# Дождь в полынной пустоши. Часть вторая

Игорь Владимирович Федорцов

Те, кто отзывались о Колине аф Поллаке хорошо, ошибались. Еще больше ошибались те, кто ругал и высказывался плохо. Он выполнит обещание, бросит голову врага в стамнос и принесет сюзерену. Стареющая любовница признается, хотела бы иметь сына похожего на него. Но на вопрос, почему не мужа, ответит: Пусть с ним мучается другая. У него есть цель, а способы её достижения далеки от гуманности и сострадания. Соприкоснуться с ним − угодить в опасный водоворот событий, из которого не выбраться.

Дождь в полынной пустоши.


ˮ...Нигде не сказано, но полагают верным, Зло создано в преддверии субботы, в сумерки, ибо в саму субботу дел не ведут и не начинают.ˮ

Марбас, губернатор.


Пролог.

,,...Человек, творение божие, в иную годину хуже всякой прилипчивой заразы, алчного зверя или стихийного бедствия. От болезни сыщется верное лекарство, зверя отпугнешь огнем и оружием, от непогоды спасут надежные стены и крепкая крыша. Но не от человека. Не успокоится он, не обретет покоя, не изведя неугодных, не пролив крови безвинных и виноватых, не разрушив очаги и жилища. Истинно, нет ни снадобья, ни средства, ни укрытия, ни молитвы оборониться от него.ˮ

Теренций Ках. ˮО сущности людской.ˮ


***

Начиная с полудня Святой Хрисании (26 сентября), веселому и шебутному малому Алхиду Береру пришлось скинуть ноги с края стола, оторвать зад от любимого кресла и закатать рукава новенького блио. Выполнить порученное нанимателем, возможно только одним единственным верным способом. Пахать, пахать, пахать. Забыв о сне и еде. Милом доме и посиделках у камина. Чистых накрахмаленных рубахах и свежих брэ. Беззаботных пирушках с приятелями и разбитных шалавах из ,,Пряжки и Брошиˮ. О времени суток и днях недели. О многих прочих приятных и привычных вещах, способных в малом отвлечь от заказанной работы. Не поддастся мирским соблазнам и искусам, круглощекий легист добровольно переехал из своей тесной и пыльной конторки в бездонные архивы и хранилища столичного магистрата. Под абсолютно благовидным предлогом. Извернуться, но разыскать генеалогическую связь унгрийских Поллаков с родами королевства Эгль. Привести доказательства, барон Колин аф Поллак не приблуда, не пасынок, а кровь от крови потомок славных воителей с берегов полноводных Леи и Снопа. Звучит красиво и возвышено, да только родство, близкое или дальнее, с кем-то из солеров, интересовало заказчика в последнюю очередь, и интересовало ли вообще. ˮНу, только если вдругˮ, − смеялся юный барон над эфемерной возможностью. Об истинной цели подвижничества, пусть и не напрямую, Алхиду поведали. Отдельно и подробно расписав, каждый причитающийся за усердие штивер. И потому.... Пожрать на ходу, попить на ходу. Малую нужду - в угол, под лестницу, где и без того потоп. Большую надобность - в облюбованную жирными мухами бадью, с потеками из-под неплотной крышки. На сон час-два, три - уже королевский отдых! От недосыпа глаза легиста сделались красными, щеки ввалились, цветущий вид поблек, улыбка сменилась около губными резкими складками. На одеждах появились неисчислимые кляксы, а в пальцы намертво въелись чернила, не отпарить и за полгода. Всякая личная жизнь осталась за рамками сурового распорядка, направленного на накопление и строгую систематизацию извлечений из множества источников, которые, надлежало, скопировав, а то и вовсе незаметно изъяв, приобщить к растущим сугробам документов. Успеть к сроку, Берер нанял в помощники парочку пронырливых сообразительных клириков. Парни старались. За обещанные деньги нужно стараться. Нужно прилагать нечеловеческие, не сказать титанические! усилия, выполнить объем намеченных изысканий и не впасть в излишнюю любознательность. Сотня штиверов накрепко отшибает память на память до селе не жалующихся.

Но будь дней в неделе вдвое, а часов в сутках втрое больше, все равно с работой зашивались. Ориентироваться в сотнях и тысячах бумаг, собранных за века, рассованных по полкам шкафов, запертых в сундуках и сбереженных в глиняных тубусах, выволокли из небытия прежнего архивариуса, оставившего службу в магистрате из-за немощи. Паралитика поместили поблизости с архивом, поселив в кладовку. Наняли сиделку убирать за ним говно, кормить, поить, травить чемеричной водой и уксусом кожных паразитов, позволять сговорить себя на бесстыдство и грех. Боргезе оказался неоценимым подспорьем. Архивный червь не только знал и помнил на зубок множество ордонансов, капитуляриев, уложений, дополнений к уложениям, булл, картуляриев, договоров, указов, но и держал в завшивленой башке, где отыскать необходимый документ. Вытянуть драгоценные сведения, Алхиду приходилось терпеть желчное брюзжание и жалобы, вдыхать вонь гниющих пролежней и не брезговать ползающих по обездвиженному и бесчувственному телу архивариуса неисчислимых вшей. После пяти минут общения с Боргезе, легисту до зуда мечталось залезть в бочку с крутым кипятком и отскоблить кожу с мяса. Его утешало одно, сиделке приходилось и того хуже.

По заверениям церковных авторитетов, Святого Лонгина держали в колодках и ошейнике два месяца. Святую Варвару морили голодом двадцать дней. Страстотерпца Савву безбожно ломали на дыбе декаду. Мученичество легиста несравнимо с подвигом светочей веры, но достойно доброго слова и похвалы. Поскольку Алхид Берер пахал, пахал и пахал, не делая поблажек ни себе, ни подчиненным.


***

В кубышку помещения, через узкие окна, преодолев мутный заслон стекол алебастровых рам, сочился желтушный свет. Пятнал половицы, дотягивался до резных панелей, подтекал под высокие мебельные ножки, всплескивался на витрины. В простенки межоконья втиснуты массивные шкафы не со слюдяными, со стеклянными вставками в дверцах, видеть дорогие, в бархате и в сафьяне, книги. Сталагмиты стеллажей, исчленяя пространство в подобие лабиринта, поднимались к потолку. От разорительного изобилия самшита и шелковицы, в тесном помещении ощущение доброго солнечного тепла, а взгорбленный кленовый пол кажется зыбучим прибрежным песком, подступившим к обрыву огромного стола.

Перед Вионом Ренфрю-младшим минимум бумаг, колокольчик вызова слуг и охраны, песочница-яйцо, старая чернильница и несколько перьев. Обычных гусиных. Все в пределах свободного доступа. Не вставать, не тянуться. Ростовщику под пятьдесят, и внешне он походил на комара. Тонок и кровожаден. Насколько может выглядеть кровожадным, ссужающий деньги под процент.

Выпавшее нынче свободное время, хозяин кубышки проводил за подсчетом доходов. Не своих, а человека, по его мнению, не выдающегося, но проявившего способности. Иагу Глинна. Умение навариваться, вызывало у ростовщика нечто среднее между завистью, восхищением и досадой. Оттого мучился множеством вопросов, которые никому никогда не задаст. И не потому, что не ответят. Большие деньги не блещут чистотою родословной, а уж воняют.... Пусть не сами, но руки их стяжавшие. Глинн не исключение. Не занести в исключения члена общества, дважды это самое общество ободравшего. Так что вопросы отпадают, но компаньонаж с зерноторговцем в одном щекотливом дельце, обязателен к рассмотрению.

Расписывая цифры, ростовщик невольно подметил, больно удачно получилось. Удачно для Глинна. Запоздал подвоз зерна. Поползли слухи о новом голоде. Слухи подхватили кликуши с церковных папертей. Знамения грянули. Летающие чудища, многими якобы засвидетельствованные, объявились. Смерть Трия Брисса на пожаре собственного подворья. Все это, так или иначе, значительно увеличило прибыль торговца. Он и два года назад неплохо нажился, а нынче и вовсе удостоился прозвища Мешок на мешок. Мешок штиверов на мешок зерна. Прозвище о многом говорит и на пустое не липнет.

Перо, поскрипывая под нажимом, плавно бежало по бумаге, расставляя знаки сложения и умножения. Средняя стоимость пуда зерна, рост цен сначала вдвое, потом втрое и далее по возрастающей, усредненное количество проданного. Конечный результат, Ренфрю сначала подчеркнул, потом жирно обвел несколько раз. Было, было о чем приватно потолковать с удачливым лихоимцем.

Тягуче скрипнула дверь, оповещая о посетителе. Ренфрю потряс песочницей, просушить чернила. Сдул песок и отложил бумагу в сторонку, собираясь позже перепроверить подсчеты. В ошибку верилось мало, но вдруг что-то упустил, не добавил. А прибыток любит точность. Чужой прибыток − до последнего медяка.

На лице ростовщика дежурная маска расположенности и участливости. Любой входящий, если не принес свой малый грош сейчас, то непременно принесет два, но попозже, что предполагает проявлять гостеприимство и радушие. Вот только рассмотрев вошедшего, расхотелось оказывать и то, и другое.

− Чем могу услужить, саину? - предельно вежлив ростовщик с молодым хлыщом. Тот очень прилично одет, оружие не дешево и выглядит так, словно в кармане пригрел удачу. В любимой игре ,,Кто таков? Зачем пришел и сколько попросит?ˮ Ренфрю сделал следующие разумные по его убеждению умозаключения.

ˮЧулочник. Но скрывает. Разбойные морды и вольные манеры только у таких. Нарядился в лучшее. Свое ли? Не по родне ли одежка собрана, произвести благоприятное и положительное впечатление. Заявится, а то и потребует (знаком с их породой, потребует!), пятьдесят монет серебром. Но обойдется и сорока, и тридцатью. И двадцатью доволен останется. Вернет лет через пять, не раньше. Но пообещает весной, рассчитывая поправить благосостояние, воюя с тоджами.ˮ

− Барон Поллак из Унгрии, − представился Колин, соблюдая некую интонационную прогрессию. Он больше Поллак, чем барон, и больше унгриец, чем представитель доблестной, но малоизвестно фамилии. - Обналичить.

Ренфрю сунули выигранное в ,,Крякве и вертелеˮ обязательство.

ˮПодумать только! Целый бестолковый барон!ˮ − новое умозаключение ростовщика обострило забывчивость предложить гостю присесть.

Вексель Ренфрю признал. Его собственный. Ростовщик помнил едва ли не по именам, кому выдавал подобные бумаги. С нынешним владельцем ранее никогда не сталкивался. С таким-то лицом, не забываются. История получения векселя ,,бестолковым барономˮ, Ренфрю не занимала. Прихотливы пути обретения и утрат, прослеживать их.

В роде людском простых величин не бывает. Во всяком своя закавыка. Своя червоточина.

ˮИ какая в нем?ˮ − присматривался унгриец определиться с ростовщиком. Его черед угадывать. Хвост ,,младшийˮ беспричинно не прицепят. Габор Гусмар, тоже младший, не сказать убогий. С этим как? Согласен добровольно таскать бремя вечно не первых или ищет лазейки и повода показать себя? Поддерживает под локоток или примеряется подставить подножку? Виона Ренфрю в подобном не заподозрить. Не из таких он. Идеальный человек на вторые роли. В семье, в компании, в общем деле. Слова лишнего не скажет, с инициативой не полезет. Оттого и лавка уменьшенная копия лавки старшего Ренфрю. Но у старшего сидит наемный работник, а здесь сам корпит. Однако создать видимость значимости мастер, каких поискать. На плечах дорогое горностаевое оплечье. Не настолько холодно в него кутаться. Перстеньки на пальчики наздеваны. На большой − с рубином. В песочницу, судя по просыпанным крупинкам, подмешан толченый янтарь.

− Желаете сумму полностью? - делает не обязательное уточнение ростовщик, заглядывая в строки обязательства.

− Если возможно, − сомневается (а ведь сомневается!) податель векселя, усаживаясь на гостевой стул.

− За время существование дома Ренфрю, а это без малого двести лет, еще никто не жаловался на затруднения в получении выплат.

− Не жаловаться, не значит остаться довольным.

− Не скажу про Унгрию, но известно ли саину, в Эгле мы выступаем гарантами многих. Так что, в Карлайре недобросовестных ростовщиков не отыщите, не старайтесь. В свое время мы ратовали за имущественный ценз для желающих открыть свое дело.

− Ценз в восемь тысяч введен всего-то сто лет назад, − проявил удивительную осведомленность ,,бестолковыйˮ. − По меркам Унгрии сумма не очень велика, а в сравнении с Элатом, нашим добрым соседом, так и вовсе смехотворна. У них принято, у кого в обороте десять тысяч монет, ставить перед лавкой колонну. Двадцать - две. Перед вашей дверью пусто. Если это не ваша скромность, то, что тогда?

− Мы не в Элате.

− Деньги везде деньги.

− Это верно. И тут главное честность.

− Людей дающих в долг под девятнадцать процентов, а с имущественным залогом под пятнадцать, трудно обвинить в честности.

− А сколько надо? Попасть под обвинения?

− Нисколько. Вере претит ростовщичество. Стоит ли льстивое прозвание банчиери седьмого круга ада? Рядом с разбойниками и самоубийцами.

− Вере много чего претит. А для банчиери мы не слишком богаты.

− Родство с Кабодами не оказалось выгодным?

− Мы и сами....

− Бросьте. Большая часть денежных средств перешла к Ренфрю от них. Кабодам не повезло с наследниками. С их стороны в слиянии домов участвовали только девицы. Так что похвалитесь, чем другим. И не вздумайте приплетать обслуживание Золотого Подворья. Моффет не занял денег только у нищих с паперти Святой Агафии, − унгриец откровенно загоготал. - А зря. Возвращать бы не пришлось.

− Вы интересовались историей нашей семьи? - не поддержал веселья Ренфрю. Не во всем следует потакать клиенту. Неправильно истолкует.

− Я интересовался, кто раздает поручительства направо и налево, безо всякой осмотрительности.

− Обычная практика.

− До той поры, пока однажды, кто-то не вывалит ворох таких бумаг, потребовав немедленных выплат.

− Мы справимся с любыми острыми моментами, − уверил Ренфрю, но идейку ухватил, прижулил.

ˮПохоже на то, справитесь,ˮ − к собственному удовольствию отметил Колин и задал обескураживающий вопрос, к которому исподволь и замысловато подводил разговор.

− И потому не держите охрану?

Ренфрю непонимающе уставился на странного посетителя. Лицо ростовщика сделалось еще тоньше и кровожадней. Сказал ли барон достаточно, начинать думать плохо и беспокоиться?

− У вас перед входной дверью никого, − с издевкой пояснил Колин притихшему ростовщику.

− Шутите? - все еще не определился Ренфрю, бояться или смеяться.

− В данную минуту не предрасположен, − Колин ткнул острием шнепфера в пол. Вязкий звук неприятен мирному обывательскому уху.

− То, что вы не видели Отто, не означает отсутствие охраны, − попытался убедить Ренфрю. Дурная слава не приносит прибылей, но уменьшает и отваживает солидных клиентов.

− Хотите спор? - открыто предложил унгриец. − На вексель. Сторожа и не подозревают о моем присутствии здесь. Если не прав, бумага ваша. Прав - удвоите выплату. Идет?

− Как же мы выясним истину?

− Очень просто. Я встану за тот шкаф, а вы позовете вашего горе-Отто. Два-три вопроса и поймете за кем победа.

Ренфрю не из любителей пари и азартных споров, но подобного вызова не мог не принять. Отказаться, дать повод сомневаться в надежности Дома Ренфрю, подорвать доверие.

− Уговорили, − согласился ростовщик и затрынькал колокольчиком. Звук и ритм открыто предупреждал о дурном расположение хозяина лавки.

Охранник вошел с запозданием, достаточным заподозрить правоту клиента. Но Ренфрю решил не сдаваться.

− Звали саин? - пробасил Отто. Голосок согласно комплекции − богатырский. Живот на полведра каши.

− Что там за шум? Или мне показалось? - деловито хмурил брови ростовщик.

− Так и есть, саин. Бесстыжая девка, упилась до беспамятства и заголилась посреди улицы. Её, дескать, пекарь ославил заразной. Вот и предъявила засвидетельствовать, что здорова. Пьянь, она и есть пьянь.

− Надо прогнать. У нас приличное место. Посетителей распугают. Не ровен час увидят непотребство. Сегодня ни одного не явилось.

− Дык прогнал. А посетители, они после обеда ходят. Рано им. Балаболка-то межень не отбивала.

− Балаболка?

− Прощеница просим. На Хара еще не отзвонились.

− Ладно, ступай.

Пока ростовщик беседовал с нерадивым работником, Колин спокойно, в доступных обзору подробностях, рассмотрел в оконце внутренний дворик. Клетка содержания леопардов, пяток вооруженных детин. Старой, неподатливой векам кладки, здание. Окованная сверху донизу дверь, заперта на тяжеленные замки. Вторая, малоприметная, за плетями дикого хмеля. Задняя стена строения − древняя ограда, возвышающаяся над новой покатой крышей в сажень, не меньше. И уже за оградой, в отдалении, необычная полуразрушенная колокольня. Углядел унгриец и схрон стрелка со шнеппером. И натянутую сеть с колокольцами и множество приспособлений против злоумышленников. Из охраны никто не спал и не зевал, службу несли, как положено. Бдели хозяйское добро и секреты.

Отпущенный хозяином охранник удалился и Колин покинул укрытие. Возможность подглядеть в исписанный и исчерканный лист использовал. Вион Ренфрю не первый человек в семье, но и не последний и явно подсчитывал продажи зерна. Начальная цифра и дальнейшие действия с ней на то указывали. Особенно двойной кругляш итога.

− Мои кровные! - насмехаясь попросил Колин.

− Какими желаете получить? Унгрийской медью? - не остался в долгу у патриотичного барона, раздосадованный нерадивостью слуги, ростовщик.

− Ноблями. А то столько разговоров о доме Ренфрю, − намеренно язвит унгриец. − Серебра и у Глинна предостаточно выдать.

Про серебро Колин упомянул специально, в качестве наживки. Заглонет? Ммм! Чего на листок косимся? Циферки радуют. Или смущают?

− Золотом расплачивается казначейство, − назидателен ростовщик. Ему прекрасно известно, после того как король потребовал полностью сдавать благородный металл в казну, у столичной молодежи в манерах сорить рыжьем. − Но для вас, пожалуй, сделаем исключение, − держал марку Ренфрю. - Вам причитается восемнадцать ноблей, девять штиверов и три гроша.

− Округлите уж, не таскать с собой мелочевку, − дозволил обсчет Колин. Опять же с умыслом.

ˮАх, так!ˮ − мелькнуло на тонком лице сердитого ростовщика и, он округлил... до девятнадцати, повергнуть барона в замешательство и изумление, что вполне ему удалось.

Получив причитающуюся сумму, Колин покинул лавку, вызвав у Отто с начала удивление, а потом бурю худших предчувствий. Настроение, поднятое потехой с уличной девкой, молниеносно упало. Терять хорошую работу не хотелось.

Унгриец, сойдя с крыльца, повернул вниз по улице, размышляя о собственном никудышном лицедействе.

ˮЧто это было?ˮ - попробовал он повторно отыграть реакцию на несказанную и противозаконную щедрость ростовщика. −ˮ Наглядная бесталанность?ˮ

В проулке, в загаженной местными выпивохами подворотне, не привлекать ненужного внимания, унгрийца терпеливо дожидалась шлюха. Плату за работу она получила, но ей обещали прибавку.

− За такой приварок я и в церкви под попа лягу, − жадно блестели глаза девицы, на серебро.

− Под попа не надо. Тем более в храме. А вот с парнями ростовщика сойдись, − Колин добавил монет. - Одежду смени и личико освежи.

− Родом не вышла в шелковых панти ходить и морду жидким золотом мылить, − пожалобилась шлюха на скудость и бедность.

ˮС виду не дура,ˮ − не готов разочаровываться унгриец. Он покривился, прищурился и, подбросив штивер, подхватил в кулак. Не угадывать выпавший жребий, искать спасения или укрытия, девка в испуге отступила в глубину подворотни.

Колин разжал денежку и показательно огорчительно хмыкнул.

− Не хочешь выглядеть приличной девушкой?

Растянутые ешь.... уш... на акцент не списать. Делается зябко спине, и подкашиваются ноги. Шлюха беззащитно всхлипнула. Тех, кто не хотят, вылавливают из канала или собирают по задворкам. Очень редко, единым целым.

− Как пожелаете, саин, − подтвердила готовность работать на унгрийца, будущая приличная девушка.


***

По дубовому брусу, от помоста до края, ровно семь шагов. Над жадным пламенем, в восходящем потоке крепнущего бездымного жара, испуганной птицей застыла старуха. В рванье, с распущенными космами, заплывшим от побоев сине-красным лицом, с дорожками слез на грязных щеках и спекшимися в коросту разбитыми губами. Опустошенная усталостью и страданиями, она оглядывала колыхающуюся толпу, втиснутую в Висельную площадь. Людская болотина, обтыканная вешками охранения, беспокойно волновалась, в нетерпеливом ожидании поглазеть чужую смерть. В травницу тыкали пальцами, гоготали, плевали, посылали проклятья. Отчаянные бабы задирали юбки и платья, заголяли менжи и задницы - как тебе такой сглаз, ведьма? Охочие до зрелищ жамкали грязь кидаться. Праведные заранее припасли камни и кизяки. Нетерпеливые целили не промахнуться. Липкий комок конского навоза мазнул старухе по скуле, запутался в космах и остался висеть вонючей шалоболкой. Вытереться, выдрать пакость, потребуется отпустить левую, ломанную пытками руку, убаюканную правой, с разбитыми и вывернутыми пальцами. Пусть уж так. Не Чистый Четверг, не перед образами вставать.

Травница поборола страх, оторвала взгляд от толпы посмотреть вокруг. В последний раз. Все в последний раз. Небо, крыши домов, купола церквей, крикливые птицы, даже люди что пришли сюда. Совсем неподалеку, на перекрестие доходил мужчина. Разбитую человеческую плоть жрали черви, мухи грелись в ранах. Из порванных мышц торчали кости. В дыры щек вытекала сукровица, а единственный глаз едва видел. На расклеванном вороньем лице зависть. Она умрет, а он будет жить. Еще день или два. Существует ли наказание более тяжкое − жить?

Зашептать бы молитву, помочь человеку, да о чем просить? О смерти? Можно ли такое?

Взгляд травницы метнулся дальше. В металлической клетке, скрючившись в тесноте, еле шевелится.... Мужчина? Женщина? Ребенок? Нечто. Бледное пятно просунуто сквозь прутья. Улыбка черной пасти.

Она умрет, а он будет жить. День или два. Или больше. Жить! Слушать колокола, видеть восход, чувствовать холод, стынуть под ветром. Подхватывать языком снежные хлопья, ловить их открытым ртом, собирать в пригоршни. Он будет жить!

−....Именуемая себя Силин Ардаж, тайно торговала приворотным зельем..., − прогромыхал судейский обвинитель, подкрепив речь именами верных свидетелей. Никого из названных травница не знала и не слышала о таковых и уж тем более не продавала приворотного зелья. Не варила.

− ....Вступала в противоестественную связь с животными, − и опять длинная цепь незнакомых имен. Оказывается, чтобы о тебе не придумали, придумке найдется множество очевидцев. Даже тому, как в полную луну собирала свою нечистую кровь! В её-то годы? Но собаку ей жаль. До слез. Только не осталось их. Выплакала. В пыточной. ,,Наряжаясьˮ в Пектораль. Сидя в Железной Деве и верхом на Кобыле. Скрючившись в Аисте и под Слезой Ангела. Выплюнула с остатками зубов. Выхаркала отбитыми легкими. Выблевала с желчью и желудочной слизью.

Она подобрала Жужа слепым щенком, беспомощным и жалким. Выходила, как смогла. Жуж для нее не пес. Младший брат, на которого хорошо ворчать и кормить с ладони. Но это ей. Пса опалили, доискиваясь колдовских знаков в виде перевернутой звезды и креста в круге. Жуж визжал и скулил, и рвался спрятаться у нее в ногах. Она визжала и скулила пожалеть блохастого. Но что жизнь какой-то собаки? Что им жизнь человека? Они исполняли порученную работу. Хорошо и на совесть. С полуживого Жужа содрали шкуру. Теперь она служит доказательством её ведьмовских прегрешений.

− ...Наводила порчу, прибегая к нечестивым заговорам. Свидетельствует торговец Этен Морэс. Седьмого дня от Спаса он проезжал мимо подворья Силин Ардаж, после чего слег в горячке. Так же свидетельствует Ирма Лафот. Находясь в тяжести, столкнулась в притворе церкви с ведьмой Ардаж, и тем днем у нее случилось истечение из лона и выкидыш...

Здравомыслящим поразмыслить - ведьма в Святой Церкви? С каких пор? Не бывает! Но на площади не здравомыслящие. Здесь собрались посмотреть казнь старой разносчицы и пособницы зла. Некоторых из пришедших она в прошлом лечила. И хорошо лечила. Раз выжили и пришли.

− ... На Андрея-Стратилата, после покупки ведьмой Ардаж в шинке малого штофа вина, хозяин шинка, Мэт Дей, заболел потрясухой и лишился рассудка, − оглашал обвинитель очередной преступный эпизод, подтверждающий ведьмовство.

Его послушать, рот раззявишь! Ложь возвели, ложью засвидетельствовали и лжи своей боялись до обморочности. Когда судейский закончит драть глотку, недолго осталось, дадут последнее слово. Поплакаться на беды, холод, нужду и сиротство. Ей не надо придумывать, достаточно вспомнить. Поведать о маленькой девочке, из разоренного обоза беженцев, заплутавшей в незнакомом лесу. Об отбившей перепуганную реву у одичалых собак, старой отшельнице, не пожалевшей ребенку ломтя хлеба, лавки ночевать и времени учить. И про взрослую жизнь, начавшуюся не с благословения, а налета пьяных королевских ратников. Наставницу посекли сталью − мешалась, а её выволокли из церкви, где искала защиты и спасения, и надругались в очередь. После неделю металась в бреду, хотела умереть. Не умерла. Молодой умирать страшно. Как умереть, не поживши? Не вернувши в долг полученное?

Отплакала, отвыла, отлежалась. Отлежавшись, побрела к священнику за утешением, сочувствием, пониманием. За целительным словом, умирить душевную рану. Но получила отлучение и тяжкую епитимью. За блуд. Потом нищенствовала, бродяжничала и побиралась. Не околеть в лютую стужу, сожительствовала с диаконом за тепло у очага. Стелилась под углежогов, укрыться от непогоды в их тесном шалаше. Прибилась к горемыке и рвала жилы на бесплодной пашне. Рожала мертвых деток, и варила настои, травить беспутным деревенским гуленам греховный приплод. Много зим минуло, много вод в реках утекло, а получается за прожитый срок, только-то и были семь лет под опекой мудрой отшельницы, горько вздыхавшей на обращение ,,матушкаˮ. С тем и придется отойти в райские кущи, если они уготованы таким как она. Не за безгрешность. За терпение, за глупую надежду в высшую справедливость и перемены к лучшему. Не переменилось. И не перемениться. Полыхнет тополиной пушиной в смертельном огневище и раздует ветер пепел, то немногое что от нее останется, во все стороны света, в каких не нашлось ей ни приюта, ни трудного бабьего счастья, ни тихой старости, похожей на долгую теплую осень.

− ... Согласно закону королевства, прежде оглашения и исполнения приговора, Силин Ардаж надлежит выступить в свою защиту, ибо не сыскалось доброхота молвить за неё. Говори теперь или прими должное с покаянием!

В этот самый момент большого отчаяния, горькой обиды и тоскливого одиночества, травнице попалась на глаза фигура в темно-фиолетовых одеждах. На самом дальнем краю толпы. Не едино со всеми, не частицей в целом, но обособленно. Он приходил к ней. Это она могла сказать уверено. Покупал рвотное. Баранец. Спрашивал омежник. Не продала. Побоялась.

Странно узнать именно этого человека из десятков прочих. Может потому что он не с ними? Наверное, не зря её судят как ведьму. Было что-то в крови, в сердце, в душе, в мыслях, в умении увидеть и принять, зачем он здесь. Травница еще раз окинула взором людское болотище. Многие из них сдохнут. Скоро. И омежника не потребуется.

Но не утешилась. Не простила. Ни пропащей своей жизни. Ни смерти верного Жужа. Ни того что пришли.

Пожевав губами, Силин сплюнула черным кровяным сгустком.

− Тьфу! Вот вам мое покаяние! - и, под всеобщий запоздалый ах! шагнула в огонь.


***

Из оконной шибины, заткнутой трухлявой рогожей, здорово тянет стылым. Но и морозный сквозняк не в состоянии выветрить затхлость плесневелого дерева, едкой настоявшейся сырости, отопревшей кожи, копоти выгоревшего свечного воска, кислотности мышиного помета и еще десятка запахов тлена и распада. От худой крыши на стенах потеки и разводья. Безжалостная, вездесущая вода сгноила потолочные балки, смыла краски фресок со штукатурки, а саму штукатурку, где вспучила, где облупила до кирпича. В кладке многоместно щели, трещины и эрозия. Некогда нарядная горница, а это горница, выглядит заброшено. Не отрадно в ней ни жить, ни находиться.

Морщинистый темноликий архиерей Васпиниан, немилосердно древен. По всем человеческим срокам. И его великие года уже не торжество жизни и духовного подвига, а укор мешкающей с обязательным приходом смерти. Зачем мучить человека немощью, болезнями и невзгодами? До коли терпеть ему? Но пожалуется ли старик на свое долгое житье, попеняет ли на затянувшийся век? Нет, нет, и нет. Уходят те, кому нечего делать среди живущих, нечем занять свои дни и часы, а у него слишком много долгов и перед живыми и пред мертвыми.

Архиерей закончил вдумчивое, въедливое чтение, по небрежению владельца, мятого-перемятого свитка. Трясущимися, старческими, скрюченными болезнью пальцами, бережно поправляя и ровняя края, скрутил бумагу, но из рук не выпустил. Не вернул, не положил на пустой черный стол. Оставил при себе.

− И поэтому вы здесь? - в голосе старца теплилась надежда, получить подтверждение. - Исполнить последнюю волю покойного отца?

− Не вижу иной, мало-мальски приличной причины находиться в вашей дыре, − от гостя крепко пахнуло отвратной смесью дешевого пойла и чеснока. - Я видел разоренный тоджами Ксом, но и там не так скверно.

Осадить бы говоруна, призвать к уважительности, постращать епитимьей, а то и отходить архиерейской клюкой, за дверь вытолкать, прогнать, науськав дворовых псов. Но во власти юнца, ни больше, ни меньше, ближайшее благополучие монастырской братии. Во истину не познаваема мудрость Небес в своих помыслах. Потому не повздыхать, не поплакаться тяжкой доле, отпущенной Всевышним, но принять должной. Да и перед кем выказывать слабость? Перед неразумным маловером, отмеченным шрамами на юном лике.

− Время не щадит никого. Ни человека, ни его творения, − втолковывал недорослю Васпиниан. − Этим сводам тысяча лет. Столица начиналась от наших стен. Под нашим кровом находили пристанище первые монархи Эглер-хошксара. На наших алтарях выставлялись раки святых Хрисса и Фриды, а в подземельях монастыря годами хранилась королевская казна и Плащаница Шхины. С нашего иконостаса пяти церквам столичным щедро святыни отданы. На них и сейчас смотришь, сердцем благоговеешь. Не то, что нынешняя мазня, какую купцы вскладчину для Святой Афры в Энтурии приобрели. Там сроду хороших икон не писано, хотя от устава ни в чем не отступают.

− Зато теперь...., − Поллак не стесняясь обидеть старика, изобразил самое отвращение.

− Мы монахи. Наша участь смирение, молитва и вспоможение сирым и нагим, − поостыл старик. Или заморился от длинной речи.

− А в канаве у ворот, те, кому не вспомогли? - ёрничает унгриец, не жалея архиерейского самолюбия. − Но мне собственно безразлично сколь древни и живописны ваши развалины, а причина моего пребывания у вас, известна из содержания бумаги.

− Свершение богоугодных дел, достойно всяческой похвалы.

− Ни похвала, ни благодарности не уменьшат расходов, привести в порядок здешнюю разруху. Пять тысяч штиверов на постройку новой колокольни вынь да положи!

Архиерей снес упрек. Не ответно ли ему слушать подобное? Не он ли упрекал братию, не привечать бродяжек в разоренном доме. Не отдавать последнего. Не довершать разор.

− Всякая ноша тяжка.

− Интересно, чья тяжелей?

− То пустой спор, саин, − терпелив Васпиниан к неразумному юнцу. Не по добросердечию, по светлой корысти. Не взбрыкнул бы гость, не обманул бы нечаянных надежд. − Не нами назначено, не нам отменять. Мне своя - молиться. Вам - своя. Проявить сыновнюю почтительность к последней воле родителя.

− Почтение это на девяносто процентов розги, а на десять привычка подчиняться. И будьте уверены, все девяносто я прочувствовал своей поротой задницей и спиной. Ни полпроцента не скостил клятый пьяньчуга. Иной раз спать не мог. Змея столько не линяет, сколько с меня шкур спущено.

− Кто жалеет розги чаду своему...

− Старый дурак и не жалел...

Архиерей стерпел грубость и ругань. Не за себя, за братию. Может с его терпения им вскорости легче жить станет.

−...Так что остановимся на последних десяти. От меня требуется отстроить колокольню в Карлайре. Никаких особых распоряжений мне не дано. В чем вы убедились, внимательно прочитав отцовское поручение. Просто ваша обитель ближайшая к шинку, где я обычно засиживаюсь. Имеются какие-то возражения на мои намерения, выкладывайте, и мы расстанемся без нервотрепки. По мне, пять тысяч штиверов нашли бы применение и гораздо лучшее, чем оплачивать тысячу булыжников, уложенных в пустотелый столб, с десяти пудовым боталом на макушке, − мечтательная гримаса унгрийца, посыл архиерею, о юной греховности устремлений. − Но что поделать? Воля усопшего.

ˮВбить такому подчинение, надо сильно постараться!ˮ - восхитился Васпиниан баронской наукой. - ˮДругой бы деньги просто прокутил и не вспомнил о родительском наказе.ˮ

− Никаких возражений нет. Только небольшое пожелание, употребить часть средств на восстановление жилых помещений для братии. В большой нужде и большом стеснении живем.

− Тогда campanile* выйдет пониже, − сразу же предупредил Поллак, употребив архаичное название.

− Гордыня предосудительна, − согласился архиерей с условием.

Иметь колокольню славить малиновым звоном Царствие Небесное заманчиво, но и о юдоли земной следует подумать. Киновий нуждается в хорошем ремонте, двор в мощении, воскобойня и поволуша в перестройке. Всех дыр в хозяйстве не перечислить. Горько старцу за неприглядность вверенного кормления. За порушение и неухоженость, за допущенный чужой нерадивостью упадок.

− Не помешали бы старые планы монастыря. Имеются такие? Насколько знаю, монастырские подворья не возводили абы как. Хотя я гарантирую, развалившаяся колокольня, перестроенный под свои нужды, языческий ганах.

− Монастырь древен, несколько раз горел и разорялся войной. Не уверен, что планы найдутся. Но посмотрю в библиотеке. А что про ганах, не могу сказать. Не сведущ.

− Имея планы на руках, проще договориться со строителями, и выкроить вам, подлатать развалюхи монахов.

− Вы хотите нанять артельных?

− А что у вас полно толковых каменщиков сложить колокольню? Не обвалится через неделю?

− С божьей помощью....

− С божьей помощью только овсюг по полям растет, а пшеницу сеять и хлеб печь самому надо, − выкобенивался унгриец поучать старика. Роль ,,Задери-носаˮ не трудна, но до чего мерзка. Будто облит прокисшим супом. Но мудрость гласит, полководец, плачущий по солдатам, не выиграет битвы. Ему тоже не позволительно оступиться.

− Все в руце божьей, − не перечит архиерей.

− Тогда не теряем моего времени. Отправляйтесь в библиотеку, а я поднимусь на ганах. Туда можно подняться, посмотреть, пока не стемнело? Не свалюсь? А то в стенах трещины, кошка пролезет. Вон Милостивец стоял-стоял, а рухнул.

При упоминании ужасающей трагедии, архиерей осенил себя троекратным троеперстием.

− Смилуйся, на грехи наши.

− Ага, скидка не помешает, − пьяненько ухмыльнулся унгриец.

Заторопившись, Васпиниан позабыл (ах, память!) предупредить о брате Килиане. В жару и холод, под открытым небом, блаженный монах встречал и провожал восходы и закаты, на верху башни. Молился в тщетном усердии увидеть знак об искуплении. В чем грешен, не каялся и, на исповеди упорно молчал. Лишь твердил: ,,То между мной и Владыкой Небесным.ˮ В карцер бы его за строптивость, но там и молодой трех дней не протянет, а в блаженном душа еле теплится. Помрет до срока.

Первый этаж ганаха бывший хлев. Колину показалось, запах шерсти и тепла животных все еще присутствует, не выветрился, но затаился, схоронился до поры в швах кладки, под старыми балками, за белесыми саванами паутины. Жаль. Только показалось. Тот случай когда хочется обманываться.

Бестолково набито всякой рухляди. Увязанных десятками метел. Накиданных штабелем лопат, чистить и убирать снег. Гора торб с песком, посыпать дорожки. По углам жмутся бадейки с известью, подбеливать и подмазывать стены. То малое из монастырского порядка, на что хватало сил и средств поддерживать.

На втором этаже заделанные окна, копоть на стенах, разобранный очаг, над которым все еще висит очажная цепь. Забытая святыня, чуждая теперешней вере. Колин качнул рехыс*, послушать недовольный и обиженный шепот старого металла.

Третий и четвертый этажи − уазегдон - гостевые, сиротливо пусты. Когда-то здесь звучала речь, чествовали гостей и здравили хозяев. Над гостевыми − кьэбиц - кладовые. Тут уж совсем тоскливо и холодно. Ганах мертв давно-давно. С того времени как потух очаг. Кого согреет печальный звон чужой меди?

С братом Килианом унгриец столкнулся на верхней площадке, почти налетел.

− От кого прячешься, старый сыч?

− Не прячусь вовсе. Знамения жду. Ангела небесного! - обронив хлебную корку, перепуганный блаженный забился подальше.

− Считай, дождался, − посмеялся Поллак над монахом.

Не приближаясь, Килиан придирчиво осмотрел унгрийца, что-то бормоча о небесном сыне.

− Не похож, − монах втянул холодный воздух, отравленный вино-чесночным выхлопом. − Не может быть посланец таким.

− Кого ждали, того и прислали, − Колин подпнул утерянную горбушку к блаженному. - Встречай!

− Верно ли тебя? - не верил монах легким словам.

− И услышал я глас Господа моего: Кого послать мне? Кто пойдет за нас? И сказал, вот я, пошли меня. Я пойду*! − убеждал Колин, внося полную сумятицу в замутненный разум блаженного.

Убедил бы. Наверное. Подвела рваная щека. Не бывает ангелов с изуродованными ликами. Благостны они образом и нравом кротки, и речь их врачует раны душевные. Этот же больше похож на искусителя. Нет за ним правды! И ему нет!

− У, бесстыжий! - погрозил блаженный обманщику и затих домусоливать в беззубом рту, подобранную с полу хлебину.

Монастырь прибывал в упадке и запустении. Не со вчера и не с позавчера. Лет двести. Просветителей не любят. А за что собственно? Чего не коснись, во всем их верх. Что не слово − клеймо истины. Что не деяние, подвиг во славу Всевышнего. По земле ходят, головы к облакам задрав. Кому понравится жить с такими в соседстве и принимать таких в доме? То-то же.

С высоты ганаха запустение явственней, масштабней. Святые Ворота перекошены и левая створина забыла, когда закрывалась. Гранитная арка въезда, потеряв запорный камень, развалилась, и тяжелые обломки лежат у входа. Убрать то ли руки не доходят, то ли не хватает этих самих рук, то ли жалко тратить немногие силы на неблагодарный труд. Растолкали груду, удобней перешагивать и, слава богу. Сразу у ворот ночлежный дом, по-старинному поволуша. Гостей не привечали давно, но пускали нищих бродяжек. Отгородили специальный кут для бедствующих старух и баб с малыми ребятишками. Делились последним, не жадничали. В одном из окон повалуши висит искорка молитвенной свечи. Пришлые молятся, вознося хвалу Небесному Отцу за кусок и кров. Не велики дарованные блага, кров тесен, кус мал, но какие дадены. Грешно подозревать, но молились бы и татю разбойному и поганому иноверцу. Когда брюхо подведет к хребту, да ребятня дохнет, едино кто протянет сухарь и воды. Рядом с повалушей − хворобня, пользовать больных и немощных. Пустые окна, отсутствуют двери, схудавшая кровля ввалилась в короб сруба. Не практикуют монахи лечение. Некому. Вывелись лекаря, да и накладно. Сами себя пользуют молитвой и постом. За хворбней, по едва уловимым невыразительным теплым запахам распаренного зерна, поварня с выводком сарайчиков, сараюшек и сараев. В одном сонное кудахтанье кур и тоскливое блеяние голодных коз. От большинства подсобных строений остались лишь безобразные остовы. В холодные времена дерево разбирали на топливо. Не по карману дрова-то. Прямоугольники под соломенными скатами − киновий и воскобойня. Отдельно пожженный скрипторий. Все здания, не занимать пространства, притулены одной из своих стен к высокому каменному забору. Центр застройки, маленькая, древняя, без единого гвоздя рубленная, церковка, похожая на очерневшую головешку и рядом, основа всему, крепь веры и духа, храм, неподвластный бурям перемен. К храму пристроен низенький дом архиерея. На особицу, торчит ганах, приспособленный под колокольню, но бить не в колокол, а в клепало*.

Унгрийцу любопытна восточная сторона, со скрипторием. Не столько от пожара, сколько от людского недогляда, часть фасадной стены обрушилась. Из обломков камня и высоко поднявшейся полыни, боязливо подглядывают окошки полуподвала. Через забор к скрипторию, угол в угол, длинное строение, бывшая монастырская конюшня. Греховным считалось содержать такую скотину на святой территории, оттого и вынесена за пределы двора. Теперь конюшня часть ухоженной усадьбы Ренфрю. В сгустившихся вечерних сумерках хорошо видны огни двух сторожек, факельный обход с регулярностью в четверть часа, и ленивые призраки спущенных с цепи мерсейских леопардов.

− Отличный вид, - одобрил унгриец соседство монастыря с жилищем ростовщика.

Но было еще дополнение. К увиденному. Колин давно приучился выслушивать из разговоров, обрывочных и сказанных походя фраз, из недосказанностей, непонятностей, отвлеченностей, полунамеков и оговорок полезное. Мыть из чужих обдуманных и не обдуманных речений, драгоценное золото сведений. Оставалось только понять, в чем ему польза от упомянутой архиереем иконы Святой Афры, писаной по старым канонам?


***

Моффет выжидал не говорить под руку. Женщина жадно, по-мужски, хлебала вино. Кубок трясся и стекло мелко цокало об зубы. Ей до горловых спазм противен вкус его семени. Она и не скрывала своего отвращения. Что ж, у всякого свои сильные и слабые стороны. И первых гораздо меньше вторых. У нее - пьет, что верблюд и презирает своего богоданного короля.

ˮЧего мучается?ˮ − не впервой задавался Моффет вопросом, но как и до этого, лишь строил догадки. Спросить саму? Или лучше спросить самого себя, что он находил в немолодой, некрасивой бабе, держать её рядом и отказывать в подобной милости другим? Король разглядывал женщину, как разглядывал бы отменно натасканную охотничью суку и хорошо выезженную кобылу. Может все дело в том, она его сука, его кобыла? И плевать на заплывшие жирком бедра, отвисший животик, дряблую грудь с морщинистыми сосками, складки на шее и второй подбородок. На густые брови, не выразительные глаза, крупный мужской нос, рыбью хищную большеротость и кокетливую мушку над верхней губой.

ˮМушка совершенно лишняя,ˮ − утвердился Моффет и пока любовница большими судорожными глотками глушила годельо, выбрал из вазы коричный шарик, начиненный черносливом с медом и, роняя крошки в постель и на себя, с удовольствием схрумкал. От сладкого и корицы приятно печет язык и нёбо. Он сгрыз еще парочку и, обсосав вымазанные начинкой пальцы, спросил.

− Как поживает наш юный барон? Я с огромным удовольствие подписывал ему титульные бумаги. Даан буквально исходил желчью. Таким я его видел, когда тетка выставила оболтуса из собственной спальни без штанов и рубахи.

Женщина с хрипами отдышалась, отшвырнула кубок, навзничь откинулась в постель. Судорожно сглатывала не унимающуюся тошноту. Если бы Моффет мог рассчитывать на её искренность услышать мнение о себе, то не удивился бы, что ассоциируется у любовницы с выплеснутой из ночного горшка кучей дерьма. Расплывшейся и вонючей. По поводу себя он давно избавился от всяких иллюзий. Так и есть - куча. Того самого. И это крайне его забавляло.

− Вздумал отыскать генеалогическую связь с эгльскими фамилиями, − поделилась женщина свежими сведениями.

− Он занимается подобной ерундой? - не поверил Моффет. От унгрийца ожидаешь дерзостей и эпатажа, а не составления родословной.

− Ерундой? Похоже, мальчишка нацелен равноправно сесть за один стол с солерами в Королевском Совете и ищет тому не обоснование, но предлог. Тень предлога. След от тени. Предположения, что таковой след имелся, − убедительно доказывала любовница.

ˮМожет потому она со мной, что я ей верю? Все еще верю,ˮ - не озарение, но обвинение Моффета самому себе. С подобными заблуждениями надо прощаться при рождении. Дольше протянешь.

− Найдет?

− Не найдет, придумает.

− Еще один на мою хлипкую шею, − хлопнул король по собственному загривку.

Шее Моффета позавидует любой откормленный на убой боров со Скотного рынка.

− Забери к себе. Пока на него невелик спрос.

− Думаешь, унгрийца потянут?

− Вопрос ближайших дней.

− И денег.

− И денег, − согласилась женщина.

− Как он вообще? - грыз Моффет забившийся под ноготь чернослив и мелко отплевывал.

− Если в Унгрии хотя бы треть таких, либо выжги пфальц, либо прикорми как следует. А лучше страви с Анхальтом.

− У них нет общей границы.

− Зато есть ты.

− Я подумаю, − почти пообещал Моффет. Идея-то хороша! Баба-баба, а соображает! − Расскажи мне о Поллаке, − попросил он. Парень занимал его. Наглость второе счастье. Станет ли унгриец вдвойне счастливым? Быть ли тому скорым свидетелем?

− Себе на уме. Ни с кем близко не сходится, ни к кому особо не привязан.

− Достоинства?

− Основных два. Резаная морда и хер между ног. Остальное прилагается.

− А недостатки?

− Все-то же, но в обратном порядке. Как и у всех мужиков.

ˮЗлится?ˮ − расслышал Моффет некие подозрительные нотки.

− Лисэль освободила ему подушку?

− Сам освободит. Не упустит уцепиться за возможность удержаться в столице. Столичная канава ему, как выяснилось, тесна.

− То есть вопрос решенный? - оставил в покое ноготь Моффет.

− А ты сомневался?

− В ней нисколько. А в нем... Хм..., − король подумал о чем-то, чего женщина не смогла предугадать. Или не стала этого делать. − Если Лисэль выкинет из-за него какую-нибудь глупость, подарю марку. Маркграфа не стыдно и в Совет пригласить.

− А если он?

− На каторге вечно не хватает крепких рук и спин.

− Ему передать?

− Так будет не интересно. Но предположу, он оберет мою свояченицу до нитки.

− О, деньги унгриец считает, не хуже твоего казначея.

ˮВ своем тыканье она само очарование,ˮ − восхищен Моффет фамильярностью и непосредственностью любовницы. Тыкать надо уметь. − ˮЯ умею,ˮ − почти смеется король.

− Увы, моему бедному казначею нечего считать, а вот твоему унгрийцу, похоже, очень даже есть. У мальчишки недешевая одежда и дорогое оружие. В Стальной Лоб не всякий вхож. А он из него не вылазит. И не всем по карману шнепфер ковки двухвековой давности и два чудесных алкуса. Ты не знаешь, кого он готовится прирезать?

− Нет, я еще не доросла до таких откровений с ним. Разве что Аранко.

− Вот-вот, еще прибавь юную баронессу и смазливых служанок. Достоверно знаю, его родитель не входит в первую сотню Унгрии и даже третью не замыкает. Откуда у засранца серебро?

Слушая Моффета, женщина утвердилась, толстобрюха информируют о Серебряном Дворе регулярно и помимо нее. Приглядывают и за новиком.

ˮАкли или канцлер? Или он еще с кем-то спит, кроме меня?ˮ - подкатилась она под толстенный бок монарха.

− Тебя это беспокоит?

Король сам не вполне определился, беспокоит его или нет активность, а главное деньги, какого-то сопливого выскочки.

ˮПопытать бейлифа?ˮ − Моффет медленно вез липким пальцем по телу любовницы. От подбородка, по складкам шеи, ниже.... − ˮУ нее чувственная грудь,ˮ − обводил он концентрические круги вокруг топорщившихся сосков.

− Меня всегда нервирует, если кто-то живет не на последний грош и отменно владеет мечом. Поскольку где-то он этот грош взял или ему ссудили, а меч не связан со мной вассальной клятвой.

− Ничего не поделаешь. Аранко умудрилась всех опередить.

− Чушь! Он попользовался девчонкой, так же как Гусмаром.

− Попользуйся ты. Раз тебе такой необходим, − второй раз предложили королю.

ˮУж не хочет ли она мне его подсунуть. А что? Он во дворце, она в постели?ˮ − вкралось подозрение Моффету. К любым советам король относился с предельной осторожностью. Но в паранойю не впадал.− ˮА втроем получится разместиться?ˮ − оглядел он широченное ложе.

Справиться с приступом неуместного веселья, спросил.

− А как его баронство проглотили остальные?

Женщина прекрасно короля поняла.

− Завидуют. Кто больше, кто меньше.

− Могут создать неприятности?

− Кому? Унгрийцу?

− Вижу, ты высоко ценишь Поллака.

− Тебя не было на крыше дворца в тот момент, когда он окунал в помои Гусмара и Исси.

− Новики настолько мелки? - не поверил Моффет. Серебряный Двор, конечно, не центр столичной жизни, но и там живые люди.

− В общем-то, да.

− То есть среди малолетних дурачков и шлюшек завелись нормальные?

− Тараканов не выведешь.

− А эсм рыцарь? Кэйталин, кажется?

ˮЕму важно о ней знать,ˮ − тут же отметила женщина.

− Рыцарством содержимое мотни не заменить.

Моффет честно захохотал. Когда любовница нескучна, многое меняется.

ˮЧего в ней больше, бабы или шпионки?ˮ - доискивался король правды, и в который раз приходил к выводу о редком сочетании одного с другим. Умелая - ублажить. Умная - поддержать разговор. Строптивая - лезть в его дела. Сообразительная - понимать, чем излишнее вмешательство для нее закончится. Продажная - при торговле его привязанностью. Верная - не в постели, хотя это тоже, но в выполнении его некоторых поручений. Достаточно осмотрительная не перегнуть палку с личными амбициями. Чего уж там, женщина со всеми напастями неплохо справлялась. Даже с его ,,Te irrumo*ˮ.

− Ага! Уже крутит подолом кому понравиться?

− Тебя удивляет? Девочке надо устраиваться. От Сати её быстро ототрут.

− Поллак?

− Вполне возможно он проделает это первым.

− Устрой девчонку сама, − пропала веселость у Моффета. - Так чтобы хоть какая-то польза.

− А от нее должна быть польза?

− От нее - да! И от её п..зды тоже.

− Я подумаю.

− Думай, но не долго. Пока эсм рыцарь сама не придумала. Своеволие Илльзов у нее в крови.

ˮДевка у него на глазуˮ, − не пропустила женщина мимо невольной оговорки Моффета. − ˮКамер-медхин старается?ˮ

− Зачем же было её тащить в Карлайр? - звучит промежду прочим, но с прицелом выведать.

− Не твоего ума дело, − не грубо, но заткнул Моффет любовницу. - Лучше сообрази, как Поллака привить к Сати. Иначе моя вредная и недалекая дочурка, стопроцентно бестолково распорядиться унгрийцем. А он бы ей очень пригодился.

− Поллак берет дорого.

− В столице дорого все. Вот если вывезти нашего барона подальше.

− И куда?

− В Анхальт.

Палец Моффета несколько раз объехал пупок. Тело женщины легонько содрогнулось касанию.

ˮЩекотно?ˮ − ему нравилось изучать и дразнить её. - ˮИли притворяется?ˮ

Он прислушался к её дыханию. Ровное. Притворяется. И палец, рисуя волны, побежал ниже. Женщина угадывая намерения, чуть раздвинула ноги. Моффету стало совсем-совсем не интересно и он убрал руку.

− Сати едет?

− А почему, собственно, ей не ехать? Отправится сразу после Дня Всех Святых. Раз брак с Гусмаром побоку (кто бы его допустил?), нечего тут болтаться, искушать других.

− Она справится? Штатгальтером?

− Штатгальтером будет тот, кто доберется до её манды. Ведь кто-то же позарится и доберется? Почему бы не унгриец? А ей достанется роль прекрасного символа штатгальтерства в вольнолюбивом Анхальте.

− Там нужен не штатгальтер, а палач.

− Вот именно. Даже ты это понимаешь. Поллак подошел бы. Со мной он не связан. С Краком тоже. Легче баронам переварить его присутствие в их вотчинах.

− Не переварили бы унгрийца самого.

− Тогда он мне бесполезен. Но не думаю, что это легко и безнаказанно проделать. Даже смутьянам из Анхальта. Изжога замучает.

− Тебе не жаль отправлять дочь к дикарям?

− Я король. Единственно кого мне жаль - себя. Поскольку я в данном случае..., − Моффет звонко шлепнул себя по брюху, -...наглядный образ Эгле. Не столь прекрасный, но вполне терпимый.

Он рассмеялся, воспоминая, как любовница хлестала годельо. Не всякий выпивоха так управится.

− Не торопишься отсылать её в пфальц? Почему не потянуть до Рождества? Ты же вроде хотел? Или ближе к весне?

− Торопят. Свалил бы на обстоятельства, но у обстоятельств весьма конкретные имена.

− Арлем отправится с ней?

− Нет. А почему спросила?

− Последнее время некоторые склонны подозревать её твоей дочерью. Старине Ноксу это бы не понравилось.

− Старине Ноксу пять лет как все равно. И прежде было все равно, когда он выгреб малышку Мейдлин из-под меня. Что до того, чья она дочь.... Чем еще занять праздные умы некоторых моих подданных? Пусть гадают. Пока заняты гаданием, на остальное времени не хватит. А я...., - Моффет мечтательно вытянулся и закинул руки за голову. Густо заросшие подмышки воняли застарелой кислятиной. Он их протер углом одеяла. Стало липко, но воняло не меньше. Женщина терпела....

Моффет знал родовую историю любовницы. По настроению верил и сомневался в ней. Давно, когда её неудачливый папаша вернулся из плена, первое что сделал, отдал старшую дочь солдатам, пособившим ему сбежать. Так просто, вывел за руку и толкнул в лапы слюнявым, грязным оборванцам.

− Ваше!

Не ваша, а ваше, словно какую-то никчемную бросовую дрянь.

Те не отказались.

В отместку средняя дочурка подсыпала в котел отравы и папашины вызволители передохли прямо во дворе замка. Следствие длилось недолго. Разозленный родитель вывесил средненькую за замковую стену, в отхожую дыру. Младшая из сестер, ей тогда было одиннадцать или двенадцать, повременила квитаться, набралась ума и силенок, и удавила отца в постели. Удавила медленно, упиваясь каждым мигом отмщения. Каждой секундой его смерти. Любовалась кривыми ногами, выпачканными в исторгнутых нечистотах, намокшей в моче рубашкой, эрегированным членом, выпученными красными глазами. Довершая месть, смачно сплюнула в открытый, сведенный предсмертной судорогой, рот. Его любовница умела дожидаться необходимого момента и использовать его, черпая силу в ожиданиях.

ˮМожет и сейчас ждет, но меня?ˮ − нынче Моффет веровал в прошлое женщины.

− ...А я наблюдать, как ты пьешь годельо, − закончил король прерванную фразу.


***

Гость, опустил приветствие и, не чинясь, по-свойски свободно, сел на предназначенное ему место. Спиной к окну и боком к дверям. С нескрываемым удовольствием скрипнул спинкой кресла, шлепнул ладонями по подлокотникам. Опять же, по-свойски, без спросу выхватил из тарелки самое крепкое и краснобокое яблоко. Перебросил из руки в руку. Словом повел себя безрассудно и беспечно. Китц наблюдал за унгрийцем, как наблюдает в засаде хищник за мелким проказливым грызуном. Не ведомо сопляку, скольких в этом креслице умучили. То же, небось, думали, на дружескую пирушку приглашены, под вино и ветчину турусы разводить. До дружбы надо постараться и очень постараться дожить. С этим у юнца откровенно плохо. Со старанием. Как говорится: ˮНе в ту сторону оглобли.ˮ Китц вымучил на своем лице нечто несуразное. То ли улыбку, то ли доброжелательную готовность угрызть. Недоумки любят, чтобы им улыбались. Не девки вроде от улыбняков млеть. Конечно, душевный разговор, на который парень настырно набивался, лучше бы организовать в другом месте. Купания в холодном канале ни один барон долго не перенесет. А сидение в могильных катакомбах Старого Кладбища благотворно влияет на понятливость и сговорчивость. Очень, очень трогательно получается слушать, когда каленое железо прикладывают к мудям. А эхо? Нигде такого не услышать. Звонкое, долгое, переливчатое. Но с молодым умником приходилось разбираться здесь, вне катакомб и холодной воды. До момента встречи мнение о нем складывалось благоприятное. Но вот вошел, сел и все испортил.

Китц искоса глянул на Удава, пристроившего сухой зад на подоконник.

ˮКак тебе?ˮ

Удав в полных непонятках. Не сходятся дела с картинкой.

− Многие про тебя говорят. Разное. Вот и решил самого послушать, − приготовился Китц судить и рядить.

На одного взглянешь - лужу наделает. Другого голосом возьмешь, что мышь сидеть будет, не пискнет. Есть такие, не припугнешь − не сговоришься. С иными не сговоришься вовек. Кто гонорится, кто хорохориться, кто с почтением, но свое гнет. С разными людьми общаешься. Жизнь такая. Но вот этот... Непонятный он. То ли сам по себе непонятный, то ли те, кто за ним. Вот и разберись. Но в одном Китц убежден, весь бардак от таких. Непонятных.

− Свет от окна выдаст вашего помощника, вздумай он покинуть свой насест, − Колин указал на темное пятно, накрывшее часть столешницы. - Вам до меня дотянутся, стол широк. Даже не представляю, куда с вашим брюхом рыпаться. А вот креслице, что подо мною... Я достаточно тощ, не застрять между тесных подлокотников. - Яблоко со шлепком перелетело с ладони в ладонь и, унгриец уверенно, не сказать нагло, продолжал. − Подняться сюда ведет узкая лестница. Одному-двум куда ни шло, но больше народу не выдержит. К тому же на площадке, перед порогом, скрипучие половицы. Поют, за версту слыхать. Дверь хороша, не придерешься, а задвижка допотопная. А это шнурок от нее, − срезанная веревка змейкой скользнула на пол. − Теперь открыть только изнутри комнаты. А в комнате вы, я и окно, − и напомнил. - И невысоко. Сделаем ставки? - это уже о собственном шнепфере.

Китц хищно прищурился, кивнул подручному - глянь дверь, не пустое ли мелет?

ˮИнтересно себя поставил,ˮ − подивился канальщик званному гостю.

Удав двинулся в пол-оборота, не упуская Колина из вида. Но только отвернулся и, мелькнув красным мазком в воздухе, яблоко ударило сзади, в подзатылье. Жестко хрустнуло. То ли шейные позвонки, то ли черепушка, то ли разлетевшийся брызгами тяжелый и сочный плод. Удав нырнул вперед, грохнулся на пол и не шелохнулся.

ˮЧувствовал же гнилуху!ˮ − ожгло Китца чувство близкой опасности.

Глава канальщиков дернулся, но ничего не предпринял. Характер показать не повелся. А может прибздел малость, памятуя, скольких молодчик облупил да ошкурил.

− Меньше действующих лиц, больше взаимопонимания, − объявил Колин явно напрягшемуся собеседнику. - Уговор! О ваших и не ваших покойниках, вспоминать не будем.

ˮНе я ему, а он мне мозги мыть собирается!?ˮ − мешкал возмутиться Китц. Быстрые перемены выбивают из колеи. За что хвататься, с чего начинать? Жизнь учит быть вертким, но тут-то куда повернуть?

− Не боишься? За головенку? - потянулся канальщик налить себе вина. Рядом с бутылью нож, слоить мясо. С мечом толком не развернешься, тесно. Успеет среагировать. А вот ножичек самое оно. Сподручно. Не прикончить, так самоуверенности мальцу поубавить. Метки на роже подновить, да разнообразить. А то и в глаз вогнать.

Унгриец одобрительно покачал головой - давай, пробуй!

Ох, и чесалось Китцу вздуть нахального щенка. Но мудро отказался от всяческих резких телодвижений. Но мандраж свой доведется, припомнит.

− За чью? - уточнил Колин, удобно развалясь. Даже чуточку сполз полулежать.

ˮНогой в стол и назад перекатиться,ˮ − прочитал Китц действия юнца в случае забав с ножом. И тут же сообразил, не в стол, а в блюдо, выступавшее за край. - ˮТочно зубы черепком выбьет!ˮ - даже ошалел канальщик от дерзкой задумки сопротивляться. - ˮНе.... не будет он, что крысенок по углам метаться. Да и не загонишь его в угол,ˮ − уже трезво рассуждал гостеприимный хозяин. − ˮСамого бы не загнал.ˮ

− За свою, за чью еще, − подсказал канальщик дарованию потрошить ночных и дерзких.

− Моя при мне, − забавлялся унгриец, терпеливо дожидаясь, когда забавляться обоим надоест.

− Временно, − смаковал Китц вино и слово. Ни от того ни от другого, никакого удовольствия. Не любил он, когда все разом и не по его.

ˮЧего же про парнишку не рассказали? Или Удав проушанил, толком не вызнал?ˮ

− Нет более постоянного, чем временное. А вы легковерны, − Колин уселся ровней, говорить о важном. − Яблочком не угостите?

− Не похож на голодного-то, − отказал Китц, вглядываясь собеседнику в порезанную рожу. Все что он сейчас чувствовал, желание наподдать сосунку. По-отечески привить науку уважения к старшим. Раз у других руки не дошли.

− Как скажите. А за приятеля еще поблагодарите, − нахально заявил унгриец. − И вы и он, как оклемается. Сохранил вам от вас же.

− Удав слишком ценный подручный, разбрасываться.

− Но не ценней того, о чем будем договариваться.

− Считаешь, такое возможным? - не стал отказываться Китц выяснить из-за чего весь сыр-бор. Видывал он парней и рисковей. Тех, кому легко все давалось. С серебряной ложечкой во рту родились. Правда и жили такие, что мотыльки-бабочки. Раз и погорели на очередном фортеле.

ˮУдача не баба − раком не поставишь,ˮ − к месту, в тему поговорка. Кому как не ему, разменявшему пятый десяток, знать.

− Заверяю, вы столько не заработаете нигде, никогда и, ни у кого. И не наворуете, и не награбите и не отберете, даже за сто лет.

− Ну-ну. Пока даже на языке не сладко.

Оуф Китц никогда не жаловался на судьбу. Грех пенять Всевышнему на житуху и отпущенные таланты. Кому ума три меры вложено, кому руки золотые приданы, кому знатность и родовитость досталась. Оуфу Китцу перепало безошибочное чутье на прибыток. На богатую в деле добычу. И вот, сидя напротив зеленого юнца, невесть кого из себя возомнившего, а скорей всего неких людей представляющего, которого терпел в силу собственного желания и любопытства, он готовился услышать волнующую сказочку, про молочные реки и кисельные берега.

− Так и ваш друг Виллен Пес в начале говорил.

− Он мне не больше друг, чем городской палач.

− Палач-то вам, чем насолил? - пошутил унгриец. Китцу не смешно. Гостю плевать. Он имел в виду совсем другое. − Послушайте, качир...

Тальгарское словечко шершавило слух, что точило клинок.

−... в одного не получится. Или получится, но плохо. Плохо не подходит.

− А я еще ничего не услышал из того, что подойдет лично мне.

− Вион Ренфрю, − выдал Колин волшебное имя.

− Что-что-что? - канальщик подался вперед, едва не свернув стол. Оказывается он еще способен удивляться. И еще находятся люди способные его удивить. Черезмерно.

− Вион Ренфрю, − довольный хлопок по подлокотникам сменить позу. Расшевелил-таки старого мерина.

− Гы... Гы-гы... Гы-гы-гы.... Ты ненормальный, барон? - сдерживал подкатывающий смех канальщик. - Ты соображаешь, о чем мне толкуешь?

− У тебя сомнения?

Китц неуважение пропустил. Как оно дальше будет?

− И очень... очень большие.

− Напрасно..., − готов доказывать Колин.

ˮПридется повозиться,ˮ − не особо огорчился унгриец.

− Вот скажи, у кого сейчас больше всех в мошне в Эгле?

− У короля, - не подумав, ответил Китц.

− Я этого бреда не слышал, − возмутился Колин наивностью тертого мужика.

− У солеров или попов, − пустился гадать канальщик.

− Очень неверно. У торгашей. Особенно зерном и мукой.

− А причем тут Вион?

На всякого должен иметься свой ,,камень за пазухойˮ и Колин выложил перед Китцем шесть ноблей. Три старых и затасканных, и три новых, ярких что яичный желток. ˮТридцать серебряников по два раза,ˮ − сказал бы, но не осудил тринитарий.

− Эти, − палец Колина подвигал старье, − в ходу у торговцев и менял. Редкость, но попадаются. Не все казна приютила. А вот эти, − подтолкнул блестящие кругляши. - У них не встретишь. И по качеству они лучше. Представляешь, некто не жадничая, шлепает нобли, которые не достаются королю.

− И что?

− У тебя много золота в заначке?

Китц не сознался. Водилось, конечно. Но с желтым металлом канальщик предпочитал не переигрывать. Меньше поводов общаться с бейлифом и мытарями.

− Вот именно. Желающие жить спокойно, ворчат, но обменивают нобли на штиверы. Избавляются. Некоторые в обход казначейства. Новыми, − Колин подвигал монеты, − со мной по векселю рассчитался Вион у себя в лавке. Девятнадцать монет, как раз плюнуть.

− Хочешь сказать Ренфрю...

− Старший так подставляться остережется. Младшего отрядил мутки с зерноторговцами вести. Сделаем хорошо, − унгриец щелкнул пальцами обозначить понятное канальщику действие. − Вион даже не заявит о пропаже. Не пояснять Акли, а потом и казне, откуда у него столько денег в закромах. Налоги еще никто не отменял. Сомневаюсь, что он с неучтенных капиталов их честно заплатил. А попробует вякнуть, сразу всплывет история его шашней с купцами по обмену желтого на белое. Те золотишко, скорей всего, в Элат гонят. Там курс один к пятнадцати и выше. И все довольны. В мирное время может подобные шалости и сошли бы с рук, а тут на носу война. Королю позарез нужно золото. Чем не законные основания наложить жадную королевскую лапу на все движимое и недвижимое имущество младшего Ренфрю.

− Откуда у него рыжье?

− И не у него одного. Не стесняйся, не стесняйся, − подогнал Колин канальщика. - Мне Гусмар сотню таких за сыночка прислал.

Китц выбрал монету, рассмотреть чеканку. Не придерешься. Куснул, а потом безжалостно разрубил. Честный металл.

− Спрашиваешь откуда золото? Пока выясняю. А ввозят под видом серебра с рудника Кинрига. Заметь, через долы и пашни обширных вотчин Гусмара. Не стесняясь выгружают с баржи аппетитные сундуки и тянут к кому? К Ренфрю-старшему. А тот их передает Туозу, чеканить монету. Ничего не смущает? И еще.... Никогда не задумывался, почему окружную дорогу выбрали? Не короткую. Нападения бояться? Там охраны на хороший бой.

Китц мысленно поиграл услышанными именами, проследовал путь эскорта и транспорта. Он сам так с дьерским воском проделывал. Прятал в винную бочку.... Окружающее сразу сделалось громким. Под полом скребет лапками мышь, обожравшаяся ядовитой приманки. Отогревшаяся муха тупо стучит в стекло. Долго ли ей? На дворе почти зима. В печную трубу, по-собачьи тонко подвывает ветер.

− Рассудить, правильно, делается, − гнул свое Колин. − Мостовая. Колеса не завязнут. И лошадям легче. Но ведь и, то верно, золото в десять раз тяжелей серебра. На отпечаток в грязи глянь и понятно, тяжеловата колымага для восьми ящичков.

ˮЗабавно если воздух возят,ˮ − дополнил себя унгриец. Про воздух считал более правдоподобным. Риска меньше. А Китцу зачем о том знать?

− И кстати, избыток нового серебра тоже не наблюдается.

− А должен?

− Обязан. Серебро королевское по качеству жиже старого. Меди много. Следовательно добрые штиверы надо укроить, а новые пустышки подсунуть. И где новые? На медь сейчас даже папуасы с Белых островов бусы не меняют.

− Сам додумался?

− Тебе-то что? Сам не сам. С баронства не прокормишься, − Колин довольно развалился в кресле. - Разве прирезать кого? Запросто, но малодоходно.

− А вдруг на барже не золото? - очень хотелось подтверждений Китцу.

− Вот для выяснения и нужен Виллен Пес. Разнюхать откуда тянут на баловство и кто балуется?

ˮОн в своем уме предлагать такое? А я в своем уме его слушать?ˮ − канальщик дернул ворот пурпуэна, вдохнуть свободней, прояснить в идущей кругом голове.

В свое время, прихватив власть, он пользовался ей рачительно. Не раздражая тех, кого не следует раздражать, но и с кем не следует, не цацкался. Он напоминал честного аптекаря, тщательно выверявшего ингредиенты, не перемудрить ни с одним, испортить лекарство, превратив в пустышку или в яд. Он добыл свое положение кровью и потом. Кровью, пожалуй, больше. Расчистил от врагов, прополол от лишних друзей, отгородил сталью и серебром от имеющих желание и возможность попользоваться его трудами. И вот сейчас, когда он твердо стоял на ногах и чувствовал за собой силу, объявляется юнец и сулит такое, от чего запросто случиться заворот кишок. На такой шмат надо иметь широкую пасть. А еще лучше крепкие зубы. И отгрызть, и других отпугнуть. Иначе вывернут добычу с требухой.

ˮЗавязывать надо с ним, вот что, ˮ − готов отказаться Китц. Из осторожности, из самосохранения, отчетливо осознавая, на что его подбивают.

ˮА вдруг! А вдруг!ˮ - стучит в висках предательские сомнения.

ˮПес-то впрягся? Впрягся. А ты?ˮ - будто шепчут за левым плечом, отравляя разум.

ˮРенфрю это Ренфрю! У семейства полстолицы под каблуком. Они тебя без Акли отыщут. Сам серебро вернешь. В собственную шкуру укутаешь, принесешь, в ножки поклонишься, возмите!ˮ

ˮНе обоссысь,ˮ − дал укорот собственным страхам Китц. Ему не хотелось отказываться. Уже не хотелось, но и безголово соглашаться не следовало. В древности, вору, перед тем как отсечь руку, совали в кулак монетку. За ней тянулся? Получи. Ничего не напоминает? Не монеткой ли искушают? Отказываться надо. А как откажешься?

ˮЛиняет, что хамелеон,ˮ − наблюдал Колин за душевными метаниями канальщика. Ничего возвышенного. Ревность к другим (про Пса удачно ввернул) и обыкновенная жадность. Такие деньги и не в твои руки. Китц не монополист, ни в том, ни в другом. Один из многих охотников за счастьем дураков. Много, сразу и возвращать не придется.

ˮДобавим огня в прокисшую кровь,ˮ − Колин выдернул из эскарселя сложенный листок.

