# Десятый Фиванский

Алекс Гарридо

Десятый Фиванский.


Малой влетел в палатку, запыхавшись. Глаза белые, губы дрожат.

Он такой у нас, Малой. Перед боем каждый раз трясется, слышно, как ребра стучат. Не боится - волнуется, как бы не опозориться. Но нынче рановато начал.

А мы были заняты - кто в разведке, кто по хозяйству, - не успели к общей трапезе, и теперь с радостью принимали то, что Марк Сестий, наш диакон, нам припас. А Малой - тот и вовсе непонятно почему неизвестно где болтался.

Арматура только бровью повел. Наш Арматура - всем арматурам арматура, потому и зовут так. И имени не надо, все знают, о ком речь. Сотник наш - строгий. Малой тут же оправил сагум, одернул лорику, проверил меч, шевельнул пыльными пальцами в вырезах калиг. В порядке с головы до ног. Марк Сестий протянул ему Бога.

Малой бухнулся на колени, принял его плоть, с закрытыми глазами проглотил и запил его кровью, с трудом переждав медленный выдох и вдох, выпалил одним духом:

- Они наши братья.

Арматура покосился на него. Марк Сестий поднял бровь. Тит Чудила шмыгнул носом - на дух не выносит ни галлов, ни клятых галльских болот - и спросил за всех:

- Откуда?

- Точно! Мне сказали. Они исповедуют смерть и воскресение Его.

- Братьев развелось! - хрюкнул Чудила. - Сссемейка.

Марк Сестий и Арматура одновременно повели в его сторону грозными очами, но Чудила и ухом не повел. Ему-то что? Он тоже арматура, только дураком прикидывается. Дурак, говорит он, в каждом легионе непременно найдется. Это должность такая, как архитектус или медикус. Без дурака нигде не обойдется, и лучше, чтобы должность эту исполнял человек опытный и надежный, проверенный в боях и походах. А не то - жди беды.

- Закончим, - мучительно кротким голосом пророкотал Марк Сестий, он же Доска, наш лагерный префект, в прошлом сотник первой сотни, а теперь диакон наш. - Как этот преломленный хлеб был рассеян по горам и, будучи собран, стал единым хлебом...

И он говорил, а мы слушали, и соглашались с каждым словом.

- Ибо Твоя есть сила и слава в Иисусе Христе во веки веков.

- Да будет так, - подтвердил Чудила.

Чудила и занес к нам это братство. Всем интересно, что там - потом, а уж когда каждый день в это "потом" отправиться готов - интересно стократ! Поля, скажем, Элизиумские - что хорошего? Лучше уж беспамятно куском тухлятины, червям кормом в земле, чем тенью безутешной по полям туманным, мало мы полей истоптали в тумане да под дождем? А Чудила знай заливает: казнен, мол, да смертью самой позорной, рабской, а потом пришел живехонек, и всем так будет, кто в эту байку, мол, поверит. Мы в смех, а Чудила улыбнется так ласково и молчит. День молчит, другой. Мы уж сами за подробностями к нему лезли. А потом видим: не на шутку арматура завелся. Ну и мы всерьез расспрашивать начали. Чудила, он дурак дураком, а только он дурак опытный и надежный, в боях и походе проверен.

И то, про христиан раньше слышали, как тут не слышать, когда от них уже и императоры шарахаться стали. Не принимать на них доносов, и все. Вот если сам сознается, что христианин, тогда да, тогда казнить в обязательном порядке. А так - ни-ни! И что? Когда Чудила рассказывал, как христиане сами на себя доносили в устной и письменной форме и требовали себе казни непременно, мы поначалу от хохота загибались.

А Чудила улыбался. И тут проняло. Ведь как Чудила улыбнется - теплые мурашки в сто ног по коже так и семенят. И внутри что-то теплое поднимается, как будто из-за Чудилина плеча кто-то тебе одному улыбается. И жизни столько - никогда себя таким живым не чувствовал.

А уж когда префект наш Марк Сестий Доска из отпуска вернулся и стали они с Чудилой в два голоса заливать... А между ними словно третий стоит и улыбается. Все. Через полгода в нашем Десятом Фиванском ни одного человека не осталось, кто не принял бы Бога в хлебе и вине. Так все поголовно и стали братьями, и трибуны, и центурионы, и ала наша конная, и лучники, и пращники, и либрарии с мензорами, и медикус вкупе с архитектусом. Все, сколько ни на есть.

