


Запах кофе на мгновение отвлек его, его первое желание сесть. Тут же резкая боль в плече подсказала ему обратное, и он упал обратно на кровать. Со значительным усилием он переместил руку к своей шее и начал прощупывать область пальцами. Опухоль была значительной, кожа все еще нежной на ощупь. Однако более поразительным был вид маленькой повязки на его предплечье, квадратного куска марли, удерживаемого на месте узкой полоской клея. Он отпустил его шею и вытянул руку прямо. Область вокруг повязки была ужасно обесцвечена, кусочки вены пробивались сквозь холмик черно-синей плоти. Он протянул руку и осторожно провел пальцами по краю раны. Оно тоже было удивительно нежным.


Быстрым движением он сорвал пластырь и уставился на маленькую дырочку у себя на руке, красную точку там, куда вошла игла. Иголка? Крошечное напоминание вернуло воспоминания обратно в его сознание — комната, кровать, голос, его голос, но не его голос, и ослепляющий свет....


Они накачали его наркотиками. Они вторглись в его разум и украли его волю к сопротивлению.


Но почему? Что они могли бы получить? Он боролся за ответ. У них был диск; у них был документ, который он составил. И расписание. Не было никаких сомнений в том, что они бы их нашли. Это то, что они искали все это время. Так чего еще они могли хотеть?


Звук шагов снаружи прервал разговор. Ксандер спрятал руки под одеяло и стал ждать. Через несколько секунд дверь приоткрылась, в комнату просунулся клок волос, два карих глаза заглянули внутрь. Увидев, что он проснулся, глаза исчезли, дверь снова закрылась. Ксандр ожидал услышать, как поворачивается ключ в замке, как задвигается засов, но ничего не было, только звук удаляющихся шагов. Он посмотрел на окно, оно тоже было без решеток, даже щеколды не было, чтобы оградить его от внешнего мира. И впервые он заметил, что его одежда аккуратно лежит на стуле, а ботинки заправлены за комод. Все это легко доступно. Что бы он им ни сказал, они явно не чувствовали необходимости сдерживать его.


Не желая больше ждать, он приподнялся и опустил ноги на деревянный пол, его плечо слушалось не более, чем несколько минут назад. Шелковые пижамные штаны свободно болтались на его ногах, когда он, шаркая, подошел к окну, осторожный ветерок скользнул по его груди, когда он приблизился к шторам. Свет снаружи заставил его прикрыть глаза открытой ладонью. Несмотря на это, солнце было приятным. Какое облегчение. Он постоял несколько минут, его глаза вскоре привыкли к свету, кожа продрогла, но свежий воздух освежил его. Дверь открылась, и он обернулся.


Там, в бежевом кардигане и вельветовых брюках, обтягивающих его стройную фигуру, стоял Герман Лундсдорф. В одной руке он держал рукопись Ксандера; в другой он сжимал кружку, запах кофе наполнял комнату.


“Святые небеса!” - воскликнул Лундсдорф, направляясь к Ксандеру, - “перед открытым окном и без рубашки. В самом деле!” Старик протянул руку мимо него и закрыл окно. “Ты что, совсем потерял рассудок?” Затем Лундсдорф повернулся и посмотрел в глаза своему ученику. “Я приложил немало усилий, чтобы сохранить тебе жизнь. Если бы ты сейчас подхватил воспаление легких, я выглядел бы очень глупо. Действительно, очень глупо.” Он улыбнулся.


Ксандер не слышал ни слова.


“Он спросил его о чем?” Тиг продолжал смотреть на залив, прижав трубку к уху, его взгляд был устремлен на горизонт.


“Это были не столько вопросы, - ответил итальянец, - сколько... предложения.Профессор, казалось, больше стремился объяснить, чем получить информацию от Джасперса. Под действием наркотика ответы были очень путаными ”.


“Что именно он пытался объяснить? Мне нужны подробности, Паоло.”


“Там не было никаких подробностей. Это был скорее урок. Доктор Лундсдорф говорил в очень абстрактных терминах — ‘сущность власти, роль надзирателя’. Я помню, как они подходили несколько раз.”


“И что?”


“Джасперс то соглашался, то не соглашался — это ходило туда-сюда. В какой-то момент они начали говорить по-немецки. Я не мог следовать за этим ”.


“И он ничего не спросил его о женщине Трент, ничего о людях, с которыми она контактировала?”


“Мы считаем, что она мертва”.


“Веришь?Это очень обнадеживает. Ты хочешь сказать мне, что он накачал Джасперса Бог знает чем и ни о чем его не спросил?”


“Ничего, что казалось бы уместным. Как я уже сказал, это было так, как будто он хотел убедить его в чем-то. Я не могу объяснить это лучше, чем это ”.


“И он был убежден?”


“Я полагаю. … Я не мог сказать. Я пытался сделать то, о чем ты просил —”


“И ты, как обычно, проделал превосходную работу”, - парировал Тиг. “Проблема не в этом. Где он сейчас?”


“Джасперс? Спит. В одной из комнат для гостей.”


“И ты понятия не имеешь, что старик намерен с ним сделать, прежде чем он приступит к следующему этапу”.


“Мне ничего не сказали”.


“Конечно”. Тиг понял, что у него был только один выбор. “Я прилетаю в течение следующих нескольких часов”.


“Прилетаешь? … Я думал—”


“Ситуация изменилась. Встретимся на взлетно—посадочной полосе в два часа”.


“Я не понимаю. Нам был дан четкий приказ не покидать —”


“Тогда убедись, что тебя никто не видит”. Он сделал паузу. “Я ясно выражаюсь?”


Ответ последовал незамедлительно. “Совершенно”.


Двадцать минут спустя Тиг сидел на заднем сиденье своего лимузина, прижимая телефон к уху.


“А если ты не вернешься?” Голос на другом конце провода принадлежал Эми Чандлер. “Ты становишься слишком горячим, Джонас, чтобы разыгрывать одно из своих исчезновений. Повторный запуск на этом этапе может серьезно поставить под угрозу наш импульс ”.


“Как я уже сказал, я вернусь. Если нет—”


“Никаких "если нет".Только прошлой ночью мы получили более двенадцати тысяч факсов и электронных писем, не говоря уже о веб-сайте, который был переполнен. Джонас, это настолько близко, насколько ты можешь быть уверен ”.


“Я хорошо осведомлен об этом. В моем столе есть кассета — кое-что, что я собрал на прошлой неделе. Только я и камера. Это длится около сорока пяти ...


“Что? Ты что-то собрал воедино? Привет, Джонас, помнишь меня? Вспомни Эми, продюсера ”.


“Эми... дорогая … Я собирался показать это вам сегодня днем. Я задумал это на следующую неделю, но сегодня это будет так же эффективно. Или ты предпочитаешь повторный показ?” Она сделала паузу, прежде чем ответить. “Что на пленке?”


“Я предлагаю вам взглянуть”.


Снова тишина. “Мне не нравится, когда ты это делаешь, Джонас”.


“Я сказал, что вернусь”.


“У меня нет выбора, не так ли?”


“Не совсем, нет”.


“Я так не думал. Я полагаю, вы знаете, что ходят слухи, что вы подумываете о том, чтобы сбежать с корабля, о политическом шаге. Скажи мне, что это неправда, Джонас. Скажи мне, что это не то, что я увижу на записи сегодня вечером ”.


На этот раз он ждал. “Ну же, Эми, стал бы я рисковать верной вещью?”


Он отключил связь, когда машина подъехала к терминалу.


“Отличная работа. Замечательно, учитывая условия, при которых вы это писали.” Лундсдорф сел на кровать, документ лежал рядом с ним. “Несколько дырок тут и там, но теория здравая”. Раздался стук в дверь. “Приди”.


Появилась женщина со стаканом темно-фиолетовой жидкости в руке. Она протянула стакан Ксандру.


“Возьми это”, - посоветовал Лундсдорф. “Мне сказали, что это снимет узел в вашем желудке, уменьшит тошноту. В первую очередь свеклу, пару морковок, немного репы. Ничего таинственного.” Ксандр взял стакан и отхлебнул смесь. Женщина ушла к тому времени, как он осушил стакан. “Прошлая ночь, без сомнения, была ... неприятной”, - продолжил Лундсдорф. “Примите мои извинения”.


“Почему?” прошептал Ксандр.


“Мы должны были убедиться, что информация —”


“Нет”, - перебил он, его глаза были прикованы к старику. “Почему ты?”


Лундсдорф посмотрел на Ксандера, затем заговорил. “Потому что я знал, что может предложить рукопись. Потому что я мог бы воплотить это в жизнь ”.


“Я понимаю”.


“А ты знаешь?” Он подождал, прежде чем продолжить. “Вы видите ответственность, бремя, которое такое открытие возлагает на чьи-то плечи? Давным-давно я увидел за пределами теории, за пределами слов. Я увидел реальность порядка, постоянства, конца посредственности. В таких случаях выбора нет”.


“Действительно”. Ксандр кивнул, больше самому себе, чем старику. “Как храбро с вашей стороны”. Он поставил пустой стакан на бюро и добавил: “По крайней мере, теперь я знаю, почему мне удалось остаться в живых”.


“Это было недопонимание, не более того”.


“Люди в Зальцгиттере, поезд? Они, казалось, довольно ясно представляли, что у них на уме.”


“Как я уже сказал, недопонимание. К счастью, ты не пострадал.”


Ксандер позволил своему взгляду блуждать по окну.


“Это все, что вы видите?” - спросил Лундсдорф.


Ксандер не мог сказать, было ли это последствием наркотика или просто шоком последних двух минут, но он внезапно почувствовал слабость. Он сбросил одежду на пол и сел. “Я всегда считал тебя вменяемым”.


“И теперь ты сомневаешься в этом?” Старик поставил кружку на приставной столик и взял бумаги. “Вы прочитали рукопись”.


“Конечно”.


“Третий экземпляр”, - кивнул Лундсдорф. “Это был сюрприз. Неважно. Я надеюсь, вы это поняли ”.


“Если ты имеешь в виду, понимал ли я это безумие, то да —”


“Безумие? Что ты знаешь о безумии?” Лундсдорф высоко держал бумаги в руке. “Это?” Он покачал головой. “Неделю пытался собрать воедино то, что я изучал более половины жизни, и ты говоришь мне, что это безумие?Это, мой юный коллега, либо чрезвычайная самонадеянность, либо бессмысленная глупость.”


“Спасибо”, - ответил Ксандр. “Я рад слышать, что у меня такой большой выбор”.


“Это не имеет ничего общего с выбором”. Лундсдорф остановился. “За последнюю неделю вы прошли через многое, переживания, которые повлияли на ваше восприятие”. Он пролистал документ. “И все же, даже на ваших нескольких страницах, я чувствую, вы видите за пределами жестокости”. Лундсдорф подождал, пока их взгляды встретятся. “Да, есть насилие, обман, возможно, даже пренебрежение к человеческому состраданию. Но мы оба знаем, что это всего лишь побочные продукты чего-то гораздо более чистого, гораздо более проницательного. Наш монах был намного умнее этого. Его методы иногда сомнительны, но важен результат ”.


“Побочный продукт?” Впервые слова Ксандера наполнились энергией. “Как ты можешь ожидать, что я поверю в это? Ты из всех людей?”


“Потому что это правда. И потому, что ты действительно в это веришь”.


“Боже мой, говорите о самонадеянности! Это то, что дает вам эта книга — способ оправдать Карло и Ганца, и кто знает, скольких других? Ты видел своего лучшего ученика из Темпстена в последнее время? Это то, что ты подразумеваешь под побочным продуктом?”


“Двое мужчин были несчастьем, я не буду с вами спорить, девушка была выбрана неправильно. В этом я тоже виноват. Но я охотно возьму вину на себя, если это означает, что мы сможем достичь чего-то большего, чем мы сами ”.


“И что именно это означает?” Ксандер встал, опираясь на бюро. “Порядок, постоянство, нечто большее, чем мы сами’. Как ты можешь слышать, как ты говоришь такие вещи? Ты знаешь так же хорошо, как и я, что эти термины бессмысленны без определения, и гораздо опаснее, когда они определены. Могу я спросить, кто решает, что представляет собой надлежащий порядок? Кто определяет пределы разумной жертвы — и все, без сомнения, во имя некоего идеального видения? Это ты? Ты обнаружил какую-то истину, которую остальные из нас недостаточно умны, чтобы увидеть? Нет, это было бы слишком большим эгоизмом, не так ли? Вместо этого вы отдаете эту роль нашему другу Эйзенрайху — передаете ответственность человеку, у которого не было понятия о человеческом достоинстве или свободе, и у которого было столь же тревожное понимание высшего блага, если на самом деле такое существует ”.


“О, это существует”, - ответил Лундсдорф, “в этом нет сомнений. И мы оба знаем, что Эйзенрайх видел это в чистом виде. Только не говори мне, что ты веришь, что мы ограничены миром относительного выбора, где мы, возможно, никогда не достигнем ничего стоящего? Какими пугающими, должно быть, кажутся вам люди с видением”.


“Люди с видением”? Ксандер начал качать головой, не в силах подобрать слова. Затем он посмотрел на Лундсдорфа. “Как те, от которых ты сбежал в 1936 году?”


“Пожалуйста”, - ответил Лундсдорф. “Нацисты - это детское сравнение. На ум приходят разговоры о власти и имя Гитлер. Разговоры о постоянстве и слове "фашизм" не отстают. Как предельно упрощенно. На самом деле, Ксандер, я ожидал от тебя большего. Должны ли мы допустить, чтобы каждое великое видение было осквернено памятью о тех двенадцати годах? Они были дураками. Если хочешь, я даже назову их злыми. То, от чего я убежал, было глупостью, ничем иным. То, что я искал, было средством освободить нас от такой посредственности ”.


“Я понимаю. Итак, ты выбрал Вотапека, Тига и Седжвика. Все гении”.


Старик мгновение смотрел на Ксандера, а затем, без малейшего предупреждения, разразился смехом. “Туше”, - сказал он. “Я не буду притворяться, что они не оставляют желать лучшего в этом квартале. С другой стороны, мы оба знаем, что они не глупые люди — далеко не так. Им просто нужно руководство. Они позволяют мелким деталям затуманивать разум ”.


“И у вас, конечно, есть видение, чтобы направлять их”.


“Вы говорите это с таким цинизмом”. Лундсдорф остановился и посмотрел на своего бывшего ученика. “Как это отличается от прошлой ночи”.


“... Прошлой ночью?”


“Когда мы разговаривали”. Тон Лундсдорфа был гораздо более сердечным. “Тогда ты был гораздо интереснее”.


“Прошлой ночью, ” повторил Ксандер, “ меня накачали наркотиками”.


“Совершенно верно. Нет лучшего времени, чтобы сказать правду?”


“Правду? Правду о чем?”


“Хаос, власть, роль обмана. Вы были достаточно откровенны, вполне поддерживали.”


Воздействие его слов было немедленным. “Я тебе не верю”.


“Верить во что?” - небрежно ответил Лундсдорф. “Я ничего не сказал. Я просто вспоминаю, что ты сказал прошлой ночью. Возможно, это вы тот, кто знает, что мы думаем не так уж по-другому?”


Ксандр повернулся к окну. “Поверь мне, я никогда не смог бы думать так, как ты”.


“Это так?” Лундсдорф сунул руку в карман своего кардигана и вытащил маленький магнитофон. Он поставил его на приставной столик и спросил: “Не хотите ли послушать что-нибудь о вчерашнем вечере?” Не дожидаясь ответа, он нажал кнопку воспроизведения и откинулся на спинку стула. Мгновение спустя Ксандер услышал, как его собственный голос заполнил комнату.


Слова были тяжелыми, невнятными, но голос явно принадлежал ему. Второй голос начал задавать вопросы. Лундсдорф. Сначала бессмысленный стеб; затем разговор перешел к теории. И с каждым новым вопросом Ксандер слышал, как он — поначалу неохотно — соглашается с Лундсдорфом, принимает его концепцию порядка, власти, даже самопожертвования.


Лундсдорф: “Итак, вы согласны с тем, что есть несколько избранных, у которых достаточно бдительности, честности, мудрости, чтобы править — несомненно, они также несут ответственность за это?”


“Если они...”


“Да или нет? Должны ли мы уступить им ответственность?”


“Да, если...”


“Значит, было бы лучше позволить им направлять остальных, чтобы можно было поддерживать баланс?”


“Да, но ты предполагаешь...”


“Только то, что вы мне рассказали. Они обладают бдительностью и честностью; они способствуют выполнению основных функций государства; они сделают посредственность лучше, чем она есть ”.


“Да... Но я...”


“И их методы оправданы целью, к которой они стремятся — равновесием, постоянством и прогрессом государства и его народа”.


“Да... Но ты...”


“У них есть мудрость, целостность. Ты сам так сказал. Конечно, они знают лучше, чем остальные?”


“Да... Но они...”


“Конечно, они знают лучше, чем остальные”.


“Да! Да! Да!”


Ксандер сидел пораженный, его вера в себя с каждой минутой таяла все больше и больше, впереди звучал голос Лундсдорфа, вспоминались давние дискуссии, наставник и ученик — младший все больше стремился угодить. Вскоре он начал слышать энтузиазм в своем собственном голосе.


“Выключи это”. Это был Ксандер, который заговорил.


“Но некоторые из самых интригующих диалогов еще впереди”, - ответил Лундсдорф. “Ты—”


“Выключи это”.


Старик улыбнулся и взял магнитофон, одновременно нажимая на кнопку; Ксандр остался у окна. “Вы удивлены?”


“Удивлен чем?”


“Ну же, ты с готовностью признал, что есть те, кто рожден руководить, что у них есть видение —”


“Твое слово, не мое”.


“Семантика”.


“В каком бы состоянии я ни был — в какое бы условие вы меня не поставили, — я говорил теоретически. Практически нет. Ты вкладывал слова в мои уста. Ничего из этого не имело отношения к Эйзенрайху ”.


“Это было абсолютно связано с Эйзенрайхом”. Лундсдорф сделал паузу. “Если все это было теорией, почему поначалу это вызвало такие колебания?”


“Я был дезориентирован—”


“Неужели? Почему же тогда ты так стремишься перестать слушать сейчас? Как вы сказали, это было просто академическое упражнение. Какой в этом вред?”


“Я не заинтересован в —”


“Или мне воспроизвести вам отрывок из нашего обсуждения " надзирателя", где вы объясняете сложную взаимосвязь между знанием и обманом?" Или, возможно, обмен, в котором вы предлагаете решения для некоторых наиболее тревожных разделов рукописи? Ваши замечания довольно убедительны.”


“Зачем ты это делаешь?” - спросил Ксандер. Лундсдорф ничего не сказал. “Угрызения совести? Так вот в чем дело — вам нужно услышать, что все, что вы сделали, приемлемо, благородно, что мы все должны поблагодарить вас за то, что вы взяли на себя ответственность? Извините. Вы не получите подтверждения из башни из слоновой кости —”


“Я не ищу вашего одобрения”.


“Тогда почему?”


Лундсдорф положил магнитофон в карман. “Как ты сказал, мужчины подвержены ошибкам”.


“Это не ответ”.


“Я тоже беспокоюсь о своих трех ‘гениях’. В какой-то момент их, конечно, придется заменить. Возможно, скорее раньше, чем позже. Трое других будут выбраны, ухожены, подготовлены.”


“Я уверен, что вы уже выбрали следующее маленькое трио”.


“Нет”, - сказал Лундсдорф с выражением нежных воспоминаний в глазах. “Я сыграл свою роль”. Он пристально посмотрел на Ксандера. “Ну вот, кто-то другой должен взять бразды правления”. Двое мужчин уставились друг на друга. “Как там выразился Эйзенрайх? Человек с проницательностью Аврелия, самообладанием Цинцинната.” Лундсдорф взял бумаги. “Человек, обладающий мудростью и честностью, чтобы поддерживать видение”. Он снова повернулся к Ксандеру. “Я знаю только об одном”.


В комнате воцарилась тишина. Ксандер стоял абсолютно неподвижно, внезапно онемев от дуновения ветра в спину.


Вотапек начал отступать. До поворота было полмили, еще полмили до ворот. Он был осторожен, больше, чем обычно. Вымышленное имя в авиабилете, несколько пересадок по пути, три разных водителя на протяжении последних ста миль поездки. Он думал о том, чтобы позвонить и объяснить свое прибытие, но он знал, что старик только убедил бы его в обратном. Старик. Казалось странным думать о нем как о таковом. Теперь они все были стариками. Жизнь, проведенная в погоне за... чем? В последнее время это стало гораздо труднее объяснять. Возможно, Джонас был прав. Возможно, они были под ярмом достаточно долго.


Будущее, однако, не было причиной, по которой Вотапек совершил это путешествие. Он пришел за ней. Об этом не было бы никакой дискуссии.


Было 3:11, когда прибыл последний из них, невысокий мужчина с приятными чертами лица и тонкой, как бритва, бородкой. На вид ему было не больше двадцати, его руки были глубоко засунуты в карманы пальто, которое было ему на добрых два размера больше. Он остался у двери каюты, когда О'Коннелл вышел из-за стола, чтобы поприветствовать его. Представления были сведены к минимуму. Его зовут Тобиас Пирсон; его страсть - компьютеры. И, судя по его внешнему виду, он выглядел совершенно неуместно среди шести мужчин и двух женщин, которые кивнули в знак приветствия.


“Это, ” сказал О'Коннелл, - специальная посылка, которую мы возьмем с собой в лагерь. Если у него есть клавиатура, тоби может сыграть на ней. Он виртуоз”.


Пирсон покачался взад-вперед на каблуках, но ничего не сказал. Остальные снова повернулись к картам, О'Коннелл занял свое место во главе стола. Только Сара продолжала пялиться на странно ненавязчивого специалиста, его поведение было полной неожиданностью. Хладнокровный до предела — почти безразличный к окружающей обстановке — он оглядел комнату, явно не заинтересованный группой в центре. Однако вид холодильника заставил его на мгновение приподнять бровь, и через несколько секунд он был у двери, изучая содержимое внутри. По выражению его лица Сара могла видеть, что он был недоволен. После нескольких близких вариантов он сунул руку внутрь и вытащил банку.


“Ничего, что не было бы диетическим?” - спросил он, ожидая, что кто-нибудь за столом обратит на него внимание. Когда никто не ответил, он пожал плечами. Именно тогда он заметил Сару. “Я не люблю диеты”, - сказал он. “На вкус оно какое-то серое. Знаешь, как выстиранные ковры”.


Сара мгновение смотрела на него, затем кивнула. Что еще оставалось делать? Очевидно, их компьютерный эксперт жил в своем собственном маленьком мирке. Лучше не беспокоить его. В этом отношении она поняла, насколько хорошо он вписывался в компанию остальных в комнате. Сара знала троих из шестерых, все мужчины принадлежали к избранной группе бывших оперативников Притчарда, каждый из которых по неизвестным причинам впал в немилость. Их истории были знакомы. Брошенные на произвол судьбы, за которыми какое-то время охотились люди, которые их обучали, каждому удалось выжить, чтобы стать независимыми подрядчиками. Люди без преданности, люди за пределами злобы. Теперь все, что имело значение, была цена. Она знала, что О'Коннелл был прав, выбрав их. COS был скомпрометирован; доверять можно было только тем, кто находился вне его досягаемости. Только те, кто дома, в своих собственных маленьких мирах. По какой-то причине образ Ксандера промелькнул в ее голове.


“Это, ” начал О'Коннелл, “ первоначальные планы здания. Планировка территории, забор — все в точности так, как вы видите их здесь. Одно отличие в том, что они провели кое-какие работы на этом месте около полутора лет назад. Проблема в том, что мы не знаем, что это повлекло за собой. Много материала, но ни единого изменения в основном каркасе — никаких дополнительных комнат или этажей. Что оставляет только один вариант. Все эти приятные маленькие дополнения, должно быть, произошли под землей. Итак, джентльмены, попасть внутрь - это только половина дела. Мы собираемся убедиться, что доступ на нижний уровень остается открытым. Другими словами, нам придется пробраться очень тихо. Хорошая новость в том, что нет никаких признаков животных; плохая новость ... Ну, вы знаете плохую новость. Большую часть пути наверх будут натянуты растяжки. Как только мы попадем в дом, остается только гадать.” Он снова сделал паузу, а затем кивнул в сторону Сары. “Наша здешняя коллега-женщина возьмет на себя заботу о маленьком Тоби. Держи его за руку, так сказать.”


Продолжая рыться в холодильнике, Пирсон высунул голову и сказал: “Только при условии, что она подержит его на выходе”.


“Мы начинаем в семь”, - сказал О'Коннелл, его внимание вернулось к тем, кто сидел за столом. “У каждого из вас есть копии отпечатков — это касается и вас тоже”, - сказал он через плечо Пирсону. Затем О'Коннелл посмотрел на свои часы. “Скажем, через час. Ознакомлен и с конкретными вариантами.” Группа разошлась, и О'Коннелл направился к двери, кивнув Саре, чтобы она присоединилась к нему. Минуту спустя они были снаружи.