− Читать умеешь? А то некоторые себя грамотой не обременяют. Денег много, − не подал, бросил плотный треугольник канальщику.

− Что это?

− Ознакомься.

Канальщик погрузился в чтение. Бумага была примечательная. Настоящая. Дату только пришлось подправить и пару строк аккуратненько дописать.

− Подпись чья?

− Какая разница. Как только наследник сядет на Золотом Подворье, накроется твоя кормушка. С Туозом шутки плохи. Оседлает торговлю на канале единолично. Самое время обеспечить себе и мне безбедную старость.

Колин жестом потребовал вернуть лист.

− Они обошлась мне в круглую сумму.

Документы не стоили ему ни медяка. Но зачем оставлять в чужих руках. Вдруг обратит внимание, бумага несколько ветха, чернила блеклы, а с датой путаница.

Китц уставился на унгрийца, соображая отыскать нужные к текущей ситуации слова.

− Пес также вот делал умное и строгое лицо, обозначить мыслительный процесс. Нет бы почесать макушку и сказать дельное. Скреб задницу и пыхтел, словно его пороть собрались. Как вы с ним поднялись, на жопе ровно сидючи? Я вам дело предлагаю.

− Предлагаешь? Он предлагает? - поплыло из канальщика, в ответ на сказочку ,,про кисельные берегаˮ. - Ты ли?

Приводить людей в чувства надо уметь. Или иметь смелость это проделать, невзирая на последствия. Тут пан или пропал. Остается определиться, где и когда пропадать.

− А на хер бы ты и Пес мне сдались, если бы МЫ, а не я! − с вызовом произнес Колин.

Канальщику потребовалось время осознать и принять что ему сказали, как сказали и кто сказал.

ˮИз какого омута эта рыба всплыла?ˮ − резко отрезвел Китц, наблюдая унгрийца. - ˮИ одна ли?ˮ

Кому однажды довелось, спасая жизнь прыгать через широкую расщелину, знакомо, то отчаянное и тоскливое чувство острой опасности, когда может, не получится спастись. Но получается. Вопреки всему. Обстоятельствам, логике, вселенскому порядку. Позже этим хвалятся и гордятся, выдавая за удаль и доблесть. Но вот ощущение близкой, в затылок дышащей погибели не забывают до последних дней. Странная смесь дикого ужаса и буйного восторга. Ни с чем не сравнимая, памятная. И вот сейчас и здесь, перед Китцем, в кресле, принаглевший юнец, а на столешнице блестит золото. И все как у обрыва. Оттолкнешься и дальше, как получится. Обратного пути уже нет. Либо перелетел, либо достался бездне.

Осознание роковой шаг через край давно сделан, к канальщику не приходило. Сделан в ту самую минуту, как унгриец только-только вошел в дверь. Даже раньше. С мыслью встретится с ним.

Жарко. От пота мокнет нательная рубаха. Остыть, Китц залил в глотку остатки из кружки. Не помогло. Свет за окном обрел золотистый отлив нового нобля. Теперь уже ничего не поможет. А раз так....

− Что потребуется?

− Надежные люди, немного вложений и несложная работа под моим кураторством.

Китц снова молчал.

− Долго думаешь качир.

− Думать никогда не поздно, − канальщик куснул губу. - Много вас таких в Унгрии?

− Бывали?

− Не сподобился.

− Разживусь деньгами, съезжу, погляжу. Унгрия-Унгрия, − передразнил Колин. - Все уши прожужжали.

ˮВот оно что!ˮ - пялился на юнца Китц, утопая в догадках.

ˮДырку не прогляди,ˮ − настроен на короткий ответ Колин. Но сказал другое. Спасибо тринитарию, наговорил в свое время. На любые случаи жизни.

− Все мы, дядя, взбираемся по лестнице Судеб. Карабкаемся. Чем выше, тем просторней. Меньше лишнего народу. Чище воздух. И вообще чище. Может и не достигнем той высоты, которой достойны или желали бы достичь, но нам будет полегче тех, кто остался по пуп в навозе и грязи.

Китцу ничего нового не открылось. Но как не согласится с юнцом? Так оно и есть!


***

От плохо горящих и мерцающих бра тусклые блики ложатся разводьями на лакированном дереве, собираются слезками на полированном металле и опалесцируют искрами в пуговицах пурпуэнов. Овальный стол и терпеливая тишина. Отличное место одновременно быть и отсутствовать, а сумрак вовсе не недостаток освещения, и не избыточность темноты, а непременное условие прятаться или прятать.

Актуарий новиков Сеон аф Лизас разворачивал собранные от присутствующих квадратики записок и раскладывал на две стороны. Занятие завораживающее и волнующее. Решается нечто важное. Способное сплотить или разъединить. Но без надрывного ,,окончательноˮ. Игра поменяет форму, но не потеряет от этого своей сути. Игра останется игрой.

− Девять против трех, − объявил новик, закончив сортировать. - Одной не достает. - Подождал слов. Их следовало подождать. Выслушать и высказаться ответно. Не дождался. − Неразумно избегать принимать решения. Мы уважаем несогласие, чем бы оно ни было вызвано и мотивировано.

− Можете не уважать, − отозвалась Ализ. Прежней жизнерадостности вьеннки нет и в помине. Лишь горькая складка очертила крылья носа и спряталась в уголках губ.

− Полюбопытствую, что тебя не устраивает?

− То, за что сейчас собирали голоса. Глупая зависть. Я вообще не понимаю, зачем это понадобилось.

− Принимать решения?

− Заступать Поллаку дорогу!

− Еще неизвестно кто кому заступает, − подал голос Кэй. Редкий случай открыл рот говорить, редчайший - его не зашикали, а выслушали.

− Соглашусь, почему бы не оставить Поллака в покое, − поддержала вьеннку Людвика. Встречу с унгрийцем в Зале Арок ей до сих пор неприятно вспоминать. Что нашло, распустить язык? Вздумала сыграть на поле камер-юнгфер? Нет, все шло прекрасно до последних фраз. Трюк приманить и оттолкнуть на унгрийце не сработал. Мужчины не переносят отказов, но очевидно отказать следовало как-то иначе. И не срывать обиду, бросаясь словами. Да-да, унгрийский уродец не в её предпочтениях, она сказала сущую правду. Но с правды, как известно, что с жеребца молока и того меньше. И теперь никаких перспектив в ближайшее время сделаться баронессой Поллак, подвинув малолетнюю дурочку Аранко. Но большое яблоко не большая тыква. Угрызть можно. Пусть даже с поддержкой этой толстой коровы. Которая рано или поздно, сунется к унгрийцу объясняться.

ˮМне тоже не помешает,ˮ − созналась Людвика, не представляя, что скажет барону Хирлофа, при следующей их встрече.

− Вот уж кладезь здравомыслия, - возмущен Гиозо. К его несдержанности привыкли, и старались не особо обращать внимания. Всегда отыщется не согласный ни с кем и ни с чем. Не в силу убежденности или приверженности каким-то там умозрительным и маловразумительным идеалам, а потому как много проще быть против всех и бравировать этим при всякой удобной ситуации.

− Представь, да! - не отступалась Ализ, уверенная в правильности своего мнения. На её родине, во Вьенне, нет пословицы: ˮНе будите спящую собакуˮ, но есть: ˮНе дразните змею осеньюˮ. Сейчас поздняя осень и именно со змеёй ассоциировался у нее унгриец. С холодным, скользким, противным, скрытным, расчетливым гадом, нацеленным укусить на смерть. И лучше не подставляться. Не попадаться, не пробовать перехитрить. Тебя прекрасно видят, а ты только когда укус нанесут. Однако, не это доминировало в расстроенных чувствах вьеннки. Насильно любить зря стараться. Но если унгриец для нее змея, то собравшиеся, в её представлении мышиное гнездо, возня и писк.

ˮДаже пахнем так же мерзко. Пометом, страхом и голодомˮ.

− И что скажет Кэйталин? - старалась Людвика, не ради вьеннки, но будущего баронского герба на дверцах кареты.

− А эсм Илльз обязательно высказываться по всякому случаю? - спокоен Сеон на замечание.

− Поручишься за обратное?

− Поручусь, − не отступает актуарий новиков. - И вот почему, − он пододвинул к Ализ девять записок. - Правила для всех одни. И наша Кэйталин не исключение. А разногласия что тебя снедают, можешь оставить при себе.

Единство не рождается в разговорах, в спорах и рассуждениях. Ничего подобного. Только общее дело. Еще вернее, пролитая кровь. Своя и чужая. На это рассчитывать не приходится. На пролитую кровь.


***

− Эсм сейчас занята, − пискнула служанка, намереваясь предпринять, но, не предпринимая решительных действий, помешать унгрийцу войти.

− И чему эсм посвящает столь позднее время? - надвигался Колин на бледную, потерявшуюся от волнения и страха, девушку.

− Эсм Сатеник принимает вечернее омовение, − выболтала бедняжка секрет, и вздрогнула от отчаяния. Отступать дальше некуда, больно уперлась в холодную дверь спиной.

Она недавно при дворе, но отлично усвоила правила, о возможном, допустимом и исключающим любые допущения. Эсм Гё умела объяснять доходчиво, дополняя объяснения ударами крепкой палки по икрам и пяткам.

− Я вас не впущу.... Я позову скаров.... Я....

− Сколько всего лишнего, − скрадывал и скрадывал унгриец разделяющее пространство, не прибегая к обычной привычке скалиться. Настроение что ли такое? Быть хорошим, вежливым и говорить любезности перепуганным девицам. Даже провинциалкам в чепцах и старомодных робах в бисерном шитье с накрахмаленными белейшими воротничками.

ˮОна ими гордится,ˮ − верно определил Колин. Но ведь не о тряпках говорят со скромницами и простушками, с расстояния в пядь.

− У тебя чудные волосы...

ˮЧто чудного в блеклых кудряшках?ˮ

− ...И глаза. Особенные....

ˮВодянистые как у слепого.ˮ

− ...Кажется Медди?

Называть человека по имени, завоевать чуточку его доверия.

− Снейт, саин, − пролепетала девушка. Она настолько перепугана, что готова удрать, оставив неприкосновенность покоев владетельницы Серебряного Двора на совести Поллака.

ˮЕй здесь приходится несладко,ˮ − готов Колин жалеть и гладить бедняжку, но не готов потратить на это лишней минуты.

− Так я войду Снейт?

− Вы не можете...., − захныкала девушка, избегая встретиться глазами с унгрйицем. Про него такое рассказывают... Такое.... Мурашки по коже!

− Я могу, - Колин бережно взял служанку за руку. - Ты же знаешь. Я могу.

ˮДействительно, Снейт,ˮ − ощутил он холод девичьих пальцев.

− Саин...., − блеяла несчастная.

− Слушаю тебя, − отозвался унгриец и его близкое дыхание колышет выбившуюся жиденькую прядку.

В полном отчаянии девушка потянулась нашарить колокольчик, позвонить, вызвать помощь. Морли, эсм Гё, скары, кто-нибудь!

− Не думай о гранде, камер-медхин и других. Думай о себе.

− Не понимаю вас, саин.

− Что у тебя с лицом? - обратил внимание Колин на странность. Девушка немного отворачивалась от него. И сейчас и до того как напугал её до смерти.

− Ничего.

− Разве допустимо обманывать? - устрожил он и взял служанку за подбородок. Снейт покорилась повернуть голову.

− Эсм Сатеник. Я пролила воду. Я не нарочно.... Я....

ˮСлушал бы и слушал, трогательную повесть о несчастьях невинных,ˮ − преисполнился унгриец мнимой вселенской печалью.

− Попрошу её больше не поступать с тобой грубо.

Девушка попробовала поблагодарить. Но не пересилила страха.

− А на руке? Тоже она? − продолжал выпытывать Колин, не ожидая стольких открытий в одном неприметном человечке.

− Нет-нет! Что вы!

− Тогда кто? Снейт, при дворе пропадешь без друзей и хороших знакомых. На дружбу не претендую, но от доброго знакомства с тобой не откажусь. Приехать из глухой провинции, я знаю, каково это. Ни благодарности. Ни участия. Ни помощи. Плевки и оплеухи.

ˮВ столице явно извращенное понимание человеческой красоты,ˮ − расценил Колин присутствие дурнушки в покоях гранды. −ˮ Или беспросветное кумовство. Как она здесь оказалась?ˮ

Девушка всхлипнула от жалости к себе.

− Кто бы он ни был, он пожалеет, − пообещал Колин и коснулся желтого отпечатка на запястье. Синяк только нарождался.

Снейт колебалась, но обиды помогли преодолеть неуверенность.

− Саин Вигг... он служит во дворце, − призналась девушка. - Он заставил взять... вот, − она протянула подарок от скара. - И обещал сводить в Капустницу. Если я... если я....

Отчаяние и слезы не поддельны. Не научена. Не испорчена. Одно это дорогого стоит. Кто бы оценил только?

− Колечко? - разглядывал Колин украшение. Вещица не дешевка с базарного лотка. За потраченные деньги скар мог неплохо провести время в любом городском борделе. Но ему запала в душу эта блеклая деревенская пастушка.

ˮЛюбимая солдатская забава, кто первый подомнет новенькую. Но для этого не обязательно покупать дорогие... столь дорогие цацки и водить дурех в дорогущий шинок. Или тут что-то другое? Решил выпендриться? Пред своими?ˮ

− Тебе он неприятен?

− Так с честными девушками себя не ведут! - позволила возмутиться обладательница чепца и накрахмаленного воротничка.

ˮНу-да, ну-да,ˮ − согласился Колин. − ˮБеда и морока с этой честностью.ˮ

Осуждать Вигга унгриец и не думал, а думал, откуда у вечно безденежного скара появились деньги. И хорошие деньги.

− Передай, не оставит своих приставаний, очень и очень пожалеет. Слово унгрийца и барона!

− Я передам, − со вздохом приняла Снейт покровительство.

− Теперь мне можно войти?

Вход послушно освободили.

− Тебе больше идет Медди, − шепнул ей Колин. − Сладенькая. Или лучше Медовая?

Девушка попробовала улыбнуться.

ˮЛимонов не ем,ˮ − отказал Колин во взаимности и открыл дверь, не соизволив предупредить стуком или вежливым покашливанием.

ˮНорка прятаться грандамˮ, − изучал унгриец просторную комнату.

Стены, от пола до потолка, темны энтурийским бархатом. Множество и не к месту бра. Между ними, что дыры в хорошем сыре, резные рамы портретов. Наследие предков, огромная креденца, недружелюбно пялилась на него зрачками десятков мутных серебряных тарелей, выставленных на полках. Алчный рот - нижний ящик, приоткрыт. Любопытно подглядеть.

ˮСорочки, чулки?.. ˮ

Заглянул. Кто знает один женский секрет, знает остальные. Но до чего прозаичная тайна. Ну, конечно.... Патрийский шелк и кружавчики!

На старомодном бомбе с кованными углами и накладками поперек, выставлен выводок керамических зверушек.

ˮХорошо швырять в слуг. Под рукой и многоˮ. Колин поискал следы попаданий и не нашел. Не практикует? Или меткость на высоте фриульского пращника?

Наглухо задвинутые оконные портьеры, оберегали владелицу покоев от лунного света и любопытства праздных глаз.

ˮА есть что оберегать?ˮ − спрошено по-мужски цинично, актуально и пытливо.

− Что. Ты. Тут. Забыл? - отчеканила гранда. Из ушата наполненном свинцом воды, торчала её голова. Волосы промыты и прибраны в узел-кочку.

ˮКупающаяся мадонна с обостренным желанием собачиться,ˮ − готов восхититься Колин. Унгриец явственно ощутил желание чуда. Почему ей не явить его? − ˮНе из морской пены, так из мыльной.ˮ

− Вы заняты весь день, − пожаловался унгриец, последовав привычке хозяйки комнат, пялиться за спину собеседнику. За грандой не дверь, а спальня. Бывают ли подобные ложа? Пустые и холодные, как само одиночество. − Не пробиться поговорить. А поговорить необходимо.

− Я и сейчас занята, − приподнялась гранда, явив постороннему взору хрупкие костлявые плечи. Первая растерянность прошла, возмущение схлынуло и она настроена объявить очередную маленькую войну. Чтобы не забывался. Барон не настолько значим (ложь! ложь! ложь!), вторгаться без приглашения и стука.

− Представьте и я тоже, − Колин с удовольствием расположился в кресле. - Выгонете свою служанку. Полная деревня. Вздумала меня не пускать!

− Я сама решу, как с ней поступить. Она МОЯ служанка, а не ТВОЯ...

ˮИ почему я не огорчен?ˮ

− ...И плохо старалась, раз ты вошел.

ˮЭто продолжение старой войны или уже начало новой?ˮ − решал для себя унгриец. Но старая это война или объявлена новая, отсиживаться и пережидать её бессмысленно.

− Меня мало что останавливает и, не многие осмеливаются отказывать в просьбах. Даже ваше чучело, − злил Колин гранду.

Вредный характер (Латгард с ним бы согласился) подтолкнет сделать все с точностью наоборот. Чего от гранды и требовалось. Не желательно чтобы девчонку убрали в прачки или на кухню. Свой человек у дверей не помешает и будет весьма полезен.

− В следующий раз она вызовет охрану! - предупредили унгрийца.

ˮВследующий, так вследующий,ˮ − согласен Колин с исключительной принципиальностью владелицы Серебряного Двора.

Горел камин, играя желто-белыми языками и стреляя в дымоход искрами. Нагретый камень выпаривал вино из кубка. Ровный жар подсвечивал комнату и только в выбранном унгрийцем углу затенено, раствориться, почти пропасть из виду. Нечеткий силуэт. Расплывчатость контуров, неясность образа. Не угадать кто. Если не знать, наверное.

− И о чем тебе срочно понадобилось говорить? - обмывала Сатеник пену с рук и плеч, убедив себя не проявлять перед нахалом стеснительности. Стесняются ровни. А он кто? Мужик из захолустья. Лапотник. Слаще репы яств не пробовал. Обувь на палке, на плече таскал. Перед церковью обувался. − И необходим ли мне разговор?

Латгард предостерегал её об унгрийце.

− Я бы не очень ему верил. Такие говорят то, что хочешь услышать. И не делают ничего из того что обещают, не получив выгоды. У него на морде написано - торгаш!

Конечно, следовало прислушаться к совету умудренного жизнью человека. Плохого Латгард не желал. Но и неправильно не распространить предостережение на самого канцлера. Исключать исключения тоже его наука.

− Уверен, да, − Колин дотянулся до кубка с вином, провоцируя возмущение. Гранда не поддалась, накапливала недовольство. - Надеюсь, вы не предпочтете купание дружеской беседе?

− Я редко меняю привычки.

− А я никогда. Поэтому здесь. Поговорить.

− Отыскал свою воровку? - черед дразниться Сатеник. У нее неплохо получилось, но недостаточно пронять толстокожего унгрийца.

− Вас еще беспокоят подобные пустяки?

− А как же обещание?

− Есть вещи более насущные, искать вороватых девиц.

− И какие?

ˮАх-ах, какие мы... Не подступиться,ˮ − предварила насмешка дальнейшие слова унгрийца.

− Начну с маленькой благодарности. С вашей стороны.

У гранды невольно вспыхнули щеки. Она обещала. Тому нет прямых свидетелей и доказательств, но саму себя не обманешь. Она обещала ему фрей. Ему!! Фрей!!

− И насколько мала, добиться её? - теперь идея победоносной войны обретала у Сатеник остроту крайней необходимости. У победителя свой взгляд на долги, пусть и тайные. И способы их выплатить.

− Легкий союзнический поцелуй, безо всяких обязательств, − Колин указал на изуродованную щеку. - А после поцелуя, сразу поговорим на тему менее легкомысленную и к дружеским нежностям касательства не имеющую абсолютно. Если только позже.

Он говорил, она слушала. Плохо справляясь с неприятием им сказанного. Война объявлена, отступать поздно.

ˮИ чем удивишь дремучего мужика? Чудо должно быть утонченным, как игла. Пронзить самое сердце и застрять занозой,ˮ - следил Колин за грандой. Прикрыты веки, поджаты губы, подбородок вперед. Решительность в яви! Он почти восхищен.

Маленькие войны, потому и маленькие что скоротечны. В них молниеносное принятие решений, молниеносное проведение маневра, молниеносный разгром врага. И правила в таких войнах одно - никаких правил!

ˮНа счет три!ˮ − поторопил Колин с открытием активных столкновений.

Передаются ли мысли на расстоянии? Спорный вопрос, никем не решенный окончательно. Но иногда просто не найти рациональных объяснений людскими поступкам, а иррациональные выглядят двусмысленно и сумасбродно.

Что необходимо и достаточно мужчине для готовности к схватке? Напялить пуд ратного железа. Женщине? Достаточно раздеться до нитки.

Гранда поднялась из ушата, смыть пену из кувшина....

ˮНеплохо задумано, недурно исполнено,ˮ − одобрил Колин и, встал навстречу. Однако оставался вне зоны света. Только блестели нос, лоб и изуродованная щека. Сатеник казалось, а может она и была права, уголки его губ предательски подрагивали, сдерживаясь не улыбнуться. О! Ей очень хотелось добиться улыбки на унгрийской мерзкой роже. Это значило бы, она одержала верх.

Колину не до улыбок. Девочка пыталась делать самостоятельные шаги. Какое уж тут веселье?

ˮОсталось довести дело до конца,ˮ − наблюдал он светло-свинцовый отлив мокрого женского тела. − ˮНу-же! Смелей!ˮ

Незапланированная смена образа. Гранда некстати оступилась, и узел влажных волос распался по плечам.

ˮУтопленница,ˮ − мелькнуло у Колина непоэтичная ассоциация.

Сатеник не шла, а пряталась от света. Ей удавалось. А когда нет....

Темные пятна сосков, впадина пупка, волосы на лобке. Ореолы размытых радуг и сполохов причудливо украсили влажную кожу. Она видела себя сказочной наядой, исполняющей желание. Тот, кто исполняет желание, не проигрывает войн.

− Подать обсушиться? - вызвался Колин, не обнаруживая ни малейшего сходства между грандой и сказочной обитательницей реки. Выуженная из воды плотвица. Не особо мяса, не особо костей. Мало серебра, много олова, блекло-розовое с вкраплением черного. Движения конвульсивны, в них нет гармонии. В контурах много острого и ломких сочленений. Эстету не понравится. Унгриец не эстет, но и ему не очень. Мужское эго не цепляет.

Шлепки босых ног. Между Колином и грандой не втиснуть и ладонь, так близко они друг к другу. Недопустимо и обязательно. Она пытается смотреть с вызовом. В его взгляде ни грана желания разглядывать её.

Рискни унгриец дотронуться, или дотронься до Сатеник, получил бы смачную, звонкую оплеуху, после которой горит отбитая рука и пылает приложенная щека. Но легко удовольствовался выцыганенным поцелуем в уродующий шрам.

Так целуют чужих детей. Звонким чмоком, не вкладывая никаких особых чувств. Дети чужие, какие особые чувства?

Вытерла бы губы, но это слабость. Победитель, а она победитель, не может, поддаться слабости.

− Сама справлюсь, − отказалась гранда, от ухаживаний.

Завернулась в ткань, пропитанную запахом дикой груши.

ˮЕще хуже розмарина,ˮ − возмутился Колин. - ˮХотя что может быть хуже?ˮ

− Я подам вам вина, − готов он угодить наяде-плотве.

Она милостиво дозволила. Триумфатору личит дозволять и осчастливливать.

Рыхлый, с фасолину, катышек нырнул в кубок и растворился без остатка. Не прибавил горчинки и не сделал благородный напиток слаще, не подчеркнул терпкость и не привнес нового аромата. Пропал в рубиновой жидкости, ничем не выдав своего в ней присутствия.

− Так о чем ты хотел говорить?

Пригубив вина, она чувствовала себя достаточно уверено.

− Чью голову вы хотите увидеть на своем герионе*? Не буквально конечно.... Хотя... не посмею отказать.

В соляном столбе больше эмоций. Мысли гранды враз сделались куцыми и путанными, похожими на стайку мальков. То метнулись скрыться в глубине, то шарахнулись в стороны, то устремились к теплому прибрежью. Дыхание сбилось, но воздуха достаточно сделать выдох.

Не назвать имя, смыть его с языка, растворить внутри себя, глотнула вина. Виноградная благодать не вкусней травяного взвара. Заторопилась повторить, поперхнулась глотком, мелко кашлянула, облилась и едва не выронила кубок из непослушных пальцев.

− Позвольте, − поспособствовал Колин преодолеть гранде затруднения.

В четыре руки пилось неудобно, но легче. Значительно.

ˮНе скажет,ˮ − думалось унгрийцу, наблюдая удручающую беспомощность девушки, ощущая её дрожь.

ˮСволочь! Сволочь!ˮ − холодела гранда от собственной трусливой немоты. Но помощь не отвергла. Не оттолкнула. Не высвободилась. Побоялась, воспримет за отказ. Отказа она не желала.

Слабость спасительна. Кощунство не состоялось. Запреты не нарушены. Табу в неприкосновенности.

ˮЗря,ˮ − подосадовал Колин. Произнеси, выдохни гранда имя, сколько ненужностей отпало бы или удалось избежать.

− Так чью? Маммара аф Исси? Его голова устроит?

С человеком, у которого весь мир в статусе врага, не затруднит найти взаимопонимания. Легче легкого. Даже после успешной войны.

Сатеник кивнула, невнятно выдохнув.

− Гмда...

− Вот и славно.

С кандидатурой унгриец подгадал. Может поединщик не самый желаемый, но один из них. Маммар аф Исси приближенный инфанта. Друг, нянька, опекун, сводник, глухая стена спрятаться, крепкий панцирь из-за которого ненавистного братца не достать. Смерть поединщика, болезненный щелчок по самолюбию Даана. О! это уже не чахленькая история с белобрысым Гусмаром.

Как всегда она не думала о последствиях. Предвкушение маленького торжества затмило все. Редкое в последнее время чувство, прихотливо связанное с Поллаком. Скрыть эмоции не получится. Нужна хорошая жизненная школа, врожденный дар лицедейства или, по крайней мере, железная воля. Из всего набора у гранды ничегошеньки, только предвкушение, запирающее дыхание.

− Голову. Исси. Сюда, − не вдумывается Сатеник в то, что говорит, вторично целуя унгрийца в рваную щеку.

− Десять дней, − оговорил Колин срок исполнения. - А до этого примите мой consilium*.

За голову Исси даже этого много.

Перед уходом унгриец что-то подцепил с гериона. Сбоку, на границе виденья, маятником качнулась расшитая вензелем ткань.

− И эсм, примите добрый совет, откажитесь от вредной привычки, дарить пустые кошели.

Она долго не могла успокоиться. Её блуждающий взгляд, блестящий и полусумасшедший, останавливался на герионе и не мог от него оторваться. Пока на нем лежала не голова Исси, которую она представляла задряблевелым капустным кочаном с рынка, а пустой плоский кошель с её гербом.

Сатеник отказалась от ужина, но выпила еще вина и только после этого легла в постель. Ей казалось, ход событий ускорится. Совсем как в детстве. Праздник всегда завтра. Она ждет праздника. Она ждет....

Поспать не удалось. Гранда долго не могла согреться. Когда согрелась, пришла новая напасть. Ей виделся не обезглавленный Исси и не плюющийся желчью разъяренный Даан. Стоило смежить веки, перед глазами вставало изуродованное лицо унгрийца. Навязчиво накатывали воспоминания поцелуя, и прикосновения губами к шершавым жестким шрамам. Гранду мутило и тряс озноб. Началась рвота, а следом преждевременные регулы. Служанки сбились, менять ей ночные сорочки, льняные подкладки и перестилать простыни. Лекаря гранда не допустила. Наорала на Лисэль. Швырнула подушкой в Гё. Все чего она желала, пусть оставят её в покое. До утра. Впервые в жизни Сатеник отбилась от доброхотов и настояла на своем.


***

Ни еды, ни выпивки. Сюда ходят не за этим. Свет по необходимости. Слова тоже.

Колин аф Поллак пододвинул к собеседнику толстенный кошель. Назвавшийся Фрашке, денег не тронул, приготовился слушать. Внимательно. Каждый звук, каждую паузу. Приучен. Род деятельности обязывал.

− Габор аф Гусмар.

Баротеро мелко качнулся - понимает о ком разговор. Он не в восторге. Связываться с благородными обременительно. Не то чтобы трудно и невыполнимо. Все головняки начнутся позже. Искать и назначать крайних, будут без разбора. Не попасть под раздачу и в козлы отпущения.... Стоит ли оно того?

−... Ему запрещено приближаться ко мне, а мне к нему нет.

Месть простое чувство. Категории любви и ненависти понимаются хуже. Предательство и измены вовсе не стоит рассматривать. Придется долго объяснять. А месть.... Месть что нобль. С какой стороны не посмотри − золотой. И не существенно, что на аверсе или реверсе.

− Надо надоумить мальчика. Его чувства... его теплые чувства не останутся без внимания со стороны баронессы Аранко. Я рассержусь... Новый поединок. Место выбирать ему.

− Вообще-то я не нянька, − заметил Фрашке унгрийцу.

− Могу посоветовать расширить набор услуг, − Колин сжал кошель. В стянутой горловине проглянул золотой бок монеты. − Твое участие обусловлено безвременной кончиной лучшего приятеля. На выбор, любого из четырнадцати. Хочешь поквитаться.

− Чего сам не впрягусь за дружка? - вопрос стоил баротеро пять процентов от суммы.

− Рана или старость.

Фрашке признал причины бездействовать уважительными.

− Гусмар из солеров. Кто я, а кто он, связываться со мной?

Долой еще пять процентов.

− А ты пообещай научить Кругу Тибо. Подействует безотказно, − сарказму унгрийца позавидует сама насмешница Удача. − Я покажу.

На лице баротеро отразилось крайняя степень изумления и недоверия. Круг Тибо это же.... это же ключ от Райских Врат, тропинка прямиком в Чистилище, короткая дорожка в Ад, всем его недругам!

− Покажу-покажу, − пообещал унгриец с такой легкостью, будто речь шла о пустячной услуге. − И Удар Жарнака персонально для тебя.

Баротеро живенько смел кошель со стола. Теперь он обрел право задавать вопросы свободно. И задал.

− Почему так?

Унгриец пожал плечами. В своем праве. Ответ Фрашке нисколько не обескуражил.

− А откажется?

− Не откажется, − исключил Колин несговорчивость альбиноса. - Самопожертвование слишком для него сложно. Ручаюсь, мальчик, какой день мучается придумать обойти родительский запрет и ограничения закона. Ты и придумаешь.

− И все же.

− Деньги твои в любом случае. Но лучше добиться согласия.

− Хочешь получить еще откупных?

О тысяче золотом за Гусмара-младшего, взбудораженная столица судачила который день и все не могла уняться. Многие придерживались мнения, унгриец продешевил. Баротеро с ними полностью солидарен.

− Поторгуюсь с его папашей за Саскию аф Гусмар.

Новая плоскость будущих взаимоотношений клиента и именитого солера, заставила Фрашке пересмотреть свою позицию, относительно покладистости унгрийца. Жизнь сводила баротеро со многими заказчиками, чьи фантазии он брался осуществлять. Вздернуть на колокольне, затравить псами, скормить свиньям, разорвать лошадьми, розы в глазницах, язык долой, горсть монет в глотку, зерно в распоротое брюхо, отрезанный член в руку или свечку в гульфик. Этот, похоже, превзойдет всех в изысканности настричь шерсти с золотого руна, прежде чем слупить шкуру и снять мясо. То, что слупит и снимет, баротеро не сомневался.

Разговор не окончен. Унгриец деловито выставил следующую оплату.

− Джозз аф Яусс, найди его.

− ???

− Передашь это, − на стол, рядком, легли тощенькие кошели-близнецы с гербом гранды. Сколько в них? Пять? Десять монет?

− Передать?

Важное. Важнейшее уточнение.

− Для начала передашь, − повторился Колин. − Не сразу. Один при первой встрече, второй погодя. День-два. Объясняться не надо. Велено - передал. Остальные подробности получишь позже.

Деньги Фрашке забрал без всяких дополнительных расспросов. Простое задание расспрашивать.

Третье поручение - третья оплата.

− Укажу одну особу.... У меня с ней назначена встреча, на мосту Святок. Избавишь её от забот. Не знаю, кто у нее в нахлебниках, отец, мать, бабка, но избавишь.


***

− О! Наш великолепный барон! - встретили унгрийца широко раскрытыми объятиями. Эсташ в изрядном подпитие, но держался молодцом. Старался держаться. - Несколько добрых советов своим бедствующим товарищам, склонить переменчивую фортуну к сожительству на постоянной основе.

В ˮМечах и Свиристелкеˮ, за одним из лучших столов, разместилась дружная компания. Шестеро. И они решительно настроены потесниться и принять седьмого.

ˮПо поводу, без повода или повод изыскать?ˮ − озадачился унгриец присутствием лишних виласов.

− Мужской магнетизм и красота! - объявил Колин великий секрет взаимности с Великой Неверной.

Подозрительно дружно загоготали. Вино не тронуто, с чего тогда весело?

Из собравшихся знакомы только двое. Эсташ и Бово. Сегодня в первом меньше сплина, во втором − фатализма.

ˮЛучшее в нас утрачивается незаметно,ˮ − пожалел унгриец наметившуюся в приятелях ущербность.

ˮВо истину жизнь это череда потерь и разочарований,ˮ − согласились бы с ним. Бово обязательно.

− Насчет красоты к кому обращаться? - сострили с дальнего края.

Ответить Колин придумать не успел.

− Предпочту несколько уроков хорошего меча, − пробасил сосед Эсташа, перенести внимание на себя.

Изгрызенное фурункулезом, крупное неприятное лицо. Носатое, губастое, и щекастое. Ленивое веко харизмы виласу не прибавляло. И нужда ли ему в харизме? С таким-то фальшионом?

− А что мэтр Жюдо? Еще не выздоровел? - спровоцировал Колин новый взрыв дружного хохота.

− Разреши представить, − командовал Эсташ шумным застольем. - Миро аф Лестор, беглец из-под венца в третий раз.

− В четвертый, − не позволил умолить достоинств длиннолицый экс-жених, с лупатыми кошачьими глазами.

Вилас поразительно завистлив. Сядь на кого муха, он почувствует себя бесчестно обделенным и ни мало не утешится, крылатые грязнули садятся не только на мед.

− ...Дугг аф Кассис, непризнан законом, но допущен к родительской груди и родительскому карману. Известный бастард Холгера!

Персона-картинка. Хорош, пригож, но не застенчив. Отцовское признание не сделает его счастливым. Тот, кто не знает, чего хочет, ничего не добьется и путного не свершит. И благодарным не будет. Все заслуги благодетелей опустит себе в копилку.

Присутствие бастарда унгриец готов принять.

ˮИдеальная пара гранде. Нашей одинокой и несчастливой. Оттачивать и острить ноготки самоутверждения.ˮ

− ...Тигесбатуст аф Гуффо, соискатель воинской славы и большого приданного. Готов взять в жены...

− Королевскую казну, − неудачно бравировал амбициозный вилас с немыслимым именем в одиннадцать букв и собачьей кличкой фамилии.

− Зачем тебе нищенка! - гоготали и толкались приятели. - Даже пощупать нечего!

− Может нарастет!

− Так уже не девочка, ждать хорошего!

Человек-ветер. Он на всякой стороне, против всякой стороны. Он за себя. Сколько не заплати, недостаточно. Захлебнется в золотом песке, но посчитает себя нищим.

− Илай аф Юссен. Изгнан от отчего очага.

− Несправедливо или справедливо, смотря, сколько выдует вина.

− Судить по прошлому разу...

− В Капустнице?

− В ней. Его родитель был ой как прав!

Это о носатом и щекастом.

− ...Парни они простые, не обремененные наследством и средствами. Но склонные к безделью, праздности, почесать кулаки и помахать мечом, − закончил Эсташ представлять сослуживцев.

ˮИм назначено собраться или выдвиженцы от общества? Или добровольцы?ˮ - любезно улыбчив с новыми знакомыми Колин. Ему старательно любезны в ответ. Что же, каковы таланты, таковы и поклонники. Их не выбирают.

−...А это саины, вчерашний безызвестный провинциал Колин аф Поллак, а нынче столичный барон Хирлофа и как выяснилось, неожиданно для меня и неприятно для других, удалой малый.

− Налейте ему заткнуться, иначе будет молоть до утра! - предложил Юссен, не стерпев пьяного словоблудия.

ˮВот и распорядитель праздника отыскался,ˮ - интерпретировал Колин несдержанность щекастого.

− Не возражаю! - отзывчив главнокомандующий сходом. - Наливайте!

Щедро, с искушающим бульканьем, разлили пятилетнее альбиано.

− За знакомство! − обвел рукой Эсташ, но не сидящих, а заставленный бутылями и закусками стол.

Кружки сошлись со стуком и плеском, и подверглись дружному осушению.

− Пьешь ты безобразно, − ковырнул Юссен бастарда. Юноша запоздал управиться с обильной выпивкой.

− Я же не из Ковельяка, как ты, − не остался в долгу Кассис.

Стол грохнул ответной подначке.

− Но и не из Патрии.

Грубо на грани дозволенного, но хохот не удержать. Дугг покрылся румянцем неудовольствия, однако хохотал вместе со всеми, чокался и пил.

Когда люди смеются, они открыты, беззащитны и не способны лгать. Они до безобразия честны и честность их не делает им чести. Сплошной стыд и умаление всех заповедей человеческих и божьих. Надо все-таки стараться соблюдать приличия, так открываться стороннему глазу.

ˮЭти двое,ˮ − проследил Колин Лестора и Юссена. - ˮКлассическое деление кому заедаться, а кому мирить. Прочие для численности. Гуффо не прибыльно. Бово и отпрыск Холгера разбавить компанию, излишне меня не нервировать. Эсташ образчик страданий. Не смог отказаться. С того и пьян. Обычная практика порядочных слабаков, прятаться за выпивку и искать у других понимания собственных слабостей.ˮ Угадывать чем купили или на чем сломали любителя тоски и меланхолии, не представлялось унгрийцу необходимым. Достаточно осознания, Эсташ аф Трэлл в любых раскладах расходный материал.

− За корону Эгля! - прорезался патриотизм в Лесторе, не уточнившего за малую или большую предлагает пить.

− За славу и доблесть! - И тост, и клич по сердцу всем. Оттого и пьют стоя не обремененные ни славой, ни доблестью.

− За удачу, − вклад Колина в наполнение кружек. - Под чьим знаменем не стоишь, за чье дело не бьешься, чья бы длань тебя не хранила, но без удачи утонешь в ложке супа, свернешь шею на подушке и проиграешь шестью кубиками против одного*.

Унгрийца поддержали. Впрочем, призыв выпить не нуждается в поддержке и не останется долго безответным.

Чтобы там не напридумывали, мужчины пьют по двум причинам. Потому что мужчины, и потому что пьют. Вполне достаточно для понимания достойного времяпрепровождения в одиночестве или компанией. Все остальное сопутствующий необязательный антураж. Как то: хрусткие маринованные корнишоны; поджаренные ошские колбаски в соусе; чудесные фриульские отбивные в подливе; сыр с благородной голубой плесенью, обваленный в трюфелях; копченые ребрышки с кровяной корочкой и прозрачным сальцем; нежнейшая утиная печенка с орехами и чесноком, в каплях золотистого жира; куски отварной свинины под слоем свежайшей зелени; крупно шинкованные овощи, запеченные и остро сдобренные пряностями, возбуждать жажду.

Елось и пилось без стеснения, принуждения и понукания. Со стороны, пирушка на зависть всем! Хорошие знакомые отлично проводили время за полной чарой и жирным куском. Настолько жирным, что унгриец невольно задался вопросом, кто-то же платит за не обремененных наследством и средствами к существованию? Не Даан ли? От этого настроение Колина заметно улучшалось. Ему не делалось веселей и беззаботней, но острее воспринималось чужеродность окружения и неизбежность скорой развязки. Всегда приятно сознавать, что достоин чего-то большего, нежели удара ножом в спину или собачьей свалки в подворотне, а глубина канала проверенный способ скрыть следы, но никак не доказательство торжества победителя. Ради этого Колин готов простить исполнителям их топорную самоуверенность и нежелание признавать за другими никаких достоинств, кроме как оставаться жертвой.

После очередной порции альбиано, опережая хмельной тонус застолья, взялись рассказывать анекдоты и веселые истории.

ˮНачинается,ˮ − решил Колин, поскольку первым слово взял Юссен.

− Просыпается барон в шинке. Голова трещит, в кишках ад, а хозяин ему предъявляет к оплате, пять мясных рулетов, свиной окорок, головка сыра, жаркое из барашка. ,,Ого!ˮ − удивлен своей непомерной прожорливости барон. ,,Бочонок фино, ведро годельо,ˮ − продолжает хозяин. ,,Эхе-хе,ˮ − чешет макушку наш гулена. ,,Одна шлюха, еще одна шлюха, еще три шлюхи.ˮ ,,Мда,ˮ − гордится он своей непомерной мужественностью. ,,Белая кобыла,ˮ − закрывает перечень хозяин шинка. ,,Зачем это?ˮ ,,Так тоже, оприходовали.ˮ

За столом рыготание, не сказать ржание. Кобылу, да еще белую!!! Гуффо сполз под стол, опрокинув тарелку с паштетом на пол.

ˮРаз,ˮ − открыл счет Колин.

Бурное веселье подвигло Юссена на новый анекдот.

− ...Однажды короля спрашивают. Саин, разве в столице мало нищих? Король опечаленный состоянием подданных, признал. Достаточно. И даже более чем. Тогда у него полюбопытствовали. Зачем саину их множить, приглашая из провинции?

ˮС натяжкой, два,ˮ − продолжил унгриец. Старый трюк нежно оттоптать ноги, а потом убеждать, сам виноват, подставил, он проделывал над другими и не раз.

Дальше, по знаку ли, по договоренности, взялся рассказывать Эсташ. Стоило ли терзаться, если сделаешь как велено?

−...Пригласили барона во дворец. Бал. Благородные люди веселятся. Барон приняв лишнего, спрашивает у слуги. ˮКак добраться до отхожего места?ˮ Бедняге объясняют. По коридору, вниз по лестнице, потом налево, до конца, опять вниз и третья дверь справа. Барон подумал и говорит. ˮНе успею. Лучше уж по привычке, в камин.ˮ

ˮТри,ˮ − досчитал Колин, предвидя смену темы разговора или хотя бы маневра в нем.

− Не надоело быть бароном? - вроде бы по-дружески подначили унгрийца между взрывами веселья

Не надоело. А вот терпения дожидаться финала интриги порядком убыло. Но есть и свои плюсы. Прелесть пьяных кабацких драк, невозможно найти крайних. Много участников и никто ни в чем не виноват. Само собой вышло.

− Все когда-нибудь надоедает, − почти предупредил унгриец владельца фальшиона. Он же здесь за церемониймейстера.

− Расскажи тогда что-нибудь. Можешь не про барона, − дозволил ему Юссен.

− Валяй! - поддержали виласа остальные.

ˮЛегче, чем плюнуть в соседскую тарелку,ˮ − отзывчив Колин воспользоваться разрешением.

− Надумал инфант жениться, − начал унгриец повествование ,,не про баронаˮ. − К вопросу подошел щепетильно, долго выбирал, выискивая непорочную, несклочную и воспитанную в надлежащей строгости, в соответствии с Домостроем. Нашел. И женился. После первой брачной ночи, преисполненный самых нежных и высоких чувств, говорит своей молодой жене. ,,Я испытываю некоторую неловкость и угрызения совести, что взял вас в столь юном возрасте.ˮ Она ему отвечает. ,,Ах, перестаньте себя попусту корить. Я вполне созрела исполнять супружеский долг.ˮ ,,Так-то оно так,ˮ вздыхал жених. ,,Но на вашем лобке еще не шерстинки. Он гладок и гол, что старое седло!ˮ На что услышал. ,,Чему тут удивляться? Наездники и вышаркали.ˮ

Анекдот принят не однозначно. Можно констатировать неуспех у слушателей.

− А почему не про виласов? - в недоумении Дугг о сюжете анекдота.

ˮВ дерьме он меньше остальных,ˮ − признателен Колин бастарду за неведенье и недомыслие. − ˮДля гранды самый он!ˮ

− А что с ними случится примечательного? На кобылу денег и то займут.

Тишины как таковой не установилось. Легкий провал звуков. Проседание, послушать обиженное сопение, недовольное хрипение и скрип лавок под задницами, а столешницы под локтями.

− Не желаешь наведаться в Крак? - опередил Лестор щекастого. Тот не схватиться за фальшион, вцепился в кружку.

ˮПлеснет в морду вина, завершить собрание?ˮ − загадал Колин традиционное решение обид. Себя же похвалил. − ˮНе зря явил ангельское смирение!ˮ

Предложение ему безусловно понравилось. Не могло не понравиться. Придумщик, пусть и Даан, сам того не ведая, сделал унгрийцу истинно царский подарок.

− Моего желания недостаточно. Формально на мне эполет с гербом баронессы Аранко, а она подданная Серебряного Двора. Мой оммаж ей все еще в силе. Аннулировать займет не меньше недели, − умышленно преувеличил Колин срок. − Столичные гриффьеры не расторопней провинциальных собратьев, но жадней в разы! Потребуется официальная бумага от инфанта.

- Эсташ возьмет приглашение на себя, − обременили хлопотами или напомнили об обязанностях Трэллу. − Ему Даан не откажет.

− Что-то намечается? - провинциально любопытен Колин. Зрелищ, как и хлеба, всегда недостаточно.

− Скромные состязания в оружном бое.

− О! Тоска смертная! - неподдельно разочарован Колин. - Аппелса мало, колотить по бокам колбеном?

ˮЭ! Юссен? Давай, отцепись от кружки, скажи чего!ˮ − хотелось унгрийцу послушать распорядителя заговорщиков.

Но заговорил не щекастый, а Эсташ.

− Нет, дружище - пустился вилас в объяснения. - Биться придется по-настоящему.

− Это как? - озадачили унгрийца неправдоподобными подробностями. Навязывают открытую схватку? В чем подвох?

− Из Анхальта законники нагнали отрепья. Дезертиры, ворье, неимущие. В Яме сейчас. Инфант выкупил человек двадцать, пригодных для боя. Выбираешь противника и кто кого. Все по-честному!

− Звучит заманчиво, − призадумался Колину. В честность Крака только и верить. В его случае, её следовало исключить безоговорочно и забыть. − А что отломится победителю?

− Пятьдесят штиверов от инфанта.

− Пятьдесят? - не очень доволен Колин, поддразнить виласов и вызнать что-нибудь полезное. - Не густо.

ˮНе переборщить бы с жадностью,ˮ − заслужено упрекнул себя унгриец. Обошлось.

− Но и не пусто, − подталкивал с нужным выбором Лестор.

− Не о деньгах речь! − сильно хлопнул унгрийца по плечу оживший Юссен. - Жизнь! Жизнь почувствуешь!

− У меня хозяйство, - не подав вида, рассмеялся Колин. - Мне сук кормить надо.

Шутка пришлась по вкусу. Даже щекастому.

Бово пил мрачнел и не пил мрачнел. Виласы косились на него, но не приставали ни с расспросами, ни с подначками. Он явно не к столу, не к компании. Избыток совести столь же порицаем фаталисту, как палачу жалость к жертве.

ˮНе ходи!ˮ - выстрелил взглядом Бово, когда остальные дружно хлебали вино. И для непонятливых − ˮБудешь последним ослом, заявиться в Крак.ˮ

Колин предупреждению не внял, поскольку заинтересован приглашением воспользоваться.

− И кто участвует? - желал он подробностей.

− Я сто раз да! - порывисто заверил Дугг, краснея, что девица.

− А я только зритель, − сразу отказался Гуффо. - И то если успею смениться с караула.

Фаталист отмолчался. Вилас не желал мараться ни в заговорах, ни в интригах, ни в подстроенных убийствах, ни в договорных поединках, ни в чем-то подобном. Тоже своего рода заговор.

− Ты, Эсташ?

− Друг мой....

ˮМне расчувствоваться?ˮ − глянул на приятеля Колин. Тот ничего не понял, но собирался объясниться.

− Лучше не надо, − чуть не хором заорали виласы, заткнуть Трэлла.

ˮНе буду,ˮ − посмеялся унгриец вместе со всеми, столь причудливому совпадению.

− Даан не позволит, − признался Эсташ опечалено и обреченно.

ˮМалюсенькая тайна и её захочется вызнать. И разочароваться. Что за тайна без разочарования? Копните любую. Опухшая рожа (это про приятеля). Рваная щека (уже про себя). А в итоге, ничего, что оправдывало бы потраченные усилия вызнать, − читал Колин мимику расстроенного виласа. − Мир не перестанет множить безголовость. От великих полководцев, до великих поджигателей прекрасных храмов. Для чего ему теперь ломать устоявшийся порядок вещей?ˮ

− Нынче пас, − объявил Лестор. - Лекарь вытянул из меня все деньги, но я все еще не вполне здоров. Так что обойдетесь. Хороших бойцов не убудет. Один Цепеш чего стоит. Барте в умелых руках достойная вещь!

− Мясник он, − максимализм (или выпитое вино) провоцирует Дугга на несвойственную резкость.

− Его так и зовут. Цепеш-мясник, − напомнили бастарду.

− Так что? Правил нет? - восхитился Колин, предоставленной ему возможностью. В чужой монастырь да со своим уставом? Лепота!

− Есть, но не в Круге, − осчастливил Юссен новой подробностью.

ˮПора соглашаться,ˮ - понравилось унгрийцу основополагающее условие поединков. - ˮПока не устали уговаривать,ˮ − перехватил он красноречивое молчание Юссена и Лестора.

− Мне подходит. Дело за официальным приглашением, − напомнил унгриец условие своего появления в Краке. - Будет, почему бы не поприсутствовать.

Согласие Колина окончательно расправили грозные морщины Юссена.

− Поприсутствовать? Хотелось бы посмотреть заезжих удальцов.

− Посмотришь. Возникнет желание, испытаешь, - пообещал Колин и сильно хлопнул щекастого по плечу.

Ничто хорошее не остается безответным и безнаказанным.


***

Холгер застыл на пороге своего кабинета. Было от чего. За его столом, в его кресле, сидел не прошеный гость. Не захвати солер с собой свечу, погрешил бы, показалось. Пришлый почти сливался с комнатным мраком, казался тенью, чуть более темной, чем окружающий мрак. Скудный свет не отражался ни в камнях аграфов, ни в металле пуговиц, ни в стали оружия.

− Добрый вечер, − поприветствовал унгриец из знаменитого эбенового трона опешившего хозяина. - Или скорее доброй ночи.

− Как ты сюда попал? - холоден Холгер, в ответ на изъявленное дружелюбие. Взгляд солера непроизвольно скакнул на картину, за которой припрятано наиболее ценное: дарственные, счетные книги, значительно денег, фамильные драгоценности, реликвии и кое-какие важные записи и переписки. Он даже отставил руку подсветить, все ли в порядке. В последнюю очередь подумал, сегодня не надел привычный гамбизон. Видите ли нынче в моде выряжаться в пурпуэны с разноцветными рукавами и полусотней пуговок.

− Напрасно тревожитесь. У меня самые наилучшие намерения.

− Забраться в чужое жилище? - солер, как мог сдерживал эмоции. От нечего делать, ночью непрошенным не являются. Либо что-то предложит, либо потребует.

− Уверен, вы бы меня не пригласили, − неизменно вежлив Поллак. - Во всяком случаи сюда.

− Настолько уверен, что влез самовольно?

− Все претензии вашей охране.

− Мне кликнуть виффера?

− Наделать глупостей загладить вину? Потрафить вам, отыграться за вашу..., − унгриец специально замялся, подчеркнуть деликатное слово, − ээээ... растерянность? Допустим, позовете. Придет. Что заставляет предполагать, благоприятную последовательность событий с момента его появления?

− Сомневаешься?

− Не хотелось бы дискутировать на столь щекотливую тему и шуметь в столь неурочный час, разубеждая вас и других. Вы, наверное, обратили внимание, я не прячусь и не пытаюсь причинить вам какое-либо физическое или материальное ущемление. В коридоре это проделать значительно удобней. И заверяю, ничего не собираюсь от вас требовать.

− Тогда объясни твое присутствие в моем доме, кроме наилучших намерений.

− Охотно. Добиться вашего доброго расположения и позволить несколько добрых советов.

− Не нуждаюсь в советах человека, лазающего в чужие окна.

− А в чьих нуждаетесь?

− Без твоих обойдусь.

− Последние лишено очевидности. Проникнуть сюда забава посредственного вора. А уж о спальне ваших дочерей, промолчу вовсе, − Колин выложил тряпичную куклу, с фарфоровым лицом. Игрушка глухо стукнулась лбом об стол. - Расположить её над крышей мансарды согласитесь, не лучшая мысль. Дети часто подвержены импульсивным желаниям. И не обольщайтесь, что у вас девочки. Спуститься с крыши, как и попасть на нее легко. По старой липе. Ваш предок неразумно высадил дерево рядом с домом. В цвету она великолепна. Весной замечательно пахнет, привлекая пчел. По веткам толкутся и чивкают птицы. Но по-моему это не перевешивает того, что однажды медонос используют в качестве лестницы, проникнуть внутрь вашего жилья.... Кстати, я вошел в двери.... При достаточной сноровке, по карнизу, он достаточно широк, ловкач способен добраться и до покоев эсм Холгер. Будете рубить дерево, не забудьте старый тополь в углу сада. Ветки торчат во все стороны. Подгоняй фургон или воз с сеном и перебирайся через забор. Дальше объяснять? Мерсайские леопарды всем хороши. Не беспокоят лаем, быстры, ловки и пахнут мускусом. Но самцы в неволе делаются ужасно ленивыми. Легкая кормежка разбалует даже таких кровожадных зверей. Лишний раз за жертвой не кинуться, сочтя её неаппетитной или прыткой убежать. Многие держат их из тщеславия или непомерного самолюбия. Восемь тысяч за экземпляр! Самки леопардов куда лучше, но и они не без изъяна. Не реагируют на кошек. Подержите милого пушистика в руках и четвероногие стражи вас проигнорируют, под самым своим носом. Если у вас нет особых предубеждений, заведите гусей. Стеречь ваш покой птицы будут не хуже хищников. К тому же из них готовят отменное жаркое по-унгрийски.

− Это все? - терпелив Холгер. Сказанное ночным гостем справедливо, но явно лишь долгая преамбула. Осталось дождаться услышать истинные причины его появления.

− Позвольте, продолжу. Ваш стол обтянут кожей. Очень красиво. Но поверхность мягкая и вы, когда пишите, подкладываете второй лист. Однако у вас сильный нажим на перо. И то, что написано, можно при определенном умении прочитать с подложки. Не полностью, но достаточно, − Колин взял листок, наклонил к свету. − Запрашиваемую вами сумму нахожу.... несколько завышенной... поскольку вы не гарантируете... решение моего вопроса.... И так далее.

− Это все? - поубавилось терпения у солера.

− В основном. Э... Забыл представиться. Колин аф Поллак из Унгрии, ныне барон Хирлофа.

− Мог бы не стараться. У тебя запоминающаяся внешность.

По жесту унгрийца, они поменялись местами. Солер с опаской, ожидая подвоха. Колин с показной готовностью уважить хозяина. Холгер занял любимое эбеновое кресло и почувствовал себя уверенней, а его незваный гость облюбовал краешек стола. Эдакий проситель на птичьих правах.

− Легко запомнить и трудно забыть, − вернулся унгриец к обсуждению своей внешности. - Многие полагают это недостаток, а я склонен считать редким достоинством.

− У всякого своя мера достоинства. У некоторых она, влезать в чужие дома.

− Не только.

− Чего ты хочешь? - прямо спросил Холгер, возмутителя его спокойствия.

− Предвижу, у нас с вами в будущем, определенно возникнут точки соприкосновения. Хотелось бы избежать недопонимания или неприязни. В доказательства, что выступаю за добрые отношения с вами, позвольте несколько... не советов. Опрометчиво советовать столь умудренному человеку, скорее рекомендаций.

Холгер зажег несколько свечей. В дополнительном свете нет острой надобности, но как отреагирует унгриец? Тому собственно безразлично.

− Советы или как ты их называешь рекомендации, дают оказать влияние. Сейчас или впоследствии.

− Не без того, но я совершенно бескорыстен.

− Не встречал таковых.

− Жизнь горазда на сюрпризы. И чаще, чем принято думать.

Разговор затягивался, вызывая у Холгера обеспокоенность. Ночные визиты не наносят из стремления пожелать спокойного сна. К солеру вкрадывались подозрения, речь пойдет о Дугге.

ˮКуда паршивец влез?ˮ − по-отечески сердился Холгер. Парню по возрасту полагалось влезать в передряги. Желание взрослеть не успевало за способностью трезво оценивать возможности и последствия, отсюда проблемы, нарастающие снежным комом. В основном денежные.

ˮСколько на этот раз? И только ли деньги?ˮ − пристально изучал Холгер самозваного советчика, пытаясь предугадать. Ведь за новоиспеченным бароном Хирлофа, скорей всего, скрываются некие люди, поручившие или надоумившие на ночной визит. И показная открытость не успокаивает. С теми о ком не имеешь представления, следует вести себя осмотрительно. Балансируя на грани конфликта и сотрудничества. По крайней мере, пока не станет возможным понять или выяснить подлинные цели неизвестных.

У Колина все проще. Ему солер потребен в друзьях, и он своего добьется. И солера и дружбы, и все что из этого вытекает. Свяжите человека обязательствами, обстоятельствами, и он будет с вами дружить, скоргоча зубами и сыпля проклятьями.

ˮДружба это навечно,ˮ − ухмылялся унгриец. − ˮЧто-то вроде горба. Таскать, не скинуть.ˮ

− Стоило ли так беспокоиться?

− Добрые знакомства никогда не лишне.

Слова ,,доброе и добрыеˮ произнесены столько раз, что вызывали желчную горечь. Что может быть доброго в ночном разговоре с подозрительным бароном?

− Обычно сойтись ближе стараются с моим сыном. Но думаю, ты не вполне подходящая компания для него.

− Вы об этом? - Колин указал на шрамы. - Готов с вами поспорить на тысячу монет, важнее не скольких, а кого. Прихлопнув сотню комаров, не похвалишься что одолел льва.

− Принимаю, − согласился Холгер, не уточняя в каком славном деле гость заработал столь впечатляющие отметины.

− Что еще во мне не подходящего?

− Как с финансами. Дугг порой небережлив. Я бы сказал расточителен.

− Задайся я целью получения источника стабильного дохода, вился бы возле эсм Модры Ренфрю, − называя имя, Колин прикрыл глаза ладонями.

В пантомиме своя неутешительная правда. Наследница старшего из ростовщиков личиком не уродилась. Всем остальным тоже, но лицом особенно. Про уродку говорили, ей не поможет сделаться желанной и привлекательной пояс самой Венеры*. Но солер скорее осуждал бы тех, кто обращает внимание на внешние недостатки и не думает о благополучии семьи, заключенным в большущий сундук с приданным. За Модру Ренфрю давали очень много.

− Мы были бы с ней удивительная пара! - шутливо продолжал Колин. - Её деньги, мой герб. Союз двух металлов. Все сходится. На гербе Поллаков - меч.

− А Ренфрю согласиться?

− А как еще ростовщику облагородить свое плебейство?

− Король не позволит.

− К весне Моффет пересчитает казну и прослезится. Дыр больше, чем золота и серебра. Дыры принято латать.

− Далеко пойдешь, − из уст солера это явно не комплемент.

− В Унгрии на мезальянсы смотрят практичнее, поговаривая, меч и пояс стоят денег, но кровь обходится чуточку дороже.

Холгер понял преамбула завершена, добрались говорить о важном. Важном для него.

− В свете намечающихся весенних событий, вы близки к опале. Из-за не согласия с внешней политикой, построенной на войне и ненужной конфронтацией со степью. Опала вещь серьезная. И если король не позволит себе ничего лишнего, он выше этого, то нет гарантий, лишнего не позволит кто-то другой. Наслышан, вы обратились к монарху с просьбой узаконить своего бастарда в правах наследования фамилии и достояния. В одиночку ничего не добьетесь. Привлеките в союзники еще нескольких, со схожей потребностью, когда единственный отпрыск мужского рода, рожден не в законном браке. Но и сотня голосов Моффета не проймет. Монархи отличаются подозрительной тугоухостью и черствостью к собственным подданным. Включая самых преданных и верных. Король любит себя, коричные орешки и идею расширить Эгль до рассветного горизонта. Всему остальному не дошла очередь. И не дойдет. Хоть чума разразись. Преодолеть монаршею глухоту, пообещайте, с обретением Дуггом аф Кассисом законного статуса, к королевскому домену отойдет четверть ваших территорий. Или внесете в казну равную по стоимости земли сумму. Учитывая обстоятельства последнего времени, грядущая компания нуждается в значительных вложениях и Моффет прибегает к заимствованиям, где и у кого только может. Быть должником унизительно. Особенно первому среди равных. Но куда деваться, деньги ему необходимы. Ну и территории, которые легко обратить в те же деньги или верные мечи. Ко всему, у него у самого два прижитых на стороне и не признанных им бастарда. Может оказаться, прецедент с вашим сыном сыграет и в его пользу.

− У него есть прямой наследник.

− Саин, честно, какой из Даана король? В Унгрии таких держат на коротком поводке. Что не всегда сказывается положительно на характере. К сожалению, величие державника не передается по наследству и не заразная болезнь. Прецедент позволит Моффету выбирать, достойного из достойных. Ну, или задуматься о том. А нынешнего инфанта подвигнет действовать осмотрительней, и поубавит вокруг него доброжелателей с тугими кошелями.

ˮС чьего голоса поет?ˮ - не верил Холгер в рассудительности зеленого юнца. Угадать же неведомого доброжелателя, прячущегося за провинциальным выскочкой никак не получалось.

− Не многовато ли отдавать четверть? - заметил Холгер унгрийцу. Раз начался торг, надо возмущаться.

− Пообещайте пятую, − ,,уступилиˮ солеру. − Но лучше внесите деньгами. Деньги нажить проще. Пусть вас не смущает размер отчислений. Не уломаете короля, и достояние растащат ваши будущие зятья. У Гелста и Уццо репутация отличных вояк, но дырявые руки и головы, удержать богатство. А уж приумножить.... Свой ум вы им не завещаете. К тому же, на крошки Моффет не позарится. У него большие аппетиты и извечная недостаточность средств. Так что пятая часть и не меньше, не последние отдаете. На приданное вашим дочерям останется. Не договоритесь с Моффетом, с Дааном не договоритесь никогда. Инфант злопамятен. Ведь вы не участвуете в его судьбе звонкой наличностью. Отсутствие вашего герба в боевых порядках и крепкого пожатия руки, он переживет. Как и вашего отсутствия в самой столице.

− Теперь-то все?

− Почти, − заверил Колин. - Скажите, Дугг приписан к виласам в Крак или ему нечему себя посвятить?

− Вступит на Рождество. Для бастардов не худший выбор. Таско, Маяр, Кошта.... Будущему королю начинают служат задолго, как он обретет корону.

− О времена! О нравы! − рассмеялся Колин, а Холгер вынуждено, в который раз за встречу, признал за ним правоту. Бастардов явно многовато. И они по странной прихоти судеб или Всевышнего, гораздо талантливей законных наследников. - Но кто я судить? - смирен унгриец.

− Вот именно, кто?

− Колин аф Поллак. А здесь я попросить отослать Дугга в ближайшие дни куда-нибудь с важным поручением. Действительно важным. По сути, по форме и по исполнению.

− Почему? - насторожился солер. Что сейчас было? Угроза, предупреждение или очень грубый намек на сговорчивость? С кем? В чем?

− Потому что он у вас один. Заупрямится, переломайте ему ноги. Целее будет и доживет до наследства.

− Не связанно ли это с забавами в Круге? - предположил Холгер источник опасности.

− Это связно с приглашением в Крак меня. Но решать вам, − унгриец чуть наклонил голову, − Прошу прощения, мне уже пора.

Усидел Холгер в кресле не дольше, пары мгновений и, проявив не свойственную неосмотрительность, кинулся догонять. Кинжал, извлеченный из-под столешницы, тяжелил руку.

Погоня не задалась. В темноте коридора, сзади, в шею уперлось колкое острие стилета.

− Посвятите вечер размышлениям о судьбе сына. Много полезней и для вас и для него, чем гоняться за мной. И не отказывайтесь от моих рекомендаций, только потому, что я младше вас втрое, провинциал и плохо знаком.

− А если откажусь?

− Я и не настаиваю.

Остриё убрали. Солер резко обернулся. В коридоре непроглядная темнота и едва слышимая, быстрая удаляющаяся, поступь.


***

Полки с книгами частично выпотрошены, стулья расшвыряны, письменный стол сдвинут, столешница набок, схрон изъят. На полу листы бумаги, чистые и исписанные. Любимая чернильница, наследство на удачу, пяти поколений славных предшественников, разбита об пол. Латгард сжал ключ в ладоне. Болью перебить другую боль, в левой стороне груди. Инстинктивно кашлянул, снять приступ. Не очень помогло.

ˮЭто следовало ожидать...,ˮ − укорил себя Старый Лис, боясь войти в собственное жилище.

Его мечущийся взгляд случайно зафиксировался на окне. Портьера отдернута в сторону. Рама! Рама открыта! В кольце сумбурных мыслей взрыв колючего страха. Что искали понятно. Его записи. Его, бляжьего сына, записи! Нашли? Забрали? Ведь невозможно вообразить, что вор довольствовался разгромом, драгоценными безделушками и памятками о Серебряном Дворе. О, будь это так, он сочтет произошедшее знаком свыше, перестать доверять бумаге, не доверяемое духовнику на пасхальной исповеди.

Но если бы дело замыкалось только на краже. Когда история хищения выплывет наружу, многие в столице захотят задать ему неудобные вопросы. А не было ли уважаемый саин Латгард, в твоих пописульках такого, чего другим знать не положено? И другим и тебе. Извинят ли? Не объявят ли умалишенным упрятать в Золомат*? Не утопят ли в помоях лжи и наветов? Его предшественника ,,съелиˮ, подсунув в постель мальчика. Ему, не утруждаясь выдумывать, вменят сводничество. По дворцу уж вовсю гуляют сплетни о гранде и бароне Поллаке. Испачканные простыни воспитанницы, чем не саван для её воспитателя и наставника?

Топтаться на пороге дольше бессмысленно. Надо было что-то предпринимать и канцлер, наконец, насмелился шагнуть в комнату. Обогнул груду книг, редчайших изданий, варварски сброшенных со своих мест, сваленных и разодранных. Заглянул на опустевшие полки. Закладка пропала. Прикрыл скрипучую дверцу. Коснулся свернутой столешницы, убедиться, действительно ли секрет вскрыт? Худшему свойственно сбываться.

В спальне разгром не меньший. Все та же неприглядная картина суматошных поисков. Латгард с облегчением вздохнул. Потрогал столбик в изголовье кровати, повернул навершие, отбросил край ковра, нажал на половицу. Из тайника извлек шкатулку. Злодей не добрался до наиболее ценного и значимого. Быстрыми пальцами пробежался по уложенным бумагам. Проверил сохранность. Все на месте. Боль в груди немного ослабла. Подержав шкатулку на коленях, закрыл, с удовольствием щелкнув замочком, отставил. Поднялся осмотреть злополучное окно.

Приметный отпечаток подошвы сапога. Вор имел неосмотрительность наступить в чернила. Касание пятерни в пыль. Мелкие щепочки, крошки, грязь....

Канцлер поторопился высунуться наружу, увидеть карниз. Слой голубиного помета в первозданной нетронутости.

ˮХитрюга!ˮ − возликовал Латгард, изобличая воровской трюк.

Охотник за чужими тайнами потянулся из-за портьеры и легонько придержал канцлера сзади, прежде чем обрушить задранную раму. Под тяжестью стекла и дерева хрустнули позвонки старческой шеи.

Убедившись в смерти Латгарда, вор ( зря что ли вдыхал портьерную пыль?) забрал шкатулку из спальни, приобщить содержимое к добытым записям из стола и закнижья. Возможно, существовали другие тайники. Не возможно, а существовали, но искать их, мало времени. Надлежало привести комнату в порядок. Бардак не вяжется с несчастным случаем.


***

Из осажденного браттами Мюнца, эсм Лилиан спасала две вещи. Обсидиановое зеркальце с процарапанным портретом и доставленное накануне письмо из Карлайра, адресованное ей Колином аф Поллаком, бароном Хирлофа. Не откликаясь на зов перепуганных дочерей, бросив без поддержки тяжелораненого мужа, она покинула охваченный огнем и боем замок, забирая с собой то, чем дорожила и без сожаления оставляя, то, что мешало её любви. Многие бы осудили беглянку, единицы позавидовали бы решимости женщины и матери.


***

Неразумно мечтать о недоступном, неисполнимом, невозможном. Но именно эти мечты самые заветные, самые дорогие, самые близкие. И сколь ни велики и непреодолимы препятствия, на пути к их осуществлению, всегда остается надежда обрести желаемое. В последнее время Мэлль только и жила мечтами и надеждами....

В отличие от стряпухи, Сеньи распрощался со своими мечтами год назад. А вездесущая безнадега сглодала его надежды, истончила его веру и подбиралась к его любви. Ей оставалось не так много, столкнуть человека с островка отчаяния, в темный омут апатии....

...Мэтр Буаль прагматик и никогда не задуривал себе голову ничем подобным. Мечты, надежды, любовь? Это из арсенала тонкокожих и нервных юнцов, впечатлительных и обморочных девиц, увядших в старости бездетных матрон и бесталанных ленивых неучей. Разуму более понятны труд, пот и вознаграждение. Такого большого заказа на селитру, серу и ольховый уголь ему еще никогда не давали и не вносили в качестве предоплаты ,,Заклятую книгу Гонорияˮ. И как после этого не отнести себя к счастливейшим из смертных?..

...За окном, в ровном лунном свете, медленный мелкий снег. Не хлопья, не снежинки. Пыль. Серебристая и невесомая. Обхватив Колина рукой и забросив ногу, чуть слышно сопит Нумия.

ˮХоть кому-то беззаботноˮ, − слушает унгриец ровное дыхание женщины. Слушает и завидует.

Ему не спиться. Не хочется. Не можется. Как перед близким, коротким, яростным и последним боем.

Если бы близким. Если бы коротким. Если бы яростным. Если бы последним. Сколько таких ,,если быˮ можно вытянуть в цепочку?

Может потому и не спиться. Нет им скорого края....

...Малыш отпустил грудь, сердито хныкнул, зевнул, повозил крепко спеленованными ножками и заснул. Моршан не удержалась чмокнуть кроху в лобик, вдохнуть запах детских волос, покачать на руках.

−А-а! А-а! - напевала она баюкая. Но слышалось ей другое. Даан.

Имя сына?...

Круг второй. Согбенные.


ˮ...живуший с войны никогда не примет мира.ˮ

Велиар. Тайная история.


1 День Святого Сарвия (3 октября).


ˮ...К войне готовятся задолго до того, как найдется повод её начать, или подвернется удобный случай....ˮ


В Яме ничего не изменилось. Не дано таким местам меняться ни в дни смут, ни в часы государственного благоденствия. Не подвластны людям и времени черные стены, низкие своды, жуткая сырость, холод и чудовищная скученность. И атмосфера. Высшая степень безысходности. Ты больше никто. Ни имени, ни роду, ни племени, ни звания, ни судьбы.

Колин по-молодецки прытко спустился коротким лестничным маршем. Толкнул скоргочущую ржавьем тяжелую дверь. Дремавший охранник приоткрыл сонный глаз. Кто тут? Прошлый раз унгрийца проигнорировали. Идешь и иди. Но прошлый раз он не носил баронской короны. Геральдический знак внушал уважение, невзирая на явную недостаточность лет его обладателя.

− Рады вас видеть в здравии, саин, - памятлив на щедрость и оттого приветлив гриффьер, обложенный до макушки списками, ордерами и прошениями. - Покликать Филло? - не поленился он выползти из-за стола навстречу дорогому гостю.

Унгриец соглашаться не торопился. Старой ловчила не прочь заработать, почему бы не предоставить подобную возможность.