Командиры поначалу опасались, что с дисциплиной это братство покончит на корню. Но Чудила всем хорошо разъяснил, что все наоборот. Наоборот и вышло.

А Малой чуть не плача рассказывает, что понесло его с местными девками знакомиться. Доска на него, как положено, по-отечески вызверился было, да понапрасну. Оказывается, Малой решил им, бедным, жизнь вечную проповедать. А они, языкатые, ему в ответ на слово - десять, да про то же самое. Такие дела.

Вот и прибавилось нашего семейства... Радоваться бы, да только завтра мы их усмирять должны, а какое на мятежников усмирение? "А чего они? - как сказал Чудила. - А нечего". Разгромить да обвешать пленными все деревья в округе.

Арматура головой мотает, Доска хмурится, Малой с одного на другого взгляд переводит, а глаза у него все больше и больше делаются, против всякой природы человеческой. И только Чудила улыбается - тихо так, ласково. А я сижу, на них смотрю. Во рту еще вкус вина не растаял, говорить не хочется. Только вижу и чувствую, как Чудилина улыбка растет, у него на губах уже не помещается, на мои ползет, да и тут ей тесно, Арматура уже расцвел улыбкой, а за ним и Малой. И только Доска хмурый сидит.

- Что, - говорит, - радуетесь?

- Брось, - говорит ему Чудила. - Сами радоваться учили. Не умрем - жить не будем. Умрем - будем жить. Я вот думал: доживу если - как встречу его? Что скажу? А теперь, выходит, сам с ним приду. Ух ты, какая компания собирается! Мы же все, ребята...

- Ты за себя решай, - отрезал наш диакон. - А вот ему еще и пожить бы.

Малой смутился, насупился. С префектом спорить не приучен, вот и молчит. Тут я говорю:

- Что же, разве он не такой же, как мы? Или ты сам не веришь, чему учил? Тогда завтра выступаем - и думать не о чем. Посмотрим, чего стоят их фрамеи против наших пилумов. Зря, конечно, ты нам головы мутил, баламутил нас зря. Влачиться нам тенями безнадежными по Элизеумским полям, кормить нам червей в болотах лесных. Привычное, оно уже как родное. Кому-то, может, и завтра уже. От чего Малого бережешь? Всем смерть на роду написана.

Доска головой качнул.

- Ну так и нечего торопиться, - и Малому - строго: Кому еще сказал?

А снаружи шум и гул поднимаются. Ясно. Бежал через весь лагерь и всех щедро новостью одаривал. И сам себя застращал до белых глаз.

Встал Доска, оправил амуницию, и вышел.

Арматура - за ним, и мы не отстали.


К утру все на одном сошлись: против братьев мечей не обнажать. Маний Клещ - конной алы командир - заикнулся было о восстании, но Чудила его на смех поднял: или не Сына, послушного даже до смерти, исповедуешь? Дисциплина - вот чем наш Десятый Фиванский силен и славен, потому что нам положено. Мы не какие-нибудь, мы - христиане.

Это у него, конечно, неувязочка вышла: если уж послушные, то присягу - выполнять. А мы в бой идти отказываемся. Но тут уж так на так выходит. Или долг перед отечеством нарушать, или перед Богом. И Чудила, как всегда, разъяснил все до прозрачности: первое отечество наше - на небесах, и как Бог нам стал братом, то и все, кто ему братья, братья и нам. А раз они, как мы, принимают его плоть и кровь, значит никак нам нельзя на них с оружием.

Как ни крутили, а вышло, что долг наш сегодня - мечи в ножнах оставить. И казнь положенную дисциплинированно принять. С этим все согласились: хоть в малости такой от присяги не отступим.


Утром, как обычно, все построились: когорта к когорте, манипула к манипуле. Знаменосцы и сигнальщики возле командиров - значки и буцины на солнце сверкают. Всадники верхом красуются. Все здесь Лучники и пращники, и трибуны, и центурионы, и ала наша конная, и лучники, и либрарии с мензорами, и медикус вкупе с архитектусом. Все, сколько ни на есть. И Малой наш, смотри-ка, опять трясется, а лицо счастливое. И арматуры с выжжеными каленым железом именами. Все.

Так бы, строем, и идти к отечеству своему. Но нельзя. Сначала казнят каждого десятого. А потом опять - каждого десятого. И опять. Управятся ли до вечера?

Так что можно Малого понять: трудная битва у нас сегодня. Но мы победим. Мы - победим.

Никогда еще себя таким живым не чувствовал.