“Как ребрышки?” он спросил.


“Тяжело, но я выживу”.


“У тебя бывало и похуже”. Он сидел на выступе крыльца. “Ты не обязан этого делать, ты знаешь. Вы можете следить за этим отсюда ”. Ее молчания было достаточно в качестве ответа. “Это разношерстная команда, - продолжил он, - но она стоит каждого пенни. Они проведут нас туда и обратно”.


“Если мы сможем найти немного диетической содовой”, - ответила Сара. Она села.


“Ах, да, Тоби. Встретил его в Бенгази. Хороший парень. Не мог понять, почему он бродил по городу, в котором едва хватало электричества, чтобы вскипятить воду; затем я узнал, что он встретил кого-то, кто интересовался системой слежения Моссада. Некий полковник.” О'Коннелл прищурился, пытаясь вспомнить. “Я думаю, он произвел Тоби в лейтенанты. Мог бы быть майором. Тоби просто понравилась шляпа ”.


Сара засмеялась, затем остановилась.


“Вы не можете беспокоиться о нем”, - добавил ирландец.


“Я беспокоюсь не о нашем компьютерном друге”.


“Я знаю”, - ответил он. “У них был четкий выстрел, и они им не воспользовались”. Сара ничего не сказала. “Есть вероятность, что Джасперс все еще жив”.


“Но как долго?” - спросила она.


“Вот почему мы идем тихо”. О'Коннелл сделал паузу. “Итак, вы же не думаете, что я бы рассказал об этом тем, кто там находится, не так ли? У тебя есть Тоби. Я позабочусь о профессоре ”.


Сара улыбнулась. “Элисон была права. Ты хороший человек, Гаэлин. Очень приятный человек”.


Два академика едва начали разговаривать, когда в дверях появилась женщина.


“Что?” - спросил я. Лундсдорф рявкнул, его раздражение было очевидным.


“Извините, что беспокою вас —”


“Да, да. Что это?”


“Мистер Тиг только что прибыл”.


Ксандер заметил мгновенное выражение удивления в глазах старика, хотя Лундсдорф быстро пришел в себя. “Благодарю вас, мисс Палмерстон. Скажи ему, что я скоро буду у него ”. Повернувшись к Ксандеру, он добавил: “Ничего такого, о чем тебе стоило бы беспокоиться. На самом деле, некоторое время в одиночестве могло бы дать тебе возможность обдумать свое ... положение.”


Это было почти два часа назад. С тех пор Ксандер принял душ, побрился и оделся, выходя в лабиринт коридоров для экскурсии по дому. Однако ни разу он не переставал думать о словах Лундсдорфа, о чудовищности их подтекста. “Я знал с самого начала, с тех первых дней, когда ты защищал диссертацию”. Лундсдорф говорил с абсолютной уверенностью. “Здесь был разум, которого я так долго ждал. Здесь был дух, поддерживающий видение. Это был просто вопрос о том, когда познакомить тебя с этим.” Ксандер стоял в полном недоумении. “Ты тот, кто станет моим преемником. Ты тот, кто должен взять бразды правления в свои руки.” Даже сейчас, когда его провели в маленькую столовую перед тарелкой вареного палтуса, Ксандеру было трудно вызвать аппетит, несмотря на гложущую пустоту в желудке.


Как по команде, вошел Лундсдорф, второй мужчина сразу за ним у двери. “Я вижу, они принесли тебе что-нибудь поесть. Великолепно. Я надеюсь, ты чувствуешь себя готовым к этому?”


“Нет, особого аппетита нет”.


“Понятно”, - сказал Лундсдорф, садясь напротив Ксандера, “но тебе не мешало бы попробовать несколько кусочков. Восстанови свои силы.” Второй мужчина остался у двери.


“Я слышал, прибыл Вотапек”, - сказал Ксандер. “Еще один нежданный гость?”


Лундсдорф улыбнулся. “Попробуйте голландский соус. Это действительно очень вкусно ”.


Ксандер уставился на него. “Ты им сказал?”


“Рассказал— Ах, вы имеете в виду о нашем разговоре”.


“Я избавлю тебя от хлопот. Я обдумал ‘позицию’. Я отказываюсь”.


Мгновение Лундсдорф ничего не говорил; затем своим самым успокаивающим голосом он заговорил. “Какое напряжение, должно быть, наложила на вас прошедшая неделя. Я тоже поначалу колебался. Но, как я уже сказал, в таких вопросах выбора нет. Такие вещи требуют от нас большего, чем, возможно, мы способны увидеть. В менее дезориентированном состоянии вы будете смотреть на это совсем по-другому ”.


“Я понимаю. Прочитать рукопись и стать учеником?” Ксандр отодвинул тарелку на середину стола. “Ты, кажется, забываешь. Я действительно читал это; и я не обращался. Я уверен, однако, что вы можете найти кого-нибудь столь же энергичного из своих рядов. Разве не в этом суть всех этих школ?”


“То, что вы прочитали, было частью теории, написанной более четырехсот лет назад. И мы оба знаем, что твой разум и сердце были не совсем в том месте, чтобы оценить это. Вы читаете с точки зрения неуверенности, страха. Это, мягко говоря, не лучшее положение для вынесения приговора ”.


“Мое суждение—”


“Что касается выбора из рядовых, ” продолжил он, “ это никогда не было возможно. После Tempsten мы были вынуждены пересмотреть учебную программу, сконцентрироваться на более насущных целях. Мы создавали школы для производства солдат, личностей, которые могли бы выполнять поставленные перед ними задачи ”.


“Безмозглые автоматы”.


“Нет, это было бы несправедливо. Каждый из них осознает большую цель, хотя и на несколько зачаточном уровне. Пройдет еще одно поколение, прежде чем мы сможем создать типы лидеров, из которых можно выбирать надзирателя. Даже сейчас новая учебная программа показывает замечательные результаты. Прошедшие восемнадцать часов - тому подтверждение”.


“Очень обнадеживает”.


“Ксандер, - в его голосе звучали отеческие нотки, - ты так много можешь предложить. Не только ваш ум, но и ваше сострадание, ваша способность делать людей лучше, чем они есть, заставлять их видеть собственное превосходство; я видел это снова и снова на ваших учениках. Это замечательно. И это тот дар, который вы привнесете в теорию, то качество, которое позволит вам умерить жестокую сторону Эйзенрайха. Шанс взять то, что уже есть, и даже сделать это лучше, чем оно есть.” Лундсдорф сделал паузу. “Я даю вам возможность улучшить то, что я создал”.


Ксандер мгновение не отвечал. “И ты ожидаешь, что я поблагодарю тебя”.


“Руководить в самый ответственный период всего процесса? Да.”


“Понятно”. Ксандер, казалось, кивнул в знак согласия. “Настолько важно, что вы не сочли необходимым объяснить мне что-либо из этого заранее? Чего ты боялся — что я сочту реализацию теории безумием, даже если я не наткнулся на это сам? Или я снова говорю в терминах выбора?”


“Я ничего не боялся. Если бы ты мыслил немного более ясно, ты бы тоже это увидел ”.


“Итак, когда именно вы планировали познакомить меня с рукописью? Ты обнаружил мои экстраординарные способности пятнадцать лет назад. Почему так долго?”


“Вообще-то, это должно было произойти четыре года назад”. Лундсдорф протянул руку и взял ломтик спаржи. “Когда ты впервые проявил интерес. Та статья, которую вы написали о мифе об Эйзенрайхе, была довольно изобретательной, особенно учитывая ваши ограниченные ресурсы. Но потом Фиона заболела. Для этого не было времени. Понятно, что вы связывали с ней все, что связано с Айзенрайхом. Могу вас заверить, это было очень сложно ”.


Ксандр подождал, затем заговорил. “Мне жаль, что смерть Фионы доставила вам столько неудобств”.


Лундсдорф долгое время хранил молчание. “Я могу понять—”


“Нет, ты не можешь”. В его голосе не было никаких эмоций. “Пожалуйста, не упоминайте ее больше”.


Ни один из них не сказал ни слова. Ксандер первым нарушил молчание. “Итак, когда вы намеревались привести меня в лоно церкви?”


“Какая ирония судьбы”. Лундсдорф окунул палец в голландский соус и попробовал его. “Без сомнения, мисс Трент рассказала вам об Артуре Притчарде”.


“Да”.


“К сожалению, я недооценил его любопытство, или, возможно, мне следовало бы сказать, его амбиции. Он не был доволен той ролью, которую я ему отвел. Следовательно, мисс Трент. Он думал, что она могла бы найти ему рукопись, объяснить его будущее место. Когда она не захотела, он разоблачил ее перед нами, без сомнения думая — учитывая ее прошлое — что она попытается устранить меня, тем самым предоставив ему свободу стать надзирателем. Если бы она не появилась у твоей двери, мы с тобой сели бы за рукопись по твоему возвращению из Милана. У Фортуны, однако, были другие планы. В этом отношении синьор Макиавелли вполне мог быть прав.”


“За неделю до этого? Это когда ты собирался мне сказать?”


“О, я мог бы вообще не говорить тебе ... Но потом Пескаторе начал публиковать свои статьи, и нам с тобой стало необходимо поговорить. Я знал, что ты поговоришь с ним во Флоренции. Он сам мне так сказал. Это показалось мне подходящим моментом ”. Он взял другое копье. “Было бы время”.


“Зачем убивать Карло?”


“Опять с Пескаторе”. Лундсдорф выглядел искренне удивленным замечанием. “Был ли он таким другом, что вы чувствуете необходимость настаивать на этом?”


“Просто человеческая жизнь”, - ответил Ксандр, - “вот и все”.


“О, я понимаю”, - кивнул Лундсдорф. “И жизнь, которую ты отнял, была оправдана? Мужчина в поезде из Франкфурта?”


“Если ты не видишь разницы … Я защищал себя ”.


“И я защищал нечто гораздо большее, чем одну жизнь. Как легко ты взял на себя роль моралиста. Я не думаю, что это тебе подходит ”.


“Возможно, потому что это не соответствует вашей обычной компании”.


Улыбка исчезла. Лундсдорф вернулся к спарже.


“И то же самое для Ганса и Клары?”


“К тому времени это был вопрос безопасности, но да. Мне нужно было знать, что ты нашел. Миссис Хубер был ... самым очевидным выбором. Я знал, что ты отправишь это ей. Ее смерть была... ошибкой. Вы могли бы найти некоторое утешение в знании того, что ответственная за это женщина больше не способна на такие вещи ”.


“Я не знаю”.


“Жаль”.


Ксандер подождал, прежде чем заговорить. “Итак, еще раз, все должно было быть так, как надо, чтобы я оценил рукопись. Вот тебе и моя "гениальность", если ты думал, что должен держать меня за руку, пока я это читаю ”.


“Вовсе нет. Я знаю тебя пятнадцать лет, Ксандер. Я видел, как развивается ваш разум, помогал направлять его в этом развитии. Вы можете быть уверены, я точно знаю, что именно вас вынуждает ”.


“Ты всегда думал, что знаешь, чего я хочу. В этом-то и была проблема ”.


Лундсдорф вытащил из кармана "Макиавелли" в резиновой ободке и положил его на стол. “Я тоже всегда испытывал симпатию к нашему итальянскому другу. Записи с прошлой ночи только подтверждают то, что я знал все это время. Даже сейчас ты становишься все более и более заинтригованным —”


“Я сформировал свое мнение о твоем ‘видении", что бы, по-твоему, ни говорили тебе эти записи, и никакие интеллектуальные состязания этого не изменят”.


“Ксандер” — Лундсдорф снова более мягким тоном — “когда хаос закончится, ты поймешь, почему рукопись - наша единственная надежда на будущее. Вы примете это обещание постоянства ”.


“Наряду с его обещанием манипулирования, жестокости, ненависти?”


“Приручи теорию, Ксандер. Умерь это. Ты один можешь это сделать. Мы оба знаем, что мужчины никогда не откажутся ни от своей агрессии, ни от своей склонности к ненависти. Если, с другой стороны, мы можем найти способ направить эти аппетиты к позитивной цели, тогда мы должны принять на себя ответственность за это. Вы говорили о выборе — я согласен. Я говорю вам, что хаос неизбежен. Возникает вопрос: если мы не вмешаемся, тогда кто? Военные? Это, как вы знаете, наиболее вероятный ответ. Обрушьте хаос на людей, и у вас останется лишь ограниченное время, прежде чем они обратятся за защитой к своим генералам. Ты бы предпочел это?” Он сделал паузу. “Вспомни Цинцинната. У него не было ни любви к власти, ни желания править, но Рим призвал его служить, и он подчинился. К сожалению, он покинул свой пост слишком рано, и генералы вернулись. У тебя будет сила, Ксандер, ты в одиночку формировать процесс, посредством которого мы можем укротить худшее, что есть внутри нас. Конечно, вы можете увидеть в этом благородство ”.


“Таким же образом, как это делают Вотапек, Седжвик и Тиг?” Ксандер наблюдал, как тепло исчезло из глаз Лундсдорфа. “Как глупо с моей стороны думать, что их привлекает обещание власти, а не их "благородство". Что-то внезапно поразило его. “Вот почему они здесь, не так ли? Вот почему неожиданные визиты. Пришло время посмотреть, у кого все под контролем ”.


“Я сказал, что это не должно вас касаться”.


“Они так же хотят, чтобы я взял бразды правления, как и ты?”


“Это не имеет значения”.


Ксандр улыбнулся. Впервые за несколько дней он улыбнулся. “Ты действительно думаешь, что можешь контролировать все это, не так ли? Я, Вотапек, Тиег — в рукописи говорится, что это должно быть так, и, следовательно, это будет так. Один добродетельный человек, который исправит мир. Один человек, превративший жестокость и обман в достоинство.”


“Ты не мыслишь ясно”.


“Ситуация никогда не была яснее”. Ксандр сделал паузу. “Теория — вот и все, что это такое”. Он взял в руки Макиавелли. “Все это так. Все, чем это когда-либо может быть ”.


“Нет, Ксандер, ты знаешь—”


“Что я знаю — чему ты меня научил — так это то, что смотреть на это как-то иначе - безумие. Неважно, насколько соблазнительной. И я не буду иметь к этому никакого отношения ”.


“Ты будешь—”


“Тебе придется убить меня, ты знаешь это, не так ли?” Лундсдорф не ответил. “Тиег? Вотапек? Они вас тоже разочаровали? О, но тогда кто выведет нас из хаоса? Теперь возникает практическая дилемма ”.


“Тебе нужно время—”


“У нас нет времени. Ты позаботился об этом в течение последних восемнадцати часов.”


“Нет!” Рявкнул Лундсдорф с первым намеком на разочарование в голосе. “Я не позволю тебе сделать это. Когда придет время, ты примешь свою роль. Ты должен потратить время на более тщательное обдумывание.”


Ксандер спокойно отодвинул свой стул и встал. “Нет. Этого не произойдет ”. Он бросил Макиавелли на стол и направился к двери.


“Вы передумаете”, - ответил Лундсдорф, восстанавливая свой контроль. Занятый спаржей, он добавил: “О, да, я хотел тебе сказать. Не будет попыток вмешаться в последнюю минуту. Мисс Трент мертва ”.


Ксандер на мгновение остановился, стоя спиной к Лундсдорфу. По крайней мере, у него не было намерения доставлять Лундсдорфу удовольствие от реакции. Он медленно прошел мимо охранника, только чтобы заметить второго человека в тени, худого на грани хрупкости, с нервными глазами, пытающимися избежать контакта. Ксандр мгновенно узнал его. Антон Вотапек. И он знал, что слышал каждое слово. Не обращая на него внимания, Ксандр продолжил идти по коридору.


Первая машина уехала в 7:07, вторая - восемью минутами позже. В хижине оставалась только Элисон. О'Коннелл упоминал другую женщину, кого-то, кто приедет, чтобы позаботиться о ней. Он ничего не объяснил; Сара не спрашивала.


Каждый оперативник был одет в водолазку и черную шерстяную шляпу, одежда была натянута до предела, чтобы обнажить минимум плоти. И у каждого был револьвер с глушителем, туго затянутый в кобуру на поясе. Сбоку на поясе висели ножи, проволока для удушения невинно продета в незамкнутую петлю — обычная еда для таких экспедиций, которую носят со знанием дела люди, хорошо обученные искусству проникновения. Сара чувствовала себя странно непринужденно в своем снаряжении, хотя из-за ее ребер было невозможно нести что-либо на плече, даже вес рюкзака был слишком велик, чтобы выдержать. Тоби забрала свою без особой суеты.


Было 7:57, когда первая машина остановилась на участке дороги в полумиле от комплекса. Трое мужчин и Сара вышли и подождали, пока О'Коннелл въедет в овраг между шоссе и лесом; пять минут спустя машина лежала, скрытая ветвями и листвой, пластиковые отражатели от фар были брошены на деревья. Гуськом они начали идти.


Йонас Тиг вошел в кабинет, чувствуя слишком знакомый комок в животе. С годами боль стала менее острой, но она оставалась неотъемлемой частью ритуала, связью с прошлым, за пределы которого он так и не смог полностью выйти. Вольно или нет, Тиг снова стал испуганным двенадцатилетним мальчиком, стариком за письменным столом, знающим о своем ученике, но предпочитающим никогда не признавать его. Однако сегодня вечером все изменится.


Не отрываясь от своей книги, Лундсдорф заговорил. “Я думал, ты уходишь, Джонас. Вы должны быть в Калифорнии в течение следующих нескольких дней. Или ты не нужен своему телевизионному шоу?”


“Я могу уйти утром”, - ответил Тиг, занимая стул напротив Лундсдорфа.


“Я бы предпочел, чтобы вы ушли сегодня вечером”. Только теперь старик поднял глаза. “Я закрою доступ в лабораторию в течение следующего часа или около того. Опять же, было бы лучше, если бы тебя здесь не было, когда это произойдет ”.


“Я надеялся—”


“Я услышал ваши опасения, и я надеюсь, вы поняли мой ответ. Я ясно выражаюсь?”


“Абсолютно, - ответил Тиг, - за исключением того, что вы забыли сказать мне, насколько важным будет Джасперс в нашем будущем”. Он говорил без особых эмоций. “Очевидно, моя неуверенность не была такой надуманной, как ты заставил меня поверить”.


Лундсдорф положил книгу на стол и откинулся назад, сложив руки на коленях. “Вы слушали о вещах, которые вас не касаются”.


“Я немного устал от того, что со мной обращаются как с ребенком”.


“И я устал обращаться с тобой подобным образом, но ты редко оставляешь мне какой-либо другой выбор. Это дело с Джасперсом—”


“Это неприемлемо”, - вмешался Тиег. “Он должен быть устранен”.


“Неужели? Чтобы успокоить свое эго?”


“Чтобы убедиться, что фантазии старика не помешают пятидесяти годам работы”.


“Фантазия?” Лундсдорф улыбнулся. “Скажи мне, Джонас, когда меня не станет, ты поймешь, как координировать три сферы—”


Теперь Тиг начал смеяться. Это был ответ, которого Лундсдорф никак не ожидал, достаточный, чтобы заставить его замолчать. “Три сферы?” - продолжил Тиег без тени юмора в голосе. По какой-то причине узел в его животе исчез. “Я уже координирую действия нас троих, или ты не знал об этом?" Ларри без меня и шагу не сделает, а Антон ... Ну, Антон, как вы знаете, делает то, что ему говорят. Значит, в профессоре Джасперсе действительно нет необходимости, не так ли? Насколько я понимаю, даже он осознает это, какими бы мотивами он ни руководствовался, отклоняя ваше щедрое предложение. К сожалению, это больше не твое, чтобы предлагать ”.


“Я понимаю”, - ответил он. “И вы планировали это в течение некоторого времени, да?”


“На самом деле, нет. В отличие от тебя, я признаю определенную непредсказуемость, когда дело касается судьбы. Есть вещи, которые мы можем контролировать, и вещи, которые мы не можем. Те, кого мы не можем, — это те, подобно доктору Джасперсу, — на которые мы просто обязаны реагировать. Именно этим я сейчас и занимаюсь ”.


“А если бы Джасперс не появился?”


“Кто знает? Я, возможно, никогда бы — как ты всегда выражаешься? — не усомнился своей роли. Странно, что твоя потребность контролировать все - даже после того, как ты мертв — это именно то, что мешает тебе увидеть, как все получается.”


“Твоя роль не изменилась”.


“О, я думаю, что так и есть”. Тиг достал из кармана пистолет и прицелился в Лундсдорфа. “У вас есть коды для инициализации заключительного этапа. Они мне нужны”.


“И ты думаешь, я отдам их тебе, чтобы ты мог убить меня”.


“Я думаю, твое эго не смогло бы вынести мысли о том, что ты был так близко и у тебя никогда не было шанса нажать на кнопку, независимо от результата”.


“Почему бы не подождать, пока я введу коды, а затем убить меня? Конечно, это было бы проще?”


“Мы оба знаем, что ты никогда бы не пустил меня в лабораторию. И мы оба знаем, что, учитывая мои чувства к Джасперсу, у меня мало шансов прожить дольше следующих восьми дней. Вы были бы только рады, если бы Пемброук стал вашим политическим префектом. Итак, я умираю и становлюсь мучеником, еще одной трагедией во всем этом хаосе, факт, который только делает мою армию зрителей еще более готовой выполнить вашу просьбу. Нет. Мне нужны коды сейчас. И ты собираешься отдать их мне ”.


Из-под стола раздался приглушенный выстрел. Тиг отшатнулся назад, на мгновение не понимая, что произошло. Затем он посмотрел вниз на свой живот и увидел, как растущий красный круг начал расползаться по его рубашке. Прогремел второй выстрел, отбросивший его назад, когда его пистолет упал на пол. Он начал кашлять кровью, инстинктивно пытаясь встать, но ноги не держали его. Из тени появился Паоло.


“Я надеялся, что до этого не дойдет, Йонас”, - сказал Лундсдорф, спокойно убирая руку с колен и кладя пистолет на стол. “Надеялся, что ты посмотришь в будущее не только на себя. К сожалению, этому не суждено сбыться.” Он наблюдал, как Тиег снова закашлялся кровью. “Кстати, вы совершенно правы. Вице—президент - или мне следует сказать "президент" — станет прекрасным префектом, и да, мы позаботимся о том, чтобы ваша смерть вызвала надлежащий отклик у всех ваших многочисленных преданных. Что касается Антона, опять же, вы очень проницательны. Он делает то, что ему говорят, особенно когда ему обещают, что Элисон не причинят вреда. Это, конечно, неправда, но он чересчур верит, когда речь заходит об этой молодой женщине. Тем не менее, он был совершенно ясен относительно ваших намерений.” Тиег потянулся к столу, но рука Паоло схватила его за плечо и прижала к стулу. “И, конечно, Паоло”. Лундсдорф кивнул. “Его епитимья за Вольфенбюттель была очень полезной. Лундсдорф отодвинул свой стул и встал. “Вы знаете, я этого не ожидал. Итак, вы видите, я тоже знаю, когда необходимо просто... отреагировать”. Он обошел стол и странно нежным жестом положил руку на щеку Тиега. “Ты сыграл свою роль как мог, Джонас. Утешьтесь этим ”.


Минуту спустя голова Тиега склонилась набок, в его глазах застыла смерть.


О'Коннелл шел впереди большую часть пути, направляя квинтет сквозь деревья, двое мужчин позади, за ними Тоби и Сара. В двадцати ярдах от ворот он поднял руку и упал на колени. Остальные сделали то же самое, за исключением более высокого из двух наемных работников, который продолжал идти, пригнувшись к земле, продираясь на руках сквозь подлесок.


Они наблюдали, как он занял позицию примерно на полпути между деревянной пилястрой ворот и первым столбом забора, примерно в восьми футах ниже. Два куска полосатого дерева лежали горизонтально между двумя колоннами, изображая простую загородную изгородь, предназначенную для защиты только от самых крупных животных. Однако для группы, притаившейся на деревьях, это было совсем не просто. Они продолжали наблюдать, как мужчина достал маленькую коробку из своего рюкзака и установил ее на двухфутовую треногу примерно в восемнадцати дюймах от нижней перекладины. Второй ящик, затем третий появился, каждый разместился в определенных точках между двумя столбами в треугольном строю. Затем мужчина сел внутри треугольника, достал еще одно устройство — на этот раз не больше его ладони — и нацелил его на первую из трех коробок. Не успел он это сделать, как тонкая полоска света, казалось, перескочила от ворот к первой штрафной, затем ко второй, затем к третьей и, наконец, к дальней штанге, тонкому, как бритва, лучу, танцующему в двух футах над землей. Затем он поместил устройство под свой капюшон и протиснулся между двумя кусками полосатого дерева. Он был внутри. Никаких сигналов тревоги. Никаких электрических разрядов. Он вытащил устройство из-под капюшона, отключил луч и подал знак О'Коннелу занять его позицию. Один за другим каждый из них вошел в треугольник; и один за другим они дождались луча, прежде чем пробить ограду. Хотя и значительно более продвинутый, он был не более чем скользящей петлей, очень похожей на ту, которую использовала Сара, чтобы получить доступ в дом Шентена. В течение трех минут все они лежали ничком на территории комплекса.