− Филло подождет, − попридержал Колин рвение гриффьера.

− Терпилицу или строптивицу желаете? - засиял догадливый пройдоха от стараний угодить.

Ход мыслей служителя узилища очевиден. Где как не в Яме найдешь шалаву за недорого.

− Погоди с этим, − остановили угодника. − Нужен толковый человек, хорошо знающий столицу. Лоточник, водовоз или кто-то в этом духе.

Сбитый с толку гриффьер задумался. Обычно в Яму захаживали за нетронутыми девками - за ними чаще, рукодельницами, мастеровыми или крепкими парнями, таскать дубье в охране. Мальцов спрашивали. В услужение или грехом потешиться. Особый случай лекаришки жмуриков забирали. На анатомию. Кишки сушить, кости вываривать, требуху по банкам держать.

- Свой человек на улицах, − уточнил Колин. - Происхождение, пол, возраст и вероисповедания, без разницы. Лишь бы не с крючка бейлифа.

Отдаленно брякнула входная махина, оповестив обе стороны решеток о новом посетителе. Сквозняк колыхнул чадные факела, подернул лужи мелкой рябью, разбавил миазмы нечистот морозцем с улицы.

− А для чего? - допытывал гриффьер, затягивая время подобрать варианты.

Можно не отвечать. Не знает. Но Колин ответил.

− Помочь в розысках.

ˮВоровки,ˮ − готов ответ унгрийца на следующий вопрос, будь он ему задан.

Законник к зряшному любопытству не склонялся. Ни к чему. Ни один из сидельцев требованиям барона не соответствовал.

− Здесь такого не сыщите, − помрачнел гриффьер. Ненапряжно заработать не получилось.

− А не здесь? - расширил Колин охват поисков. Дразнить деньгой воздержался, не искушать к вранью и небылицам.

Уточнение гриффьеру не помогло. Не ведом ему такой. А обманывать остерегся. У саина Поллака дурная репутация и легкая рука не стесняться её приумножать.

− Поищи. Вон добра сколько пропадает, − Колин указал корыстолюбцу на бумажный ворох. - А я пройдусь, − и заговорщицки подмигнул. Дескать, делу время, а потехе час. И час этот наступил.

− Филло кликнуть? - согласен гриффьер на пай с экзекутором. Не упустить бы малого, не сподобившись на большее. Хотенья баронского серебра у него не уменьшилось.

− Да погоди ты с Филло, − отказался Колин от сопровождения. Покрутился выбрать направление, откуда начать. Воспользовался испытанным правилом незнающих дороги. По порядку.

За проржавленной в прах решеткой босяки. Кому отсюда не выбраться. Родня не выкупит, они не пригодятся с кайлом в каменоломнях, не сдюжат гребцами на галерах, их не впарить торговцам живым товаром. Они уже умерли, хотя дышали, копошились, жутко смердели, нагло клянчили подачки и грызлись из-за объедков. Шустро, кто вперед, ловили тараканов и снимали со стен мокриц, приглушить голод. Два мертвяка тихо дожидались причастия и могильщиков. Не первый день. Тяжелый приторный запах растекся далеко. Покойников по-соседски, основательно, обобрали, прикрыв рваньем и гнилой соломой. К несчастным присматривались крысы, блестя бусинками глаз из-под низких топчанов, темных углов и дыр в кирпиче.

− Дай руку касатик, судьбу скажу! - прицепилась к унгрийцу оборванка, кривая баба в цветастой пестрой одежде. В косынку забраны короткие прядки волос, забавы ради обкромсанные тюремщиками. На груди, от монисто, жалкая нитка с медными бусинами и ракушками.

− Верно ли скажешь? - приостановился Колин рассмотреть гадалку. Всегда восхищался и высоко ценил способностью других талантливо дурить. - Глазница не за кривду пуста?

− Порчу навела, − баба устрашить наглого юнца, оттянула нижнее веко здорового глаза.

− И кого испортила? Воздух?

Рассказать страстей помешал появившийся из-за спины унгрийца монах. Гадалка покорно опустилась на колени, потянулась за благословлением.

− Грехи мои неискупимые, − всхлипнула она, иступлено отмахивая троеперстием. Не верой и отчаянием, количеством брала. Едино зачтется.

− Никому не отказано в милости божьей, − возложили ладони на голову кающейся женщины.

− А с этими как же? - Колин указал на мертвецов под соломой.

− Для него мы все живы, − преисполнен душевности монах. - В том его истинная милость, нами непознанная. Непонятая. Непринятая.

Странный мерседарий*. Хабит* не из грубой шерсти, из крашеного льна, не изгваздан уличной грязью. Пояс обычный, а повязан − концы по моде свисают до колена. За поясом четки. На крупных янтаринах буквицы. Сапожки (не башмаки) из телячьей кожи, добротного кроя и шитья, не запачканы. Не пешим в Яму прибыл ревнитель заповедей и служитель Господу. Руки холеные, ухоженные, без въевшейся грязи под ногтями, заусенец и мозолей. Монастырский ли житель, белоручкой и франтом разгуливать?

Колин напряг память, сталкивались ли она прежде? Память ничего не подсказала. Не сводила их жизнь ни близко, ни отдаленно.

ˮПервая ласточка,ˮ − заподозрил унгриец неладное. С чьей стороны внимание? В чью пользу? На кого думать? Даану заниматься подобным нет смысла. Скоро самолично сунется в Крак. Гусмару? Солеру сподручней обратиться напрямую к инфанту. Возможно, так и сделал. Король? Помнит ли Моффет вообще о том, как подмахнул и кому подмахнул баронский титул. Сонное Золотое Подворье расшевелилось? Туоз? Холгер? Еще кто? Бейлиф от спячки воспрянул? Ему дипломатию разводить не к чему. Вызвал бы, пообщаться. Канальщики? Монах, да еще мерседарий!? Слишком тонко. Купцы, с подачи Глинна? Или кто-то достаточно умен, сопоставить и догадаться?

,,Чем сильнее топнешь в лужу, тем больше народу забрызгаешь,ˮ − предупреждал его тринитарий. Кого забрызгал? Кто оценил его умение топать? Отдал бы предпочтение Латгарду, но Старый Лис мертв.

ˮНовики? Сеон?ˮ − закончил Колин приблизительный список любопытных. Отыскать хороших зацепок, привязать мерседария к кому-либо конкретно не удалось. Определить направление, откуда ждать напасть, тоже.

− Вашей миссии не позавидуешь, фра.

− Зависть греховна вне зависимости от причин её проявлять, − напомнил мерседарий основополагающую заповедь. - А что вас привело в средоточие людских страданий? Смею надеться человеколюбие и жажда милосердия.

− Мне соврать?

− Боже упаси!

− Милосердием и человеколюбием не страдаю. Любви к ближнему не испытываю.

− Спасти, не требуется любить. Достаточно хоть сколько того желать.

− И не желаю.

− И не вы одни, − сокрушался мерседарий людской черствости. − Наши слабости − испытания близким.

− Как и их для нас, − уравновесил обвинения Колин.

− Верно-верно, − согласен и расстроен монах. − Но вижу, вы не хотите назвать побуждающий мотив спуститься в недра отчаяния. Не смею настаивать, и не держу мысли о чем-то постыдном.

ˮСоврать? Ему не затруднит узнает правду у гриффьера. Собственно так и так узнают. И пришлют следующего заговаривать мне зубы. Угадаю ли? А сейчас и гадать не надо. Вот он.ˮ

Колин давно осознал и принял, дальше в одиночку цели не достичь. Не сможет. Загоняет себя и только. Потому придется, пусть и второстепенное, незначительное, малоответственное, взвалить на других. Где их только набрать - других? Где только возможно. В его положении вряд ли подойдет чем-то ограничиваться. Тем более практически ничего не имея.

− Постыдного в том нет. Ищу человека, отменно знающего столицу и здешние нравы. Дно и придонье, − поделился насущной проблемой Колин.

Мерседарий не удивлен. Нисколько. Обыденное занятие искать знайку в столичной дыре. Все этим только и занимаются. Подслушал? Не мог. К гриффьеру не подходил. Но ведь представлял о чем речь.

ˮПо губам прочитал!?ˮ − сделал неприятное открытие Колин о способе влезать без спросу в его тайны. − ˮКак сумел?И когда я его проморгал?ˮ − унгриец порадовался отказу придумывать лишнее.

− Позволю полюбопытствовать, для чего он вам? - занять руки, монах взялся за четки. Он не перебирал их, а казалось давил в сильных пальцах.

− Убит мой хороший знакомый. Гарай. Я поклялся розыскать убийц, − скормил Колин мерседарию самому набившее оскомину объяснение. Историю с воровкой приберег. Но намекнул. − И выполнить несколько ответственных поручений. Словом, нужен толковый человек. С обширными знакомствами в столице. Не только наверху, но и поближе к дну.

− Радеть за правосудие благое стремление, − хрустел четками мерседарий. - Но вы должны отдавать себе отчет, взявший Меч Закона, служит закону, а не мечу.

− Полностью с вами согласен. Однако убийцы до сих пор не найдены. Сам я не житель Карлайра и без поводыря не справлюсь.

Хруст четками ускорился и затих.

− Пожалуй, могу вам такого человека присоветовать.

ˮТе, кто ставят ловушку, рано или поздно придут её проверять. Обязательно не забыть о первом и приготовиться ко второму. Чего проще-то?ˮ − готов Колин принять помощь мерседария.

− Жду завтра до полудня в Хирлоф. Спросит барона Поллака. Сговоримся, пожертвую вашей обители двадцать штиверов. Лишь скажите куда занести и имя на кого сослаться.

− Деньги не обязательны, − не стяжателен монах. Незамысловатую уловку он легко распознал.

− Не смею настаивать, - свою понятливость унгриец счел благом скрыть. Рано играться в умных и еще умнее.

− Его имя Декарт.

− Я запомню.

− Счастлив оказаться вам хоть сколько полезен. А сейчас мне пора, − скоро попрощался мерседарий и прошмыгнул мимо экзекутора.

Филло появился с потной физиономией и беспорядком в одежде. Его явно отвлекли не от исполнения возложенных законом обязанностей. За ним, вторым планом, мелькнула взъерошенная бабенка, кутавшая в тряпки краюху хлеба.

− Саин Поллак! − расцвел Филло, словно встретил доброго приятеля. - Опять за девками? Что? Старые приелись? Али строптивые? Так вы их к нам, быстро порядку научим.

Сегодня с Филло общаться одно удовольствие. Весь наизнанку. Никаких тайн и скрытых талантов, разве что игривая настроенность пороть до визгу.

− Наслышан, к вам народу прибыло. Взглянуть хочу, − уведомил Колин своего тюремного знакомца.

− Почитай ден пять минуло, − довольно бухтел экзекутор. − Некоторых инфант у казны откупил. Прошлые разы отбирали, а нынче подряд, гужом заграбастали.

Сказанное отдаленно перекликалось с оброненным Холгером сравнением. Забава. Солер вовсе не беспокоился за последствия участия в ней своего бастарда. Не переживал потерять еще не обретенного наследника. Крайне странно для схваток проходивших без всяких правил, в которых Дугг собирался блеснуть бойцовской выучкой. Осторожные расспросы скаров о Краке четкого понимания не принесли. Одни говорили о жестоком и кровавом развлечении, другие о шутовстве и непотребстве. Истина якобы навсегда облюбовавшая середину, Колина не устраивала. Ему надо знать доподлинно, к чему быть готовым.

− Глянуть бы на них?

− Отчего же не глянуть. Глянем, - согласен расстараться экзекутор.

С живым имуществом Даана обращались надлежащим образом. Определили отдельно, позволили разжечь жаровню, отчего в закутке не столько тепло, сколько дымно. С харчем ,,убойныеˮ не бедствовали. Один из сидельцев забавлялся, кидая корки через проход в раззявленные голодные рты соседей. Если промахивался, кусок не пропадал. Подхватывали в ладони, поднимали с земли, вылавливали из лужи, не позволяя размокнуть.

− Душегуб? - кивнул Колин на возможного противника.

Заросший щетиной крепыш, сидел в полуоборота на низкой скамейке. Обхватив одно колено, раскачивался, слушая жалобный скрип.

− Из дезертиров. А те, − Филло показал в освещенный жаровней угол. - Из барийских мечников. Виффера на сталь подняли, а сами в бега. Сказывают сволочь был редкостная.

− Ну, хороших людей не убивают, − посмеялся Колин над словами сопровождающего. - Рука не подымится.

− Правда ваша, − поддержал Филло раскатистым гоготом шутку унгрийца. - Хороших вроде и не за что.

− А та парочка?

− Молодняк? Тоджи. Дикари. Хотели расковать, не велели. Вот и брякают железом. Уж два раза драку учиняли. Я бы с этих хорьков семь шкур спустил, не поленился.

На одном из парней, лопнувшая от плеча до бедра куртка. Удар плети прорубил дубленую воловью кожу, словно шелк. Унгриец с экзекутором не согласился. Не хорьки они. Корсаки*. Рыжие да не хитрые.

− Остальные кто? - разглядывал Колин тесный тюремный бивак.

ˮБедненько,ˮ − так оценил он выкупленных Дааном, что не в коей мере не успокаивало. Ведь выбор сделан с умыслом. И в чем он, даже догадок нет.

− Пятеро из Анхальта, − пустился в пояснения Филло. −. Свои тамошнего баронишку задавили, землицу поделили. А мечников, которые от новой присяги отказались, на суд к королю отправили.

− А чего же таких в Яму?

− Дык, казне в деньгах нужда. По прежним временам многие бы уже в петле пятками сучили. А ныне добро пожаловать к нам на кошт. Не тюрьма, а скотный двор! Гы-гы-гы!

Примечательное занятие - угадывать о человеке. В жестах, в манере держаться, общаться, молчать, даже улыбаться и протягивать руку для приветствия. Выискивать, высматривать старательно спрятанное, потаенное. Порой умение распознать сокрытое от всех, оказывалось полезней науки шустро хвататься за клинок.

Увальня из Оша - если судить по широкому поясу-фахе оттуда, унгриец списал не раздумывая. Места занимает много, а вот в бою толку − капля в пруду. Чучело для отработки ударов. И стараться не надо, с завязанными глазами не промажешь.

Понравился вьеннский мечник. Спокоен, что ленивый лесной ручей. Надо - ускориться, не надо - не поспешит. Горячку пороть не станет. А вот дыхалка хреновая. Болен или ,,мехаˮ отбиты, хрипит со свистом.

,,Танцующему мальчикуˮ сразу крест! На плацу или у парадных дверей − хорош, а так.... Вывеска. Такого и в обозе не оставить. Первым в плен сдастся, до сражения.

У остальных назначенных на заклание, достоинства не перетягивали недостатков. Честные ремесленники меча. Не мастера.

− Кто такие? − указал Колин, поощрить словоизлияние экзекутора. Склонность Филло поговорить, приметил еще в первое посещение Ямы.

− Из Броша. Пограбить к нам пожаловали. Кого побили, кто удрал, этим не свезло. Бают свои бросили. Лошадок их себе на пересмену прихватили. Пешком далеко ли убежишь? Вон того остолопа на горячем повязали. Ячится баротеро. Я так скажу. Из него баротеро как из моего хера ложка. А вон тот, сморчлявый, в охотничьей куртке, за тальгарца себя выдает. Врет, паскудина.

− Это почему?

− В Тальгаре мужики серьезные, жизнью и железом битые. Тот же Исси к примеру. Глянут, мороз по коже. Бабы с лица спадают, молоко в грудях сворачивается. А этот сам глаза прячет. Хомутарик, курва его мать. Лошадник то есть. Конокрад.

− И надолго они в Яме застряли?

− Три-четыре дня и в Крак погонят, там и побьют. Не впервой отправляем.

ˮПобьют,ˮ − Колин еще раз глянул на анхальтцев. Жалко хороших вояк. Не понимал он неоправданной расточительности. Верность во все времена качество востребованное.

Инфант инфантом, но кроме его хитрожопости забот предостаточно. За себя порадеть следует.

− Все что ли наследником скуплены?

− Чего же все. Остатние отдельно бедуют. А вам кого нынче? Вижу, не бабу ищите.

− Егеря, − выложил Колин, нисколько не обманывая экзекутора. Обман дальше. − Хочу в низовьях Снопа земли купить. Требуется смотритель угодий.

− Егеря? - сочувственно закивал головой Филло. - Такого мудрено сыскать. Но можно и поспрошать.

Тюремщик повел Колина вдоль клетей с сидельцами. Живой товар не отличался разнообразием. Хотя вполне возможно, припозднился искать. Получше и посправней уже расхватали.

− Саин егеря спрашивает? - гаркал Филло у каждой клетки.

− А кожевник? Кожевник непотребен?.. А пряха? Этурийское кружево плету.... Золотой нитью шью. Сукно могу.

Кожевники и кружевницы благородному барону за ненадобностью.

− Саин, саин, − бросился к решетке жилистый мужик. - Я могу. И за оленем ходил и на вепря. Медведя брал. Птиц приманивать учен.

− Егерь?

− Не буду обманывать, саин, не егерь, − не осмелился врать мужик. - Из Вобана я. У нас там леса да болота. Самое зверье. Я и чучела бью. Трофеи внукам достанутся поглядеть. С рыбалкой управлюсь. На удочку, сетью, бреднем. Морды делаю, переметы, закидухи. Возьмите, саин.

В тесной клетухе: жалкая старуха, два оборванца, трое не пойми кто, кислый клирик. Отдельно, мужик сумел отвоевать угол, статная женщина с годовалым малышом на руках. К женщине жалась девчушка, постарше Янамари. У стены понурый дедок, которому не на что рассчитывать. Он уже принял неизбежное. Пожил, сколько можно! Хватит у честных людей под ногами путаться. В сыром сумраке, умирая, возился чахоточный. Взахлеб бухал сгнившими легкими, харкал на пол кровяные сопли.

Унгриец кивнул головой на девочку - кто такая? Филло пояснил.

− Дочка его. Эсм Лидицэ присмотрела в Поясок. Не седня-завтрева, заберет.

− Саин, я смогу, − в полном отчаянии вцепился в прутья решетки вобанец.

− Звать как? - спросил Колин, глядя за него. Получалось, не мужик заинтересовал, баба с дитем.

− Марек. Марек Обрин. С семьей тут...

Колин знаком приказал Филло отойти. Экзекутор не первый год на службе. Не вовсе разговоры дозволено встревать и не при всех присутствовать. Понятливость тоже бессребреной не остается.

− В лесу жил?

− Точно так саин. Всю жизнь в лесе. И бортничал, и монастырским дичь заготовлял, и лесорубом довелось. Плотогоном ходил. Лес гонял в Брош купцам. У нас в Вобане, дебри не приведи Господь. Сказывают, барон один на охоту поехал, да и сгинул.

− В горы лазал?

− Бывал. К нам отроги, с востока подходят. Кто половчей, железо копали кузнецу. Плохонькое серебришко потихоньку мыли. Ну, никто не знал, − не скрытничал арестант. Ему сейчас и грех зачтется. Грешить и не попасться, руки и голову иметь надо.

− Много намыл?

− Куда там, саин. На подарок жене и гостинцы ребятне, к празднику. Крохи такие, за сто лет на путную домовину не насобираешь, − охотно рассказывал Марек.

− А золото? - тянул разговор Колин, испытывая выдержку мужика. Не сорвется?

− Откуда, саин?! Серебра и того с кошачий чих. Попадись богатая жила, шерифу обсказали бы. За то деньги от казны полагаются. Медь-железо можно найти. А вот золота вовсе нет, − без утайки говорил Марек. Пока говорил, не чувствовал накатывающего отчаяния. Страха потерять последние.

Колин бросил быстрый взгляд, нет ли рядом мерседария. Монаха не видно. Что тоже не успокаивало. Где-то ведь он трется?

− Каменных сколопендр встречал?

− В сырых пещерах или под большими камнями хоронятся. Или у воды где, − показал осведомленность арестант. - Яду у тварей − медведя свалят. На них форель хорошо таскают. Кто не боится.

− И ты не боялся.

− Бояться не боялся, но смерть лишний раз лучше не искушать.

− Отловишь?

Замешательство Марека не из долгих

− Зима, саин, спрятались, в спячку легли. Но если тут есть горячие источники...

− Есть тут горячие источники? - спросил Колин мужика, все так же глядя тому за спину, на невеликое его семейство.

Женщина, качающая ребенка, виновато улыбнулась. За мужа. Не мастак он говорить, а ей встревать не положено. Она бы лучше рассказала светлому барону.

− Я понял саин, исполню, − торопился согласиться Марек. − Как скажите.

Колин выдержал паузу, заставляя заключенного нервничать. И наблюдал за женой Обрина. Уставшее лицо. Тонкие губы беззвучно шептали....

ˮКолыбельную,ˮ − сделал выбор Колин. Почему колыбельная? Молитва она не всегда от сердца. У многих от ума. Схитрить. Матери хитрить не перед кем.

Подманил женщину.

− Отдай ему.

Женщина тревожась, передала ребенка мужу.

− Там постой, − отослал Колин Марека в дальний угол. Взглядом выжал из бедняжки имя.

− Векка, саин. Дочек Орта и Крина зовут. Крина младшенькая.

− Хорошо жили?

− Как все, саин. Дом, огород, скотина. Дичиной приторговывали. Шкурами. Охотник он.

− Бьет?

Та опустила глаза.

− Однажды вожжами отходил. Чтоб мужнину руку знала. Приревновал.

− Было за что науку терпеть?

− Пустое саин. Спьяну он.

− На глотку слаб? А не скажешь. Не похож на выпивоху.

− Не больше других. Лес пьяниц не любит. Запах чужой. Зверь учует, уйдет.

− Обнищали с чего?

− Прихворнула я. Думала дите не выношу. На лекаря потратились. В долги влезли, да не отдали. А потом лес горел. Половину деревни в пепел. Так и покатилась, − Векка обижено всхлипнула.

Марек заволновался. Трясет дите, не укачивает. Какие с бабой переговоры? Волос длинен, ум коротенек.

− В травах разбираешься?

− В местных только, саин.

Унгриец задал ей несколько вопросов и снова позвал Обрина.

− На чем прервались?

− Добуду, саин. Клянусь, добуду.

− А язык?

− А что язык? - не понял вопроса Марек.

− Сейчас отрезать или совладаешь не распускать? - поделился Колин вовсе не отвлеченной дилеммой.

− Совладаю, саин, − заверил вобанец.

− Сколько? - вопрос Колина обращен к ждущему Филло.

Экзекутор тут же махнул грифферу - сюда, чмур! Их светлость потратиться желает.

− За этого двадцатку, − объявил тот, согласуя цену с записями.

− Саин, а семья как же? У меня жена и две дочки. Саин!

Колин прижал просителя тяжелым взглядом. Марек нервно сглотнул. Сейчас он готов согласиться на любые требования, какие выдвинут.

− Две дюжины. Живые. Через десять дней, не позже, − говорил унгриец, еле шевеля губами.

− Сделаю, саин, − столь же тихо отвечал арестант, ощущая холод и жар одновременно. Ему предложили путеводную нить, выбраться из беды. Страшно оборвать и еще страшнее по ней идти. Куда выйдешь-то?

− Сколько за семейство? - опять вопрос к Филло.

− Так девчонку-то уже сторговали.

В глазах Марека полыхнул ужас. Дернулась женщина. Вцепилась в материн подол перепуганная девчушка.

− Сколько?

− Саин..., − замялся Филло. - Эсм Лидицэ задаток внесла.

− Пусть оспорит, − предложил Колин и надавил голосом. - Так сколько?

− Восемьдесят за всех, − быстрее экзекутора сообразил гриффьер. - Отдали бы за полста, но сикуха будь она не ладна.

− Восемьдесят пять, − добавил к цене унгриец остудить страсти.

Теперь гриффьер и Филло бегали в паре. Гремели ключами, отпирали замки, пинками отгоняли посторонних.

− Давай, давай, собирай монатки, − поторапливали счастливчиков. − Будет саин дожидаться пока растележитесь!

Женщина, всунув малышку старшей, подхватила пожитки. Узел потяжелей поднял Марек.

Короткие сборы подтвердили унгрийцу, бывший арестант пожертвует многим, вызволить семью из беды и новой не допустит.

− У выхода подождите, − распорядился Колин и огляделся, высматривая монаха.

Не увидел и обратился к Филло.

− Часто попы к вам наведываются?

− Захаживают оказией, − не мог сообразить Филло к чему расспросы.

− Грешниц причастить?

− По-всякому бывает. И причастить и попользовать, − не скрывал экзекутор местных порядков.

− А мертвяки?

− Кто дождется, а кого и так свезут к Святому Луке*. Землица едино примет, дождем окроплен, святой водой или дружками обоссан.

ˮСправедливо подмечено,ˮ − безоговорочно согласен унгриец с тюремным философом.

− Мерседария видел?

− Которого?

− Со мной разговаривал. С тобой едва не столкнулся. Знаком?

− Тут всякого народу шляется, − простодушно сокрушался экзекутор. − Бонифратры, варнавиты, бабы их. Алексианки, кларесинки. Упомнишь разве, − Филло подхватил брошенную монету, сориентировался за что подношение. - Но я присмотрю.

ˮПрисмотри-присмотри,ˮ − не особо надеялся Колин на везучесть экзекутора. Обычного монаха еще сподобится выцепить, а читающего по губам, если только тот сам дастся.

В глубине решетки играли робкие незамысловатые пассажи и гармонии, тихо пели.


...И если ты уходил к другой,

Иль просто был неизвестно где,

Мне довольно того, что твой

Плащ висел на гвозде.


Исполнитель, погруженный в переживания, похоже, не увидел Колина. Голос громче не сделался, мелодия живей не зазвучала и не переменилась.


Когда же, ты мимолетный гость,

Умчался, новой судьбы ища,

Мне довольно того, что гвоздь,

Остался после плаща.


ˮКому-то ведь нравиться,ˮ − вслушивался Колин в тоскливые слова и ритм.


Туман, и ветер, и шум дождя,

Теченье дней, шелестенье лет,

Мне довольно того, что от гвоздя,

Остался маленький след.


Пение прекратилось. Под короткое эхо и капель с черных сводов, в воздухе умирали теплые последние звуки. Мир плакал вместе с музыкантом....

Из темноты и вони, сквозь решетку, ухватили край баронского плаща.

− Будьте милостивы! - давилась хриплыми рыданиями девушка. - Не могу здесь. Не могу с ними. Плохо мне! Представить не можете, как плохо!

Колин остановился. Не рвать же ткань из цепких рук.

- И что изменится, представь я, каково тебе?

Ему не ответили.

− Заберите меня! Заберите, саин! - продолжала надрывно голосить пленница. - Все что хотите, сделаю! Все!

Обманывая, эхо множило звуки. Но и так понятно, ВСЕ! это, как правило, меньше малого.

Обычно выбор предлагал он. Нынче предлагали ему. Забавно. Не сказать смешно. Разделите яблоко не поровну. Инстинктивно потянуться взять большую часть. Но лучшая ли она? Как не ошибиться, не прогадать? Никак. Любой выбор плох. Но это уже послезнания. Жизненный, так сказать, опыт. Доброго не получить, пока не возьмешь сам.

ˮНадо попробовать,ˮ − согласен Колин побыть в шкуре тех, кому он предлагал подобное.

Не тьма рождает чудовищ. Свет извлекает их из мрака. И памяти. Они всегда не ко времени. Ни то что бы вдруг, но не ко времени.

− Что тебя не устраивает? - вступил унгриец в разговор с пленницей. - Общество или обстановка?

− Клетка! Проклятая клетка!

− И чего хочешь? - источает елей голос Колина.

− Выбраться отсюда! Выбраться! − дергала баронский плащ девушка, словно удила лошади.

− Из чего выбраться? Собственная кожа, в некотором роде, тоже клетка. Стены родного дома, деражт не хуже железа. Куртины города. Границы государства. Предел мира. Всякое ограниченное пространство − клетка. Отличие в условиях содержания. Тебе не подходят условия. Верно?

− Я не хочу быть здесь!

− Здесь?

− Здесь! Здесь! Здесь! Не хочу! Не могу! - горячо задыхалась девушка.

− Отстань от саина, зараза! − замахнулся экзекутор отогнать арестантку. Колин ударить не позволил. Испортить маленький фарс.

− Звать как?

− Астред. Астред Деппи. Плохо мне. Дышать не могу. Я из Соммы. У нас там поля, простор... Небо... Оно всегда голубое. Всегда! Там свобода!

− А в этой норе потолок, стены, грязно и отвратительно воняет, − унгриец протянули монету. Возьмет, отстать?

− Саин..., − на серебро девушка не позарилась.

Подаяние тут же удвоено.

− Нет-нет-нет, − наотрез отказалась Астред.

Колин отцепил кошель с пояса, чем вызвал у Филло звериное урчание. Кошель-то не ему! Сучке приставучей!

Девушка энергично замотала головой - не возьму!

− Тут достаточно....

− Нееет! - не дали унгрийцу договорить.

− Больная она, саин. С придурью малость, − пояснил гриффьер, оттесняя Филло. Стоя за чужой спиной много заработаешь? - Ноет и ноет. Как сговорились. То музыкант, то она.

− Серьезно? - разглядывал Колин всхлипывающую пленницу.

ˮКто больше всех печется о свободе, тот меньше всех в ней нуждается,ˮ − мог бы он выразить свое отношение к её поразительной настойчивости. Но кому интересно? Мир погряз в меркантильности и не стесняется своего мздоимства.

− Её Лидицэ смотрела. Отказалась. Кто на чокнутую позариться? Вела бы потише, глядишь к хорошему человеку прилепилась.

Астред не слушала, всхлипывала, скулила и выглядела жалко.

ˮПолезное умение, выглядеть жалким,ˮ − выделил Колин в просительнице превалирующую для данного момента черту.

− Забрать, значит?

− Умоляю, саин!

− Делать что будешь?

Ответа у девушки не нашлось. Надо полагать дел на воле − разорвешься!

− Плохо мне! - в который раз повторилась она.

− А что изменится? Когда будет хорошо?

− Все!

ˮНичего,ˮ − почему-то уверен унгриец, собираясь поспособствовать узнице. Упустить такую возможность? Бросьте! Чудовища из Мрака и Памяти те еще... чудовища. Но неизвестно, кто больший. Он или они.

ˮНадо как-то по умному,ˮ − предчувствовал Колин расплату за податливость и сговорчивость. − ˮСледующий раз прохода не дадут.ˮ

− Вставай, − приказал унгриец девушке.

Астред поднялась, не выпуская край его плащ.

− Повернись.

Девушка испугано вытаращилась.

− Плохо слышишь или невнятно выражаюсь?

− Саин!

− Повернись?

Астред резво крутанулась, на мгновение, потеряв Колина из поля зрения и снова вжалась в решетку.

− Не боишься своих желаний?

− О чем вы, саин?

- После их исполнения, обычно не остается ничего.

− Не понимаю саин.

− Сейчас поймешь, − пообещал Колин и... бесцеремонно сунул руку за шнуровку платья Астред, ощупать грудь. Что, в общем-то, никого не возмутило.

Девица с овечьей покорностью сносила надругательство. Лишь во взгляде плескалось море отчаяния. Бывает ли его столько у человека? И бывают ли такие слезы?

− Трогали? - потребовал унгриец правды от примолкших тюремщиков.

Чем еще поинтересуется барон, вкладываясь в покупку постельной девки?

− У нас с этим строго? - возмутились и Филло и гриффьер. Недоверие барона их почти обидело.

− Рот открой.

Астред, не понимая, хлопнула глазами.

− Зубы покажи! - подсказал Филло, понимающе ухмыляясь. Ох, срамник, юный саин!

ˮКорки не грызла,ˮ − убедился Колин в отменном состоянии полости рта.

− Руки!

Девушка показала ладони. Линии судьбы мозолями не изуродованы.

ˮХлебушек не тяжко доставался,ˮ − еще одно наблюдение унгрийца о прошлой жизни узницы.

− Что просят?

− Тридцать пять, саин, − объявили Колину. − Девка в самом соку. Была бы бабой, пятнадцать красная цена.

− Вы же говорили дурная.

Астред все равно как её обзовут. Стерпится, переживется, забудется мимолетным сном.

− Так ум для того непотребен, − вывернулся гриффьер не сбрасывать цены. - Нужное в порядке.

− Точно девка?

− Девка-девка. Эсм Лидицэ досматривала. Она везде заглядывает. Ей с клиентами проблемы не к чему.

− Забираю.

На улицу Колин выбрался, обладателем пяти человеческих душ.

− Тебе туда, − указал он направление Мареку. - Через перекресток, шинок. − Бросил монету на расходы. - Плат девчонке купи, − вторая монета Векке. − Простоволосая ходит.

Мужик не понял. Поняла женщина. И девочка. Покраснела что мак.

− После в Хирлоф. На Каменный Холм. Не заблудишься?

− Нет, саин, − не допустил Марек и мысли обмана или бегства.

− Спросишь Нумию. Скажешь, барон Поллак прислал. Она устроит. Передашь Йор, сходить с тобой на базар, купить необходимого в дорогу. На десять дней. Опоздаешь или пропадешь, я их сам в бордель сведу. Всех троих, − и буквально прошил взглядом бывшего сидельца. − Если примут. После меня. Теперь ступай.

Семейство Обринов груженное узлами имущества, побрело выполнять наказ барона.

− Спасибо, саин! - поблагодарила осчастливленная Астред. Достигнув желаемого, она успокоилась и похорошела.

− Спасибо и достаточно. Можешь идти, − огорошили свободолюбивую ,,птицуˮ.

− Куда саин? - растерялась девушка.

− Куда хочешь. Тебе не сиделось взаперти. Синее небо, вольный ветер, снежинки на ресницы. Как просила. Небо, ветер и снега вволю. Иди.

Колин во многом не соглашался с тринитарием. Во многом, они разворачивались противоположно и не сошлись бы вовек. Сейчас наступил бы момент их поразительного единодушия.

ˮСколько не ратуй за свободное житье, но без пастуха с хорошей дубиной не обойтись. И не важно, кого выберешь в пастыри отца, короля или бога. Нет дубины, сгонять стадо и отваживать волков - нет и желанной свободы.ˮ

− Саин... я думала вы...

− О чем тут думать? Весь мир у твоих ног. Прими мой подарок ко Дню Всех Святых.

− Куда я пойду, саин? − забеспокоилась еще недавно счастливая Астред. - Мне некуда идти.

− Грустно. Но мне ты за ненадобностью. Так что... Небо... ветер... снег.... Вода в канале.

− Саин, у меня никого нет в этом городе.

− Вернись в Яму, − предложил Колин самый простой и очевидный выход из затруднений.

− Вы бросите меня на улице?! - всхлипнула Астред, на глаза навернулись слезы.

− А что мне помешает поступить подобным образом?

− Я могла бы... для вас....

− Не сомневаюсь - многое. Мыть пол, варить супы, убирать по дому, согревать ночами. Но отчего-то сегодня я непозволительно сентиментален. Идя на поводу, вытащил тебя из клетки, как ты того желала. Теперь пользуйся. Если знаешь, чему себя посвятить.

− Саин..., − Астред снова выглядела жалкой.

На странную пару на мосту, оглядывались прохожие. Останавливались посмотреть. Тихо ругали Поллака. В основном старухи и перезрелые эсм. Униженных и оскорбленных жалко всегда, всем и без всяких на жалость оснований.

− Саин... пожалуйста...., − не отставала Астред от унгрийца. - На первое время. День или два.

− Мы обо всем договорились, − отказал Колин.

− Но саин! Для чего же вы тогда меня выкупили?

−Для чего угодно, но не отвечать на твои вопросы.

− И что мне делать?

− Понятия не имею.

Колин насильно вложил девушке мелкую монетку.

− Заплати Харону*. Поможет обязательно. Перевезет от всех беспокойств, неудобств и неустроенностей.

Момент истины. Проба проб.

− Так и сделаю! - зло выкрикнула Астред, швырнула монету в Колина и ловко перевалилась через ограждение моста. Перестаралась.

Любой другой схватил бы девушку, помешать. Попытался бы остановить, потянулся спасти, повинуясь яростному зову сердца и совести....

Колин проследил падение тела в воду. Место нырка Астред, тот час прогладил перегруженный баркас. На суденышке и не сообразили что произошло.

− Ошибаться в людях, опасный проступок, − объявил унгриец чудовищам из Мрака и Памяти. И был прав. В который уже раз. О ком бы ни говорил, себя не исключал.

Где скрасить свободный часок, как не у знакомого оружейника. В Стальном Лбу унгрийца встретили радушно. Отогрели у жаровни, предложили обжигающего глинтвейна и чудесных сырников с корицей.

− Пунш лучше, − высказал свое мнение юный Кроус.

− От того что сладкий?

− Ага, − облизнулся наследник оружейника и покосился на отца.

− Учту, отведать, − пообещал Колин малолетнему ценителю согревающих напитков.

− Что на этот раз присмотрите? - отвлекся хозяин от подгонки роговой рукояти. Заказчик, с пеной у рта, твердил о нарвале. Кроус не спорил. Нарвал так нарвал. Такого добра на любой скотобойне мешок наберешь, и в море выходить не потребуется.

− Даже не знаю. Отчего-то общение с некоторыми людьми, вызывает нездоровую тягу поиграть с железом.

− И что остановило саина?

− Понимание тщетности изменить человеческую породу. Плюс не предусмотрел предварительно зайти к вам, весомей аргументировать свою точку зрения, − Колин шутливо указал на заполненные ратной сталью стеллажи.

− Буздуган самое то! − деловито посоветовал мальчишка, не отступавший от Колина ни на шаг. - Такой чижолый!

− Вполне пригоден, выколачивать ушные пробки, − одобрил совет мальца унгриец.

Посмеялись и, отец махнул сыну более не вмешиваться.

- Буздуган штука хорошая, но имеется у меня любопытнейший клинок. Иноземный. Даже названия не скажу...

На удивление оружейника унгриец к заманчивому предложению глух.

Погруженный в собственные мысли, Колин перемещался от прилавка к прилавку, перебирая мечи, шестоперы, топорки, кинжалы, ножи. Попробовал эспантон, совну, цеп. Не то. Не ложилось в руку, не радовало глаз, не грело душу.

− Я тут прослышал о состязаниях в Краке? - вспомнил Колин. − Победителю хорошие деньги обещают.

Едва уловимая пауза сигнализировала о нежелании вести разговор, на поднятую унгрийцем тему.

− Огорчу, но к инфанту вас не пустят. Только своих, − говорил, но не сочувствовал Кроус. − А деньги.... Деньги может и хорошие, только серьезному человеку от тех денег одно умаление чести и пятно на доброе имя.

− От чего так?

− Слухов о баловстве полно, но не одного доброго, − немногословен оружейник.

ˮЗамкнутый круг, честное слово,ˮ − недоумевал Колин необъяснимым затруднениям, добыть нужные ему сведения.

− Саин, а правда есть такое оружие, называется мечелом? - не вытерпел, подлез с расспросами юный оружейник, не послушав отца.

− Имеется, − переключился унгриец на подрастающем поколении, − Дентайр. Трудно подобное безобразие назвать оружием. Сломать им ничего не сломаешь. Хороший меч точно. А угодить в захват? Это каким пахоруким надо быть?

− Но для чего-то его придумали? Не просто так.

− Пугать неумех, и производить впечатление на девиц и приятелей.

Мальчишка откровенно огорчился. Не таким виделся ему легендарный кинжал, о котором он три дня спорил с приятелем, а под конец разодрался.

Колин поднял со столешницы хищный в своем изяществе тоджский лук. Попробовал гибкость, поковырял накладки пластин.

− Хвали, будущий мэтр стали и дыма.

Великая немота, шмыганье носом и топтание с ноги на ногу. Обычное в таких случаях Ээээ! Уууу! - отсутствовали.

− По-тоджски ча, − объяснял Колин невежде. − Изготавливают из корней елей, упавших в паводок. Сырую древесину сушат над огнем, гнут и зарывают. Но лучше сразу найти сухой кусок, примерно с тебя ростом. Составной лук делают из березы. Этот составной. Снаружи... Видишь? Обклеен сухожилиями, а с внутренней стороны костяными накладками. От влаги сбережен шкурой тайменя.

− А кто это?

− Рыба. Но по настоящему хороший лук изготавливают из рогов козерогов с круч Ала-Утаг.

Вернув оружие на место, Колин продолжил обход, пока не забрался в дальний угол. В наваленном барахле на глаза попался дровокол. Обыкновенный колун, разбивать сырые березовые чурки или витой комлевый спил. На крепкой длинной ручке, с тупым лезвием, с широким обухом. Весом в пуд не меньше. Кроусу оставалось только гадать, зачем он унгрийцу понадобился. Тому и самому конфузно. Он даже потрогал себя за лоб, не горячка ли часом началась?

ˮНу и идейки у тебя, барон!ˮ − восхитился Колин собственной придумкой.

Оружия унгриец так и не купил, чем несказанно разочаровал хозяина, привыкшего подсовывать клиенту всякие необыкновенные дорогостоящие штучки.

Покинув Стальной Лоб, Колин заглянул к Алхиду Береру, пообщаться и изучить подготовленные документы. Поощрил серебром самоотверженный труд легиста и рвение его подчиненных. Короткий остаток дня, до самой темноты, болтался по городу, в праздной бездеятельности, каковой и сам оправдательных объяснений не находил. Ленился, словом. Поразительно, но столкнувшись с ватагой бандюков, дороги им не заступил. Те и не подумали с ним заедаться. Городские легенды, коих в последнее время слушать, не переслушать, предупреждали, нет никого опаснее одинокого человека со шнепфером. ,,Блядешкуˮ ночные кумовья признали.

До Хирлофа Колин добрался, когда все давно спали. Тихонько прокрался в спальню и, скинув надоевшие сапоги, прошлепал за стол. Посидел, поглазел, прислушиваясь к скупым звукам ночи. За окном тихо, в доме тихо, и лишь недовольно трещит свечной огарок. Колин с неохотой подтянул поближе бумагу. Не торопясь выбрал перо. Выбирал тщательно, словно выбор мог исподволь повлиять на содержание им написанного. Глубоко, до донышка, помакнул перо в чернила. Почистил о край чернильницы, снова помакнул....

Ни штриха, ни линии, ни рисунка, ни буквы заполнить белизну, упорядочить колдовской вязью строк собственные лихие мыслей. Старательно прописать последовательность грядущего, поименовать сподвижников и врагов. Блеснуть мастерством предвиденья и безжалостной прозорливостью. После чего провести жирную черту, подперев её: ,,И поможет нам Бог!ˮ Ничего подобного. Лист целомудренно бел. Даже на кляксы поскупился.

Зачем доверять бумаге змеиное кубло собственных планов? Обманываться назначая сроки и последовательности, не имея о них верного представления. Все вывернется, переменится в любой момент. И о каком списке друзей и врагов вести речь? Нет у него ни тех, ни других. Не может быть. И не зачем придумывать. Черно-белый ряд клавиш предназначен для звукоизвлечения. Требуется стараться не сфальшивить, играя мелодию, а черная клавиша или белая даст нужную ноту, все равно. И без жирной черты спокойно можно обойтись. И Бога лучше не вмешивать. Сам влезет.

Так для чего ему бумага? Для просветления ума и понимания великого множества частностей и мизерного количества общностей, но никак не изводить ненужным враньем. Себе и другим. Вранья и без того предостаточно. На листах и вне их.


Но все же применение бумаге нашлось. Колин свернул её в трубочку и зажег от свечи. Ненадолго в комнате больше света, больше теней, больше углов и предметов. Припалив пальцы, бросил догорающие остатки в тарелку. Промахнулся или выдуло сквозняком, но лист догорал, черня и обугливая светлое дерево липовой столешницы. И еще долго по серому пеплу, перемигиваясь, бегали легкие огоньки.


2. День Святой Евфросинии (4 октября)


ˮНе превращай жизнь в подвижнический подвиг. Оставь немного места для самой жизни.ˮ


С утра полное безобразие! Валил и валил мокрый тяжелый снег. Шапками ложился на остывшие печные трубы, лип на крыши, копился за карнизах, продавливал маркизы и тенты, пригибал и ломал ветки деревьев и кустов. На улицах непроходимо. Кругом чисто, бело и необычно пусто.

Женская половина Обринов выжидала попрощаться и не мешала разговору Колина с главой семейства.

− Полезешь ловить, не вздумай сладкого сожрать. Совсем. Меду или сахару в вине разведи, руки намажь.

− Понял, саин.

Путешественник одет добротно и практично, в мех и дубленую кожу. Ничего лишнего цепляться и болтаться. Ни пряжек, ни ремней, ни петель. Зашнурован, утянут, подобран.

− Понятливость свою прибереги. О них беспокойся.

Марек помрачнел. Угрозу помнил. И не сомневался, барон её выполнит, жальной слезы не прольет.

− Успею ли?

− Две недели и не часом больше, − уступил Колин и поболтал в воздухе пальцем, в тон колоколу на Святом Хара. - Со следующего удара время пошло.

Марек благодарно склонился, принимая волю и неизбежное. Четырнадцать дней не десять прежних.

− Все исполню, саин. Как уговорились.

− Удачно обернешься, вольная и двадцатка на хозяйство.

− Сделаю! - поклонился мужчина еще ниже.

ˮБога не приплел,ˮ − признателен унгриец Обрину. Расхожая привычка у опустивших руки, чуть что прятаться за спину Создателя, повергала Колина в смертную тоску. Не можешь, не уверен, чего Небеса вмешивать?

− Ступай, − отпустил унгриец своего лесовика.

Марек отправился не к семейству, а к воротам. Векка с ребенком на руках и старшая дочь не посмели увязаться следом. Малышка вякнула от холода и Обрин полуобернувшись махнул - до встречи!

Йор передала вобанцу поводья. Низкорослая лошаденка навьючена торбами с дорожными припасами и войлочной скаткой. Мужчина подергал узлы, проверил, надежно ли привязано-уложено и подался за ограду.

С отъездом Марека, капризная непогода сыпанула снегу, припорошить след и унялась.

В дом Колин не пошел. Утро хоть и пропащее, но не настолько прятаться под крышей. Прогулялся неспешным шагом по плохо метенной аллее, обсаженной рябинами. Деревца разорены. Яркие кисти нещадно обклевали птицы. Заприметив в окне второго этажа любопытную Янамари, поманил выходить. Та помотала головой и поёжилась. Холодно! Но тотчас пропала из виду, скоро сбежать по крыльцу. Поллак встретил названную сестрицу, запустив в нее тугим снежком. Янамари уворачиваясь тонко, по-жеребячьи, взвизгнула.

− Колин! - со смехом возмутилась она, бросая ответный комок, рассыпавшийся в полете. Отчего девочке еще веселей. Дети умеют радоваться, не дожидаясь особых причин. И делают это безоглядно. Им хорошо, значит и всем хорошо тоже! Так уж устроено, человек неосознанно стремится к счастью. Остается понять, раз все дороги ведут к нему, откуда столько сбившихся с пути? Заплутавших безнадежно и навсегда. Без шанса добраться до цели.

− Прелесть какая! - тряс Колин молоденький тополек, покрываясь снежными шишками и наростами.

− Ты похож на Рождественского Деда! - заботливо сбивала хлопья с его одежды Янамари.

− Значит завтра Рождество? - тут же сграбастали зазевавшуюся девчонку.

− Нет же! Не завтра! - звонко заливалась юная унгрийка вырываясь.

− Послезавтра? - дурачился Колин, примеряясь подставить подножку и толкнуть Янамари в сугробчик.

− Нееет! - не очень-то противилась она.

− А когда?

− Скоро! - выкрутилась Янамари из захвата.

От наплыва эмоций, девочка обежала вокруг ,,мучителяˮ, распинывая снег. Колин не мешал. Быть счастливыми получается не у всех. У нее получается. Пока. Пройдет время и счастье быть, сменится счастьем казаться таковой. Счастливой женой, счастливой матерью, счастливой хозяйкой. Сама не вспомнит, какой была.

− Любишь зиму? - топтался Колин в сугробе. Снег похрустывал, поскрипывал, забивался в складки сапог, пересыпался поверх коротких приспущенных голенищ.

− Только Рождественскую неделю. Зимой скучно, − радостно носилась неугомонная Янамари.

− Скучно? А весной?

− Весной цветы.

− Одуванчики?

− Подснежники, морозники, медуницы, фиалки, − живо поименовала девочка раннею красоту лугов и лесов.

− А летом?

− Летом? Летом можно купаться! Каждый день!

− В бочке?

− В реке! Или в озере! Или в пруду!

− Рыбу пугать голой попой?

От смеха Янамари повалилась в снег. Колин едва успел её подхватить.

− Нет!

− Раков? Головастиков? Лягушек?

− Нееееет!

− А я люблю осенью бродить по опавшим листьям. Поддашь ногой, и они закружат разноцветными бабочками. Желтыми с берез, красными с кленов, золотистыми с осин.

− Сами маленькие с ладошки младенца, − продолжила Янамари придуманную игру.

− Или растопыренные с пятерню старого лодочника.

− А еще изящные, как у благородных эсм.

− И конечно корявые! Корявей лап у грозных саинов.

− Как у тебя!

− Значит вот так?! У меня?! - подхватил он девочку подмышки и закружил быстро-быстро. Янамари визжала и болтала ногами. − Закину на дерево в гнездо! Пусть тебя вороны червяками кормят!

Возни, смеху и радости нет предела! Колин, притянув девочку, прижал и, как она отчаянно не отбивалась, натер ей щеки, насыпал снега за шиворот и предложил погрызть сосульку. Просвеченная ленивым солнцем, она походила на медовую соплю.

Нахохотавшись от души, Янамари серьезно выговорила Колину за баловство.

− Вообще-то, настоящие эсм не должны смеяться, визжать и дрыгать ногами.

− А что же они должны?

− Неторопливо следовать.

− Как гусыни?

Дразнить получилось непохоже, но Янамари оценила его игру новым весельем и хлопаньем в ладошки.

Они набегались, наносились, протоптали лишних тропинок, положив их замысловатым и причудливым узором. Перекинулись снежками.

− Яни, ты помнишь Габора? - крутил Колин девочку отряхнуть налипший снег.

− С которым ты поссорился, а потом дразнил на крыше?

− Его самого.

− Он смешной. Похож на кролика, − Янамари нарисовала на снежной поверхности потешную длинноухую рожицу. − Беленький. У меня был такой. Давно. Мне его жалко.

У детей необычная способность озадачивать и ставить в тупик родителей, взрослых, мудрецов и хитрецов, всех рангов и возрастов.

− Жалко? Почему? - удивился Колин и предложил свой вариант рисунка.

− Он теперь, наверное, никому не нужен. Совсем как я, когда приехала к эсм Сатеник.

Колин призадумался. Девчонка могла оказаться права. Младший сын, не старший. Необязательный фамильный резерв. Тем более есть еще и средний. Вполне возможно Гусмар плюнул на неудачливого отпрыска. Не получился королевский зятек и ну его!

ˮБудем исходить от обратного,ˮ − пожелал унгриец незряшности собственного начинания и уже потраченных немалых денег.

− Тогда... Я не буду возражать, если ты ответишь вежливостью на вежливость, окажи Габор тебе знаки внимания как взрослой эсм.

− Ты хочешь с ним помириться?

− Вроде того. Но, видишь ли, нужен кто-то третий. И лучше тебя никто не справится.

− Но я тоже с ним ругалась.

− И что? Настоящим и благородным эсм, все утро торчащим перед самым большим зеркалом в доме, подобные шутки даже не вспоминают.

Янамари он не убедил.

− Все равно саин Габор на меня сердиться.

− Совсем немножечко. Но ходить надутым на всех с кем ругаешься, станешь похож на пузырь, − Колин надул щеки, изобразить результат долгих обид.

− А если он будет говорить о тебе дурно? - беспокоилась Янамари.

− Шлепни перчаткой по носу, − дали ей шутливый совет и прогулка продолжилась, уже без беготни и игр.

Девочка, отчаянно лезла в сугробы, обрывать с кустов и низких веток деревьев не облетевшие жухлые листья, складывала в букет. Добавляла сухих травинок, прутиков. И совсем не отвлекала унгрийца размышлять над метафорическим вопросом, способна ли черепаха обогнать леопарда? Так представлялся ему ворох проблем, кои надлежало разрешить. Решение, как таковое, у него имелось, но возможно существовало лучшее, более простое, но не видимое из-за зашоренности взглядов, консерватизма подходов подобные решения находить, а, то и вовсе, из-за не желания искать. Не попытать ли Янамари? Дети те еще выдумщики.

Девочка не увидела препятствия стяжать тихоходу славу первоклассного бегуна.

− Если больно укусит за лапу, леопард не сможет бежать.

Ничего нового унгрийцу не открылось.

ˮОсталось начать кусаться,ˮ − одобрил Колин намеченный им курс.

Прогулку пришлось завершить.

− Вас спрашивают, − известила Нумия владетеля Хирлофа. − Саин утверждает, он вами приглашен.

Первое впечатление о мужчине в сером − охотник тоже чья-то добыча. Под охотником, унгриец подразумевал, прежде всего, себя. Рад бы ошибаться, но ведь не ошибался. Не было тому ни малейших сомнений. Отряжен пришлый по его удалую голову.

ˮУ кого же такие молодцы в холопах?ˮ − дивился Колин соискателю службы. − ˮКому понадобилось спускать волкодава на щенка барона?ˮ - единственно, в чем утвердился, − ˮХозяин серого на рынке булками не торгует.ˮ

Минута насмотреться и искренне захотеть прирезать. Сразу. На месте. Хотение пришлось придержать. Соревнование, кто до тебя доберется первым, те, кому нужен ты или кому ты помеха, неизбежно, но не является поводом, пластать всех без разбору. Изводить ценный человеческий материал, не попробовав попользоваться самому, дурное расточительство. Поди, вот, сыщи такого, красно молодца.

ˮБыстро перетянуть на свою сторону, пустая трата времени и нервов. Великие идеи не увлекают, страхам не подвержен, − искал и не находил Колин червоточину в рекомендованном мерседарием человеке. - Обязательно предан, другого не пошлют. И верность его персонифицирована. И на деньги не падок,ˮ - нечем порадовать себя унгрийцу, разве только утешиться. − ˮСвятые, как известно только на небесах. Земля на откупе у людей. И тут возможно все!ˮ

− Назовись для начала, - первое, что потребовал у серого, унгриец. Не только дань традиции. Где-то глубоко в каждом сидит страх открывать собственное имя. И только люди, которым доверяешь, называешь имя безбоязненно. С доверием впрочем как и всегда. Ниже всякой критической отметки. Причем у обеих договаривающихся сторон.

− Д-декарт, саин, − немного заикался гость. - М-мне сказали, у вас для меня работа.

− Про работу верно - есть. А для тебя ли, выясним.

− П-постараюсь соответствовать.

− С задачей знаком?

− Н-найти убийц Дрэго аф Гарая, − четко доложился Декарт.

Унгриец подождал продолжать. Раз знает полное имя новика, а мерседарию он называл только фамилию, может еще, чем лишним поделится. Декарт прокола не понял, но молчал в ожидании слов Колина.

− Требуется какие-то уточнения?

− Некоторые моменты.

Оба предпочли говорить коротким фразами. Как в фехтовании рапирой. Рубить-резать долго, а колоть это на скорость и без затей.

− Спрашивай.

− Могу ли привлекать сторонних?

ˮПосыл верный. Одиночки обречены на провал,ˮ − не требуется Колину объяснений, зачем Декарту компания. Ему вот тоже требуется. И желательно из таких как он и мерседарий.

− Не возбраняется. Но найму тебя одного. С подручными разбирайся сам. Задаром они будут бегать или за хлеб с редькой.

− Сейчас и за хлеб согласятся. Без всякой редьки.

Тонко подмечено, ничего не скажешь. Баржи в столицу подходили, но зерно подешевело незначительно. Какой-никакой запасец народ сделал, но бдителен и готов прикупить сверху и много. Столичный рынок прибывая в относительно уравновешенном состоянии, при любой задержке с подвозом, моментально загонит цену на прежнюю высоту и еще задерет! Приятное обстоятельство, счет у Глинна не обнулился, а потихоньку подрастал, но без прежней прыти.

ˮПослать, утопить пару лоханок,ˮ - не раз приходила Колину соблазнительная мысль беззаботного обогащения. Увы, о подобном приходилось только мечтать. Нет надежных людей, а появятся, понадобятся в столице. Мелькнула идея предложить Декарту в качестве испытательного задания, пустить пару барж на дно.

Пожалуй, подобная наглость прямой вызов Судьбе. Старушка не заслуживала столь вольного обращения. Но искушение обойтись со старой шлюхой вольно, заманчиво и велико.

− Вроде бы поставки наладились? - решил Колин уточнить для себя, не хлебная ли эпопея интересует нового работника и иже с ним.

− А толку? Перепугали народ, не скоро успокоится, − безразлично коротко ответил тот. Спекуляции зерном Декарта совершенно не волновали.

− Ладно, хлеб не моя забота. Еще что?

− Кровью придется заниматься?

− А станешь? - поддерживал Колни фехтовальный темп. Меньше раздумий, правдивей ответы.

Декарт зевков не допускал.

− И раньше не стеснялся. Т-только не следует ею злоупотреблять.

− Соглашусь. Кровь это уже когда край.

− Вот и я о том.

− С кровью разобрались.

− Оплата.

− До оплаты дойдем. С законом все ладно?

− Я не борзею, закон не докучает.

− А доведется? Борзеть?

− Ежели под п-плаху, сразу откажусь.

− Или больше запросишь?

ˮОбращением саин не злоупотребляет, − собирал Колин наблюдения по крохам. − Занятная особенность для простолюдина. Нехарактерная.ˮ

− Честно, не возьмусь.

− Честность хороша, пока с голода не пухнешь.

− И пух не взялся бы.

− Исповеди боишься?

− И исповеди и кармы.

Колин удержался не захохотать. Удивил, работничек! О карме печется. Мантры вместо молитв не читает? Мудрами и медитацией не балуется? Зелаторов на умника нет, костер развести и виселицу поставить!

Декарт посчитал важным добавить.

− Не возьмусь и все.

− Запомню. Сам только не забудь. Оплата простая. Зависит от важности, срочности и точности исполнения. Разногласия решаем на месте.

− Давайте попробуем.

Испытания долго ждать не пришлось.

− Что скажешь? − Колин протянул Декарту два свитка, пахнущих (не сблевануть бы) розмарином. - И когда сможешь хоть что-то сказать.

− По поводу?

− А ты посмотри. Мне не хотелось бы выглядеть в Краке дурнем, попавшимся на глупый розыгрыш. Чужих, на сколько знаю, туда не пускают.

Отправителем приглашений значился инфант Даан. Получателями: баронесса Аранко и барон Поллак. Если бы не потребность в образцах подчерка, Колин и не морочился бы, кем писано. Сомнения возникли, обнаружив некоторые, пусть и незначительные, различия. Требовалось удостовериться в правильности своих подозрений или отмести их за необоснованностью. Впрочем, масштаб опеки со стороны хозяина Декарта, тоже не лишне выяснить. Кто знает с каких высот следят.

− Писал не инфант. Обычная практика. Натаскивают г-гриффьера, тот и строчит под диктовку. Подпись подлинная, − Декарт повернул свиток, показать Колину. - В-видите, полоску едва различимую? А тут ч-чернил нет, но карябнуто. Когда перо вроде не пишет, но малость ч-чиркнет. У него на всех так.

− Знаешь руку Даана? Откуда?

− Т-то дело прошлое, уж быльем заросло. Не все можно на белый свет выволакивать.

− Мне и не надо. Только если ошибся....

− Верно, его подпись. А писано не им, ручаюсь. Сами гляньте. Какая тут абель*, а какая тут. А дор? Один другому не близнец. И линии, и нажим какой? С наклоном беда, шатаются буковки. А у Даана рука легкая, но твердая. Так что не сомневайтесь. Письмо написали, а ему под росчерк подали. Но постскриптум инфантом добавлен.

− Может, знаешь, кто за него старается?

Декарт замолк, остерегаясь подобными знаниями делиться.

− И как нам работать?

− Г-гриффьер его, Мартин.

ˮЗнатный работничек, ничего не скажешь,ˮ − приятно поражен Колин. −ˮ И руку Даана отличает и писаря знает. Подарок, да, и только. От кого только? И чем отдариваться? Шкуру с головы с заплетенными косицами прислать?ˮ

− А пахнут всегда так? - поморщился унгриец на мерзкий для него запах.

− Д-даан такого не переносит....

ˮХоть что-то в человеке человеческое,ˮ − радостно ему за инфанта.

− ...М-мартина проделки. Пусть читают, да чихают.

Колин утвердительно кивнул, принимая ответ. С гриффьером знакомиться однозначно!

− О состязаниях в Краке можешь рассказать?

− Не посвящен...

ˮСоврал,ˮ − явственно почувствовал Колин фальшь Декарта.

− ...но остерегаться следует. В Яму разные попадают, и овцы и волки.

− Идем дальше. Где найти Сеньи?.. Хочу привлечь его в помощь для одной деликатной службы.

Унгриец собрался задвинуть припасенную басню про воровку, но получил упреждающий отказ.

− Не будет сыскарь на вас работать. Ни на вас, ни на кого другого, − уверил Декарт. И нисколько не врал.

− Ты разузнай. А будет или нет, с ним решу. Всякий человек продается, вопрос за сколько.

В концовку ,,и когдаˮ Декарта не посвятил. Дорога ложка к обеду. С обедом подгадать не проблема. Ложке пригодиться. Которая дорога.

− Он состоятельный человек. Может себе позволить не продаваться.

ˮЭ! Не порти впечатлений,ˮ − обиделся Колин на беспочвенное упрямство. Но, очевидно, с сыскарем Декарт знаком, и не шапочно.

− Разузнай, − не отступился унгриец. − И не просто улицу и дом, а вынюхаешь от и до. Чем живет, чем дышит. Какие трудности, какие беды. С женой, с детьми, с соседями, с законом. Кому должен, кто должен ему. Чем хлеб зарабатывал, под что нынче подвязан. Под кого лег. Над кем поставлен или сам стоит. Все!

− Кое-что сейчас скажу. Сыскарь он отменный. На бейлифа раньше работал, и слыхивал опять тот его призвал.

− А говоришь, не работает.

− Отказал.

− Бейлифу?

− Б-бейлифу. У них свои счеты. Давненько было. У Акли шурина в канал спустили. За дело. Но тут вопрос, чей шурин. На рыбарей грешили. Оказалось, не они. Сыскарь в три дня обернулся. Бейлиф запомнил радение. Года не прошло, Сеньи бабу свою первую с полюбовником застукал, обеих прибил. Сперва ебаря. Сердце его сварил и мокрощелке своей скормил. А потом и её прикончил, от греха освободить. Баба что? Мусор. А вот п-полюбовничек из знатных оказался. На виселицу и потянули. Бейлиф не попустил. Сеньи на работу лют. С канальщиками бодался, с псарями. Лихого люда переловил-перетаскал, на три к-каторги хватит. А четыре года назад вновь женился. Молодуха ему дите принесла. Хорошо вроде жили. Потом малая заболела, а жена сбежала. Не захотела за хворой ходить.

− Подробности?

− А какие п-подробности. Ему шестьдесят, а бабе т-тридцати нет. Жить умаешься, а уж дите здоровое заделать так и вовсе сил сколько надобно. Он и не сразу сподобился. Полгода пустая ходила. Может к кому и захаживала.

− А с Сеньи у тебя что? - угадал Колин не простые отношения именитого сыскаря и его нового работника. - Тоже быльем заросло?

− П-подсидел. Я у бейлифа в перваках ходил, а он объявился и все извини-подвинься.

− Не ужились?

− Ужились бы, коли деньги платили по справедливости. А не в один карман складывали. Меня и заело.

− Потерпел бы. Слыхал? Господь терпел и нам велел?

− Слыхивал и терпел. Сколько мог.

− В отставке?

− В-вышибли, − признался Декарт.

− Личные взаимоотношения мне постольку поскольку, но чем нынче занят, и как живет, выяснишь. Со всеми прилагающимися к грешному житию подробностями. Особенно про девчонку.

− Понял.

ˮЧем бы тебя еще загрузить друг сердешный, побегать по округе?ˮ − подумалось унгрийцу, слушая исчерпывающие ответы.

− Покуда будешь о Сеньи разнюхивать, поищешь некую девицу Моршан.

− Которая с инфантом путалась? - в который раз выказал похвальную осведомленность Декарт.

ˮБогатый парень Акли, толковым народом разбрасываться,ˮ − полон недоверия и подозрений Колин. − ˮА может, и не разбрасывался, другую поручил. Хотя для столицы вряд ли секрет, с кем наследник спит или спал.ˮ

− Она самая, − подтвердил мастер наводить тень на плетень. - Говорят очень (дальше с легким придыханием) очень красивая девица.

Декарт не сдержался, глянул на унгрийца, как на убогого. Искать порченую девку, приударить за ней?

− Сразу, сходу, не получится.

− Сразу не требуется, − Колин продолжая отыгрывать заочно озабоченного, как бы невзначай кивнул на дом. Дескать, и привести некуда.

ˮАмбиции провинциала,ˮ − заподозрил экс-сыскарь своего работодателя.

ˮДа-да, именно они,ˮ − подтвердил бы Колин на Святом Писании кому угодно.

− Понял вас.

− Цена?

Деньги отличный реагент. Запросит мало, значит обязательно на прикормке у кого-то. О скромности и совестливости упоминать смешно. За гроши уличную грязь копытить, с восхода и до заката, да еще ночь прихватывать, простофиль нет. Много потребует − цены не знает ни себе, ни работе. Или жаден, что хуже.

− Двадцать штиверов.

Колин протянул Дескару кошель.

− Здесь тридцать. Про солера Туоза поспрашивай, − нагружал унгриец отработать излишки.

− Что-то конкретное?

− Как сказать? У нас взаимный интерес. Не скажу приятный. Приходить будешь раз в два дня, к полудню. Не окажусь дома, напишешь и отдашь Нумии. В запечатанном виде.

Идея с бумагой не очень понравилась Декарту. Колину тоже.

− И разузнай, где Хьюба Кусаку найти.

Декарт удивился, для чего барону нищенствующий воитель? Но за удивление ему наперед уплачено.

− Ч-чулочник обычно в Рыбаре пропадает. Там к его морде привыкли.

− Где это?

− За магистратом вниз по Карнавальной Лестнице, до конца и направо. Мимо не пройдете.

− И в завершения нашей приватной беседы, − собрался Колин подытожить знакомство и наем. − Постскриптум к ней. У южных народов практикуется смерть от тысячи порезов.

− Никогда не слышал.

− Слышать это одно. Смотреть, то еще удовольствие. И лучше не испытать на собственной шкуре.

− Донести до меня важность помалкивать, не обязательно запугивать, − голос Декарта потерял ровность. В него добавили холода. Когда люди не верят, но понимают, все произойдет согласно сказанному им.

− Запугивать? Чтобы я запугивал, надо доказать свою ценность. Поставить передо мной нелегкий моральный выбор, лишить жизни столь изощренно или предложить шанс исправить допущенные ошибки.

− Постараюсь таким выбором вас не отягощать.

− А мне не тяжело будет. Если что.

Колин еще некоторое время прохаживался по аллейке в одиночестве, предаваясь размышлениям о дальнейшем. На ровной нити событий, ни узелка сомнений.

ˮПланы что облака, на всякий день разные,ˮ − говаривал ему когда-то тринитарий, предупреждая о невозможности предусмотреть всего. И в этом рипьер ошибался. У кого как.

Зима скупа красками, оттого способна повергнуть любого в созерцательную меланхолию. Потянет к очагу, к подогретому хересу со специями, удобному креслу, теплому пледу, к любимой суке в ногах и не всегда это собака. А то обложиться подушками и заставить домочадцев носиться. Справляться о самочувствии и терпеливо сносить беспрестанное нытье. Щупать лоб, проверяя жар, таскать угостить всякие вкусности и совать разные гадости, под видом лекарств. Есть своя прелесть являться хозяином не только единственных шосс и сапог, а феода, чад и домочадцев.

Звук колокола подхваченный холодным ветром, напомнил об обеде. Используя приглашение инфанта за хлопушку, Колин сбил снег с плеч. Его не стоило убеждать, твердое владение пером превосходит мастерство владения клинком на порядок. А то и на два. В канцлеры, бейлифы, хранители казны дуэлянтов не назначают.

У дверей, накрывшись мешковиной от холода, унгрийца поджидала Векка.

− Саин, не сомневайтесь, Марек все сделает. Если порученное вами возможно выполнить.

− Не за Святым Граалем послан, − заверил Колин и загнал новую служанку в тепло.

Хирлоф, отписанный унгрийцу к титулу, достоянием не назовешь. Обременением. Впервые рассматривая недвижимость, у Колина возникла отчетливое понимание, довести жилище до ума не хватит и королевской казны.

Блеклое безрадостное, приплюснутое здание, лишено лепного декора и скромно одето в плети хмеля. Весной и летом зелень услаждала взор и смягчала зной, но осенью сухие желтые плети напоминали потеки ржавчины. Просевшая левая сторона дома пустила ветвистую немаленькую трещину. Её несчетно замазывали, заделывали мелкими камнями, но она проступала вновь, расползаясь дальше и глубже. Усадка фундамента перекосила рамы и, издалека строение напоминало кислую мину безызвестного святоши. Крыша разъехалась и потеряла часть черепицы. Битые куски валялись на отмостках вдоль стены. На чердаке полно голубей и помета. По обилию перьев и костей, птиц драли одичалые кошки и вездесущие крысы. Не гнушались ловить сизарей и бывшие хозяева, разнообразить скудную кухню. Из-за неустроенности, второй этаж фактически не жилой. Лишь в правом крыле оружейная, рукодельная и несколько спаленок. Одна для Янамари - с камином, другая с КАМИНОМ, куда запросто войдешь в рост, не кланяясь, хозяина. Комнату выбирал не Колин, а Нумия. И даже не очень скрывала почему облюбовала эту.

Так что коснись, принимать погостевщиков с ночевкой, а разместить негде. Благо их скорого появления не намечалось. Визиты родственников исключены, как собственно и друзей, за их полным отсутствием.

Обладал Хирлоф и скромными достоинствами. Имелся отличный винный подвал, держать коллекцию вин и морить за провинности слуг. В парадном холле выставлены латы и походные трофеи. Над собранием колесо потолочного светильника на триста свечей! Выходы в боковые коридоры оформлены резными арками. Правый вел в кладовые и хранилища, каморки для слуг. Левый на кухню, мыльню и, опять же, кладовки. Большей частью, пыльные и пустые. Вообще, такое количество кладовок вызывало недоумение. Что в них хранить? И на скольких? Но более остального радовала обогревная. У Колина сложилось впечатление, весь талант зодчего и все скудные деньги бывшего владельца ушли на обустройство этой залы. В ней... в ней просто здорово!

Усадьбу Колин осмотрел походя, догляд и хозяйствование взвалил на плечи Нумии. Та не преминула взяться, проявив хватку и характер. Её слушались. Ей подчинялись. Та, что спит с хозяином, на голову выше остальных жильцов.

Но даже представляй Хирлоф сплошные руины, Колин от них бы не отказался. Никто в здравом уме не отринул бы владеть дрянной усадьбой. Никчемные и донельзя запущенные владения здорово прибавляли титулу вес. Просто барон − наездник со шпорами, но без лошади. А с земельным куском, пусть, не больше морковной грядки или цветочного горшка, уважаемая личность. О доходах с ,,пашен и луговˮ лучше скромно умолчать. Не потерпеть бы разорительного и окончательного убытка.

Нумия расстаралась с кухней, но сервировкой руководила Янамари. Звонкий девчачий голос слышно далеко.

− Что ж ты такая бестолковая! - бранила унгрийка новую служанку. - Саин Колин не ест утятину. Хлеб положи сюда и только ржаной. Вино под левую руку.

Унгрийцу забавно. Оказывается, у него завелись привычки и предпочтения.

ˮКогда это я перешел на ржаной хлеб и отказался от утятины?ˮ − спросил и не смог ответить Колин. Мелочи доверяют подмечать другим, со стороны многое видней.

Воспользовавшись самозвано присвоенным статусом пʼрова, в чьих правах и обязанностях не разобраться Королевскому Совету, Колин забрал Янамари к себе в качестве хале - вечной гостьи. Обидное звание тех, кого из сочувствия пускали к столу и ночлегу. И никакой тебе братской любви. Сплошной расчет. Добросердечие и великодушие редкие гости в человеческой душе, находить их в других и огульно приписывать себе.