Прямо перед ними трава поднималась по склону к плоской открытой местности; группа из пяти домиков усеивала далекий горизонт и образовывала странный узор на фоне глубокого черного неба. Главный дом стоял в стороне, слева на другой возвышенной равнине, хотя и ближе, чем любая из хижин. Свет изнутри лился на траву, создавая нежную ауру вокруг здания. Они знали, что найдут растяжки именно на том холме.


О'Коннелл взглянул на часы. Он кивнул второму человеку, который немедленно бросился к вершине. Присев, он достал из рюкзака набор линз и начал сканировать территорию. Инфракрасные. Менее чем на середине зачистки он внезапно снял очки с глаз и потянулся к кобуре. Тем же движением он подал знак группе внизу распластаться на траве. Прижатая к холодной земле, Сара услышала звук единственного удара, разорвавший тишину. Мгновение спустя она подняла глаза. Мужчина отошел. О'Коннелл кивнул остальным следовать за ним, в то время как Сара пристроилась сзади за Тоби.


Взбираясь на холм, она впервые почувствовала напряжение в ребрах. До этого момента ей удавалось выбрасывать боль из своих мыслей; теперь это стало постоянным напоминанием. Добравшись до верха, она воспользовалась моментом, чтобы поправить повязку, которую О'Коннелл туго обмотал вокруг ее туловища. Когда она сделала это, она увидела одинокую фигуру охранника — винтовка все еще в руке — лежащего лицом вверх не более чем в двадцати футах от нее. Кровь сочилась сбоку от его шеи, точечный выстрел гарантировал тихую смерть. Почти сразу же еще три удара прорезали ночной воздух где-то слева от нее. Сара поползла за остальными, теперь ее пистолет был в руке, о ребрах на мгновение забыли. Когда она остановилась позади Тоби, она увидела вторую и третью жертвы разыгрывающего. Они лежали примерно в шестидесяти ярдах друг от друга, на обоих концах подножия холма, ведущего к дому. К несчастью, они появились в один и тот же момент. Жертвы третьего выстрела, однако, нигде не было видно.


“Рассредоточиться”, - раздалась команда О'Коннелла, произнесенная шепотом, сигнал о том, что подход свободен. О'Коннелл и двое мужчин пробежали примерно половину подъема по склону, где их встретила другая троица, мужчины из первой машины, которые перекрыли подъезд с задней стороны дома. Все шестеро двинулись вдоль холма, на каждом были инфракрасные очки. Как один, они начали ползти к вершине, Сара заметила, как мастер электроники от забора расставляет ряд маленьких коробочек на своем пути. Темп был мучительно медленным, Тоби не раз нервно переминался рядом с ней. “Терпение”, - прошептала она, скорее для себя, чем для него. Полторы минуты спустя секстет оказался в десяти ярдах от дома, держась подальше от света, льющегося из окон. Человек с забора снова достал устройство из-под капюшона, нацелил его; на этот раз появились два тонких луча света, образовав узкую тропинку вверх по холму. Достаточно широкий для одного человека. Они обсудили это заранее. Нельзя было ожидать, что ни Тоби, ни Сара со сломанными ребрами будут извиваться под растяжками. Слишком много рисков. Вместо этого они ждали электронного сигнала, пока остальные разделятся на команды по два человека, каждая пара нацелится на окно с одной стороны дома. К тому времени, как Сара и Тоби добрались до верха, мужчины ушли. Она подняла устройство, расчистила дорожку и присела на корточки в траве.


“Сними замок, Паоло.” Итальянец сделал, как ему сказали, затем открыл дверь для Лундсдорфа. Внутри Ксандер лежал на кровати, прикрыв глаза рукой в позе спящего. Паоло ждал у двери, когда старик вошел.


“Надеюсь, вы немного отдохнули”, - сказал Лундсдорф. “Тебе это понадобится. Надень свои ботинки и пойдем со мной”.


Через минуту все трое были в коридоре, Лундсдорф следовал за Ксандером, Паоло в нескольких шагах позади. Ксандр оглянулся через плечо на итальянца; он сразу узнал лысую голову. “Вам понравилась Германия, - спросил он, - или Лондон был вам больше по душе?” Никакого ответа, кроме быстрой корректировки пистолета в его руке. Послание было ясным. Как бы Лундсдорф ни был готов доверять своему бывшему протеже, Паоло явно не питал подобных иллюзий. Что-нибудь не так, и он выстрелит, возможно, не для того, чтобы убить, но наверняка для того, чтобы вывести из строя. Ксандр знал, что это будет лишь короткая отсрочка. Достаточно скоро старик узнает правду. Однако каким-то странным образом угроза смерти снова оказала успокаивающее действие. Как и в случае с женщиной во Франкфурте, Ксандер чувствовал себя совершенно спокойно. Каким-то образом он знал, что это сделает предстоящее насилие менее резким.


Они подошли к лифту и подождали, пока откроется дверь. Лундсдорф жестом пригласил войти Ксандра, затем Паоло; затем он вошел сам и нажал на кнопку, все трое погрузились в тихую темноту, пока маленькая камера опускалась. Очень мягко Паоло просунул руку под локоть Ксандера, движение, которое Лундсдорф не заметил. Двое молодых людей обменялись взглядом. Еще одно тонкое напоминание.


“Мы управляли всеми этапами снизу”, - начал Лундсдорф. “Первый судебный процесс в Вашингтоне и Чикаго, это ... Как там Артур назвал дело с Капитолием, послом и так далее, Паоло?”


“Макет”, - ответил итальянец.


“Совершенно верно. Макет. А теперь третий этап — ускорение. Как и во всех великих делах, всегда по трое. Жаль, что он не сможет увидеть лучшую часть ”. Он повернулся к Ксандеру. “Но ты должен. Ты увидишь, как все должно быть, как ты должен занять свое место, как судьба должна сыграть свою роль ”.


Судьба. Лежа без сна, Ксандер не мог с полной уверенностью отрицать силу логики рукописи. Возможно, даже его практическое применение — порядок, социальное совершенство, постоянство. Записи с прошлой ночи сделали это слишком ясным. Оставался вопрос: если наступит хаос, сможет ли он найти в себе силы, волю отвергнуть теорию? Стал бы он таким же ослепленным этим, как Лундсдорф?


Ксандер уставился на маленького человека, стоящего перед ним. И он знал. Он знал, что одному из них придется умереть, чтобы убедиться, что хаос никогда не наступит. Час назад он оправдывал это решение как ответ на смерть Сары. Тогда его вдохновляла чистая жестокость; теперь его мыслями руководил более холодный разум. Каким-то образом грань размылась. Возможно, Лундсдорф был прав, отвергая это как моральное потакание. “Я убиваю, это то, что я делаю”. Ее слова вернулись к нему. Это был бы просто вопрос о том, как.


Двери открылись, и старик вышел, не говоря ни слова. Паоло кивнул головой, чтобы Ксандер следовал за ним, как раз в тот момент, когда флуоресцентные полосы наверху погасли, сменившись тусклым свечением синих ламп, звук тревоги эхом разнесся по коридору. Лундсдорф сразу остановился и повернулся к Паоло. Однако, прежде чем Ксандер смог воспользоваться моментом, он почувствовал, как толстые пальцы сжали его предплечье, железные шипы вонзились в его плоть. И снова Лундсдорф, казалось, ничего не заметил. За спиной Паоло появилась женщина.


“Отключите лифт!” - рявкнул Лундсдорф, ни к кому конкретно не обращаясь.


Паоло повернулся к женщине и заговорил, продолжая удерживать Ксандра. “Опечатайте дом и убедитесь, что вы открыли дополнительные вентиляционные отверстия для лаборатории”. Ксандр хранил молчание, когда в холле появились еще несколько человек, Паоло быстро выкрикивал приказы. Тем временем Лундсдорф перешел в лабораторию, ничуть не обеспокоенный происходящим; когда сигнал тревоги перестал пищать, освещение вернулось в нормальное состояние.


Лундсдорф разговаривал с техником внизу, когда на балконе появился Паоло с Ксандером на буксире. “Где вам нужен Джасперс?”


Занятый техником, Лундсдорф ответил: “Это зависит от того, намерен ли он вести себя прилично”. Теперь он поднял глаза, на его губах играла странная улыбка. “Здесь, внизу, действительно волнующе, вы не согласны? Всего лишь на мгновение. Я не могу представить, что вы хотели бы пропустить это, но это, конечно, зависит от вас. На данный момент.”


Ксандер ничего не сказал. “Я мог бы поместить его с другим”, - предложил Паоло. “Пусть он подумает об этом”.


Лундсдорф медленно начал кивать. “Да. Превосходно. Он начал уходить, затем повернулся обратно к Ксандру. “Используй время с умом”.


Пройдя несколько похожих на лабиринт коридоров, Ксандр оказался в затемненной комнате, света в которой было достаточно, чтобы разглядеть фигуру в дальнем углу.


Тишина. Затем голос. “Вы, должно быть, Джасперс”.


“Да”, - ответил он, все еще пытаясь поймать его взгляд. “Кто—”


“Stein. Боб Стейн. Должно быть, сегодня день открытых дверей”.


Очертания кровати слева начали проясняться. “Я не понимаю”, - сказал Ксандер.


Штейн отошел от стены, направляясь к кровати. Мгновение спустя он откинул простыню. “Этот прибыл примерно полчаса назад”.


Ксандр медленно подошел к кровати и уставился на лицо. На него уставился безжизненный Джонас Тиг.


Дом погрузился во тьму. Тоби повернулся к Саре, но она уже пробиралась, пригнувшись, к ближайшей стене, подавая ему знак оставаться на месте. Они оба знали, что это не было частью плана. Бесшумно, прижимаясь спиной к стене, она медленно приблизилась к окну; затем, подняв голову чуть выше подоконника, она вгляделась в темноту. Ничего. Тоби внезапно оказался рядом с ней.


“Что, черт возьми, происходит?” - прошептал он.


“Тихо!” сказала она, не потрудившись объяснить. Вместо этого она наблюдала, как на внутреннем стекле начал собираться туман, тысячи серых пятнышек покрывали стекло. Ей потребовалось меньше секунды, чтобы осознать, что происходит. Газ. Сара потянулась за пистолетом, чтобы разбить окно, но остановилась, когда звук мотора разорвал тишину. Прежде чем она смогла отреагировать, стальная дверь высотой с окно начала скользить по подоконнику. Только тогда она заметила узкую дорожку, ведущую к двери в дальней стене. Повернувшись к Тоби, она схватила рюкзак, ища канистры с жидким мускатным орехом, которые она положила туда менее двух часов назад. Канистры размером с пивные банки были герметичными и изготовлены из усиленного металла, достаточно плотного, чтобы замедлить продвижение двери. Она вытащила три банки и расставила их вдоль на подоконнике. Затем она достала из рюкзака два противогаза.


“Надень это!” - приказала она. Ее пистолет был уже на месте, когда раздвижная дверь встретила первую канистру, мотор двери заскрежетал более сердито, мгновение спустя ее пистолет врезался в стекло, из него повалила волна серого дыма, когда она подтянулась к выступу и пробилась сквозь осколки стекла. Затем она протянула руку и подтащила Тоби к подоконнику, когда первая канистра начала издавать пронзительный визг, звук неминуемого взрыва. Без подсказки Тоби бросил рюкзак в воду и нырнул внутрь, порвав штанину о случайно попавший осколок стекла. Сара выдернула его, когда напряжение в банке достигло критического, они оба упали в комнату, прежде чем банка взорвалась. Мгновение спустя две другие канистры, не причинив вреда, скатились со своего места, когда стальная дверь скользнула к стене, закрываясь.


Резкий запах газа повис в воздухе, обжигая их незащищенную кожу, и они оба быстро натянули свои водолазки повыше на щеки. Сара нашла фонарик в своем рюкзаке и включила его, наблюдая, как тонкий луч прорезает запыленный воздух. Комната, казалось, замерцала, крошечные капельки влаги закручивались с потолка в нити тонкой проволоки. Она передала пакет Тоби и вытащила свой пистолет из кобуры. Она беззвучно открыла дверь. Коридор был темным и пустым, тяжелый туман оседал на его деревянный пол. Сара выскочила наружу, остановившись примерно в двадцати футах внизу перед второй дверью; она жестом велела Тоби оставаться на месте. Она потянулась к ручке.


Из ниоткуда протянулась рука и схватила ее пистолет, силы хватки было достаточно, чтобы затащить ее в комнату. Ее фонарик метнулся к дальней стене; каким-то образом ей удалось удержать оружие, выпустив две очереди в направлении нападавшего. Выстрелы стали бешеными, когда из темноты появилась фигура, ее массивное тело было очерчено странным свечением.


“Не стреляй, Тоби!” команда эхом отразилась в ее маске. Это был О'Коннелл. Сара выглянула из-за ирландца и увидела Тоби, стоящего на коленях в дверном проеме с поднятым пистолетом. Теперь появились двое других мужчин из команды, один из которых быстро взял пистолет и вложил его в кобуру Тоби. Другой просигналил, что все чисто. Через минуту все пятеро двигались по коридору, главный поднял руку, когда они приблизились к арке, за которой находилась гостиная. Внутри ждали еще трое. Газ, поняла Сара, был скрытым благословением. Это вынудило Эйзенрайха укрыться внизу.


“Прочесайте коридоры в поисках чего-нибудь, что могло бы привести нас вниз. Давайте поторопимся с этим, ребята. Повернувшись к Саре, О'Коннелл добавил: “Вы с Тоби остаетесь здесь”. Сара наблюдала, как пятеро мужчин исчезли в различных арочных проходах. Три минуты спустя тишину нарушил чей-то голос.


“У нас есть лифт в восточном коридоре. Стальная дверь. Запечатан. У нас также есть шесть или семь человек, которые не совсем выбрались до газа ”.


“Переместите их”, - это был О'Коннелл, - “но не трогайте лифт. Мы сейчас будем там ”.


Лундсдорф сидел за столом, немного возвышенным, хотя и спрятанным под балконом и защищенным толстыми стеклянными стенами, его глаза были закрыты, руки аккуратно сложены на коленях. На большом экране вспыхнуло сообщение. Пять минут до инициализации кода. Вотапек сидел за столом поменьше слева от Лундсдорфа, чувствуя себя гораздо менее комфортно во время приготовлений.


“А если они действительно найдут способ пройти?”


“Они этого не сделают”, - ответил Лундсдорф. “Там пожар, других путей внутрь нет, кроме лифта, а он был отсоединен и опечатан”.


“Да, но—”


“Даже если они придут, Антон, они будут слишком поздно”. Любопытная улыбка появилась на его губах, когда он открыл глаза. “Вполне возможно, что и ты, и я будем убиты. О, да. Часто жестокие люди набрасываются на кого-то, когда их заставляют признать свою собственную неудачу ”. Он повернулся к Вотапеку. “И все же они не тронули бы Ксандра. Они спасли бы его, ” улыбка стала шире, — тем самым заставив его стать свидетелем грядущего хаоса. Только тогда ему был бы предоставлен его драгоценный выбор: наблюдать, как мир разрушает сам себя, или использовать структуру, которую я установил. Иронично, не так ли? Спасая его, они сделают выбор за него. В конце концов, он не сможет отрицать силу рукописи. Это я знаю, Антон. И за это я готов умереть.” Вотапек смог только кивнуть, не в силах подобрать слова. Лундсдорф взглянул на часы на стене. “За четыре минуты до финальных кодов”. Он оглянулся на Вотапека. “Запомните мои слова. Ксандер будет мне благодарен. Однажды он поблагодарит меня ”.


Самый маленький из пятерых мужчин присел на корточки у лифта, вдавливая большие пальцы в толстый глиноподобный холмик, стараясь вымазать веществом весь нижний правый угол двери. Затем он вытащил из кармана тонкую металлическую полоску размером не больше пластинки жевательной резинки, придал форму крошечного бугорка внутри холмика и воткнул в него полоску. “Отойди”, - сказал он.


Сара наблюдала, как холмик начал нагреваться, вскоре превращаясь в пузырящуюся красную массу с язычками пламени в центре. Во внезапной вспышке вспыхнула искра и понеслась вверх по лифту, по-видимому, запал в поисках взрывчатки; на полпути к потолку искра метнулась вправо, на мгновение исчезла, затем появилась снова в виде пульсирующей точки, бегущей за штукатуркой стены.


“Определяет местонахождение источника энергии”, - сказал О'Коннелл. “Все в значительной степени находится на стадии эксперимента”.


Примерно в трех футах от двери точка ярко вспыхнула, а затем исчезла, человек уже находился в точке взрыва, чтобы вырезать часть стены. Звон стали о сталь заставил его остановиться; он начал наносить на область еще один комок глины, на этот раз, правда, гораздо гуще. Мужчина работал гораздо деликатнее, стараясь оставить нетронутой тонкую границу из стали. Затем он достал из своего мешка несколько тонких, как вафли, полосок чего-то, напоминающего засохшую грязь, и положил каждую в горку в виде маленького прямоугольника. Он снова достал полоску металла, погрузил ее в глину и отступил назад. На этот раз не было искры, только сильный жар, синее пламя, которое буквально разъедало сталь. В течение нескольких секунд он прорвался на открытый воздух; почти сразу же пламя погасло, по какой-то причине не заинтересовавшись проводами, которые оно только что показало. Соскребая излишки своим ножом, он объяснил: “Проедает только металлы”.


Теперь вмешался специалист по электронике и снял кожух с проводов; он вытащил из своего рюкзака что-то похожее на измеритель напряжения и проверил каждую линию. Затем, достав еще одну коробку, он прикрепил ее к двум оголенным проводам и щелкнул выключателем сбоку; мгновение спустя дверь лифта открылась и отъехала примерно на два дюйма от стены. “Магнетизм поменялся местами”, - сказал он. Человек с глиной немедленно вставил в отверстие два цилиндра, расположив их примерно в четырех дюймах от потолка и пола. Очень медленно крошечные предметы начали расширяться, отодвигая дверь все дальше и дальше от стены; фиксируясь при размещении, они создавали ровно столько места, чтобы через него мог проскользнуть один человек. О'Коннелл заглянул в шахту.


“Здесь около ста футов”, - сказал он, тщательно осматривая местность своим фонариком. “Плохие новости в том, что кабели были перерезаны”.


Он отошел в сторону, когда двое других мужчин сняли длинные мотки нейлоновой лески, прикрепили их к верхнему цилиндру и забросили лески в шахту. Один за другим они спустились по веревке. Оставшиеся шестеро наблюдали, как веревки туго натягиваются, двойные линии отбивают спуск с контрапунктическими интервалами. Прошло полминуты, прежде чем раздался голос. “Сплошная сталь, ребята, на всем пути вниз”. Гнусавость была глубоко на Юге. “Нет шансов попасть в эту машину. Похоже, нам придется отправиться на охоту за впадинами ”. Сара повернулась к О'Коннел за объяснениями.


“Каналы или отдушины за шахтой”, - ответил он. “Еще одна игрушка, которой мы пользуемся в эти дни. Маленькое устройство, которое посылает высокий звуковой сигнал, затем проверяет резонанс. Определяет местоположение и размер. Посмотрим, повезет ли нам”.


Через две минуты поиска он получил ответ. “Мы нашли один примерно в двадцати футах от базы”, - донесся голос снизу. “Судя по звуку, она может быть даже достаточно широкой для тебя, О'Коннелл”. Как только информация дошла по каналу, человек с глиной потянулся за веревкой и исчез в шахте. В течение минуты из темноты начало исходить голубое свечение.


Прошло немного времени, прежде чем южанин снова нарушил молчание. “У нас открытие, ребята. Пора отправляться на охоту”.


“Поменяйте местами последние два в последовательности, затем войдите снова ”, - сказал Лундсдорф, его глаза сканировали три терминала прямо перед ним. Он убрал палец с интеркома и откинулся на спинку стула. “Ты видишь, как это просто, Антон. Как просто изменить само название превосходства”.


“Да, я... вижу это”, - ответил Вотапек. За последние четыре минуты ему стало гораздо менее комфортно. “Я думал, Джонас присоединится к нам. И Элисон. Что все было … все прояснилось”.


“Как вы думаете, нам следует пригласить Джасперса сюда, когда начнется бой?” Вотапек ничего не сказал. “Знаешь, меня внезапно осенило, Антон, Ксандер никогда не видел все три рукописи вместе”. Лундсдорф погладил древние тома на столе перед ним. “Какое это будет удовольствие”. Он нажал на кнопку внутренней связи. “Паоло, не будешь ли ты так любезен привести доктора Джасперса?”


Последовала пауза, прежде чем итальянец ответил. “Ты думаешь, это было бы ... разумно, держать его на виду, пока —”


“Ты допрашиваешь меня, Паоло?” Лундсдорф ждал. “Хорошо. Тогда приведи его. ” Он снова повернулся к Вотапеку с насмешливой улыбкой в глазах. “Ты выглядишь обеспокоенным, Антон. Ошибаюсь ли я, думая, что ты предпочел бы не быть здесь? Неужели перспектива смерти так пугает?” Вотапек хранил молчание. Лундсдорф кивнул. “Возможно, ты прав. Возможно, вам следует уйти.” Лундсдорф полез под стол. Прежде чем Вотапек смог отреагировать, за спиной старика приоткрылась дверь, и в кабинку ворвался внезапный порыв холодного воздуха. “Итак, вы видите, был другой путь. Идея Паоло. Я никогда не понимал, но теперь, конечно, я вижу, что это действительно служит определенной цели. Туннель. Машина ждет на другом конце.” Вотапек поколебался, затем встал. “Не убегай слишком далеко, Антон. Ты будешь нужен мне в ближайшие недели ”. Вотапек двинулся к двери. “Какой позор, однако. Проделать весь этот путь и упустить такой прекрасный момент ”.


Сара последней вошла в вентиляционное отверстие, алюминиевый кожух оставлял ей около четырех дюймов для маневрирования с обеих сторон. Чтобы упростить задачу, мужчина впереди по ходу движения смазывал воздуховод; несмотря на это, она чувствовала каждый металлический шов, когда подтягивалась, ее ребра пульсировали. Смазка, однако, была больше для О'Коннелла, ирландец нанес несколько ударов ножом при входе, прежде чем протиснуться внутрь. Позабавленный всем этим, Тоби выбрал именно этот момент, чтобы описать свое строгое отвращение к тесным пространствам, что побудило О'Коннелла сказать что-нибудь о других тесных пространствах. Тоби быстро ухватился за веревку, подтянулся и тихо проскользнул в вентиляционное отверстие.


Пройдя примерно тридцать футов, небольшая колонна остановилась. “Он откалывается”, - сказал ведущий. “Похоже на шесть разных туннелей”.


“Вырежьте изображение”, - приказал О'Коннелл, его дыхание уже было тяжелым после прогулки. Лежа на животе, Сара прижала пальцы к металлическим стенкам и поняла, что он имел в виду. Острый нож мог бы проникнуть через кожух и дать человеку обзор области внизу.


“Это изоляционные полосы и множество проводов”, - последовал ответ, “большая их часть идет вдоль одного из левых ответвлений, обратно тем путем, которым мы пришли”.


“Есть ли какая-нибудь зеленая спиральная проволока?” Заговорил Тоби, его тон был серьезнее, чем ожидала Сара. “Все, что выглядит … нравится толстый обтягивающий?”


Тишина. “Да. Завернутый во что-то вроде обертки из Сарана. Он проходит отдельно, но в том же направлении, что и большинство проводов.”


“Это все”, - ответил Тоби. “Это то, что они используют для спутниковых подключений. Каким бы путем это ни пошло, именно там вы найдете операционный центр ”.


“Тогда мы пойдем другим путем”, - вмешался О'Коннелл. “В какое-нибудь милое и тихое место, чтобы выбраться из этих вентиляционных отверстий. Выбери другой туннель, а затем шевели своей задницей ”.


Паоло схватил Ксандера за руку, когда вел его по коридору, не говоря ни слова, никаких объяснений Стейну или Тигу. Просьба была краткой, пистолет - ненужным стимулом. Теперь, когда они приблизились к лифту, итальянец внезапно остановился. Без предупреждения хватка на руке Ксандера усилилась. На мгновение Паоло уставился вдаль; затем он склонил голову влево, глаза потеряли концентрацию. Он быстро повернулся направо, выражение его лица стало гораздо более оживленным, когда он начал принюхиваться к воздуху. Мгновение спустя радио было у его губ. Пока итальянец говорил, он пристально смотрел на своего пленника.


“Профессор. ... Да, он у меня. ... Нет, но следы газа проникают через вентиляционные отверстия. … Точно. Я предлагаю — Да, конечно.” Паоло вытащил рацию изо рта, щелкнул переключателем сбоку от нее и снова заговорил. “Закройте вентиляционные отверстия. … Отлично, тогда открывайте вспомогательные устройства. Мне также понадобятся люди. … Нет, они могут быть где угодно. ... Начинайте широко, подтягивайтесь к центру. … И закройте лабораторию. Я буду с профессором ”. Паоло вернул рацию на пояс и повел Ксандера по коридору. Мгновение спустя флуоресцентные лампы исчезли, и синие огни зажглись снова, хватка Паоло на его руке значительно усилилась. “Твои друзья делают это более интересным, чем я ожидал. Не волнуйся. Веселье вот-вот подойдет к концу ”.


Сара последней спрыгнула с вентиляционного отверстия на цементный пол, в складское помещение, заваленное коробками. “Бросьте маски”, - сказал О'Коннелл, опускаясь на колени у двери и доставая пистолет. Он попробовал ручку — безуспешно. Отойдя, он кивнул человеку с глиной, чтобы тот позаботился о замке. Минуту спустя О'Коннелл приоткрыл дверь и медленно высунул лицо на голубой свет. Не успел он это сделать, как поднял пистолет и выстрелил.


Разыгрывающий быстро выбежал в коридор, только чтобы вернуться с мертвой женщиной на руках. Он положил ее на один из ящиков, достал пистолет и кивнул остальным следовать за ним. Пять секунд спустя оттуда выскользнули О'Коннелл и специалист по электронике, затем еще трое и, наконец, Тоби и Сара.


Она обнаружила, что бежит по открытому пространству, размером примерно двадцать пять футов на тридцать, с шестью пронумерованными дверями вдоль каждой стены. Единственный выход находился в середине дальней стены, к нему их вел надзиратель и — согласно теории Тоби о зеленом проводе — операционный центр. Лавируя между столами и стульями, Сара заметила бильярдный стол и телевизор, установленные в противоположных концах кухни—камбуза, - все атрибуты жилых помещений для тех, кто планирует провести длительный период времени под землей. Бункер, подумала она. Как уместно. На выходе она услышала звук щелчка. Как и остальные, она остановилась. Мужчина впереди осторожно пробирался за дальний угол, секундой позже раздался второй щелчок, означающий, что все чисто. Они снова начали двигаться парами. Сара следовала за Тоби шаг за шагом, пока не раздался еще один щелчок, еще одно пересечение коридоров. Она наблюдала, как ведущий и О'Коннелл заговорили, оба они кивнули, прежде чем О'Коннелл повернулся к команде и пристегнул второй комплект линз, которые все они носили. Остальные сделали то же самое, Сара не была уверена, что он увидел, чтобы оправдать изменение. Затем он исчез за углом, Сара последней сделала поворот.


Она мгновенно поняла, что они совершили ошибку. Коридор был слишком длинным, слишком узким, и им негде было укрыться. Инстинкт кричал ей оттащить Тоби назад, но прежде чем она смогла повернуться, в обоих концах коридора появились мужчины с оружием наготове. Следующие несколько секунд были самыми долгими в ее жизни, пока она ждала, когда ледяное копье пуль вонзится в ее плоть; вместо этого вокруг нее взорвалась яркая вспышка, она на мгновение потеряла зрение, повсюду стреляли, не было времени спрашивать, почему она все еще жива. Она метнулась влево, неистово стреляя себе за спину, ее глаза прояснились, и она увидела, что люди Айзенрайха в замешательстве разбегаются. Она смотрела, как они нащупывают стены, друг друга, какой-нибудь выход из темноты; тогда она поняла.


Вспышка ослепила их.


О'Коннелл знал, и он был готов. Он подстрекал их, и они пришли. В течение пятнадцати секунд в коридоре снова воцарилась тишина.


Семь человек лежали мертвыми, один ранен, никто из команды, которая сейчас вытаскивала линзы из их глаз. О'Коннелл подошел к раненому и поднял его на ноги, прижимая пальцы к мягкой плоти на горле мужчины.


“Ты счастливчик, не так ли?” - прошептал он. “Итак, я собираюсь спросить тебя один раз, и больше никогда. Ты можешь выбрать отвечать, или ты можешь выбрать умереть.” О'Коннелл еще глубже погрузил пальцы в кожу. “Где находятся компьютеры и насколько велика охрана?”


Мужчина покачал головой один раз.


Не колеблясь, О'Коннелл нацелил глушитель и выстрелил мужчине в коленную чашечку, все время держась за его горло, чтобы заглушить крик. Изо рта мужчины капала слюна, все его тело тряслось. “Я не сказал, как я убью тебя, - добавил ирландец, - но теперь это мой выбор, не так ли?”


“Третий коридор ... налево”, - послышался сдавленный ответ, - “Дверь хранилища ... десять техников ... безоружных—”


О'Коннелл провел пистолетом по подбородку мужчины и позволил телу упасть на землю. Две минуты спустя команда прошла мимо лифта и остановилась в десяти футах от стальной двери, которая охраняла вход в лабораторию.


“Не думаю, что я доверяю нашему другу там, сзади”, - сказал О'Коннелл, эксперт по сносу, уже у двери. “Вряд ли они будут безоружны. Не подпускай Тоби. И надень линзы.” Он повернулся к компьютерщику. “Мы бы не хотели потерять тебя так поздно в игре, не так ли, Тоби?”


Полминуты спустя воздушный шлюз на двери открылся, оставив достаточно широкое пространство для еще двух небольших цилиндров, эта пара намного мощнее своих предшественников. Из лаборатории донесся звук голосов и бегущих ног, движение, резко контрастирующее с непринужденной позой человека у двери; он спокойно достал две канистры, закрутил крышки у каждой и бросил их через постоянно расширяющуюся щель. Приготовившись к взрыву, он отвернулся, когда за дверью вспыхнула серия ослепительных вспышек. Затем, опустившись на корточки, он проскользнул через отверстие в лабораторию, четверо других из команды быстро последовали за ним. О'Коннелл последовал за ним. Сара подождала, пока ее старый друг пройдет через проем, а затем проскользнула мимо двери, ведя Тоби за собой.


Сцена с балкона была нереальной, мужчины и женщины внизу шарили по полу, другие прижимались к стене, руки и пальцы пытались указать направление их незрячим глазам. Другие сидели перед терминалами, бесцельно уставившись в экраны, которые они больше не могли видеть. Несколько пистолетов валялись разбросанными тут и там, оброненные или потерянные в момент ослепительного взрыва, но ни одно из них не представляло угрозы для людей, которые осторожно спускались по лестнице. Сара оглядела лица в поисках Ксандера, команда уже связывала своих пленников, О'Коннелл доставал взрывчатку из рюкзака. Когда она достигла нижней ступеньки, в животе поднялась пустая боль — слишком легкая. И по-прежнему не было никаких признаков Ксандра.


“Добро пожаловать”. С невидимого монитора прогремел голос; почти сразу же под балконом открылся ряд стальных планок, обнажив застекленную кабинку. Внутри Ксандер стоял в центре, его руку держал второй мужчина, еще один мужчина, сидевший слева от них, за столом. Саре потребовалось мгновение, чтобы узнать лицо. “Ах, мисс Трент, ” продолжал Лундсдорф, “ вы живы. Как интересно. Один из этих других, без сомнения, наш таинственный мотоциклист — возможно, тот здоровяк со взрывчаткой?” Сара не сводила глаз с застекленной троицы. “Неважно”, добавил он. “Как вы можете видеть, доктор Джасперс здесь, со мной; вместе мы только что стали свидетелями самого замечательного момента. Можете ли вы догадаться, мисс Трент?” Он сделал паузу. “Совершенно верно. Коды — все переданы. Ты и твои друзья, естественно, вольны связать моих сотрудников, но, похоже, вы пришли немного слишком поздно. Финальная стадия не может быть обращена вспять ”.


Сара посмотрела на Ксандера. На его лице не отразилось никаких эмоций, никакой реакции на слова Лундсдорфа, только пустой взгляд. На несколько секунд все движение, казалось, остановилось, пока Ксандр не повернулся к зеркалу, его взгляд не остановился на ней, выражение его лица не изменилось. “Взорвите это”, - сказал он, его голос был таким же отстраненным, как и его глаза. “Я все равно мертв. Просто—”


“Это не имело бы никакого значения”, - перебил Лундсдорф. “Чего доктор Джасперс не понимает, так это того, что любая попытка сделать это приведет лишь к запуску ... автопилота. ... Я полагаю, что именно так Артур назвал это. Что-то связанное со спутниками и хранящейся информацией, что-то в этомроде. Вы, конечно, можете делать со своими устройствами все, что пожелаете, но вы должны знать, что даже взрыв здесь, в лаборатории, окажет незначительное воздействие. Верно, наша способность контролировать команды в течение следующих нескольких дней была бы сильно ограничена, но общие результаты были бы такими же. Для меня немного меньше контроля, но с возрастом человек учится приспосабливаться ”. Он снова улыбнулся и посмотрел на Джасперса. “Тебя это удивляет, Ксандер?”


Джасперс ничего не сказал; О'Коннелл повернулся к своему компьютерщику. “То, что он говорит, правда?”


“Я... не знаю”, - ответил Тоби. “Я должен был бы—” Он остановился и посмотрел на будку.


“Продолжайте, молодой человек”, - сказал Лундсдорф. “Посмотри сам”.


Тоби повернулся к ближайшему терминалу и набрал несколько слов. “Я не знаю. Это подстанции, вторичные терминалы. Они обрабатывают информацию только тогда, когда подключены к мэйнфрейму. В противном случае они остаются бездействующими. Прямо сейчас они уходят. Пока я не увижу большого мальчика, я не могу быть уверен ”.


“О, вы можете быть уверены, мой юный друг”, - ответил Лундсдорф.


Сара не сводила глаз с Ксандера на протяжении всего разговора, привлеченная странной отрешенностью в его глазах, взгляд, который она видела только однажды раньше — в мотеле, когда он вспоминал смерть Ферика. Теперь, однако, она почувствовала что-то за этим взглядом, силу. Казалось, оно росло, фокусируя его мысли, пока, с внезапным взрывом движения, он не бросился через стол на Лундсдорфа.


Паоло мгновенно оказался рядом с ним, пистолет был прижат глубоко к его шее. Итальянец поставил Ксандера на ноги и приставил пистолет к его ребрам.


Удивление в глазах Лундсдорфа было слишком очевидным; выражение лица Ксандера, однако, оставалось невозмутимым. “Убери это, Паоло”, - приказал Лундсдорф, устраиваясь поудобнее в кресле.


“Почему?” спросил Ксандр тихим голосом. “Зачем ждать? Ты убил Тига; ты собираешься убить меня. Почему бы не покончить с этим?”


“Я сказал, убери это”.


“У тебя даже есть аудитория”, - продолжил он. “Разве это не возбуждает вашего—”


“Хватит”, - сказал Лундсдорф с явным гневом в голосе.


“Паоло знает, что я прав, не так ли, Паоло?”


Итальянец посмотрел на Лундсдорфа. Старик заговорил. “Положи это”.


Паоло колебался. “Он никогда не сделает того, о чем ты его просишь”.


“Положи это, Паоло! Ты не понимаешь. Я не потерплю еще одного Вольфенбюттеля ”. Лундсдорф посмотрел на Ксандера. “Немедленно прекратите эту глупость”.


“Что ты думаешь, Паоло?” - подтолкнул Ксандер. “Ты понимаешь?”


“Позвольте мне закончить”, - настаивал итальянец. “Он не стоит—”


“Неужели никто меня не слышал!” - взревел Лундсдорф. “Вы думаете, я не знаю, что вы делаете, доктор Джасперс? Ты думаешь, я не могу разгадать эту маленькую уловку? Ты идешь на очень опасную авантюру”.


Ксандер пристально посмотрел в глаза итальянцу. “Сделай это, Паоло. Все время экономит нам время. Нажми на спусковой крючок ”.


Итальянец снова посмотрел на Лундсдорфа, затем на Ксандера. Его челюсть напряглась; мгновение спустя в будке раздался звук одиночного выстрела. В течение нескольких секунд, казалось, ничего не двигалось. Затем, очень медленно, Паоло опустился на колени, его глаза расширились от недоверия. Он упал, ударившись головой об пол. “Он бы сделал то, о чем вы просили”, - сказал Лундсдорф, его голос снова был спокойным, в его руках был маленький пистолет. “Я не мог этого допустить”.


Сара и остальные наблюдали за разыгравшейся странной сценой, Ксандер подошел к столу, протянул руку и забрал пистолет у старика.


“Но ты знал это”, - улыбнулся Лундсдорф, выражение его лица было почти детским. “А теперь ты убьешь меня. Как хорошо вы справились с ситуацией”.


Ксандер оставался странно спокойным, пистолет находился между ними. “Нет, ” ответил он, - ты собираешься рассказать мне, как остановить все это; почему-то я не верю, что это так необратимо, как ты говоришь”.


“Поверьте мне, ” ответил Лундсдорф, “ вы ничего не можете сделать”.


“Неужели?” Ксандер направил пистолет себе в грудь. “Что произойдет, если я использую это на себе?” Он сделал паузу. “К чему это привело бы тебя и твою судьбу?”


Улыбка старика медленно сползла с его лица. “Ты бы этого не сделал”.


Ксандер пристально посмотрел в глаза Лундсдорфа. “Ты действительно в это веришь?”


Ни один из них не двигался почти полминуты. Затем, очень медленно, Лундсдорф наклонился вперед, как будто хотел что-то сказать. На мгновение Ксандр расслабился. Старик схватился за пистолет, приставил его к собственной груди и нажал на спусковой крючок. Мгновенная дрожь в его плечах, и он откинулся на спинку стула. Лундсдорф уставился на Ксандера со слабой улыбкой на лице.


“Похоже, вопрос в том, - прошептал он, - что вы будете делать?” Он кашлянул один раз. “Генералы или рукопись? Насилие или порядок? Хаос или постоянство?” На его губе появилась кровь. “Сова Минервы поднялась в воздух. И теперь у нас нет выбора. Такого никогда не было”. Голова Лундсдорфа склонилась набок, на его лице появилась улыбка.


Ксандер беспомощно уставился на безжизненное тело, пистолет все еще был в его собственных руках. Он развернулся к стеклу, бросил пистолет в угол кабинки и уставился на Сару. “Найди мне выбор. Приведи сюда своего чертова компьютерного эксперта и найди мне выбор!” Он нажал кнопку на столе, и под лестницей открылась дверь.


Тоби закончил первым, ему не терпелось занять место за одной из клавиатур; через несколько секунд звук быстрого набора текста заполнил пространство, когда О'Коннелл вошел в кабинку. Ксандер отошел к стеклянной стене, его руки были сложены на груди, взгляд устремлен в землю. Сейчас он ничего не мог поделать. Набор текста прекратился, и он поднял глаза. О'Коннелл подошел к Тоби, оба просматривали различные экраны в поисках любого намека на то, как отключить программирование. Именно тогда Ксандер увидел Сару в дверях. Их взгляды встретились; ни один не сказал ни слова. Набор текста возобновился, и она двинулась к нему.


“Они сказали мне, что ты мертв”, - сказал он, его руки еще крепче сжались на груди. “Я—”


“Несколько сломанных ребер. Я выживу”.


Он кивнул как раз в тот момент, когда разочарование Тоби стало очевидным.


“Иисус, что, черт возьми, у них здесь есть?” Он продолжал смотреть на экраны, когда Ксандер и Сара повернулись к нему. “Старик не врал. Нет способа отменить то, что они послали. Если я попытаюсь вспомнить любой из этих командных кодов, система заблокирует меня. Все это отключится, и компьютеры возьмут на себя отслеживание. Я даже не могу проникнуть внутрь компилятора, чтобы попытаться перенаправить его в двоичном формате.”


“Значит, вы ничего не можете сделать?” - спросила Сара, теперь уже за столом.


“Нет”. Он начал грызть ноготь на большом пальце. “Просто мы, возможно, задержимся здесь ненадолго”.


“А как насчет имен?” - спросил О'Коннелл. “Должен быть список тех, кто там находится. Мы понимаем это, мы можем остановить их до того, как они получат свои реле ”.


“Был там, сделал это”, - ответил Тоби. “Я чуть не замерзла на выходе из терминала. Эти парни не валяли дурака. Они точно знали, что делали ”.


В кабинке стало очень тихо. “Что насчет Притчарда?” Трое за столом подняли глаза. Это был Ксандер, который заговорил.


“Что, простите?” - сказал Тоби, не желая скрывать своего раздражения.


“Разве ты не говорил, что это выглядело как … Матрица Притчарда?” - продолжил Ксандер, игнорируя компьютерного эксперта. “Разве это не натолкнуло бы вас на некоторое представление —”


“Притчард”. О'Коннелл кивнул. “Хорошее замечание, профессор. Он бы положил что-нибудь внутрь, не так ли?”


“Привет.” Тоби был вне себя от отчаяния. “О чем ты говоришь?”


О'Коннелл проигнорировал его и повернулся к Саре. “Ну?” - спросил я.


“Я не знаю”. Ее глаза начали блуждать. “Это может быть любое количество —”


“А Стейн знал бы?”


И снова все трое повернулись к Джасперсу. О'Коннелл заговорил. “Боб Стейн?”


“Он здесь. Не мог бы он помочь?”


О'Коннелл продолжал пристально смотреть на Джасперса. Ирландец медленно кивнул. “Если это компьютеры и Артур —”


Две минуты спустя слегка дезориентированный Стейн сидел на стуле рядом с Тоби, Сара и О'Коннелл что-то быстро говорили ему.


“Отключить реле”, - тихо сказал Боб. Оба остановились и уставились на него. Никто не ответил. “Помнишь?” Сара покачала головой. “Приказ о задержке в Аммане?” Он сделал паузу. “У Артура был пунктик по поводу переопределяющих реле”.


Глаза Сары медленно расширились. “Задержки исходили от Притчарда?”


“Да”. Штайн кивнул.


Подтверждение, казалось, только усилило ее замешательство. “Подожди секунду. Так что это означало бы—”


“Да”, - ответил он. “Вот почему ты не мог спасти ее”. Стейн смотрел прямо на Сару. “Я вернулся и проверил. Притчард устроил задержку, потому что ему нужна была девушка в качестве приманки. Чем дольше он держал ее в качестве мишени, тем легче тебе было бы добраться до Сафада. У тебя никогда не было шанса спасти ее. Он не оставил тебе выбора ”. Боб подождал, пока слова осядут, затем повернулся к О'Коннеллу. “У Артура был пунктик по поводу выбора времени. Он должен был полностью контролировать каждую фазу операции. Это то, что он внедрил бы в систему — единственное, что позволило бы обойти локауты ”.


“Не мог бы кто-нибудь объяснить мне, о чем, черт возьми, вы говорите?” Вмешался Тоби. “Или компьютерщику не обязательно быть в этом замешанным?”


“Приказ об отсрочке”, - ответил Штейн. “Это не позволит вам устанавливать новые директивы, но это позволит вам отложить те, которые были переданы — на неопределенныйсрок”.


“Команда отложить?” - повторил Тоби. “Что означает...”


“Артуру понравилось, что время выбрано идеально”, - ответил он. “Если что-то было не так, он отправлял сообщение об отсрочке, пока не мог привести все в соответствие. Он бы спрятал какую-нибудь команду задержки глубоко в программировании.”


“Значит, ты бы просто сидела там”, - спросил Тоби, поворачиваясь к Саре, “ и ждала следующей серии команд после задержки? Что, если бы ничего не пришло?”


“Потом ничего не произошло”, - ответила она, больше для себя, взгляд все еще отстраненный, воспоминание проясняется.


“Вы бы ждали контакта, - добавил Стейн, - и, если и когда он действительно наступал, он всегда вызывался другим набором кодов”.


“Итак, мы говорим о схеме задержки с измененной последовательностью”. Тоби снова был в своей стихии.


Он снова начал печатать, пальцы и глаза работали с головокружительной скоростью, когда появлялись и исчезали мириады экранов, заполненных странными символами.


Впервые за последнюю минуту Сара подняла глаза. Она пристально посмотрела на Ксандера. Ни один из них не сказал ни слова.


После очень долгих трех минут Тоби остановился и откинулся на спинку стула.


“Хороший хлопок”. Он кивнул на экран. “Ты смотришь на свою заднюю дверь. Простой переключатель задержки. Однако, есть две проблемы. На данный момент я не могу быть уверен, что команда на задержку дойдет до каждой команды.”


“Что это значит?” Это был О'Коннелл, который заговорил.


“Это означает, что вы, возможно, не сможете остановить первые несколько реле”.


“Сколько?” - спросила Сара, снова полностью сосредоточившись.


“Я не знаю”.


“Догадайся”, - подтолкнул О'Коннелл.


“Все, что могло бы произойти, скажем, в течение следующих шести часов”.


“Это самое большее еще на три мероприятия”, - сказал он. “Я могу с этим жить. А вторая проблема?”


“Согласно этому, я отправляю задержку, и все стирается”.


“Правильно”, - согласился Боб. “Вот почему коды в Аммане были другими”.


“Где он был бы вынужден повторно инициализировать систему, чтобы отправить новые реле”. Тоби улыбнулся, поглощенный подшучиванием. “Оперативный интерфейс переосмыслен: новые реле, новые коды”.


“Если оставить в стороне урок программного обеспечения, - спросил О'Коннелл, - что вы имеете в виду, говоря "стерто’?”


“Я имею в виду, что каждый последний байт информации сбрасывается, стирается начисто. Зиппо.”


“Ты ничего не можешь с этим поделать”, - кивнул Стейн.


“Это значит”, - добавил Тоби, - “кто бы ни установил эту штуку, он не хотел, чтобы кто-то сообщал о задержке без достаточно веской причины. Это также означает, что это было спроектировано так, чтобы, если кто—нибудь найдет заднюю дверь - как мы, — им не пришлось заглядывать в шкаф после взлома ”.


“Мы теряем все?” - спросила Сара.


“Разве я не ясно выражаюсь?” - ответил Тоби. “Nada. Ничего. Даже курсора нет. Вам не понадобится никакая взрывчатка, потому что там не будет ничего, что стоило бы взрывать ”. Никто не произнес ни слова. “Итак, что это будет, ребята? Откладывать или нет?”


Несколько мгновений никто не произносил ни слова.


“Будет много людей, которые будут сидеть без дела и ждать вестей от Эйзенрайха, - сказала Сара, - и мы не будем знать, кто они”. Она посмотрела на О'Коннелла. “Мы также не будем знать, сколько существует школ, обучающих целое новое поколение учеников”.


“А другие альтернативы?” - вмешался Ксандер. “Если мы не отправим это, мы точно узнаем, кто они такие — они будут теми, кто перевернет эту страну вверх дном в течение следующих восьми дней”.


“Значит, мы просто позволим им исчезнуть в лесу?” - спросил О'Коннелл.


“Они уже там”, - объяснил Ксандер. “Ждет. Итак, мы скажем им, чтобы они подождали еще немного. Давайте не будем забывать, как Эйзенрайх это устроил, что оговаривается в рукописи: ролевые игры. После смерти Лундсдорфа, где источник? Кто будет рассылать новые коды? Вотапек? Седжвик? Я уверен, что это именно те незакрытые концы, которые может устранить одно из ваших агентств национальной безопасности.” Ксандер посмотрел на О'Коннелла, затем на Сару. “Лучшее, что мы можем сделать, это позволить мальчикам и девочкам Айзенрайха ждать приказа, который никогда не поступит”.


“А когда они вырастут?” - спросила она.


“Без рукописи, без того, чтобы кто-нибудь кормил их с ложечки "словом по Эйзенрайху", они ничего не сделают. Им нужно сказать, что делать, а рядом не будет никого, кто мог бы это сделать ”.


О'Коннелл глубоко вздохнул. “Вы слишком верите в теорию четырехсотлетней давности, профессор”.


“Нет. Я верю в людей, которые следовали этой теории буквально. Они хотели создать учеников, а не лидеров. Мы просто должны надеяться, что они были успешными ”. Он повернулся к Тоби. “Пошлите задержку. Скажи им ... сохранять терпение ”.


Тоби посмотрел на О'Коннелла, который посмотрел на Сару. Она кивнула. Мгновение спустя все экраны в лаборатории погасли.


Тоби был прав, почти с точностью до минуты. В течение шести часов нация переживала серию почти трагедий. Во-первых, попытка убийства Лун Цзе Пао, старшего члена китайской торговой делегации. К счастью, стрелявшие были обнаружены всего за несколько минут до ее выступления по телевидению, оба убиты, имена не разглашаются. Вопросы, однако, остались. Где была охрана? Было ли это как-то связано с продолжающимися инцидентами в Вашингтоне? Новый Орлеан? Посол? Два часа спустя компьютерные сбои в LAX только подогрели слухи. Там тоже героизм в последнюю минуту предотвратил определенную катастрофу; несмотря на это, чувство неверия, возможно, намеки на панику, начали наводнять новостные программы радио и телевидения. Были ли полиция и другие агентства беспомощны? Неужели Соединенные Штаты, наконец, стали жертвой мирового терроризма? Продолжали поступать и другие, не менее шокирующие истории — худшая из них - о близком крушении в Southwestern Bell - каждая раскрывалась вовремя, чтобы предотвратить катастрофу, но каждая только усиливала и без того высокий уровень тревоги. Так много угроз за столь короткое время. Все вышло из-под контроля?