Сплетен, к уже существующим, переезд добавил. Юную Аранко прямо сравнили с бесстыжей Маргаритой Валуа*, а Колину достались почетные лавры её братца-совратителя. Чужие домыслы унгрийца не беспокоили. Девочка понадобилась ему в качестве живца для меньшего Гусмара. Он рассчитывал свести близкое знакомство с папашей альбиноса. Родитель Габора обязан оказаться полезным. История с показной доставкой серебра в столицу не давала унгрийцу угомониться. Заглянуть в сундуки стало его идеей фикс. Он даже рассматривал вариант прямого нападения. Когда самый безголовый способ узнать правду, окажется наиболее продуктивным. Но пока и без сундуков с серебром хватало и забот и хлопот.

Послеобеденное время Колин уделил наработке подчерка. В его исполнении и гриффьер и инфант Даан писали без ошибок, помарок и исправлений. Отработать недочеты письма потребовались старание, усидчивость и двадцать листов дорогущей бумаги из Дьера.

Когда практика в каллиграфии поднадоела, за окном уже смеркалось. Колин не мешкая засобирался уходить.

− Вас ждать на ужин? - справилась Нумия, быть готовой к возвращению владетеля Хирлофа.

− Не уверен, − огорчил Колин женщину. Он не обманывал. Дел, как всегда, много.

Большой Лодкой негласно назывался (а гласно не назывался никак - вывески нет), шинок на берегу канала, неподалеку от Святочного Моста. Когда-то (никто не вспомнит точно, когда именно) баркасный док, перестроили в склад для мануфактуры, потом в ночлежку. Из ночлежки переделали в забегаловку, хлебать разбавленное пиво и таскать местных шалав. Кто-то смекалистый, прочувствовав конъюнктуру, разогнал нищебродов, вложился деньгами, прикормил смазливых шлюх, навез жратвы и достойного пойла, поставил Папашу Питча за прилавок, а близнецов Гудо на вход-выход. Кого попало, в шинок не пускали, создавая репутацию элитарности. Колин вошел свободно. Отказывать обладателю дорогого клинка и тугой мошны на показ не было никакого резона.

В просторном зале необычно светло, людно и менестрель тревожил лютню.

...Куда спешишь ты? Путь домой,

Потерян был в лазоревом просторе,

И нет на свете пристани такой,

Где нас бы ждали, вглядываясь в море....


Под ярким освещением чувствуешь себя бесштанным. Ощущаешь тараканье желание убраться в тень. Куда там!

Исходя из чего, выбирают клиента? Во что одет, чем вооружен и достаточно ли тяжел кошель. Три составляющих хорошего заработка сообразительной шлюхи. Колина выбрали руководствуясь совершенно иным критериям. Виной ли тому свет или игра теней, но шрамы на лице выглядели столь ужасно что заставили местных обитательниц промедлить. Всех кроме одной. Колин словно прочитал её невеселые мысли смуглянки.

ˮВ пасхальном куличе и муха изюм,ˮ − нивелировали его изъян.

Невысока. Стройна. Пожалуй, привлекательна. Желтый бант, знак позорной профессии не повязан, а сложен в изящную розу, помянуть счастливые полузабытые годы. Нынешняя, пропащая жизнь смуглянки, в её представлении, отзеркаливалась уродливыми шрамами Колина. Там в глубине исстрадавшейся души таких шрамов не перечесть.

− Саман, не боишься? - крикнули колкость веселившие залетных купчиков лярвы.

− Если только бога? - огрызнулась смуглянка и одарила унгрийца улыбкой и книксеном.

Имя унгрийцу понравилось не в пример улыбке. Толку улыбаться, когда на сердце кисло, а в глазах.... Не радостно эсм с желтой розой над сердцем.

− И больше некого? - готов к острому разговору Колин.

− Пф! - не видит опасности женщина.

− Я не о шраме.

Движение черненой бровкой. Шутка зацепила.

− Не все страшно, о чем страшно рассказывают.

− Иногда наши страхи сбываются.

Колин откланялся ,,желтой розеˮ и прошел в дальний зал.

− Что? Побрезговал? - выкрикнули смуглянке.

− Обещал вернуться.

− Еще что пообещал?

− Сказку на ночь, − отшила Саман назойливую подругу.

Гоняли простенькую ,,Твое-Моеˮ. Ставили понемногу. Серебро, золото, драгоценности, закладные. С проигранным расставались по чести. Пальцы, уши, носы и задницы, ни свои, ни чужие, к оплате не принимались. Обещания и клятвы рассчитаться, тоже.

− В честное дело примете? - прозвучало над ухом Ридуса. Игровой едва сдержался, не развернуться.

ˮУдача долго под одним не лежитˮ − говаривают понимающие тонкости картежного фарта. А незабвенный родитель твердил о том Ридусу с утра до вечера. Умнейший был человек, хотя и утопили. За долги.

− Хорошему человеку не откажем, − разрешили партнеры. Больше денег - больше куш. Кто же в здравом уме откажется? За тем и садятся, выиграть. Игра она ведь, что сладкий яд. Сладкая мука. Феерическая агония, опьяняющая сладость. Ощущение остроты бытия, тонкости нитей судеб, прихотливое сплетение случайностей и везения. Короткий миг вселенского равновесия, перед тем как оно шатнется. В чью сторону? В чью пользу? Каждый свято верит в его, в чью же еще!

Подождали, пока новичок усядется. Сдует крошки. Проведет ладонями по столу, поерзает на табурете. Опробует место. Все как положено.

− Откуда будешь? - спросили Колина. Такое дозволено. Чего не спросить? Не имя. А вопрос задан, голос послушать. Иной до игры нутром кипит. Чужое своим видит, в кашель ссыпает. Ни гроша не выиграв, монетам счет ведет.

− Из далека.

− Дальше луны что ли?

− Не. Поближе малость.

− Где у девок по три сиськи?

− А у здешних чего, по одной?

Ровно сказал, не зацепился языком за зубы. Оценили. С характером парень. Такого на хрен в меду не разведешь. Но и не архангел Матфей, крутануть можно. Как прицелиться.

Ридус выдавил улыбку, что воду из песка. Дозволь игра раскрывать рот, посоветовал бы прицельщикам выложить деньги, а не терять времени даром. Нервы пощекочите, да только после в карманах − нищему подать не наскрести. Ветра в них и того не отыщется.

Колин шлепнул по столешнице средней набитости кошелем.

− Поскольку вход?

− По пяти, − пробубнил Ридус едва не рассыпав карты. - И однушка обществу на пропой.

Растасовали, прогнали круг. Монеток кинули подогреть интерес. Без грубостей, для задору. Сгоняли второй, распасовали третий. Деньга, до чего сучья натура, каталась ,,семо и овамоˮ не обогащая и не разоряя. Дразнила, втравливала, втягивала, подбивала лезть ,,в горуˮ, сулилась съехать к одному и много.

Через две игры Ридус немного расслабился, его не признали. Глазами не буравили, рожу в его сторону не кривили, хотя куда уже кривей.

ˮДа и кто я, меня помнить. Чумачокˮ, − воспрянул игровой духом. Он ждал лишь удобного момента покинуть стол, не уронив лица. Поскольку это больно. Лицу. Правила разрешали досрочный уход, только при полном проигрыше и по удару колокола на ближайшей церквушке. Даже пописать не отлучишься.

Еще два круга и Ридус одолели сомнения. Не обознался ли, приняв новичка за везунчика из ,,Вертела и уткиˮ? Хотя такую рожу мудрено спутать, но пути Господни неисповедимы, может и не он это. Сомнения позволили игровому почувствовать некую, необоснованную, ничем не подкрепленную, кроме собственных успокаивающих мыслей, уверенность играть. Карта шла, монет прибывало и не походило, что повториться произошедшее с ним недавнее безумие. Какое повториться?! Нынче перло, позволяя Ридусу снимать по крупному, по малому, по-всякому. Случалось, спускал, но не видел в том великой неудачи. Обычное дело. Взял - отдай. Отдал - возьми! Весь цемус в количестве. Переполненный наилучшими предчувствиями, игровой не удержался неслышно намурлыкивать. Фарт не любит пения. Он вообще не любит лишних звуков и движений. Но Ридус прибывал на седьмом небе. Такая пруха! Карта липла, словно, в штаны из кожи висельника нарядился и препоясан веревкой с повешенного. Конечно, будь это так, пришлось бы опасаться. Заподозрят в ношении запрещенных амулетов, мараться бить морду не станут. Прирежут и вся недолга. Ридус наморщил нос. Боль в ребрах давала о себе знать прострелами. Сам виноват. Выиграл − молчи, профукал тоже помалкивай. А он? Ля-ля, ля-ля!

На пятом заходе, не игра − карусель! Игровой, забыв страхи, повышал и повышал. Он грубил. Он наглел. В иных случая при подобной раздаче, не имея старше дамы, спасовал бы, но, словно, заговоренный пер буром, вышибая деньгу буквально с пшика, с понта. Когда оступался, игра все-таки, то спустя немного времени, вновь загребал банк еще больший, чем ,,пролохатилˮ. Каждый ход, шлепок карты о стол, каждая его взятка, представлялись игровому куском плоти вырванном из обидчика. О! Он ничего не забыл. Он все припомнит. И выбитые зубы и поломанные ребра, и кровавую мочу.

Бывший везунчик довольствовался малым, собирал деньги по крохам. Намека нет на былое счастье. Хапнет и спустит. Опять хорошо хапнет и опять по чужим карманам раздаст.

ˮБог шельму метит!ˮ - ликовал Ридус, испытывая несказанное душеное удовлетворение. Он даже обещался угостить своего обидчика вином. Не дешевым, а настоящим. Может даже ниббиолой. Пусть захлебнется от завести, паскуда!

Такого забега игровой не припоминал! Ни с бухты-барахты − шапка!!! Когда на кону сумасшедшая сумма! Зал вымер. Шлюх разогнали, не маячить и не лезть под руку. К столу потянулись любители, поглазеть на чужую лихость. Столько просрать! Столько поднять!

Папаша Питч и тот выполз из-за стойки, оставив чеплашки без присмотра. Взгляды со всех углов прикованы к горе серебра. Шутка ли тысяча на кону на последнем проходе.

− Добавляем? - сипит Златан Боров, подглядывая первую розданную ему карту. Очевидно, не мусорная, выше лезть. Забазлать, конечно, тоже, язык не отсохнет у нахалюжьей морды.

Залетный купчишка, бледный и потный, стянул сапог вытащить припрятанное. Колин пристально глянул на Ридуса и тот от напряжения ссыкнул в штаны. Натурально ссыкнул. Никогда игровому так не желалось выиграть. Он был готов прозакласть душу, но забрать ,,шапкуˮ. Смести со стола накиданное, набросанное, вываленное из карманов, вывернутое из заначек, загашников и эскарселей. Все, под чистую. Чтобы как в пословице: ,,Радый Фрол ху...м смел!ˮ

− По пятьдесят? - предложил унгриец и спокойно кинул деньги.

− Годится! − согласился Ридус. Он согласился бы и на большее, взять свое.

ˮБыла, не была! Была, не была!ˮ − толдычил игровой, отогнать подступающий страх. Спине липко, по груди пот ручьем, в коленях дрожь.

− А еще по малости, − подсунул Воробей монеток. Мелочевщик. Жадоба. Стоило понтоваться на десятку. - Как оно вам, саины? Упретесь? Или утретесь?

− Добавляю, − накинул Колин и роздал еще по одной. Его рука нынче на колоде. У Ридуса в висках ломило следить за ним. Чтобы не как в прошлый раз! Всемогущий только не как в прошлый раз!

− И еще! - гонорится купчик.

− Охо-хо! - чуть не подпрыгнул Боров. - А ну полтишком пугану!

Что не карта, то в подъем. Как сговорились. На характер давят, суки! На гнилуху разводят! Не может быть у всех путная раздача! Не хватит на всех тузов-королей!

Поторговались. Шапка подрасла. Опять торг. Игроков убыло. Купчишка отпал, кончились деньги.

У кого не кончились, догнали до полутора тысяч. Ридус сцепил зубы. Мысли отключились, в душе пусто, лишь бухают в ушах барабаны крови. Пойдут на следующий круг и кинуть в банк нечего. Месть сорвалась.

− Что скажете, саины? - опросил Колин игроков.

ˮНет! Нет! Нет!ˮ - умолял Ридус. Молитву припомнил. Отче наш. И еще какую-то. Тоже про него.

− Бей! - закрыл Златан игру.

Колин метнул по три последние карты. Их тут же вскрыли. Ридус тупо уставился на свой длиннющий мастевый ,,дворˮ ,,подпертыйˮ тремя тузам. Он забирал все! Все! От счастья и желания орать, сердце подступило к горлу.

Игровой трясущимися руками собрал колоду, рассыпал, опять собрал, и кое-как перетасовал. Теперь самое трудное, невозможное, глупое, глупейшее! Дурость из дурости!

− Отыграться желаете? - предложил он продувшимся партнерам.

Колин достал серебро.

− Надеюсь, мужчины поддержат? - обратился унгриец к Борову и Воробью.

Вызов нельзя оставлять не принятым. Удача трусов помнит и обходит. А куда без нее? Без Удачи?

− А ну и я! - вызвался пятым франтоватый молодчик. Судя по одежке из судейских. Не вызывать лишних вопросов показал упитанную мошну.

− Не медь? - зло пошутил Воробей.

− Не беспокойтесь, − адвокатишка бросил вкупную пятерку и пропойный штивер не забыл.

− И меня возьмите, − подсел очередной умник.

− И на мою долю раздай! - требует здоровяк, из тех, что привозным зерном барыжат.

За столом не тесно, но плотно. Ридус глянул на мерную свечу. Еще час и ему можно будет покинуть стол. Самый долгий час в его жизни.

ˮНадо осторожнейˮ - убеждал игровой себя. Наигранное за вечер, легко уйдет в чужие карманы за каких-нибудь десять минут. Да что там! Один неверный ход и все!

Теперь Ридус играл очень осмотрительно. Вперед как прежде не рвался. Но и от игры не отлынивал, не падал, поддерживал, не отвадить удачливость. Сегодня-завтра и опять за стол.

Он снова выигрывал. Порой сам не понимал как. Если раньше мог бодаться за банк с позорной дамой, то тут случалось с валетом проканывало. А однажды на десятке всех прокатил! Карта выпала поганенькая, заявил не пасовать и пролезло! Самому смешно! Серебра за вечер срубил, пришлось поменять на золотишко. Не торговым курсом, а по-свойски, двадцать к одному. Иначе в сапог ссыпай и неси до дому босым.

Уж и досидеть оставалось игровому до колокола минут десять-пятнадцать, он уже и в расклад сильно не вникал, опять сообразили ,,шапкуˮ.

ˮЧто ж такое!ˮ − боролся Ридус с искушением и не мог устоять. Не мог и все!

Не припомнить такого. Два раза за вечер ,,шапкаˮ игралась! Ввязался, что с обрыва в холодную воду. Будь что будет. Глупо скажут, по-дурацки рискнул, на фуфле удачу стряс! Но ведь выиграл! Выиграл!

С такого небывалого фарта Ридус выставил публике угощение. Вина, закуски, баловство привозное. Отсыпал девкам на сладкое. Все чин чином. Зазвал всех. Пригласил и старого обидчика. Тот отказался. Дело барское, силком не тянут.

Пока шинок веселился и налегал на дармовщину, Колин разговаривал с Саман. Каждому свой выигрыш. Кому деньги, кому речи сладкие. Она не против поболтать. За разговором и серебро потянется.

− Не нравиться у нас?

− У вас? Ты про шинок?

Большая Лодка Колину глянулась. Конечно, по совсем иным соображениям, чем Саман могла подумать. Что объединяет хижины, дворцы, строгие храмы, неприступные крепости, заоблачные цитадели? Двери. Их охраняют и стерегут, за ними досматривают. Но что есть двери? По сути, по существу. Дыры!

− Просто замечательно, − признал унгриец и не сдержался, улыбнулся смуглянке.

ˮА все дыры не учтешь.ˮ

− Чего тогда не веселишься?

− Не весело.

− Денег жалко?

− Не в деньгах счастье.

− А в чем?

− Счастье обычно с кем, − поправил Колин и подмигнул.

− Ой, ли?

− Сама рассуди.

− Рассужу. С этим у тебя что?

− ???

− Не придуривайся, − ни на грош веры унгрийцу. − Со счастливчиком.

− А что у меня с ним может быть?

− Он на тебя так смотрел...

− Ревновал?

− Как Питч, когда приходит за деньгами, а их у меня нет. Не серебрушечки.

− И?

− Приходиться ноги раздвигать, иначе на улицу выкинет. Старое Брюхо потом счастливый! Точно такой, как твой приятель.

− Приятель это сильно сказано.

− Но знакомы?

В Большую Лодку унгриец попал неслучайно. Псари шепнули, где ему вечером отыскать Ридуса. Но оказалось и без игрового, столько примечательного! Сам шинок и смуглянка.

− Довелось сойтись. А ты чего постишься?

− С родней общаюсь, − Саман повернула голову, приподняла подбородок. Тонкий шрам остался навсегда. − Почти близнец.

− У тебя богатая памятными событиями жизнь.

− Не жалуюсь.

− А хотела бы?

− Жалельщика не сыщу.

− Я подойду?

Ох, ты глаза, что у голодной рыси. Того гляди зашипит-зафыркает.

− Может и подойдешь.

− А без может? Подойду?

− Забавный ты. Необычный.

− И только?

− Чего не знаю, того не знаю. Не сходились.

− Уже сошлись, - игрался словами Колин. Любимое занятие у него в последнее время.

− Рассматривать за предложение подняться ко мне?

− Если скажешь, что прячешь?

− Между ног?

− Под чудной розой. Что под ней? По правде.

− Неутоленная жажда узнать, где живут банши.

Про банши не обманывала. Желала. Остро. После получения памятного шрама на шее.

− И потому Саман?

− И что? Вон та, кудрявая, Форточка.

− Скрытничаешь? - не оставлял Колин, непростую тему для смуглянки.

− А скажу? Во сне звать будешь, как понравлюсь?

Ридус проявил похвальную предусмотрительность. Потерся тут, присоседился к тем, потрещал с Папашей Питчем, после чего угадав момент, вымелся из шинка. Предстояло, унести добытое в удачной игре. И если одна часть Ридуса тряслась от страха, нарваться на Ночных Кумовей, то вторая отплясывала тарантеллу и гремела в бубен. Он умыл кривомордого! И осознание незабываемого деяния, по-особенному грело его растревоженное сердце.

Когда до порога дома оставалось не более полусотни шагов, его окликнули.

ˮКанальщики...ˮ - приговорил себя Ридус, вспоминая злую потную морду Борова. - ˮПопробовать столковаться?ˮ

Обнадежиться не получилось. Псари, те пожалуй, оставили бы в живых, а вот канальщики... Этим все равно скольких отмаливать. Одного или десяток. А пообещать отдать следующий выигрыш? Нет! Это дорога в один конец. Оседлают, до скончания века будешь мохноухим ишачком, свои деньги, на своем горбу, им в карманы таскать. Единственный выход бежать. Резко стартануть в проулок. Но и это вряд ли возможно. Золото обжигало сквозь одежду. Серебро оттягивало карманы и казалось неподъемными веригами. Не шагнуть, не скакнуть. Но не ноги виноваты. Внутри скисло.

− Чего надо? - не дерзил Ридус озлоблять бандитов без необходимости.

− Разговор имеется, − объявили ему.

Их трое. Воробей старшим. Он не боится быть узнанным. Значит, о чем бы ни договорись, конец один.

− До утра не подождет? - тянул время игровой. А вдруг, вдруг, вдруг.... Не весь же фарт за столом просидел?

− Ты не баба, до зорьки тебя манежить.

Загнанной лисицей пялился в темноту Ридус. Защипало нос, на глаза навернулись слезы обиды. Жить-то, как хотелось! С такими деньгами, что у него нынче завелись, чего не жить-то!

ˮВот пропастина! Не иначе сглазили или порчу наслали. Зря ходил смотреть как ведьму жгут, прокляла. Как есть прокляла!ˮ

К горлу подкатили рыдания. В коем веке серебра снял, с обидчиком поквитался, а по итогу получается на погибель напросился? Ведь не оставят жить. Зачем им живой? Мертвый не укажет, кто его раздел-разул, мошну вывернул.

− Может, побегать надумаешь? - подзуживали Ридуса. - Удачу спытать? Спытай, мы не против. А то за столом перло, а тут что? Спытаешь? Ставка больно хороша. Фартанет, до смерти памятно будет.

Не фартанет.

ˮГосподи, избави мя. В храм пожертвую. Нищим раздам, − сулил игровой, отчетливо осознавая тщетность откупных обещания. − ˮКарты брошу. Паломником пойду. Жить хочу, Господи!ˮ

За спинами нападавших неслышно проявилась фигура. Звездный свет ожелтил контуры головы и плеч. Сизой иглой протянулся по клинку. Одного из вымогателей резко бросило вперед, пластом, в лужу. Оставшиеся двое отпрыгнули и тут же охотничьей парой кинулись на обидчика. Добычу не уступят, не отдадут.

Ридус смаргивая слезы, заворожено отслеживал ночную короткую схватку. Полуослепший и полуоглохший от страха и грохочущего в венах кровотока, он стиснул до боли челюсти, не заскулить.

Тот, другой, управился быстро. Переступая через одну из жертв, подпнул вываленные кишки.

− Чего разложился? Подбери.

ˮЗачем он с ним так? Зачем?ˮ - метались испуганные мысли Ридуса. Ему сделалось еще страшнее, когда признал, кто его спас. Лежать и ему с вываленными нутром и мучиться последние минуты жизни. И минуты эти будут сладким как никогда. Ибо последние, что отпущены ему Небом и кривомордым.

- Бога вспомнил? Не говори, нет.

Игровой утвердительно кивнул - вспомнил.

− Так всегда. Пока жизнь пальцы не прищемит, троеперстия не отмахнем, - унгриец резко стряхнул со шнепфера кровь. Привычка уже. - Не умеешь ты играть. За картами не следишь, за деньгами не следишь. За игроками не смотришь. И выбирать не умеешь, где и с кем за стол сесть. И сколько снять, не подавиться на радостях.

− Я отдам ваши деньги, − готов к жертвам игровой.

− А откуда они у тебя? Мои деньги. Позволить кому-то запустить руку в мой кошель? Шутишь? При своих остался. Если и поднял, то малость, не затем приходил. Но ты...ты, молодчина. Карта перла, что воронье на падаль.

На Ридуса снизошло. Ведь не случайно все. Не случайно. И выиграл он не от фарта, не от ума, а потому что кривомордый позволил. Мало того, подыграл ему! А на выигрыш кумовья позарились, а он их положил. Все как в игре. Дали дурочку масла полизать, затянули, да в долги вогнали. И должен он теперь не деньги, а жизнь и счет этот ему платить придется. Ой, придется.

− Я все отдам, − последняя попытка игрового дешево отделаться от будущих напастей. - Все!

Он надеялся откупиться. Шут с ним с деньгами, жизнь длинная, еще с игры подымет.

ˮА кто её длинную обещает?ˮ - спросил себя Ридус и не смог ответить. Побоялся. Не было таких обещаний.

− Не суетись. Подыши. Успокойся. Мозги включи.

Ридус соглашаясь, закивал. Так и сделает.

− Отлично, − унгриец носком сапога катнул игровому голову Воробья. - Покойников отыграешь. Я научу.

ˮТеперь мне точно каюкˮ − тряслись внутренности и дергало на шее жилу у Ридуса.

Он дотащился до дверей собственного дома. Идти-то всего ничего. Дрожащими руками справился с замком и секреткой. Запнулся о низкий порожек и вошел. Вслушался в темноту и не услышал. Ни скрипа старых балок, ни надоедливого пеликанья сверчка, ни царапанья веток по ставням. Стоял, подперев дверь спиной. По-собачьи задрав голову. Но над ним не небо, а потолок и надсадный вой не услышат.


3. День Святой Иоллии (5 октября)


,,...Когда требуется результат, оставь угрызения совести и моральные терзания другим. Сам же действуй....ˮ


В последние дни архиерей монастыря Святых Хрисса и Фриды, находился на пределе жизненных и душевных сил, безвылазно прибывая на монастырском подворье. В бытность иноком обители в Бро, довелось ему посетить тамошнюю прославленную на весь Фриуль ярмарку. Ныне в его кормлении суеты, шуму, гаму и колготни едва ли меньше. Шагу не ступить наткнешься на тележку с известью, бочку с песком, штабель досок, кучу осинового и березового горбыля, отвал мелкой щебенки или укладку бутового камня. Повсюду мельтешат мастеровые, пилят-стружат дерево, копают отмерянные и отмеченные колышками и веревками ровки и ямины. Чуть зазеваешься, затолкают, измажут, обложат матерно и бесстыдно, без всякого уважения к сану и возрасту. И управы на охальников не найдешь. Кому на них жалобиться? Уж не артельному ли голове, поставленному владыкой над строительным хаосом? И слушать не станет. Ему иных забот полно.

Крепкий, хромый на правую ногу мужик, очень не по сердцу архиерею. Служб не признает ни малых, ни больших, ни праздничных, ни будних, ни утренних, ни дневных, ни вечерних. Паскудит рот сквернословием и в божбе усердствует. Троеперстие накладывает, кривоногий бес - прости Господи! без должного благоговения. Выгнал бы песье семя, да не властен. А и власть имея, терпеть пришлось бы мастерового.

Согласуясь со старыми планами, разысканными в монастырской библиотеке, вскрыли грунт и обследовали древний фундамент. Не передоверив никому, артельный голова придирчиво обстучал дубовым молотком бутовые плиты. Признал за лучшее укрепить работу предшественников. Часть верхних слоев подняли, щебнем заполнить обнаруженные пустоты. Готовить раствор, жгли в печах известь, тут же гасили в огромных чанах, мешали с песком. Каждый заново уложенный слой трамбовали тяжелой, на десятерых, колотушкой. Заливали приготовленной смесью, дренажили не допустить пороков. Работали артельные дружно, что мураши, не ленились. Поднявшись спозаранку, не разгибали спин до самого темна.

Пока одни возись с фундаментом, другие при помощи кирок, ломов и веревок разбирали ганах. Годный камень складывали отдельно, похуже − дробили, подмешать в раствор для прочности. Вековую святыню − клепало уронили в грязь. Монахи возроптали кощунству и под истовую молитву и скорбные причитания, перенесли реликвию в киновий, укутали в покрова, окружили свечами.

Брат Килиан изгнанный с обжитого места, плакался и прятался в разваленной воскобойне.

− Злое затеяли! Злое! - кричал он на строителей, потрясая худыми кулачками. Ни еда, ни вода, ни приглашение к теплому ночлегу не подкупали скудоумного.

− Умереть хочу! Дозволь! - кидался безумец в ноги Васпиниану.

− Окстись, человече! Чего просишь?

− Смерти прошу! Смерти! Откроюсь тебе, дозволь только.

− В Царствие Небесное восхотел? - злился архиерей и больно хлестал беднягу по впалым щекам ввести в разум.

− Боюсь я, − заливался горючей слезой Килиан, обнимая колени и припадая ликом к архиерейским стопам.

Васпиниану и самому порой делалось боязно. Не подворье, а воинский табор. Горят костры, готовят еду, тут же греют воду стирать тряпье, носятся ребятишки, толкутся бабы. Кто за куском, кто за лаской. Архиерей на безобразия закрывал глаза.

ˮОтмолю,ˮ − обещал он себе, братии и богу. В первую очередь себе. Исполнение обещания не откладывал, вставал первым, ложился последним, молился истово, с мирской потаенной надеждой оставить потомкам память добрую и долгую. Не одним из многих, но великим деянием время поправшим.

Кроме переделки и укрепления древнего фундамента под будущую гордость и красу монастыря и разборки ганаха, ломали скрипторий.

− Чего руине стоять, глаз мозолить? А ну как не хватит колокольню сложить? - не понимал артельный голова архиерейской скаредности убрать ни к чему непригодное здание. - Запас он и есть запас, не лишний. А погода позволит, в мае, кладку поднимем зачнем. В зиму стены никто не ставит, но основу до больших морозов положить надо. И приготовить остатнее.

Веспиниан соглашался, отгонял тревоги и беспокойство малой молитвою. Исподволь выпытывал, когда возьмутся ли и когда прочее в хозяйстве править? На киновий и воскобойню лишь материалы выделены.

− Сами чините, − передал артельный голова волю нанимателя на очередную жалобу архиерея на скудность и стесненность житья. - А лишних много, нищих и побирушек выставите. Жрут только, да мешаются.

На подобное архиерей не соглашался. Не по-божески. Потому жалобы оставил, а своим наказал терпеть, молиться и помогать силой малою. Негоже слугам Господним в мирском радении первенствовать, но доглядывать за всем строго. Чего доглядывала братия и сам архиерей, куда головы вертали, но некоторые странности минули их бдительность. В таком бардаке немудрено проглядеть. В отличие от ганаха, скрипторий рушили аккуратно и неспешно. Сбивали камень за камнем, ряд за рядом. Не поддавались, мучились, но не выворачивали полстены за раз. Не роняли, вопя и улюлюкая, не поднимали пылищу до небес, не сорили двор. Работали сменно, часто меняясь. Проказливая ребятня, охочая участвовать во всем и сразу, боязливо сторонилось быковатых двужильных каменщиков. Бабы, что помоложе и покрасившее, с тамошними мужиками не заигрывали, берегись. Настырную Хлои, не боявшуюся ни архиерея, ни бога, мастеровые без грубости урезонили, в ум ввели.

− Всех-то сдюжишь, красивая, как разложим?

К себе, за границу обозначенную натянутой веревкой, никого не допускали. Самого Веспиниана с обходом остановили.

− Не ровен час осыплется руина.

− А сами чего? - ужаснулся архиерей возможности трагедии. Людская смертушка не смываемым пятном на монастырь ляжет. Никакая колокольня не искупит, хоть до облаков вытяни.

− Нам плачено. А сгинем, убыток малый.

Поквохтал, повздыхал архиерей, с тем и ушел. Молитвы да поклоны бить, отвести дурное.

Одним днем на подворье принесла нелегкая бейлифа. Чернее тучи был, грозней грозы. Даром архиерей, и тот заробел.

− С чего вдруг развернулись? - пытал законник Васпиниана, прикидывая, во сколько станет строительство. Не те времена деньгами расшвыриваться. На что иное, склад торговый или блудильню, а то колокольню. В столице и без того малиновых звонов − заслушаешься.

− Барона Поллака стараниями, благослови его Господь!

Благодарные слова архиерея в адрес унгрийца, Акли не успокоили. Причина бывшему новику в святость удариться? Какой грех искупить хочет? Не убиенных же в ночи лиходеев из поминальника отчитывать, за упокой души свечи ставить? И деньги откуда взялись у голодранца, зодчеством увлекаться?

Бейлиф по стройке проехался, народ посмотреть, в дела их вникнуть. Артельного голову с пристрастием попытал. Тот с почтением. Без уверток, все как есть обсказал. Чего бы и волноваться? А вот не спокойно. Будто червь грызет, сердце тревожит. О строительстве донесли сразу. Попробовали бы не донести. Кто другой, бог с ним, но смущал зачинатель, новоиспеченный барон Хирлоф. Или правильно Хирлофа? Хрен бы побрал этих грамотеев. Не подавалась разумению блажь, потратиться на колокольню, когда собственное жилье в непотребном виде. Разве что пыль столице в глаза пустить? Прославиться на многие лета, а то и века. Вот, мол, колокольня, возведенная на средства юного Поллака, человека благочестивого и верующего. И не вспомнят, резал благочестивый человек людишек нещадно, сдирал с их голов волосья, а в церковь заглядывал по малой нужде или задницы девок поглазеть, как поклоны бить начнут. В общем, с какой стороны не глянь, затевать подобную стройку, барон Хирлоф последний человек в Эгле.

,,И последние станут первыми,ˮ − убеждало Святое Писание бейлифа, не верующего в благие порывы души. Убеждало, но не убедило. Благого в унгрийце еще меньше, чем в семействе Ренфрю, вековавшего в соседях у монастыря.

От недобрых предчувствий и безответных вопросов настроение бейлифа не улучшилось. Что символично, в последнее время слишком на многие вопросы он не получал ответов. Никаких. Теперь добавилась стройка, затеянная молодым обалдуем. Архиерею понятно, радоваться, а ему что делать? Вмешаться? Запретить? Беда мниться, дескать. Это сколько помойных жалоб на него попы напишут? До патриарха дойдет, тот королю настрочит. Отписываться замучаешься.

Акли в очередной раз положил на ум все-таки взяться за Поллака. И непременно повторить официальный запрос Серебряному Двору. Пусть расстараются разъяснить закону раздор с Гусмарами. Не бредни пересказывать. По существу доложиться.

ˮЧем не повод колокольню отгрохать?ˮ - желчно заметил Акли незавидной судьбе зарвавшегося провинциала. Не ворье красоваться в одиночку резать. Тут армию набирать надо. И обойдешься ли армией, с солером схватиться.

С Хирлофа и Гусмара, само собой, Акли переключился на запропавшего сыскаря.

ˮГде же эта сволота Сеньи?ˮ - какой раз за день вспомнил бейлиф своего недисциплинированного подчиненного. С этим очередным безответным вопросом законник и отбыл с подворья.

Не обделил вниманием монастырь и Вион Ренфрю.

− Стройки, что и пожара, без шума не бывает, − сочувствовал артельный голова ростовщику. Ренфрю сочувствием и довольствовался. Дурного не заподозрил, но собственную выгоду углядел. Отстроятся, народ к чуду приобщиться потянется, а лавка его и ста шагов отсюда не будет.

Наведывались купцы. Со своими хитростями. Продать чего. Еду, одежду, инструмент. Блудницы сунулись, еле отвадили позорное племя. Ладно строители, братии греховным искушаться.

Очередной приезд унгрийца пришелся на межень. Поднялся Колин засветло, а в монастырь вырваться припозднился. Наперво вник в расходные бумаги, поругал (не зло) артельного голову, пошпынял за леность и недогляд. Тот сносил упреки со стойкость прибрежного утеса перед штормовой волной. Пошумит, слюной побрызжет и успокоится.

− Камня-то хватит? - не побоялся испачкаться унгриец и осмотрел строительный хаос.

− Полно. И со старой башни и со скриптория. И так есть, где взять.

Не про киновий ли речь? Не про воскобойню ли со швальней толкует? У архиерея едва удар не случился от таких речений. С чего монахи жить будут, все снести? С колокольного звону?

Заглянул Колин и в сам скрипторий. Помощники барона или собутыльники - двое их, седел не покинули, сапог не измарали. А чего? Люди-то кругом свои поставлены. Всех сразу, как не шустри, не купишь. Унгриец мог бы им возразить. Была бы в том ему нужда. Пока не зачем.

− Не мешают? - задал унгриец вопрос старшему из рабочих.

− Артельный понятливый. Для остальных.... Камень бьем, − немногословен кряжистый, косолапый мужик. Одежка на нем грязная, мешком. Волос на лбу плетеным ремнем перехвачен, под ним шрам от срезанного клейма.

Хацег на стройке не случайно. Шесть побегов, три из них подкопом. Научен кайлом да лопатой работать, в камне проходы выгрызать. Да и многому чему научен. Про иное и не обскажешь. Не поверят.

− С бабами как? - спрашивал о житье-бытье Колин. Морду не воротил, общался запросто. - Хлеба с кашей хватает? С инструментом что?

− Всего в достатке, − ответствовал Хацег непростому, ой не простому юноше. - А к бабам в город ходим. С инструментом порядок.

− Мелких доглядывайте. Глазом не моргнете, пролезут. Шеи свернут.

ˮИли свернуть придется,ˮ − но это уже для понятливых. Хацег таковский и есть.

− Не пролезут, − заверили Колина. − Собак побояться.

Два огромных, смольной масти, мастиффа сфинксами охраняли вход.

− Разговоры лишние не пойдут? Чего им здесь стеречь?

− Добро ихнее, − стрельнул взглядом Хацег на сопровождающих барона. Рыбий Кум и в седле и пешим, и в рванье и в бархате Рыбьим Кумом остается.

Унгрийцу протянули кусок бутового камня, завернутый в чистую тряпицу, пояснили.

− С той стороны.

− Подробностями не поделишься, − не спешил Колин заканчивать расспросы.

− Три роста в наклон опустились. В сажень ход пробили. Грунт тяжелый. Снизу мокнет, но воды нет.

− Оседает?

− Крепи ставим. Держат хорошо. Вчера вверх пошли, оттуда и бут взяли.

− Недели хватит?

− Сколько скажите, саин, − согласился беглый.

Никто, с кем Хацег сходился, не назвал бы его трусом и халуем. Он ими и не был. Жизнь любил и вел вольную, перекати-полем года мерил. За вольность свою в колодки шесть раз обувался, и шесть раз, без спроса, скидывал. И в одиночку бегал и в паре, и трое-пятеро было. Но памятен первый раз. Как у девки первый мужик. И больно и кровно....

...Втроем подались. Дорога таежная, долгая. Мошка с комарьем жрала не жалела, опухли. Глаз не видно. Одежка-обувь худая. Ни греет, ни защищает. Харч скудный. Сухари, вода речная да подножный корм. Змейку поймали - не погнушались. Падалиной (медведь обглодал) не побрезговали. К концу седьмицы поняли, словят их. Обратно в железо сунут ли, возиться с ними? Скорее в сопках, где прикопают.

− Обратно не вернусь! - по юности шебутился Хацег, козырную масть не уронить.

− Посмотрим, − старательно общипывал Беллеж бедный ягодой смородиновый куст. Мужик в возрасте, почти старик, с дурацкой улыбкой на бескровных тонких губах. Чему улыбался?

− Нечего смотреть? Нет говорю! - стоял на своем Хацег. Не других пугал, себя драконил.

− Пожрать бы, - ныл Варп, друган Хацега. - А то ноги не несут. Руки что тряпки.

− Это верно, пожрать не мешает, − согласился Беллеж и проломил голову хацегову дружку. Булыжник загодя припас. Хрустнула маковка, что ореховая скорлупа.

Хацег запоздало вскинулся драку зачать, кровью суку умыть. За паскудство.

− Дурный ты, − хихикал улыбчивый Беллеж. − Даром молодой. Мясца пожуем и двинем дальше. Хошь вместе, хошь по врозь. Раз затеялся до конца держаться, надо и терпеть до последней возможности. А иначе чего и затевать.

Долго Хацег помнил и винил Бележа. Но чем дольше жил, тем легче оправдывал. А в последнем побеге....

Уж и забывать стал, а напомнили. Барон этот. Мясоед он, вот кто. Через кого угодно переступит, свое взять. И возьмет.

− Саин, для вас сделаю как надо, − пообещал беглый, не упустить момент, обозначить, на чьей он стороне. - Не сомневайтесь.

− Верю, − не отказал унгриец в службе. − Тебе верю.

ˮПростите парни,ˮ − не повинился, но обратился Хацег к своим приятелями. Простят. Чего не простить. Коли не узнают.

− Уж и приветить вас негде, − квохтал Васпиниан на бедность и скудость.

− Приветиться повеселей места найдутся, − Колин лихо свистнул вослед жопастой молодке. Эка, ты зараза! - Да и много нас, поить-кормить.

Васпиниан неодобрительно покачал головой, глядя на спутников юноши. Не первый раз приезжают, а разглядел только сейчас.

ˮОх, и дружков себе завел!ˮ

С самого первого дня, на строительство, унгрийца сопровождали двое. Тоффер и Стейнбек. Оба из ближнего круга Китца. Не самые-самые, но люди свои, надежные. И разные, что черный кот и белый пес. Тоффер прилипала. Ему во всем интерес, во все влезть, разнюхать, поучаствовать. Не спину гнуть, а команды отдавать. Такого приструнить, глотку сорвешь. Китц приструнил. Стейнбек другой. Без команды никуда. От сих, до сих и не шагом дальше.

Навязывая юному барону эскорт, канальщик готовился встретить сопротивление и несговорчивость. Колин отмахнулся.

− Лишь бы молчать умели.

Вот все требования.

Молчать люди Китца умели. Даже у бейлифа в подвале. После того как с одного говоруна содрали шкуру и вывесили под мост Святок. Для наглядности.

Покладистость унгрийца надолго лишила Китца покоя. Уж не удумал ли чего? Но подозрения подкрепить нечем, а беспокоиться есть о чем. Потому Колин под неусыпным присмотром Тоффера и Стейнбека. В монастырь только в их сопровождение и сие оговорено многократно и в деталях.

− Может еще страницу из Святого Писания сожрать, для верности? - издевался унгриец над хлопотами канальщиком не быть обманутым. Помогло бы, заставил бы сгрызть книгу целиком. Но не поможет. Первую встречу из памяти не вымарать. Потому Китцу оставалось лишь гадать, кого первого начнет обрабатывать неугомонный сопляк, и сколько иуде предложит. Сам Колин тоже рассматривал варианты переманивания надсмотрщиков. И если Китц грешил на Тоффера, то унгриец избрал Стейнбека. С собаками он умел замечательно ладить.

Что бы сказал Колин знай, заинтересовавший его человек благородного происхождения, а собачьи привычки приобрел, сидя на псарни собственного папаши. Старик, когда ему заходил в голову очередной бзик, отправлял отпрыска, впрочем, не его одного, к борзым и догам. Садил на цепь и кормил объедками. Последний раз Стейнбек провел на привязи три месяца. У собак нет привычки, сбегать от плохих хозяев, но он сбежал. И тысячу раз пожалел. В вольной жизни ему пришлось стократ солоней, чем в собачьем вольере. Но Стейнбек выжил, приспособился и научился понимать с полуслова. Китц держал его у себя нарочно. Нравилось канальщику помыкать благородным. Солидно.

ˮЭто как со шлюхой. Ей не нравится, а дает. Потому как за деньги, а не по любви.ˮ

Но это о человеке. Унгриец привлекало иное. В отношениях с кусающимися и лающими, главное показать кто хозяин. Утвердить право главенствовать. Этим Колин и собирался заняться в самое ближайшее время, преподать Стейнбеку урок эклектики.

По убытию с монастырского подворья, эскорт уведомили:

− Мне во дворец. Помимо прочего я еще и барон Хирлофа.

− По мне лучше в шинок, − намекнул Тоффер, отметить поездку и наметившиеся подвижки в предприятии.

− Про то, что лучше для меня, даже ОН не знает.

Тоффер и Стейнбек единообразно подумали про Китца. Что же, у каждого свой бог в этой жизни.

Визит к Серебряному Двору Колину удовольствие ниже среднего. Но инициатором оммажа выступал он сам. Никаких особых торжеств и празднеств не намечалось. Все келейно. Только свои. Узким кругом допущенных. Сатеник - коронный сюзерен. Фрей Арлем от Святой Церкви. Камерарий Липт свидетелем со стороны Поллака. Маршалк Гаус, полномочный представитель короны. Обряд не быстрый и Колин заранее попрощался с растраченным временем, уповая вечером растрату покрыть.

Не столь знаменательна, но не менее значима еще одна состоявшаяся встреча. К бейлифу прибыл Сеньи.

− Наконец имею счастье тебя лицезреть, − прорычал Акли, вставая из-за стола. − Соизволил откликнуться на мою нижайшую просьбишку?

ˮПусть бы сидел,ˮ − предвидел Сеньи долгий, трудный и неприятный разговор. Когда бейлиф на ногах, лучше и не загадывать, чем день окончится.

− Я пришел саин, как только смог, − почтительно поклонился сыскарь.

− А пораньше? - плохо справился с раздражением и недовольством Акли. - Потому как жду непозволительно долго. Можешь объяснить почему? Нет-нет. Почему жду, а не почему ты пришел? С этим как раз все понятно.

− Саин, я более не служу под вашим началом. Мое прошение об отставке вы приняли.

− Не припомню, такого прошения. Выгнать выгнал. За твои возмутительные требования.

− С вашего разрешения, саин....

− Вот и прошлый раз ты препирался, пока я не вышвырнул тебя за дверь, устав от твоего непомерного ослиного упрямства. Из этой самой комнаты. За вон ту самую дверь!

− Вы запамятовали саин.

− Мне решать, что памятовать, а что крепко держать в котелке. Ты мне нужен. Прямо сейчас. Не говоря о том, что нужен и день, и два, и три назад.

− Саин....

− Когда я говорю, прочие молчат. Заткнись и ты. За последнее время я столько наслушался, что с души воротит. И ладно бы путного, внятного или дельного. Одно вранье, пустые обещания и словесная вода. А я хочу правды. Её хочет король. Этого достаточно взялся за дело?

− Саин...

− То есть тебе недостаточно?

− Саин, поверьте.... Я бы с огромной радостью выполнил ваше приказание, но обстоятельства не позволяют мне этого сделать. У меня очень больна дочь.

− У меня болен младший сын и что? До этого болел старший. Болела жена и теща, и много кто. Но я хожу сюда хрен знает сколько лет и ничьи хвори не мешают мне исполнять возложенные короной обязательства. Выполнять их, начхав на все, что препятствует их выполнению. Так вот Сеньи, я не желаю слушать о причинах не заниматься делами короля, ибо в противном случае засуну тебя в такую жопу, что твоя малютка вырастит полной сироткой. И не при монастыре Святого Варфоломея и не под крылышком добреньких алексианок, а у Гелендера. Именно у него. Старая мразь все еще калечит детишек и заставляет просить милостыньку у церквей и рынках. Или отдам мамаше Лидицэ. Как ты думаешь, за сколько она загонит дырчонку твоей крохи? И сколько раз.

− Саин. Я безпорочно служил вам и королю, и теперь прошу только одного. Позволить быть со своим ребенком.

− Передоверь её кормилице, сиделке, новой жене. Кому угодно!

− Саин, я объяснил вам, она больна. Я не могу вернуться на службу.

− Полная чепуха. Он не может. Сможешь. Главное хотеть, остальное приложится. Так я понимаю? Я прав?

− Да, саин. Но все же прошу оказать милость не возлагать на меня поручений.

− Значит Сеньи ты ни хера не понял из того, о чем перед тобой тут распинался. И когда только отупел? Так вот, с сегодняшнего дня, этого часа и сей минуты, ты занимаешься расследованием хлебного дела и делом языкастого нищего с паперти Святого Хара, бывшего актера Алтуса. Что за козерог его прибодал к дверям, а, не, скажем, утопил или придушил. Попахивает публичной казнью. А тут еще колокольня долбанная рухнула! В нечистого я, в отличие от многих, не верю. Зато хорошо знаю людскую сучью породу, чья изворотливость даст фору самим Небесам! Докладывать будешь каждый божий день. Каждый божий день я хочу видеть твою свиную морду здесь, у себя. И не дай бог твое присутствие окажется пустой тратой моего драгоценного времени. Мне нужна полная картина произошедшего, подкрепленная собранными фактами и выводами из оных фактов. И ничто тебя не должно смущать или останавливать в твоей работе. Ни высокие должности фигурантов, ни их знатность, ни их связи, ни деньги, которые они тебе предложат. А такая коллизия может возникнуть. Особенно с серебром. Потому что хлеботорговцы неплохо поживились. Неплохо это я так, не сорваться кого-нибудь из них вздернуть. А один из них, как ты, наверное, слышал, преставился. Так вот, я и король, желаем знать, в какую сумму оценили голову Брисса? И кем? Братца можешь не приплетать. Он и против курицы в супе заговор не составит. Хотя если подумать, первый интерес в гибели родственника за ним. Опрошенные утверждают, помер Брисс от остановки сердца. То же твердят лекаря. Но им верить? Слишком удачно помер. Так что принимайся за дела.

Бейлиф вопреки огромному желанию, не стал посвящать Сеньи в подробности доноса на барона Поллака, сам лишь только, полчаса назад, его прочитал. К доносам Акли относился двояко. Как человек брезговал и порицал. Как бейлиф находил полезными. Даже если на бумаге полная чушь и больные фантазии, чем не повод пообщаться с героем пасквиля. Вот и с Поллаком, так же. И про Гарая, и про деньги и лично к унгрийцу, уйма вопросов.

ˮНе он ли порадел за канцлера? Заполучить записи. Продать их. Откуда и нобли на колокольню. Грех замолить?ˮ - терзался бейлиф. Именно терзался, ибо не верил, что подобные унгрийцу, станут тратиться на отпущение грехов за убиенных. Таким удальцам, что ноготь остричь, что человека головы лишить. − ˮПусть Сеньи наперво разберется с хлебом и нищим. До Хирлофа очередь дойдет. Не сбежит. Присосался что пиявка (это о Колине) к жирной заднице (о столице). Не скоро наестся. От кого только его мамаша такого шустрого понесла? А тут Туоз на него заглядывается. Кто другой, ладно бы. Но старый интриган инфанта подмял, что солдат податливую девицу, теперь из-под короля желает вывернуться.ˮ

Сеньи опять хотел возразить, но Акли не позволил.

− Не думай, что наш разговор повторится. И я буду вновь и вновь тебя убеждать и уговаривать. Не сделаешь о чем прошу... слышишь, ПРОШУ, пеняй на себя. А теперь выметайся! Жду первых результатов после Святой Хриссы.

Тяжелым разговор выдался не только у Сеньи. У некоторых он был нелегче и не в пример содержательней. Насчет вечера Колин не обманулся.

Все самое интересное Флеггё пропустил, схлопотав умопомрачительной силы удар в подбородок. Далеко отлетев назад, ударился о стену и выключился из участия в дальнейших событиях. Оно и к лучшему. Меньше знаешь, дольше живешь. Его спутнику и собутыльнику не столь повезло. Получив в зубы, так что брызнула кровь из разбитых губ, Вигг урылся в сугроб, испещренный желтыми следами мочи завсегдатаев ближайшего шинка.

− Охренел?! - отплевывался кровавыми слюнями скар. При попытке быстро подняться, он был жестко добит пинком под ребра.

− Сейчас узнаем, − заверил его Колин. Присаживаясь на корточки, сгреб в ладонь снежка почище и швырнул в лицо Виггу.

− Да тебя ребята....

− Угу, − и новый удар тычком. Не сильный, но болезненный.

Печень словно проткнули тлеющей головней.

− Ай!

− С чего вдруг разбогател? Приоделся. В Капустнице за своего. Ржавый кошкодер на пристойный меч поменял. Пользоваться-то умеешь? Не зарежешься?

− А что? Завидно? − хорохорился Вигг не поддаться боли и противнику.

− Любопытствую способом, столь быстрого обретения благосостояния. А то некоторые жалуются, сулишься дорого покормить и развлечь. Колечко не из дешевых подарил. На целку потянуло?

− Так ты из-за Снейт? Этой дьерской страхолюдины?

Удар. Еще удар. И для нечетности (нечетные числа приносят счастье) третий.

− Я у тебя не про девку спрашивал, а откуда деньги женихаться. Содержание скарам повысили? Не припомню. В карты не играешь, по скудости ума. Разбоем не увлекаешься.... Кровь на заказ не льешь. Откуда забренчало?

− Из дома передали, − отдышался Вигг, стараясь не шевелиться. Меньше болела отбитая печенка. А коротко говорить, губы не кровили.

− А раньше чего не присылали? - Колин опять сгреб снежка, на этот раз смыть кровь с перчаток. Дорого обойдется о чужие зубы вещи портить. - Спрошу еще разок. Откуда денег взял?

− Какая тебе разница? - громко возмутился скар, привлечь внимание Флеггё.

Приятеля не дозвался, но получил стольких люлей − на троих хватит.

− Заработал, − произнес Вигг, прикрываясь от ударов. Прикрывался плохо, пропускал много и больно.

Колин двинул в переносицу. Скару показалось, голова лопнула и развалилась на черепки.

− Чем? Задницей? Или бабу богатую подцепил?

− Вроде того, − упорствовал Вигг, рискуя получить не побои, а увечья.

Вранье не прокатило. За лживый язык ответила многострадальная печень, ребра и лицо.

− Быстрей соображай, − порекомендовал Колин упорствующему скару. - До утра не доживешь.

− А отвечать, не боишься? - вяло отплевывался Вигг, намекая на бредущего прохожего.

− А кто видел?

Прохожий посчитал правильным не встревать и убрался не оглянувшись. Свидетель тот же соучастник.

Вигг полежал отдыхиваясь. Сознаваться страшился. Сознаешься и бог весть, что сотворит с ним проклятый урод. А не сознаваться? Замордует. Оставит подыхать в зассанном проулке, в зассанном сугробе.

− Человек попросился на второй этаж пройти. Задаток хороший дал. Это я потом уже заподозрил неладное.

− И с кем поделился подозрениями?

− Ни с кем.

− А деньгами?

− С чего бы?

− А почему ты?

− А я знаю?

− К другим-то он не сунулся.

− А может подходил.

− Не тупи. Станет он лишний раз светиться. Твой человек. Кстати, как его зовут?

− Он не назвался.

− Ну, и как таких берут в скары? Как ты себе представляешь, некто с улицы отводит тебя в сторонку, просит пройти на этаж и проходит. Чтобы не привлечь внимания ни к тебе, ни к себе, он должен быть из дворца как минимум. Новик например. Или слуга. Или еще кто, кому свободно шастать по коридорам не дозволено. И на верхние этажи свободный доступ закрыт. Или вызовет подозрения. Должен вызвать. Так кто?

− Говорю же, не знаю имени. Из ваших он, из новиков.

− Опиши.

− Обычный. Как все.

− Как я? Туго доходит?

Со второго удара, или, пожалуй, с первого до Вигга дошло. Но получил он плюх с десяток. К концу просто лежал тряпичным тюком и квохтал.

− Добавишь несколько штрихов к портрету дружка?

Вигг едва кивнул, но прежде собрался с силами говорить.

− На рыбу похож. Гонористый такой....

Колин поднялся с корточек. Огляделся и посоветовал полуживому скару.

− Если что, сопри на Снейт. Я ей обещал оторвать тебе башку, будешь приставать. Отрывать повременю.

− Учту, − наскреб злости и обиды избитый Вигг.

Колин наклонился заглянуть в глаза. Ну-ка, ну-ка! Скар зажмурился не искушать унгрийца.


4 День Святой Хриссы (5 октября)


,,...Не пеняй ближнему за предательство, суди себя за доверчивость...ˮ


За ночь навалило снегу, а утром снежное великолепие истаяло и почернело под неожиданно теплым солнцем. Город в одночасье превратился в нечто непроходимое. Люди вязли в липкой каше, теряли каблуки и подметки. Всадники щедро шлепали грязью в прохожих, получая в спину ругань и проклятья. Тощие лошаденки кожилились тянули враз оказавшиеся некатучими повозки. Возницы грозно понукали и хлестали мосластые спины до крови. Ручные тележки зеленщиков, молочников, старьевщиков, превратились в обузу, и торговцы выбивались из сил, добраться до рынков или развести свой нехитрый товар.

Непогода непогодой, но много ли высидишь в тепле у камина, любуясь огненными пятнами на стенах, желтыми бликами на стеклах и винной бутылке. Потому Колин на ногах. В такую дерьмовую, не пойми какую, то ли осень то ли весна, погоду. Повышенной активности способствовало вчерашнее принесение оммажа. Не сама церемония, довольно-таки скучная и примитивная, а некоторое переосмысление отдельных эпизодов. Общая коленопреклоненная молитва, фрей передает гранде щепоть соли - символа тяжких трудов, кусок черствой лепешки - олицетворение бескорыстия, вино в лжице - принятие умеренности в благах. Все дары Сатеник скормила ему. Затем лицо отерли смоченной святой водицей ладонью, остатками окропили, очистить от прошлых грехов и вакцинировать от будущих. Завершая, вручили серебряные шпоры. То, что они СЕРЕБРЯНЫЕ и серебро на их изготовление, вполне возможно, с рудников Крайда, подтолкнуло Колина к осознанию недопустимого недосмотра за исповедницей. Их непростые и натянутые отношения надлежало срочно и кардинально изменить. На любых приемлемых и не обременительных условиях. Потребностью в изменениях обуславливала неутешительная шаткость и ярко выраженная двусмысленность положения Арлем аф Нокс. Большинство священников обретает статус исповедников после полувековой беспорочной и подвижнической службы во славу Церкви. Чем могла похвастаться Арлем достичь столь высокого ранга в иерархии? Только протекцией. Но пьедестал, тот же алтарь. А богобоязненная девица не понимает или предпочитает не видеть предназначенность на заклание. Не спасет и замалчиваемое, а скорей всего, спорное родство с королем. Поскольку истинной, не сказать единственной, дочерью погрязшего в долгах монарха является серебросодержащая руда Крайда. Пока Моффет может, он рудниками владеет единолично. Прижмет, обменяет с наибольшей выгодой для себя. Эсм Нокс пойдет довеском к штольням, выработкам и отвалам. Милый пустячок добавить блеску нарытому серебру. Собственно, до печальной участи девушки, Колину нет никакого дела и не было бы, не маячь за её спиной эти самые рудники. Потому-то, в свете предпринимаемых действий и предполагаемых в них участников, Крайд должен либо быть под ним, либо ничьим. Еще лучше являйся серебряные горы фантомом, за которыми все гоняются, но никогда не получат. К сожалению Крайд вещь материальная и весьма желанная. Для многих. Следовательно, рудники надлежало исключить из призового фонда гонки черепахи и леопарда. Черепахе спокойней и леопард не переусердствует в прыткости. Куда богатство пристроить, в чью длань подать еще предстояло разобраться. Но выход, ни вашим, ни нашим, выглядел предпочтительней остальных. Не отвлекаться самому и не отвлекать других.

Именно из-за фрей владелец Хирлофа, с утра в спешных сборах. Сообразуясь с намеченной встречей, он и вырядился, чем вызвал неописуемый восторг у Янамари, гордость у Нумии и язвительное понимание Йор. Столь вызывающим франтом, их названный брат и благодетель еще никогда не выставлялся.

− Подать жеребца? - по-доброму язвительна Йор.

− Всего должно быть в меру, − не запоздал с ответом Колин. - И жеребцов тоже. К тому же мне не далеко.

Недалеко − на площадь Святых Благодатей. Каких-то четыре перекрестка, пехом строго на запад.

Арлем, укутанная в теплый плащ, с меховым подбоем из куницы, прохаживалась вдоль торгового ряда, набрать в корзинку снеди. В сопровождающих у нее, служанка и Дугг аф Кассис, облеченный доверием оную корзинку таскать. Воодушевленный привилегией, бастард выразительно и красиво рассказывал, фрей позволяла себе сдержано слушать, не обременяя светлый лик эмоциями.

ˮКажется я вовремя,ˮ − разглядывал парочку Колин не торопясь приближаться.

Подходящее объяснение присутствию бастарда рядом с ней, обыкновенное женское тщеславие. Дугг для нее не мужчина, а некая красивая статусная вещица, владелице которой непременно позавидуют. Увы, на роль такой безделицы унгриец не годился в силу ужасающего ранения, а склонности к извращенному восприятию прекрасного у Арлем не подмечено.

ˮСвернуть красавчику нос,ˮ − напрашивался бесхитростный способ избавиться от бастарда. Но и со свернутым носом молодой Кассис останется гораздо привлекательней его. К тому же унгриец находил заманчивым свести Дугга с грандой. А потому портить внешность грозы женских сердец строго нельзя. Будущее украшение спальни прекрасной и одинокой Сатеник, должно выглядеть безупречно. Даже в фарфоровой шеренге на старомодном бомбэ. Не малым бонусом к бастарду его папаша. С обретением такого союзника, позиция гранды в столице несомненно укрепится и будет не столь легковесна. Серебряному Двору не мешает нагулять жирок, прежде чем выкатывать претензии Золотому Подворью. Понятно, претензии, целиком и полностью, в личной ответственности унгрийца.

Но кроме бастарда и собственной внешности существовало более серьезное препятствие сближению Колина с фрей. Для Арлем он закоренелый грешник, а их личностные отношения далеки от идеала. Они вообще далеки от каких либо отношении категории личностных. Она едва его выносит. И это мягко сказано. Вспомнить хотя бы вчерашнюю церемонию. Если бы рассерженный камерарий не укорил фрей: ,,В конце концов, это ваше прямая обязанностьˮ, никакой оммаж не состоялся бы.

Исповедница согласилась свидетельствовать его consilium гранде, но не преминула выговорить.

− Сомневаюсь, что вы, эсм, будете гордиться деяниями Поллака и сочту чудом, если хоть одно из них придется вам во благо.

У Колина по этому поводу у самого сомнения и не малые. В чем не приходилось сомневаться, фрей настроена против него. И ему предстоит, во истину небывалый подвиг, опровергнуть аксиому − насильно мил не будешь. Он будет. И поможет ему в этом сама Арлем. Люди подобные фрей недостаточно скрытны, держать в себе свои заветные желания. Они подобны сквалыге, упрятавшему драгоценность и поминутно заглядывающему, не украли ли? Остается только подловить момент и узнать, что именно прячут запазухой.

ˮМаленькая грудь здесь не главное,ˮ − всегда готов ободриться Колин, перед трудным начинанием.

Тех, кто подвергает сомнению собственный успех, укоряют: ,,Не можешь откусить - облизывайся!ˮ У тех, кто не подвергает, четкое понимание, беготни предстоит больше, а сна и покоя меньше. Впрочем, унгрийца об этом честно предупреждали.

Хождение по многочисленым торговым рядам, в поисках необходимого, Дугг сносил стоически, не выказывая неудовольствия. Для Арлем совершение покупок очень важно. Некая подготовка к священнодействию. То, что фрей щедро жертвовала церквям, особый раздражитель для Серебряного Двора и не только. Столько раздарить нищим! То, что самолично, подкармливала сирых и убогих, оставалось вне всеобщего внимания. Слишком невероятно. Колин и сам узнал о том от третьих лиц и не придал бабьим задвигам значения, но вот теперь переосмысливал.

Бездумно набирали и скупали выпечку и вкусности. Подряд. От сладких булочек, до приторного шербета. Кто не нуждался, не поймет ценности простого пресного хлеба. А ценность в одном. Тем вкусней, чем кусок больше.

ˮИм бы пожратьˮ − хотелось унгрийцу подсказать сердобольной парочке. Воздушные ватрушки, пироги с повидлом, пирожные с кремом, рогалики, песочники. Разве этим утихомиришь пустые кишки. Но промахи помогают открыть не меньше о истинной целенаправленности их допустившего, чем успехи.

Возле выхода с базара, по негласному настоянию фрей, пара рассталась. Бастард устал рассказывать. Арлем рассказы слушать. Хорошего помаленьку. Дуггу милостиво позволили коснуться заветной ручки. Правда перчатку Арлем не сняла. Черный сафьян очень шел к её темно-красному упелянду с серебром. Подчеркнуть строгость и превосходство. Носить красное, быть выше окружающих. Цвет королей, а короли редко дураки. Даже бреди фрей по колени в грязи, все равно сподобится остаться образцом незапятнанной чистоты. Не многим такое дано, и не многие этим способны пользоваться. Арлем пользовалась. С удовольствием.

Колин перебрал места удобные раздать купленную снедь. Ближайшее у портика Святого Клебана. Вечно полно ветхих старушек и стариков. Но Арлем отправилась к Святой Афре! Одаривать хворых и калек.

ˮСтарость естественна, а физическая ущербность − наказание. Страдать мало, надо каяться!ˮ − отлично понял унгриец рассуждения фрей.

− Не возражаете, составлю вам компанию, − догнал Колин девушку. - Помогу, если позволите.

− Прекрасно справлюсь и без вас, − не особенно расположена Арлем сносить присутствие унгрийца. Со злополучной дуэли на крыше, Колин закрепил за собой самую дурную репутацию. Оммаж гранде, репутацию закрепил. Фрей восприняла личное участие проявлением слабости и охотно предала бы бывшего новика анафеме, но сан не позволял. Как не позволял отлучить от двора. За душу унгрийца она больше бороться не собиралась. Спасется, кто ищет спасения, а не погибели, подобно барону Поллаку.

− Разве я утверждал, что не справитесь? Справитесь, конечно.

− Тогда зачем мне ВАША компания? - высказала недоумение Арлем. Сейчас она фрей во всем. От голоса и взгляда, до манеры держаться. Даже шагала как при крестном ходе, с высоко поднятой головой.

− Надо понимать, отказываете именно мне, но любой другой вам прекрасно бы подошел.

− Всяким встречам свое время, − смутилась фрей. Её могли видеть с Кассисом. Она почти жалела, что позволила молодому человеку сопровождать себя.

− И рассчитывать мне не на что?

− Рассчитывать? Вам?

− Все-таки вы свидетельствовали мой оммаж гранде. Знаю, не одобряли. И всячески отговаривали эсм Сатеник принимать его. Вы старались, но не получилось. Ничего не поделаешь, правители глухи к мудрым советам.

− В чем я вчера к сожалению убедилась, − безоговорочно согласились с Поллаком.

− Но и упустили. Барон эсм Сатеник не помешает. Тем более в Анхальте.

− Но поможет ли ей в трудную минуту? Сомневаюсь. Но она в своем праве.

− А как бы вы поступили, будь это право закреплено за вами?

− Отправила каяться к святым мощам в Гирлову Пустынь.

ˮБосым и голодным. И кто все время твердит о милосердии?ˮ − возмутился унгриец безвинным лицемерием.

− Даже не представляю где это, − признался Колин.

− Вот и узнали бы.

− Ваше раздражение вызвано сплетнями обо мне или не выполненным обещанием подарить розы? Помните, я говорил вам о них? - позволил унгриец шутку сбавить напряженность разговора.

− Я не приму от вас ни роз, ни тюльпанов, ни лилий. А сплетни пусть останутся на совести тех, кто их разносит и дает повод к ним.

− А орхидеи входят в список запрещенных даров? - не обращал внимания Колин на отказ. Ему нужна фрей. Он её получит. Договориться возможно даже с мертвыми. Гарай, чем не пример.

− Орхидеи? Сейчас?! - смутилась Арлем заманчивому подарку.

− Значит, нет? Не входят?

− Входят, − поспешила отказаться фрей, не открывать унгрийцу своей слабости к прекрасным и нежным цветам.

− Вам не любопытно, где я их возьму?

− Нисколько, − безапелляционно закрыли дискуссию о дарах и подношениях.

− Почему так? Протянешь руку сделать доброе дело, её отталкивают, − пожаловался Колин. − Когда ничего не делаешь, укоряют и обвиняют в бездеятельности. Предлагая себя в компанию, я желал поднести вашу корзинку, − и ввернул, унгриец он или кто?! − Не посягая ни на её содержимое, ни на благодарность. С нищими я не особо дружен.

− И не только с ними, − обвинила его Арлем.

− На меня жалуются?

− Нет надобности, − обожгли унгрийца неудовольствием.

− В чем? В объективности?

− После всех ваших возмутительных поступков?!

− После возмутительных, да. Но вы отвергаете и не возмутительные, не желая изменить превратное мнение обо мне. Ведь по большей части то, что мы видим, малая доля упрятанного от посторонних.

− А оно превратное? А глубины откроют мне иную, лучшую вашу сторону?

− Нельзя сказать наверное, не предъявив убедительных доказательств, − тасовать слова унгриец наловчился лучше многих. И лучше её. Но умением не злоупотребил. Она не должна уступать ему, она должна в него поверить. Принять таким, каков он есть.

− С чего начнете? С исповеди?

− Я не людоед, − приложил Колин ладонь к сердцу.

− Ну, разве что, − немного смягчилась Арлем. Самый упертый, самый не поддающийся, самый закоренелый грешник из её окружения настроен примириться. И чтобы им не движило, не есть ли это первая искра в темноте его греховной души?

− Так вы позволите вас сопроводить?

− В страданиях несчастных мало забавного. И определенно никто из них не отважится встать на доску над пропастью, − морализаторствовала Арлем используя редкую возможность.

− Для иных доска − спасительный мостик.

− И для Габора?

− Для многих, − собрался вынуждено откровенничать Колин. - Для меня, не пролить кровь...

Арлем даже повернулась к унгрийцу. Шутит? Вполне серьезен. Она не рассматривала злосчастный поединок с Гусмаром под таким углом. Никто не рассматривал.

−.... Для Габора подняться над собственным страхом....

Опять новый штрих к трагическим событиям на крыше дворца.

− ... Прочим переосмыслить, примерить на себя, понять остроту ситуации и побороть равнодушие. Найти мужество, вмешаться, − говорил Колин правильно. Своего рода талант, доступный не многим. Говорить правильные вещи в нужное время, в соответствующей обстановке. И унгриец не прогадал!

ˮОн прав,ˮ − согласилась без внутреннего сопротивления Арлем, не задумываясь, с кем она соглашается!?

− Что до нищих.... Когда мне станет тошно смотреть на бродяг, буду смотреть на вас, − а вот это уже слова хорошо знакомого ей Поллака. - Всяк опирается на то, что ближе. Кто-то на молитву, кто-то, как вы, на поступок. Ну а я, на тех, кто добрые поступки совершает. Хотя если честно....

Она подумала Колин перейдет на доверительный шепот, но он продолжил обычным голосом.

− ....более полагаюсь на меч.

И в этом Арлем согласилась с бывшим новиком. С единственным человеком, кто никак не принимал и не признавал её власти, а в её лице власти Небес и не собирался в этом меняться. Но верно подмечено, мы часто спешим оттолкнуть руку, которая предлагает помощь или молит о ней. Из-за боязни показаться слабыми или сделаться обязанными.

Сколько правоты не будь за словами унгрийца, не отменить и не смягчить факта, ей тяжело принимать его общество. Он ей чужд, как чужда птице змея. Но над ними одно Небо. Ни это ли связующая им нить?

− Не обидитесь взять на себя обязанность носильщика?

− Смотря, что нести, − отступил и хитро сощурил глаз Колин.

− Вы не исправимы, − ожидать перемен в человеке и принимать их, разница огромная. Не всегда мы готовы ждать. Арлем призналась. Она не готова.

Колин нес корзинку, учтиво подавал руку фрей, уверенней держаться на хлипких мостках. Они останавливались сделать покупки. Накидку, ношенную, но вполне добротную, укрыть от ветра и снега. Теплый вязанный плат. Не прошли мимо заезжего лекаря.

− Масло йабруджа! Приготовить его мастерство ни с чем не сравнимое! − ,,пелˮ носатый южанин, стараясь смотреть на Арлем честно. - Раны, болезни суставов, гнойники, язвы, ожоги, поражения кожи. Его секрет мне достался от отца, а ему от деда.

Торговцу легко бы удалось обмануть фрей. Но не Колина.

− Ты еще басню расскажи, как мандрагору добывают.

− Мандрагора? - оживилась Арлем, услышав знаменитое название.

− Йабруджа, она же мандрагора. А басня такова. Находят растение не ближе чем за тридевять земель, и привязывают к собачьему хвосту. Пса приманивают. Он вытягивают корень, корень пищит, а несчастная псина от писка дохнет.

− А разве нет? - удивлена Арлем, очевидно считавшая историю обретения целебного растения отражающей действительность.

− Копают мандрагору обычным способом. Только проявляют большую осторожность. Ядовита.

Торговец благоразумно не возразил, и фрей засомневалась, связываться ли ей с обманщиком?

ˮДолжен будешь,ˮ − подмигнул унгриец разнесчастному торгашу, оставшемуся без дополнительного дохода от доверительных выдумок.

− Масло календулы ничуть не хуже, − посоветовал Колин к покупке. - Не такое чудодейственное, но сгодиться для ран и язв.

− Вот эсм, − протянули не столь именитый товар и в разы доступнее по цене.

Фрей с подозрением взяла бутылочку.

− Если не ошибаюсь − крапива, − показал Колин на чашку с толчеными листьями. - Хороша для мужчин, а так же лечить геморроидальные шишки.... Камедь красная. Не лучшая. Лучшая белая, с маслом грецкого ореха делает тело упитанным. Многим эсм не мешало бы прибегнуть к ней. Но, увы, они рискуют заработать плешивость.

− Все верно, саин, − восхитился торговец познаниями покупателя. Чем быстрее забудут его попытку обмана, тем лучше.

− Горичник. Первое средство для гулящих девок избавится от плода. Воловик красильный, хорошо лечит язвы, ожоги. Прутняк рекомендуют при слабоумии и укусах зверей. А вот это..., − Колин взял в руки лоскут горчично-серого цвета. - Шкура льва. Панацея от многих недугов. Кто носит её в кармане, приятны людям. Пожалуй, прикуплю себе.

Изумленная девушка, терялась что и думать о грешнике из грешников.

ˮЗнания великая сила, над теми, кто ими не обладает,ˮ − доволен Колин произвести на фрей благоприятное впечатление.

− Помет льва с вином отвратит пьяницу от выпивки. О, лаванда? - унгриец протянул ароматную траву Арлем. − Сироп из нее не даст состариться, укрепляет нервы и очищает мозг.

Она даже не рассердилась на него за подначку.

Благодаря выбору Колину корзинка Арлем пополнилась множеством снадобий. Причем на этот раз без всякого жульничества со стороны торговца.

− Спасибо за неоценимую помощь, - высказала признательность фрей. Простые слова дались не без внутреннего сопротивления.

− Приятно быть немножечко героем в ваших глазах.

− Будьте. Но не забывайте ради чего геройство.

− Предстать носителем мизерного количества добрых начал.

− Вы этим и удовольствуетесь, − упрекнула Арлем, разговорившегося унгрийца.

− Как знать, − почти пообещал Колин. - Сопровождать несущего свет и нести свет самому, не одно и тоже. И дано ли? Сопровождать и нести.

Лестью его не попрекнули.

Раздолбив лед в фонтане, ребятня, презрев строгий наказ родителей, лезла пускать кораблики. Кто-то шустрый отловил крысу и бросил в воду. Бедное животное барахталось и никак не могло спастись. Арлем отвлечь детей от жестокой забавы угостила их сахарными сушками. Оставленный без присмотра грызун воспользовался спасительным случаем, выполз из воды и, волоча перебитый хвост, поковылял к канаве, спрятаться в ближайшей куче мусора. Зверька шатало, он плохо справлялся с координацией, мокрое тельце дергали судороги. На участках, не покрытых шерстью, проступила красная сыпь и желто-зеленые пузырьки.

ˮЗавести еще пророка?ˮ - наблюдал Колин за чумным животным. Пока горожане в панике и спешке запасались хлебом, другая напасть грозила их домам. − ˮХлопотно.ˮ − отказался унгриец искать второго Алтуса.

Появление Арлем нищие встретили довольным ропотом. Фрей низко кланялись, а получая подачку, кланялись еще ниже. Тянулись за милостыней. Особо усердным доставалась денежка. Грош, а то и два. Благодарные умудрялись чмокнуть щедрую ручку или подол платья. Славили, здравили, обращались ,,матушкаˮ и ,,благодетельницаˮ. Обещали молиться за нее. Фрей никого не отгоняла, не сторонилась, чувствовала себя вполне счастливой среди сонма несчастных.

ˮМожет ей это заменяет мужика?ˮ - наблюдал Колин за Арлем. С двух шагов легче увидеть то, что сокрыто с десяти, и уже не разглядеть с двадцати. − ˮ Или она всего-навсего двинутая на голову набожная дурочка?ˮ

Но порой два шага слишком далеко, составить правильное суждение. Надо быть ближе. Как можно ближе. Настолько насколько это допустимо и возможно.

Бутылка с масла календулы досталась нестарому, изможденному страданиями, мужчине, со ступнями в крупных гнойниках.

− Благодарю эсм, вы само милосердие.

− Благодари Всевышнего, он один дарует истинное исцеление. Наши раны на теле, отражают наши раны внутри.

Унгриец прочувствовал момент для нового вмешательства, развить свой маленький успех у фрей. И совершенно точно, меньше всего он пекся о милосердии.

− С побережья? - спросил Колин хворого. Слишком загорел для коренного жителя Эгля.

− Матрос, саин, − сознался тот. - Десять лет. Потом заболел. Лекарь присоветовал климат поменять. На холоде больше быть.

− Помогло?

− Нет, саин. Только хуже сделалось. Это бог меня наказал. У нас в плавании юнга занемог, подумали холерный. За борт кинули.

− Правильно сделали.

− Крайне жестокосердечный поступок, − не согласилась с унгрийцем и осудила немощного Арлем.

- Может то и не холера вовсе, − понурился страдалец. − Иначе за что мне такое мученье?

− Выше ногу открой, − присел Колин.

− Надо ли вам видеть? − вздохнул бывший матрос, но приподнял штанину. Не в надежде на помощь и добрые слова, но пожертвование денег. Кошель на поясе ого-го! какой ,,икристыйˮ. − На этой поменьше, а левая хоть сейчас руби, до колена поднялось.

На болячки смотрела и фрей. Кара господня проявляется по-разному. Она видела не болезнь, но искупительное наказание греховному проступку.

− Дельная мысль, − Колин подобрал с земли щепку и сковырнул на ступне коросту.

− Смажь, − подсказал Арлем нищему. Результат лечения она желала видеть немедленно. - И непременно помолись.

− Сомнительная рекомендация...., − ковырял Колин рану, вонзая острую деревяшку глубже и глубже, не обращая на болезненное шипение бывшего матроса. - И по поводу молитвы и по поводу мази.

− Больно саин, − не вытерпел нищий безжалостного обращения с пораженной плотью. - Честное слово больно. Невмоготу.

− Хорошо, что больно...

− Чего ж хорошего?

− А того хорошего. Не проказа и не антонов огонь. Только-то ришта*, − объявил унгриец.

− Что саин?

− Червяк с локоть длинной.

Зацепив белое тельце, Колин осторожно вытягивал паразита наматывая на щепу.

− Вот так и действуй. Сегодня немного, завтра чуть, вытянешь. Потом следующего, − наставлял он ошалевшего матроса. - Не торопись. Оторвется, отгниет нога. А когда повытягиваешь, тогда и маслом намажешь. Грязи меньше в рану занесешь.

У бедняги тряслись руки. Он явно не в состоянии справиться с поручением.

− Саин.

− Здесь ришту не знают. Лечить не могут и не будут. Так что или сам или никто.

Прежде чем идти дальше, Арлем дала несколько советов особо надоедливым побирушкам. Очищаться молитвами, уповать на милость божию, что выглядело несколько неуместным, после того как унгриец на её глазах помог моряку. К тому же она была уязвлена знаниями Колина. Всегда неприятно осознавать, человек, которого считал для себя пустым и понятным, являл одну тайну за другой. И там где она взывала о чуде, унгриец это чудо, походя, сотворил.

ˮЯ покусился на её лавры,ˮ − увидел Колин потерянность фрей. - ˮГрешникам отказано в чудесах.ˮ

− А этой поможете? - спросила Арлем из желания испытать унгрийца. Убедиться в случайности произошедшего. Иначе... Что и думать о нем?

ˮОпределенно мне откажут в спасении души,ˮ − заподозрил Колин обыкновенную ревность. - ˮНо не укажут на дверь.ˮ

Безносая баба, покрытая язвами, тянула руки. В открытый рот видно, отслоенное нёбо мешает ей глотать и говорить.

− Фаин, фаин, хлепса! Хлепса, хосю, − плямкала она.

Колин оттер, сунувшуюся с подачкой Арлем. Та, слабо возмутилась, но подчинилась. Видно и у святых существует предел милосердия. Смотреть на такое долго, без тошноты, не у многих хватит выдержки.

− Эсм, некоторые хвори этих несчастных заразны. И поверьте, ни молитва, ни чистота помыслов, ни безгрешность не спасут. Ни их, ни вас.

− Вы сомневаетесь в справедливости Небес?

ˮТолько их и осталось приплести,ˮ − исполнен Колин понимания душевных терзаний фрей.

− Я сомневаюсь в искушенности местных лекарей.

Бог послал Арлем испытание слушать. Она слушает.

− А вы искушены?

− Достаточно, не посрамить наставника.

− И кто он? - готовилась фрей услышать и оспорить авторитет учителя.

− Тринитарий, − похвастался Колин, предчувствуя реакцию фрей. У Арлем смягчилось выражение лица. Монах это хорошее объяснение.

Они неожиданно остановились подле двух мальчишек, тянущих изувеченные ладошки за подаянием. Свежие шрамы обозначали места отсутствия пальцев. У того что постарше повреждена кисть.

− По всем людским и божьим законам, человека сотворившего это, надо медленно утопить в выгребной яме, − толковал Колин исповеднице. − Но с другой стороны, изувер единственный кто забрал мальцов с улицы и по-своему о них позаботился. Не забыл правда и собственной корысти. Теперь юные калеки клянчат у жалостливых дураков деньгу, имея угол и кусок хлеба и, возможно, подарки к празднику.

Арлем не осмелилась положить монету в жуткие обрубки, кинула в колени.

− Вы это придумали? - усомнилась она услышанным ужасам.

− Кто-то искал способ заработать и не придумал лучшего, заставить побираться малолетних калек. Вы разбираетесь в ранах?

Фрей выжидала признаваться в своем полном незнании. Стеснялась. Унгрийца.

ˮМонетку совать проще. Сунул и пошел дальше,ˮ − обвинили бы не щадя самолюбие фрей. Но ругаться не цель теперешней встречи.

− Уверяю, пальцы им обрезали недавно, − поделился Колин подробностями. − Выглядят страшно, но равно настолько, насколько необходимо. И лишнего не откромсали. Руки ограничено, но способны выполнять свои функции. Ухватить покрепче монету и не выпустить.

− И этому тоже учил наставник? - в вопросе Арлем требования прямого ответа. И только подтверждения. Иного не примет.

ˮКрепко же у ней мозги набекрень посажены,ˮ − подосадовал Колин. А ему с ней возиться и возиться.

− Не только. Я из Унгрии. Там многому учат.

− Многие сомневаются, что ты унгриец.

,,Тыˮ это уже чувства, злость, желание досадить, сорвать раздражение, вернуть прежнее ощущение превосходства.

− И кто сомневается?

− Покойный канцлер.

− Он сам об этом говорил?

− Камерарий. Они были очень дружны.

− Дружны? - удивился Колин, не предполагавший теплых отношений между старыми интриганами.

ˮЧто я еще упустил?ˮ − недоволен унгриец собственной невнимательностью. Дружба, чем бы она не питалась, из какого бы мусора не росла, всегда обязательна для тщательного и всестороннего рассмотрения.

− Много лет. С юности. А что насчет Унгрии?

− Когда разберусь со всеми делами, приглашу вас погостить.

− Уверен, что приму приглашение?

− Разве с вами можно быть в чем-то уверенным? Но я попробую. Вдруг захотите лично убедиться из Унгрии ли я. Матушка будет рада. А всей округе судачить лет пять, не меньше.

Ничего особенного не сказал, но мирное сосуществование с грешником отклонено.

− Не утруждайтесь, откажусь.

− Вам совсем не любопытно откуда в Унгрии знают о риште?

− Хорошие лекаря есть везде, − упертое суждение не обремененное доказательствами.

Фрей не гранда, маленькие войны вести не привычна. Но проигрывать их тоже не любит.

− Считаете? Исходя из количества хворых у церкви, здешние либо необразованны, либо у них, вместо сердец булыжники, − ворчал Колин. Но не только. Еще и хитрил. - Лучше уж Святой Афре покаяться, быстрее поможет.

− Откуда такая уверенность? Тебя же не пускают в храмы?

− Что не означает, их недоступности для меня, − признался унгриец с ноткой нежелания. − Изредка пускают.

− Ты меня обманывал?

− Если не позволять женщинам нас разоблачать, они потеряют веру в себя, − повинно склонился Колин. − Хотите, зайдем? - и в качестве дополнение, небольшая похвальба. − Мой знакомый архиерей настоятельно рекомендует всем посмотреть новую икону. Мне бы хотелось услышать и ваше мнение. Икону многие ругают.

− Водите дружбу с архиереем? - обалдела Арлем от подобного признания унгрийца.

− Скажем, я не чураюсь общаться с умным человеком. Васпинианом из монастыря святых Хрисса и Фриды.

− Рада слышать, − проронила, вконец сбитая с толку, фрей. Сегодня она узнала об унгрийце больше, чем за все время знакомства.

− Он не столь прямолинеен, требовать от меня быть добрым верующим. Говорит, рано или поздно, человек приходит к богу.

− Очень необычный архиерей.

− Я тоже так считаю. Но вы не ответили.

− О чем?

− Взгляните со мной на икону?

Конечно, ей не хотелось принимать предложение унгрийца. Но пришлось. Сыграло роль, признание в знакомстве с настоятелем древнейшего столичного монастыря.

Фреска явления Святой кающимся, вдохновляла масштабом. На фоне черной толпы хрупкая женская фигурка в белом плаще. Автор откровенный безбожник. Он запечатлел не торжество святости, но бесконечность греховности. Замысел открыт и Арлем. Погибнут десятки, спасутся единицы. Она готова проментяь красный упелянд на белый плащ прямо сейчас.

Колин тихонько дотронулся до рукава, привлечь внимание фрей к большой иконе, выставленной на специально отведенное место. На поставце много свечей, но рядом мало молящихся. Никто не любит признавать за собой предосудительные деяния.

− Та, что спасает, − шепнул Колин. - Не спасет, а спасает, − шаг в сторону для лучшего обзора. − Простите эсм, ваша мать не энтурийка? - его жест подразумевал схожесть некоторых черт фрей и Афры.

Арлем задержалась внимательней рассмотреть икону. Что искала? Упомянутого сходства? В лице? В предназначении? В избранном пути? Найти просто, когда этого страстно желаешь.

Колин смотрел на живописное творение глазами человека умеющего рисовать. Взгляд верующего и взгляд мастера разные взгляды. У иконы масса недостатков.

ˮНе зря архиерей ругал,ˮ − призрел Колин корявость письма. Требовалось множество изменений доделать начатое. Дорисовать нечеткие линии, сделать выразительными глаза, смягчить квадратность форм, добавить ярких красок. Золотой и пшеничной. Постараться оживить икону. Что бы с ней хотелось говорить и получать ответ, она не должна выглядеть потешкой с базарного лубка.

ˮА как должна?ˮ − ломал голову унгриец и легко нашел ответ. Люди идут в храм за пониманием и прощением. − ˮИ будет им!ˮ − От удовольствия собственным мыслям, почесал нос, что пьяница перед выпивкой. Не все ли равно за что пить. За здравие или за упокой?

На прощание Колин наговорил Арлем много приятностей. Фрей приняла его слова за должное, сделавшись к нему добрее. На маковое зернышко.

В тупичке Ста Выдр (фантазия у людей!) после долгих хождений, отыскалась лавка книготорговца.

− Саин желает новинок? - выложили перед унгрийцем том Шарьяра ,,Утренние диалогиˮ.

ˮВторой раз предлагают,ˮ − Колин пальцем подцепил тяжелую обложку и несколько страниц. Прочитал строки из середины.

,,...Каждый раз, когда вы встречаетесь с новой женщиной, вы должны чувствовать себя если не первооткрывателем, то хотя бы исследователем неизвестной страны. Поверьте, ваши труды не пропадут даром - они сторицей окупятся. Все любовные ласки вовсе не направлены в одну сторону. Вы ласкаете свою избранницу и при этом еще больше возбуждаетесь сами....ˮ

ˮБоюсь в спальне мне рудников Крайда не добиться,ˮ − трезво отнесся Колин к гипотетическому совращению исповедницы.

− Авиценны у вас конечно не найти... Дайте тогда Одо из Мена, О свойствах трав. Солернский кодекс с иллюстрациями. И... − Колин попытался высмотреть нужную ему книгу. − Пожалуй Рецептурник святой Хильдегарды.

Книготорговец оторопело поглядел на юного покупателя. Не нашел слов что сказать. Ни похвалить, не полюбопытствовать зачем, не очень любезному молодому человеку не самой приятной наружности, серьезные книги по медицине.

− Отправьте названные книги Арлем аф Нокс, в Серебряный дворец, − указал Колин место доставки.

Ожидая пока товар соберут и завернут, унгриец честно поинтересовался у себя, не уподобляется ли он желающим шагнуть сразу в четыре стороны.


5.

,,... Люди умеют считать деньги. Будь выгодным...ˮ


− Кажется, ты нас искал? - заступили дорогу и запросто обратились к унгрийцу.

Примечательный тип. В шляпе с загнутыми полями, задрипанном хуке, все еще приличном пурпуэне и новехоньких шоссах, сапогах на каблуке с плетеным лаковым кантом. На широком поясном ремне петля, привесить дюсак, какие входу у крестьян на востоке Эгля. Еще одна петелина под баллок, дирк или иное воинское чудачество. Выглядел босяк на добрую сотню штиверов, но умудрялся оставаться босотой.

− Кажется, или искал? - последовал встречный вопрос от Колина.

− Молодчика мои ребятки укатали, − признался Шляпник, так его за глаза окрестил унгриец. Отчего-то именно эта деталь в одеянии наиболее бросалась в глаза.

− Рыженького?

Назови Колин покойного новика горбатым, согласились бы и с этим.

− И таковский был. Так что? Искал? - насмешливый взгляд бродяги провоцировал сказать грубость. Или грубость применить. Или хорошо... хорошенько подумав, отказаться от претензий, проглотить полученные обиды и пройти дальше.

Считать уличную встречу случайной, надо очень хворать фатализмом. Ничего плохого в том нет, но не для данного случая. Никакой выгоды Шляпнику на рожон лезть нет и никаких дивидендов с того не получить.

ˮА кому есть?ˮ - гадал и не угадывал унгриец. Вариантов множество, верный один. И он его не знает. И стоит ли узнавать.

− Искал и ищу, − не отрицает Колин поисков.

− Значит, нашел, − обрадовали унгрийца. Босяк не красовался, не заедался и не уподоблялся Джеку Победителю Великанов. Его отправили поговорить или договориться. По обстоятельствам.

− Хотелось бы, − не торопил события унгриец. Чего их торопить, коли встретились.

− В приятелях состояли? - спрашивал Шляпник занять время, нервы пощекотать, кровушку подогреть.

− С детства не разлей вода.

− Тогда конечно, − бродяга сочувственно вздохнул - печаль какая. - Кто ищет, тот завсегда найдет.

Взвесив за и против необязательного вступительного диалога устроенного Шляпником посреди дороги, Колин нашел тому подходящую альтернативу. Поклонники краткости, по достоинству оценили бы ее.

− Нам туда? - указал Колин в темный проулок. Стиснутый стенами домов, он напоминал лаз в нору. Не важно, кто там, братание унгрийцем исключено заочно.

Неожиданно, но у Шляпника закончились слова. Рука босяка отработано потянулась к оружию, схватила пустоту.

,,Интересное всегда в конце.ˮ Негласное правило всех случайных встреч. И не случайных.

Сто шагов это много или мало? При определенных условиях достаточно. Достаточно ощутить легкое брожение крови и желание выплеснуть аккумулированную энергию вовне. Проявить её. Не позволить себе поступить как-то иначе. Что поделать? Время пожимать руки и время бить по рукам, чередуется. Яснея ясного, чему очередь.

Гаревый пустырь. В утоптанном снегу примесь сухой ломкой полыни. Место широкое, раздолье. Слева во люду озерца, вмерзший мертвяк, обглоданный бродячими псами и расклеванный вороньем. Птиц полно по ближайшим крышам. Черные зрители возбужденно крокали, коротко перелитая. Человек для них, прежде всего, падаль, пожива. А уж царь он зверей или не царь, пускай с соплеменниками разбирается. Крылатому племени от того спокойней и сытнее.

Навстречу унгрийцу поднялся десяток юнцов. Постарше и помладше его. Бродяжки, побирушки, нищие, шныри сбившиеся в свору. Один слабее многих. Многие предпочтительней одиночек.

− Они? - нагло ухмыльнулся Колин босяцкой рати. Что-что, а скалиться у него получалось здорово.

− Убедиться желаешь? - подал голос за Шляпника один из старшаков, выделывая кистью восьмерик. Отличная сталь броарда игрался с солнцем. Не оружие - фейерверк!

Вожаку подали дюсак и дирк. Тот все понял и не стал цеплять оружие к поясу. Свора повинуясь молчаливой команде, потихоньку расплылась занять позицию.

В натаскивании подопечных Шляпник преуспел. Очевидно, был не совсем бездарен и пропащ, преподать уроки выживания и охоты. Молодняк свято верил ему и не отступит, сообразно своей обретенной в муках веры. Слово наставника для них закон. Жестокий и примитивный. Но лучше такой, чем никакого. Не сдохнуть в канавах, не пропасть на папертях, не выгореть в борделях, не сгнить на кухнях, подъедая помои.

− Чего хотел-то, раз искал и нашел? - спросил Шляпник унгрийца, завершить бесполезный разговор, начатый сто шагов назад.

− Сейчас посмотрим, - Колин легко и с удовольствием достал шнепфер.

Свора заволновалась, спокойствие пробило суетностью, нервными взглядами, перешептыванием. Одна из своры девка. Рассерженная шустрая кошка. Беспородная, грязная и вредная. Сестра или подстилка? Её заботливо оттирали назад, не пропустить в первую линию. Пусть будет сестра. Большеглазая, остролицая, курносая.

− Кого отправим с доброй вестью? - спросил Колин. На лицах противника величайшее заблуждение молодости - жизнь вечна! Вечна. Но не жизнь.

Щедрое предложение. Шансом спасти одного из своих, Шляпник воспользоваться не захотел или не посмел.

− Обойдемся, − отказался вожак.

Никто никуда не уйдет. Нет, и не может быть, исключений в общей судьбе. Все по справедливости. А справедливей смерти вряд ли что придумано.

− Холодно стоять, − пожаловался Колин делая шаг вперед.

Широкий отмах правой, швырнуть ножи... Дальше только шнепфер.... Хорошая работа, за которую не стыдно перед людьми и собой - ручная работа. Мастерство тем и славно. И неважно, точаешь ли башмаки, печешь ли хлеб, рубишь ли головы.

Пролитая кровь исходит легким парком. Сизые внутренности перемешаны со снегом и сором. Скрюченные пальцы, открытые в немом крике пасти. Из рассеченной шеи стреляет кровяной родничок. В развороченной грудине плавает сердце. Из сугроба глядит в небо голова, рядом торчит пятерня. Под сорванный ноготь попала нитка и порхает на ветерке.

Мертвые они и есть мертвые. Но некоторым повезло.

Парень лежал на боку, подрагивая, прерывисто дыша и подтекая кровью. Одну руку сунул за полу куртки, второй тянулся к распластанному телу в трех шагах. Девка мертва. Человек не кошка, девять жизней не отпущено. А может это и была последняя, девятая жизнь. Кто и когда их считает.

− Что у тебя там? - склонился Колин разглядеть. В слабой ладони простецкий кулон. - Надо было раньше.

Невнятно промычал, парень заелозил ногами, подтолкнуть себя. Колин воткнул шнепфер в землю. Раненый тут же схватился за клинок, чуть подтянулся. Разрезанные фаланги закровили. Он еще чувствовал боль, морщился.

− Ненавижу..., − топило близкий снег горячее дыхание.

Колин сапогом толкнул парня в плечо, развернуть лицом в небо.

− Не настаиваю меня любить. А отомстить? Что скажешь? Накромсать на тысячу кусков? На десять тысяч кусочков? Согласишься? Уверен, да. Но для этого... Для этого... Зачем тебе дохлятина? Орфей спускался в ад за Эвридикой, не от большого ума. Не тот случай, получить что-то обратно. Рана твоя не смертельна. Не упустить время, выживешь...

Рот парня свела судорога боли. На деснах и языке россыпь язв и бледных припухлостей.

− Любовь всей жизни наградила? - повеселился Колин над преданностью воздыхателя. − Или с прокаженной кувыркался? Скажешь, что подцепил заразу, спариваясь с лошадью больной сапом, оттащу к лекарю без всяких условий. Или вы дружно, по-семейному, людоедством баловались? Ну! Удиви!

Парень со стоном перекатился ползти дальше. Пинок покрепче восстановил прежнее положение тела.

− Я не закончил. Мы говорили о тебе. Отмоем, выведем вшей, цыпки отпарим, приоденем. Избавим от лишних иллюзий. Надежды мало, но попробуем. Ты бы пользовался вниманием женщин. Родовитых эсм, а не помойных девок. Имя то её знаешь?

− Ненавижу...

− Не знаешь.... Покажу пару хороших финтов. А взамен, ты бы ненавидел меня во имя своей погубленной любви и как неблагодарная скотина однажды зарезал. Хорошее предложение?

Раненый упрямо перевернулся, опять вцепился в клинок, подтянуться.

− Жить во имя мести, а не сдохнуть не пойми за кого.

− Ненавижу....

− Принимать твои слова за отказ? - Колин выдернул клинок из захвата, почти отрезав бедняге пальцы.

− Ненавижу..., − парень обессилил и больше не двигаться. До девки оставалось с полуметра, меньше.

− Мне передать? - Колин захотел забрать кулон. Раненый сжал кулак не отдавать подарок. − Тогда сам предай.

Унгриец хрястнул шнепфером, отделив убитой руку по локоть. Подтолкнул достать.

− Ууууу, − бессильно завыл раненый. - Ненавижу..... Ненавижу.... Ненавижу....

− Что толку? Ненавидеть мало. Надо суметь воплотить свою ненависть. Не дать ей пропасть. Для начала подбери нюни. На всех не напасешься врачевателей и нянек, дуть на болячки и гладить по головке. Самому надо справляться. Так что? Справишься?

− Ненавижу.

− Жаль-жаль.

− Не...., − слово беззвучно запузырились кровью в пробитом горле.

Колин стряхнул кровь со шнепфера, взмахнул полой плаща, поднимая притаившихся ворон с веток деревьев и крыш.

− Прошу! - пригласил он черных птиц.

Колокол на Хара поторопил, и за полчаса унгриец добрался до моста. Опоздал, но Эйш его дождалась. Судя по зареванному лицу, дождалась бы, опоздай он еще на час или два.

− Что-то стряслось? - спросил Колин, готовый вытирать сопли и слезы. Послужить опорой, громоотводом, близким плечом, выплакаться и высморкаться. Выслушать и утешить.

− Я отказываюсь ходить на рынок за хлебом и зерном. И ничего, никому не буду говорить, − очень эмоционально объявила девушка, сдерживая всхлипывания.

− Причину не назовешь?

− Это вас не касается.

ˮКогда плохо, хочется чтобы стало еще хуже. Новая боль заглушит прежнюю. Избито, но помогает.ˮ

− Не касается. Но хочу послушать. Вдруг то, что тебя гнетет и изводит легко устранимо.

Он приготовился к потоку слов и слез. Характер девушки оказался крепче.

− Он умер. Его больше нет!

− Отец?

− Да. У меня никого не осталось. Никого.

ˮСчастливая,ˮ − едва не вырвалось у Колина. Пришлось срочно искать другое утешение. − ˮСказать, у нее есть я, преданный и верный друг? Залепит знатную оплеуху. А то начнет каяться. Хорошо если не бейлифу.ˮ

− Соболезную, − сухо произнес унгриец.

Девушка не удержалась, захлюпала носом. С горем всегда один на один. Этой ношей не поделишься. Не потому что не можешь, не захочешь. Так легче. Меньше мыслей и памяти. Только слезы и жалость к себе.

Колин подождал пока Эйш немного успокоится. Одолжил один из своих платков. За руки не брал, в глаза не смотрел, за плечи не обнимал.

− Сможешь меня выслушать?

− Да.

− Не перебивая?

− На рынок ходить не буду! − безоговорочно отказали унгрийцу.

− Это я понял.

− И ненужно мне ваше зерно и мука. И деньги не нужны!

ˮОтвести куда, упоить и сделать совсем несчастной? Она будет благодарна, но не сознается, а соплей хватит не на одну неделю,ˮ − не сказать, что планировал, но и не зарекался не делать Колин.

− Выслушай, а потом определишься, помогать мне или не помогать. В любом случае решение за тобой. Настаивать и уговаривать не стану.

Девушка промолчала. Но судя по напряженной складке у губ, настроена против любых его предложений.

− Одной молодой женщине угрожает серьезная опасность, − Колин постарался говорить без эмоциональной окраски. − Очень серьезная. Согласишься помочь, опасность будет угрожать и тебе. Но дело даже не в самой молодой женщине... Имя Моршан тебе не о чем не говорит?

Эйш живо вытерла слезы. Колин дал ей время окончательно успокоится.

− У нее есть маленький ребенок. Скажу честно, из-за него, из-за ребенка, могут убить и её, и тебя, и меня. Опасность очень велика. Моршан негде и не у кого укрыться, а у меня не так много знакомых, которым могу довериться. И ты единственная, о ком не знают желающие знать обо мне и моем окружении всю подноготную.

− Это ребенок... Он..., − захотела подробностей девушка.

− Я промолчу, − Колин подхватил девушку под локоток. Больно сжал. - И попрошу тебя о том же. Лучше обойтись без догадок, предположений и правды. Особенно правды. Жду твоего решения. Недолго.

Прошлись по мосту. Девушка делала вид, что усиленно размышляет, хотя унгрийцу понятно, она просто тянет время согласиться. Переход от отрицания к соглашательству всегда затруднителен. Маленькая капитуляция сделается еще меньше и незначительней, если не торопить с минуту.

Она оглядела Колина, ища ответов на свои сомнения. Увидела нечто другое.

− У вас кровь на скуле, − почти испугалась Эйш.

− Это не моя.

− И одежда! - пришла в волнение девушка.

− Я предупреждал, все серьезно, − произнес он сухо.

ˮГарай, теперь босяки. От мертвых одна только польза! Не только погост удобрять,ˮ − дал унгриец оценку своим негласным помощникам.

− Что от меня потребуется? - заговорила Эйш решительно.

− Когда представится возможным, препоручу заботу о Моршан тебе. Сам или через доверенного. Он передаст тебе кошель с вензелем гранды. Гранды, − повторил Колин привлечь внимание к важной детали. - В любом другом случае, отказывайся от всего. А будет возможность, просто исчезни.

Девушка кивнула.

− Я живу...

− Лучше мне не знать. Бывай здесь, как и прежде. Я изыщу способ тебе сообщить, − он помолчал. - И будь готова переехать.

Она переедет хоть сейчас, лишь бы забыться, убежать от собственного горя.

− О нашем разговоре никому.

− Я понимаю.

− Никому это никому, − потребовал унгриец.

− Я не часто хожу на исповедь, − выказала похвальную понятливость Эйш.

− А сейчас и вовсе повремени с этим. Не врать гораздо легче, чем путаться в выдумках.

По пути в ближайший шинок, а такой здесь только один ,,Крошка Дидˮ, Колин завернул в ,,Шелковинкуˮ, сменить пурпуэн и плащ, где был встречен как родной. Дочка хозяина даже вздохнула о нем мечтательно и томно. Столь мечтательно вдыхал и хозяин, но уже о содержимом кошеля унгрийца.

Переодевшись, Колин посетил мастерскую художника, купить красок, кистей и холст.

Молчаливый и близорукий патриец, аккуратно выложил перед ним свой не хитрый товарец.

− Кисти лучше колонковые, − попросил Колин замену. - Свинцовой охрой богаты? Давайте и её.

Художник столь же эмоционален просьбе, что статуя под проливным дождем.

− Теперь все.

Выбеленную ткань Колин выбросил в ближайшей подворотне, не таскаться. Краски и кисти убрал в распухший эскарсель. Немного подумав, повернул и быстро прошел пару кварталов, к ювелиру.

На предложение продать редкий и специфический инструмент, тончайшие сверла, густые брови старого огранщика вздернулись в недоумении. Однако слов и вопросов не последовало. Умение промолчать вознаграждено Колином лишним ноблем.

После ювелира, извилистая тропа унгрийских замыслов, привела в монастырскую лавку. Щедро оплатив дорогие сальные свечи, Колин наказал братии ставить их перед ликом Святой Афры.

− Грешник я, − неподдельно сокрушался он под строгим взором бонифратра*.

Попав в шинок, унгриец согрелся и слегка перекусил, послушал музыкантов, уговорился с хозяином на аренду лошади. Вороная кобыла выглядела вызывающе эффектно. Сердито фыркала, дергала повод и примерялась укусить. Дурным норовом сбивалась с шага и вскидывалась в свечку. Так бы и баловалась, но получив от унгрийца крепкий удар между ушей, присмирела и вошла в чувства. К Большой Лодке Колин подъезжал на вполне объезженной коняге.

Шустрый малец, заработал штивер выполнить просьбу, вызвать нужного человека.

− Это которая задавака? - ухмыльнулся пацан. Уж он-то знает, для чего мужикам потребны непотребные девки. Не маленький.

− Которая, − согласился унгриец.

− Смотри, лицо расцарапает, − предупредил посыльный и умчался отрабатывать полученную монету.

Задний двор, место не особо привлекательное, но достаточно темное и укромное, подпирать стену дровяника, и долго оставаться не замеченным.

Женщина признала унгрийца сразу. Не испугалась. Или не подала виду. Скрывать страх, не показывать его, учишься быстро. Жизнь заставит. Сколько всего заставит выучить жизнь, не оказаться беззащитной жертвенной овечкой, не перечесть и за час.

− Мы недавно встречались, − объявила Саман показать, что помнит унгрийца.

− Почему не повторить?

− Место неудачное выбрал.

От свинарника остро тянуло нечистотами и прелым. В бочке отмокали кишки убоины, делать колбасу. За ненадобностью выброшенная под забор невыделанная шкура крепко стухла. Отхожее место нюх не беспокоило... Не беспокоило бы, доходи до него страстотерпцы, как и положено.

− Поправимо.

− Остается выяснить для чего?

− Удовлетворить любопытство, − пауза, а как без нее, − другие Китти, Молли, Натти и даже Форточка - а ты Саман.

Женщина плотней подобрала концы платка, не пускать холод, она вовсе не рассчитывала задерживаться надолго. А подняться к ней и минуты не понадобится.

− Прошу, − пригласил ночной гость.

Жизнь что набитая колея, в ней мало что меняется или может измениться, или позволишь произойти изменениям. Кому-то они страшны, кому-то не нужны вовсе, кто-то менжуется сделать первый шаг и ждет что за него его сделает другой.

− В конюшню идти? − с насмешкой произнесла она.

− Зачем же идти, − Колин подхватил женщину на руки. - И почему в конюшню?

− Не уронишь?

Ношу легко подбросили.

− Ой! - обхватила она шею ухажера. Юноше хотелось игр. Ей нужны деньги. Почему не договориться?

Он обманул её, вынес за ограду и усадил на лошадь.

− Не против похищения?

− Можно закричу? - шутила и боялась она. − Или запущу в окно камень, предупредить.

− Есть такая мечта?

− Поджечь позволишь?

− Кидай камень, − пошел Колин на компромисс с похищенной.

− А кричать?

− С этим потом, − унгриец набросил край плаща, согреть женщину.

Саман знала достаточно историй, когда таких как она вылавливали из канала. Не угодили клиенту, или запросили лишнего за свое терпение. Были такие, вовсе пропадали бесследно. О судьбе последних не хотелось думать. Слишком безнадежно. И что остается? Припрятанный под юбкой нож. На что еще надеяться в этой жизни?

Но противиться похищению она не думала. Не потому ли что сама хотела однажды уехать. Или быть увезенной. Все равно кем и куда. Никто ведь не запрещает желать невозможного.

− Плавать я умею, − посмеивалась женщина, прижимаясь к унгрийцу. Теплей и слышно сердце.

− Приличных эсм не водят в бани.

Ей смешно. Приличных? Это о ком? Ах да, бл...ди тоже бывают приличными. Превосходная степень над обыкновенными.

− А куда водят?

− Где уютно, укромно и можно довериться друг другу в сокровенном.

Прозвучало подозрительно красиво.

ˮСам-то этого хочешь, довериться? А говоришь,ˮ − распознала женщина обман, но говорила о другом.

− Только не в любви, − попросила она.

− А что в том запретного?

− Долго её ждать.

− Но ведь ждут.

− Ждут, − согласна Саман. − Я чувствую. Прямо сейчас.

− Это лука седла!

− А я-то бог весть что подумала, − не унимается её веселье.

− И о чем подумала?

− О многом.

− А точнее? − выдох за ушко.

− Для чего забираться так далеко?

Для чего? ˮУдивлять и обманывать,ˮ − проверенная рецептура соблазнения. Но ингредиенты строго индивидуальны. Смешиваются и подаются по обстоятельствам. С пропорциями унгриец еще не определился.

− Узнать о чем женщина по имени Саман действительно мечтает. Чего хочет. И насколько в силах старого волшебника ей помочь? − без смущения плел Колин.

− Скорее юного мошенника.

− Откуда такая предвзятость к молодости?

− Я подглядела твою игру в карты. Только слепошарый отважится садиться с тобой за стол.

− Но выиграл не я!

− Не знаю, не знаю. Ушел Ридус, а следом Воробей и двое рыбников. И ты. Столица маленький город, оставить без внимания оберемок денег.

− Совпадение.

− И то, что явился за мной, тоже?

− Мужчина вправе выбирать хотеть.

− А ты твердил о луке седла.

Халупы сменились старыми фахверками. Фахверки уступили место домишкам-орешками зажиточных купцов. Женщина немного успокоилась. Прикончить её и избавиться, достаточно свернуть к каналу.

− Приехали, − объявил Колин, слезая с лошади. По всем галантным правилам, подержав Саман на руках, поставил на землю.

− Ну и как? Годна для поплавка?

− Для поплавка - да, − не замедлил Колин ответить.

У Саман запоздалое ощущение сказала гадость. Он не обратил внимания на её эпатаж. Неуверенность сродни страху. Хочется бросить вызов, доказать собственную состоятельность и полноценность.

В квартальчике обитали купцы из Энтурии. Чужих они не терпели. Вернее терпели, но их терпение обходилось клиентам в солидный расход.

− Вывеска гласит - Коррэгатер. Маленький Мул.

Хозяин заведения думал не о деньгах, а об удобствах. Соседские дома выглядели уродцами, окружившими редкостную красотку.

− Обычно я прошу не так дорого, − с вызовом призналась Саман.

− Никто не знает точно, сколько он стоит в действительности. Но многие самонадеянны.

− И сколько стою я?

− Саман не приравняешь к дешевой шалаве с набережной, − подтолкнул Колин женщину к входу.

В шинке ни одного окна, оттого внутри много искусственного света и насыщенный диковинными запахами воздух. Саман жадно втянула смесь из горящих благовоний и тонких флюидов кухни. Её враз одолевало щенячье любопытство. Кругом столько интересного! Хочется ошалело носиться, заглядывать и обнюхивать все углы, разведать все закоулки.

Охранник-гора пропустил унгрийца не изрекши ни слова. Многозначительно обсмотрел Саман. Смуглянка с вызовом вскинула голову. А чем еще ответить?

ˮЧмокни его!ˮ − понравилась Колину ершистость женщины. Но чмокнуть она дотянулась бы только до пуза громилы.

− Не хотелось бы мешать, − намекнули подоспевшему слуге на приватность встречи.

Оплаченные пожелания исполняли без лишних вопросов. Платить полагалось сразу от двери, и вход пошли монеты. Волшебные кругляшки серебра стимулировали угодливость в любой просьбе.

− Прошу, за мной. Вам будет удобно.

Саман шла на мысках. Так она казалась выше, а ей этого хотелось, и удобно глазеть по сторонам. Поглазеть было на что.

− Южане умеют ценить уют, − признал Колин за хозяевами шинка мастерство домостроя.

Выгороженный тяжелыми гобеленами квадрат. Широкие полати, застелены толстыми цветастыми войлоками, поверх набросаны расшитые бисером подушки. На низком колченогом, словно готовом подпрыгнуть, столике, выставлена чаша омыть руки. Рядом стопочка сложенных узеньких расшитых полотенец.

− Нравится? - спросил Колин у женщины.

− Не больше чем замарашке на королевском балу, − призналась Саман. Худшая вещь в интерьере она сама.

− Это поправимо.

Унгриец пошептался с вызванным слугой, всунул кошель и тот пригласил Саман.

− Прошу, сатти.

Её передали двум служанкам. Теплая ласковая вода, пахнущая мускатом. Мягкий лен обсушиться. Новая одежда. Сальвар - штаны из шелка. Чоли - короткая кофта. Невесомые туфельки. На запястья широкие браслеты-чури. Закрепить уложенные волосы - шпрингар-патти.

− Не скажу, что одета, − придирчиво осматривалась Саман. Тонкий прозрачный шелк не способен скрыть ни единой складки её тела.

− Тебя смущает?

− Я могу покраснеть?

− Зачем спрашивать. Мужчины любят обманываться, − Колин указал ей, где разместиться. − Располагайся.

− Куда теперь деваться, − Саман присела на краешек полатей.

ˮНа таких меня еще не валяли,ˮ − не переставала она восхищаться окружающей обстановкой.

После переговоров со слугой, на стол выставили десять маленьких тарелочек с порциями неизвестных яств. Тарелочки вмешали столь мало, что казались кукольными, игрушечными, не настоящими.

− Фруктовый лед, − попросил Колин дополнить сервировку и поблагодарил слугу монетой. За точность. И поднял палец вверх, о чем-то предупреждая или напоминая. Саман принесли энтурийский плат. Воздух, сотканный золотом и жемчугом.

− Здесь прохладно, − нагло соврал Колин.

Женщина приняла подарок и приняла его вранье. Купить такую красоту, надо продать лошадь, броню, оружие, Большую Лодку и половину Карлайра, от стены до стены. Её саин рассчитался, не моргнув глазом.

− Ты всегда столь расточителен? - с наслаждением куталась Саман в удивительный подарок.

− По необходимости.

− И нынче, такая необходимость возникла?

− Определенно.

− Ты странный, − выразила женщина свое отношение к происходящему с ней. Она чувствовала себя невольной участницей волшбы. Но не забывала, волшебство заканчиваться в тот самый момент, когда к нему привыкаешь.

Они ополоснули руки, промокнули полотенцами. Ей неловко. С чего начать? Как начать?

Унгриец учил её есть пальцами. Так вкуснее. Объяснял последовательность блюд. Таковы нерушимые традиции. Рассказывал о приправах и пряностях. Они делали ярче вкус блюд. Он возился с ней, как возится учитель с любимой ученицей. Не ругал за не понятливость и бестолковость. Хвалил, одобрительно посмеивался. Держал её ладони в своих, как держал бы величайшую драгоценность. Он не походил на заносчивых ублюдков, что за грош выжмут все соки и еще умудряться наплевать в душу. Он ни на кого не походил!

Это приходило исподволь. Желание. Самое простое, самое обыкновенно, самое-самое. Когда за каждым жестом, за каждым прикосновение, от каждого слова и выдоха, по телу проходит невидимая мягкая волна, сбегает к низу живота. В горле делается сладко и хочется пить. Чем... кем утолиться?

− Так почему Саман? - спросил Колин. Он сидел одуряюще близко. Его тепло лишь сильней разгоняло её сердце.

− Родительская прихоть.

Родители не придумывают таких имен детям. Если любят. Если не любят. Все равно не придумывают. Разницы нет, как назовут дите, но точно не Саман. Имя она выбрала сама. В её памяти разделенной на до и после, половинки назывались по-разному. Саман - вторая и наверное не лучшая. Каждый спасается от прошлого как может. Или от будущего, когда не верит в него.

− В переводе - госпожа?

− Все мама. Отцу понравилось. Оно кажется тебе неподходящим? Для жилички со второго этажа Большой Лодки?

− Мое не лучше. Яд Бога. То, которым меня нарекли.

− Ты его изменил?

− Люди предпочитают короткие и простые имена. Легче запоминают. А как ты попала в столицу?

− Зачем тебе?

− Люблю интересные истории. Иногда рассказываю их сам.

− Моя не интересна, − Саман прилегла на полати. Все её встречи с мужчинами заканчивались так. Лежа на спине. Они этого хотели. Теперь этого хотела она. Зачем же себе отказывать?

Взяла его горячую руку. Её горячей. Её желание больше. Она знает. Как давно подобное происходило с ней. Хотеть мужчину. Остро. До отрешенности от происходящего сейчас. До равнодушия, что будет после.

− Расскажешь? - попросил Колин.

− Не хочется вспоминать.

− Чего еще не хочется?

− Лучше угадай, чего хочется.

− И чего же?

Она рассмеялась. Открыто и честно. Радуясь происходящему с ней. Возможности не скрывать. Ничего не скрывать.

− А если расскажу? Что мне будет?

− Ммммм, − прикрыл глаза Колин, обещая невообразимо прекрасное. Как же, как же. Удивлять и обманывать уточненное искусство истинных мужчин.

− Мы жили далеко и счастливо, пока однажды к городу не подступила война. С той золотой поры, не осталось ничего.

− А имя?!

− Имя - да!

− Не это. Другое. Должно же быть другое?

− Его больше нет.

− Так просто?

− Так просто.

− Но что-то же осталось?

− Немного. Шлюха по имени госпожа?

− Саман, − поправил её Колин.

− Саман, − соглашается женщин. Ей не больно. Больно было давно. Теперь ей покойно. С ним. Сейчас. Здесь.

− Судьба часто перечеркивает или вырывает из Книги Нашей Жизни целые страницы. Почему бы подобное не проделать самим. Вырвать прожитое и начать с чистого листа. Не забыть, а именно начать.

− И кем начнет новую жизнь обыкновенная шлюха из Большой Лодки? Все той же шлюхой?

− Саман, − убеждал Колин.

Он навис над ней. Лицо в лицо. Она завела руки ему за шею.

− И что для этого нужно? Ты знаешь, ведь так?

− Закрыть глаза...

− Закрыть глаза?

− Да. Закрыть.

Она послушалась. Даже будь над ней занесен нож или меч. И робко выжидала, потерпишь, откроешь и все изменилось! Возможно, изменения продляться час или несколько минут. Возможно, пройдут, пока она держит глаза закрытыми.

Колин растопил фруктовую ледышку во рту. Капля упала с губ на губы. Саман вздрогнула и жадно слизнула.

Еще капля. Еще... еще... еще....

− Теперь открой, − попросил Колин, истаяв ледышку.

Саман открыла.

− Готово! − объявили ей без намека шутить.

− И все? - не верит, все еще не верит она.

− Достаточно.

Жизнь не только учит, но и портит. Хочется чего-нибудь материального, осязаемого, вещественного. Потрогать, пощупать, спрятать от остальных.

− А продолжение? - обязательна добавка сверх уже имеющегося. Тем более, что ничего и нет, кроме этого пугающего юноши и пугающего желания к нему. Ах, да. И имени. Куда от него теперь деваться.

− Продолжение?

Саман попыталась пригнуть его, поцеловать. Он не подался.

− Про жили-были долго и счастливо это в конце. У нас самое начало.

− У нас... − мечтает Саман.

− У тебя и меня, − разделил он.

Пусть так. Мед он тоже горек. У тебя и меня - горько. Не привыкать.

Ей не хотелось уходить. Она провела бы здесь остаток жизни. Предложи, согласилась бы. На его условиях. Лишь бы волшебство не закончилось.

Колин заплатил за гостеприимный кров. Оказывается, устроить для нее феерию, сказочно недешево.

Саман была ему благодарна. Очень. Даже за то, что он ей не поддался. Сохранил привкус недосказанности, незавершенности, непременного продолжения. Скорого продолжения.

Судьба, без этого никак, и ей это свойственно, попытались все испортить. Не сама конечно, но в лице четырех типов заступивших им дорогу.

− Деньги, гони!− просипели Саман и Колину.

Дееееень-ги! Дееееень-ги! - повторила каленая сталь, выдираемая из ножен.

− Живо! - гавкнули поторопиться расстаться с нажитым и не разменивать жизни на презренный металл.

В ночные игры простые босяки не играют. Только кто дружен с железом, организован и не труслив, лить кровь. Много и часто.

ˮВсе звезды в мое лукошко!ˮ − забавно Колину и он отпустил повод лошади.

− Согласен, − произнес унгриец и протянул руку.

Саман следила за событиями из седла. Каких-то пять часов назад, при подобных обстоятельствах, двинула бы коня под бока и умчалась. Сейчас она не в силах оставить этого юношу. Все лучшее, что с ней могло случиться, случилось по его прихоти и с его участием.

− Акхм..., − хрюкнул ночной кум. Сказать он хотел совершенно другое, но не смог. Горло Крюка перехватило, не вздохнуть. А когда отпустило, только и произнес. - Шкуродер! - и попятился. Шаг. Второй. Застыл сомлев.

Осмыслив услышанное, бойкие ребята утратили запал к обогащению.

− Ничего не забыли? − Колин поманил пальцами - деньги сюда!

Несколько весомых кошелей позволили любителям дармовщинки удалиться, сохранив в целости свои кудри.

- Я не Синяя Борода, - прокомментировал Колин притихшей женщине свою снисходительность к нападавшим.

− Меня бы не расстроило, − призналась Саман. Святое и памятное надо беречь от всех. Они попытались отнять.

− Замок еще не готов, − звучит как обещание.

Её отвезли обратно на задворки Большой Лодки. Проклятый дом черной громадой выполз из темноты встречать. А уж как вонял!

− Поцелуй! - потребовала Саман расставаясь.

− Целуются на прощанье. А мы скоро встретимся, − не согласился Колин и протянул добытые у босяков кошели.

Она не стала стесняться, взяла. Ей заплатили. Неважно за что. И неважно, как потребуют отработать. Ему не откажет. За волшебство. За то, что зовет её Саман.

− Завидую твоей давалке, − вздохнула она и действительно завидовала.

− Ей мало что достается. И она никогда не бывала в Маленьком Муле. И не побывает.

− Тогда я счастлива!

− Рад за тебя.

Он вернул лошадь в ,,Крошку Дидˮ и за кружкой вина просидел до полуночи. Щедрая плата оградила его от стороннего беспокойства.

Люди уходили и приходили. Пили, рассказывали небылицы, горланили песни. Лапали шлюх, утаскивали в темень, возвращались. Косились на молчаливого парня со шрамом на щеке. Некоторые расчувствовались его одиночеству. Прислали выпить.

− Парень... руки-ноги целы..., − орал подвыпивший мечник в дырявом гамбизоне.

− Х...й стоит? - гудел вслед его приятель с устрашающей чинкуэдой за поясом.

− Что еще надо?

ˮВот уж действительно. Чего и желать?ˮ − не погнушался угощения унгриец. Зачем обижать хороших людей.

Из шинка, Колин пешком отправился к храму Святой Афры. Ночной обходчик не боялся небесных кар и давно дрых, запершись в натопленной сторожке. Свеча в окошке горела сама себе. Колин, стараясь не очень шуметь, предательское эхо разносило звук шагов во все уголки наоса, подобрался к иконе. Потратил время дотошно изучить написанный маслом лик. Вблизи, вдали, сбоку, сверху, снизу. Слои мазков. Направление кисти. Приемы иконописи. Манеру обращения с кистью. Секретов не много, но они имелись.

Но начал Колин с другого. Святотатствовал! Отслоив крохотные участки краски, вращая пальцами тончайшее сверло, за час кропотливейшей аккуратнейшей работы, проделал два крохотных отверстия. Чудеса товар штучный и дорогой. А происходить должны вовремя.

Затем извлек купленные кисточки и, смешивая цвета со свинцовой охрой, подобрал необходимые оттенки. Сдерживая дыхание - мешало работать, уверенно подправил женский образ. Лоб, скулы, щеки, подбородок, уголки губ и глаз. Слегка прогрел свечой состарить.

Теперь это была другая Афра. Его Афра. Его Святая.

В Хирлоф Колин дотащился под утро. Не выспавшаяся Нумия встретила его и ревниво оглядев, предложила.

− Саин, вашу одежду вычистят, а вам следует хорошо вымыться. От вас дурно пахнет.

Унгриец советом не пренебрег.


6. День святого Гая (7 октября)


,,...Кому известны ваши планы - ваш враг. Кто разделит ваши труды, друг вам. И вы этому верите?ˮ


− Саин Поллак, за вами сегодня дважды посылали, − обрадовал слуга, столкнувшись с унгрийцем нос к носу в Зале Арок.

Скары из охранения завистливо покосились на Колина. Барон Хирлофа облачен в новые шоссы, пурпуэн с полусотней не круглых − овальных пуговок и берет с белоснежным пером фриульской болотной цапли. Вызывающая наглядность успешности, зажиточности и, со слов прислуги, острой востребованности.

− С чего надобность? - озадачен Колин. Появившись во дворце, он предполагал обойтись короткими визитами вежливости, напомнить о себе. Справиться о состоянии дел и здоровья, пожать руки, потискать пальчики, отпустить колких шуточек. Рассыпать горох комплиментов, мудро помолчать и не менее мудро блеснуть малопонятными сентенциями. Понадобится − поохать, поахать и удрать.

− Вас просят трапезовать, − торжественно объявили унгрийцу приговор на ближайшую половину дня.

ˮНе надо быть вежливым,ˮ - последовал запоздалый зарок Колина, предвидеть последствия благих побуждений.

Хорошее настроение, кислое ли, располагаешь часом, свободен ли круглые сутки, ищешь общества, избегаешь ли оного - от личного присутствия не отвертишься. Обязанности советника не обременительны, но одно из скромного количества прописано ,,к исполнениюˮ четко и понятно. Всенепременно откликаться на приглашение сюзерена. Допускается отклонить. Но не под крышей патрона. Самовольство не примут и не спустят. При любых Дворах, включая Серебряный, будь кем угодно: заядлым охотником, конченым бабником, записным скандалистом, отвязной сволочью, дурным бароном и даже беспардонным унгрийцем - всем вместе и по раздельности, но обязательно при ком-то. Короле, инфанте, гранде, Святой Инквизиции, партии вертюров или Лиги солеров. Принадлежность, приобщенность к некой группе основополагающа. Ничейных не бывает. Бесхозность порицается. Отщепенцев травят, гнобят и подвергают остракизму. Поскольку общество не есть скопище индивидуумов, но консолидация (гностики настаивают - стадо) выживающих в неблагоприятных условиях. А неблагоприятны они во все эпохи от сотворения Мира и лучший способ выжить - держаться гуртом.

− Кто приглашены? - желал Колин заранее сориентироваться, с кем преломит хлеба и чьи нападки придется терпеть.

Удручающее правило ,,все те же, все там жеˮ, иногда не срабатывало. Но только иногда. И сегодня, похоже, не день, отмеченный счастливой звездой.

− Эсм гранда...

Без неожиданностей. Необходимое и постоянное зло.

−...камер-эсм Кирх и Гё.

ˮПлохо,ˮ − без уточнений, кто из двоих не устраивает. Возможно, обе.

− ...эсм-рыцарь Кэйталин аф Иллз.

ˮСовсем дерьмово,ˮ− очередной повод попенять в адрес собственной непредусмотрительности заявиться во дворец.

− Маршалк Гаус.

ˮХуже некуда!ˮ

− Саин Лоу.

ˮЕще хуже!ˮ

− Из иных....

Тягучая фразочка унгрийца насторожила. Посторонние за обедом способны отравить жизнь не только скромным обитателям Серебряного Двора, но и во дворец вхожим. Хорошо если он ошибается. Но наитие категорически настаивало быть собранным и бдительным.

− Присутствуют эсм Лаурэ аф Бюккюс и Эция аф Бюккюс.

ˮСто к одному, не мать и дочь,ˮ - знаменательное мгновение, когда Колин желал спор проиграть.

− Эсм являются единокровными сестрами.

Какие-либо дополнительные уточнения о гостьях унгриец придержал, явить слуге образчик воспитанности и галантности.

− Где собираются? В малой гостевой?

Место встречи порой скажет больше о людях, чем они сами о себе.

− Сомон-холле, − торжественно объявили Колину. Просто оранжево-красном невыразительно. А вот сомон - цвет энтурийской семги, звучит по-особенному.

ˮЧуть дальше оружейной, но совсем близко к кунсткамере,ˮ − беспокоится унгриец, в бытность новиком, облазивший дворец от крыши до подвала. Встреч в Сомон-холл прежде не назначали. Обедов не проводили.

− Десерт заявлен?

ˮГлупость спросил,ˮ − признал Колин. Не от нечего же делать дважды! гоняли посыльных, зазвать его к трапезе.

− Соответственно! - довольно блестел глазками слуга.

ˮЗначит, я,ˮ − накручивал себя советник гранды в подозрениях, пребывать в центре всеобщего внимания.

− Вас давно ждут, − на всякий случай напомнили и поторопили барона Хирлофа присоединиться к компании хозяев и гостей.

ˮНе лопнули бы, ждавши. Надеюсь, хоть чаем насиловать не станут,ˮ − пожелал Колин маленькой поблажки.

Всегда отыщется повод задержаться. Добрые знакомства обязательно всячески поддерживать и придавать им новый импульс развития.

− Больше не обижает? - унгриец, без церемоний забрал холодные ладошки Снейт в свои грубые лапищи, согреть и унять дрожь. Кружев и крахмала на взволнованной девушке больше обычного. И какие кружева!? Филе!!!*

ˮНеужто для меня?ˮ − умилился унгриец девичьим стараниям сразить его в самое сердце.

− Нет, саин, − служанка не пыталась высвободиться, прослыть неблагодарной.

− А другие?

− Нет-нет, что вы!

− Вот видишь. Приятельство со мной не так ужасно, как я сам.

Снейт растерялась окончательно и лишь беззащитно улыбалась своему покровителю.

− Тебе идет, − похвалил он скромницу в филе. Ласковое слово и кошке приятно! Правда, помнится ласка недолго.

− Благодарю, саин, − краснеет служанка невинному комплименту.

ˮЧто в ней плохо, помимо того что плохо все? Словарный запас дрессированного скворца. И эмоции садовой статуи,ˮ - вглядывался Колин в застенчивую дурнушку. Порой чужие недостатки, не все конечно, лучше рассматривать за достоинства. И у унгрийца на то собственные и весьма небескорыстные соображения.

Колин шагнул в распахнутую перед ним дверь оранжево-красного чрева Сомон-холла. Наитие его не обмануло. Странно бы было случись с ним такой промах. Атмосфера трапезной напоминала поминальную. Не хватало только задрапированных зеркал, черных свечей и курильниц с пахучим ладаном. Бледная и одинокая Сатеник, нервная и сердитая Гё, пришибленная и скромная Кэйталин, притихшая и молчаливая Лисэль. Мужчины обреченные и смурые. Лаурэ аф Бюккюс, она старшая, сидит возле гранды, отхватив за столом места на двоих. Похожая на тощую и голодную ворону, гостья в фиолетовом котарди в серебряную нить. Волосы убраны в ретикулу с жемчугом, прикрыть щедрую седину. У Эции, высокий лоб и выпяченная неправильным прикусом челюсть. Честолюбие её проклятье и благословление. Из таких получаются отменные свахи. Выявляют изъяны не заглядывая под рубашку и в шоссы. В одежде младшей, много белого золота и голубых камней. В шитье и на коротких пальцах тоже хватает.

ˮЭтих на крышу не загонишь,ˮ − дана первая оценка потенциальным мучительницам.

− Колин аф Поллак, барон Хирлофа! - с воодушевлением прогундел слуга, излишне стараясь с ударением.

Унгриец учтиво раскланялся с присутствующими, уделив особенное внимание сестрам.

− Эсм, счастлив быть вам представлен.

Бюккюс (причем единодушно) заверениям барона не поверили, отразив сомнения на старушечьих морщинистых лицах. Юноша не походил на осчастливленного их высоким присутствием и весьма скептически настроен испытать счастье впоследствии.

− Этим и ограничишься? - сразу вгрызлась в бедного унгрийца Эция.

Замученный вид Гауса и Лоу, ярчайший пример неумения ответствовать на каверзные вопросы. Справедливости ради, и у Колина отсутствовала уверенность угодить с ответом. Или все же от него требовалось не угождать? Так сразу и не определить.

− Всякая граница, условность, не более. Обозначить некий предел. Все дело в желании его нарушить.

− Следовательно, не ограничишься? - вопрос-подсказка от Лаурэ. Старшая Бюккюс дружелюбней. Или просто хитрей. Способней видеть дальше и тоньше чувствовать оттенки чужого настроения.

− Обратное, ничто иное, как неуважение к присутствующим, − не поскупился унгриец вторично раскланяться, превзойдя безупречностью манер рекомендации Бальдассаре Кастильоне изложенные в ,,Il Cortegianoˮ.

Старухи ничего не упустили из его слов. Но выводы сделали намного раньше. У одной одобрение - мальчик хорош! У второй предубеждение - не столь хорош, как говорят. Из этого следовало, и Колину понятно, покоя сегодня ему не дадут ни минуты.

Унгриец уселся на отведенное место. Все-таки у барона и советника немало преимуществ. Теперь он располагался гораздо ближе к владетельнице Серебряного Двора, и соответственно ближе к серебряному блюду с печеньками трехдневной давности, уже неинтересным даже цветочным мошкам.

По знаку гранды, засуетились, забегали подавальщики блюд и закусок. Оживились голоса, забрякала посуда, ложки, вилки, ножи.

Рядом с Колином, но не перед ним, в высокой салатнице, мешанина из яиц, анчоусов, овощей и сала. В глубокой супнице варево из гребешков, мидий и крабов. Остро пахнет рыбой и тимьяном.

ˮКак такое жрать?ˮ - недоумевал унгриец, представляя садовую кадку с опарышами, червями и личинками.

О вкусах рекомендовано не спорить. Теми, у кого он совершенно отсутствует или в зачаточном состоянии.

Вино расставлено в зеленом привозном стекле, причем стекло значительно превосходит количеством собственное содержимое. Экзотические сладости: ладду и шербет собрали к себе всю не вымерзшую мухоту. Фрукты непривлекательны и пахнут залежалым. Остальное.... Слишком много ароматов определиться с предпочтениями и не запутаться в тарелках и приборах. Как не вспомнить Мечи и свиристелку? Все по-простецки и можно честно и безоглядно черпать и плехать ложкой в миске. Шумно дуть и шумно сербать горячее. Отскабливать картофельные подгарки и золотисто-коричневое сало. Натыкивать на вилку или подхватывать шмат пальцами, тащить в рот. Слизывать жир чуть ли не с локтя. Говорить с набитым ртом, ковыряться ножом в зубах, выбирать лучшие куски, вылавливать из соуса тараканов и показывать соседям. Сбивать мух в суповую чашку и похваляться удалью. Дохлебывая вино, мыкать погодить со следующим разливом. Подставлять кружку, жадно следя за рубиновым потоком, и стремительно пить, проливая на грудь. Отдуваясь, млеть от вкуса и хмеля. Выглядит, возможно, дурно, но так и в глаз никто не ткнет. И косо не посмотрит. И необязательно вникать в тайный смысл слов, взглядов и вздохов.

− Твоя молитва, Поллак? - вернули мечтателя к проистекающей действительности.

− Что простите? - прикинулся глухим Колин.

− Твоя молитва. Хваление Всевышнему, за...., − Эция провела ладонью над изобилием стола.

− В Унгрии за подобное не благодарствуют, - не согласился Колин с Бюккюс. - Хлеб наш − пот наш. Так у нас говорят. При чем тут бог?

− В его власти лишить нив, садов, и тучных стад, − с удовольствием постращали юнца.

− Вы рисуете какого-то записного злодея. Бог не тот, кого больше всего боятся. А тот, кого более всех любят, − очень рассудителен Колин. − Принцип просите и воздастся, порочен. Сделай и пользуйся, куда верней и справедливей.

− Ты не в Унгрии, − жестко заткнули владетеля Хирлофа. Попытались заткнуть.

− Совершенно верно, эсм, − сожалеет Колин. О чем только? То, что не у себя на родине, или отсутствию привычного ему порядка.

− Тогда присоединяйся, − гырчит Эция, не желая разбираться в тонкостях сказанного унгрийцем и ожидая повиновения. С голоду помрет или куском рот порвет, ей не важно, но должен исполнить требование. Проверено, худшие тираны не сидят во дворцах, облаченными в пурпурные тоги правителей, но делят с нами дырявый кров, скудный стол и тесный ночлег. Их власть мизерна, от того нетерпима к любому прекословию.

Подчинение Хирлофа не обсуждалось, но те, кто унгрийца знали, в капитуляцию перед настырной старухой не верили. Расходились лишь в подозрениях, как он поступит в сложившихся щекотливых обстоятельствах.

Колин попросил слугу и, тарелку от него убрали. Перед ним пустой стол. Ни крошки, ни глотка....

Изворотливость похвалили - Лаурэ повела острым носом и дернула бровкой. Но не простили - Эция прошипела коротко и непонятно: ,,Выблядок!ˮ Или что-то в этом роде.

Ему уготованы смотрины. Ничем иным происходящее в Сомон-холле не объявить. Несложный ребус Колину, не загадка всем остальным. Но что хотят увидеть? И кто хочет? Покупатель-то кто?

Человек сложный товар. Чем-то напоминающий луковицу. Сколько слоев снять, добраться до сути? И доберешься ли? Опять же, кому-то потребна шелуха, другим сочная сердцевина, третьим подавай наклюнувшуюся зеленую стрелку. Сложно угадать, не зная, наверное.

ˮВсе убеждены не флюгер указывает ветру, куда тому дуть. Но что известно о ветре и флюгере, так однозначно думать,ˮ − таков подход унгрийца к многим устоявшимся понятиям в его окружении. В том числе и торговле. Ведь искусство продаж в большинстве случаев заключается не в соблюдении интересов покупателя, а способности доказать совершеннейшую необходимость приобрести выставленный товар. Берите и владейте.

− Как ты находишь столицу? - обратилась к Колину Лаурэ, совершенно по приятельски, предлагая запросто, на равных, поболтать.

ˮНе только десерт, весь обед я!ˮ - принял унгриец свою незавидную участь.

− Поверьте, прекрасно обходился и без Карлайра, − признался он гостье.

− Горожанки хуже крестьянок? - полное непонимание барона граничит с возмущением.

− Не надо таскаться в Глобус и водить по ювелирным лавкам, − не иронизирует унгриец, но намекает на столичную избалованность. Лаурэ и Эция эскападу восприняли спокойно. За долгий век наслушались и не такого и не от таких умников.

− А куда в таком случае?

− Куда обычно водят крестьянок. На сеновал.

− И вся разница? - приятно Лаурэ слушать собеседника. И не шутка, и не подначка, осторожная попытка отвязаться. Даже не попытка. Проба.

− В этом, да, − подтверждает Колин.

− А в остальном? - добиваются от унгрийца большей определенности.

− Наши храмы скромней и не столь множественны.

− То есть бедны и вера ваша шатка.

− Зачем пастырям злато, если их служение словом? А вера, она не в храмах.

− Скажи еще паперти пусты! - тонко готовит подвох старшая Бюккюс.

− Грех выпрашивать то, что добывают трудами.

− Это же без малого Рай, − посмеялась Лаурэ. Но смешно ли ей? - Нищих нет, хворых и немощных тоже.

ˮНе досталось бы за фрей,ˮ − внимательно отнесся Колин к словам старухи. Ему незачем выносить встречи с Арлем на всеобщее обсуждение. Слишком все хрупко у него с исповедницей. Плохо коли Бюккюс решат на этом его подловить.

− Был, рай, − преисполнен мрачного сожаления Колин, обозначить свою уязвимость, увести от опасной и нежелательной темы.

− Отобрали тарелку с супом? - тут же добавила ,,соли на рануˮ Эция, порадовав барона.

− Благородный человек всегда найдет способ прокормиться, − звучит, как вызов и он Бюккюс принят.

− Но окажется ли он достаточно хорош?

О ком она? О способе? Или человеке?

ˮУма у старухи не отнять,ˮ − польстил Колин противнику. Друзья подобным редким качеством обычно не блещут.

− Вне всяких сомнений, − зеркален в двузначности ответ унгрийца.

− И никаких подробностей?

ˮДааааа...,ˮ − только и мог сдержанно выдохнуть унгриец, от вдруг наметившихся королевских милостей, загреметь в Анхальт. С грандой, без гранды, ему там делать абсолютно нечего. Как донести до других, понять?

− Управляюсь с оружием должным образом, − похвалился Колин, дорого себя предложить. То, что дорого, необходимо всем. И не обязательно в баронствах. Вложения в недвижимость и в движимость лучше держать под рукой.

− И только? - перестаралась старуха с удивлением. Младшая справилась бы лучше.

− Смотря, что под оружием подразумевать, − готов Колин обсудить тонкости. В мутной воде не только хорошо рыбу ловить, но и рыбе неплохо наживку объедать.

ˮХитер,ˮ − признала Лаурэ наиболее близкое ей.

− Тем не менее, твоя Унгрия теперь лишь пфальц, − отверзла злые уста Эция. Выдержанность юнца её не вполне устраивала. В негодовании являют на обозрение худшее. Ей того и надо. Грязи со дна унгрийской души.

− Хорошее не значит вечное, − не раскрылся Колин младшей Бюккюс.

− А ты, милочка? Тоже скучаешь по дому? - обратились к Кэйталин, отступившись на время от унгрийца.

Эсм-рыцарь не ожидала удостоиться внимания высоких особ и надеялась скромно отсидеться серой мышью. Сколь ревниво она ни относилась к взлету унгрийца, сколь ни противилась его влиянию на Сатеник, но ничего поделать не могла. Теперь же свитская гранды рада уступить ему пальму первенства. Всех первенств. Старухи вгоняли её в нервную дрожь. С подачи камер-медхин, она знала о Бюккюс больше унгрийца, серьезно остерегаться их и избегать если не встреч, то разговоров с ними. Тем более, накоротке.

Повторять за унгрийцем не разумно. Выдумывать еще неразумней. Красиво врать и не менее красиво не врать, способен далеко не каждый. Отчего положение Кэйталин совсем худо. Страх быть уличенной, путал куцые мысли.

− Лучший город из мною виданных, − держит ,,голос и спинуˮ эсм-рыцарь.

− И сколько видела?

− Немного. Луттов и Наэр, − стушевалась Кэйталин, догадываясь о предстоящем фиаско.

− Где это? - не шутка и не издевка от Лаурэ. Объясняться не следовало. Вопрос исключал объяснения. Они лишь усугубят и без того затруднительное положение. Но Кэйталин, все же, рискнула.

− В Шлюссе.

ˮСейчас её поставят на место,ˮ − правильно почувствовал Колин настрой младшей Бюккюс.

− Где это? - повторяет Эция окончательно смутить девушку.

Эсм-рыцарю стыдно. За свою провинциальность. Она никогда не избавится от нее. Ей не забудут. Ладно не забудут. Не упустят напомнить и попрекнуть.

− Но теперь вы здесь, − утешают Колина и Кэйталин, подразумевая наступление значительных перемен в их жизнях. Эсм-рыцарь готова согласиться, саин барон как всегда не столь безоговорочно доверчив, кому бы то ни было, верить на слово. И оказался прав. - Людям свойственно испрашивать лучшей судьбы и доли. - Их фактически обвинили в попрошайничестве.

Лаурэ чмокнула вина − твое здоровье, мальчик!

ˮСтарая блядь!ˮ − засчитал Колин победу Бюккюс.

С ним частично согласились, но и обиделись. Не такая уж и старая.

− И где ты себя видишь? В столице, не оставляла ,,воронаˮ девушку.

− В служении эсм Сатеник, − поспешила реабилитироваться Кэйталин. Думала, поможет.

ˮКак же она продала свою знаменитую историю про осаду и оборону?ˮ - вспомнил Колин незатейливое повествование, обретения рыцарского пояска.

− Да-да, конечно, − согласились с ней. Чего еще ожидать от простушки. − А ты барон?

Ответ дан исходя из обращения по титулу.

− В зависимости, что от меня потребуется. Меч, ум или преданность.

− Мечи ныне весьма дороги, − соглашаясь, закивала Лаурэ, и открыто намекнула на грядущую весеннюю кампанию. - А через каких-то полгода будут еще дороже.

− Я бы поставил на преданность, − высказал Колин свое виденье служения. Если старухи от короны, толика неуверенности оставалась, он только выиграет. А если нет, либо отступятся, либо повысят сумму заполучить ,,барона Хирлофаˮ. Прочие варианты унгрийцу не столь интересны. Что же до вольных баронств... надо лишь все хорошенько обдумать. ,,Не все дороги ведут в Анхальт.ˮ

− И как её узнать? − сомневается Эция выбору Колина. Не видит причин сделать ему такой выбор.

Он ей поможет. С причинами как раз все в полном порядке.

− Обычно по белому табарду с пурпурными фестонами.

Бюккюс достаточно осведомлены в геральдических тонкостях старины. Упомянутый покров древние воители за правое дело носили поверх золотых доспехов. Насколько оно окажется правым, спорить и спорить. Зависит от занимаемой стороны. С проигравшими или с победителями. С золотом на доспехах, много проще. Должно быть!