Новости о настоящей трагедии, однако, поступили как раз в тот момент, когда выходили вечерние программы новостей. Тело вице-президента Пембрука было обнаружено в его кабинете, причиной смерти стала сердечная недостаточность. В обращении к нации президент Уэйнрайт говорил о великой печали, которую внезапная смерть его друга принесла всей стране. Всего несколько месяцев назад сорокапятилетний Пемброук, человек с прекрасным здоровьем, скончался от неизвестного вируса, которым, очевидно, заразился во время недавней поездки в Малайзию. Врачи из Центра вирусных заболеваний Хопкинса не смогли предложить большего в качестве объяснения.


Затем президент перешел к более тревожным вопросам дня. Он говорил с непринужденной фамильярностью, которая давным-давно расположила к нему публику.


“За последнюю неделю мы стали свидетелями невероятной серии нападений, каждое из которых должно было поколебать наш дух. И все же, на каждом шагу мы одерживали победу. На каждом шагу мы препятствовали тем, кто стремился бы осадить наш душевный покой, тот образ жизни, которым мы привыкли дорожить. И хотя — я не сомневаюсь — были моменты страха, возможно, паники, мы ни разу не поддались этим угрозам. Нет. Мы видели их такими, какими они были — знаменем, с помощью которого наблюдающий мир мог наглядно продемонстрировать стойкость и мужество американского народа. Эти нападения были безумными, диковинными, но мы не должны отдавать им должное, и мы должны признать, что они, безусловно, бледнеют по сравнению с реальной потерей этого дня — смертью Уолтера Пембрука.


“Мы скорбим из-за трагедии, мы принимаем ее правду, и, тем не менее, мы также извлекаем из нее уроки. Смерть вице-президента должна помочь нам взглянуть на причудливые события прошлой недели в перспективе. Они не трясли нас. Они не подрывали наше доверие. Страна сильна, в безопасности — в безопасности, чтобы оплакивать единственную настоящую трагедию того дня. Теперь мы должны присмотреться к самим себе и развеять наши опасения. Я знаю, это то, чего хотел бы Уолтер Пембрук ”.


К концу недели мало кто усомнился в мудром совете президента.


К сожалению, трагедия повторилась два дня спустя, когда Tieg Telecom объявила о смерти своего вдохновителя, своего сияющего света Йонаса Тига. Он тоже стал жертвой сердечной недостаточности, и хотя обожающая его публика оплакивала его потерю, а Эми Чандлер — его рейтинги, все они были слишком поглощены последствиями недавних событий, чтобы обращать на это внимание более чем мимоходом. Было несколько вопросов по поводу странно пророческой программы, вышедшей в эфир в ночь перед его смертью, записи, на которой Тиг, казалось, предвосхитил несколько почти трагических событий, произошедших на следующий день. Однако, несмотря на всю неразбериху, обсуждение шоу быстро сошло на нет. Были написаны статьи, в эфир вышла ретроспектива его жизни, но в течение нескольких недель новая восходящая звезда появилась на другом канале — более оскорбительном, более абразивном. И феномен Tieg легко ускользнул в забытое прошлое.


На той же неделе новость о таинственном исчезновении Лоуренса Седжвика попала на последние страницы нескольких национальных газет. Его банковские счета не тронуты, файлы в его офисах в Новом Орлеане в целости и сохранности, все выглядело так, как будто его снова поймали за руку в кассе.


Не совсем то же внимание было уделено смерти довольно уважаемого, хотя и малоизвестного политического теоретика, чья кончина удостоилась лишь нескольких строк в New York Times.Герман Лундсдорф умер во сне, как они сообщили, в возрасте восьмидесяти шести лет. Одинокий человек, его книги остались его единственным наследием.


Однако некоторые статьи вызвали у жителей небольшой фермы в Мэриленде более чем минутное прочтение. Они были слишком заняты другими вещами. Владелец, ирландец, несколько известный среди местных своим затворничеством, начал проявлять реальные признаки жизни, болтая с покупателями на городском рынке и даже приглашая одного или двух в дом. Большинство джентри приписывали внезапную перемену в О'Коннелле молодой женщине, которая, казалось, всегда была рядом с ним. Она тоже расцветала, все более и более расслабляясь с каждой проходящей неделей. Хейден Дэлглиш, садовник на ферме, даже завел бассейн — как скоро ирландец сделает из юной Элисон честную женщину. Обычно не любитель заключать пари, Гаэлин поставил пятерку на свидание в конце сентября.


Эпилог


PВАЛИТ СНЕГ посыпал широкое пространство ухоженной травой. Авгуры обещали, что это будет последним в сезоне; чистое небо, казалось, доказывало их правоту.


Ксандер и Сара сидели на скамейке на приличном расстоянии от могилы, не особо интересуясь надписью и не будучи абсолютно уверенными, зачем они отправились в это путешествие. Он позвонил и попросил ее прийти, впервые за несколько недель они поговорили. Время разлуки было особенно тяжелым для него, странное прощание, внезапная бесцельность, но он знал, что это к лучшему. Она сказала, что ей нужно побыть одной, начать все сначала, найти свой путь назад. Он должен попытаться сделать то же самое. Неделя на Гидре, однако, мало чем помогла. Только воспоминания о Фионе. И все же, прошло много времени.


Теперь, сидя бок о бок, они вглядывались в фамилию Лундсдорф. Возможно, им нужно было увидеть это своими глазами. Вместе, в последний раз.


Они оба пропустили похороны — или, скорее, они были недоступны в те выходные, изолированные в маленьком доме где-то в сельской местности Вирджинии. Специалисты по подведению итогов были весьма недовольны, узнав, что не было ни имен, ни файлов, которые помогли бы им разобраться с неясностями. Рукописи и документы, очевидно, были им не по вкусу. Ксандер умолял их уничтожить все. Они, в свою очередь, заверили его, что “будут обращаться с материалом с максимальной деликатностью”. Недостаточно хорош, объяснил он. Не его забота, они ответили. Только когда президент позвонил, чтобы предложить свои личные гарантии того, что все будет полностью обеспечено, Ксандер отступил. Что еще он мог сделать? Оставался еще небольшой вопрос об обвинениях, связывающих их двоих с убийством Шентена, смертью Хубера и всем остальным, что всплыло по ходу дела. “Вы позволяете нам позаботиться об этом, доктор, и мы забудем обо всем этом”, - сказал президент. “Конечно, если есть что-нибудь еще ...”


Боб Стейн был немного более услужливым, но даже он признал, что ребята в Лэнгли не любили делиться, даже с теми, с кем все начиналось. Роль Притчарда поставила COS в довольно щекотливое положение; им понадобится немного времени, чтобы снова завоевать расположение скептиков. До тех пор всем придется верить, что рукопись находится в надежных руках или, по крайней мере, что она была где-то заперта. Однако в настоящее время он будет заниматься уборкой в доме. Это, конечно, после некоторого хорошо заработанного отпуска. Два дня, проведенные прикованным к кровати, оставили несколько шрамов. Боб слышал, что на Багамах в это время года особенно хорошо. Он был бы на связи.


Это было две недели назад.


“О чем ты думаешь”, - спросила Сара, выгибая спину, чтобы уменьшить напряжение в ребрах.


“Я не знаю. Вотапек, Седжвик. Я хотел бы знать, что с ними обращались с ‘предельной деликатностью’. ” Он продолжал смотреть на волнистые ряды камней. “Ферик...” Он посмотрел на нее. “В любом случае. Эти лучше?”


“Они будут”. Она улыбнулась. “Пока я держу их подальше от вентиляционных отверстий и компьютерных лабораторий. С ними все будет в порядке. Точно так же, как и все остальное ”. Она повернулась к нему и взяла его за руку. “Ксандер, я пришел сюда, потому что мне нужно, чтобы ты знал это. Все начнет обретать смысл. Они всегда так делают”.


Он кивнул. “Итак, еще раз, у меня нет выбора, кроме как доверять тебе, не так ли?”


“Ты должен отпустить это. Это никогда не пройдет само по себе, так что вы должны отпустить это ”.


“И что делать?” Он глубоко вдохнул. “Академия сейчас не самое привлекательное место. Не то чтобы они хотели меня вернуть. Даже оправданные убийцы на самом деле не вписываются ”.


“Тогда посмотри на то, что ты знаешь”.


Он сделал паузу, затем повернулся к ней. “Прямо сейчас, Сара, это, должно быть, ты”.


Она нежно сжала его руку. “Хотел бы я, чтобы это было так просто”.


“Я тоже”, - ответил он. “Я тоже”.


Она подождала, а затем достала конверт из своей сумки. Она положила его ему на колени.


“Что это?” - спросил я.


“Примечания. Рукопись.” Она посмотрела на него. “Я забрал это из логова Лундсдорфа, закопал до того, как нас подобрали. Может быть, ты сможешь начать с этого. Я подумал, что это должно быть у того, кто это понимает ”.


Ксандр медленно открыл крышку и уставился на страницы внутри. Итальянская версия. Затем он посмотрел на нее. “Тебе следовало сжечь это”.


Она покачала головой и улыбнулась. “Это зависит от вас”. Затем она глубоко вздохнула и встала. “Увидели ли мы то, на что пришли посмотреть?”


“Я полагаю”. Он закрыл конверт. “Я все еще не совсем уверен, что это было”.


“Это начало”. Она окинула взглядом пространство, а затем снова повернулась к нему. “Есть восьмичасовой рейс из Кеннеди. Я бы хотел попробовать и сделать это ”.


Он посмотрел на нее, кивнул. “Я понимаю. Я тебя подвезу”. Он встал; они начали ходить.


Очень нежно она взяла его под руку. “Вы когда-нибудь бывали во Флоренции ранней весной, профессор? Я слышал, это довольно красиво ”.


“Это то, что они говорят”.


“Я был там всего один раз. Тем не менее, мне очень повезло. У меня был очаровательный гид. Я думал … было бы здорово найти его снова ”.


Ксандр остановился. Он повернулся к ней и заглянул в ее глаза. “Вы приглашаете меня с собой, мисс Трент?”


Она улыбнулась. “Это действительно так выглядит, не так ли?”


“По предписанию врача?”


“Интуиция”. Она взяла его за руку. “Давайте просто назовем это началом. Прямо сейчас, я думаю, это лучшее, что любой из нас может сделать ”.


Начал накрапывать легкий дождь. Она притянула его к себе, и они начали идти.


TПЕРЕВЕДЕНО AЛЕКСАНДР JАСПЕРС

ЯУЧРЕЖДЕНИЕ ЗА CУЛЬТУРАЛЬНЫЙ RПОИСК

CОЛУМБИЯ UУНИВЕРСИТЕТ


От Евсевия Якобуса Эйзенрайха Его Святейшеству, Святейшему Отцу, Папе Клименту VII


Яв настоящее время предпочтительным курсом для людей, ищущих покровительства, является преподнесение какого-нибудь бесценного подарка тем, кто обладает великой властью, какого-нибудь знака, выражающего одновременно почтение и амбиции. Мужчины дарят земли, драгоценности, даже дочерей в надежде снискать благосклонность человека высокого положения. Но такие вещи имеют мимолетную ценность и слишком часто служат лишь для подавления мимолетной фантазии. Истинный дар должен выдержать испытание временем.


К сожалению, земли приходят в упадок, камни теряют свой блеск, а молодые девушки вырастают, чтобы стать женами. Но практика разумной государственности, надлежащее владение суверенитетом, никогда не выходит у нас из головы. Таким образом, самый благородный дар должен принимать в качестве своей главной заботы стабильность и долговечность государств; и при этом он должен предписывать наиболее эффективные методы поддержания и усиления суверенной власти.


Я не буду тратить слов, превознося достоинства небольшой книги, которую я посылаю Вашему Святейшеству; я также не буду потакать нынешней привычке заискивать, которой склонны потакать смиренные люди, обращаясь к людям вашего высокого положения. Я предлагаю только мой опыт как практикующего и воспринимающего политику, мое понимание тонкой коммерции и мое понимание природы людей и их расположения в содружестве в качестве доказательства моих заслуг.


В книге нет высоких идеалов или искусных завитушек. Это простой и откровенный трактат такого рода, на написание которого осмелился только один человек. Ограничения трактата мессера Никколо теперь раскрыты, так что истинная природа силы и ее возможности могут быть представлены перед вами. В вашей мудрости, Святейшество, не уклоняйтесь от жестоких истин, которые лежат на страницах перед вами. Не будьте как пещерные жители Платона, которые, боясь света извне, возвращаются во тьму внутри, счастливые спрятаться от силы, которую они не могут понять.


Найдите на этих страницах инструменты, с помощью которых вы можете достичь величия, в котором фортуна и ваш гений почти уверены. У немногих людей есть возможность изменить сам ход истории. Мало у кого хватает смелости действовать в такие исключительные моменты. Такой момент сейчас настал. Мое величайшее желание, чтобы ты, самый преданный слуга Бога и человека, воспользовался моментом и осмелился изменить само название превосходства.


Содержание


I. Что суверенитет - это многоголовое существо


II. Что истинная природа суверенитета остается неизвестной


III. Как достичь стабильности


IV. Третий путь к стабильному правительству


V. Почему природа людей и природа власти так хорошо подходят


VI. Те компоненты, которые составляют государство


VII. Почему жизненно важно поддерживать видимость разделения между тремя сферами


VIII. Как государство может быть подготовлено к истинному превосходству


IX. Дороги к хаосу


X. Путь к политическому хаосу


XI. Дорога к экономическому хаосу


XII. Дорога к социальному хаосу


XIII. Как три царства вместе создают хаос


XIV. Как строить из хаоса


XV. Почему важно культивировать ненависть


XVI. Почему государство должно быть единственным конкурентом


XVII. Военный


XVIII. Закон


XIX. Идеальная форма правления


XX. Призыв к действию


I. ЧТО СУВЕРЕНИТЕТ - ЭТО МНОГОГОЛОВОЕ СУЩЕСТВО


Большинству наблюдателей за государствами кажется, что в суверенитете есть только два варианта. Либо один человек должен править самостоятельно, либо должно быть разделение среди многих. В первом случае право первородства, победа или узурпация придают власти силу; во втором случае законодательство учреждает суверенный орган, который действует как коллектив. Римская империя при императорах и Республике хорошо иллюстрирует различия между двумя формами.


Но люди - глупцы, которые выбирают только из того, что им дано. По правде говоря, суверенитет - это не более чем придворное обозначение власти, и действительно, неразумно со стороны тех, кто обладает такой властью, утверждать, что они знают, как ее ограничить. Суверенитет - это не прислужница добродетельного или коварного принца и не право справедливо сформированной группы законодателей. Это приз, который нужно завоевать и на котором можно ездить; на тех, кто может в один момент проявить княжескую автономию, а в следующий предстать образцом республиканской добродетели. Выбирать правление с помощью одной формы суверенитета - значит упускать из виду каприз суверенитета, его прихоть. Власть ищет не тех, кто надеется ее приручить. Власть принадлежит тем, кто распознает ее разногласия и кто может превратить эти разногласия в доминирование.

II. ЧТО ИСТИННАЯ ПРИРОДА СУВЕРЕНИТЕТА ОСТАЕТСЯ НЕИЗВЕСТНОЙ


Если природа суверенитета такова, как я описываю, мне будет нелегко привести примеры его надлежащего использования. Ибо я бы утверждал, что никто до этого момента в долгой истории человеческих дел не осмеливался признать истинную природу такой власти. И, таким образом, никто не применил это на практике. Я не могу предложить никаких захватывающих историй об обмане и коварстве, никаких нравоучительных историй о сострадании, чтобы в полной мере проиллюстрировать эту высвобожденную и изменчивую силу. В этом отношении "Принц" мессера Никколо демонстрирует большее почтение к прошлому, чем мои несколько страниц.


И все же история мало волнует дальновидных людей. То, что государства поднимались и падали, порождали великих лидеров и порочных тиранов, никоим образом не придает прошлому мудрости в сегодняшней политической практике. Без сомнения, некоторые ученые люди скажут, что я дурак; что те, кто не в состоянии увидеть в истории свое собственное будущее, должны винить только себя в невыразимых страданиях. Возможно. Но я бы ответил, что эти так называемые ученые делают немногим больше, чем находят утешение в любом количестве устаревших стратагем, которые обещают порядок в циклическом процессе политической жизни. Безусловно, наиболее часто вспоминается высказывание Полибия о том, что из царствования проистекает аристократия, из аристократии -олигархия, из олигархии -демократия, из демократии-тирания и из тирании - еще раз Царствование.


Если бы только пути политики были такими простыми, так четко определенными, так легко организованными, как эти великие люди хотели заставить нас поверить. Тогда, возможно, прошлое действительно послужило бы пророческим руководством ко всем возможным случаям в управлении людьми и государствами. Но это не так, и вряд ли это будет так. Власть подобна непоседливому ребенку, который с трудом надевает одежду демократа или олигарха. Он дергает за рукава, рвет манжеты, изо всех сил старается, чтобы ткань соответствовала его размерам. Ребенок также вряд ли будет подчиняться ограничениям одного целенаправленного курса. Скорее, он выбирает программу демократа утром, программу олигарха днем и программу тирана вечером. Последовательность - не друг власти (хотя ее видимость, безусловно, необходима). Власть должна устанавливать свой собственный курс и носить разные костюмы по своему усмотрению.


Из этого следует, что власть не может ставить своей целью ничтожное завоевание одного города, одной земли, одной страны. История - это жалкий рассказ о мужском провинциальном представлении о своих способностях. Слишком многие принцы, тираны и даже религиозные отцы утоляли свою жажду напитком из маленького пруда, когда вокруг были целые океаны, которые можно было поглотить. Безопасность — сохранность маленьких кусочков территории, борьба императора, флорентийца или даже папы Римского — это второстепенная забота по сравнению с более масштабной целью этого плохо одетого, вспыльчивого ребенка. Он принимает все города, все земли, все страны как свои владения, как свое право по рождению. И люди, которые ездят на нем с почтением и смелостью, понимают, что его путь - единственный путь к истинной стабильности.


Я пишу не для тех, кто желает оставаться погрязшим в ложных мечтах о классическом идеале и кто довольствуется путешествием по кругу, а не восхождением на вершину горы. Для таких, как эти: прекратите сейчас и не тратьте больше времени на эту книгу. Здесь в изобилии есть маленькие пруды; вы можете пить из них в ложной безопасности, пока прилив из глубины не смоет вас. Приведенный здесь совет только разозлит и возбудит вас, потому что он бросит вызов вашему самодовольству. Молитесь, отложите книгу, пока она не стала слишком тяжелой в ваших руках.


Однако для тех, у кого хватит смелости читать дальше, я сейчас начну углубляться в тайны нашей темы. Будьте осторожны. На этом пути не будет места для поворота назад.

III. КАК ДОСТИЧЬ СТАБИЛЬНОСТИ


Стабильность государства - цель каждого лидера, и, за исключением неумелых, долголетие также. Есть три способа, с помощью которых может быть достигнута долговременная стабильность: во-первых, путем строгой изоляции; во-вторых, путем накопления союзов и дружеских связей; и в-третьих, путем продолжения экспансии с помощью искусства агрессии и обмана.


Первый из них может оказаться полезным для обеспечения стабильности на какое-то время, но он не может поддерживать благосостояние государства в течение какого-либо длительного периода. Это верно по трем причинам. Во-первых, положения, которые практикуют изоляцию, построены на страхе, боязни внешней силы и вмешательства. Ни одно правительство не остается надолго, если его основой является страх. Во-вторых, земли и ресурсы ограничены в пределах одного государства. Без торговли ни одно государство не сможет выжить, а торговля - это проклятие для тех, кто выбирает изоляцию. В-третьих, только жалкое государство, которое разлагается из-за собственной коррупции, избегает агрессии других. Процветающее государство, даже если оно построено в изоляции, становится добычей тех, кто жаждет им обладать. Тогда государство должно либо пасть ниц перед своим завоевателем, либо вступить в бой. Поскольку мужчины в целом стремятся к войне, поэтому мало надежды на то, что они долго останутся в изоляции.


Мелос был прекрасным примером государства, слишком стремившегося сохранить свою изоляцию и из-за этой недальновидности ставшего жертвой разрушительных действий афинского левиафана. Остров, имеющий важное значение как для Спарты, так и для Афин, Мелос довольствовался нейтралитетом в течение первых пятнадцати лет Пелопоннесской войны. И так оно процветало. Но ни один приз не остается долго незамеченным. (Если бы только маленький остров культивировал свою убогость, тогда, возможно, это ускользнуло бы от жадных афинских глаз! Но в управлении государством так не принято.) Афины потребовали дани, мелианцы обратились за посредничеством, и вскоре некогда гордый остров был повержен в руины смертью и рабством. Ни одно государство не является островом, независимо от того, окружено оно водами или нет. И ни один народ не может полагаться исключительно на сладкие слова политиков, чтобы спасти их. Короче говоря, изоляция - это всего лишь приглашение к рабству.


Второй путь к стабильности основывается на благих намерениях всех государств; что каждое чтит свое слово и соблюдает соглашения, изложенные на нескольких листках бумаги. Почему я говорю, что все должны быть добродетельными? Потому что, если хотя бы одно государство решит разыграть негодяя, тогда все остальные окажутся в опасности. И поскольку трудно, если не невозможно, определить будущую позицию каждого государства, в равной степени невозможно оказывать доверие любым таким государствам в течение длительного времени.


Однако может оказаться правдой, что группа государств могла бы заключить пакт, чтобы защитить себя от одного злодея, который угрожает общему миру. Самым мощным событием последнего времени было то, что объединило пять великих государств Италии. Каждый на время отложил в сторону свои мелкие споры, стремясь к вознаграждению, которое мог принести им Лодийский договор. Однако вскоре Лодовико Сфорца увидел выгоды для своего собственного Милана, пригласив Карла Французского в Италию. Так закончилась временная дружба, доказав, что подобные союзы мало помогают делу долговременной стабильности. Временный успех договора был обусловлен скорее случайным совпадением личных интересов пяти государств, чем характером самого договора. Частные интересы в конечном счете разрывают такие договоры на части. Таким образом, мы обнаруживаем, что, хотя дружба и союзы - приятные вещи, они не отражают более глубокие стороны человеческих душ.

IV. ТРЕТИЙ ПУТЬ К СТАБИЛЬНОМУ ПРАВИТЕЛЬСТВУ


Таким образом, ни страх, ни дружба не могут привести к долговременной стабильности. Мужчины - беспокойные животные, которые жаждут перемен и вызова так же верно, как они жаждут хлеба. Они не довольствуются тем, что работают так, чтобы все оставалось как есть. Изоляция и союз опираются на такую кротость. Единственная альтернатива - подпитывать человеческое желание двигаться вперед, потребность отстаивать одну волю над другой. Таким образом, долговечность любого государства зависит от его способности удовлетворять агрессивные желания своего народа. Стабильность - не спутник спокойствия.


Любой изучающий человеческую природу увидит в предыдущих строках рецепт потакания своим желаниям, который в какой-то степени может привести к счастью. Но более проницательный наблюдатель спросит, как при такой практике можно надеяться на достижение стабильности внутри государства. Позволить толпе обсуждать политику, основанную на прихоти, - это, безусловно, самый быстрый путь к анархии. Мы вынуждены признать, что, хотя агрессия жизненно важна для долголетия, подавляющее большинство мужчин не в состоянии понять, как правильно использовать эту силу. Мужчины - недалекие, доверчивые создания, которые с такой же вероятностью последуют за Святым, как за змеей. С ними можно нянчиться и льстить, над ними можно издеваться и избивать, и какое-то время они будут идти туда, куда им скажут.


Но только на время. Тогда они почувствуют соблазн перемен, необходимость вынести на сцену свою личную волю. Поэтому они разрушат все, что было построено для них учеными людьми, чтобы их собственная агрессия могла проявиться. Таково историческое бедствие. Такова работа мужчин в политике.


Это главный урок, который не в состоянии усвоить слишком многие политики. Недостаточно устранить опасность и установить на ее месте правительство одного человека или многих. И снова мессер Никколо хочет, чтобы мы верили, что его принц создаст сильную власть из хаоса, и что его смелый лидер затем передаст свою власть республиканскому органу, который будет существовать на протяжении веков.* Конечно, поначалу люди будут жить в благоговении перед таким могучим воином, который пробуждает в них гордость, добродетель и тому подобное. И они будут следовать за ним до тех пор, пока он демонстрирует свою силу. Поистине, принц - человек, с которым нужно считаться. Его способность предвидеть собственное будущее, его сила и смелость преодолевать капризы фортуны (этой всемогущей богини), его готовность играть роль демона и ангела в политической практике - все это черты, которые следует уважать и искать. Но большинство мужчин неспособны на такие качества. И все же, как только это квазибожество выполнило свою задачу и заложило прочный фундамент для политической власти, он становится ненужным (возможно, даже опасным), и именно в этот момент, как нам говорят, люди забирают у него бразды правления с мудростью и пониманием государственного управления, которые обеспечат длительное, стабильное управление.