Но сказано ли достаточно, понять унгрийца верно? И надобно ли торопиться его понимать? Не повременить ли? Сбить позолоту и юношеский гонор.

− Очевидно, ваш король забыл об этом, раз Унгрия часть Эгля и с твоих слов совсем не благоденствует, − повторилась Эция, доконать унгрийца. Юнцы очень болезненно реагируют на упоминания о поражениях и неудачах предков. Колин обиду перенес спокойно, не покраснел и бордовыми пятнами негодования не покрылся.

− Он забыл первую заповедь, − не оправдывал, а обвинял унгриец. − Монарх первый среди равных. И нигде не сказано, что он лучший среди них.

− И вот ты здесь и готов по первому зову оказать королю добрую услугу? - плетет словесную паутину Лаурэ.

− Я готов служить. За услугами это в бордель, − грубоват, но не дерзок Колин, не обострить разговор до срока. Речь-то пошла о важных вещах.

− Вам мало быть бароном, - у Лаурэ наработанное умение не спрашивать и не утверждать. Отлично сбивает с толку, провоцирует чувствовать себя виноватым и объясняться.

− Меня смущает остаться им всю дальнейшую жизнь, − признался еще недавний новик. Раз его собирались прикупить, или приманить, надо без стеснения торговаться. Сейчас. Потом будет поздно и дешево.

− Что еще смущает?

− Скорее вызывает некоторое недоумение. Когда в Унгрии объявляли поход, каждый считал святым долгом встать под королевский стяг. И никого не оскорбляло приспустить свой вымпел с гербом. Унгрийцы по крови люди короны, а уж потом все остальное. Пфальцы, ландграфы, маркграфы, бароны и шатилены. В Эгле такого нет.

Колин умышленно не объявил, какой именно короны. Большой, наследной или малой. Чьей же он стороны применительно к Эглю? Короля, инфанта или гранды? Это на случай, если Бюккюс все-таки не из королевского ,,лупанарияˮ Золотое Подворье.

− И поэтому ты приглашен в Крак? - подгадала поддеть Эция.

ˮЧем отбрешешься?ˮ − так и светилось на морщинистом челе умной старухи.

Среди нескончаемых наставлений тринитария прозвучало и такое.

− Помни, первое место, где тебя захотят прикончить, не подворотня и не темная улица, а застолье. Одно неправильное движение ложкой или вилкой, а тем более языком и ты труп. Не буквально, но и с этим не затянут.

Пьяница, в который раз оказался прав. Должно от этого Колину до сердечной истомы, восхотелось швырнуть хлебную корку в тарелку неуживчивой старухи. Бросок, шлепок, брызги, ошеломленный взгляд - сбить с Бюккюс желание грызться, возвышать себя над остальными. Короче, ссадить с потолка под стол!

− Саин приглашен к инфанту? - повернула Лаурэ нос к гранде.

Сатеник следовало без промедлений, хоть как-то, отреагировать на неудобный вопрос. Но она изучала огромную вазу с фруктами, погруженная в посторонние для застолья мысли. Она не витала в облаках среди воздушных замков, все достаточно приземлено и неприглядно. Ананас с жухлой метелкой листьев на макушке будил нездоровые фантазии. Ей виделись на щетинистом плоде глаза, нос, перекошенный рот с гнилыми зубами. Мерзко ей не было, а хотелось рассмотреть поближе, коснуться холодных губ, пощекотать в ноздрях.

− В Крак? Зачем? − расхрабрились спросить Гаус и Лоу. Сегодня они как братья-близнецы. Не видеть бы ни того ни другого. Но такого счастья унгрийцу от них ждать, не дождаться.

Взгляд Эции пытлив и остр. Его чувствуешь направленным в сердце стилетом. У Лаурэ мягче. Сродни шелковой веревке, обвивающей шею. Под кадык. Мастерство, как и знания, приходит с годами.

− Саин Даан действовал своей волей, − объяснил Колин непримечательное событие и свою непричастность к нему. − Мой оммаж баронессе Аранко на тот момент, не аннулировали, и она изъявила согласие на мое присутствие в Краке. Маленькая хитрунья мечтает попасть на Рождественские Катания. Свести близкое знакомство с персоной королевской крови, пришлось бы кстати. Похлопотать с приглашением. Со стороны эсм Сатеник, по поводу моего нахождения у её брата, никаких возражений не последовало.

ˮЛовко! Ловко!ˮ - восторгалась Лаурэ басней унгрийца.

ˮБред! Сати и инфант! Это даже не кошка с собакой,ˮ − мелькает на лице Эции.

Все кто есть за столом, включая ангелочков на чайных чашках и плошках с вареньем и мармеладом, устремили пытливые взоры на бледную гранду. Что скажет она?

− Мы обговорили это с саином Поллаком, − ответила Сатеник, избегая каких-либо деталей обсуждения, чем заслужила недовольство сестриц Бюккюс.

− Не связан ли твой визит с поединком с Габором аф Гусмаром? - подогрела Лаурэ любопытство стола. Безнаказанно портить кровь солеру, а тем более инфанту, еще никому не удавалось. А гранде, эдакий скользкий намек - с твоим браком с альбиносом еще не все очевидно.

− Не думаю, − бравирует унгриец на показ.

Он схлопотал бы тысячу пощечин от Лаурэ за наглое вранье и еще больше от Эции, за невозмутимую при этом рожу.

− Для того кто одолел мэтра Жюдо, - льет яд младшая Бюккюс. - Роскошь думать.

− Так оно и есть! - охотно согласился с ней Колин.

ˮСукин сын!ˮ − возмущена Лаурэ нахальством унгрийца, угадывая, мальчик собрался воевать.

− Мы наслышаны о ваших дарованиях, − скрипит Эция. - Но по всему, скромность среди них отсутствует.

− Зачем ему скромничать? Вся столица поражена недугом подражать унгрийскому. Базар стал тимче, рубашка - содрэ, кошель - соррэ, п*зда - оурат, −− выдала Лаурэ не смущаясь ни эсм-рыцаря, ни гранды, ни всех остальных. Кто они, ей смущаться? − Зои, наша племянница, теперь каждое утро требует на завтрак бэланкет и бограхани, зовет меня аммэ, таскает хусбант и пазиб. Унгрийские диковинки востребованы. А Торис, племянник, желает учителя меча непременно из Эсбро. Другие ему, видите ли, не подойдут! - неявный намек вызвал нешуточное оживление. У тех, кто его расслышал.

ˮМэтр фехтинга? Мелковато для барона. А для бедного унгрийца?ˮ − сомневался, но не отказывался Колин от своеобразно поданного предложения.

− Что еще благословенная Унгрия привнесла значимого в размеренную столичную жизнь? - захотелось ему получить более заманчивое предложение.

− Зрелище, как кастрируют жеребцов, − ответ Эции.

− Не состязания менестрелей в изящной словесности, но некоторым забавно, − согласился Колин с Бюккюс. От него не ожидали открытой насмешки. Никаких насмешек не ожидали!

ˮСукин сын!ˮ − запоздало согласилась Эция с сестрой, уже наградившей унгрийца подобным эпитетом. Но злости вложено больше.

− Поллак, жеребцом ты себя еще не зарекомендовал, − извернулась Лисэль разрядить обстановку. Ей унгриец нужнее, позволить распнуть парня двум полоумным приживалкам. То, что за ними обязательно король, камер-юнгфер не остановило. Наоборот, подталкивало действовать, немножко попортить кровь венценосному хряку.

Разнесли горячее вино со специями, наполнив Сомон-холл ароматами солнца, лета и беззаботности. Гаус вдохновился на здравницу. Отполированную велеречивость гостьи благосклонно приняли.

ˮОстальным сдохнуть,ˮ - извратил Колин цветастое суесловие маршалка. Здравствовать он старухам не желал. После всего то?

Вино, тепло жаровен, дымка березовых улей, разговоры..... О погоде. Её принято ругать вне зависимости ясное ли небо, пасмурный ли полдень, подозрительно алый закат или горизонт затянули тучи. Ругали. Раз принято. За погодой мало-помалу подобрались к столичным новостям. Без всяких имен и титулований. Намеки, полунамеки. Многословные пассажи. Сладкая патока, которой скоро не наесться. За столом собрались гурманы и сладкоежки.

Колин, вертит головой обозначить заинтересованность слушать, но сосредоточен исключительно на Бюккюс. Очень уж занимали (и донимали) его сестрицы. Впрочем, он их тоже.

ˮКак тебе нахальный уродец?ˮ

ˮХочешь взять себе?ˮ

ˮНе моя очередь. А ты?ˮ

ˮЧто с ним делать? Кусач, что овод перед заморозками.ˮ

ˮОн старается.ˮ

ˮОни все стараются.ˮ

ˮНо не у всех выходит.ˮ

ˮБарона он выторговал. Если ты про это.ˮ

ˮТак и выторговать не у всех получается.ˮ

ˮПолучилось и что?ˮ

ˮСлышала он подобрался к коленкам нашей Сатеник.ˮ

ˮКороля это ничем не обяжет.ˮ

ˮОбяжет других.ˮ

ˮСомневаюсь, что Даан по достоинству оценит любовника своей сестрички. Поскольку сам девчонку не ставит ни в грош. А при возможности за грош и уступит. Тому же Гусмару.ˮ

ˮСолер сам все усложнил. Пришли он среднего, Гектора, получился бы совершенно другой расклад.ˮ

ˮТы же знаешь Гусмара. Габор для него все!ˮ

ˮПоэтому нашего барона и пригласили в Крак.ˮ

ˮА мне интересней, зачем приглашение принято. На дурака уродец не похож.ˮ

ˮСкажу, он совсем не дурак.ˮ

ˮЭто-то и плохо. С дураком проще договориться.ˮ

Взгляды старух прилипли к Поллаку колючкой чертополоха. Не стряхнуть.

ˮКакой оригинальный крой,ˮ − моментально сделался привлекательным унгрийцу открытый лиф камер-юнгфер.

Подали сладкое. Под звяканье чашек и бульканье кипятка над столом растекся жиденький травяной дух.

ˮНадо было супом облиться,ˮ − поздновато спохватился Колин покинуть застолье.

− Говорят, ты отменный рассказчик, Хирлоф, − приняла Лаурэ наполненную чашку, и, жмурясь, окунула лицо в легкий парок.

Выжидательное затишье. Согласится? В противном случае кому-то из сидящих достанется почетная миссия занимать слушателей. То еще удовольствие.

− Из всех косноязычных рассказчиков, вы выбрали самого косноязычного. Уверен, мне легко найти замену. Давайте попросим рассказать эсм Кэйталин, − перенаправил Колин внимание Бюккюс, подглядывая за камер-медхин. - Нечасто встретишь девушку, посвященную в рыцарское достоинство.

Вряд ли Иллз благодарна ему за столь лестное предложение. Не больше благодарности и у Гё.

− Давайте, попросим, - согласна Эция. Кэйталин она невзлюбила и нисколько не скрывала своей предвзятости. Молодость и красота достаточная причина относиться к уроженке Шлюсса плохо. А то, что из Шлюсса, а не иного места - дополнительное обременение вины.

− Боюсь вас разочаровать, − извинилась Кэйталин. И разочаровала. Теперь уже и Лаурэ. Старшая Бюккюс предпочитала иметь дело с бойцами, а не хлюпиками. И не имеет значения в шоссах они или в юбках.

− Берите пример с барона. Он ничего не боится, − издевалась старуха над растерянной девушкой.

Когда вокруг избыточно лжи, твоя собственная, может не выручить. Кэйталин не сомневалась, вредные ведьмы распознают обман по звуку её голоса, вздумай она поделиться выдумками о своем обретении рыцарства.

− И не разочаровывает, − похвалила Эция унгрийца поддеть Иллз.

− О чем бы ты послушал, Поллак? - провоцируют унгрийца добить неудачницу.

Все строго персонифицировано. Спросила Лаурэ - отвечать обязательно ей. Спроси Эция, ответ получит она. По итогу, два совершенно разных ответа.

− Мне не дает покой цеп на поясе эсм Кэйталин.

− Не сам пояс? - извратила Бюккюс, нагнать красок щечкам Кэйталин.

ˮЛисэль переплюнет,ˮ − не жалко Колину похвалы натасканности старухи изыскивать и переходить на двусмысленности.

− Или все-таки цеп? - добивались честного ответа от унгрийца. Вода в пустыне попадается чаще. А тут честность! Нате, берите!

− Цеп. Всегда пригодится опыт обращаться с оружием. Особенно, столь редким.

− Поверьте, он крайне ничтожен, − поспешила отговорилась Кэйталин.

− Будь опыт большим, шоссы маршалка достались бы тебе, милочка, − заставила Лаурэ обмереть незадачливую эсм-рыцаря. - Поллак у нас барон, ты маршалк! О Серебряном Дворе заговорили бы как о месте, где мечты сбываются и возможны чудачества.

ˮВот так. Не чудеса, но чудачества. Ославили гранду, выставив Кэйти деревенской дурой,ˮ − выслушал унгриец ,,шпилькуˮ в речи Бюккюс. Носить полосатые штаны, не решались самые махровые и отъявленные адепты старины и традиций. Гаус, избегал выглядеть столь вызывающе и старомодно. А с провинции (в данном случае с Иллз) какой спрос. Патриархальность в крови.

Заговорили о Серебряном Дворе, но гранду не вывести из созерцательного состояния, привносящего в её душу елей и умиротворяющее успокоение. Вчера, она получила родительское благословление и верительные бумаги отправляться в Анхальт. Опережая её бунт, Моффет грозно поднял палец.

− Только вякни мне, мокрощелка. Пошлю в казармы солдатиков ублажать!

Благородным обхождением Моффет окружение не баловал. Ругал и колачивал и слуг, и любовниц и покойную жену, а уж родной кровиночке оплеуху выпросит − отвесит. Про казарму может и ляпнул в сердцах, но ведь мог и поступить в соответствии с ляпом. Ошпаренная унижением душа зашлась болью и спастись от нее, избавиться, никакого средства не найти. Но если поискать.... Хорошенько. Не отказываясь ни от чего. То тогда.... Обещание Поллака добыть голову Исси. Подобное лечить подобным. И вот уже в бухающем кровотоке слышны другие имена и представляются иные лица. Чьи? Ненависть обязана вызреть. Подобно хорошему яблоку. Налиться соком, напитаться ароматом, набрать тяжесть, чтобы однажды смело быть сорванным, утолить мучительный голод. Это сосущее тоскливое чувство, можно спутать с голодом, который не отпустит до того момента, когда плод будет искусан, изгрызен и поглощен без остатка. С кожурой, семечками и хвостиком.

Что бы не происходило за столом, сколь не надоедливы и прилипчивы старухи, Колин держал гранду на глазу. Союзник остро нуждался в поддержке. Не в жалости, не в успокоении, а в нечто способном вытащить из колодца отчаяния. Возможно, со дна различишь звезды и небесные планеты, но своей судьбы по ним не прочитаешь. Если, конечно, хоть кто-то в состоянии прочесть её по звездам, руке, и дате рождения.

− Так мы услышим новую историю саин Поллак? - вернулся к первоначальному посылу Гаус. Маршалк умел лавировать, предугадывать и обходить опасности. Его осведомленность простиралась гораздо дальше, чем могли о том подозревать и представлять. От Бюккюс лучше держаться в сторонке. Даже с его деньгами.

− Веселую или грустную? - согласен унгриец развлечь застолье к пользе ума и сердца.

− На твое усмотрение, − позволила Лаурэ вольничать унгрийцу. Он что-то мямлил про границы и готовность их нарушить. Пусть попробует.

Сатеник рассеянно кивнула, дублируя разрешение рассказывать. Тому и горло не понадобилось промочить, начать повесть.

− В одном королевстве, престарелый вдовый король удумал жениться. Наследник плохонький у него был, но монарх непременно желал любви и ласки в законном браке, а не под колючим одеялом временщика. Не хотелось ему доживать век бобылем. Король я или не король!? Так объяснил монарх близкому окружению, желание жить в любви, согласии и по божьим заповедям. Спорить с королями неблагодарно и опасно. Даже когда на старость лет они измыслят очевиднейшую глупость. Сказано-сделано и вот уже подыскивая спутницу жизни, монарх перепробовал всех придворных, надворных и задворных эсм, однако достойной не обнаружил. Потому по королевству издали срочный указ, явиться к назначенному числу, всем особам от шестнадцати до двадцати лет, на большой королевский маскарад.

− То есть мне на бал путь заказан? - ввернула Лаурэ, отставив чай и приготовившись слушать.

ˮЧто скажешь, мальчик?ˮ

Голодный взгляд Бюккюс, какой бывает у людей, прибегающих к феноменальному вранью, но не терпящих подобного в других, не может быть проигнорирован, не расслышан и не понят.

Ответить всегда найдется.

− Случай трудный, но не безнадежный. Басма или охра закрасить седину. Горсть белил, щепоть румян, ложка духов. Кувшин крепкого вина для смешливости и легкости нрава. Несколько дней упражнений верховой езды для подвижности суставов таза и укрепления внутренних мышц бедер..., − не дрогнул Колин перед ,,свахойˮ.

− Замолчи! - набросилась на унгрийца возмущенная камер-медхин. Заставить Поллака заткнуться ей хотелось, едва он произнес слова приветствия на входе в Сомон-холл. А сейчас и вовсе дал прекрасный повод.

− Подкуп виночерпия, чаще подливать королю и вот уже..., − не унимался Колин. Просили - слушайте.

Бюккюс благосклонно приняла такой ответ. Он ей понравился.

− Замолчи! - гневалась камер-медхин, собирая взгляды со всех краев стола. Что с ней?

− Замолчать или продолжать? - обратился Колин к.... младшей Бюккюс. Надо и ей высказаться.

− Продолжай, − отмела запрет Эция. - Раз уж начал.

− Ах, да! Совсем упустил немаловажный критерий, − спохватился рассказчик.

− К старости любят мясистей, − попробовала угадать Лаурэ и похлопала себя по тощим ребрам. Её хохот перекрыл проявления веселья остальных.

− Или что-то другое? - загорелись лукавыми огоньками глаза Лисэль. Она достаточно ожила, прицепиться к Колину. Никто не удивился. Серебряный Двор устал ждать, когда камер-юнгфер соизволит экспроприировать самого унгрийца, его ,,достоинствоˮ и его, как сказывают, немалое серебро. Не сегодня-завтра, ожидания она намеревалась полностью оправдать.

− Этот нюанс обсудили с родителями девиц. Не опылен ли цветок залетным шмелем, − растолковывал Колин недогадливым. − Где один, там целый рой. Король не только первый среди равных, но и первый во всем.

− И велик ли собрался букет? - весело Лисэль

− Как сказать, − держал взгляд унгриец на камер-юнгфер. − В общем, от монахинь и крестьянок до дочерей ландграфов и племянниц солеров включительно, все ринулись во дворец покорять сердце монарха и ....

− Впадаешь в глупое менестрелианство, − упрекнула его Эция.

ˮПо-моему у них и отцы разные,ˮ − заподозрил Колин. Столь значительным представлялось ему несходство сестер, считаться им близкой родней.

− ...штурмовать монаршею мотню. Наследник до этого момента спокойно относившийся к прихоти отца, не на шутку встревожился. Ведь могло оказаться, любвеобильный папаша отлучит от наследования, прижив ему братика от мачехи. Как известно....

− Ночная кукушка дневную перекукует, − вставлена в рассказ золотая аксиома.

Унгриец вывернул все по-своему.

− Да, глотка у той шире, − согласился Колин, чем привел Лисэль в полный восторг. И Лаурэ. Старуха закатилась, хватаясь за худые бока. Кэйталин покраснела, словно шутка отпущена в её, и только её адрес. Гранда почувствовала себя несколько неловко и поспешила схватить печенье, скрыть смущение. Что не осталось незамеченным глазастой младшей Бюккюс.

− Поллак! - вновь вмешалась камер-медхин, но с оглядкой на Эцию.

ˮНе лезь!ˮ − осадили Гё постукиванием вилки о соусницу.

− Продолжайте, барон, − просит Лаурэ, отсмеявшись.

− Был молодой наследник человеком неглупым и понимал, истериками и грозными требованиям отказа от женитьбы не добьется, а, следовательно, придется предпринять некие шаги, обезопасить свое будущее. Пока он еще единственный сын. Наследнику пришлось напрячь извилины и фантазию, действовать изобретательней. Потравить всех собравшихся, яду не напасешься. Да и жалко. Некоторых пастушек. А потому!.. Не можешь дурной силой, пользуйся светлой головой!

− Вот девиз, достойный щита, а не всякие глупости про верность, честность и добро, − прокаркала Бюккюс. Положение позволяло каркать, когда захочется.

− Эсм кто нынче, следует своим девизам? Желаете что-то сказать окружающим о себе, приколотите голову врага к умбону фамильного щита, - порекомендовал Колин гостье.

Старуха готова его расцеловать. За что? Кто знает? Она знала.

− В назначенное время бал открылся. Девок собралось.... Королевская армия меньше. Поскольку состоялся не просто бал, каких дюжина на год, а бал-маскарад, приглашенные носили маски, добавить смотринам некоторую пикантность. Король хотел всех, но выбрать предстояло одну. Наследник не хотел ни одной и готовился вывести из игры всех и разом.

− И в чем же пикантность? - сорвалось у Эции. Не утерпела. Не выдержала. Допек её ,,сопливый уродецˮ.

− Кроме приятного личика у девиц должны быть и некоторые другие достоинства.

− Поллак вы про грудь? - не сиделось на месте Лисэль.

− Умение делать двусмысленные намеки в обмен на недвусмысленные преференции? Совмещать шлюху воспитанную феями и фею из дешевого борделя? - предложила развернутые варианты Лаурэ.

− Об умении мало, но толково говорить, быть легкой в общении, не донимать капризами, дорого выглядеть не истратив последнего, блистать умом и эрудицией... в общем, все высоко ценимое мужчинами..., − уел Колин слушательниц.

Мужчины многозначительно заулыбались... остальные (за исключением гранды) хохотали от души. На этот раз проняло и Гё. Её последний любовник из когорты таких ценителей прекрасного.

Обошлись без поддерживающих комментариев и Колин продолжал.

− В самый кульминационный момент....

− Это когда? - уже без оглядки на гостей лезла Лисэль к унгрийцу.

− Когда пьяны все, включая музыкантов.... Во дворце случился пожар, приглашенные разбежались, а на ступеньке дворцовой лестницы осталась хрустальная крохотная туфелька, подброшенная ушлым наследником. Король, вдохновленный возбуждающим трофеем.... У него к старости развилась отменная фантазия, провести параллель между размером туфельки и размером...

Гаус и Лоу потупились провинившимися школярами. Они такой связи не усматривали. Лаурэ откинулась на спинку и вытирала платочком навернувшиеся от хохота слезы. Эция вторила сестре, оставив попытки сдержать эмоции. Лисэль смеялась, забыв всякие приличия. Невинные девы краснели до корней волос. Гё восхитилась изворотливостью ненавистного барона. Её воспитаннице далеко до него. Утешало одно, в Краке Поллаку разговорами не отделаться. И хотя она имела поручение предупредить унгрийца о том, никакого желания спасать жизнь выскочке новику не возникало. Кэйталин с ним не сравнить, не столь хороша, но раз выпало толкать девку в спину, нет причин что-то менять или радеть за её соперника.

− ...Короче король объявил, что женится на владелице хрустальной....

У Лисэль сдали нервы, она погрозила пальцем − не смей!

− ...Кх...кх.... туфли. Наследник потирал довольно руки и хвалил себя за ум и находчивость. Хрупкая обувь жала бы и новорожденному. Вскоре сотни претенденток обивали пороги дворца, заявляя права на утерю, и ни одной она не пришлась впору. Не минуло и месяца, у короля от тоски разлилась черная желчь, а наследник уже не стесняясь приучал тощий зад к отцовскому трону. Но каково было удивление и инфанта и самого короля, когда к ним прибыла гранда, с требованием вернуть личное имущество. У нее попросили доказательств, и она их предъявила. Нет-нет-нет! Я не о фантазиях короля. О туфельке. Туфелька чудесным образом подошла! Ликующий король повел избранницу в церковь, и все закончилось хорошо. Не для всех, но большинства.

− А почему инфант не испросил вторую туфельку? - расхрабрилась открыть рот Кэйталин, отчаянно ревновавшая Колина к успеху.

ˮТы невозможно скучна, девочка! Невозможно!ˮ − окончателен приговор Лаурэ аф Боккюс. И отменить его нет никакой возможности и срока.

ˮСидеть тебе в Серебряном Дворце вечно,ˮ − предрек унгриец главе союза новиков. Идеал для подражания вел себя не лучшим образом и выглядел невзрачней той, кому в подражание предназначался.

− А кто стал бы его слушать? - пояснил унгриец. − Быть счастливыми хотят все, даже короли.

− И в чем же мораль твоего рассказа? - насмелился Лоу поучаствовать в застольном веселье.

С моралью, как и всегда, во все времена хорошо. Просто отлично!

− Надо знать, кому доверить свою ножку примерить чужую туфельку, − легкомысленен ответ унгрийца. - А то не подойдет.

Фраза произнесена с некоторым разрывом между ,,свою ножкуˮ и ,,чужую туфелькуˮ. Слова-триггеры могли сработать только с тем, кто слов ждал. Гранда ждала. Невидимый строй имен получил осознанную упорядоченность лестничных ступеней. Нельзя взобраться на вторую, не преодолев первую. Но это уже мало значащие частности.

Сатеник жадно допила горячущий чай, но на лице не изменилось ни черточки. Там где болело и свербело, приятная опустошенность. Но пустота редко когда отсутствие чего-то. Укромное место, недоступное посторонним и куда сам вхож нечасто, не привести других, не выдать схрон.

ˮНе стыдно переехать на Золотое Подворье!ˮ − похвалил себя унгриец авансом за удавшееся плутовство.

Несомненно, где-то на небесах Колину аплодировал Латгард и сердился на собственную ученицу. Желать носить хрустальную туфельку и позволить себе надеть её, поступки разного уровня ответственности. От твоих желаний никому ни холодно ни жарко. До твоих желаний никому нет дела. Желай сколько хочется. Но стоит только предпринять маленькое усилие получить желаемое, встанет проблема. Оправдывает ли цель средства? Оправдывает. Звучит не столь ужасающе, как принято думать. Потому как многие так не думают. Что не оправдывает.

− Скажите Поллак, откуда в вас тяга рассказывать подобные истории? - не позволила Гё наслаждаться унгрийцу триумфом.

− Поучительные?

− С непременным участием гранд. Если вы рассказываете о заморских краях, там полно герцогинь, пэрэнсэс, махарани. Имеются и попроще титулом.

− Вляпываться разного рода передряги, способны все смертные. Но гранды особый случай. Не редкий, но особый, рассказать о них.

− Уверена, Сати сумеет справляться с неприятностями, − уколола Лаурэ хозяйку застолья за инертность. По правде сказать, Бюккюс надеялась увидеть девушку более активной. Ведь она не могла не знать, зачем они здесь.

Но гранда занята. Долька ананаса в руке, лучшее доказательство - она справится.

Трапезу закончили к неподдельному облегчению всего Серебряного Двора.

Колин отставил чашку с остывшим напитком, не сделав и глотка, и собирался одним из первых покинуть стол. Но не так-то легко отделаться от пришедших по твою душу. Лаурэ аф Бюккюс желала общение продолжить.

− Ваша история столь же хороша, сколь неприглядна в ней роль наследника...

Камешек явно в огород Даана. Последовать примеру? Колин не рискнул. Рано еще ,,разбрасываться камнями.ˮ

− Мир прекрасен, не водиться в нем различным монстрам, − согласился он с замечанием.

− Вам повезло. Вы их редко встречали, − пожалели унгрийца. Или пожелали чаще встречать?

− Хотите меня успокоить? - подарил Колин старухе одну из своих лучших ухмылок. Изувеченная щека выглядела просто ужасающе.

У Бюккюс отменные нервы выдержать неприятный момент.

− А ты нуждаешься в успокоении?

− Я неплохо владею шнепфером.

− Мы все в чем-то неплохи. В чем только? Потому, приглашу тебя к себе.

− Представите меня чудовищам или выставите таковым?

− Ты даже не подозреваешь, насколько прав, − соглашаются с его словами. Но с чем именно? Воспринимать согласие предупреждением или считать окончательным приговором? Или его так своеобразно обнадежили пригодиться?

− Подробности?

− Придешь, увидишь, − не открыли унгрийцу интриги обещанного приглашения.

− Не обмануться бы в ожиданиях, − позволил Колин едко пошутить.

− Не испугался бы их выполнения, − ответили ему тем же.

− В детстве, когда боялся, зажмуривался и считал до ста.

− Обещаю хорошего вожатого.

− Увы, я больше не закрываю глаз. Но счет веду.

− Перестал бояться? - менторский тон у старухи изменился. Милый уродец переставал быть милым. Бесспорно неординарен, но похоже тварь скользкая и опасная.

− Привык.

− А разве можно? - не отставала Лаурэ. Сейчас она всего-навсего копия своей младшей сестры. Худшее воплощение.

− Можно, когда признают за своего, − сознался Колин въедливой старухе.

Разговором с Лаурэ не закончилось. Сестры словно сговорились довести его до белого каления.

− Позвольте узнать, эсм, чем вызвано ваше пристальное внимание ко мне? − Колин дернул рваной щекой. Как и со старшей испытанный трюк не сработал.

− Желанием препарировать, − не посчитала нужным скрывать и миндальничать Эция. - Руки-ноги, голова. Все самое важное в голове.

− Не обязательно. Но не все это понимают. А желаниями не следует злоупотреблять. И острых предметов лучше избегать.

− Кому лучше?

− Называя, могу кого-то упустить. Для чего множить множества?

− Через две недели, жду у себя.

− Это одно приглашение или два разных? Эсм Лаурэ сочла возможным мое присутствие в доме Бюккюс.

− Размечтался. Два!!! Одно!

− Не премину воспользоваться.

− А что тебе остается?

Эция склонила голову, сверля унгрийца взглядом. Юнец сбесил её. Доставал до самых селезенок с самого начала знакомства. Стоило надлежащим образом проучить. Успеть проучить.

ˮЭтим меня не удивишь,ˮ − выдержал Колин ментальное давление.

ˮЕще и не пробовала удивлять,ˮ − твердо заверила Бюккюс, самоуверенного наглеца.

Наглец согласен.

ˮ Пробуй!ˮ

Мудрость обязывает отступать, не обострять конфликт. Эция отступила, только мудрость ли тому движитель.

Распрощавшись с Бюккюс, Колин проявил больше предусмотрительности. Не попался в сети Лисэль, избежал объяснений с камер-медхин, отнекался от Лоу пропустить по кружечке в тесном кругу и благополучно сбежал за пределы Серебряного Двора.

На улице морозно, людно и можно сбросить напряжение, глубоко подышав холодным воздухом.

...Скрипит осями пролетная повозка, собирая за собой дружно гавкающих уличных собак. Бодро шагают монахи. Черная вереница тянется от перекрестка до монастырской калитки. Расхибаренный решетчатый зев проглатывает согбенные фигуры по одной. Приезжий купчик в немыслимых мехах, в растерянности крутит головой, соображая куда направиться. На обочине, стая ворон терзает падалину, успеть урвать долю до возвращения своры, охочей до чужого куска. На псов тоже спрос. Петля, палка, камень.... Бродяжки псин шкурят и тут же под мостком готовят на углях. На мясной запах заявились драбы, чинить спрос, наводить порядок. Давно ли Трий Брисс погорел, открытым огнем баловаться?

Крепнет желание пройтись и Колин сворачивает к знакомому алхимику, удостовериться в соблюдении срока выполнения заказа. Селитра, ольховый уголь, сера накапливались и приумножались должным порядком. Под настроение (не наговорился, что ли?) раздразнил Буаля спором о верности утверждения ,,воздать каждому по трудам егоˮ. Не отвлеченно, а предметно, в контексте Апокалипсиса Иоанна, но не прибегая к авторитету Тертуллиана, зауми Клемента Александрийского, вульгарных эмпирий Сульпия и Феофана Философа, чья философия столь же сомнительна, как и имя автора труды написавшего.

Звон на Хара, развел спорщиков не выявив победителя. Буаль вернулся к атанору, ольховый уголь не возникает из воздуха и не материализуется из кучи тряпья подобно мышам Парацельса. Колин отправился дальше, за перекресток и вниз.

У знакомого столяра, набросав чертеж на меловой доске, оговорил сроки и цену изделия

− Потребуется очень твердая древесина, − выдвинул Колин обязательное условие. - Дуб мягковат.

После недолгого, но отчаянного торга, сошлись на дефицитнейшем ятоба, предназначенном для церкви Святого Мартина. Унгриец попросту перекупил экзотическое древо, оставив собор без новых врат.

− А для чего такое? - чесал макушку столяр над проекциями пустотелой колоды.

− На небо смотреть, − отговорился унгриец, отсчитывая немалое серебро.

Больше вопросов не последовало. За выплаченную сумму заказчик волен разглядывать хоть луну, хоть дождевых червей.

,,Рыбаряˮ не пройдешь и не проглядишь в сонмище ветхих, вросших по окна, халуп; вековых, в проказе облупленной известки, завалившихся фахверков; в теснотище бездонных складов и дешевых лавок с кустарной дребеденью. Беглый осмотр позволил распознать в именитом шинке бывший храм. Весьма древний и скупой на детали и декор, со сбитыми лапами контрфорсов и бельмами заделанных витражей. Плитовый лестничный марш нескончаем вверх. К богу всегда высоко и трудно подниматься. Кругом шинка непролазная грязь пополам со снегом, лужи с нечистотами, неистребимая вонь, полчища крыс, стаи голодных дворняг и подозрительные субъекты, склонные к насилию. Босяки чувствовали себя вольготно. Лиц не прятали и оружия не стеснялись. Разговаривали в голос. Приставали к бесстыжим девкам. Блядво не отмалчивалось, похабно и задиристо отвечало. И те и другие не упустили придирчиво рассмотреть унгрийца. На предмет состоятельности и возможности влегкую разжиться деньгами. Вооруженным мужчинам зернщик* добычей не показался, о чем они во всеуслышание и объявили. Шлюхам до косомордого опускаться - ославиться перед обществом и товарками. Досталось барону сальностей и от них.

Колин взбежал по ступенькам, не мешкая нырнул в сырой сумрак и неровный многоголосый гул. Окунулся в какофонию бряканья, шкрябанья и стука. Оружный люд, преимущественно с расшитыми цветными коленями шосс, ел, пил и пробавлялся словесной жвачкой. Многим скучно и тоскливо.

Пиликает неженка виола, бренчит лютня, рыдает голос, выжать из дырявых карманов и скупых жмень редкие медяки.

Ты платье сняла, но, дрожа от стыда,

Не хочешь раздеться совсем.

Но если задернута штора всегда,

Окно было делать зачем?


Двое в проходе, оттаптывая ноги наблюдателей, испытывали преимущество фальшиона перед мечом. У ,,фальшионаˮ получается неплохо, потому как плохо у ,,мечаˮ.

− Сегодня отменная гусятина, − ненавязчиво рекомендовали унгрийцу. - Под фриульским острым соусом из белых грибов.

− Если только позже. Хьюб аф Ассам здесь? - выискать самостоятельно в людском скопище нужного человека не реально, даже с учетом запоминающейся внешности чулочника.

− Впервые в Рыбаре? - любопытствует шинкарь (или помощник шинкаря), зная ответ наперед.

− Понятно. Кусака где?

− Вам зачем?

− Король прислал.

Шинкарь шуткой проникся. Уважал шутников со стесанной вполовину харей и шнепфером на поясе. Даже последнюю хохму помнил. Мастер Тонзур*.

− На второй этаж поднимитесь.

На жест в нужном направлении, подъем, уводящий на галерею и коридоры, не заметить.

− Второй от начала.

Монетка за информацию не разорит. Там где торгуют все и всем, не рядятся в одежды бессребреников и не прячутся за маски бескорыстия. Отчего высоким договаривающимся сторонам легко достичь взаимного понимания или ясно представлять условия его скорейшего достижения.

− С ним саины Асмус Готье и Перри аф Боссуэлл, − предупредил шинкарь, отрабатывая щедроты приметного владельца приметного шнепфера. Монетку он отложил наудачу. Бывший хозяин ею не обижен, небось, и ему перепадет.

− Учту.

− Уж, пожалуйста. Буду вам весьма признателен. И не только я.

Колин воздержался уточнять, почему один плебейски Готье, а второй благородно аф Боссуэлл. Расспрашивать шинкаря, обращать нездоровое внимание. На них уже косились с подозрением. Шоссы с заплатами на коленях, плащ отобранный у нищего − кастовый признак своего. Голодранство, как показатель благонадежности. Колин явно выпадал из общей фактуры, что естественно не могло не привлечь желающих начать ссору. Найдутся и зрители ссору поддержать и судьи мешаться. Иерархия социума базируется не на авторитете, а на готовности в нем усомниться и оспорить глоткой или оружием. Впрочем, от нечего делать, такое тоже происходит и не настолько редко, как о том рассуждают.

Лестница истошно скрипела под шагами. Перила ходили ходуном, а к ним не притрагивались. Вид сверху в некотором смысле познавателен. На клетках белого и черного мрамора, незамысловатая партия, люди против людей. В конце концов, к подобному противостоянию всегда и сводится.

Алтарь заменен прилавком, иконостас навесными полками с шеренгами колотых кувшинов и короткогорлых бутылок. Пивная вместительная бочка замещала крестильную купель. Сказались ли перемены на жизни прихожан? Не факт. Человеку одинаково хорошо и в храме и в питейне. В кабаке даже лучше. Говорить можно на равных сколько угодно и о чем угодно, глухих не услышать нет.

В коридоре своя музыка. Под любовниками скрипит и долбит в стену спинка кровати. Отчаянно ругаются. Играют в кости. Поют. Женский голос весьма приятен. Во многих комнатах отсутствуют двери. Оригинальный способ продемонстрировать открытость миру и гостеприимство входящему.

Кусака отыскался в пятой коморе, по левой стороне. За занозистым елового теса столом, скромно, по бедности, сервированным. Чашка с увядшей зеленью, крупно покромсанный сыр, тарелка с объедками. Кости выгрызены добела. Ни жилки, ни хрящика. Пара емких кувшинов с вином. Рекомендованную гусятину или не любили, или экономили на ней. Вместо нежного жаркого, расковырянный пальцами - вилок нет! соленый свиной паштет.

− Колин аф Поллак, барон Хирлофа, − назвался унгриец, переступая порог. Дыра в полу, несомненно, являла собой условность разделительного рубежа пространств комнаты и коридора, именуемую порогом.

− И что дальше? - зыркнул через плечо собутыльник Кусаки. Когда жизнь все время против шерсти и у беспородной брехливой шавки вздыбится львиный загривок.

− А дальше содержательный, надеюсь на то, разговор, − ответил унгриец, не уточняя, с кем именно собирается говорить, но красноречиво поглядывал на калечного чулочника и кольцо марешаля на большом пальце левой руки. Самозваный сотник цацкой игрался. Крутил.

− Тогда спустись вниз, − щелчок беспородного по кувшину. - Начать диалог о поводе сюда заявиться.

− Именно диалог. А когда из двоих одни не пьет, не пьет и второй, − напомнил Колин этикет, принятый у наемников.

Хьюбу не по нраву сказанное. Его, марешаля, приравнивали к простому бандиту.

− Нас − четверо! - упрямится и настаивает беспородный, неверно истолковав реакцию Кусаки.

− Да, ну!? - подивился Колин вовсе не причислению себя к компании чулочников, а нежеланию плебея понимать о чем разговор.

Недоброе молчание и отличная возможность разглядывать троим одного, одному − троих. Готье и Боссуэлл не сговариваясь развернулись к унгрийцу. Хьюб обозревал гостя без помех.

Прежде Колин этих двоих с Кусакой не видел. В ту, первую короткую встречу, Ассама сопровождали совершенно другие люди. Намеренная ротация среди верных сподвижников? Или шаткость рядов, лишенных герба и наследства, обусловленная рядом скрытых причин. Их не может быть много. Причин. Вдруг марешаль хороший командир, а вольница не приемлет жесткого подчинения. Или герой Всполья больший самодур, чем готовы от него терпеть. Более вероятно он - заурядно нищ! Чем не фактор несостоятельности долгосрочных с ним отношений. Место человека определяет успешность. Неудачники с амбициями похожи на рыб, на мгновение выпрыгнувших из воды. Плеску много, падение неизбежно, до облаков не дотянуться, от месяца не откусить.

В Рыбаря Колин пришел нанять Ассама. Не самый разумный шаг, но не требующий от него каких либо сверхусилий. Сразу же неприятное отрезвление. Не получится. За чужую идею, такие не бьются. У них своя имеется. Прибаюканная, пригретая, взлелеянная и, конечно, неисполнимая. Так что марешаль Ассам, по личным качествам, не подходил для предполагаемого сотрудничества.

ˮЭтот под чужую дудку не спляшет,ˮ − изучал Колин Кусаку, не торопясь отказываться от идеи купить чулочника. − ˮЕсли только недолго. Сам музыкант. А что дружки?ˮ − переключился унгриец на собутыльников марешаля.

Альтернатива безрадостна. Отсюда полное неприятие такой альтернативы.

ˮБеспородный никогда не главный, даже в собственной жизни. Человек, заказывающий выпивку. Когда платит не он. Одинаково готов слушать и ругаться. Благородный (удар снял над левым глазом мясо) слишком долго на дне, желать всплыть. Не стремится к большему, не потерять последнего. Своеобразный трус.ˮ

Обоих бы и близко не подпускать к столу. Но очевидно Ассам из собственных соображений, находил приятелей достойными совместной чары и засохшей брынзы. Заподозрить финансовую состоятельность подчиненных, поить марешаля, надо иметь изощренное воображение.

− Меня вижу, знаешь. Это Боссуэлл. - сдержанный кивок в сторону однобрового. − Это Готье, − кивок на беспородного не последовал.

ˮКак всегда плебей в конце списка.... В конце всех списков.... Существующих и задуманных, ˮ − согласен Колин с порядком представления, но с поправкой. Такие острее чувствуют свое ,,непервенствоˮ. Оно их не устраивает! Возможно ли с этого получить малый процент?

ˮНадо подумать,ˮ − делает закладку в памяти Колин, но есть ощущение, плебей постарается подумать о себе сам.

− Что же. Знакомство состоялось, − унгриец без приглашения отодвинул стул, смахнул грязь. Сиденье служило подставкой закидывать ноги. Уселся, сложив руки перед собой. - Остается прояснить, не зря ли я сюда пришел?

− И чего ждешь? − лезет Готье с инициативой вести переговоры.

ˮБыть хоть кем-то, раз не получается быть, кем хочешь,ˮ − похвалил Колин, штришок за штришком дополняя портрет плебея, по новому взглянуть на сидящего перед ним озлобленного человечка.

− Или говори, или уматывай, − согласен Хьюб. Выкатив на унгрийца рыбьи слезящиеся глаза, чулочник ждет. В уголку кривого рта скапливается слюна, подтекает на подбородок, свисает каплей.

ˮОн очарователен,ˮ − выжидает Колин продолжения короткой речи марешаля. Неужто все? − ˮЖаль с ним не договориться в начале и не сторговаться в конце. Мы бы здорово поладили. А какой фурор произвели бы в доме Бюккюс! Каждой сестрице по уроду!ˮ

− Есть служба. Не за славу, но за деньги, − объявил унгриец чулочникам.

− Мы не продажные, − уверено отказался Готье. Хьюб подтвердил − оставил кольцо в покое - сказано, верно.

ˮГордые и нищие. За что платить, вперед?ˮ − спокойно отнесся Колин к категорическому отказу.

− Странная речь для людей, просиживающих дни в городской дыре, пьющих кислятину и глодающих кости, − унгриец оттолкнул тарелку подальше от себя. Оттолкнул или предложил продолжить грызть. Чулочники не поняли извращенной насмешки.

− А ты не сиди с такими, − тут с уверенностью у плебея пожиже.

− Значит ли это, никто, ни вы трое, ни те, кто внизу, не желают скоротать несколько вечеров в Королевском Столике?

Замечательная пауза. Слышно у чулочников урчат пустые кишки и клацают зубы, рефлексируя кусать и жевать. Засчитывать за согласие или за намек покормить?

− Многие заблуждаются, принимая за счастье золотые горы, − начал комментировать урчание Колин. − На самом деле достаточно не протекаемой крыши над головой, каши с мясом досыта, кружку путного вина, сгодится и пиво, и теплой бабьей жопы, притулиться к ней плотнее.

Его не перебивали. Очевидно, в Королевский Столик все же попасть хотели, но желали чтобы их попросили и не единожды. Обыкновенная реакция тех, у кого за душой ни монеты, но в наличии Великая Цель. И великая она, потому что единственная. Никакая другая не осенит.

ˮС голодухи-то? - посочувствовал Колин чулочникам. − ˮДа и где деньги на другую, когда на прежнюю не набиралось.ˮ

− И с кем у тебя недоразумение? - последовал прагматичный вопрос от Боссуэлла.

ˮМожет оказаться не безнадежен,ˮ − внес поправку унгриец к впечатлениям от однобрового.

− Ни с кем. Шинок я ни разу не посещал. Необходимо присмотреть за одним человечком. Не позволить обидеть. Не обязательно обидят, но лучше присмотреть. Пять сотен за вечер. Сколько вечеров, столько и по пять сотен.

Отличная тишина! Люди затаили дыхание, представляя гору серебра в своих руках. Видели ли они воочию такую уйму денег или хотя бы слышали о такой наличности у себе подобных. Вот уж вряд ли.

− Справитесь, предложу работу серьезней. Настоящую работу. За хорошие деньги.

Из сказанного унгрийцем напрашивался вывод, в предыдущем предложении сумма самая обычная. Боссуэлл вопрошающе глянул на Хьюба. Готье шевелил губами, соглашаться.

− Ты хоть представляешь, где я это получил? - не нравилось Хьюбу устроенное Колином торжище. Не по нраву и он сам. И то, что в баронах, соответственно, хорошо подогревало неприязнь чулочника.

− Подозреваю. Но пообещаю наперед, на будущее, которое светлое и безбедное. Тысячу в неделю тебе. И полторы остальным. Остальные на твое усмотрение. Тридцати достаточно.

Хороший вербовщик знает, не обязательно покупать целую армию, достаточно купить полководца, у которого армия в наличии. А если армия подходит, а полководец не совсем? Заплатите правильно, и у вас будет правильный полководец. Даже без вашего непосредственного вмешательства. Вмешаться придется, когда новый полководец придет просить дополнительных денег. Их всегда недостаточно, покупаешь ли ты канарейку, дистрэ*, армию, чью-то совесть или жизнь. Как правило, жизнь обходится дешево. Колин на это очень рассчитывал. За Кусаку много не заломят.

На лицах Готье и Боссуэлла смятение и возмущение. Плесневелый кусок хлеба разделить проще. С серебром совсем по-другому. Чем его, серебра, больше, тем сложнее предстоит дележка.

− И за что деньги? - спрашивает Готье, не надеясь на Ассама.

− Плата исключает вопросы, но предполагает буквальное выполнение кондотты. Королевский Столик, уже обсудили.

− А чего не обсудили? - вынужден продолжать разговор Хьюб не уронить достоинство марешаля, пусть и самоназначенного.

− Для наемников вы слишком разговорчивы.

− Мы не наемники! - утверждение, но не отказ. Отказ звучал бы иначе. Сжатые кулаки Ассама, предупреждение барону. Ты у опасной черты.

− То-то и оно, − сочувствует Колин еще больше досаждая Хьюбу. − Весной король двинется делить Тоджское Всполье, оставив разговорчивых в глубоком тылу.

Еще пауза, осознать правоту унгрийца и признать её. Каждому по-своему.

− И в какое дерьмо лезть? − требуются детали Готье, но обойдется и без них. Он обойдется.

− Рекомендации? Имеются таковые, в дерьме не топтаться? - запросил Колин от чулочника невозможного.

− Не подойдет? - ткнул себя в изувеченное лицо Хьюб.

− Моя не хуже, − объявил Колин Кусаке. − Но я, как ты слышал, обещаю деньги. Чистое серебро за мечи и кровь. По желанию расчет золотом. Однако мы отвлеклись, забежав несколько наперед. Что насчет Королевского Столика? Согласны?

Для марешаля, Хьюб не великий мастер переговоров. Отвлекается на вещи ненужные, малопонятные и неуместные. Но даже то, что хотел − один за всех, все за одного - не в состоянии вразумительно донести до собеседника.

− Знаешь, что такое братство? Понятие имеешь?

ˮКоличество ртов на один кусок,ˮ − уверен Колин, но чулочнику такое не скажешь. Не поймет. Не примет. Ни душой, ни сердцем. Кто-то видит мир на трех китах. Кто-то на плечах верных, честных и доблестных. На взгляд Колина, киты надежней. С людьми вечная морока.

− Да или нет. Все что я от вас добиваюсь, − обломал унгриец марешаля спорить о проявлении высшего человеческого в низменных вопросах войны.

ˮБери пример со шлюх. Лишнего не ломаются. С клиентом доброжелательны и улыбчивы,ˮ − готов ободрить Колин. Но не ободрил. Правда, она обидна. А людей обижать, эсм Арлем не велит.

У Хьюба аф Ассам свои думки, болючие и неотвязные. Такие как он неудачники, не нужны ни своей семье, ни королю, ни кому-либо еще. Единственный шанс выжить, держаться сообща. Не чувствовать себя на помойке. Или не признавать, что давно уже вышвырнут туда. Богу божье, кесарю кесарево, а им соответственно.... Выбраться самостоятельно не получится. У тех, кого он хорошо знал, не получилось. Ни у одного. С чего ему сподобиться? Один за всех, все за одного и все вместе.... Кто вперед к трудному счастью под именем Война. Верный и испытанный способ прогнать сквозь сито смерти людское сомнище, отбраковать счастливчиков. Слишком мал шанс оказаться в их числе. Но все-таки он есть. Остается как-то попасть на Всполье. Солеры обещали Моффету наемников. А наемникам нужны деньги и не нужна земля. Что с ней и на ней будут делать, убойщики? Ничего! Но земля у них будет. Пашни, луга, леса, долины, поймы, скалы, пустыри, солончаки, за что многие готовы сложить головы. Сейчас ему предлагают работу. Скорей всего дурно пахнущую. И заплатят. Чтобы не слишком принюхивался. Для него лично, дело совсем не в деньгах. Ему нужно на Всполье! Пусть и баронским ландскнехтом.

− Почему именно тридцать?

− Хирлоф скромный феод. Одна баннероль воинов и не более. Вот я и подумываю набрать проверенных людей. Прямо сейчас, таких нет. Но к весне соберу.

ˮТеперь понятно,ˮ − принял объяснения Кусака, накатившее отчаяние отмело последние сомнения и колебания.

− Условия просты. Мои приказы, мои деньги. Ваши кровь и мечи. Ничего лишнего, но и ничего сверхъестественного, − убеждал Колин осторожного чулочника, но очень надеялся, его хорошо слышит Готье. И Боссуэлл.

− Договорились, − согласился Хьюб, заслужив одобрение приятелей.

ˮОни и на одну Бюккюс не тянули,ˮ − порадовался Колин достигнутому успеху. − ˮВот уж где лихо!ˮ


7. День Святого Варуха (6 октября)


,,...Говорящий ложь и говорящий правду, одинаково преследуют свои цели.ˮ


Притворяясь все еще спящей и сдерживая дыхание не выдать себя, Лисэль подглядывала сквозь прикрытые веки. В комнате хаос и беспорядок. Привычный уклад изменился в одночасье, будто по спальне пронесся неудержимый ураган. Портьера сорвана, кажется, она в ней изображала Королеву Дикой Охоты. Сорочка нежнейшего шелка распущена лентами и обильно окрашена девственной кровью гранатового соуса. Чулки тонкого кружева и легчайшего атласа, спутаны (место незабываемого пленения) в изголовье кровати. В середине стола, в заливном, бархатный башмачок, подняв парус алых роз, налетел на риф торта с кремовыми башнями. Водопад из перевернутого кувшина полностью иссяк. Переполненное озеро плоской салатницы перетекло на скатерть и пол. Побагровевший лен, задерганный сквозняком, уголком ткани чертил таинственные символы на дубовых половицах. В прогоревшем камине, на черных березовых углях, нанизанное на баллок, скукожилось мясо. Горелый запах не выветрился до сих пор. В кресле и на пуфиках, вперемешку, её и мужская одежда. Пурпуэн накинут на шандал. Свечи мешали нескромным забавам. Темнота стыдливо ослепила подглядывающие окна, сохранить тайну двоих.

Скучную предопределенность вчерашнего вечера удивительно изменил внезапный и неожиданный приход барона Хирлофа. Брошенные ему язвительные шутки и шпильки, отринуты необычайной настойчивостью. Необычайной! Ошеломляющей!

− Что ты себе позволяешь? - возмутилась она тут же сдаться его воле.

Все оковы вдребезги! Все барьеры - прочь! Все запреты - в тартарары! Спешка расстаться с одеждой и желание получить сверх меры. Она долго ждала и хотела этого. С той самой минуты, увидев Колина аф Поллака впервые. Даже шрамы, уродующие лицо, не мешали её нарождающимся чувствам к юнцу. К юнцу? К мужчине! Плохо одетому, дурно воспитанному, лишенному изысканности и утонченности. Дикарю! Ей нравилось так думать. Может ей этого и не хватало. Дикости! Чтобы кто-то пришел и предъявил на нее свои права. Как предъявляет изголодавшийся кобель на суку, отстояв первенство в драке.

Он предъявил.... Полуоргия, полусхватка. Буйство плоти и страсти. Метаться и скулить в нетерпении. Визжать и захлебываться от восторга. Вырываться и уступать, повторить снова и снова. Она! Она, имена любовников которой не вместит книжный лист − и это только мало-мальски чем-то запомнившихся - покорилась ему!

Время распалось на клочья радуг. Плоть − сгусток обнаженных нервов. Любое прикосновение, любой выдох обострял животную ненасытность. До предела, до крайности, до выпадения из реальности....

...А потом наступило великое утомление. Когда сил не осталось, а тело преисполнилось сладкой неги. Когда засыпаешь от ощущения счастья и защищенности. Все это он, все от него, от совсем еще мальчишки, унгрийца, барона, уродца, находки в её обширную коллекцию. Теплый янтарь с застывшей невиданной мерзостью. Причудливое единение солнца и смерти. Сплав конца и начал.

ˮОн мой! Мой! Мой!ˮ - трепыхалось сердце, стучало в висках, пульсировало на шее, подрагивало в кончиках пальцев, спазмировало мышцы вагины.

Колин блаженствовал в ушате, впитывая прохладу остывшей воды. Дул, гоняя по глади кораблик мыльной пены. Топил ливнем из разверзшейся ладони. Никаких аллегорий. Никаких отсылок в свой адрес. Никаких сравнений. Ни с кораблем, ни с пеной, ни с житейскими бурями. Пережитыми и будущими.

Хитрость камер-юнгфер он раскрыл, стороннее внимание распознать нетрудно. Что она себе нафантазировала? Быть владычицей его сердца? Или ограничиться сюзеренитетом над его яйцами? Какая ему разница. Он здесь - зачем лгать? завести мартышку таскать ему каштаны. Будет ли таскать? Вопрос не снят с истекшими ночными часами. Наивно предполагать, что тертая сука проспала с ним мозги за одну единственную ночь.

Колин плеснул в лицо, прийти в ум.

ˮЧто я теряю?ˮ

Ответ неутешителен. Время! Ценнейшее из достояний, разбазаривается впустую. Поживем-увидим, звучит призывом к мотовству. Если и увидеть, то лучше прямо сейчас.


− Как прекрасны в сандалиях ноги твои, величавая....


В сторону притворщицы брошена горсть воды.


− ...Твоих бедер изгиб - точно обруч работы умельца,

Пуп твой - кубок чеканный, да не убудет в нем браги,

Твой живот - словно в лилиях ворох зерен пшеницы,

Две груди - как два олененка, двойняшки косули.

Твоя шея - башня слоновой кости,

А глаза - озерца у ворот Бат-Раббим...*


− Бат-Раббим где это? - отозвалась засоня. Лисэль легко и игриво, и хочется сладкого.

Мало существовало способов удивить унгрийца, но камер-юнгфер, несомненно, удивила бы, признайся, сейчас любовник ассоциируется у нее с патрийским пирожным. Верхняя часть - глазурь. Как попало нанесенная, однако тем и привлекательная. Испорченностью. Под глазурью отменно пропеченное ,,тестоˮ поточить зубки. Но самое лакомое − начинка! Эго, душа, сущность придать вкусу терпкую изысканность. Лисэль хотелось глазури, теста и начинки. Всего сразу! Сейчас она с пониманием относилась к дурацкой привычке Моффета трескать коричные шарики. Само лакомство - ничего необычного, но возникающие ассоциации! Ммммм!

− В Хешбоне, − картинно вздохнул унгриец и пояснил повод вздыхать. − Женской природы не переделать. Сравни ваши глаза с вишней, непременно захотите выяснить её сорт и место произрастания.

− Откуда тебе знать нашу природу? - Лисэль проворно развернулась на кровати, подогнула ноги наблюдать юного любовника сквозь раздвинутые колени. Что будет разглядывать он....

− Ха-ха-ха! - рассыпается её смех.

Донжон спальни − ложе под балдахином с кисеей, символ неприступности, она сдала, не успев выбросить белый флаг. Впрочем, почему не успела. Её панти висели, закрывая верхнюю часть портрета покойного муженька.

ˮТы так не мог! ˮ − скорчила Лисэль обиженную рожицу.

− К сведению, эсм, вы созданы по нашему образу и подобию.

− Очень приблизительная подобность, не находишь?

− Тем лучше! Приятно пользоваться неподобием.

− Вам, − обвинили сильный пол в получении всех приятностей от различий.

− А вам?

− О, да! Особенно девять месяцев спустя после приятного.

− Зато у вас неоспоримое преимущество.

− Таскать брюхо и походить на протухшую рыбу?

− Mater certissimma, pater simper incertus.

− Образованность противопоказана красоте, − не поняла ни словечка Лисэль из речи унгрийца.

− Мать всегда известна, отец всегда под сомнением, − перевел Колин удручающую для многих мудрость.

Женщина вытянула ногу свечкой, привлечь внимание. Любовник наблюдал не за ней, но наслаждался светом, водой, и покоем.

− О! Правда стоит дорого, − подкусили унгрийца за невнимательность к красоте.

− Эта правда, дороже прочих.

− Не на Арлем намекаешь?

− Я намекаю.... На что же я намекаю? - дурачился Колин, соизволив заметить любовные ухищрения Лисэль.


Хвала тебе, о аленькая прорезь,

Мерцающая в гнездышке своем!

Хвала тебе, о в счастие проем,

Мою отныне утоливший горесть!

Теперь с крылатым лучником не ссорюсь,

Что был моим жестоким палачом:

Мне власть его почти что нипочем,

Раз ночью я опять к тебе пристроюсь.

О, прелесть-дырочка, опушена

Кудряшками нежнейшего руна,

Ты и строптивца превратишь в овечку;

И все любовники перед тобой

Должны б колени преклонять с мольбой,

Зажав в кулак пылающую свечку!*


Её смех. Почти детский. Легкий и беззаботный. Счастливый.

− Про свечку здорово, − Лисэль сменила позу. Теперь она полусидела, опершись на отставленные назад руки, а пальцами ног придумала трепать кисею балдахина. Мастерство дразнить мужчин, она освоила давно и превосходно. Утолиться женщиной еще не удалось ни одному из них.

− А сам стих?

− Еще никто не додумался сочинять во славу моей дырки!

− Не припишу себе чужих талантов, − отказался Колин от авторства фривольных рифм.

− Для любовника ты слишком честен, − не хвалят его, а подозревают в утонченной хитрости. Но хитрость ему зачтется.

− Я всегда честен с женщинами, − готов убедить любовницу унгриец. Готов поступиться толикой времени. Иначе, зачем он здесь, с ней?

− Даже с которыми спишь? - спрашивают, но не собираются верить.

− С ними обязательно, − серьезен Колин. Женщины любят слышать о своей исключительности. Но ,,сладкоеˮ хорошо в меру, не приучить к нему.

Камер-юнгфер крутнулась на бок, подставив ладонь под щеку и чуть прикрыв бедра покрывалом. Скромная обнаженность столь же убийственна для любовников, сколь и бесстыжая нагота. Она готова опробовать на Колине весь неисчерпаемый запас своих уловок. Отобрать наиболее действенные на него.

ˮОтчего старухи старательно изображают игривых девочек?ˮ - необязательный вопрос унгрийца ни к кому. − ˮНе потому ли, будучи еще наивными девочками, из кожи лезли выглядеть многоопытными курвами?ˮ

− Гляжу, прибавился увядший букет, − указал Колин за стекло в узорах предзимья. - Выгнала беднягу Фосса? Подозреваю, всякий раз, выставляя ненаглядного, цветы отправляешь мерзнуть на балкон. Там уже целый ледяной розарий.

− Другим наука, − предупредила Лисэль. Она ведь так и поступала. Надоевшего любовника в одни двери, букет в другие.

− И в чем она?

− Не быть скучным и заурядным! - открыли рецепт успешности у женщин.

− Начинаю сожалеть, что я из какой-то там Унгрии, − дразнится Колин. Любовная игра его нисколько не забавляла, но таковы непреложные правила подобных игр.

− Это поправимо, - обещают унгрийцу самым серьезным тоном, и усомниться в обещанном не приходится. Он волен понимать обещание по-своему. Любимый попугай на жердочке, с цепкой на лапке. Какие перышки! Какой носик! Незавидная участь многих. Скажи, здравствуй. Скажи, до свидания!

Лисэль перекатилась на живот, по-кошачьи грациозно потянулась, приподнимая зад. Поморщилась. Зашипела изласканной кошкой.

− Ты самый развязный любовник! - пожаловалась женщина на дискомфорт. − У меня все болит!

Но это приятный дискомфорт, вызывающий феерию воспоминаний. Прежние любовники теперь казались ей мертвыми и параличными, серыми и никчемными, ни к чему не способными, ни на что не годными.

− С лестницы не падала? - полон насмешливого участия Колин. - В детстве или на днях.

− Ему весело! Я встать не могу. И сесть!

− Тебе не следует много пить вина. Твои фантазии, − унгриец стыдливо прикрыл глаза рукой.

− Ах, оказывается, я же виновата! - игриво возмущена камер-юнгфер. - А ты паинька?!

− Меня воспитали в строгости.

− В строгости? А откуда паинька умеет Маслобойку?

Колин пошлепал ладонью по воде. Вот так? Ему весело. Не из-за затеянных словесных игрищ с Лисэль. Не столь давно, из ушата, с ним разговаривала гранда. Какую встречу считать трагедией, а какую фарсом?

− Спрошу о том же уважаемую эсм камер-юнгфер. И про Ножницы. И про Многоножку. И про...

Лисэль шутливо погрозила ему, замолчать.

− А я спрошу о том же нескромного паиньку.

− Это допрос? - Колин спрятался под подбородок в воду. - С пристрастием?

− Пока нет.

− Зачем?

− Хочу знать тебя лучше.

− На вкус? - продолжалась игра в любовные царапки.

− Это уже мое дело.

− Звучит угрожающе.

− Рада, что понимаешь, сколь опасно мне перечить, − вяжутся тенета слов. В мастерстве их создания каждый мнит себя непревзойденным ловчим, но не простофилей угодить в них.

Колин поднял руки - сдаюсь!

− Я приглашена к Юдо, − доверительно поведали унгрийцу. − Просили прихватить и тебя.

Не очень тонко. Прихватить. Но очень верно. Статус барона и советника гранды не причина пускать в приличный дом. То, что он унгриец ничего не прибавит к желанию его видеть. Скорее убавит. Все решает количество сплетен. Их направленность к осуждению или похвале. Злодейство и добродетели равно востребованы. Недоброе в предпочтениях.

ˮЧем гуще слюна, тем дальше плевокˮ − не притязал на откровение Колин.

− Достойные люди?

− Колин! - рассмеялась Лисэль. - Ты несносен! - маленькая подушечка шмякается не поразив цели, но свернув со стола подсвечник. − Юдо из вертюров. И родня Гелстам. Это те, у которых родословная длиною в аршин и земли, десятая часть королевства. Кстати, по легенде, именно Гелсты уступили короне кусок пустоши возвести столицу.

− Дерьма не жалко.

− Колин!

− И что мне у них делать?

− То же что и остальным. Заводить знакомства, набиваться в приятели. Искать друзей среди врагов. У тебя они уже имеются. Друзей предавать. Тут проще, у тебя их нет. Улыбаться неприятным, но полезным людям и отворачиваться от приятных, но бесполезных. Прославиться дуэлянтом и не обнажать клинка против обидчика. Но кидаться в драку на безобидных шутников. В упряжке чести и серебра, коренным всегда выступает презренный металл.

− Из твоих слов делаю вывод − у них дочь! Прелестный ангелочек на выданье. Розовенький пупсик, засидевшийся в светлице за вышиванием и лузганьем семечек. Или она предпочитает орехи? Ей нужен Щелкунчик? - унгриец плотоядно клацнул зубами.

− Колин! - Лисэль нравилось повторять его имя. Нравилось с ним говорить, устраивать пикировки. Укус на укус. Говорят, так ласкаются змеи. Яду не должно быть много, но достаточно, острее ощущать яростную страсть и мимолетность жизни.

− Значит, имеется.

− Пупсик не про тебя. И ей пятнадцать.

− Обидно, − признался Колин, чего по его виду никак не скажешь.

ˮИ это он не врет женщинам!ˮ − разоблачают унгрийца, но не подают вида.

− Тебя намерены посмотреть, − объявили в общем-то не сакральное. Лисэль умышленно не стала нивелировать действительность. Пусть привыкает подбирать крошки с руки. С её руки.

− Я только оденусь. Или не обязательно?

− Наглец! - рассмеялась Лисэль, представив любовника голым в гостином зале.

− С чего вдруг надумали меня лицезреть?

− Подозревают, ты в фаворе у короля.

− А почему мне об этом неизвестно? И известно ли о новом фаворите Моффету Завоевателю?

− Баронство за дурака Гусмара-младшего, слишком много. Тем более для дикаря из Унгрии, вне зависимости по какой-такой причине хлопотали и кто хлопотал. К тому же еще и феод в придачу! У Моффета легче выпросить попользоваться его очередной шлюшкой, − Лисэль и не пыталась скрыть свое раздражение.

ˮЧто у тебя с ней?ˮ - захотелось вызнать Колину. Не сейчас, но позже. Две мартышки, лучше, чем одна. Их труд продуктивней. Каштанов больше.

− Ты его видела? Мой феод?

− Приглашаешь? − хитрой кошкой щурится Лисэль.

− Подожди стены побелят и потолки от копоти отскребут. Говно из углов выгребут. Выведут крыс, кошек и голубей.

− Многие склоняются, королевское пожалование тебе − ссуда на будущее.

Про Анхальт не сказано ни слова, но ведь и ничего другого не предлагали и не подразумевали.

− Либо расчет за прошлое, − иначе преподносит Колин обретение титула.

− Что ты имеешь в виду?

Для прожженной интриганки не бывает незначащих слов. Игривость настроения, не оправдывает невнимательности. Любая обмолвка важна и сама по себе и в контексте. Её любовник подозрительно удачлив. И все хотят знать почему?

− Да что угодно!

Унгриец потянулся, забрал из вазы гроздь винограда и, отщипывая по одной, отправлял в рот.

− Не откроешь, для чего тебе в Крак? Только не повторяй глупости с приглашением и твоей Аранко. И лучше даже не заикайся о тамошних забавах местных недоумков. Для них ты слишком хорош. И умен.

− Тогда что ты хочешь услышать от меня?

− Ты говори, а я послушаю, − держать в неведенье собеседника старый трюк.

− Можно совру?

− Нельзя.

− Значит и не спрашивай.

− Могу и не спрашивать. Но ведь обязательно спросят другие. Что ответишь им? Соврешь? Вранья, как и соли в супе, должно соответствовать рецептуре.

− У меня своя поваренная книга. Но точно знаю, некоторые любят посолоней.

− Не пересоли. За инфанта слишком многие, и слишком многие за инфантом. А ты при гранде. В союз никто не поверит.

− А во вражду?

− Еще менее вероятно. Тебе ли не знать Сати, − в словах камер-юнгфер полное пренебрежение.

− В Крак у меня приглашение и ничего больше. Никаких обязательств. В виласы я не хочу.

Глаза Лисэль недовольно блеснули. Недосказанность такой же обман, как и откровенная ложь. Но разбейся в лепешку, он не сознается. В груди заныла тревога. За него.

− Не вздумай устраивать балаган! - пристрожили Колина. − Как на крыше!

− Вот еще. Не собираюсь и не собирался что-то там устраивать.

− Зная тебя, нетрудно предположить.

− Заблуждаешься. Зачем мне осложнять отношения с будущим королем? Я паинька.

− Есть такая пословица, не дергай волка за ухо, − продолжили стращать Колина.

− Вот пусть и не дергают.

В слова вложено многое. Поймет? Примет? Нет? Тогда можно выходить из воды и выметаться.

− Я беспокоюсь о тебе, − призналась женщина любовнику.

Она и правда беспокоилась.

ˮС каштанами никакой ясности,ˮ − колебался унгриец делать окончательный вывод. Им хотели управлять и стремились оберегать. Когда она определится с предпочтениями? Чем шатнуть равновесие?

− Расскажи о Бюккюс.

− Родственницы Леджесов, - весьма не расположена к означенной теме Лисэль. - Особы первого ряда.

− Театралки?

− В определенном смысле.

− А выступать придется мне.

− Места в зрительном зале не для всех.... У них бывает король. Не всегда, но часто. Тебе есть с кем пойти? - выпытывала камер-юнгфер не оставлять без догляда свое драгоценное имущество.

ˮСколько ей осталось? Три-пять лет? Прежде чем она начнет стесняться света, начнет прятать морщинки и закрашивать седину. Дальше хуже. Старость одарит дряблой кожей, жировыми складками и запахом. Старость пахнет тленом. А потом она останется одна. Предел есть даже у отчаянных альфонсов не брезговать каргой.ˮ

− Надеялся, ты там будешь. Мы будем лучшей парой.

Лисэль признательно улыбнулась. Те, кто ищет молодости в разного рода снадобьях, притираниях, румянах и белилах, далеки от правды. Мужчина, вот кто дарит и возвращает молодость.

ˮПока на тебя встает, ты молода,ˮ − но оценить её мудрость может только та, чья пора - осень.

Колин метко кинув виноградиной в Лисэль, попал в низ живота. Показал веточку, с болтающимися двумя виноградинами.

− Тут еще осталось!

- Иди ко мне! - голос Лисэль просел от нахлынувших желаний. Острых и необузданных.

− Просишь или настаиваешь?

− Требую!

− Тогда иду.

Отложив общипанную гроздь, Колин еще раз плеснулся и поднялся из ушата.

− Господи, малыш!

Унгриец демонстративно оглядел свое мужское естество.

− Мне оскорбиться?

− Это же... это... это... Ужас!

ˮТолько и всего? Показать изъеденное сколопендрами брюхо?ˮ − поразился Колин реакции Лисэль.

Камер-юнгфер не сводила глаз с россыпи мелких шрамов на груди и животе унгрийца. Вчера ей было не до разглядываний любовника.

− Мой наставник применял своеобразный способ прививать знания. Не очень приятно, но весьма результативно. Я даже его не проклял.

− Он тебя наказывал? Куда смотрела родня? - преисполнилась Лисэль великого негодования и великой нежности.

− Наказывал? Вовсе нет. Поощрял, не делая того, что делал с огромным удовольствием. А родня? Разве у матери есть право вмешиваться в судьбу взрослого сына? А отец? Он на войне большую часть своей жизни. Маркграф Поллак никогда ни принимал и не понимал соплей.... Подай обсушить воду.

− Но это безумие! − Лисэль немного морщась и кривясь, поднялась с постели, принести банную ткань. Она так и не отвела взгляда от шрамов.

− Клянусь, матушка не причастна. Святая женщина.

Колин помочился, журча в ушат.

− Что ты делаешь? - рассмеялась камер-юнгфер, подавая лен.

− Помечаю территорию!