Но меняются ли сердца людей? Ослабевают ли их желания из-за того, что они жили под властью такого грозного принца? Учатся ли они, как пользоваться надлежащей властью, потому что им была дарована сила? И, что наиболее важно, перестают ли они искать развлечений и перемен? Конечно, нет. Как и детям, им нужно постоянно отвлекаться, постоянно развлекаться. Слишком долго с какой-либо одной формой правления, и они становятся скучающими, беспокойными. Вот почему они не терпят принцев (даже неоценимых качеств) в течение какого-либо длительного периода времени. Неважно, насколько сильна первоначальная власть, неважно, насколько прочно принц закладывает фундамент, это не сравнится с мужскими агрессивными талантами.


Если, конечно, людей не учат иначе; то есть, если их лидеры не делают образование жизненно важной частью управления, посредством чего души людей постоянно формируются, изменяются и приспосабливаются к политической и коммерческой целесообразности. Лидерам недостаточно обладать политической властью. Им также недостаточно властвовать в вопросах торговли. Даже вместе этих двух оплотов недостаточно. К ним должен присоединиться третий, не менее важный: люди должны выбрать следовать за своими лидерами по смелому пути, который превращает агрессию в основу стабильности. И люди должны следовать не только охотно, но и с энтузиазмом. Таким образом, мужчин нужно вести, но они не должны осознавать, что поводок тянет их за собой. Образование достигает обеих целей и в то же время порождает энтузиазм по отношению к выбранному курсу. Это может превратить агрессию в пыл, упрямство - в приверженность, а непостоянство - в страсть. Хорошо продуманное образование одновременно учит людей свободному выбору и в то же время убеждает их в том, что они сделали свободный выбор. Последнее, конечно, никогда не должно иметь места.


Платон понимал это важнейшее качество образования и, таким образом, построил свою образцовую республику на основе строгого школьного образования. Если бы он только осознал, что уроки меняются, что способы мышления отражают обстоятельства, тогда, возможно, он дал бы нам произведение, написанное на века. Но Платон мог постичь только единственную Истину, в соответствии с которой он установил границы всего обучения. Правосудие. Ласковое слово, но не более того. И, сделав Справедливость своим стандартом, Платон превратил практическую идею в идеал. Проницательный исследователь человеческой природы понимает, что никакая такая Истина, никакое всеобъемлющее Благо не руководит людьми в их действиях или в их понимании самих себя. А если и так, то мужчины недостаточно увлечены, чтобы следовать его диктату. Таким образом, такие Блага и Истины не имеют влияния в политических и коммерческих вопросах.


Это не означает, что лидеры не могут направлять население посредством образования, которое преследует четкую цель. Но они могут делать это только до тех пор, пока это способствует общей стабильности. Когда образование начинает создавать личностей, которые выходят за рамки политической и коммерческой жизни, институт устаревает. Определенный подход мог сохраняться столетиями, как это было в древней Спарте, но это имело столько же общего с жестокостью, сколько и с целесообразностью. Достаточно сказать, что те, кто надеется сохранить власть, должны неусыпно следить за образованием, чтобы его уроки всегда соответствовали политическим и коммерческим потребностям дня. Обучать - значит хитрить. Это должно быть центральной максимой лидерства.


Более того, агрессивное стремление мужчин к переменам будет хорошо контролироваться с помощью образования, ускоряться в течение одного периода, сдерживаться в течение другого. И этому желанию всегда нужно позволять процветать. Это непреложная истина, ибо, если люди когда-нибудь почувствуют, что их агрессия имеет пределы, они начнут рвать саму ткань правительства, подобно тому, как дикий зверь царапает когтями свою клетку. Людям должны быть позволены их прихоти, их страсти, их произвольные занятия в рамках социальной стабильности. Но они никогда не должны чувствовать стены вокруг себя. Задача правительства и образования - поддерживать это хрупкое равновесие.


И все же мы могли бы спросить, не является ли агрессия самим семенем переворота? Как контроль над учеником поможет удержать отца от бунтарства? Для тех, кто понимает суть восстания, этот вопрос легко отклонить по нескольким пунктам. Во-первых, переворот выковывается из поколения в поколение; хорошо учите ребенка, и лояльность не оставляет места для сомнений. Далее, переворот - это продукт скрытого негодования, которое выплескивается наружу, чтобы разрушить мир; позвольте этой враждебности проявиться, и она перестанет угрожать. И, в-третьих, недовольные выступают против изоляции, плохого обращения или несправедливости; на развитие таких резких выражений уходят годы, и поэтому их можно подавить в молодежной среде задолго до того, как подобные волнения разовьются до опасных размеров. И это все, что я скажу о предполагаемых опасностях бунта.

V. ПОЧЕМУ ПРИРОДА ЛЮДЕЙ И ПРИРОДА ВЛАСТИ ТАК ХОРОШО ПОДХОДЯТ


Точно так же лидеры должны обращать пристальное внимание на едва уловимые изменения в отношении, которые намекают на недовольство. И именно по этой причине правительства должны быть готовы играть разные роли, когда это диктует время. По мере того, как беспокойство народа начинает проявляться, правительство должно обладать умением менять само свое лицо, чтобы успокоить и отвлечь непокорную толпу. Изменение может быть лишь поверхностным (и чаще всего лучше всего достигается с помощью обмана), но его эффект может быть значительным. Если бы были примеры из прошлого, чтобы проиллюстрировать эту политику. Но никто, у кого были возможности, еще не осмелился осуществить это.


Одна из причин, по которой правительства не желали или не могли овладеть этой техникой, заключается в том, что они ложно верили, что все народы всегда стремятся к свободе и что толпа наиболее довольна либо республикой, либо демократией. Но почему люди должны выбирать жизнь под одной постоянной формой суверенитета, когда они сами не проявляют такого постоянства в своих душах? Если бы все люди всегда были проникнуты республиканским духом, тогда действительно республика была бы правительством по выбору. Но мужчины не такие создания. И они не должны стремиться им быть. Не секрет, что бывают моменты, когда мужчины жаждут даже тирании, открыто или нет. Тот, кто утверждает обратное, либо лжец, либо глупец. Почему мир видел так много тиранов, если не по той самой причине, что у каждого человека есть тайное желание быть одним из них? То есть обладать абсолютным контролем; утверждать свою волю над всеми остальными. И точно так же, как люди ищут такую власть для себя, они ценят ее в других. Жить при строящей империю тирании, быть свидетелем ее власти над собой и другими, может удовлетворить личную потребность в тирании у всех людей.


Как я уже говорил, мужчины - это дети. И нередко дети ищут сильной руки власти у правящего родителя. Однако, как и во всех страстях, ребенок со временем устает от этой. Но мудрый родитель, как и мудрое правительство, знает, когда нужно играть роль хулигана, а когда няньки. Власть отражает желания людей; и люди наиболее довольны, когда потакают прихотям власти. Тирания, которую часто не любят чуть больше, чем монархию, иногда действительно удовлетворяет человеческую страсть.


Итак, вот где природа людей и природа власти соединяются. Власть плохо переносит оковы спокойствия; мужчины тоже. Власть следует за капризом; так поступают и мужчины. Власть утоляет свою жажду далеко идущими, если не безграничными, завоеваниями; точно так же люди находят отвлечение и развлечение в политической экспансии. Так пути власти и потребности людей идеально подходят друг другу.

VI. ТЕ КОМПОНЕНТЫ, КОТОРЫЕ СОСТАВЛЯЮТ ГОСУДАРСТВО


До сих пор я говорил в общих чертах. Я объяснил, что людям нужно предоставить свободу действовать в соответствии со своими агрессивными желаниями (в определенных пределах, о которых они не подозревают); что власть - это движущая, капризная сила, которая простирается далеко за пределы того, что навязывается демократиями, олигархиями и тому подобными; и что, когда дело касается управления, люди и власть стремятся к одной и той же цели. Нам остается задать главный вопрос: как достигается эта цель?


С этого момента я ограничу свои наблюдения теми, кто обладает властью. Я уже достаточно сказал о людях. Они остаются предметом беспокойства, но только в той мере, в какой они следуют за теми немногими, кто ведет. Понять агрессивные желания толпы в целом - необходимый шаг в лидерстве. Хитростью добиться изменения их желаний, чтобы государство могло процветать, - более сложная задача.


Успех в этом начинании требует глубокого понимания природы государства. Больше неразумно описывать государство как единую сферу, как неразделимую сущность. Я не имею в виду очевидный тезис о том, что суверенитет делим. Римская республика с ее сенатом, консулами и трибунами является достаточным доказательством того, что такое разделение не только возможно, но, возможно, даже выгодно для стабильности. Нет. Я имею в виду утверждать, что государства состоят из трех отдельных сфер, каждая из которых играет определенную роль в отношениях лидеров и людей. Этими сферами являются политическая, экономическая и социальная.* Первый - самый легко определяемый, самый осязаемый из трех, потому что при его исследовании было использовано так много чернил. Второе - это, если позволяет скромность, мое собственное обозначение, предназначенное для определения торговой деятельности внутри государства и за его пределами. На протяжении веков этот термин обозначал ведение домашнего хозяйства. Отсюда многочисленные ссылки Аристотеля на “экономию” во всей его политике и никомаховой этике. Но разве государство - это не домашнее хозяйство большого размера? Поэтому вполне логично, что мы относимся к содержанию государств так же, как к содержанию домашних хозяйств, и, таким образом, развиваем более широкое понятие экономики. Что касается третьего, то оно самое абстрактное из трех. Сейчас я просто напомню читателю, что образование лежит в основе социальной сферы, и оставлю более подробное обсуждение на потом.


До сих пор авторы теорий, как практических, так и непрактичных, объединяли эти три сферы вместе, чаще всего принимая политическую в качестве центральной управляющей силы. Экономика и общество казались немногим большим, чем отголоски политической власти. Этот подход, хотя и часто используемый, не раскрывает по-настоящему сложную природу государства. Те, кто выбирает этот путь, подобны простому посетителю, который, попробовав тушеное мясо, отмечает, что говядина хорошего качества, и, следовательно, все блюдо удовлетворительное. Но именно эпикурейец замечает тонкий вкус картофеля, лука-порея, моркови и бульона для тех, кто по-настоящему ценит блюдо и знает, как сохранить его тонкий баланс. Если рагу не понравится простому посетителю в следующий раз, он будет смотреть только на говядину как на причину своего недовольства. У эпикурейца более тонкие вкусы, он более бережно относится к ингредиентам, и он знает, куда обратиться, когда тушеное мясо больше не доставляет удовольствия. Точно так же и в государствах лидеры должны распознавать различные составляющие политики, экономики и общества и хорошо их сбалансировать, чтобы поддерживать стабильность.


И поскольку есть разные повара для приготовления разных блюд, то и в государстве должны быть отдельные префекты для отдельных сфер: один человек, который разбирается в политических отношениях, другой, который управляет экономической сферой, и третий, который определяет социальную политику. И поскольку каждый должен оставаться исключительно в своем собственном царстве, он не должен обращать внимания на планы, установленные теми, кто обладает равной властью в других царствах. Требования каждой сферы настолько суровы, что у тех, кто руководит, нет времени заниматься чем-либо, кроме своих собственных задач.


Как же тогда они приводят свои усилия в соответствие? То есть, как, если каждый заботится только о своей сфере, проекты в каждом из них будут служить наилучшим интересам государства в целом? Несомненно, без какого-либо главного агента, контролирующего все действия в каждой сфере, у нас будет анархия. Следовательно, один человек должен стоять позади троих, чтобы направлять их тонким внушением и мудрым советом. Этому отдельному индивидууму не обязательно быть хорошо сведущим в отношениях внутри отдельных сфер. Скорее, он должен стремиться к более широкому видению — с проницательностью Аврелия, самообладанием Цинцинната — способностью дайте возможность соперничеству между королевствами укрепить связи между ними всеми. Он не принц, не суверенный король, чья единоличная власть диктует путь государства. Только в определенные моменты он утверждает такую власть. В остальное время он сидит и наблюдает, радуясь возможности оставаться над схваткой. Он не жаждет власти, но может использовать ее, когда этого требует случай. Для него превосходство - это всего лишь отражение стабильности, и он знает, что такая стабильность основывается на стремлении сфер, которые он контролирует.


Необходимо небольшое отступление, чтобы рассмотреть характер этого человека, которого я в дальнейшем буду называть Надзирателем. Только один человек из прошлого проявил надлежащее расположение Надзирателя. Цинциннат, призванный от плуга во время консулата Минуция, чтобы дать отпор экв, принял пост римского диктатора с единственной целью восстановления порядка в Империи; выполнив это, он вернулся к своему плугу через шесть месяцев. Его амбиции основывались исключительно на обеспечении стабильности в Империи, а не на обеспечении собственной власти. Наш Надзиратель не пахарь, и он никогда не смог бы покинуть центральные залы власти, но его использование власти должно показывать самоотверженность и узкую цель, которых придерживался Цинциннат.


Отношения между тремя префектами и Надзирателем будут определять благосостояние государства и, что не менее важно, контроль над людьми. Каждая сфера должна сохранять автономию. Или, по крайней мере, такая обособленность должна казаться людям реальной. То есть людям редко нужно будет узнавать о Надзирающем, который поддерживает три сферы в гармонии. Для простой толпы политикой, экономикой и обществом будут руководить отдельные руки, каждая из которых в некотором роде сдерживает амбиции двух других. Таким образом, республиканская добродетель покроет правительство, потому что власть будет казаться разделенной между многими. Аккуратный внешний вид пределов и равновесий (снова заимствую у Полибия) удовлетворит прихоть людей.


Они также всегда будут убеждены в том, что форма государства соответствует их желанию. Когда, например, толпа взывает к аристократии, социальная сфера будет доминировать. Когда те же голоса будут умолять об олигархии, экономическая сфера будет господствовать. И когда, капризничая в очередной раз, они потребуют принца, появится политический лидер. Таким образом, лицо правительства изменится с порывами общественного интереса и энтузиазма, чтобы люди оставались отвлеченными и удовлетворенными. И, таким образом, у агрессивного желания людей никогда не будет причин рвать ткань государства, которое утоляет их жажду перемен.


Эти изменения, как будет очевидно, построены больше на обмане, чем на реальности. Ибо, если бы государство, по правде говоря, в один прекрасный день надело на себя атрибуты демократии, а на следующий - тирании, это было бы вообще не государство. Последовательность должна быть девизом ее лидеров. Как многие отмечали, государство во многом похоже на корабль. Но метафора имеет мало общего с ролью капитана или его матросов, и еще меньше с трудным вопросом о том, кто управляет рулем. Скорее, сходство заключается в дизайне целого. Чтобы удержаться на плаву, выдержать любую волну, оставаться стабильным во время бури битвы или восстания, корабль полагается на единственное устройство, скрытое от всех глаз. Киль. Киль остается неизменным в любое время. Возможно, корабль берет новые паруса, более высокую мачту, большую команду — такие изменения, кажется, меняют его форму, но основа остается прежней. То, что поддерживает стабильность, никогда не меняется. Так что это в пределах штата.


VII. ПОЧЕМУ ЖИЗНЕННО ВАЖНО ПОДДЕРЖИВАТЬ ВИДИМОСТЬ РАЗДЕЛЕНИЯ Между ТРЕМЯ СФЕРАМИ


Из этого следует, что неизменная договоренность между надзирателем и префектами всегда должна оставаться в центре правительства. Их роли никогда не меняются по отношению друг к другу, только по отношению к людям и к другим государствам. То есть очевидное превосходство одной сферы над другой в любой данный момент времени зависит от обстоятельств, должно ли государство казаться более политически доминирующим, экономически сильным и так далее. И это невидимый элемент, Надзиратель, который делает возможными все преобразования, которые переживет государство. Именно его скрытые отношения с префектами в каждой области обеспечивают государству столь ценную стабильность.


Это не значит, что четверо действуют в союзе друг с другом, каждый осознает подробные действия, необходимые для успеха в отдельных сферах. Нет. Только в определенные моменты их усилия объединяются. Реальная власть префектов основывается на их неизменной преданности своим конкретным сферам, вместе с их знанием единства, которое они должны соблюдать под руководством Надзирателя, единства, невидимого для всех остальных. Следовательно, вторая максима лидерства такова: чтобы эффективно править, люди должны сами решать свои задачи, внешне оставаясь в одиночестве в своих стремлениях, но со скрытым пониманием общего товарищества. Таким образом, полная степень их власти остается замаскированной через притворное безразличие друг к другу. Таким образом, истинное превосходство проявится через скрытое общение.


На данный момент, если бы это была только книга идей, я мог бы быть вполне удовлетворен тем, что объяснил сущность превосходства и природу стабильности. Но какой пустой была бы эта победа, если бы я не смог предложить ни единого слова о средствах, с помощью которых проницательные лидеры могут быть способны достичь этой цели. Теперь остается посмотреть, как может возникнуть государство (как я его описал) и как оно может процветать. Многие до меня писали на эту тему, но большинство делали это с причудливым намерением описать государства такими, какими они должны быть, а не такими, какие они есть. И они , таким образом, полагались на столь же причудливые представления о добродетели, силе, мужестве и тому подобном, чтобы обеспечить стабильность в этих воображаемых сферах. Даже мессер Никколо, с его желанием представлять реальность, дал нам принца, который, кажется, появляется из тумана провидения, его смелость и хитрость остаются неизменными задолго до нашей встречи с ним. Аналогично, этому принцу следует поблагодарить судьбу за создание хаоса в государстве, чтобы он мог проявить свою добродетель. Как признает сам мессер Никколо, его герои из прошлого и настоящего слишком быстро ускользают — даже такие почитаемые, как Чезаре Борджиа, неспособные поддерживать их высокомерие, их непоколебимость, их дальновидность в течение любого длительного периода времени. Является ли этот принц, в таком случае, более практичным с точки зрения управления государством, чем царь-философ Платона или добродетельные принцы, которых мы находим в трудах Салютати, Гуарино или Поджо? Нет. Они - чистая фантазия. Короче говоря, моя небольшая книга будет не более полезной, чем их, если я остановлюсь на этом. Остальные, следовательно, должны уделять внимание практическому. И для этого мы снова должны начать с чистого листа, чтобы определить, как мы могли бы построить государство на века.

VIII. КАК ГОСУДАРСТВО МОЖЕТ БЫТЬ ПОДГОТОВЛЕНО К ИСТИННОМУ ПРЕВОСХОДСТВУ


Людьми управляют их собственные желания и воля фортуны, и именно битва, которая бушует между этими двумя, определяет благосостояние государств. Степень, в которой одна из этих воль может доминировать, имеет для нас первостепенное значение. Мессер Никколо хотел заставить нас поверить, что эти двое ведут равную битву. Справедливости ради, он первый, кто дает людям честный шанс в борьбе, даже если своим собственным примером он слишком хорошо доказывает, что фортуна - победитель истории. Однако даже он должен признать, что люди не могут победить, потому что они не могут с достаточной скоростью адаптироваться к требованиям времени. Долговременная стабильность (основа истинного превосходства) остается золотой мечтой.


Но некоторые люди более способны, чем мы могли бы поверить, даже более способны, чем принц мессера Никколо. Их способности заключаются не в их добродетели или тезийской хитрости. В отличие от принца мессера Никколо, этим людям не нужно обладать сверхчеловеческими качествами. Они также не сражаются с фортуной в качестве своего единственного врага. Скорее, их сила заключается в их вере в само государство, в способность государства достичь постоянства перед лицом прихоти фортуны. Под всеми его многочисленными изменениями государство сохраняет устойчивое качество, бессмертие. И все же большинство людей не осознают эту долговечность. По этой причине они неохотно разрушают неисправные структуры, на которых держится государство, опасаясь, что у них не останется ничего, кроме анархии. Их страх настолько велик, что они предпочитают исправлять порочную структуру и повторять одни и те же ошибки снова и снова, вместо того чтобы пытаться построить что-то стоящее. Чего они не в состоянии понять, так это того, что только в хаосе разрушения могут быть заложены прочные основы. И только те, кто доверяет возможностям государств (а не людей), понимают, как может быть достигнута стабильность.


Из этого следует, что лидеры, желающие создать стабильное и долговечное государство, должны сначала быть готовы ввергнуть нынешнее государство в хаос. Короче говоря, всегда должно быть место для жертвоприношения. Моя цель здесь - не шокировать, а раскрыть простые истины. Мессер Никколо, безусловно, понимал этот момент, хотя и не совсем. Его принц достиг вершин власти, потому что знал, как воспользоваться ситуацией, погрязшей в хаосе. И все же у принца не было причин знать, как спровоцировать такой хаос. Эта задача была оставлена на волю судьбы. Таким образом мессер Никколо предоставил большую власть фортуне, чем людям. Но те, кто готов сделать более смелый шаг и отправить государство в пропасть, вырывают такую власть у непостоянной богини и таким образом формируют свои собственные судьбы.


Выбор не такой радикальный, как может показаться. Возьмем, к примеру, математика, который изо всех сил пытается создать неоспоримое доказательство. Он загромождает таблицу теоремой за теоремой, аксиомой за аксиомой, но безрезультатно. Его расчеты не приводят к определенности. И таким образом, он очищает таблицу, за исключением одного или двух утверждений, которые он считает абсолютно необходимыми для окончательного доказательства. И все же, снова и снова он приходит к неопределенности. Что он может сделать? Его коллеги-ученые считают, что те несколько утверждений, которые он сохранил, необходимы для выполнения задачи. Они утверждают, что без этих основных утверждений он не знал бы, с чего начать. Но он мудрее их и обладает реальным видением. И поэтому он стирает все с чистого листа и начинает, не обремененный их устаревшей мудростью. Он доверяет науке, а не людям, тем самым демонстрируя свое мужество, чтобы проникнуть в глубины, на которые другие не осмеливаются отважиться.


Так же обстоит дело и с государствами. Чтобы добиться реальных перемен, лидеры должны быть готовы снести все структуры, которые были построены на ненадежном фундаменте. На протяжении двух тысяч лет люди возводили и разрушали города, государства, даже цивилизации в надежде построить одно совершенное царство. Но их усилия были напрасны по той простой причине, что у них никогда не хватало ни смелости, ни проницательности, чтобы начать с нуля. Доска должна быть чистой, если новое государство не должно быть затронуто язвами и болезнями предыдущего режима. Недостаточно заменить тирана законодательным органом, толпу - королем. Фасад может быть другим, но суть остается той же. Плавный переход от одной формы правления к другой просто выявляет лежащий в основе упадок. Выражаясь немного иначе, это всего лишь отсрочка исполнения приговора. То, что подорвало первый режим, сохраняется, чтобы подорвать следующий, и следующий, и следующий.


Проблема заключается в недостатке воображения у мужчин. Они не могут заглянуть за стены прошлого и поэтому находят безопасность только в том, что было до них. И все же настоящая храбрость проявляется, когда сталкиваешься с возможной неудачей. Неизвестное предоставляет такое испытание. Отступление к несовершенной, но хорошо проверенной структуре демонстрирует лишь слабую волю и полную покорность посредственности.


Не может быть легкого пути к состоянию, которое я описал. Ибо я попросил, чтобы лидеры увидели не только самих себя, но и государство, которым они надеются управлять, совершенно по-новому. В истории нет ничего, за что они могли бы уцепиться, чтобы сделать перемены более приятными. Также нет ничего из прошлого, что могло бы объяснить, как они могли создать королевства и Надзирателя. Как и во всех новых вещах, атака - лучший путь. Из этого следует, что те, кто надеется править, должны стремиться к полному уничтожению существующего режима.


Но только в определенный момент. Было бы глупостью сеять хаос, если бы эти лидеры не были готовы построить новые структуры взамен старых, заполнить пустоту, созданную разрушениями, которые они сами же и вызовут. Мне нужна лишь короткая пауза, чтобы объяснить мастерство такой тактики. Трудно, если не невозможно, спровоцировать радикальные перемены в государстве, в котором есть лишь малейший остаток комфорта и фамильярности; то есть в государстве, которое пахнет одной и той же посредственностью десятилетие за десятилетием. Устраните спокойствие и самодовольство, и призраки неуверенности и беспорядка с готовностью бросят людей в объятия нового руководства. Таким образом, немногие смелые создадут вакуум, который они смогут заполнить своим собственным видом превосходства, чтобы заменить побежденный режим.


Задача не такая титаническая, как может показаться, поскольку большая часть подготовки будет зависеть всего лишь от четырех человек; один выше всех, у кого хватит мудрости как наставлять, так и выбирать своих трех учеников, чтобы они имели доступ к трем сферам. Я не буду отрицать, что это самая длинная и трудная часть процесса: трое мужчин должны быть воспитуемы в раннем возрасте, когда их умы открыты для инноваций и когда они не уклоняются от того, что кажется невозможным. Наставничество Аристотеля над Александром доказывает, что, если с раннего возраста получать достаточное руководство и вдохновляться страстью к инновациям, молодые люди могут вырасти в завоевателей. С тех пор мир не видел никого, подобного Александру, и не было таких наставников, как Аристотель, которые проложили бы курс для такого замечательного изобретения. Но если нескольким избранным будет дано взглянуть на то, что могло бы быть, на безграничную власть, которую можно завоевать посредством строгого разделения сфер, Надзирателю не составит труда заручиться их бессмертной приверженностью. На нем лежит бремя мудрого выбора своих учеников.


Более того, Надзирателю не нужно беспокоиться о том, что каждый из этих мальчиков будет ошеломлен масштабом конечной задачи, потому что каждый будет ограничен только той областью, той сферой, которая станет его владениями, когда возникнет новое государство. В то же время, однако, каждый будет осознавать более масштабную цель, будучи уверенным, что двое его коллег приложили к делу столько же усилий, сколько и он. Более мелкие детали этого начального этапа будут определены тем, как Надзиратель интерпретирует несколько слов совета, которые я здесь изложил. По этой причине я не буду пытаться описать ход этого обучения. Я не могу предвидеть обстоятельства, и я не могу определить будущие требования любого из миров. Достаточно сказать, что каждый человек должен стать экспертом в своей конкретной области, настолько, чтобы он обладал значительным влиянием, когда наступит момент спровоцировать хаос. То, что Надзирателю следует выбирать из людей, способных занять такие должности, очевидно. И все же некоторые аспекты инструкции станут яснее по мере того, как я буду описывать более поздние этапы этого предприятия.

IX. ДОРОГИ К ХАОСУ


Любая из сфер может сама по себе ввергнуть государство в хаос. Политические потрясения из-за восстания или убийства, экономический крах, вызванный неудачными предприятиями или нехваткой товаров, или социальные беспорядки, вызванные чумой, голодом или другими бедствиями, могут вызвать временный хаос. События в Англии последних восьмидесяти лет являются достаточной иллюстрацией того, как политические интриги могут поколебать сами основы государства. Различные убийства и заговоры перед приходом Генриха Тюдора не раз приносили хаос в Англию, самый страшный после восшествия на престол Ричарда Плантагенета. Страна находилась в состоянии войны сама с собой, и в конце концов нашла спасение в принце-победителе. Но извлекли ли англичане максимум пользы из этого хаоса? Стремились ли они искоренить в государстве те черты, которые сделали возможным все это опустошение? Наверное, нет. Тюдоры восстановили мир, но следует задаться вопросом, насколько длительной будет эта безопасность, поскольку у нынешнего Генриха нет наследника мужского пола. Будут ли эти потрепанные англичане вынуждены снова сражаться в тех же битвах?


Что касается экономического краха, вы помните, что после войны с нумантинцами Римская республика испытала огромные трудности, вызванные тысячами крестьян, которые не могли найти землю для обработки. Продовольствия стало не хватать, и только зерно, привезенное из-за границы, сдерживало восстание. Экономическое напряжение было настолько велико, что трибуны подняли народную агитацию против сената и консулов. Опасность начала распространяться на военных, и все государство, уже скатывающееся к хаосу, казалось, находилось на грани полного краха. Если бы не Тиберий и Гай Гракхи, люди необычайно одаренные, чьи реформы восстановили порядок в торговле и сельском хозяйстве, Рим вполне мог пасть задолго до того, как какой-либо коварный диктатор смог поставить его на колени.


Что касается социальных катастроф, то мне достаточно напомнить читателю о чуме в Афинах как доказательстве разрушительности подобных явлений.


В каждом из этих случаев наступления хаоса было недостаточно, чтобы отговорить людей от возведения тех же институтов, которые в первую очередь сделали государство таким слабым. Таким образом, чтобы хаос достиг своей цели, все три царства должны взорваться вместе. Естественно возникает вопрос: как? В приведенных нами примерах катастрофы не были желанными, и они не были результатом человеческого замысла. Возможно, Ричард Плантагенет осознавал полезность хаоса, спровоцированного его действиями, но было бы безрассудством приписывать экономическому краху в Риме человеческие причины и кощунственно делать это в случае с чумой. И все же, если должно возникнуть стабильное государство, немногие должны взять на себя ответственность за создание хаоса; они должны уничтожить всю власть, чтобы создать власть.

X. ПУТЬ К ПОЛИТИЧЕСКОМУ ХАОСУ


Роли каждой сферы различны, и любая из них может возглавить движение к хаосу. И все же было бы разумно объяснить, какие трудности с наибольшей вероятностью могут возникнуть в каждой сфере, прежде чем мы рассмотрим их объединенные усилия. В политической сфере есть три пути к хаосу: первый - путем убийства; следующий - в результате военной или иностранной угрозы; и третий - со стороны популярного демагога. История слишком полна примеров первого, чтобы требовать долгого обсуждения, но некоторые выделяются среди многих. Наиболее очевидным является Цезарь, чья смерть от рук двадцать два покинули Рим в разгар кровавой гражданской войны, которая закончилась падением Республики и подъемом имперского правления. Несколько лет неразберихи и неопределенности, пока Брут и Октавиан боролись за власть, были непосредственным следствием убийства. Менее эффектным примером, но сохранившимся в памяти наших собственных отцов, было частично успешное покушение на жизнь Гильяно и Лоренцо де Медичи. Пацци сговорились избавить город от двух его ведущих граждан и во время святой пасхальной мессы, напал на двух братьев, убив первого, но позволив второму сбежать, спасая свою жизнь. Пока не стало известно о побеге Лоренцо, по городу прокатилась паника, и, если бы не несколько слов заверения, сказанных молодым Лоренцо на ступенях собора, Медичи могли бы увидеть, как весь порядок покидает Флоренцию. Лоренцо был настолько хитрым членом этой прославленной семьи, что обратил неудачную попытку в свою пользу, внеся изменения, которые усилили его контроль над правительством. Но, по правде говоря, такой исход крайне необычен и стал результатом скорее собственных качеств Лоренцо, чем обстоятельств, сложившихся после покушения.


Даже в случае успеха убийство лишь временно погружает государства в хаос, из которого возникает измененный, хотя и столь же слабый суверенитет. Для тех, кто завоевывает суверенитет с помощью заговоров и убийств, мало чего можно ожидать, кроме страха, зависти и ужасающей возможности мести. Принцы, воспитанные путем убийств, вдохновляют других на захват власти таким же образом и, таким образом, вскоре становятся жертвами тех самых средств, которые вывели их на передний план. Строить правительство на таких основах - значит обречь государство на возмездие за возмездием. Хотя такие события приведут города в непрерывное состояние хаоса, это не тот хаос, из которого может возникнуть истинное превосходство.


Второй путь может привести к более стабильному руководству, чем первый, но он в равной степени вызывает подозрения, и ему гораздо труднее следовать. Военными (о которых я расскажу более подробно) нелегко управлять, и они вряд ли уступят верховную власть лидеру, как только сами отведают сладких плодов власти. Слишком много внимания уделялось лояльности таких армий своим генералам и лидерам, которые руководят этими генералами. Во времена истинного героизма, возможно, такое уважение имело силу. Но мы живем в эпоху наемных войск, которые сражаются за дневную зарплату, независимо от того, у кого в кошельке ниточки. Солдаты переходят на другую сторону в пылу битвы, если им дают достаточное вознаграждение. Доверять военным — даже тем, кто состоит в городском ополчении (мессер Никколо снова демонстрирует неожиданную наивность) — значит позволить непостоянной толпе определять ход событий. Лояльность не идет ни в какое сравнение с тонкой приманкой власти. Таким образом, создавать политический хаос с помощью военной силы - значит обречь государство на военное положение (независимо от того, насколько мягко этот закон вводится). Нельзя отрицать, что военное правление обеспечивает некоторую стабильность, но только на некоторое время. Амбиции - это движущее качество всех солдат, и слишком у многих есть средства (полк здесь, гарнизон там) для захвата власти. Ни одно государство не продержится долго, если ему придется терпеть постоянную борьбу за военные интриги.


Внешнюю угрозу еще труднее предсказать и почти невозможно контролировать. Более того, единственными людьми в истории, которые получили власть благодаря завоеваниям, совершенным другими, были шпионы и предатели. Это худшие типы людей и заслуживают любых мстительных репрессий, которые обрушатся на них. Больше нечего сказать о возможностях, создаваемых внешними угрозами.


Первые два пути к политическому перевороту имеют общий основной недостаток: ни один из них не принимает всерьез необходимость хитроумно манипулировать мнением народа. Убийство - это инструмент немногих или сумасшедших. Военный переворот происходит в небольшой части штата. Те, кто следует по любому из этих двух путей, не в состоянии признать, что, хотя народ и не способен править самостоятельно, он является самой могущественной силой в государстве, и поэтому любая смена власти должна происходить на волне их страстей. Люди не стали бы добровольно ввергать государство в хаос, но их нужно побудить к этому. Есть только один способ достичь этой цели: должен подняться демагог, который захватывает их преданность и который признает необходимость катапультировать государство в руины, чтобы он (и другие) мог создать стабильность из обломков.


И снова Флоренция подает подходящий пример в лице Савонаролы, который стал видным гражданином города в последние дни его первой республики. Только в прошлом году синьор Микеланджело Буонарроти сказал мне, что и по сей день, тридцать лет спустя, он все еще может слышать звук голоса Савонаролы, когда тот проповедовал. Движимый желанием радикальных перемен как в церкви, так и в своих согражданах, Савонарола наполнил свои проповеди пророчествами об очищающем биче, готовом обрушиться на Италию. Когда его пророчество сбылось в результате вторжения французов в 1494 году от рождества Христова, он получил контроль над городом и возможность создать свое святое царство из потрясений. Но он был человеком ограниченного видения, который желал немногим большего, чем укрепленной республики, руководствующейся девизом “Христос-король во Флоренции”. Вскоре его тело сожгли на погребальном костре на площади Синьории, что свидетельствует как о его влиянии, так и о его ограниченности.


Среди многих демагогов на протяжении веков немногие (если вообще были) брались за эту роль с такой дальновидностью, которая необходима для подготовки к государству, которое я себе представляю. Наш демагог должен быть человеком, готовым взять бразды правления в политической сфере, как только разразится хаос. Следовательно, он должен быть хорошо осведомлен о других сферах и рассматривать свою роль как ограниченно важную. Крайне важно, чтобы он играл демагога, а не был им самим. Ибо, если бы он перенял все атрибуты такого лидера, он никогда не смог бы утолить свою собственную жажду после того, как были заложены новые основы государства. Таким образом, он не должен появляться на политической сцене просто случайно; то есть, по счастливой случайности нескольких звонких проповедей. Нет. Он должен изучить характер людей, понять, чего они жаждут или принижают в текущем состоянии, а затем использовать это знание для удовлетворения их желаний. Он должен говорить так, как будто он говорит за них всех. Он должен быть проницательным наблюдателем за людьми, и он должен знать, когда вступать в бой. Ему не нужно наносить смелый удар; скорее, он должен медленно строить, начиная с малого. Пусть слухи о его делах и его мнениях приведут к росту его популярности. Пусть люди взывают к нему, а не он к ним. Затем, когда настанет подходящий момент, когда Надзиратель посоветует внезапное движение из всех сфер, пусть он приведет свой народ в хаос. Они не дрогнут. Они окажут ему свое доверие и свою преданность. Потребуется время, чтобы вызвать такую лояльность, и именно обстоятельства будут определять его прогресс. Но все, что требуется как от демагога (политического префекта), так и от Надзирателя, - это умение читать в сердцах людей, навык, отточенный годами учебы.

XI. ДОРОГА К ЭКОНОМИЧЕСКОМУ ХАОСУ


Таковы пути к перевороту в политической сфере. В экономической сфере также есть три пути: во-первых, путем естественного истощения; во-вторых, иностранной блокадой; и в-третьих, преднамеренным нецелевым использованием. Первое, скорее всего, вызовет раздор между различными группами внутри государства; то есть натравливает землевладельцев на ремесленников и торговцев, а также на крестьян и бедняков. Когда товаров недостаточно для удовлетворения потребностей каждой группы, те, кто обделен, найдут повод для восстания и приведут государство к краху. Часто вина лежит на крестьянстве, ибо они неспособны распознать приливы и отливы коммерции. Когда не хватает еды или других предметов первой необходимости, они винят землевладельцев, которые виноваты не больше, чем сами крестьяне, ибо это природа, а не жадность, вызывает нехватку зерна, древесины, металлов и тому подобного.


Нигде этот фарс не был так распространен, как в немецких землях за последние сто лет. Члены гильдий сражались против торговцев, крестьяне против лордов, ткачи и шахтеры против торговцев, пока с внезапным взрывом не вспыхнули крестьянские войны, оставив позади правление диктаторов по всему немецкому региону. Хаос, созданный экономическим недовольством, не сделал ничего, кроме возвращения старых правителей к власти с еще большим контролем, чем раньше. Естественное истощение было неподходящим для того, чтобы направить государство в новом направлении.


Поскольку иностранную военную угрозу трудно контролировать и в равной степени трудно вызвать, то же самое относится и к иностранной блокаде. Если кто-то был достаточно глуп, чтобы поощрять угрозу из-за рубежа, чтобы они могли пожинать плоды, которые позволяет такой хаос, они действительно худшие из дураков, поскольку остается мало возможностей для радикальных перемен, как только блокада закончится. Слишком часто осажденные поворачиваются со впалыми щеками к своим победителям, с радостью принимая любое правило, обещающее хлеб. Те немногие, кто возглавлял голодающую толпу, могут настаивать на том, чтобы все предпочли смерть подчинению. Но мужчин больше привлекает их желудок, чем честь или верность. Единственное изменение, которое порождает такое действие, - это правило завоевателей. А тем, кто вступает в союз с новыми правителями, достаточно обратиться к истории, чтобы увидеть судьбу таких предателей.


У нас остается один выбор: преднамеренное плохое использование. Лидеры не могут ждать, пока естественный спад в торговле вызовет панику; они также не должны вверять свою судьбу в руки иностранца или врага. Вместо этого они должны выбрать одну область в мире купли-продажи, которая подвержена серьезным нарушениям. Не обманывайтесь, что это действие должно быть самого радикального рода. Тем, кто желает причинить хаос, не обязательно сжигать все зерно или разорять всю землю. Все, что им нужно спровоцировать, - это одно событие, которое поколеблет уверенность людей; одна область, где внезапная перемена заставит толпу усомниться в безопасности всех. На протяжении всей истории это происходило скорее по вине, чем по замыслу, но урок тот же.


Мы можем обратиться к Милану за иллюстрацией. Когда некий герцог этого прекрасного города, приверженец гвельфов (я избавлю его память от унижения называть его имя), тайно приказал потопить один из своих кораблей, опасаясь, что и друзья, и враги обнаружат, что на борту находилась его любовница, женщина из гибеллинов, он по ошибке отправил на дно вместе с ней огромное количество шерсти и шелка. Действия герцога, возможно, и предотвратили неприятный спор между двумя враждующими группировками, но он создал гораздо больше проблем, вызвав гнев торговцев и ткачей, чем если бы он позволил кораблю дойти до порта. Производители шелка и тканей опасались, что убытки от сорванной поставки приведут к краху все их ремесла. Без товаров или оплаты, рассуждали они, как они могли надеяться на продолжение? Чтобы ограничить ущерб, они сочли разумным закрыть почти половину магазинов по всему городу. Люди, быстро поддающиеся испугу, пришли к выводу, что беда скоро распространится на все другие сферы торговли. Последовавшая паника вынудила герцога предложить большие привилегии членам каждой гильдии, что истощило его казну и ослабило его позиции среди гибеллинов. И все из-за одного маленького корабля и нескольких рулонов шелка и шерсти!


У герцога не было намерения вызывать такую тревогу, но урок ясен: те, кто добровольно вызывает такой хаос, могут пожинать величайшие плоды, поскольку они контролируют, когда и как происходят такие извержения, и они способны предвидеть реакцию людей. Поэтому Надзиратель вместе с префектом экономической сферы должны определить единую область в сфере торговли, которая может вызвать такой же отклик, как торговля шерстью и шелком в Милане. Как демагог должен читать сердца людей, так и этот префект должен понимать естественные превратности экономики, используя эти знания, чтобы овладеть одной небольшой областью торговли. И, как и демагогу, этому префекту понадобятся годы опыта и подготовки, чтобы принять это решение. Таким образом, в то время как демагог собирает своих последователей, экономист (опять же, слово моего собственного сочинения) утверждается в самых влиятельных кругах коммерции. Когда наступит подходящий момент — то есть когда момент будет соответствовать требованиям других сфер — будет нетрудно повергнуть государство в экономическую панику.

XII. ДОРОГА К СОЦИАЛЬНОМУ ХАОСУ


Но как насчет социальной сферы? Как префект может создать там хаос? Те немногие примеры, которые я смог собрать из истории, полностью зависят от фортуны (или Божьей воли) и не имеют ничего общего с планами людей. Конечно, никто, кроме Всемогущего, не проливает чуму на человечество, и независимо от того, насколько умными и рассудительными становятся люди на путях болезней и смерти, маловероятно, что они когда-либо будут стремиться создавать подобные бедствия. И все же есть более тонкий способ подготовить социальную почву для нового государства; способ, который требует радикальных перемен и поэтому вполне может быть уподоблен своего рода хаосу.


Я объяснил, что эта сфера берет свое начало в образовании: контролировать образование - значит держать социальную сферу в своих руках. Таким образом, изменение должно произойти в залах обучения. Из этого следует, что для того, чтобы это изменение оказало какое-либо влияние на население, образовательное учреждение, которое распространяет его послание, должно быть широко распространено. К сожалению, мы должны признать, что на данный момент такого учреждения не существует.


Если только мы не обратимся к пресвятой Католической церкви как к маяку обучения. В его священных стенах сердца людей могут быть изменены, направлены и поощрены к изменению мира. Если бы не могущественный институт, который исходит из Рима, потребовались бы десятилетия, если не столетия, чтобы создать средство, способное затронуть так много сердец и умов. И в этих залах должен произойти своего рода переворот. Церковь должна расширить свое видение, чтобы оно могло вести людей не только к вечному спасению, но и к прочному состоянию здесь, на земле. Я не был бы столь откровенен и не рискнул бы навесить клеймо нечестивца, если бы не существовало другого учреждения, столь хорошо отвечающего требованиям долговечности и стабильности. Возможно, в ближайшие дни может возникнуть какое-нибудь подобное учебное заведение, которое освободит Церковь от этого тяжелого бремени. Однако до этого дня Рим должен взять бразды правления в свои руки и вести за собой железной рукой. Отбросьте еретиков и соберите силу своих верующих. Для этого она должна оживить свои средства руководства людьми и разработать новый способ обучения, способ внушать страсть и преданность хорошо продиктованной стабильности.


Я не говорю без уважительной причины. Нам достаточно взглянуть на любое количество немецких земель, чтобы понять неминуемую опасность. Уже появилась большая опасность в виде мятежного священника, человека, который стремится свергнуть власть с ее законного места. Если один человек может обратить волю стольких людей в ересь, представьте силу истинной Церкви определять действия людей.


Хорошо известно, что пути на Небеса и пути к стабильному состоянию требуют отдельного наставления. И все же Рим должен признать, что такие инструкции могут исходить из того же источника. Было бы богохульством утверждать, что Церковь должна была считать своей миссией дела этого мира. Но я не делаю такого заявления. Скорее, я верю, что стабильное состояние никоим образом не противоречит высшей цели вечного спасения и что Церковь может давать советы обоим без противоречий. Слова Аквината, Уильяма Оккама, Дунса Скотта, Петра Ломбарда — эти схоласты придали форму этой миссии столетия назад. Для них разум и вера ведут вечную битву. Поэтому университеты, кафедральные школы и монастыри посвятили себя вопросам, связанным с этой борьбой; борьбой, которая продолжается сегодня и которая остается испытанием преданности людей Святому Духу.


Но теперь на повестке дня новая тема, требующая равного рассмотрения: власть, чья собственная борьба проверяет решимость людей в политической и экономической сферах. Следовательно, один педагог должен развивать эту новую область обучения и изменять определенные институты внутри Церкви. Забота о Духе должна оставаться в руках большей Церкви. Но преклонение перед политической и экономической целесообразностью должно стать достоянием этой новой области. Не должно быть трудно увидеть, как воспитатель может служить Церкви в целом без угрозы. Действительно, когда люди живут в безопасности, в стабильном и продолжительном мире на земле, у них должно быть еще больше страсти, которую они должны посвятить достижению вечного блаженства.


Является ли это, в таком случае, призывом к хаосу в социальной сфере? Наступит ли момент, когда Надзиратель посоветует совершить внезапное движение, молниеносное действие, чтобы свергнуть существующее царство? Нет. Было бы трудно сравнить изменения в социальной сфере с теми, которые требуются в политической и экономической сферах. Момент переворота здесь наступает намного раньше, в тот самый момент, когда один человек решает взять под контроль образование во имя превосходства. В начале это новое предприятие покажется странным тем, кто обратит на него хоть какое-то внимание. И все же они отвергнут это, не увидев в этом ничего, что могло бы вызвать тревогу, поскольку это, по-видимому, будет иметь ограниченное влияние. Подобно еретическим сектам, которые возникают время от времени, новые школы на первый взгляд не будут представлять никакой угрозы. Представьте себе удивление людей, когда, ввергнутые в хаос политической и экономической сферами, они видят небольшую армию молодых людей, полностью подготовленных для того, чтобы направить государство в совершенно новом направлении. Тогда у этих непросветленных не будет иного выбора, кроме как принять новый путь, во многом подобно тому, как утопающий тянется за единственным куском плавника, чтобы вырваться из когтей смерти.

XIII. КАК ТРИ ЦАРСТВА ВМЕСТЕ СОЗДАЮТ ХАОС


Прежде чем описать, как три сферы могут работать вместе, создавая хаос, я должен настаивать на том, что, возможно, нет необходимости объединять такие потрясения. Я заметил, что паника в одной сфере вряд ли создаст надлежащие условия для построения стабильного государства. Но будут те редкие случаи, те исключительные события, которые ставят лидеров в положение необычных возможностей. Подобно принцу мессера Никколо, эти лидеры должны будут благодарить судьбу за свои обстоятельства. Для тех, кто хорошо ладит с судьбой (и кто подготовил себя в трех сферах), им нужно только пролистать следующие страницы, поскольку они готовы строить.


Для тех, кому не так повезло, мы должны напомнить, что одно или два королевства могут взять на себя инициативу в разжигании хаоса. Социальная сфера обычно действует для стабилизации, а не для разжигания хаоса. Тем не менее, все трое должны объединить свои усилия; в противном случае единичный акт в одной сфере окажется бесплодным для благополучия государства в целом. Следовательно, прежде чем предпринимать какие-либо действия, все три префекта должны быть в состоянии управлять ходом событий в своих собственных сферах. Большая часть подготовки этих людей будет происходить индивидуально в течение длительного периода опеки, но чем ближе они подходят к моменту извержения, тем больше они должны действовать сообща друг с другом.


В этот момент лучше всего начать с экономического переворота, поскольку мужчины больше всего заботятся о своих собственных карманах и часто теряют рассудок, когда имущество находится под угрозой. Повторяю: переворот не обязательно должен быть огромных масштабов, но достаточен лишь для того, чтобы вызвать вопросы в простых умах людей. Как только возникнет сомнение, демагогу не составит труда взрастить эту неуверенность среди своих последователей, которые посеют возмущенную панику среди всего сообщества. Почему возмущенный? Потому что демагог научит своих учеников плохо думать о нынешнем режиме даже во времена относительного спокойствия. Неудачи в умиротворении фракций внутри государства, неудачи в налаживании прибыльной торговли с иностранными государствами, неудачи в изучении возможностей для расширения, неудачи в обеспечении экономического процветания — это лишь некоторые из недостатков, на которые демагог обратил внимание людей и которые теперь будут разжигать страсти. Как только они станут свидетелями экономического переворота, они убедят себя и других, что у них есть справедливая причина свергнуть режим.


Этих неудач, однако, самих по себе будет недостаточно, чтобы вызвать полный отказ от господствующей политики. Должно быть, в основе лежит недуг, такие неудачи являются лишь внешними признаками. И именно вокруг этой язвы демагог соберет свои войска. Самый верный выбор - это моральное разложение. Ничто так не соответствует мужским инстинктам, как чувство благочестивого унижения. Пусть демагог расписывает все беды общества как отражение плохого морального руководства режима, неспособного направить людей по правильному пути. Экономический переворот, таким образом, будет выглядеть как последнее преступление государства, погрязшего в аморальных поступках. Как лучше убедить ворчащую толпу в том, что все должно быть полностью очищено, чем взывать к ее самоправедности? Мужчины склонны превозносить собственное ханжество. Пусть они верят, что лучше очистить государство, чтобы очистить самих себя. Хаос станет долгожданным избавлением от всеобщего беззакония.