Лисэль в порыве уткнулась во влажный торс, жадно вдыхая запах желанного мужчины. До головокружения, до сладких спазм, до истечения соков. Задыхаясь от нахлынувших эмоций, потянулась поцеловать Колина.

ˮОн мой!ˮ − падала в бездну своих чувств камер-юнгфер, забыв все предостережения и обеты, прошлые ошибки и обиды. Она простила сильному полу измены, обман и унижения, ради одного из них. Нет, она не строила планов - у нее их не имелось, не загадывала на завтра - что ей завтра, она хочет жить и любить сегодня, сейчас, в эти мгновения. Единственно в чем непоколебима − владеть унгрийцем. Без остатка.

ˮВсем и полностью. До последней капли! ˮ − и ей опять сделалось весело. Про каплю − замечательно!

Можно десятки раз наблюдать человека запутавшегося в любовных тенетах, можно дать бедняге сотни предостережений не попасться в западню и тысячи советов избежать напасти. Но ни один из них - ни один! не подойдет для самого советчика, остеречься сладкого плена.

Лисэль вдруг отшатнулась, ожгла Колина пронизывающим взглядом и тут же не утерпела, расхохоталась.

− Ты мерзкий мерзавец.

− Даже так? С чего вдруг? И в таком качестве?

− А ты не догадываешься?

− Подозреваю, но не уверен.

− Не смей! Не смей больше дотрагиваться до Сати!

− Не сметь?

− Не смей!

− Как скажешь. Не смею.

ˮА грудь у нее и вправду не очень,ˮ − подумалось Колину, глядя на негодующую и смеющуюся камер-юнгфер. Безо всяких угрызений совести отметил. − ˮНо каштаны по всему мне обеспечены.ˮ

То, что для тебя никто не сделает, сделает женщина обреченная любить. Нет ничего опасней, когда обреченность эту она возвысит до жертвенности.

ˮМы все приговорены любить и ненавидеть,ˮ − посочувствовал унгриец ничего не подозревающей Лисэль. Но если камер-юнгфер в чем и испытывала потребность в данный момент, то это вряд ли сочувствие.

В ,,Отплясывающую Ведьмуˮ Колин припозднился. Прогулка немного освежила и настроила заниматься делами.

ˮЗаниматься ими в постели с эсм Кирх гораздо приятней,ˮ − съязвил он за попытку отлынить.

В снятом номере кровать, хороший стол, застеленный чистой тканью, зажженный семисвечник и два табурета. Ридус унгрийца заждался. Сильно нервничал, боялся и с радостью бы удрал, но отчего-то, уже взявшись за дверную ручку, раз за разом уход откладывал. Мотался от окна к двери, от стены к стене, садился, вставал и не находил себе ни места, ни покоя.

Колин резким жестом пригласил нервничающего Ридуса расположиться напротив. Обошелся без всяких приветствий.

− В игре, в любой игре на интерес, важно все. Мелочей нет. И быть не может. То, что минуту назад казалось незначительным и второстепенным, спустя мгновение окажется жизненно необходимым.

Ридус повинуясь знаку, подал новенькую колоду карт.

− Вступая в игру, − продолжал говорить Колин, − можешь быть не знаком со своими противниками. Так даже лучше. Они о тебе тоже без понятия. Можешь путаться в правилах. Не смертельно. Выучишь. Большинство игр схожи. Особых затруднений не должно возникнуть. Без чего не обойтись − без знаний самих карт. Само собой, лицевой стороны, что, в общем-то, естественно и несложно. Семерки, шестерки, чаши, розы, мечи. И обратной. Здесь как с человеком, обратная много важней. Только кажется, карты в колоде одинаковы. А на самом деле? Тут пятнышко от краски. На этой поплыл рисунок. Здесь бледно - непрокрас. Рубашка смещена. Волосовина попалась, оставила тонкую полоску. Неровно обрезан край. Теперь сопоставим, − Колин перетасовал колоду. - Смотри. Вот человек, − карта легла на стол. - И вот человек, − вторая рядом. − Похожи? Похожи, но разные. Один Король Чаш, − Колин перевернул карту, верно назвав ,,весˮ. - Второй шестерка роз, − снова правильно назвал унгриец. - Все как в жизни. И чем лучше определишь кто есть кто, тем легче тебе завязать нужную дружбу, − быстрые движения перетасовать колоду, − с одними, − Колин выложил ряд картинок. - И избегать других, − нижний ряд одна мелюзга, не старше семерок.

Новая тасовка. Не магические пассы, а скоростное короткое ,,хлопаньеˮ уверенных рук.

− Валет Чаш, − глядя на рубашку назвал Колин. Показал карту игровому. Ридус, походивший на зачарованного змеёй кролика, кивнул.

− Дама Роз.

− Верно.

− Шестерка Мечей.

− Угадал...

− Не угадал. Гадать не следует. Гадают гадалки влюбленным девицам, юнцам замученным воздержанием, вдовам, желающим нового мужа. К особо удачливым и пронырливым, обращаются короли и канцлеры. Не от большого ума, надо отметить. А тот, кто живет с игры, должен знать точно. Потому, прежде чем играть, или, в редком случае, уже играя, установи соответствие лицевой и обратной стороны всякой карты в колоде. Начинай, − поторопил Колин и вбил в столешницу баллок. Пояснил зачем. - Для остроты восприятия.

Ридус мучился и потел, запоминая масть, вес и рисунок рубашки. Попервоначалу много ошибался. Почти всегда. Но за усидчивость и настойчивость был вознагражден. Успех пусть и скромный, подзадоривал, настраивал продолжать. Жадная мысль забегала вперед, маня за собой чудесной сказкой. Кому волшебный горшочек варить золото, кому четыре заветных масти, вытягивать нобли из чужих карманов.

− Пробуем, − Колин забрал и перетасовал колоду, кинул карту.

− Девятка..., − не очень уверено произнес Ридус. − Девятка чаш.

Вскрыл. Она! Следующая.

− Туз Мечей, − поколебавшись, назвал игровой.

Еще. Не по порядку.

− Дама Роз, − окреп голос Ридуса.

− Мимо.

Потребовалось дополнительных полтора часа, отложить в памяти едва ли четверть колоды. Ридус взмок, рубаху выжимай! Хотел пить, но он о том и заикнуться боялся.

− Одновременно с запоминанием, держи в уме какие карты вышли, а какие остались и могут сыграть против или за тебя, − давал наставления Колин. − Обязательно обращай внимание на руки противников. И вообще за поведением за столом и вокруг стола. Например, − унгриец взяв раздачу, подровнял, стукнув боком о стол. − Может означать у меня два козыря. А вот так, − сровнял по торцу, − Два туза. Как договорятся. Потому за игроками следи в оба глаза. Почесывание, шмыганье, переглядывание. Все. В игре неважного не бывает. Если не хочешь оказаться без гроша.

Колин продемонстрировал Ридусу несколько трюков с условными сигналами. Некоторые игровой знал. Но его ,,некоторыеˮ песчинка в безбрежной пустыне!

− Теперь раздача, − объявил унгриец начало нового этапа обучения.

У Ридуса глаза полезли на лоб. Колин творил с колодой невообразимое непотребство. Показал десяток способов ,,честныхˮ тасовок, после которых соперники гарантированно останутся без штанов. Свободно раздавал себе тузов, королей, любую масть, любой порядок. Поделился некоторыми способами ,,правильноˮ сдвигать. Ридус познакомился с таким количеством жульничества, что не выдержал и в сердцах брякнул.

− Это бесчестно! - простосердечно негодовал он, задохнувшись от возмущения и собственной беспомощности перед наглейшим плутовством.

− Разве? - недоумевал Колин взыгравшей щепетильности Ридуса.

− А что же еще? Чистейший мухлеж!

− Не страдай морализаторством. Игра есть игра. На деньги особенно. Кстати, дверь закрыта?

Ридус оглянулся. Привстал увидеть задвижку.

− Закрыта. Сами заперли, когда вошли.

− Да? Ну, хорошо. Давай проверим, еще раз усвоение уроков. Это можно убрать? - спросил Колин великовозрастного ученика о торчащем в столешнице баллоке.

− Сделайте милость, − с облегчением вздохнул Ридус. Вид оружия его беспокоил. Напоминал о незавидной судьбе Воробья с сотоварищами.

Раздача шести карт. Игровой не прочитал ни одной.

− Это вроде валет.... А это.... Это кажется... десятка чаш.... А это.... Кажется... кажется туз мечей.

− А кажется тебе потому что..., − Колин шлепнул на стол вторую колоду. - Пока ты лупился на дверь, я её поменял. Твоя ошибка, ты притащил дешевую колоду за три штивера. Такие берут все. Я тоже. Потраться на такую, − рядом легли дорогие карты с двух сторон покрытые лаком. - Подвох удался бы, лишь знай я заранее о купленной тобой колоде.

Игровой готов возмущаться. Но чему? Собственной промашке?

− Всего не предвидишь, − последовало неутешительное заключение от Колина. − Но азы понимать надо. Могут купить колоду при тебе, но набьют крап и занесут её торговцу загодя. Или отправят слугу, купить новую. А он, получив на лапу, притащит, уже известную твоему противнику. Деньги. Деньги, мой друг, заставляют человека искать способы зарабатывать их легче и вернее. И если ты высокочувствительный идеалист − не играй. Даже на щелбаны.

− Я так не смогу, − близкий к отчаянию Ридус, обхватил голову.

− Сможешь. Как только первый раз облапошишь жирный кошель, не полагаясь на удачу, а опираясь на выпестованное и отточенное умение. Сможешь. Будешь стараться мочь еще и еще. Это как с хорошей женщиной. Одного раза всегда недостаточно. Но тут главное не повторить неосмотрительности в Большой Лодке. Кстати, некоторые, не вызвать подозрения, играют на один карман, − унгриец ехидно улыбнулся. Ридус едва не взвыл. − Бьют банк на двоих. Не бросается в глаза.

Игровой был подавлен. Оказывается, он фактически ничего не знал об искусстве играть и не проигрывать. Так, самые вершки. Верхушки верхушек!

− Попробуй в кости.

Колин извлек припасенный набор игральных костей, тряхнул в стаканчике и кинул. Шесть-шесть. Собрал и подал Ридусу.

− Твой ход.

Кинул Ридус. Два-пять.

− А теперь я.

Шесть-шесть.

Один-три.

Шесть-шесть.

Пять-три.

Шесть-шесть.

− Как это? - обалдело смотрел Ридус на кубики, исправно выдававшие выигрыш противнику.

− Просто. Играй не двумя, а четырьмя костями, − Колин показал игровому две запасные кости, зажатые складками на ладони. - Дело, лишь вовремя подменить, подавая кости для броска на обычные, и когда бросаешь сам, на собственные. Еще бывают кости крапленые. Их подпиливают по нужным граням, тогда необходимые числа выпадают чаще. Иногда в кости сверлят отверстие и заливают свинец. Играют костями числа, которых продублированы. Или делают грани выпуклыми или вогнутыми. Но даже если нет возможности играть подготовленными, при достаточной тренировке спокойно выбросишь больше противника.− Колин отложил стаканчик. - Кости можно подкручивать, бросать парой, либо заставить скользить. Верная рука нужна не только метателю дротиков и мечнику.

Игровой отчаялся окончательно. Он полное ничтожество. А мнил-то, мнил...

− Ходить тоже не сразу учатся... Но учатся, − снизошел Колин приободрить Ридуса. − Так что дерзай. Время у тебя есть.

− А потом что? - игровой уныло смотрел в стол.

− Потом долги возвращать. О процентах с них, я промолчу.

− Процентах? - всполошился Ридус.

− А ты как думал? Я не Ренфрю, но сотая часть в день.

− Но это тридцать процентов в месяц! У братцев и то не больше двадцати!

− Тогда поторопись. Пока пальчики все на месте. И голова.

Выгорели свечи. Весь запас. Сопевший Ридус никак не мог расстаться с колодой. Кости это не его.

Еще утром игровой считал себя неудачником, которому фатально не повезло. Теперь, пересмотрев причину невзгод, сошелся на мнении, он простой дурак. Самонадеянный дурень, попавший в такое дупло, что и не выбраться скоро.

Пожертвовав еще несколько часов на обучение, Колин оставил Ридуса наедине со своими думами и терзаниями. Поражения надо уметь пережить. Надо хотеть пережить. Главное, не ошибаться в истинных причинах краха. И начинать искать не в абстрактном где-то, а конкретно в себе родимом.

К ночи, на улице разыгралась непогода. Ветер задувал редкие фонари, скрипел вывесками, гремел жестяными карнизами, выл в водостоках, пробрасывал снежок и ледяную крупку. В двух кварталах от Хирлофа, у перекрестка Зольной и Мельникова Камня, Колина окликнули. Человек кутался в плащ. Он не боялся быть узнанным, промерз до сердца.

− Торопишься спать? - гнались и не могли угнаться за унгрийцем. - Не рановато ли? Для барона?

− Предложи более стоящее? - узнал Колин говорившего с ним.

− Предложу.


8. День Святого Руффина (7 октября.)


,,...Хочешь заставить петуха танцевать, поставь его на раскаленный противень.ˮ


Оплот серебристо-черных произвел на унгрийца двойственное впечатление. Толща камня, задранная ввысь. Узкие звериные зрачки стрельчатых бойниц. Тяжеленные галереи, подъемные мостики, раскачивающиеся на цепях подвесные переходы, балконы с раздвижными ставнями, эркеры, машикули, подковы арок, подошвы пилонов, ребра контрфорсов. Есть где встретить и переждать лихолетье. Лишенное праздных излишеств, ненужной броскости, нефункциональных конструкций, грубое зодчество подчинено войне и создано во имя войны, и таковым останется, сколько не переделывай и не переиначивай.

Суровую картину портили люди. За въездной герсой маловразумительная, необъяснимая, иррациональная суета засидевшегося вольного кочевья. И не беда бы. Так ведь не съедут. Не отправятся в чужедальние дали проливать свою и чужую кровь во славу оружия и предков. Не оплачут на тризнах доблестных и не восхвалят на пирах великих. Откуда им взяться, среди слизней, обжившихся в стенах-ракушки.

Повсюду ненужный цвет.... Яркие стяги, вымпелы с острыми фестонами, полотнища с девизами. В окно башенки, смятой простыней, вывешен гонфалон. Ветер треплет вышитые серебром и золотом гербы. Плотные ткани беспомощно хлопают, подобно увечным птицам, не способным больше встать на крыло.

Запредельная насыщенность звуками.... Получив пинка, возмущенно скулит собачонка. Хрипят и давятся рыком некормленые хауленды. Топотят и фыркают лошади. Визжит хряк от неумелого удара под лопатку, попасть в сердце. Гремит наковальня. Булькает вода, исходит белым паром, приняв раскаленный металл.

Въедливая и прилипчивая вязкость запахов.... Кислотность помоев и нечистот. Затхлость подвалов. Вонь конской мочи и паленой щетины, с примесями прокисшего, дымного и чадного.

Толчея и возня.... Мелькают плащи, шапероны, старомодные гамбезоны, двуцветные джеркины, вышарканные упелянды и конечно, серебристо-черные пурпуэны. Что-то волочат, таскают, переносят, разгружают, кричат, ругаются, смеются.... Ни к месту, ни ко времени, бестолково и безостановочно.

− Всегда так? - обратился унгриец к на удивление молчаливому Эсташу. Нужно же любопытствовать. Должно же хоть что-то заинтересовать в логове баловней и фаворитов.

Кавалькада в составе Колина, Трэлла, Бово, Юссена и Лестора − один в сопровождении четырех − пересекала замковый двор, объезжая повозки и расталкивая нерасторопных пеших.

− Как так? - скуден на слово Эсташ. Вилас сегодня воздержан в разговоре и предпочитает молчать. Распитый с утра кувшин гарганеги к словоохотливости не побудил.

− Как на базаре.

− Терпимо, − соглашается и не соглашается Эсташ с унгрийцем.

− Это еще что! - подлез Лестор. Вечный жених полный контраст с Трэллом. Не заткнется. − На Витта яблоку негде упасть.

Мощенный отвилок к башне. Им мимо. Жилище инфанта - позднее порождение нерадивых рук и голов. Сплюснуто, ужато. Не гранит, а крупный кирпич. Волны швов и трещин под самую крышу. Цветная побелка смыта дождями, горгульи карнизов жалки и унылы. Розовый куст под окнами спальни, не прижился и топорщится голым бодыльем. Распоряжаться деньгами, а, следовательно, и людьми, Даан явно не умел.

Длинная крытая коновязь, под вековой коробленой дранкой. Обмелевшая поилка замусорена сенной трухой и очистками. В конце спуск в одну широкую ступень-плиту.

− Не лучший патрон, − продолжает Колин разговор о Краке. О чем же еще говорить, с виласами в их примечательном доме.

− Нас устраивает, − мучается отвечать Трэлл. − Святой покровительствует всем пешим и конным воинам.

− И виласам? - наблюдает унгриец дрыхнувшего выпивоху в серебристо-черном. Серебра от грязи почти и не видно.

Ответа не дождался. Не расслышали издевки? Или пока простили?

− Сюда, − показал Эсташ направление к площадке.

- Здесь обычно отрабатываем фехтинг, или попросту болтаемся, − старается, растолковывает Лестор. − Или нас гоняет аппелс.

− Или мы его, − решился поучаствовать в разговоре Юссен, до этого упорно изображавший немого истукана.

,,Здесьˮ − квадрат низкого заборчика, с врытым в середине столбом. Влажный от растаявшего снега песок сорен битыми черепками, конским навозом, давнишними и свежими огрызками, птичьими мелкими костями и яичной скорлупой. Двое мечников самозабвенно лупят друг дружку увесистыми колбенами*. Постижение мастерства дается туго. Колбен не детская погремушка, долго не намашешь.

ˮУ чулочников получалось живее,ˮ − сравнил Колин с состязанием в Рыбыре. Странное чувство вторичности не покидало унгрийца от самого въезда. Подобное видено и сейчас повторяется в худшем своем варианте.

Быстро притомившись, фехтовальщики взяли роздых, вытереть пот, поговорить, проверить насадку гард, надежность рукоятей, убрать острые отщипы.

− Кордегардия, − указал Эсташ на пристройку из бурых неровных гранитных блоков.

Как и во всех кордегардиях мира в ней бардак и битком народу играть в карты. Резались самозабвенно и шумно, под горячее одобрение зевак, поставив на кон последний грош, крестильную цепь и нательную рубаху.

За кордегардией, под мрачной аркой, спуск в полуподвал.

− Карцер? Хлеб, вода и крысы.

− Без крыс.

− Без крыс? - не верится Колину. − Чего бы тогда не сидеть!

ˮБудто сидел!ˮ - злая морщина сложилась в углах губ Юссена. Вилас в несчетный раз совладал не выплеснуть неудовольствие званным гостем. Унгриец для него не извлеченная заноза. Терпи не терпи, дальше только хуже.

− Компания исключается, − острит неугомонный Лестор. − Одиночка все-таки.

Площадка спешиться, передать повод в услужливые руки прислуги.

− Не кормить и не поить, − предупредил Колин. Конюх растерянно глянул на кого-то за его спиной.

ˮИ лошадку не пожалеют!ˮ − восхитился унгриец уровнем своей не популярности у виласов и устрожил попечителя жеребцов.

− Голову оторву!

Из замковой трапезной гудение голосов. Плотность посетителей за столами явно свидетельствовала, выход в Круг не очень-то занимательная забава, жертвовать временем и доброй компанией.

− Сюда, − торопил Эсташ продолжить движение и не отвлекаться.

Нагромождение арок. За ними поворот. Нырок в сумрак и сырость. Проход в темноте, почти на ощупь. Лестница ввинтилась в узость башенного пространства. Клацнули решетки, пропуская дальше, в тесноту низких сводов.

− Не наступайте на пятки, − бросил Колин идущему за ним Лестору. Вилас в роли буфера между ним и Юссеном. Последний сильно в дурном расположении.

− В Круге уже начали.

− Вам же не в Круг.

ˮНе альбиноса ли подсунут?ˮ − заподозрил Колин серебристо-черных. Такая продуманность сделала бы честь любому прожженному интригану. Но рассчитывать на изобретательность умов Крака не приходиться. Хоть и говорят, месть блюдо холодное, но изысканность приготовления доступно не всякому.

− Арсенал.

Хранилище брони и булата под приглядом огромного ржавого замка, толстенного слоя пыли и эха, рассеченного на солнечные дольки узких оконных щелей.

Десяток шагов к свету и пространству. Свисту, крикам и хлопкам.

Амфитеатр. На ядовито-желтом смерзшемся в комки песке двое. Вертлявый вилас, сверкая серебром, что рыба чешуей, под общее одобрение, измывался над противником. Неповоротливый мечник в крови с головы до колен. Удар баклером стесал кожу со скулы, лоскутом свесившуюся до плеча.

Зрители, не наберется и двух десятков, разбросаны группками. Свободного места вдоволь. И трем сотням тесниться не придется. Эсташ, отвечая на приветствия, повел, расположиться ближе к ограждению ристалища.

− Шестая пара, − подсказали опоздавшим.

− Кто выходил? - любопытно послушать Лестору.

− Кастор, Морфи, Ллойд, Макдейл, − прозвучали имена поединщиков.

− Криди, − упомянули отдельно с наигранным восхищением.

− Ничего нового?

− А ты ждал, его прирежут?

− Не теряю надежд когда-нибудь засвидетельствовать его отбытие в лучший мир.

− Он скоро женится, - подтрунивали виласы над незадачливым товарищем. - На своей смуглянке ошке.

− Они известные ведьмы! - предвидит Лестор незавидную участь Криди пасть не от меча, так от колдовских чар.

Колина привлек зарешеченный балкон, над входом в Круг. Откупленные Дааном, те, что остались, уныло наблюдают бой, в ожидании жребия сойтись с серебристо-черными. Скрасить время, им выставили небольшой бочонок с черпаком. Частили, подходить приложиться. Пили долго, с оттяжкой, запомнить вкус. Доведется ли еще попробовать.

ˮНе палкой же выгонят?ˮ − гадал Колин о своем участии в схватке. − ˮДолжен быть верный способ взяться мне за меч. И не когда вздумаю, а когда им потребуется.ˮ

Потенциальный противник, в Яме его не было совершенно точно, такой экземпляр не прозеваешь, скромно посиживал в углу. К бочонку не бегал. Лет сорок - сорок пять. Жилист, что лось по голодной весне, но не заморен. Определенно опытен. Для таких, единственный способ убедить себя жить дальше, когда кажется не зачем, не для кого и не для чего - бой! Неравный. Трудный. Изматывающий. Пересилить, перемочь, рвать вены и нервы, захлебываться криком и кровью, но оказаться победителем.

− Вина? - подсунул Лестор унгрийцу алабастр с годельо.

− Откажусь, − не принял предложения Колин, будучи уверен, предложат и не раз. Он бы предложил. − Святой Витт довольствовался водой и ложкой меда, а дожил до ста пятидесяти лет.

ˮЗаговорщики! - пристыдил унгриец виласов. − Могли бы предложить выпить за короля. Благополучие королевского дома. За Святую Веру. От чего не принято отказываться. И не пойла, а ниббиолы.ˮ Последний аргумент наиболее весом.

− Рассчитываешь пережить аскета?

− В нынешнее время? Если только за печкой сидючи.

− Тогда выбирай, не сидеть, − передали унгрийцу список, не спрашивая, собирается он в Круг или же удовольствуется зрительским местом. Не вычеркнуты четверо.

- На этого обрати внимание, − ткнул пальцем в строку Лестор. - Финч.

− Девку прищучил или убил кого? - загадывал Колин повод схватиться с выкупным.

− Двух юнцов. Они решили, три месяца фехтинга хватит за глаза вести себя вызывающе.

− Поделом.

− Так-то оно так. Но благородство крови Финча оставляет желать лучшего.

− Он простолюдин?

− Самый что ни на есть.

Попытка виласов воззвать к кастовой неприязни неплоха, но слабо мотивирована. У юнцов кредо жить устремленными к славе и погибнуть в лавровом венке. Другое дело хрупкие и беззащитные. Дети, девицы, старики.

Мечник в Круге позволил себя зарезать. Избегался, вымотался, обессилел. Встал вкопанным, по-бараньи обреченно посмотрел куда-то в небо, подставив глотку перепилить.

Свист, жиденькие хлопки, нелестные отзывы.

Следующий повторил судьбу товарища по несчастью. Среди боя опустил руки и получил от виласа прямой удар в сердце. Немного крови. Больше возни, убрать покойника. Зрители не выказали ни малейшего одобрения легкой победе.

Перерыв в схватках, развлечь честную публику. Растянутому меж двух столбов насильнику, черный мастифф выел пах. Под душераздирающий визг и вой, рвал, отжевывал, выкусывал, давился глотать теплую человеческую плоть. Засунув морду в прогрызенный низ брюха, вытянул сизые внутренности. Чавкал и трепал.

В очередном поединке неожиданность. Противник серебристо-черного отказался брать оружие. Не испугался, но противился выступать на потеху жрущим и пьющим зрителям. Его неумно зарезали. Потом последовала хорошая скоростная сшибка колено в колено. Не будь на виласе защитного доспеха, неизвестно выжил бы, а так.... выиграл. С натяжкой заслужено.

− У баваров практикуется ритуал драться стоя на перевернутой бочке, − просветил Колин приятелей, обсуждавших успех сослуживца.

− Довелось посмотреть или поучаствовать? - допытывается Лестор, говоривший сегодня за всех. Его обязанность вести и поддерживать разговор. Он справлялся. Как умел.

− Угадал оба раза! - смешны унгрийцу старания виласа. В иных обстоятельствах подумал бы, в друзья хочет. Близкие-близкие.

Отдал Колин и должное выдержке Юссена.

ˮКак он меня терпит?ˮ

В Круг вытолкнули ,,танцующего мальчикаˮ. Вышвырнули. Он хныкал, ныл, ползал на коленях и стучал в калитку выпустить его. Должно ли так принимать свою кончину, извиваясь червем во прахе? Вовсе не смерти следует бояться. Прожитой жизни. Смерть лишь итог. И негоже быть ему жалким.

Меча несчастный избежал. От удавки не отвертелся. Захлестнули шею и удавили под одобрительную ругань зрителей.

В Круге вторая накладка. Здоровяк, которому Колин не дал и шанса, неожиданно выиграл. Копьем он владел худо, но применил за пастуший шест. Крепкий тычковый удар подтоком усадил виласа на задницу и завалил на спину. Побежденный выдувал носом кровавые сопли и хрипы. Бугай опасливо осмотрелся. На трибунах настоящее оживление.

− Сто штиверов за следующего!

Ему следовало отказаться. Прослыть трусом, вытерпеть свист и плевки, перемочь позорные прозвища - а их непременно дадут, но не принимать нового боя. Прежний уговор выполнил. Одолела жадность. Или взыграло ретивое? Крепче схватился за копье. Махнул - согласен!

Второй противник оказался сноровистей. Здоровяк прозевал удар, выплеснул содержимое брюха себе под ноги, жалобно взвыл и нырнул вперед. Трепыхающееся в агонии тело, набросив петлю на ногу, выволокли прочь. Растянувшиеся кишки собрали на грабли. Зрители скупо поаплодировали.

Слуга пробежался, заровнять и засыпать следы крови перед новой потехой.

ˮЯ тут до ночи проторчу,ˮ − жалко Колину времени.

Слепое правосудие. Преступника разложили на доске, а палачу завязали глаза и, отогнав на десяток шагов, закружили. С трех подсказок куда идти, палач должен отыскать жертву и исполнить приговор. Зрители ржали и всячески сбивали вершителя закона. В результате голова приговоренного осталась на шее. Удар пришелся ниже лопаток, разъяв тело практически пополам.

− Кирк аф Энклуд! - вызвал герольд, не вставая с места, следующего участника поединка.

− Давай боров! - подзадорили виласа. Выглядел боец и вправду, разожравшимся и неповоротливым.

Пока зрители восхищались умением разжиревшего увальня и отпускали соленые шуточки в адрес его противника, Колин доискивался ответов на два вопроса. Как и когда? С кем разобрались. Финч. Хотя при желании можно и переиграть. Назвать второго из списка. Но более чем вероятно выпустят жилистого. Другое дело его, Колина аф Поллака, за здорово живешь, в Круг не вытолкнуть. Либо нагло спровоцируют и, не сможет отказаться. Либо уломают поддержать славу отменного фехтовальщика. Либо попросит Даан. На правах хозяина. Все три варианта вполне реальны и осуществимы. Но с оглядкой. Не ранее появления среди зрителей инфанта в сопровождении Исси. В чем нестыковка? Отсутствует гарантия, что Финч справится с возложенной на него задачей. Потому должно быть еще что-то, перетянуть чашу весов в пользу хозяина Крака. Алабастр с вином подходит. Но мало. Нужен кто-то подстраховаться. И вполне допустимо этот кто-то − Исси.

Способен ли план Даана помешать его собственному, Колин не рассматривал. Неспособен. По простой причине, они встречно направлены. И то, что одна (именно одна) сторона от своей затеи вздумает отказаться, нестолкновения не гарантирует. Гарантии как раз за Колином. Не на дураков же он притащился пялиться?

ˮИнтересно, Бово посвящен в секрет? Спросить?ˮ − чуть повернулся унгриец к виласу.

ˮЯ тебя предупреждал,ˮ − сдвинулись брови фаталиста.

ˮПрипоминаю,ˮ − не отказывается Колин и продолжает размышлять. Когда? Вот вопрос, на который необходим четкий и быстрый ответ.

Энклуд прошелся вдоль ограды, разминая плечи, вращая меч то в левой, то в правой руке. Сталь, отливая сизым, злобно подвывала.

− Отменный мечник, − отрекомендовал Лестор толстяка. Сегодня виласа не заткнуть. − Иногда оппонирует инфанту.

ˮНе прибьют, так заговорят,ˮ − раздражается Колин чрезмерными стараниями говоруна.

− Я думал поединки с наследником прерогатива тальгарца.

− С Исси тягаться − время тратить. В столице ему равных не сыскать, − осилил Эсташ длинную для него на сегодня речь.

− У достойного противника всегда найдется чему поучиться, − не согласен Колин с бесполезностью поражений. Обидно - да, но не бесполезно. − Хитрый финт, поставленный удар. Так я перенял Поцелуй Иуды.

− Иуды? Назвать удар в честь предателя?

− Удар-то хорош.

− Разве Иуда когда-нибудь брался за меч? Дрожал над казной. Не зря же сговорили за деньги.

− Некоторые полагают, был сикарием. Убийцей. Чему я склонен верить.

− Ты просто кладезь знаний и умений, барон. Удар Жарнака, Круг Тибо, теперь Поцелуй Иуды. Где нахватался? - терял Юссен свою великую выдержку сносить унгрийца. Терпение щекастого подходило к неизбежному концу.

− Добавь плумаду Прокруста.

− Добавил, − вцепился Юссен в свой фальшион. - Но признаюсь половину из названных, никогда не слышал.

− Спасибо старшим товарищам. Чему-нибудь да научат.

− Некоторые платят фехтмейстеру, − вновь отметился вымученной фразой Эсташ.

− Не принципиально, - не видит Колин повода спорить о способе освоить науку легко и красиво убивать себе подобных.

С ним и не спорят. Победа над мэтром Жюдо и учениками, весомый аргумент в пользу унгрийца.

− Только честно, что за гений ставил тебе руку? - назойливо вьется Лестор.

− Бывший рипьер какого-то там ордена, − похвалился Колин. Почему бы и нет? Бесславно почившие Гарай и Эйгер отличное прикрытие. Мертвые не выдадут, чего не сказать о живых.

ˮИ не трещат что сороки,ˮ − нашел Колин еще одно несомненное достоинство умерших.

− Тебе повезло больше Туска и Гусмара-младшего. У Исси ничего толком не перенять. Норовит проткнуть первым выпадом и сбить ударом сверху. Отдать ему должное, испытать клинок никому не отказывает. Последний случай, Бово. Двести штиверов не досталось, но за попытку презентован сломанными ребрами и синяками

− Тоже урок.

− Накладывать фиксирующие повязки на поврежденную грудину?

− Уметь выбирать. Иначе придется туго.

Эклунду достался копейщик. Настоящий. Будь парень трезвей и моложе, составил бы достойную пару. А так... промах на промахе. Словно у бедняги в глазах двоилось и троилось. Но раздвоили его.

На время, с расспросами от Колина отступились и он, поразмыслив некоторое время окончательно утвердился, без Даана и Исси ничего не начнется. Что не входило в противоречия с его задумками. Осталось только дождаться и начать.

Эклунда из Круга выжили.

− Хорош боров! А то похудеешь!

− Гардероб придется менять.

− Хочешь с богатой вдовицей сведу? Швеёй!

Герольд в сильном подпитии и шатком стоянии, объявил Туска.

Молодой вилас наряжен не для боя, а для праздника. Ярок, подтянут и энергичен, что речная мельница.

ˮПрямо рассадник. Милых и добрых,ˮ − разглядывал Колин воспитанника поединщика.

Парень уверенно двигался, но здорово открывался. Защита дыра на дыре. Брин из Броддо оплошностями противника не воспользовался. Не увидел или не сумел, или не успел подловить. А через минуту, в замечательных традициях скотобойни, экс-дезертира располосовали и раскромсали, обеспечив работой слуг, убрать кровь и плоть с песка.

− Выбрал? - обратился к Колину Лестор, забрать свиток с именами.

− Финч! - объявил унгриец. Кого ни назови выведут жилистого.

− Крепкий парень, не всем по зубам, − зачем-то полез с запоздалым предупреждением Эсташ. − Абордажник с юга.

− Он в драке больше лет, чем ты живешь, − произнес Юссен нечто человеческое и членораздельное и совсем не злорадное.

Фаталист выбор не комментировал. Говори не говори, а с Судьбой не договоришься.

− Финч.

− Можешь выбрать другого, − банально разводят унгрийца на ,,слабоˮ.

− Финч, − не уступчив тот, чему весьма порадовались его приятели.

По лицу щекастого скользнуло облегчение. Половина дела сделано.

Абордажник очнулся от дремоты. Потер лицо ладонями, разогнать остатки сонливости. Оживились зрители.

Туск собрался драться с двумя. Вряд ли это интересней предыдущих поединков. Скорее некая условность приближения намеченной развязки.

Завидев в Круге тоджей, публика заулюлюкала. Парням под ноги швырнули кусок лепешки. Младший тут же подобрал, обдул, отложить в сторонку. Цену хлеба в степи знали.

− Жри, у нас полно! - крикнули им. Ряды загоготали, не упуская возможности поиздеваться над степняками.

Молодые тоджи, очевидно раскусившие проделку с вином, выглядели свежей предшественников. Переносить жажду и голод умели лучше других. Но кто им позволит одолеть серебристо-черных? Вернуться в степь им заказано. Один вооружен двумя пале - архаичными кинжалами, второй топорком, оружием в степи не распространенным.

ˮБог любит троицу. Любит ли троица бога?ˮ − практичный ум унгрийца уже выискал выгоду. Тоджи ему пригодятся. И хотя по внутренним ощущениям следовало еще немного потянуть время, ждать Колин не пожелал. Степняков он получит!

− Напомни правила? - обратился он к Лестору.

− Там, − указал вилас в центр песка. - Никаких.

− Прямо-таки и никаких?

− Чей меч ловчей того и правила, − огласил Юссен истину последней инстанции, столь возлюбленную мечниками всех мастей и сторон света.

− Неплохо. А медведей не выпускаете? - поднялся унгриец со своего места.

− Медведей? - несколько растерялся щекастый вопросу.

− Ну, да. Как на ярмарке. С бубном и в цветном кафтане?

− Ты вообще, о чем барон? - резко завелся Юссен.

Слушая и наблюдая, наблюдая и сопоставляя, сопоставляя и размышляя, Бово волновался не о ловушке подстроенной унгрийцу и не о самом Колине, неблагородно намеченном в жертву мстительности инфанта. Кривомордого барона он и сам не особо жаловал. Бово переживал о себе. И других. Но гораздо меньше, чем о себе.

ˮНаша дурость выйдет нам боком!ˮ К сожалению всеохватывающее ,,намˮ включало и его самого. В неприглядности истории, начавшейся с попойки в шинке, фаталист разобрался сразу. В чужих планах ему отводилась роль количества. Самого его спросить забыли, хочет ли он участвовать в охоте на юного Хирлофа, но в загонщики включили. Оставалось не ясным, что ему больше досаждало. Бездарная подстава унгрийцу, пренебрежение его мнением или накопившиеся долги свое мнение высказать.

− Пока! - подмигнул Колин Трэллу.

Эсташ не сказать лишнего унгрийцу, забулькал из запрокинутого алабастра.

Колин попрыгал по ступенькам, легко перемахнул ограждение. Туск повернулся на шум и недовольный ропот зрителей.

− Дружище, меня достало твое фиглярство, − объявил унгриец свое вмешательство в не начавшийся поединок.

Туск отступил на шаг, выгадывая время сообразить ответ. Сообразить не получилось, но помогли трибуны.

− Ничего не попутал, сосунок? Тут как в борделе, по очереди.

− Заплатить? Как обычно? Штивер? - получили в ответ недовольные.

Не до всех дошло, о чем говорил им унгриец. До кого дошло, в выражениях не стеснялись.

Вилас, демонстрируя выдержку, придирчиво осмотрел вторженца. Проявить честь и достоинство похвально, когда больше нечего проявлять. Мастера Тонзур Туск признал.

− Вообще-то я, как видите, сейчас весьма занят.

− Постеснялся бы называть ЭТО занятием, − Колин извлек шнепфер и приказал тоджам. - Отойдите!

Степняк постарше, шепнул соплеменнику и они отступили в сторону. Не мешать врагам, проливать кровь. Чем их меньше останется, тем чище воздух.

− Проучи его! Прирежь, Арни! Прикончи выскочку! - ярились трибуны. Бросать ничего не бросали, но были к тому готовы.

− Может назоветесь? - нарочито вежлив Туск. Спина прямая, подборок чуть вперед. Порода!

− Обойдешься, − отказал Колин, чем еще больше сконфузил молодого виласа и вывел трибуны на новую ступень негодования. Орали и свистели кажется все.

− Арнольф аф Туск шестнадцатый, − выпятил грудь противник унгрийца.

Впечатлил. Колин углядел у виласа красивый медальон. Финифть, рубины, золотой овал, цепь в палец.

− Книжек начитался, Арни? Я не Коменж, а ты не барон Мержи. В побрякушки не попадаю*.

Здесь уже Туску трибуны не помогли, но поддержали выкриками и призывами.

Вилас встал в левостороннюю стойку, выставив ногу вперед. Колин лишь ухмыльнулся. Левша??!

Первый обмен ударами. Послушать сталь. Она всегда звучит хорошо. Дано ей свыше. Звучать высокой нотой, крика хищной птицы.

− С ножкой поаккуратней, Арни. Большинство ранений наносится в колено или бедро, лишить подвижности. Или в руку, затруднить защиту или владение оружием, − Колин намеренно отказался от грязных издевок и оскорблений. С Туском он собирался потянуть время до прихода инфанта. И Исси. Поединщик нужен обязательно.

Второй обмен, почувствовать крепость руки.

− За ранением наносится завершающий удар. Обычно в грудь, поразить жизненно важные органы. Или вызвать критическую кровопотерю. Конечно, нельзя исключать возможность серьезного ранения или гибели, в первой же атаке. Но это целиком на подготовленности и опыте бойца. Считаешь себя опытным рубакой, Арни? Только честно?

− Считаю! - отбивала сталь ритм слов.

− В столице дурная манера набивать себе цену, − ответ Колина на пустые старания виласа.

Третий сход − движение ног. Упругость шагов, легкость перемещаться, менять и выходить на позицию.

− Арни, девок среди зрителей нет, − обвинил унгриец противника в желании произвести впечатление на трибуны.

Не выдержав, Туск кинулся атаковать. Рубить пустоту, кромсать воздух, тыкать в тень и свет.

− Еще песком в глаза попробуй, − Колин легко отвел хитрый финт виласа. − Локоть убери!

− Сам.... у.... бе.... ри..., − повторил атаку Туск, отсыпая удары. Одиночные и сериями, по два-три.

− Сколько в обучении? Неделю? Полгода? И чему научился?

− Мне достаточно!

− В Унгрии говорят, чем ишака ни корми, жеребец не вырастет, − подставлялся и уходил от вражеского клинка унгриец. - Ни статью, ни хером. То же и с твоим обучением.

Тоджи довольно захыкали. У них в родах подобно шутили. Над такими же попрыгунчиками.

− Туск унгрийцу не соперник, − приговорил Лестор юного виласа. Удары, схождение, зацепы, разрыв дистанции, во всем превосходство владетеля Хирлофа. Значительное превосходство. Бой кота с леопардом.

− Нашел с кем связаться, − недоволен Юссен ситуацией в Круге.

Его укор Хирлофу, а не Туску. Вилас желал кончины славному барону, ускорить которую его теперешний противник не подходил ни статью, ни выучкой, ни характером.

− Со шлюшкой прогадал, − донеслось мнение из ряда выше. − Больше подошло что-нибудь полегче и покороче. Один на один? Не, шнепфер мимо.

ˮМожет этого и добивается. Не один на один,ˮ − мыслилось Бово с высот своего пошатнувшегося фатализма. Поделиться? С кем? Кому из орущих и скачущих по лавкам его мысли интересны.

− Унгрийцу не мешает, - беспокойно Лестору видеть схватку.

− А что он говорил, про Поцелуй Иуды? - спросили с соседней лавки.

− Выдумал, − бурчит Юссен. Он совсем в том не уверен, но признать хоть что-то в пользу Хирлофа ему невозможно.

− Туск, Туск! - досадует Лестор частым промахам юного сослуживца. - Его ждет печальная участь Габора.

− Она уже печальна, − довольно ржут соседи. − Не получить нам законного бочонка ниббиолы за милейшую Дебору.

− Нашего мальчика отодвинули? Кто посмел? - готов завидовать Лестор удачливому сердцееду.

− Догадайся.

− Кассис?

− Где он кстати? Бастард рвался в Круг, не удержать!

− Папаша услал в деревню, наводить порядки и вешать холопов, − изливал язвительность Юссен на безвинного бастарда.

− Справится, − выпало из Бово против воли.

Разговор моментально иссяк. В Круге обострились события. Впрочем, недолго.

Колин замер и чуть приопустил клинок.

− Что у тебя с дыханием?

Туск не потратился ответить, но быстро атаковал в шагающем рваном темпе. Выпад, подшаг вперед, выпад, подшаг вперед. На долго виласа не хватило. Выдохся.

− Растяжка никуда не годна, − обратил внимание Колин на недоработку в подготовке фехтовать. Своими замечаниями, по большей части справедливыми, он вогнал виласа в гнев.

− Мне достаточно! - хрипел Туск, хватая воздух ртом. Он вытер набегающий на глаза пот рукавом пурпуэна. Влажные пятна остались на дорогой ткани.

− Переложи.

− Что?

− Оружие переложи. Левша из тебя.... Рукоблудие если только.

Туск не воспользовался советом, но кинулся выплеснуть накопленную ярость. Клинок отлично блестел на солнце, звенел о вражескую сталь и плел смертоносную вязь. Результат, правда, получился ничтожным. Вернее никакого результата.

− Кто-нибудь объяснит, чего Поллак возится? - подсел к Лестору Кёст, старый знакомец и собутыльник.

− Криворукий конюх потому что, − обложил Юссен Колина. Щекастый всегда за честный бой, за поединок до конца, до закрытия всех недосказанностей, двусмысленностей и обид. - Меньше бы хвалился, больше бы делал. А то устроили, кто кого перебегает и перемашет.

− Арни способен на большее, − вступился Кёст - Он бывает весьма неплох.

− Оно и видно, − не разделяет общего мнения Юссен.

Впервые Лестор не испытывал зависти. К чужой славе и богатству. Неудачники недолго пользуются ни тем ни другим. Он не рвался в ряды неудачников.

− Надеюсь Туска не прикончат до моего возвращения? - поднялся Лестор, подгоняемый недобрыми подозрениями.

Даже последнему злопыхателю заметно, поединок искусственно затянут. Унгриец валяет дурака. То сидит в глухой обороне, то разглагольствует о фехтинге, то гоняет Туска, что блоху по барабану.

Финч следил за унгрийцем с первого шага в Круге. Оставаясь отрешенным, подмечал многое, многому удивлялся и еще большему не находил объяснения. Спроси кто об увиденном, ответил бы: ,,Человек не делающий ничего, но добивающийся желаемого − истинный мастер.ˮ Но сказать такое о юнце, барон Хирлофа не намного старше Туска, признать в нем очень серьезного противника. И ведь придется. Признать. Финч нисколько не злился на своих нанимателей. Не многие бы добровольно согласились тягаться с Мастером Тонзур. Если только по глупости или за большие деньги. В том и загвоздка. Больших денег ему не посулили.

ˮТянем время,ˮ − придержал Колин собственную прыть, повернулся, пропуская укол и шлепнул плашмя Туску над ухом. Простой деревенский палочный удар в спорах о межах и выпасах. Вилас дернул головой, поплыл, зашатался. Отковылял назад и постарался удержать дистанцию. Колин не воспользовался затруднениями и беспомощностью виласа.

− Ложись, Арни. Ложись! - открыто предложил он вымотанному противнику.

Конечно, Туск не согласился и, намеревался, передохнув, игру в кошки-мышки продолжить.

− Не вижу причин..., − тряс головой вилас, прояснить сознание и зрение. Капельки крови из рассечения забрызгали ворот пурпуэна.

− Поздно бы не оказалось, − и Колин отвернулся поболтать с тоджами. − Бузэ еще варят?

− Варят, − отвечал старший. Младший лишь бычился и молчал.

− Холодненькое! С бурани..., − Колин мечтательно покачал головой. − А дугбу готовят?

Кажется, стряпня степнячек его волновала больше, чем полуживой противник и два десятка разозленных зрителей.

− Что за день, если не съешь ни ложки! - воздел руки тодж.

− Да, денек окажется так себе, − Колин очень выразительно глянул на взмыленного виласа. - Когда каши не поешь.

Тоджи захыкали. Туск взъярился драться. Наткнулся на оборону унгрийца без брешей, добавил прыти и быстро сник.

− Не надумал? Ложиться? - пережидал Колин спазмирующие хрипы Туска.

− Нет!

− А остаться живым или частично невредимым? − громко объявил Колин. Впрочем, в амфитеатре отличная слышимость. Любой шорох доступен любому ряду. Гул недовольства вернулся унгрийцу многообещающим ответом.

− А что мне будет! - попытался Туск прикончить противника ,,Паучьим нырком.ˮ

Инициативу виласа легко перехватили. Унгриец объявлял заранее места нанесения своих ударов.

− Плечо! Кисть! Лицо! Лицо! Грудь! Бедро! Бедро! Бедро! Ты что слепой?.. Лицо! Лицо! Лицо! Шея! Лицо! Грудь! Лицо! Лицо, бестолочь! Лицо...

Туска он загонял. Тот тяжело дышал, едва стоял на ногах, опустив голову, глядел исподлобья, но сдаваться не желал.

− Не можешь контролировать дыхание, вообще ничего не можешь, − расхаживал Колин полукругом, положив шнепфер на плечо, и позволяя виласу набраться сил для продолжения поединка. − Разве только немного поегозить в начале схватки. Но не все противники подставляются на третьем ударе. И не у всех голое пузо, − кивок в сторону тоджей, - против твоей фамильной железяки.

Почти круг с демонстрацией вытянутого шнепфера. Клинок не дрожал и не вихлял в руке Колина.

- Надумал? Ложиться?

Туск промолчал, накапливая злость и силы.

− Зря, зря. В Унгрии не убивают слабого врага. Крайне редко. Наказывают. По мелочи. Отрезают нос, уши, пальцы. Выкалывают глаз. Второй для следующего случая оставляют. Твой тезка, Арни аф Обюр, проявил удивительную сговорчивость, когда дошло до ослепления. Плакал словно баба, предлагая принять его поражение. Ты.... - договорить Колину не получилось.

− На! На! На! - сорвался в атаку Туск, помогая себе выкриком.

− Дыхание побереги! Орешь! - одернул унгриец противника.

− Получиии!

Туск широко замахнулся завершить удар, но позволил унгрийцу подобраться близко. Пинок в опорное колено, завалил виласа в грязь и песок.

− Я же говорил, ложись, − нависал Колин над опрокинутым противником. Не угрожая шнепфером, но опираясь, будто на трость.

Туск отполз подняться,

− Плечевой удар хорош, но не достаточно скор, − пояснил унгриец ошибку. − Ко всему дистанция неподходящая. Добавь, у тебя совершенно не тренированы сухожилия бедер. А прогиб? Ты же не деревянный? Кстати, сместись я вправо, удар Жарнака вышел бы на загляденье. Не совсем удар, скорее подрез. Но очень хорош! Очень!

− Уходи сопляк! - негодовали и в нетерпении орали с трибун Туску. - Или ложись, как он говорит! Уступи место другим!

Желающих сойтись с Колином набиралось предостаточно, посвятить выяснению отношений остаток дня.

− Услышь глас народа! Дурного не присоветуют, - наседал унгриец на растерянного Арни, упорно не соглашавшегося подчиниться ни здравому смыслу, ни обстоятельствам, ни крикам.

Туск не сдался. Чем вызвал некоторое уважение у унгрийца. Грязный, вывалянный в песке, обливающийся потом вилас, поднялся продолжить схватку.

Поллак легко справился с ним.

− Где ты так научился подставляться? Твое дерьмовое владение мечом, засвидетельствуют даже приятели. А вот клинок у тебя превосходный. Но мой! Мой лучше в разы! − Колин развернул клинок показать Туску. Краем глаза не упускал первые ряды. Слышат? - Видишь ямки от ковки?

Вилас попробовал сделать немыслимый выпад. Ткнул куда-то в воздух. Заработал повторный пинок в колено и вновь свалился.

− Ни хрена не видишь. Ямки предназначены для нанесения ядов. Не веришь, спроси у тоджей. Они с амбронами день через день воюют.... Яд готовится следующим образом. Стаскивают коровий и конский навоз, мешают с травой и поливают водой. Когда мешанина начинает гореть, колют барана и забирают у него почечный жир и сами почки. Почку надрезают и....

Колин маячил по песку в ожидании соперника. Туск медленно, но воскрес.

−...помещают в чашку, добавляя человеческой крови, закапывают в горящий навоз. Жир и почка быстро гниют, покрываются плесенью. Протухший жир тщательно перемешивают и наносят на оружие. Наконечники стрел, копий, мечи, ножи. Жир способствует лучшему прохождению сквозь одежду и доспех. Смазанная стрела легко пробивает панцирь. А то, что остается в выемках от ковки заносится в рану. Достаточно маленькой царапины и, человек умирает в течение дня. Когда купил шнепфер, он вонял хуже дохлой кошки. Сейчас, правда, меньше. − Колин понюхал клинок, и дернул носом. - Но еще чувствуется.

Бледный от усталости, Туск встал в позицию. На отбитую ногу едва опирался. Никаких атак. Защита и не более. Но не только недостаток сил сдерживал виласа. О ядах тоджей он слышал и не раз. А эта сволочь ничем не погнушается взять над ним верх.

Внезапный резкий взмах шнепфером и на запястье Туска пролегла багряная рана. Еще взмах и новый порез.

− Я предупреждал тебя, Арни, ложись. Теперь..., - Колин привычно закинул клинок на плечо.

Искушение атаковать, открывшегося противника, кануло в нахлынувшем ужасе. Туск, в нарастающей панике, уставился на раны. Обронив меч, принялся выжимать кровь, избежать проникающей заразы.

− Ты ... ты... ты..., − молодого виласа трясло. Кровь отходила плохо. Он замолчал, торопливо отсасывая яд.

Трибуны гудели, готовые выплеснуть возмущение на победителя.

− А что я? Я пошутил, − признался Колин. Резко поддев трофейный бастард носком сапога, швырнул оружие в тоджа. Тот ловко подхватил клинок и восхищенно уставился на ухмыляющегося храбреца. Удальство в степи ценилось высоко.

− Со мной шути! - сорвался Юссен, опережая других и извлекая фальшион. Несмотря на свою грузность, стремительно преодолел ограждение и ринулся начать схватку. − Надоел, выблядок!

Уходя от рассекающего вниз удара, Колин сократил дистанцию...

По трибунам прокатился предупредительный выкрик: ˮИнфант! Инфант!ˮ

ˮНаконец-то!ˮ − полегчало унгрийцу.

Он сместился и полосонул Юссена по двухглавой и полусухожильной мышцам. Вилас провалился на раненное колено.

− Что здесь происходит? - накрыл трибуны грозный окрик Даана.

Колин продолжал двигаться, а Юссен дернулся подняться.

Жесткий срез с разворотом и хорошим замахом. Горизонтальный, с малым углом взлета. Голова щекастого подскочила и шмякнулась рядом с заваливающимся телом. Челюсти клацнули, хватая безгубым ртом, грязный песок.

− Удар Жарнака и Плумада Прокруста, саины! - объявил Колин зрителям, инфанту, поединщику, и группке солеров, заключительное действие с клинком.

− Что происходит? - переорал устроенный гвалт грозный рык.

− Вот для чего ему шнепфер, - произнес Эсташ. Его услышали.

− Не для этого, − не согласен Бово. А вот его никто уже не слушал.

Ор трибун не сразу, но стих, упасть одной перчатке вызова, второй, третьей.... Они шлепались, Колину под ноги, а он накалывал их на клинок.

− Вашу, пожалуйста, - попросил унгриец у Трэлла.

Тот удивился, когда осознал, обращаются к нему.

− Вы серьезно, Поллак?

− А чем вы хуже остальных?

− Да-да.

Вилас швырнул перчатку.

− Одиннадцать! - закончил подсчет Колин − Саин, я принимаю вызов. Всех сразу.

− Не надорвешься? - волком смотрит инфант на учинителя очередного скандала. Беспомощность что-либо предпринять только добавляла бледности. Отчего его лицо выглядело непередаваемо злым и неживым.

Колин хоть и пенял себе на отсутствие актерского таланта, но отыграл на бис. Жестом, позой, мимикой, потряхиванием шнепфера. С кем? С твоими виласами?

− Схватка отклоняется! - прочувствовал подставу Исси. Бывший новик в проигрышных предприятиях не участвует. Доказательства тому - унгриец в Краке, в центре Круга и к нему не подобраться.

− У них нет выбора, − Колин провел рукой по нанизанным перчаткам. − Кодекс короля Вильфада не ограничивает количество вызовов, лишь поясняет, когда их больше десятка за раз, бой ведется по правилам и условиям вызванного, т.е. меня. За вами лишь право поменять любого из них, на равноценного или лучше, − унгриец не удержался указать на Финча. Абордажник внимателен, но спокоен. Не его день, слава Богу.

− И каковы же условия? - сдерживал себя Даан. Не будь с ним солеров, как знать, не началась бы всеобщая свалка.

Колин подождал. Сообразит Исси? Поединщик сообразил. И даже предупредил инфанта от осторожности.

ˮРад за тебя!ˮ − похвалил унгриец тальгарца, едва обозначив поклон.

− Чиччиа, саин Даан. Чиччиа. Ваш телохранитель, человек сведущий в тонкостях названного действа, поручите ему организовать место. Или мне доверите? - и снова грандиозное актерство. Теперь уже точно не доверят. Поклонился инфанту, продолжил. − Искренне пожелаю, наймите унгрийцев. За любого рожденного в долинах Фарнхата поручусь головой. Они не рядятся в серебро и черное, но преданы и дерутся отменно.

Даан что-то приказал Исси. Поединщик попытался возразить, но инфант возражений не потерпел. Объявил во всеуслышание.

− Тысячу штиверов, кто забьет эту наглую свинью! - не справился с собственным характером и переназначил цену. - Две! Две тысячи!

Трудно вообразить более неразумное, предлагать призовые в присутствии унгрийца, да еще при его непосредственном участии. Тут же последовало встречное предложение от барона Хирлофа.

− Баш на баш! Идет? − Колин потряс шнепфером с нанизанными перчатками.

Инфанту хватило самообладания промолчать.

− Так что? Писать закладную? - подогрел страсти унгриец.

Тут уж самообладание Даану изменило.

− Руки не отсохнут удержать столько?

− Вы плохо знаете унгрийцев. И вдвое не в тягость.

− Слышали? - выкрикнул инфант, подогреть волну ругани и угроз в адрес владельца Хирлофа. Яростные вопли, исторгаемые виласами, достигли высшего накала.

− СЛЫШАЛИ!!!!!

Колин покидал Крак без всякого сопровождения. В одиночестве, под брех собак и шлепанье полотнищ. Перед отъездом попросил Бово, выделив виласа из всех прочих.

− Пригоните моих тоджей.

Никакого внутреннего неприятия или противления просьба барона у фаталиста не вызывала. Бово рассудил, унгриец своего добился. Не знак ли ему, добиваться своего? Оставалось изыскать возможность, переметнуться к барону. А тут, пожалуйте вам, такой случай.


9. День Святой Анастасии (8 октября)


,,...Подчиняемое ложью, подчиняй ложью. Подчиняемое правдой − правдой...ˮ


За прошедшую ночь Колин намерзся и набегался, путной борзой не набегать. Сколько подручных и доверенных людей не заведи, не все поручишь и доверишь. Даже совета не спросишь. Зато результат бессонницы оправдал многие ожидания. Подтвердилась некая новая привязанность инфанта. Наследник последние две недели навещал девицу Альбу аф Папар, выбирая средством передвижения малую закрытую карету. Никакого сопровождения. Из охраны один человек. Исси. Он же за грума. Ехали по Старопослушной на Серую Поню, по часовой огибали площадь Смиренных и сворачивали в арку Святого Родрика. Мимо храма Всеблагого Спасителя, монастырского сада варнавитов, к задним воротам усадьбы, благосклонной к ухаживаниям инфанта девицы. То, что Даан склонен поменять предпочтения, посвящены единицы ближнего круга. Официальная пассия - Сиджи аф Сотт не в числе избранных.

После беготни и слежки, Колина занесло согреться в Рождественский Нос, что на Белой Горке. Заведение странное, проходное, но отменно протопленное. Здесь всегда полно отставных вояк, мелких картежников, спивающихся мастеровых, загульных приезжих и стареющих шлюх, чья золотая пора давно позади.

Проходя неполным залом, унгриец вяло откликнулся на приветствие малознакомых скаров. Слух о грандиозном скандале в Краке распространился быстро и теперь каждый таивший на виласов обиду, считал себя обязанным пригласить барона Хирлофа, крепко выпить. Разумеется, из самых теплых и благодарных чувств.

Выпить Колин не хотел, только немного согреться и отдохнуть. Согревшись у дымного камина, сделался бодрей, взвешено обдумать очередную встречу с фрей. Заполучить Крайд все еще его привлекало и он находил это возможным провернуть. Однако для начала следовало нивелировать неблагоприятное впечатление от истории в Краке, уже известной всей столице. В невинного агнца, случайно забредшего в волчье логово, фрей ни за что не поверит. Агнцы, а тем более невинные, крови не алчут, невзирая ни на какие обстоятельства. Уважительные и исключительные.

ˮВсякой рыбе свой крючок,ˮ − предварил изощренную мысль унгрийца, выстроить некую логическую цепочку, в которой легко уместились и виласы, и Исси, и Даан. Нашлось место и для Арлем. Но поскольку само по себе ничегошеньки не происходит, было необходимо кое-что предпринять в определенном направлении. И проще это сделать, поручив работу.... хотя бы вон той, святой женщине, окруженной ватажкой товарок.

ˮЧудеса любят все, такова их природа,ˮ − задекларировал Колин направленность будущих совместных устремлений и, пересел в угол, как только нищенка осталась одна.

− Если у тебя заветное желание? - обратился он к задумавшейся о своем пожилой женщине. На ужин не заработала, запахами поснедала, вприглядку за чужим куском.

− На Зубную Фею не больно похож, − подразниться, нищенка растянула губы щербатого рта. Изъязвленный язык высунулся в прореху беззубья.

Приятно встретить человека относящегося к своим невзгодам и напастям с горькой, но иронией.

− Мило. Но тебе повезло, я её брат.

− Чего не скажешь о бедняжке. Ей-то с таким братцем каково? В люди-то выйти.

− Не ей одной. Но родственников не выбирают.

− Правда твоя. Папаша меня еще в детстве собирался утопить.

− Я про твое заветное желание, а не твоего папаши.

− Чтобы с меня слезали быстрей...., − хохмит старая скуряга.

ˮДа иди ты!ˮ

ˮЯ бы пошла, да не к кому.ˮ

− ...Деньги вещь приятная, об их владельцах умолчу, − замудро намекнула нищенка.

− Как я?

− Ты же не на мне.

− Это уже второе, − Колин махнул слуге принести поесть. Кормили гречкой с бараньими потрохами. Ну и пиво. Пиво нищенка выдула с радостью и махом.

− С чего это ты такой добрый, милок?

− Уродился таким. Слышала же. Братик Зубной Феи. Желания всякие исполняю.

Женщина пожевала каши, подумала. О желаниях.

− Боюсь, те желания что исполняешь, не отмолить.

− Тебе ли о том печалиться?

Еще пара ложек. Жилистое мясо плохо подавалась деснам, сглотнула не прожевав.

− Странный ты. Но с виду приличный.

− Встречают по одежке, провожают по уму.

− Тогда гони штивер и умничай, чего требуется? Поучить чему, полечить чего?

− Каяться любишь?

− С попом, что ли сойтись? - дурканула нищенка, задорно подмигнув.

− Сказала тоже! Покаяться.

− В чем же?

Колин подсунул кошель. Женщина отодвинула тарелку. Каша не убежит, а заработать наперво надо...

С Белой Горки Колин, прямиком, отправился в Серебряный Дворец. Засвидетельствовать приобщенность к жизни двора. Настолько, насколько требовали его личные интересы. А они требовали. Если в отношении людей любовь или нелюбовь высшее проявление чувств, то к высшим достижениям индивидуума в обществе относили занятие интригами к вящей выгоде себе. Этим он и собирался заняться.

Стоило шагнуть за порог − эсм Арлем легка на помине.

ˮКак некстати!ˮ − не обрадовался унгриец скорой встрече. Он недостаточно к ней подготовлен, а значит надо срочно что-то придумать.

− Эсм!

− Поллак, ваша слава грозит затмить солнце! - прозвучало в ответ на приветствие Колина.

− А я-то гадаю, что с погодой твориться? Пасмурно и снег.

− На душе у вас не пасмурно? - Арлем старалась говорить бесстрастно, избегая проявления всяких эмоций. Ей удавалось, но лицо выглядело при этом некрасивым и неживым, а голос фальшивым до последней ноты.

ˮПодробности уже известны,ˮ − посетовал Колин, надеясь не все из них достигли ушей исповедницы.

− Кому есть дело до моей души? - весь в недоумении унгриец.

− В первую очередь до нее нет дела вам! - сердилась и очень Арлем.

Хрупкое приятельство с фрей оказалось в опасной близости к открытой конфронтации.

− Эсм! - переполнен возмущением Колин. − В столице сплошь и рядом конфликты разрешаются холодным оружием, но глядя на вас, одному мне заказано отвечать на вызовы и прибегать к стали.

− Вы ищите оправданий?

− Возможно, но и вам они тоже понадобятся! - удивил Колин исповедницу. − Однажды из опасения испортить с вами доверительные отношения, я позволю себя убить. Будете ли вы меня оплакивать, сомневаюсь, но и полведра слез горю не помогут. Я очень дорожу взаимоотношениями, но у меня есть мать и я её очень люблю. Живой грешник ей милей мертвого праведника.

− Так вы далеко зайдете, саин Поллак, − закончен разговор с унгрийцем. Раз и навсегда.

Колин не посторонился, позволить Арлем пройти.

− Я искренне надеюсь эсм, когда узнаете все обстоятельства случившегося, вы измените свое отношение ко мне. А изменив их, перестанете вершить скорый и неправый суд.

Обвинения заставили фрей задержаться и ответить. Унгриец инициативу не отдал.

− Святой Лука писал, не судите да не судимы будите: не осуждайте и не будете осуждены: прощайте и прощены будете сами. Но кто из нас следует его словам?

ˮБудете спорить?ˮ − предложил жестом хитрец.

Не посмела. Кто она такая спорить и сомневаться в мудрости святого?

− В Унгрии не учат подставлять левую щеку, когда залепили по правой, − продолжал Колин. − У нас вообще не учат подставляться. Нет ничего унизительней, быть легкой добычей для любого бродяги, бандита, перепившего барона или возомнившего из себя инфанта. Я не представляю, чего вы хотите от меня. Чего добиваетесь своими постоянными придирками. Придирками, эсм, придирками. По-другому и не скажешь, − подогревал унгриец градус страстей, лишь для того чтобы предложить замириться. - Очень надеюсь, вскоре вы измените свое мнение обо мне.

− Я подожду! - заверили унгрийца, ожегши взглядом. Не исповедница, а маршалк небесного воинства. Тот, кто придумал назначить её фрей (кто-кто? король!), проявил завидное чутье. Он не поставил Арлем аф Нокс над всеми. Он её изолировал от всех!

− И постарайтесь не оказаться предвзятой, как происходит с вами обычно.

Котенка дразнят бумажкой на нитке, щенку дают кусать палец, жеребенок угадывает спрятанную в руке горбушку. Это быстро наскучит. С человеком по-другому. Но и дразнят его другим. Недосказанность уводит в страну эскапизма. Воображение стирает грани реальности. Жертва воспринимает себя охотником. Арлем не чаяла выковырять всех червей из души неподдающегося унгрийца. И он изъявил согласие?!

Дворец тесен, что храм в Святую Пасху. Не успел Колин раскланяться с Арлем, наткнулся на Ализ аф Гундо. Девушка одновременно желала и боялась встречи. Унгриец ратовал за победу страха. Но девушка справилась.

Первым заговорил Колин. Не из вежливости, но подчеркнуть готовность выслушать. Все одно ведь придется.

− Боитесь смотреть на мой шрам, станьте слева. И мне проще и вам легче.

В ответ торопливое и необычное признание.

− Я не согласилась с вмешательством в ваши дела.

Унгриец так понял, речь зашла о новиках. Об их союзе.

− А кто-то согласился?

− Девять против трех.

− Почему важно сказать это именно сегодня и сейчас? Насколько осведомлен, вы собирались больше недели назад.

− Гиозо пропал, − Ализ слишком напугана, говорить намеками и понимать их.

− Теперь понятно. Подозревают меня?

− Шепчутся.

− Другие претенденты на лавры гнусого убийцы, имеются?

Красноречивое отрицательное мотание головой.

− Похвальное единодушие. Как с фактами?

− Их нет, − признала Ализ. − Но первый на кого подумали − вы.

− Что же честность за честность, − Колин умышлено встретился взглядом с девушкой. − Это я.

− То есть Гиозо...., − растерялась и побледнела Ализ. Легкость сделанного унгрийцем признания, затеняло его правдивость. − Саин Поллак, если это шутка, то крайне злая.

− Он пришел продать записи Латгарда. Связка бумаг, над которыми наш покойный канцлер трясся, что мать над хворым дитем. Как и все немного тщеславные люди, он надеялся когда-нибудь их представить на суд прихотливой публике. Роль свидетеля, участника событий и хрониста, удобная роль. Всегда в выигрыше. Латгард задумывал плевок в котел, из которого сам охотно хлебал. Он слишком ратовал за честность, оставаться честным до конца и со всеми. В его записках истины - жалкие крупицы. В основном грязь, приукрашенная рассуждениями о деградации благородного сословия. Старые песни. Топор и веревка, как радикальные средства улучшения общественного климата и искоренения порочности общества. Вырезать паршивых овец, не им придумано.

− Но вы их прочли?

− Внимательно просмотрел. По мне убивать не стоило. Опус сомнительный и думаю бесполезный.

− Вы сказали, записки принес Гиозо. Откуда они у него?

− А еще сказал, не стоило убивать. Я не верил в несчастный случай и не склонялся верить Гиозо, поведавшему о безымянном воре, продавшим ему бумаги канцлера. Ни стечениями обстоятельств, ни роком судьбы, ни божьим промыслом им не сойтись. Нет у бога видов на Гиозо аф Бакара, выделить среди прочей паствы. Скорее уж совсем задвинуть.

− Он признался? В убийстве?

− Я выдавил ему глаз, вызвать приступ откровений.

− А если оговорил себя, избежать боли и увечий?

− Не оговорил. Его признания подтвердились косвенно. Один из охраны дворца пропустил Гиозо на этаж, тот влез к канцлеру в комнаты. Без спроса.

− Вы могли пойти к коронеру. К бейлифу. И не чинить самосуд?

− А нужно?

− Думаю, да.

− А я думаю обратно. Акли, и не его одного, устраивает несчастный случай. Ведь тогда получается, записок на руках ни у кого нет. Канули в небытие, вслед за хозяином.

− Но вы же их прочли.

− Скромная плата за поимку убийцы.

− И где он сейчас?

− Вы обещали не вмешиваться.

− Все это весьма дурно...

− Согласен с вами. Полностью.

− Зачем тогда открылись?

− Вы честны со мной...

ˮА что тебе трусихе остается?ˮ

− Я честен с вами.

ˮПонимай, как большое одолжение.ˮ

− ...Мне досадно, находиться по разные стороны стола с вами, эсм Ализ.

− Мы были против вмешательства в ваши дела.

Вьеннка боялась унгрийца больше прежнего.

ˮВот-вот сбежит,ˮ − читал Колин нешуточную борьбу девушки оставаться с ним.

− Уже мы?

− Да. Я и Людовика аф Инез.

− Вас еще могу понять. А Людовика?

− Полагаю, она допустила какую-то глупость в отношениях с вами.

− Не какую-то, а большую. Но я учту её попытку исправить.

Разговор с толстушкой из Вьенна задержал Колина, но не отменил намеченных встреч.

ˮНе виласов голов лишать. Политика!ˮ − скажи о том вслух, ругательство да и только. Грязное и отвратительное.

Гасс аф Гаус походил на переевшего хомяка. Замыленные глазки, вальяжность движений. Легкий беспорядок в одежде. Подозрительное белесое пятно на шоссах.

− Слышали, пропал Гиозо, − обратился Колин к маршалку после обмена приветствиями.

− Я его не видел.... Кажется.... С позавчера.... Или еще раньше, − не вспомнил Гаус давность общения с новиком. − Предполагаю Гиозо оказался не настолько хорош в оружном бою, как выставлялся.

− Тем не менее, он вам оппонирует на мечах.

− Весьма посредственно. Не в пример истребителю виласов.

− Принимаю за комплемент, − светился счастьем Колин. - Желаю ответить.

− Намекаете на фехтинг? - рассмеялся Гаус. − Деньги ведь потребуете.

− Для вас бесплатно. В обмен на маленькую услугу.

− Действительно маленькую?

− Меньше большого спасибо.

Гаус подумал, вряд ли имеет смысл вводить в заблуждение, изображать занятого человека. Маршалк при дворе, а при Серебряном Дворе тем более, чин мизерной службы. В подчинение сотни скаров не наберется, командовать. Случись выезд, парад или прием, виффер на что? Ко всему на улице дрянь-погода и заняться нечем вообще. Добираться до молоденьких актрисок театра Глобус долго, в Королевский Столик и Капустницу рано. Опять же, урок от скандального фехтовальщика, возможность предметно порассуждать о нем с приятелями за кружкой глеры. Ведь разговоры о Краке не утихнут еще неделю, как не больше. Сердить инфанта надо обладать не смелостью, но безрассудной отчаянностью. Корона пусть и наследная, не переносит противления её воле. За ущемление и умаление престижа, отыграется по полной. Не в Краке так в другом месте и другим способом. Обучающая схватка даст наглядное представление о мастерстве унгрийца держать клинок. Говорить о вещах отвлеченно удел многих. Но только единицам открыто волшебство конкретики. И для него оно станет доступным, перемыть косточки столичному скандалисту.

Поднялись в фехтовальный зал. На подходе, в коридоре, тесном что мышиный лаз, раскланялись с Кэйталин и Людовикой зал покидающими. Судя по едва уловимому запаху пота и духов пот не перешибавшим, эсм изволили упражняться, следуя веяньям неспокойного времени и собственным представлением о городской моде.

Сейчас бы к любви к ближнему, унгрийца не склонили никакие доводы и уговоры. Можно любить, но не за розмарин. Розмарин он не простит никому!