XIV. КАК СТРОИТЬ ИЗ ХАОСА


И где лучше искать искупления, чем в сфере образования, которое признает ценность стабильности? Где лучше смыть разложение, чем в школе, заключенной в объятия Церкви? Люди, если их хорошо направлять, с готовностью откажутся от всего, что напоминает им об их несчастье, от всего, что покоится на ненадежном фундаменте, и поспешат вверить свою коллективную судьбу в руки префектов. Таким образом, они охотно отправятся в неизвестность, но неизвестность, которая, кажется, прочно укоренена в приверженности добродетельному и долговременному управлению. Поэтому жизненно важно, чтобы учебные заведения были на месте; или если не на месте полностью, то, по крайней мере, в той степени, которая возбудит и успокоит ворчливую толпу. Ибо людям понадобится безопасное убежище, в котором они могли бы стоять, наблюдая, как их защитники разрушают старые институты.


С изменением образовательной сферы первой задачей нового государства должно стать избавление от наиболее стойких элементов предыдущего режима. Я имею в виду здесь мужчин. Оправившись от хаоса, эти враги государства окажутся в шатком положении, но именно новые лидеры должны будут подавать им пример. Поставьте их перед людьми как виновников коррупции и разложения и позвольте им, как козлам в пустыне, унести все грехи прошлого в свои могилы. Многое следует сделать из этого очищения, чтобы все люди могли почувствовать, что они приложили руку к возрождению государства. Более того, такие действия будут поощрять самоограничение в людях в целом.


Безусловно, это достойная цель - вселить страх в сердца людей. Однако, будьте внимательны. Чрезмерные проявления жестокости поднимут страх до опасного уровня. Страх может быть эликсиром, который, если принимать его в надлежащих дозах, может пробудить энтузиазм. Но в слишком больших количествах это превращается в ужас, ужас - в ярость, а ярость - в ненависть. И, как хорошо советует мессер Никколо, такого рода ненависть - это зверь без хозяина. Власть чувствует себя неловко, когда ненависть бродит по улицам. Следовательно, префекты должны убедиться, что процесс очищения соответствует обстоятельствам дня и утоляет лишь часть жестокого голода толпы. Их агрессивная страсть всегда будет взывать к еще большей крови. Но будьте осторожны. Не удовлетворяйте это желание полностью. Держите людей голодными. Таков способ превратить страх в возбуждение, а агрессию - в пыл.


История Рафаэля Орметти хорошо преподает этот урок. Фридрих фон Кеслау, человек необычайных способностей в создании новых государств, на какое-то время получил контроль над Гамбургом, устранив многих своих врагов в городе и повесив их тела на центральной площади, чтобы порадовать и напугать людей. Фон Кеслау не мог знать, что его действия вызовут дикую страсть в людях, которые требовали еще крови. Вскоре город был наводнен бродячими бандами головорезов. Чтобы восстановить контроль над этими безумцами Гамбурга, фон Кеслау послал Орметти в город, чтобы усмирить толпу любыми необходимыми методами. Этот Рафаэль был человеком, для которого жестокость сочеталась с эффективностью, и за короткое время он поставил людей на колени. Но жестокость имеет свои пределы, как хорошо знал фон Кеслау. Не желая навлекать на себя ненависть своего недавно завоеванного народа и не желая обвинять Рафаэля в жестокости, фон Кеслау послал второго эмиссара избавиться от Орметти, чье тело однажды утром появилось разрезанным на отдельные куски, каждый из которых был насажен на один из несколько копий прямо перед замком Адольфа III. Этот поступок одновременно заслужил похвалу фон Кеслау как спасителя и внушил жителям Гамбурга здоровый страх перед их новым хозяином. Увы, его правление длилось всего несколько месяцев, пока Лебек снова не восстановил контроль над городом, после чего тело фон Кеслау присоединилось к телу его жестокого, хотя и неудачливого ученика.


И все же очищение государства не обязательно должно быть единичным актом. Время от времени, когда диктуют обстоятельства, политический префект должен находить причины для устранения других врагов, тех, кто угрожает стабильному ядру послушания и экспансии, которые поддерживают три королевства. Есть несколько способов определить, кому жить, а кому умереть, но лучше всего, если есть какая-то разумная причина для выбора жертв. Акты произвола не приведут ни к какой полезной цели. Таким образом, он должен пролить свет на конкретную группу, которая, по правде или нет, представляет угрозу государственному порядку. Более того, люди должны верить, что эта единственная группа стоит на пути к совершенной стабильности. И толпа должна вырасти, чтобы презирать этих изгоев. Лучшим выбором, без сомнения, были бы члены определенных религиозных сект или граждане иностранных государств, проживающие в новом государстве.

XV. ПОЧЕМУ ВАЖНО КУЛЬТИВИРОВАТЬ НЕНАВИСТЬ


И снова мессер Никколо не учитывает животные страсти, которые движут человеческими душами. Лидеры, безусловно, должны избегать ненависти со стороны своего народа. Но ненависть, если ее направить должным образом, является мощным инструментом для контроля над людьми. К хорошему результату, римляне преследовали христиан, греки ограничили свободу всех неграждан, и многие выбрали евреев в качестве легкой мишени. Держите людей озабоченными общим врагом, и их агрессивные страсти (которым лучше всего помогает острая ненависть) укрепят государственные узы. Демагог должен, следовательно, культивировать эту злобу в людях, злобу, которая наилучшим образом служит стабильности, когда отражает моральную праведность, которая вызывает первый переворот.


Таким образом, чтобы созидать из хаоса, жизненно важно проводить общественные собрания, игры и фестивали, на которых высмеиваются и плохо обращаются с теми, кто выбран для жестокого обращения. Такие события не чужды мужчинам. Зрелище львов, разрывающих плоть безоружных христиан, зрелище публичных казней, даже простые кукольные представления, в которых старого еврея забивают до смерти за его ростовщичество, удовлетворяют основное человеческое желание. Более того, они представляют месть в ее самом простом виде. То есть такие шоу никогда не бывают чем-то большим, чем кажутся. Никакой скрытый смысл не скрывается под поверхностью; никакой сложности, чтобы сбить с толку или взволновать людей. Короче говоря, эти собрания и выставки воспитывают страсть к простым ответам, что, в свою очередь, делает людей послушными и лишенными воображения.


Выгоды от этой политики многочисленны. Во-первых, всегда выгоднее сплачивать людей вокруг общего отвращения, чем вокруг общей любви. Люди ищут общения с теми, кто разделяет их агрессию, и ничто так не служит этому общему желанию, как один враг. Никто не был бы глупцом, если бы утверждал, что нечто большее, чем ненависть к французским и испанским захватчикам, удерживает распущенную конфедерацию флорентийских городов вместе. Если внешняя угроза может объединить эти враждующие народы, представьте, насколько хорошо государство сохранило бы свое единство, если бы внутри него был общий враг . Во-вторых, пока люди направляют свой яд на небольшую группу, у них не будет причин изливать свою агрессию на лидеров в отдельных сферах. Страх перед народным восстанием или даже перед высоким уровнем неудовлетворенности уйдет в прошлое. Отвлекайте людей, и они будут мало беспокоиться о власти, которой они могут владеть. И в-третьих, любой недовольный может быть заклеймен как член группы отверженных, независимо от того, является он таковым или нет. Тогда от него достаточно легко избавиться, пока люди верят, что он представляет угрозу безопасности государства.


Возможно, самое важное, что эта злоба не знает границ и в конечном итоге может вывести людей за пределы их собственных границ. Наступит время, когда в государстве иссякнет волна мужской ненависти, когда все члены одиозной секты будут уничтожены. В этот момент демагог (посредством брошюр, агитаторов и тому подобного) может изобрести новую угрозу под видом еще одной группы; или, что более осмотрительно, он может решить, что угроза просто перекинулась на другое государство, которое поэтому нуждается в очищении.


Как идеально эта тактика соответствует человеческой природе. Мужчины - жалкие создания, напыщенные, слабые и жадные, у которых меньше разума, чем звериное желание направлять их в их своенравной жизни. Позвольте им проявить агрессию, и они причинят мало вреда. Однако ограничьте досягаемость их когтей, и они уничтожат все вокруг себя. Итак, демагог должен сосредоточить эту агрессию, выпустить ее за пределы государства и тем самым укрепить государство. Экспансия, подпитываемая ненавистью, является самым надежным средством обеспечения безопасности.


Должно быть ясно, что группа, обвиняемая в угрозе стабильности, является всего лишь выдумкой Надзирателя и Префектов. Ни одна отдельная секта не может определять жизнь или смерть государства. Но реальность - это не забота для тех, кто ищет хорошо упорядоченную сферу. Все, что необходимо, это убедить людей в том, что опасность реальна. И где лучше научить людей направлять свою ненависть, чем в школе, которая утверждает, что борется с моральным разложением? Какими же тогда должны быть уроки? Культивируйте недоверие, и люди будут искать тех, кто представляет хотя бы малейшую угрозу для государства. Культивируйте праведность, и люди будут энергично атаковать всех врагов. Культивируйте простые ответы и агрессию, и люди победят зло за пределами своих собственных стен, подпитывая жажду власти к завоеваниям во имя добродетели. Таким образом, образование и агрессия работают рука об руку, обеспечивая стабильность.

XVI. ПОЧЕМУ ГОСУДАРСТВО ДОЛЖНО БЫТЬ ЕДИНСТВЕННЫМ КОНКУРЕНТОМ


Для построения из хаоса в экономической сфере почти не требуется контакта с людьми. Вместо этого здешний префект должен на какое-то время взять под полный контроль всю торговлю и обмен. Люди окажут небольшое сопротивление. Не в своей тарелке из-за внезапного взрыва хаоса и хорошо управляемые демагогом, они осознают и принимают необходимость решительных мер. Только экономист останется неподкупной силой. Более того, пока еда появляется на их тарелках, люди будут соглашаться на все усилия по очищению государства от коррупции. Все земли перейдут под юрисдикцию государства. Все гильдии передадут власть государству. Те, кто сопротивляется, окажутся заклейменными врагами, название, к которому люди не отнесутся благосклонно.


Если кто-то сомневается в том, что один человек, с согласия народа, может захватить значительную власть в единственной экономической области, подумайте только о выскочке Генри в Англии. Не секрет, что он намерен забрать себе все церковные земли в пределах этого королевства, если Рим не решит по его вкусу вопрос о его разводе с Екатериной. Этот король хорошо знает, что народ не будет чинить препятствий его желаниям, ибо он убедил их, что избавляет Англию от коррумпированного учреждения; то есть от самой священной Католической церкви. Даже угроза отлучения от церкви не идет ни в какое сравнение с его еретическими замыслами и гордым ханжеством его народа.


Таким образом, всеобъемлющий контроль жизненно важен, если экономист хочет использовать институты торговли на службе двух других сфер. Не менее важно и то, что по мере того, как предприятия переходят под командование префекта, государство в целом становится похожим на единого торговца, за которым стоит вся экономическая мощь государства во время переговоров с другими. Государство тогда сочтет расширение легкой задачей. Со временем экономист может делегировать контроль над сферой более мелким торговцам, производителям и тому подобным. Но если он пожелает более полного контроля в будущем, ему нужно только поднять призрак коррупции со стороны секты отверженных, чтобы еще раз вернуть контроль в свои руки. Таким образом, расширение и стабильность будут хорошо отражать естественные приливы и отливы коммерции.


Короче говоря, для построения из хаоса требуется достаточный контроль в каждом из королевств. Устранять врагов и разжигать острую ненависть - значит контролировать политическую сферу; устранять всякую конкуренцию внутри государства, чтобы доминировать в соперничестве с другими государствами, - значит контролировать экономическую сферу; а культивировать агрессию и праведность посредством образования - значит контролировать социальную сферу. Расширение станет естественным следствием такого контроля и обеспечит долгосрочную стабильность.

XVII. ВОЕННЫЙ


Я не оказал бы медвежьей услуги предприятию этой небольшой книги, если бы теперь, завершая, был вполне удовлетворен тем, что предложил как в идеях, так и на практике средства для обеспечения стабильного государства. И все же остаются две темы, которые требуют больше чернил. Первая - военная, которой мессер Никколо посвящает почти половину своего небольшого трактата. Осуждает ли он использование наемников или превозносит достоинства одного из своих многочисленных героев, Мессер Никколо описывает государственное управление с точки зрения военной подготовленности и хитрости. Действительно, он утверждает, что государствам нужно только иметь хорошее оружие и хорошие законы для достижения стабильности. И это может быть правдой. Он приводит множество примеров правильного и неправильного использования военных людей для обеспечения безопасности границ, создания империй и так далее. Поэтому он настаивает на том, что военное искусство (и, следовательно, контроль над вооруженными силами) твердо находится в руках принца.


И все же мессер Никколо, кажется, странным образом не осознает, что без такой привлекательной и хитрой фигуры, которая могла бы их возглавить, армии, как правило, превращаются в бродячие банды головорезов и пьяниц, которые скорее осквернят дочь союзника, чем дочь врага. Он, кажется, также неохотно признает, что солдаты питают отвращение к здравому смыслу и более склонны следовать за тщеславными, чем за проницательными. Это последнее и делает их опасными. Ибо в их рядах должен быть только один человек, который проявляет способность руководить, и они будут подпитывать его амбиции до тех пор, пока не останется ничего, кроме обломков, на которых можно стоять. И что еще хуже, пусть таких людей будет двое, и государство обречено на медленную смерть в гражданской войне. Короче говоря, военные ничем не отличаются от других людей, за исключением того, что они владеют смертоносным оружием и угрожают всем своей гордыней и тщеславием.


Тогда небольшой совет. Остерегайтесь солдат. Используйте их только как инструменты, потому что у них нет ни ума, ни выносливости для построения государств. Если они однажды поверят, что у них есть власть, мало что удержит их от разрушения государства. Следовательно, армия должна быть подобна служанке для тех, кто контролирует королевства. Не бойтесь уничтожать в нем тех, кто начинает собирать слишком много последователей или кто проявляет какие-либо признаки честолюбия.

XVIII. ЗАКОН


Наша заключительная тема - вторая часть наставления мессера Никколо о стабильности: закон. Я приберегаю это до последнего, потому что не верю, что это вносит такой вклад в благосостояние государств, как утверждают те, кто был до меня. По большей части, они приходят к выводу, что закон защищает людей и расширяет свободу. Но свобода - опасное оружие в руках народа. Толпа не может отличить вседозволенность от свободы, чаще всего ставя свободу на первое место и, поступая таким образом, втягивая государство в анархию. По этой причине закон должен действовать, чтобы ограничить свободу. Принять это как цель закона не составит труда, как только учебные заведения начнут выпускать молодых людей, разделяющих видение Надзирателя и считающих страсть к стабильности более вдохновляющей, чем какое-то пустое желание свободы или тому подобное. Но на ранних стадиях нового государства цель закона не будет так легко увязана с характером людей. Трудность возникнет из-за того, что люди, как их учили, будут верить, что стабильность проистекает из закона. Это ложное убеждение, которое новое государство должно быстро исправить.


Закон - это отражение воли людей. Не более того. В этом мире нет высшей заповеди, которая определяла бы правильность или неправильность любого действия. Только наказание устанавливает справедливость всех действий. Таким образом, и закон, и наказание являются произвольными, потому что они созданы в соответствии с политической, экономической и социальной целесообразностью. Законам можно доверять не больше, чем людям, которые их создают, и стабильность никогда не может основываться на человеческом капризе.


Но не отнимайте законы у людей. Законы подобны изношенному одеялу, в которое люди заворачиваются. Предоставьте им их детское убежище; высоко отзывайтесь о законах, время от времени вводите в действие новые, отменяйте старые и всегда позволяйте людям верить, что они должны благодарить законы за благополучие государства. Кроме того, лучше всего придерживаться простых законов. Что делать; чего не делать. Какое наказание; какая награда. Пусть люди увидят, что без законов они сами были бы вынуждены приказывать государству, устанавливать ограничения на действия, контролировать окружающих. Они с радостью перекладывают ответственность на закон, чтобы максимально упростить свою жизнь. И, предоставляя власть законам, толпа отдает всю власть Надзирателю и Префектам. Мужчины стремятся избегать сложностей, когда это возможно. Пусть закон удовлетворит это желание.


Этот последний урок выходит за рамки закона. Во всем государство должно стремиться к упрощению и, поступая таким образом, делать людей более послушными. По мере того, как вещи становятся менее сложными, то же самое будет и с мужчинами. Воображение, всегда представляющее опасность для государства, перестанет провоцировать. Дайте людям притупиться от страсти (страсти, задуманной и поощряемой Надзирателем и Префектами), и у них пропадет всякое желание бросать вызов авторитету. В образовании учите людей быть простыми; засоряйте их мысли рудиментами (ненависть - самое отвлекающее), чтобы они перестали развивать свои собственные идеи. Как только лидеры вытесняют изобретательность из сердец и умов людей, люди не могут представлять угрозы стабильности.

XIX. ИДЕАЛЬНАЯ ФОРМА ПРАВЛЕНИЯ


До сих пор я прилагал все усилия, чтобы избежать вычурных советов, предлагаемых теми, кто писал до меня. Я нигде не объяснял, как государства должны управлять собой, ни как люди должны действовать. Я выбрал более честный, хотя и более мрачный путь, чтобы мои слова могли быть полезны людям, которые стремятся к превосходству в реальном мире, а не в какой-то стране фантазий. Почему же тогда я сейчас утверждаю, что могу описать идеальную форму правления? Такие вещи не для мужчин с практическими целями.


Причина проста. Для тех, кто все еще сомневается в полезности трех сфер, кто не может понять, почему хаос необходим для создания стабильного правительства, и кто отрицает необходимость расширения с помощью агрессии и махинаций, мои выводы покажутся недостижимыми. Поистине, правительство, о котором я говорю, возможно только в том случае, если все три сферы работают вместе в совершенной гармонии. Тогда и только тогда истинное превосходство создаст правительство, которое, на первый взгляд, потакает капризам человеческих желаний, не отказываясь ни от какой своей власти. Республика, тирания, демократия — эти названия бессмысленны, если не считать того утешения, которое они приносят сердцам и умам людей.


Я также использую слово "идеальный" по другой причине. Нигде на этих страницах я не описываю, как конкретное государство может применять эти слова на практике. Я нигде не рекомендую период опеки, в течение которого каждый префект будет развивать свои навыки. Я нигде не называю точную сферу торговли или точный политический провал, который приведет старый режим к краху. И нигде я не описываю курс обучения, который будет преподаваться в школах. Слова ненависть, экспансия, агрессия и махинации предоставили единственную деталь. Но почему? Потому что обстоятельства должны диктовать выбранную политику, потому что каждому штату требуется разная цель для ненависти, потому что наиболее уязвимые области в торговле различаются в разных штатах, потому что экспансия задает свое собственное направление, и потому что власть следует своим собственным прихотям.


Это идеал, потому что никто, включая меня, не может предвидеть требования будущего в трех сферах. Но примите к сведению. Я не называю это идеалом, потому что его нельзя завоевать. То, что я написал, может привести людей и государства к стабильности. Есть ли у этих людей умение и смелость понимать обстоятельства своего времени и действовать соответственно - вот все, что находится сейчас между идеалом и реальностью.

XX. ПРИЗЫВ К ДЕЙСТВИЮ


И все же сейчас я задаюсь вопросом, пришло ли время для создания нового государства, и могут ли несколько человек попытаться осуществить столь великолепные перемены. Это слишком верно, что страх заразил активизм, потворство своим желаниям заменило направление, а сочувствие все разбавило. И все же я с полной уверенностью отвечаю "да". Никогда прежде столько людей не вступало в сговор, чтобы создать столь благоприятную обстановку и дать столь мощный импульс для изменения порядка владения властью. В самом присутствии этого Лютер указывает, как легко людей можно заставить отказаться от всего, что им дорого, во имя какого-то неизвестного и непроверенного авторитета. Используй этого немца-ренегата, святейшего из Отцов, как символ коррупции; покажи его как язву, которая уничтожит всю Европу; уничтожь его и его последователей и, поступая так, освободи власть, чтобы она могла исследовать и завоевывать, как пожелает.


Однако уничтожение этого Лютера должно произойти только как кульминация усилий, последний момент перед тем, как хаос может выйти на свет. Пусть другие, меньшие случаи разрушения проложат путь, чтобы его смерть прозвучала громким криком для всех тех, кто готов выйти за пределы развращенного мира, который он вдохновил. Пусть хаос нарастает от события к событию, пока они не восстанут все вместе и не вселят страх и неуверенность в сердца людей. Одно крошечное извержение ничего не значит. Один поверх другого, поверх другого — это нечто по-настоящему ценное; это то, что в течение нескольких месяцев обязательно принесет хаос. Помни также, дорогой Отец, эти толчки не обязательно должны быть сиюминутными. Их подлинный эффект не имеет большого значения, пока их воспринимаемая угроза огромна.


Я не могу с уверенностью утверждать, что мой план безошибочен, но краткий график, который я предлагаю ниже, является одним из таких способов вызвать хаос, который так важен для захвата истинного превосходства. Я прошу только, чтобы вы прочитали это, и надеюсь, что это вдохновит вас на ваши величайшие подвиги.


я. Не бойся разрушить то, что тебе дороже всего. Собор Санта-Мария-деи-Фьоре должен стать первой жертвой. Это символ вашей силы, воли нашего Отца Христа, и, таким образом, он служит оплотом нашей веры. Пусть люди поверят, что этот Лютер несет ответственность, что он представляет угрозу. Они отреагируют соответствующим образом.


ii. Испанский посол должен пасть следующим. Чарльз воспримет это как интригу, и это вызовет призрак войны. Люди, опасающиеся за свое собственное выживание, примут любую безопасность, которую вы можете предложить.


iii. Порты в Чивитавеккья и Портопизано должны столкнуться с катастрофой; только таким образом торговая торговля будет поставлена на колени. В то же время банк Пацци должен быть доведен до разорения — бесхозяйственность - самый верный путь, и в семье Пацци есть те, кого я предоставил в ваше распоряжение, кто желает и рвется служить достижению этой цели. Тебе нужно только воззвать к ним.


iv. Вы должны пригрозить вторым изгнанием евреев из Рима, выставить их изгоями, на которых все могут сосредоточить свою ненависть. Но не изгоняйте их. Позвольте им остаться, чтобы агрессия людей могла разрастись. Когда придет время, вы будете демонстрировать их на публичных фестивалях.


v. Допустить заражение нескольких колодцев в пределах Рима и Флоренции. Это должно продолжаться недолго, но это важно для того, чтобы угроза чумы стала очень реальной. Плохое самочувствие и хаос идут рука об руку.


Это только начало, Святейший Отец. Действительно, лучше всего сначала проверить догадки на собственном опыте, несколько случаев в пределах одного достойного города — Венеция, пожалуй, самый мудрый выбор, — чтобы убедиться, что климат подходит для хаоса. Однажды попробовав, отпусти поводья и позволь хаосу проложить свой путь на континенте.


Я сохранил при себе расписание других мероприятий, чтобы мы могли вместе продумать и осуществить этот самый смелый из планов. Не ругай меня за то, что я их прятал. Бедный человек должен оставить что-то для себя. Однако я напомню вам, что финальным актом будет смерть самого дьявола, этого Лютера, который стоит между человечеством и спасением. Именно график, который я разработал, сделает это возможным.


Есть те, кто готов править тремя царствами; тех, кого я обучил понимать тонкости в каждом царстве и смотреть на тебя как на своего проводника, своего Господа, своего Надсмотрщика в грядущие дни. Позволь им быть твоими слугами. Пусть они устранят чуму и используют этого Лютера как предлог, чтобы изменить саму природу превосходства. Эти люди, когда-то мальчишки без видения и страсти, теперь понимают, что сферы везде одинаковы — в каждом городе, в каждой общине, в каждой нации. Позволь им предоставить тебе командование над ними всеми.


Бог даровал вам возможность в облике религиозного монстра. Он предлагает вам эту жертву, чтобы вы могли проявить свою волю и разделить Его славу. Никто не стал бы отрицать праведность ваших действий, если бы вы действовали сейчас, быстро и с той местью, которую вдохновляет такое зло. Сила вцепилась в дверь когтями, готовая прыгнуть вперед и поглотить этого демона. Сам Бог предлагает вам ключ к освобождению власти. Возьми это, мой Господь, и создай для нашего Спасителя мир совершенного порядка и стабильности здесь, на земле.


* Хотя Макиавелли прямо не детализирует этот переход, Эйзенрайх прав, заключая, что привести такой аргумент - возможно, самый надежный способ найти соответствие между принцем Макиавелли и Дискурсами.


*Это был, безусловно, самый сложный термин в переводе. Эйзенрайх использует слова communitas и humanitas, иногда вместе, часто взаимозаменяемо, при описании этой сферы. Трудно поверить, что он признал бы в этом “социальную сферу” в современном смысле, но он, безусловно, намекает на это. Я выбрал слово социальный, потому что оно, кажется, отражает широту его употребления. Более того, этот термин соответствует сфере, которую он описывает — той, где происходят образовательные и культурные манипуляции. То, что термин в том виде, в каком мы его знаем, появляется в работах по политической философии только 250 лет спустя, должно только подтвердить экстраординарные таланты Эйзенрайха как исследователя государственного управления.