Колин и сам порой мучился, необъяснимой острой непереносимости запаха. Нерезкий, слегка смолистый, отдающий хвоей. Более подобающий бальзамированному покойнику, чем живому человеку. Может поэтому? Покойницкий запах? Скрыть тлен и разложение? Обман выдающий себя сам.

Гаус нарядился в легкий бахтерец, тщательно подтянул ремешки и вязки. Не преминул глянуть в ростовое зеркало. По ртутной глади уныло расплывался облик знакомый и скучный.

− А вы? - поинтересовался маршалк у Поллака, доспех презревшего.

− Проткнете, кормление в Краке обеспечено, − небрежительно пошутил унгриец. − И две тысячи штиверов на карман в дополнение.

− А говорили пять!

− Пять? - подивился Колин масштабу сплетен. − Тогда мне не о чем беспокоится. Пять за меня пока не назначают.

− Две тысячи тоже деньги немалые.

− Зато пять характеризует истинную стоимость риска их получить. Отсутствие достойной мотивации противника, прикроет лучше всяких жаков, бригандин и кирас.

− А как же воля сюзерена?

− Вы еще вспомните о долге и верности. Жизнь одна!

− А высокие идеалы? Процветание общества? Благие порывы? - трепалось Гаусу легко и весело.

− Низменные инстинкты верней.... Обществу процветать я не сильно мешаю. В прорубь спустить мне рано. Да и канал не застыл.... Не сдержанность хороша на сенавале, в остальном - воля и расчет! − поочередно отмел Колин предложенные маршалком стимулы воевать.

− Да у вас целая хартия!

− Я бы назвал это беззаветной любовью обращенной на себя.

Несомненно, когда-то Гаусу поставили школу. По всем каноническим правилам. Но как любое умение выпестованное в тепличных условиях, оно плохо приспособлено к жизни. За потраченные деньги маршалк крепко держал защиту, сносно двигался, отвечал ударом на удар в среднем темпе. И провально уступал, стоило прибавить в движении. Фактически, в схватке, он оказывался беспомощным против агрессии, жажды лить кровь и отнимать жизнь.

Колин, не преминув взвинтить скорость, буквально смел и размазал Гауса. Он наносил удары с любой позиции в любые точки доспеха. Будь на то желание, проткнул бы и доспех и маршалка, а то и вовсе распустить на ремни. Режущих ударов Гаус боялся и слабо представлял, что им противопоставить. Ему вдолбили в голову, укол выручит во всех случаях жизни. Но как колоть, когда сошелся на пядь? Попытаться разорвать дистанцию? Перехватить клинок за лезвие? Еще что-то?

В одной из стремительных атак смолл* унгрийца жестко угодил Гаусу в голову. Не спас и защитный шлем. Маршалк брякнулся на пол, безумно вращал глазами прийти в себя и торопился встать. Сперва, на карачки, потом на разъезжающие слабые ноги. Удержать равновесие, оперся на меч.

− Несомненно, вы фехтуете гораздо лучше рядового виласа, − похвалил Колин.

− Достижение! - устоял Гаус без посторонней помощи. Унгриец её и не предлагал. Не посчитал обязанным.

− Можно и так сказать. Если не принимать во внимание, вашу маниакальную приверженность следовать правилам.

− Я стараюсь.

− В фехтовании нет правил, следовательно, нет и запрещенных приемов. Девиз всякого боя − ввязался в драку, выйди из нее живым и невредимым.

− Вы отрицаете высокое искусство и превозносите низкое ремесло.

− Умение умерщвлять к искусству не причислишь. Ремесло другое дело. Не самое худшее заметьте.

− Что же тогда высшее умение меча?

− Не доводить дело до поединка.

− Не фехтовать вовсе?

− Не впадайте в крайности. Фехтовать обязательно, уменьшая поголовье жаждущих с вами сойтись. Чем наглядней победа, тем меньше баранов желающих боднуть. По-моему здравый подход.

− Выразил бы сомнение и спорил, но нечем аргументировать. Я побывал на полу.

− Не все так готовы думать.

− И кто например?

− Исси.

− Вы хотите сойтись с ним? - в голосе Гауса послышалось недоверие. − Будет вам известно, мэтр Жюдо признавал не равенство, но превосходство поединщика над собой. И не стеснялся о том открыто говорить.

− А я не признаю. Но давайте поговорим о услуге, которую мне окажете.

− Все что в моих силах и скромных возможнастях.

− Ничего трудного и невозможного. Хочу предложить вам уехать.

− Уехать? Мне? Зачем?

− Скажем, у вас тяжко заболел родственник.

− У меня? - непонимающе пялился на унгрийца маршалк Серебряного Двора.

− Жду вашего согласия! - потребовал Колин, опустив уговоры. - Вы прекрасно понимаете, о чем прошу. Причину отъезда придумаете сами, если моя не устраивает. Неразделенные чувства, домогательство Гё или болезнь святого Липпия*, усталость, разочарование, любовь к сельским пейзажам, надобность солить капусту. В деревне самый сезон. Настроение писать стихи. Осень все-таки. Людей часто мучает вдохновение на глупости и бессонницу. Потребность подлечить печень и поправить здоровье к Рождеству. Выбор за вами, но в Карлайре вы отсутствуете.

− А если не уеду? - попробовал упрямиться Гаус, придавая каждой согласной звон цепи моргенштерна.

− Тогда я вызову вас.

− Повод? - похолодел маршалк от перспектив сойтись с унгрийцем в настоящем бою.

− Сколько угодно. И пусть я буду тысячу раз не прав, но вы-то окажитесь тысячу раз мертвы.

Гаус прибывал в растерянности, близкой к панике. Подобной наглости по отношению к нему еще не позволяли. Его взяли за глотку и нагло диктовали условия. Он даже не представлял, у кого искать справедливости и защиты. У гранды? Но говорят, у них сложились более чем доверительные отношения. У Лисэль. Они любовники. У Даана? Кто он инфанту? К тому же наследник сразу потребует серьезных денежных подношений. Без тугого кошеля к нему нечего и соваться. У короля? Не хватит ни каких средств. Маршалк буквально ошалел, куда не кинься, замкнутый круг верной погибели или разорения.

− Скоро Совет и мне надлежит присутствовать на нем.

− Ваше назначение в канцлеры повременит. Вы же метили в канцлеры?

− Метить можно на любую должность. Решение за Советом, а последнее слово за королем.

− Короля я беру на себя, − успокоил Колин маршалка.

Гаус не успокоился. Как успокоиться после таких заявлений! Он берет короля на себя? Да он... Да как.... Да откуда...

− Что подумает обо мне гранда? - цеплялся маршалк за умозрительную причину остаться при дворе.

− Я подскажу ей не думать о вас, − нагло заявил Колин.

ˮОни сошлись!ˮ − совсем раскис Гаус.

− Но голосование? - последняя попытка договориться с вымогателем.

− Поручите это мне, − готов ответ унгрийца.

− Желаете сами занять пост? - обвинил маршалк Колина. И не просто обвинил, приревновал!

ˮЧто ожидать от человека всю жизнь гоняющегося за тенью и миражами? Что он привнесет в мир? Только свой аршин этот мир измерить,ˮ − не стал унгриец разубеждать сникшего Гауса.

− Не плохая идея придать моим советам гранде большую и законную значимость, − соизволил согласиться Колин.

− У меня в запасе много грубых слов, но не одно и в отдаленной степени не передаст, что я к вам Поллак сейчас испытываю. Столь наглая откровенность делает вам честь.

Вымогатель сдержался не засмеяться. Эдак человека заело. Выставил наглость и честь на одну доску.

− Вы согласны? − унгриец с улыбкой превосходства перебросил смолл из руки в руку. - А то я устал вас уговаривать.

− Вы сможете, − согласился Гаус с очевидным.

− Вашего отсутствия на Совете никто и не заметит, − утешил унгриец расстроенного маршалка. − Делегируете свои полномочия мне, только и всего. И спокойно любуйтесь пасторалями за окном кареты. Вернетесь к весне, когда страсти улягутся. Поправите здоровье, приживете парочку бастардов. Еще спасибо скажете.

− А если я поддержу вас? - осенило Гауса. - Или ссужу денег?

− Вы не поняли. Мне нужен ваш отъезд. И никакие иные варианты не рассматриваются. Ну разве что....

Гаус побледнел и отступил. Убегать было постыдно даже для него.

− ...но вам он не подойдет.

− Не боитесь свернуть шею? - окончательно сдался маршалк, потерпев поражение и на поле брани и на дворцовом паркете.

− Чью? Вашу? Представьте, нет, − подвел Колин итог надоевшему разговору.

Следующая встреча − с Лисэль. Навещать любовниц надлежит в любое время, даже когда они не готовы или не в настроении никого принять. Неодеты, обижены, рассержены, их мучают женские дни, или снедают подозрения о соперницах. Подтвердите незыблемость вашей связи милыми пустячками стоимостью с ухоженную усадьбу, расщедритесь на тетешканье и сюсюканье, и проваливайте дальше, спасать мир, а лучше топить его в крови и непотребно иметь. Выбор за вами.

Колин поступил обратно. Задрав подбородок Лисэль, заглянул в глаза.

− В следующий раз я хочу видеть кошку с острыми коготками и острыми зубками, которая опасна и интересна. А не облезлую шкурку, греть ноги. У меня покуда нет подагры.

Ох, как она фыркнула. Ох, как взвилась. Он притянул её поцеловать. Лисэль прокусила ему губу.

− Сати залижет, − сплюнул Колин кровь ей на кружева.

Его хотели убить. И явно бы приуспели в осуществлении желания. Но у любовников свои предпочтения в отношениях.

Перед уходом, он отпустил шпильку.

− Так или иначе, мне к гранде. Но ей нечего нести. Все досталось тебе.

Из разворошенной постели и сбитых простыней, бросок подушки. Убирайся, скотина!

ˮХорошая мысль!ˮ − солидарен Колин с любовницей. И убрался.

Не прошел мимо и, под настроение, потискал Снейт. Прижав раскрасневшуюся девицу в углу, он говорил ей шепотом из шепотов.

− Я слишком часто и много стал думать о тебе. Почему?

− Не знаю, саин, − трепыхалась сердечко у бедняжки. Не от страха, от....от....от.... Об этом страшно думать!

− И я не знаю. Но очень хочу узнать.... А когда узнаю..., − так хищники облизываются на робкую дичь.

У взволнованной девушки остановилось дыхание. И мысли что осенние листья под порывом шального ветра - в разные стороны. Поди собери!

ˮОна ничему не учится, наша провинциалка,ˮ − сделал удручающее наблюдение унгриец.

− ...Кажется, я шел к твоей хозяйке? - прошептал Колин и остался доволен багрянцем щек и очень похожим на дерзкий взгляд. Оказывается, не все так плохо с девчонкой.

Большую часть встречи натянуто молчали, не опускаясь доверить словам наболевшее. Лишь к концу, когда оба устали терпеть друг друга, Сатеник недовольно высказалась о расползающихся по дворцу сплетнях об их якобы связи.

− Не слышал, - признался Колин. − Но не прочь послушать. У досужих разговоров есть одна примечательная черта. Они открывают слабости и предпочтения сплетников. А чужие слабости - наше оружие.

Очень ловко. Наше.

− Вы редкий гость, − пожурили, а не поругали унгрийца в отстраненности от интересов Серебряного Двора. Понимай - гранды.

− У меня много дел, − напомнил он об их уговоре. - Касаемо слухов, начинайте бить лица.

− Не думаю, что это хороший совет, − отказалась Сатеник.

ˮВот и дальше не думай,ˮ − пожелал Колин девушке не бездействовать, но подчиняться.

Ближе к полудню Колин вернулся в Хирлоф, посмотреть на домашних и предупредить Йор о скором появлении молодых тоджей.

− Грядки копать не заставлю. Двор мести тоже, − пообещал он девушке. - Но и капризов не потерплю. Не прикончили в Краке, прикончу в Хирлофе. Свободу надо отработать.

− Я переговорю с ними, − согласилась Йор и пожалела. Очень уж своеобразно отреагировал унгриец на её слова. В выражении служить не за страх, а за совесть, хозяина волновало только служба. А за страх это будет или за совесть, ему безразлично. Йор все никак не могла решить, что в Колине её отталкивает и притягивает одновременно. Из множества вычленялась легкость с которой он ставит чужие и свою жизнь под угрозу. Поделись она мыслями с унгрийцем, тот бы нашел их вздорными. Чужие жизни − пусть. А свою? Но спорить бы не стал. Возможно, он действительно временами чересчур и неоправданно рискует.

− Сегодня принесли букет роз, − сообщила Йор новость о Янамари.

− Конечно, белых.

− Да, − удивилась акробатка догадливости владельца пяти акров земли.

− Всегда знал, любовники убоги на выдумку. А мнимые любовники убожество и есть.

Дождавшись и переговорив с Декартом, унгриец сразу же засобирался уходить.

Выйдя за ворота. Несколько раз вздохнул. Огляделся. Соседнее подворье за вдовой барона Короча. Не чищенный от снега въезд. Штабель досок и куча кирпича. У дороги голые кусты акации. Затем прикрыл глаза, стараясь не запомнить, а прочувствовать место. Рано или поздно, чья-то светлая голова с темными устремлениями догадаются подослать стрелка. Один удачный выстрел и владетель Хирлофа предстанет перед Всевышнем.

Чем хуже становилась погода, кратковременно сыпал снежок, задувал ветер, тем бодрей настроение. Колин не утерпел снять с ветки белый ком и растереть лицо. Неуместная детская радость кататься с горки, визжать и падать в самую снежную глыбь. Где то святое беззаботное время? И было ли оно? И с кем?

Белое воспринималось чистым. Арлем прогуливаясь с Кассисом, искренне радовалась снегу. На деревьях, крышах и у заборов. Хрупанью ледка в замерзших лужах. Солнцу урывками проглядывающему сквозь заслоны сизых облаков.

− Вы были в отъезде? - спросила фрей, не позволив своему прилипчивому провожатому рассыпаться в комплементах. Отсекла их скорым вопросом. Ей не очень-то интересно, но проявить вежливость не убудет.

− Отец посылал по срочным делам в Рёдэ. По такой погоде быстро не обернешься, при всем желании.

− Могли переждать. В предгорьях запада сейчас не худшая пора. Снежно. Чисто. Тихо. Совсем не холодно.

− Переждать и лишиться счастья коротких прогулок с вами, − ловко подвел Дугг, напомнить о своих невысказанных чувствах.

− В том ли виделось вам счастье? - не столь легковерна фрей, как думалось бастарду. - Наверное больше загадывали о Краке, − заподозрили Кассиса в сокрытии истинных намерений скоро вернуться в столицу. Бездоказательно, но у большинства её знакомых и знакомых её знакомых скандал с бароном Хирлофа не сходил с уст. Дугг, насколько она помнила, собирался принимать службу виласа, мог ли он пропустить такое событие и не отличиться?

Дугг зачем-то признался. Своего положения признанием не поправив, но и не усугубив.

− Непременно бы присутствовал, но...

− Но вы оказались лишенным не только прогулок со мной, но и кровавой потехи, устроенной вездесущим Поллаком. Бог доверил умение отменно сражаться не в те руки и вложил храбрость не в то сердце.

− Напрасно вы так говорите. Отменный фехтинг барона помешал Арнольду аф Туску прикончить фактически вооруженных тоджей! - делился бастард частью подробностей скандально истории, сделав упор на малозначительные детали. Об остальном в Карлайре трещали на каждом перекрестке.

− Заступился за степняков? - не поверила Арлем услышанному. Как и всякий житель Эгля она не испытывала приязни к тоджам. Однако безоговорочно отрицала кровопролитие по отношению к кому-либо. А тут оказывается бывший новик в нехарактерной роли умиротворителя. - Возможно ли подобное проявление человечности?

− И не только тоджам. Он порезал Туску лишь руку, а перед тем долго гонял в Круге. Кто наблюдал схватку, свидетельствуют, барон мог сто раз прикончить противника. Он даже предлагал Арни сдаться! - повергли фрей в изумление. - Но тот уперся и Хирлоф нанес ему несколько незначительных порезов на запястье. И наш удалец позорно капитулировал на глазах у всех!

− Признаюсь, вы меня очень удивили своим рассказом. Лев отпустил пойманного ягненка?

− Вы не представляете, какую бурю вызвал поступок Хирлофа! Виласы до единого взбесились и были готовы начать с бароном новый бой. Только появление инфанта удержало их от общей свалки. Юссен, наш общий знакомый, кинулся на Поллака, обнажив фальшион. А ведь из-за его и Трэлла уговоров барон оказался в Краке. Хирлоф долго отнекивался, но, в конце концов, уступил. Теперь же ему пришлось защищаться от одного из зазвавших его смотреть поединки. Очевидцы признают, с таким фехтингом в столице никто не знаком! Удар Жарнака и плумада Прокруста у всех на заметке. Впрочем, безупречное мастерство не оградило барона от вызовов драться.

− А что инфант? Он обязан был вмешаться.

− Инфант поддержал виласов и назначил денежный приз, в две тысячи штиверов за голову унгрийца.

− Денежный приз? За убийство человека?

− А что вас удивляет?

− После вашего рассказа - ничего! − вознегодовала фрей коварному умыслу, поступать с Поллаком бесчестно! Заманить, спровоцировать и бросить вызов. Каково?! − И многие откликнулись?

− Перчатки сыпались подобно гороху из раздавленного стручка! Хирлоф принял их и еще вытребовал у Эсташа аф Трэлла. Итого одиннадцать человек!

− Вытребовал?

− Да.

− Верно, тому была причина, − уже не столь скора Арлем судить несносного Колина аф Поллака.

− Не знаю. Но именно Трэлл добыл ему приглашение от инфанта.

− Скажите, разве возможно одному принять вызов одиннадцати? А одиннадцати бросить вызов одному?

− Вызовы брошены, вызовы приняты! − с видом бывалого вояки произнес Дугг, слово грядущие схватки касалось непосредственно его самого и он в них первое лицо.

− А что сталось с тоджами? - после непродолжительного молчания продолжила расспрашивать фрей своего говорливого и бравого спутника.

− Поллак забрал их в Хирлоф. Имел право. Он честно отбил их в бою.

− Зачем ему понадобились степняки?

− Обещаю выяснить у Бово и пересказать со всеми доступными подробностями, − намекал Дугг на новую скорую встречу. Не вечно же им болтаться по улицам. Зима скоро. Похолодает. Захочется тепла и уюта.

Арлем припомнила слова Колина, сказанные совсем недавно. Откликаясь им, представила унгрийца, перепуганных тоджей и беснующихся виласов, с лицами Даана и Исси, бросающих вызов за вызовом. Один против каменных сердцем и злых умом. Мужество, отстаивать чужие жизни. Теперь убийство Юссена ей не представлялось чем-то чудовищным. Грехом да, отнимать подаренное создателем недопустимо, но и спасти тоже! А история с приглашением? Гусмар человек Даана или, как сплетничают, Даан человек Гусмара и этим все сказано. Поллака не должно было быть в Краке, чужих не принимают и не впускают, но он там оказался! Обман, подстроенный унгрийцу, вышел виласам боком! Проведение вмешалось в их планы! Но смогла бы она, вот так, в одиночку, встать под мечи, за чужие жизни, за тех, кому ничем не обязана? Если не обманываться, то нет. А он смог! Убийца, циник и еретик! Колючка, заноза, досада, провинциал, не ведающий половинчатости. Если шипы, то все разом. Если иглы, все с ядом! Если стрелы, то в сердце! Если меч, то насмерть!

ˮПо крайней мере, за этот поступок он достоин всяческого уважения,ˮ - затеплилось у фрей восхищение человеку, способному совершить благое дело. Рискнуть своей головой. За тоджей. Последних кому посочувствуют или проявят милосердие в любом медвежьем углу Эгле.

− Ваш Бово, хорошо знает барона? - задумала Арлем пообщаться с упомянутым виласом. Должен же быть кто-то, посвященный в секреты и тайны унгрийца. История Дугга, как вечер и утро разнится с историей гуляющей по Карлайру. Фрей желала досконально разобраться в произошедшем, во всех тонкостях, со всеми нюансами. Подсознательно, она уже сняла вину с Колина. Спасенные степняки искупили смерть Юссена.

− Думаю, достаточно, воздержаться от вызова. Признаюсь вам, я сам не до конца понимаю поступок барона Хирлофа. Так рисковать своей жизнью, из-за каких-то дикарей. Больше похоже на безрассудство!

− Вы так оцениваете произошедшее?

Дугг пропустил очень важное в словах фрей. А может и не расслышал. Для Арлем аф Нокс бастард Холгер потерял всякую привлекательность.

− Поллак конечно редкий мастер меча. Но из-за тоджей?

− Если бы он прибил еще кого-то, то и тогда я лично на стороне Хирлофа! - объявила Арлем. Заботясь уберечь стадо − хищников изводят нещадно. В конце концов, у ангела-хранителя не только крылья и нимб, но и Лейтэ, Небесный Клинок!

− Представьте я тоже! - спохватился Дугг, уловив нотки отчуждения в речи фрей.

Через толчею и снежные намети, добрались до Святой Афры, раздать милостыню, лекарства и хлеба.

Моряк-южанин, завидев Арлем, выкрикнул счастливо.

− Эсм, моя благодарность безгранична. То, что вы сделали для меня, - и он, без стеснений открыл ногу, показать несколько хорошо подживающих болячек.

Дугг ничего не сказал, но брезгливо отвернулся.

− Моя заслуга крайне мала, − ответила Арлем, испытывая и радость и ревность. Ей необходимы знания унгрийца. И об этом она обязательно поговорит с Поллаком в самые ближайшие дни.

Милостыню быстро роздали и фрей сославшись на занятость, отправилась домой. Приглашение Дугга в Глобус, на ,,Пирама и Фисбуˮ отклонила. Её ждало чтение Ода из Мены ,,Свойства травˮ и рецептурник Святой Хильдегарды. Кто бы мог подумать, эти книги заменят чтение Святого Писания, а единственный человек, с которым ей не терпелось встретиться и пообщаться - барон Хирлоф.

Читать умные книги у Колина недостаток времени, а встречи с нужными людьми безжалостно отнимают часы и минуты. Одна из них в ,,Листке и Пероˮ, убогом приюте для школяров, легистов и профессуры. Прежде чем подсесть, унгриец немного наблюдал Мартина. Декарт правильно описал гриффьера инфанта. Человек маленький и малым вполне довольствующийся. Во всем. Остается выяснить, что стоит за отсутствием честолюбия. Нежелание ввязываться, понимание опасности, боязнь потерять или обыкновенная лень, спасшая многих от обдуманных и не обдуманных дуростей.

Наконец Колин решил, момент подходящий.

− Как понимаю барон Поллак? - признал его Мартин. - Ваши хлопоты помириться с инфантом, напрасны. Никогда не видел Даана в столь скверном настроении, орал до самого вечера. Вы нажили себе серьезные неприятности. И как вам выпутаться, не представляю. Так что не ждите ни добрых советов, ни хлопот за деньги. Любые деньги.

− Я не собираюсь ни с кем мириться. Потому советы мне не нужны и чьи либо хлопоты тоже. Тем более за деньги, − сразу внес ясность Колин. - Но нужны вы.

Мартин не блистал умом, ему без надобности сия предосудительная в обществе ущербность, но сообразил быстро, о чем может пойти речь в дальнейшем.

− Я здесь, но будет ли вам с того прок.

− Что скажите? - Колин подал гриффьеру свиток.

Мартин свиток прочитал. Удивление спрятал, но плохо. Унгриец заметил.

− Похоже. Очень. Рука не моя. И не Даана. Подделка. Добротная. Если это все.

− Не все. Бумага не пахнет.

− Не переношу эту гадость, − признался Мартин в мелких пакостях.

− И травишь других?

− Своего рода опознавательный знак.

− А Даан?

− У нас с ним разные возможности насолить людям. Я при помощи розмарина, он всего остального.

− Хитро, − расхохотался Колин находчивости гриффьера.

Порой смех действенней угроз и подкупа.

− Для чего показал? - вернул Мартин бумагу.

− Оценить, − ответил Колин, но не взял свиток.

- Оценил. Достаточно нажить проблем. А у тебя их, как я знаю, и без того предостаточно. Будет еще больше. Из-за этого.

− А по существу? - ждал Колин новых несоответствий подделки оригиналу.

Мартин еще раз зачем-то посмотрел свиток. Поскоблил ногтем.

- Кто старался?

− Хочешь занять?

− Денег?

− Проблем.

− Не горю желанием.

− Что не так? - Колин едва слышно брякнул кошелем.

− С этим? - покатился свиток обратно к унгрийцу.

− Вот с этим, − извлек тот другую бумагу.

Мартину понадобилось время. Такого свитка не могло быть. Руку инфанта он знал отлично. Это она. Но текст не мог писать Даан. Не мог! Гриффьер перечитал бумагу два десятка раз. Слог, стиль, хвостики, палочки, апострофы, разрывы, даже кляксы − прах на них! все как из-под пера инфанта.

Все же изъян обнаружился. Мелочь, но....

− Сама бумага, − сообщил с облегчением гриффьер.

− А что с ней?

− Лавка Трота. Берем только у него. А он возит из Тургу. У его зятя свое производство.

− Бумага и только?

Мартин помолчал, решая для себя, насколько компрометирующая эта беседа.

− Я заплачу за обед, − пообещал Колин и выложил тугой кошель.

− Здесь не так дорого.

− Как где? В Капустнице или в Королевском столике?

О страстишке гриффьера скоротать вечерок за картами разнюхал Декарт. Информация оказалась полезной и уместной.

Новый свиток. Закладная. Обязательства на двести штиверов перед неким Олгредом Шродом. Мартин подержал бумагу, сомневаясь, принять дар или же отказаться. Честные люди мзды не берут, ни в каком виде. Но считать ли сие подношением? К тому же у честных людей долгов не бывает. Не выплаченных и тех, что не выплатит до смерти.

Мартин убрал обязательства не в эскарсель, а за борт пурпуэна. Расстегнул несколько пуговиц и сунул, почти к самому сердцу.

− Даан пишет своим шлюхам Моя Душа. Последнюю букву очень неразборчиво. Ни абель, ни егга.

− Душе? Гадюка? - повеселила Колина находчивость инфанта.

− Очень полезно знать старый эгле, не так ли?

− В определенные моменты.

− Эти сучки поголовно необразованны.

ˮКогда им выгодно,ˮ − осторожничал Колин соглашаться с поверхностными суждениями гриффьера.

− Хорошо рисуешь?

− Хочешь заказать портрет?

− Себя погляжу и в зеркале. А вот некой девицы..., − Колин вытащил свинцовый карандаш и написал имя.

Мартин на обратной стороне свитка выдал рисунок. Пять-шесть уверенных линий передать, утонченные черты молодой женщины.

− Восхищен. Нет, правда.

Рисунок тут же был поменян на кошель.

− Признаться, я тоже, − сгреб Мартин деньги.

Никаких угрызений он не испытывал. Не верил, что те, кто ссорятся с Дааном, проживут достаточно долго, воспользоваться полученными сведениями о личной жизни инфанта.

После гриффьера Колин перебрался в Святую Посудомойку. Сегодня намечено проведать подворье монастыря и унгриец дожидался обязательного сопровождения. Подали вино и он, добро глотнув, грел кружку в руках. Может вкуснее станет. Следующий глоток он сделал не скоро, а после третьего в шинок заявился Китц. Тоффер и Стейнбек остались в дверях, не пускать посторонних, пока беседуют.

− Что тебе смирно не сидится, парень? - весьма сердит Китц на унгрийца.

− Так полагаю, вы переживаете не за меня, а за деньги.

− Я переживаю в первую голову за дело, сулящую неплохую прибыль.

− Вы её получите. Прибыль. А за дело можете не переживать.

− Поллак, не корчи из себя Джека Победителя Великанов. Ты собрался все усложнить. Только немой в столице не обсудил твою выходку в Краке. За каким хером туда поперся и для чего рассорился с Дааном? Говоря об инфанте, подразумеваю не его, а Кинрига, Гусмара, Туоза. Могу долго перечислять. Пол королевства на стороне щенка Моффета.

− Скажите, как вы собираетесь употребить свою долю? Пропьете? Купите когг, натянете шелковые паруса, катать столичных блядей? Заведете благородную жену и настрогаете малявок? Разочарую, титул женщины ничего вам не принесет. Без подписи короля или еще кого с лилиями в короне. Вам покажется странным, но я не собираюсь возглавлять коалицию мотов и выжиг, а готовлюсь пристроить деньжата с наибольшей выгодой. Где это возможно, берут не у всех. Поэтому надо сделать нечто, возвышающее меня в глазах столицы, а не только над тем болотом, в котором мы с вами сидим. Туда куда я понесу свое серебро, пускают очень не охотно и немногих и, причем, с куда большими суммами, чем нам достанется. Второго Ренфрю у меня на примете нет. Приходится изворачиваться.

− Не заговаривай мне зубы! Провоцируя столичных олухов на драки, ты недолго будешь строить планы на новую жизнь. Она получится у тебя печально короткой. И вместо солидного герба, заработаешь тяжеленное надгробье.

− Вы во мне сомневаетесь?

− Лучше обойдись без глупого риска. Просто деньги это тоже что-то.

− Мы друг друга не слышим.

− Давай так. Сперва справим дело, а потом вытворяй, что душенька пожелает. Хоть в монастырь иди.

− Кстати о монастыре. Не нашем, а Святого Игнасия. Ходили в их собор? Видели тамошний иконостас? Помните, что святой привез из своих странствий по Джуйбару? Дары на сорока трех крытых повозках. В храме выставлены рака и ковчежец. Это я так.... размышляю. Все ли золото прибрал король. Или кое-что оставил нам убогим и сирым. Странно все-таки не пускать в склеп, поклониться могиле святого ратника.

У Китца кончился воздух и слова говорить. Он огляделся, слышит ли кто их разговор.

− Ты о чем...

− Да так, светлые мысли в кругу верных друзей. Кстати, а где Удав? Не вижу его.

− Только-только оклемался. Плохо действует рукой и приволакивает ногу.

− Искренне сожалею.

− Сожалей сколько угодно. Но...., - Китц показал палец вверх.

− Сгущаете краски, − не моргнул глазом Колин.

У канальщика было, что высказать молодому партнеру, а унгрийцу ему ответить. Вмешался посыльный. Запыхавшийся и расхлюстанный от спешки. Прорвавшись мимо Тоффера и Стейнбека, сразу бросился к Китцу.

− Ну! - не терпит мямлей канальщик.

− Псари наших сильно порезали. На рынке.

− На каком?

− На Рыбном. Новом Рыбном.

− Вижу, вы обеспокоились, - насмехался Колин над своим серьезным собеседником. - Помочь чем? - и любовно погладил шнепфер.

Китц тут же ушел. Забрал Стейнбека, но оставил Тоффера.

ˮЧто ему предложить?ˮ - мучился унгриец придумать верно перетянуть канальщика на свою сторону. Все до чего додумался, бесхитростно зовется на восточных островах ,,нукецукэˮ. Не знакомый с тонкостями быстрого умерщвления, Тоффер чувствовал себя уверено и беззаботно. Даже помог допить вино.

Уже поздно вечером Колин навестил своего компаньона Глинна, поделиться очередной идеей.

Через пятнадцать минут.... Через двадцать... Глинн собирался бежать сдаваться бейлифу. Еще через пять, полуодетый, почти в дверях собственного дома, осознал, такой удачной сделки ему еще не предлагали. По сравнению с ней барыш с зерноторговли мелочь. И что приятно, как и в прошлый раз, от него никаких телодвижений не требовалось. И надо быть последним недоумком отказать в услуге Виону Ренфрю, о которой тот только собирался попросить. Не просил, но его юный компаньон заверил, обязательно попросит.

− Ну-с, ну-с, ну-с! - потирал руки Глинн, забыв думать бежать куда-либо.


10. День Святого Кальдера (10 октября)


,,...Отступают те, кто и не думал победить.ˮ


− И кто ж тебя так? - откровенно ржал Грегор, колыхая могучими телесами и хлопая в ладоши. - Желаю посмотреть на удальца.

− А всплакнуть по нему? - огрызнулся Вигг, еле шевеля поджившими губами, поблескивая, недовольно и зло, заплывшими глазами. Сегодня его первое появление на людях, после внезапной ,,болезниˮ. Не сошедшую желто-зеленую опухлость вокруг глазниц и свернутый нос, дополнял здоровенный синячина на скуле. Не обычный синяк, а чернота с вкраплением лопнувших кровяных сосудиков, багровых корост и лоскутами прижившейся кожи.

Флёгге лишь кисло кривился в поддержку приятеля. На его долю перепало меньше. Насколько кисло выглядела морда скара, понятно, обидчик в полном порядке.

− Уж не за шашни ли с недотрогой Снейт досталось? - предположили сослуживцы, зная неумеренную любвеобильность приятеля.

− Или ты её все-таки тронул! - гоготали приятели на весь первый этаж дворца.

− А потом потрогали его. Ха-ха-ха!

− Она и потрогала! Хи-хи-хи!

Вигг разобижено сопел, раздувал ноздри, приятелям не возражал, от их насмешек не отбивался. Говорить больно. Любое резкое движение губ и сразу кровят.

− Весело? - гыркнул Ллей, проталкиваясь к столу. В кордегардии сегодня столпотворение. И те кому на стражу и те, кто свое оттрубил - все здесь.

Вифферу услужливо подсунули стульчик. Не на табурет же начальственной заднице усаживаться.

− Весело, спрашиваю?

− Выясняем обстоятельства болезни саина Вигга? Не заразно ли, - потешался Грегор, уже с меньшим задором, - тянуть ручки к кому не положено?

− Тянул ручки, а надавали по роже! − сотряслась кордегардия от нового приступа смеха. Виновник зубоскальства и тот не удержался. Зажимая рот рукой, через боль, закхыкал.

− Трепачи! − выдавил Вигг, шлепая губищами.

− С кем? - потребовал виффер ответа от побитого подчиненного.

− Подробности, пожалуйста, − подначивал Грегор, оттягивая ухо, лучше слышать рассказ о битве гнома с троллем.

− Тихо, сучьи выродки! - хлопнул Ллей по столу. Отбил ладонь - загорела ожогом.

Кордегардия примолкла. Вифферу настроение попортили и очень возможно, тот испортит его остальным. Мужик он мировой, но уж больно сердцем долго отходчив.

− Улица широкая, − начал скар нести обычную в таких случаях байду. - Народу полно.

− Сам вижу, − не унимался бушевать Ллей. Куда иссиняченный клонит понятно. Жаловаться не приучен.

− Не виласы, − отклонил Вигг подозрения в уроне высочайшей чести состоять в скарах.

Виффер вперился в служивого. Страдалец начальственный взгляд выдержал достойно.

- Распустились. Морды вам бьют, кто нипопадя, − бранилась власть, чем, в общем, не особо увлекалась. - Службу бы так несли, как по кабакам люлей собираете.

− Случилось чего? - догадался первым Пейкер. Зря командование глотку драть не начнет. Их во всяком случае.

− Новик пропал, − объявил Ллей несведущим. - Знали? - Честные переглядки подчиненных, виффера не убедили. Знали, сучий помет! − Почему мне не доложили? Почему молчали?

− Здесь не курятник, цыплят считать, − заворчал народ.

− Хоть и осень.

− Рты закрыли! - осек Ллей и так глянул на возмущавшихся - примолкли. Накрутили начальству, а шишки всем достанутся.

− Получается уже трое? - подсчитал Пейкер потери среди новиков.

− Кто на этот раз? - спросили из задних рядов, за кого выволочку получать.

− Гиозо аф Бакар, виконт Гюри, − назвал Ллей. - Час от камерария выслушивал. Ды-ды-ды! Ды-ды-ды! Бу-бу-бу! Бу-бу-бу! Из-за кого? Из-за сопляка и из-за вас. Ни хера не делаете! Только вино хлещите и служанок щупаете.

− Гиозо? Который на рыбу похож? С гонором? - спрашивали в толкучке скары друг у друга.

− Был с гонором, да видно ему гонористей попался, − справедливо рассудил Пейкер.

Внимание скаров обращено на виффера и, потому никто не заметил болезненной мины на лице Вигга. И даже если заметили, что такого? Болит боевая рана. Губищи такие - с лошадью целоваться. И еще кто кого перецелует.

− Он случайно с Поллаком не того? - пожелал Ллей выслушать мнения подчиненных. Поржать над товарищем они мастаки. Соображали хуже, да и не многие.

− За Крак, я ему и десять виконтов скощу, − произнес Юварг. Старый вояка близко воспринимал вялотекущий, но непрекращающийся конфликт с виласами, в котором скарам отводилась вечная участь побитых дворняг.

Юварга поддержали довольным ропотом. В коем веке об зазнаек вытерли ноги. В их же доме, между прочим.

Ллей пресек ненужные разговорчики хлопком по многострадальной столешнице. Потом потребовал.

- Есть кому что сказать? Говорите!

Великая немота охватила кордегардию. Сопят, чешутся, мнутся и не звука.

Виффер потер лоб пальцами, заглянул в пустую кружку. Ему тут же наполнили. Из уважения. Он выпил.

− И как вы говно это пьете? - отплюнул Ллей. А уж рожу скривил точно уксуса попробовал.

− Какое жалование, такое и питье, − грубо парировали ругань виффера.

− Жалование.... За что жалование? Новики что мухи дохнут. К Рождеству ни одного не останется. Повезло, прежнего канцлера нет, устроил бы головомойку. Мне первому!

О маршалке даже не вспомнил. А что маршалк? Ни рыба, ни мясо, ни кости, ни мякоть. Живет человек в свое удовольствие. Денег - тьма. Знай в мечном бою упражняйся, да бабам глазки строй.

− Еще не факт что Гиозо покойник.

− Глядишь, объявится.

− Объявится? В канале не всплывет? Или из-под снега не откопают? Бейлиф или Мэтлз притащатся, шуточками не отделаемся, − Ллей глянул на Вигга. Думается лучше. Странные дела происходят. Ладно бы с кем, а то с новиками. От них ни пользы великой, ни вреда особого. Болтаются по дворцу, кучкуются, шушукаются. А троих нет.

− Может из-за Союза ихнего?

− А чего Союз? Посидят в потемках, да разойдутся. Их главная, с рыцарским поясом, нос выше головы держит. Слышь Вигг, может заради общества расстараешься? Уж очень задается девица.

− А мы на лекаря скинемся.

− Да чего там. Сразу и на плотника денег соберем.

И опять....

− Гы-гы-гы! - в тридцать глоток.

ˮНичего их не проймет. Потоп разразись, а им хиханьки,ˮ − обречен виффер в одиночку разбираться с дворцовыми тайнами.

− Марш на посты, − оборвал Ллей веселье. − И смотрите, еще, кто ненароком пропадет, точно к бейлифу потянут. Плотней оденьтесь, на улице холод собачий.

Оставшись один Ллей долго крутил кружку в руках, пока не упустил и не грохнул на пол. Сердито запнул осколки под лежак. Сто из ста унгрийская сволочь руку приложила к пропаже дурака виконта.

ˮНашел с кем связаться!ˮ − мысль обоюдоострого смысла.

И Поллаку - Гюнри не последние люди в державе. И Гиозо - у барона Хирлофа умишко на кончике шнепфера умещается.

ˮВ Краке-то отличился! Расхлебывать, как будет?ˮ

Но Крак Краком, а виконт пропал. Порасспрашивать бы, но подступиться к советнику гранды, не подступишься. Это простого новика, за шиворот и сюда, каяться без утайки.

ˮСоветник, твою мать! Она от его советов рыгает полночи и ходит белее стены,ˮ − распалялся Ллей.

− Точно Акли дождемся. Все обосранные брэ вывернет..., − пришел к неутешительному выводу виффер. Он согласен терпеть, гарантируй законник, притянуть унгрийца к ответу.

Поостыв Ллей, переключился на вещи более доступные пониманию. Припомнился слушок, одна из служанок гранды грозилась пожаловаться Поллаку, если Вигг от нее не отстанет. Видно не отстал, видно пожаловалась покровителю. Поллак ничего в долгий ящик не откладывает, раз и морда набок.

ˮВроде Вигг в тот вечер с Флеггё болтался,ˮ − копался в памяти виффер. - ˮВ Капустницу ходили. Странно.ˮ

То, что ,,Капустницаˮ шинок дорогой, на тощий служивый карман не рассчитанный, вифферу странным не показалось и не обеспокоило, но потолковать с Флеггё он собирался. Как так получилось, гуляли вместе, но у одного морда нещадно побитая, а другой обошелся. Не в чести у скаров бросать товарищей. И не таков Флёгге бросить в беде.

ˮУнгрийца работа. Больше некому,ˮ − нашел для себя виноватого Ллей. Осталось только добиться подтверждений вины барона.

От тяжких думок виффера унгрийцу не икалось и изжога не мучила. Он в это время толковал с двумя молодыми тоджами. Пытался толковать. Парни вдруг стали плохо понимать человеческую речь. Ускориться и избежать бестолковщины, Колин подключил к разговору Йор, в качестве толмача, передавать вопросы и ответы им или ему.

− Посвящение прошли? Имена.

− Эсхаг, − неохотно назвался старший.

− Техеш, − не упрямился младший. Хотя его имя и означало упрямец.

− Тогда слушайте, Эсхаг и Техеш. Подметальщики мне не нужны. Баньщики и кухари тоже. К девкам приставить в охрану, скандалы на улицах провоцировать. Поэтому уговор такой. Сослужите службу и проваливайте.

− Сделают саин, − уверена Йор в тоджах.

− Это ты ответила. Они молчали. Жду их слов.

Йор затараторила с парнями. Чисто сердитая синичка зачирикала. Эсхаг и родной язык не захотел понимать.

− Он что? Сын акида? - не выдержал Колин несговорчивости тоджа.

− Знатного рода, − нехотя признала Йор.

− Знатность не отменяет умения держать меч.

Перевода не потребовалось. Эсхаг в гневе раздул ноздри и что-то прогыркал. Техеш его одернул. Парень не успокоился.

− Прикончи его, − Колин подал нож Йор.

− Он согласится, − девушка спрятала руки за спину, не брать оружия.

− Прикончи. Пока я не взялся, − проговорил Колин спокойно, чем сильно встревожил Йор. - Или посмотреть хочешь? Поучиться?

− Он согласится. Они согласятся.

− Мне согласия мало. Надо службу выполнить. Слово мужчин хочу услышать. А не муканье телят.

Акробатка быстро заговорила. Не синичкой чирикала, соколицей клекотала. Парни повесили головы.

− Они принимает твою волю.

− Оба? - Колин склонился к Йор и на самое ухо спросил. - А чего девку слушаются?

− Ручаюсь за них своей честью, − попыталась увильнуть от ответа девушка.

− Расскажешь как-нибудь.

− О чем?

− Отчего твоя честь выше их?

Йор промолчала. Сочла, так будет лучше всем.

Если тоджи думали, на этом разговор закончится, глубоко ошибались. Колин насыпал на ладонь соли.

− Посмотрим, насколько они дорожат твоей честью.

Эсхаг и Техеш не противились, слизнули. Йор осталась стоять в стороне.

− А ты чего, стесняешься?

Зыркнула, разъяренной росомахой. На тоджей. На него. Опять на парней. Вернулась к унгрийцу. Что скажет? Сказал.

− Нос дано зажил? - подивился Колин столь бурным чувствам.

Девушка тяжело задышала успокоиться. Но как тут успокоишься. На губах унгрийца кривая усмешка и легкое кивание головой, отсчитать её вздохи.

ˮДесяти хватит?ˮ

Пятнадцать. И Йор лизнула, собирая остатки крупинок.

− Принимается, − объявил Колин. В степи не врут в чужом доме. А отведать соли с руки хозяина и вовсе добровольная кабала. - Получите оружие, лошадей и провиант. Все что требуется от вас, сопроводить моих людей. В бой попадете, рядом станете. На своих наткнетесь, от беды отведете. Один, но должен вернуться. А вам скатертью дорога. Все понятно?

− Да, сардар, − произнесла Йор.

− Языки с дугбой проглотили? - не принял Колин ответа от девушки.

Техеш и с запозданием Эсхаг, склонили голову, в знак понимания.

− Мы услышали тебя, сардар.

− Своди их в Стальной Лоб, подобрать железа. К послезавтра быть готовыми отправиться. И хранит вас Тенгри....

Оба юноши вздрогнули при святом божьем имени. Йор помрачнела в ожидании продолжения. А оно обязательно.

− ...И про нее не забудет, если у вас память окоротает...

Девушка понимает не все еще сказано.

− Хотя не представляю, как ей это поможет.

Тоджи со двора, человек во двор. Серым поздним утром, серый неприметный человек. Скорый разговор с ним занял у Поллака немного времени.

− Готовы, саин. На неделе отправляемся.

− Не на неделе, а послезавтра.

− Передам.

− Прихватите двух тоджей.

− Виллен говорил только свои пойдут.

− Пригодятся. Степь не лес, не везде спрячешься. Помогут.

− Ладно бы коли так.

− Спросить чего хочешь?

− Лоханку на гик брать?

− Не трогайте. Только проследите. Где грузится, кто грузит и что грузят. Все подробности. Не вздумайте своевольничать.

− Саин, мы же не дурни последние. Сделаем по уговору.

− С рынком что?

− Умыли рыбников.

− Не перестарались?

− Аккуратно. Как велено. Двоих в смерть. Теперь сутяга начнется. Старшины разбирательство учинят. Сход в Большой Лодке. На кесаря Нагория. Предварительно. Можем потянуть.

− На Нагория, так на Нагория.

Колин сунул серому человечку кошель.

− Лишними не будут.

− Это верно, саин.

С тем псарь и отбыл со двора. Скользнул серой тенью за ворота, и нет его.

После обеда Янамари в сопровождении Нумии отправилась в Глобус смотреть ,,Пирама и Фисбуˮ. Всю неделю столица с ума сходила по спектаклю. Ювелирам привалило работы. Впечатленный любовной историей народ желал носить и дарить диадемы. Ушел из дома и Колин. Ему предстояло провести время не столь увлекательно. Разницу живописал сам унгриец: ,,Лучше бы я розмарин жевалˮ.

По-семейному тихий нелюдный зальчик. Пахнет картошкой с мясом, чесноком и пирожками с капустой. Колин сразу, без приглядок и прикидок, подсел к Стейнбеку. Не тянуть договориться. Или не договориться.

− Меня упреждали, ушлый ты паренек, − проронил канальщик, обкусывал здоровый мясной мосол. − Только подъезды твои не к чему и не о чем.

− Ты сейчас про что?

− Передо мной держать породу не надо, я сам из породистых, − ухмыльнулся Стейнбек. В межзубье набилось жилок и хлебных крошек. Вид - весь рот сгнил.

ˮМожет сразу в рожу?ˮ - не терпелось Колину максимально быстро получить ясность, не ошибся ли он с выбором. Не взяться ли за Тоффера? Уж больно не хотелось тратить время, подбирая отмычки к рефлектирующей душе беглого баронета. Зачем? Когда существует ключ, который подходит ко всем дверям. И это не золото. Золото как раз не ко всем подходит. Таран. Этот да. Подходит. Не с первой, так со второй попытки.

Стейнбек продолжал вгрызаться в мосол. Смешно вытягивал шею, обнажал зубы. Азартно хрумкал хрящи, с причмоком посасывал мозг. Урчал по-собачьи. Дескать, лучше бы меня не трогали. Кому лучше?

Сытно отрыгнув, канальщик поцыкал порченным зубом, глотнул вина и... продолжил есть, открыто демонстрируя крайнею не заинтересованность ни во встрече, ни в разговоре. Как не рисовался присутствия за столом унгрийца не вытерпел.

− Говори, чего надоть, а то кусок в глотке застревает.

− Скажу, не поперхнешься? - Колин не уступил желанию двинуть канальщика в вымазанное жиром лицо.

− Эка новость. На Китца хвост задрать и меня в то впрячь.

− А впряжешься?

− Не парень, под такое ищи дураков в других местностях.

− Безнадежно?

− Точно так. Даже для такого шустрого как ты.

− Совсем-совсем?

Колин не мог определить, что в их разговоре примечательно Стейнбеку. То, что с ним говорят о смене власти у канальщиков, или видят в нем приемника эту власть взять.

ˮИли с общением беда. Не с кем бедняге словцом перемолвиться. Не перед кем блеснуть душевным совершенством и золотым характером,ˮ − находил унгриец иные грани несговорчивости оппонента.

− Не ты первый до такого додумался, − с удовольствием разъяснял Стейнбек. − А ничего не изменилось. Всех кто пытался, уже черви доели. У Китца в поминальнике отдельно записаны. Знаешь на скольких страницах? Я как-то подглядел. На четырех! Не хочу новую открывать. Так что ступай-ка по-хорошему. Пока.

− Так и я по-хорошему. И тоже пока.

− Видывал и угрожальщиков. Поумней тебя люди. Не наглостью, умом брали. Теперь у Святого Лавра за оградой. Класть некуда. В тесноте в общем. Денег может предложишь? Так напрасно. Волки подачек не берут.

− Кто сказал?

− Я и сказал, − Стейнбек впился в мосол.

− Сразу не берут, а приучат на раз-два. Знаешь как? Бьют. Палкой. День и ночь. Шерсть клочьями летит. Шкура лоскутьями слазит. Лупят, пока животное не начинает прятаться от собственного имени. Имя дают обязательно. После приходит хозяин, поит и кормит с руки. Самые лютые держаться месяц.

− Я еще лютей! - похвалился Стейнбек. А что за похвальбой? Мягкотелость пригретого дурака.

− Вся беда хвостатого, в не понимании человеческой речи. По-хорошему ни в какую. Обязательно надо скалиться. Укусить. Крови попробовать.

− Во-во. Крови.

− Я же говорю....

Через стол, жесткий таранный удар в грудину выбил из Стейнбека дух, парализовал. Мосол выпал из руки, грохнулся в чашку. Брызги в сторону и на одежду. Чашка на куски. Юшка на штаны, с них в сапоги.

− Глотай-глотай, − похлопал унгриец по щеке побагровевшего канальщика.

Стейнбек засипел, покраснел от удушья, задергал кадыком, протолкнуть застрявший кусок.

− Хочешь Китцу спеть, спой, - Колин вызывающе ощерился и придвинулся ближе, почти лицом к лицу к Стейнбеку. - Сам ты кто? Никто! Все что имеешь, кем-то дадено. Не на совсем, в долг. Кроме собачьей службы и гордиться нечем. А за мной дядя, без малого двести тысяч серебром. Кому веры больше, если Китцу напоешь? Поверит, не поверит, а задвинет от греха подальше. Вдруг поддашься. И из доли и из ближников задвинет. Насовсем.

Колин поднялся.

− Зря с тобой время убил, − добро хлебнул из кружки канальщика и смачно сплюнул вино обратно. - Или у тебя другие соображения есть? Поделись, если что.

Из шинка унгриец, окружным путем, отправился в Серебряный дворец. Совет назначили на вечер. И до того времени успеет нанести несколько необходимых визитов.

ˮХорошо Иову, его кит один раз проглотил, а тут....ˮ − ворчал Колин, не особо отчаиваясь неудаче со Стейнбеком. Сколько раз на него пасть разевать будут. И сколько таких пастей наберется?

ˮПортить аппетит, так уж всем,ˮ − выбрана Колином не замысловатая стратегия ближайшего времени.

Привычное приветствие скаров несших караул. Гулкое эхо шагов разбежалось по Залу Арок. Колин еще только подходил к лестнице, а уже предчувствовал, обрадуют.

− Вас срочно желает видеть камер-медхин, − выложил Пейкер, исполнив не свойственные обязанности.

ˮСколько ему перепало?ˮ − видится Колину сплошной меркантилизм. Скары относятся к корыстолюбию весьма предосудительно. Глупость, но они ей гордятся.

ˮДать ему больше? Для забывчивости?ˮ − в планах унгрийца посещение камер-медхин последней. Но как не вспомнить Писание. − ˮИ последние станут первыми.ˮ Его случай.

− Ты нацелился открыть большие двери, − выдала без всяких вступлений Гё. Её слова прозвучали открытым обвинением и никак иначе их истолковать невозможно. - Не много ли чести такому как ты?

− Чести много не бывает. Или мало. Она или есть или её нет, - балансировал Колин между желанием ответить грубо и проявлением терпимости к женскому недовольству. Воевать всегда успеется.

− Лоб не расшибешь? - проигнорировали его неконфликтность. Сама камер-медхин настроена вести жесткие баталии. Компромиссы потом, после ,,первой кровиˮ. Сейчас же она слишком зла на унгрийца понимать объяснения и принимать извинения.

− Не имею привычки низко кланяться и таким способ что-то открывать.

− Это плохо, юноша.

− Кому?

− Всем! - зло харкнули в Колина. До вазы со стола дело не дошло. Но она рядом. Под рукой.

ˮЭдак её....ˮ

− Меня еще рано подозревать в мятеже, − как мог, оттягивал унгриец ссору. Он так и не определил, кого представляет Гё при Серебряном Дворе. Короля, но через скольких? И все ли у нее полномочия от Моффета.

− А по ощущениям он вот-вот грянет. Унгриец, новик, барон, советник. Куда дальше? Через кого?

− Вам подробно? Или вкратце?

− Правдиво.

− С чего начать?

− С сегодняшнего Совета, − клокотала Гё, сцепив руки в замок, не искушаться вазой.

− Совет состоится, − нисколько не шутит Колин с камер-медхин, чья воинственность прибывала и прибывала.

− И?

− Остальное на Совете.

− Вот именно! На Совете! − и не думала брать передышку Гё. − Что в тебе такого, занять место Латгарда? Обширные связи в столице? Нет. Богатый опыт? Тоже нет. Высокая и влиятельная родня? Опять нет! Солидный капитал? Снова нет! Огромный фамильный надел? Совсем нет! Объясни темной старухе, для чего тебе лезть в канцлеры?

ˮС этого бы и начинала,ˮ − поратовал унгриец за простоту в отношениях. Без дальних подходов и резких закидонов.

− Хочу и буду, − объявил Колин, заставив замереть Гё с открытым ртом. Замок пальцев распался.

− Никогда! - грозят ему вполне серьезно.

− Уверены?

− Уверена!

ˮВрешь!ˮ − подловил Колин взбешенную камер-медхин. Иначе, зачем он здесь выслушивает её вопли?

− Своего протолкнуть желаете? Верно? - раскрыл унгриец причину ругани.

Гё запнулась с ответом. Говорить ли как есть? Но предпочла уклониться от прямых высказываний. Не зачем открываться.

− Уймись, − спокойно заговорила камер-медхин, преподав, как она думала, урок самообладания. − Довольствуйся тем, что о тебе говорят за каждой оконной портьерой, в каждом столичном доме.

− Поговорят и забудут. Это же столица. Славу надо подпитывать. Баронов в Карлайре полно. Гораздо меньше канцлеров, − надавил Колин на больное, рискнуть немного оживить страсти. Речи во гневе - истина наружу.

ˮИли вазой в рожу.ˮ

− Бог подаст! - отказано со всей категоричностью и злостью.

− Хорошо бы мне! Больше подхожу.

Камер-медхин нервно шагнула вперед-назад. Для выскочки унгриец держится более чем уверенно. А значит по-хорошему с ним не договориться. Предупреждение проигнорирует, угроз не испугается, а то и припомнит при случае. С него станет!

− Маршалк сбежал, твоя заслуга? - спросили Колина и не выслушали. Не могли его выслушать. Терпения не хватило. − Вижу твоя. Но Гаус это только Гаус. Дурак с деньгами. Как с остальными поступишь?

Колин хитро сощурился. Ему нет нужды откровенничать. Камер-медхин убедит сама себя в чем угодно. И обманется. Ему это нравилось.

− Убрался бы ты с глаз долой, − сдалась Гё. Затея, вразумить унгрийца ни к чему не привела.

ˮНадо было предложить денег,ˮ − сокрушалась камер-медхин и не особенно веруя в их власти над бароном.

− Это вы пожелали вообще или для какого-то конкретного случая?

− Для этой минуты! - скоргочет Гё.

− Как скажете. Но когда на мой пурпуэн привесят золотой позумент, а подмышкой окажется папка с гербовыми бумагами, я не буду столь покладист. И возможно уже вам придется убраться. Из Серебряного дворца. Совсем.

− Тебя не примут в качестве канцлера. Король не допустит!

− Не вашими ли хлопотами?

− И моими тоже.

− Стоит ли зряшно утруждаться?

Тонкого намека Гё не поняла, слишком гневалась. Унгриец подал вполне трезвую мысль. Будет он канцлером или нет, ровным счетом ничего не изменится. Ценно влияние, а не внешнее проявление власти, даже обозначенное позументом и папкой.

Столь завуалированное предложение, с ним надо попросту дружить, поджав хвост, камер-медхин пропустила. Очень уж была зла.

− Надеюсь, ты меня услышал. Глухим я умею усложнять жизнь, уж поверь.

− Я вас - да. Жаль, вы меня нет, − действительно жаль Колину. Множить врагов не хитро, выводить вот хитрость.

Поллак любезно откланялся, чем окончательно расстроил камер-медхин.

Десять минут прейти в себя. Сорвать возмущение. Хлопнуть книгой по столу, дернуть увядший стебель и опрокинуть горшок с цветком. Растоптать, распинать горшечную землю и разнести грязь по ковру. Каждое действие ответ сопляку, которого кажется ничем не проймешь.

ˮУгорь проклятый! Скользкий мерзкий угорь!ˮ − сдерживалась не говорить вслух Гё и металась среди острой мебели, больно натыкаясь на углы. - ˮНа что он рассчитывает? На кого? На Лисэль? Потаскуха не посмеет! Она не дура! Гранда? Неспроста она пригрела выскочку. Забыть не может, как её полоскало, словно перепившую шалаву и текло как с зарезанной коровы. Понравилось! Понравилось, суке! Аранко? Ну, конечно эта дурочка сделает все для своего покровителя.

− Гаус! Вот почему ничтожество удрало! - открылось Гё. - Три голоса! Сати, Аранко и маршалка! Возможно, Лисэль. Но три у него есть!

Большой и малый круги по комнате унять, сбить ярость.

− Посмотрим! − объявила камер-медхин пустым углам. Пустые углы её и услышали.

ˮМой путь не усыпан розами,ˮ - шагал Колин по пустому коридору, сопровождаемый скрипом половиц, сырым сквозняком и писком побеспокоенных крыс, шмыгающих из-под самых ног.

− Вы не перепутали двери, барон? - недружелюбно встретил унгрийца Сеон аф Лизас, занятый созерцанием абсолютно чистого листа.

− Никогда не путаю и не путаюсь, − прошел Колин к столу и, сел на расшатанный стул. Огляделся. Ему понравилось. Сумрак, оспины света, темные тени, тяжелые неподвижные портьеры. Угли в жаровне рубиновой горкой. Пахнет воском, жженым пергаментом и еловой смолкой. Дешево и таинственно.

ˮНе уж-то ворожит?ˮ - подумалось унгрийцу, глядя на Лизаса.

Сеон прикрыл бумагу руками, хотя на ней ни строчки.

− Сэкономлю тебе или вам время, - Колин выложил сложенный листок, пододвинул к актуариусу новиков.

− Что это?

− Имя нового канцлера.

− Не смешно.

− Могу и повеселить, − Колин извлек смятую и припачканную бумажную трубку. Подал Сеону. - Читай-читай.

Актуарий свиток не взял, опасаясь подвоха. Есть или нет, но лучше поберечься, когда имеешь дело с унгрийцем.

− Это признания Гиозо аф Бакара в преднамеренном убийстве канцлера Латгарда, с целью заполучить его записи. Общеизвестно, виконт Гюри состоял в членах Союза Новиков, с недавних пор именуемого Лигой Серебряных Лилий. Вступающий в Лигу, дает клятву, действовать исключительно в интересах данного общества и с его одобрения. Как только признание обнаружиться....

− Мы здесь не причем.

− Я-то верю, − Колин чуть поклонился. - Такой я человек. Верю на слово. Но у канцлера крепкая родня − раз. В получении записей Латгарда кровно заинтересовано половина столицы - два! И все они кормятся на Золотом Подворье - три. Бумагам не позволят кануть в лету - четыре! Но пока все убеждены, с канцлером произошел несчастный случай, столица спокойна. Стоит найтись убийце, − Колин помахал свитком, − захотят найти и пресловутые мемуары. Увязать одно с другим не потребуется великого озарения. Фигуранты записок пожелают их заполучить или, по меньшей мере, удостовериться, порочащие сведения не скопировали и не передали, кому не следует. Официально насядут на бейлифа. Что предпримут не официально, озабоченные рукописным наследием Латгарда, даже не предположу. И, конечно, все зададутся вопросом, а зачем они понадобились новикам, то бишь Серебряным Лилиям? Будь вы обычные разбойники, приписали бы банальную жажду наживы, но вы свитские Серебряного Двора, чья репутация чуть выше бродяг и городских нищих. Заподозрят в намерениях выхлопотать местечко за Круглым Столом рыцарей без страха и упрека, − довольно улыбался Колин своей шутке. − И искали возможность шантажировать тех, чье бесстрашие вызывает сомнения, а упрекнуть есть за что.

Унгриец подождал, пока новик прочтет свиток.

− Можешь оставить себе.

Сеон посчитал лучше вернуть.

− Как хочешь. Признание есть. Гиозо отказаться от них − нет. Выводы из сказанного просты, - Колин пододвинул четвертинку к новику. − Не забудь.

Сеон подтянул листок, но не заглянул в него.

− В интересах Лиги отказаться в пользу достойных.

− Мы подумаем.

− Когда-то надо начинать, − одобрил Колин благие намерения.

Подъем этажом выше, засвидетельствовать восхищение несравненной камер-юнгфер.

− Рассказывай! - напустилась на него Лисэль.

Как не полюбоваться домашней фурией. Всегда приятно, когда твои советы принимают к руководству действовать. Правда на игривую кошку камер-юнгфер совсем не походила. В расстегнутом халате, не причесанная, в старых туфлях.

− О чем?

− Колин! - многозначительно сверлили унгрийца глазами. Выкладывай все, а за что влетит, узнаешь позже.

− Хорошо-хорошо. Я буду канцлером.

Даже для камер-юнгфер его амбиции через край!

− Не будешь!

− Так сразу?

− Так сразу. Не будешь!

− Мне не совсем понятно, почему столь категорично?

− Не будешь!

− Так ты за Липта? - не попрекнул, но подтолкнул Колин любовницу в нужном направлении.

− За него! - ярилась Лисэль. Ей все равно кого изберут. Толстяка камерария или виффера Ллея, Гё или коридорную служанку.

− Почему не я? Надеялся, ты мне поможешь.

− Помогу. Не сделать глупости. Но я хотела бы услышать от тебя другое.

− Ты о Краке?

− Это уже пройдено. Что дальше?

− Не вижу никакой связи.

− А я вижу. Прекрасно! Кем ты себя возомнил? Непобедимым Фергюсом?

− Я унгриец, мне достаточно!

− Ты.... Ты.... , − вот тут голос Лисэль предательски дрогнул. Она боялась. Она действительно боялась. Колин увидел на её лице всю гамму чувств. Испуг. Ужас. Страх. Боль. Горечь.

− ...вздорный юнец. Не ценящий....

ˮМоих к тебе отношений.ˮ

−... собственной жизни,..

ˮНе угадал.ˮ

− ...который думает ему все дозволено..

ˮи сойдет с рук.ˮ

− ...и сойдет с рук!

ˮЯ молодец!ˮ − и несколько самоуверенно. - ˮХоть что-то научился понимать в женщине.ˮ

− Сойдет. Мне - сойдет, − Колин подошел к любовнице поближе, она отступила, но недалеко, всего-то на полшага, оставаясь в зоне досягаемости его объятий. - Позволить себя зарезать какой-то столичной шушере?

− Эта шушера служат инфанту.

− Тем более. Ты еще будешь мной гордиться. А тебе все завидовать. Ах-ах, посмотрите вот та, которая держит под каблуком мясника унгрийца. Как она с ним управляется? Откроешь им по великому секрету, не менее секретный способ. Маслобойка.

− Колин, − Лисэль сдалась лукавым словам и прижалась к унгрийцу, впитать тепло и силу. Успокоиться. - Канцлер это уже слишком. Это вызов. Всем. Его примут. Но никто и не подумает взяться сталь. Я...

Любовник смотрелся на себя в зеркало и строил ужимки.

ˮБеда прямо.ˮ

Шрам похорошел и не выглядел уже столь ужасающе как в первое время.

ˮОт спокойной жизни рожа округлилась.ˮ

Лисэль сознавала и признавала, принимая действительность, она все больше погружается в пучину его тонкой и искусной лжи. И ничего не могла с собой поделать. Пока он с ней, рядом, близко, она чувствует его дыхание, стук сердца. Она счастлива. Безумно счастлива.

− Я хотела бы иметь такого сына....

− Сына? Не мужа?

− Мужа! Смеешься. Пусть мучается другая, − помолчала, ожидая реакции на её признание. Не дождалась. - И канцлером тебе все равно не быть! − стукнули унгрийца в грудь.

− Почему?

− Канцлер Серебряного Двора, чтобы не выдумывали и не говорили, это человек короля. Прежде всего короля. Быть с королем, значит противостоять инфанту. Тем кто с ним. Но если бы только это. Тебе рассказать, что из себя представляет Моффет?

− Попользуется и выкинет.

− Ты не ровня Латгарду. Прижмет, Моффет скормит тебя своим дружкам из Королевского Совета. Тому же Кинригу. Или Тоузу. Или пошлет в такое место, откуда живым не выбраться. А сбежишь или как он любит говорить ,,не оправдаешь доверияˮ, вздернет. Запросто и скоро!

− Я барон.

− Плевать ему. Вздернет рядом с городским ворьем.

− Ты упомянула Туоза? К чему? С ним я, каким боком?

− Солер тобой интересуется.

− Первый раз слышу.

− Услышь сейчас!

− Хорошо. Но если не я то....

− Липт! - объявила Лисэль, с такой уверенностью, не переубедить.

ˮОтлично!ˮ − порадовался за любовницу Колин.

− Почему он? - вкрадчив голос унгрийца.

− Липт! И хватит об этом! - упрямилась Лисэль. Будет она объясняться, почему так, а не эдак!

− Ну, раз мне запрещено быть канцлером Серебряного Двора. Могу я побыть канцлером одной обворожительной камер-юнгфер? Скажи, тебе полагается канцлер.

− Я без него не могу! - рассмеялась растаявшая сердцем Лисэль.

Болезнь всех престарелых любовниц, быть одновременно и шлюхой, и женой, и матушкой. Кто больше выпьет крови? Любовница переплюнет всех! Она зацапает объект обожания целиком. Личное собственничество выше любых выгод. Государственных, общественных, корпоративных, любых! За высоко поднявшимся, далеко тянуться. Зачем ей? Ей не нужен трон, нужен пуфик, забросить отекшие ноги, или подушечка подсунуть под задницу.

С грандой Колин так же пообщался. Но что это за общение? Мечта! Он протянул ей записку. Она прочла и бросила в камин.

− Еще что-то?

− Это все.

Исключительный случай, очередное посещение унгрийцем покоев Сатеник не породило всплеска сплетен. Разве что Снейт очень им гордилась.

Совет Серебряного Двора собрался в усеченном составе. Отсутствовали: Гаус по болезни и баронесса Аранко. Тоже по уважительной причине. Больших дебатов не намечалось, потому не выставили даже воды. Приготовили бумагу, поменяли перья, долили чернил. Каждый укажет достойного или накарябает, захватив имя в квадратные скобки, против кого категорически возражает. Т.е. устраивает любой кандидат за исключением означенного. Голоса, за и против, учитывались при подсчете разнонаправлено. Побеждал обладатель наибольшего количества одобрений. Случалось, победу присуждали за единственный голос. Голосующие, из осторожности, не рискнули сделать выбор, или отказывали другим.

Имя претендента вносилось в ходатайство за подписью гранды и Совета и отправлялось королю. Редкая возможность обозначить себя, не в списке кандидатов, но среди принимавших судьбоносное решение.

ˮЧтобы знал поименно, кого остерегатьсяˮ − пережидал Поллак, пока Совет рассядется. Унгриец любезно поприветствовал всех. Наибольшей взаимности удостоился, как не покажется странным, со стороны фрей.

ˮДобрый знак,ˮ − это не про отношения, про скользкую дорожку к Крайду.

Кроме Колина присутствовали камерарий Нильс аф Липт, амольсунартий Брайт, Иен аф Лоу, эсм-рыцарь Кэйталин аф Иллз, фрей Арлем, обе камер-эсм и Сеон аф Лизас поверенный Лиги Серебряных Лилий. Задвинутые стулья олицетворяли отсутствующих: маршалка и юную баронессу. Возглавляла собрание гранда Сатеник. В её же обязанности входило открыть Совет, где не говорят лишнего и тяготятся пребывания вместе.

− Сегодня нам предстоит назвать кандидатуру на пост канцлера двора и подать прошение на рассмотрение и утверждение королю. Позволю напомнить, означенный человек должен обладать определенным опытом, хотеть и мочь заниматься нашими делами, − монотонно говорила Сатеник. - Отдавая свой голос, вы должны осознавать ответственность принятого решения не только передо мной, но перед королем. Потому прошу и настаиваю, отнестись к возложенным обязательствам с должным разумением, отринув личное. - Гранда обвела всех взглядом, призывая следовать её просьбе. - Желающих прошу высказываться.

Таковых не нашлось.

− Приступаем!

− Прошу прощения, эсм, − встал Колин и почтительно откланялся гранде. - У меня имеются поручительства от отсутствующих здесь, саина Гауса и от эсм Аранко представлять их интересы.

− Я ознакомлюсь с ними позже.

Столько уничижительных и язвительных взглядов, Колин не получил за все время пребывания в Эгле.

Высыпается песок из верхней колбы часов. Скрипят по бумаге перья. Листки складываются в половинки, половинки в четвертинки, и отправляются в кубок. Когда последний выбор сделан, Брайт, ныне обязанности актуария отправлял он, огласил результаты.

− Общей волей большинства голосов....

ˮУмеет сказать милостинщик. Меньшинством можно пренебречь!ˮ - восхищен унгриец казуистикой амольсунартий. Убедит ли общая воля короля? − ˮПодозреваю, Моффету плевать на большинство какого-то там ,,сраногоˮ Серебряного Двора.ˮ

− ....на должность канцлера двора рекомендуется...

Стало действительно тихо. Злой глаз Гё не отпускал руки амольсунартия с листком подсчетов.

− ...саин Нильс аф Липт, камерарий двора.

Сатеник многозначительно кивнула головой.

− В случае утверждения вас на должность, − обратилась она к Липту, − ваше место займет саин Гаус, а обязанности маршалка я возложу на саина Поллака.

ˮВот интересно, чего все таращатся на меня?ˮ - пытается выглядеть невиновным Колин. Он еще мог понять Гё. Камер-медхин ликовала первую минуту, а затем в ход пошла арифметика и настроение у эсм значительно подпортилось.

− Уделите мне время? - отловил Липт унгрийца, когда собрание практически разошлось.

− Почту за честь беседу с вами, − вернулся Колин за стол.

− Так понимаю, именно вам я обязан своим избранием, - не спрашивал, но утверждал камерарий.

− Вы дружили с покойным Латгардом. Он был достойным человеком. Достойные люди дружат с себе подобными.

− Спасибо на добром слове.

− Пришлось постараться, консолидировать настроенных против меня, употребить свои голоса отказом. Но наших шести оказалось достаточно. Мой, баронессы Аранко, саина Гауса и Лиги Лилий, эсм Кирх и гранды. Хотя гранда вам не слишком благоволит. Впрочем, покойного Латгарда она тоже не слишком жаловала.

− Я бы удивился, назови вы человека, к кому она питает добрые чувства.

− К себе.

Камерарий понимающе кивнул. Девчонку он не любил, как может не любить взрослый чужое вздорное дитя. И ладно бы умное, а то капризное и дурно воспитанное, с завышенной самооценкой. Про кого угодно, но не про Сатеник, скажешь, она достойна лучшего.

− Я уж грешным делом, думал, намекнете в свой адрес.

− Рад бы в рай, да грехи не пускают.

− Камер-юнгфер вы убедили?

− Вовсе нет. Умные любовницы большие собственницы и жадюги. А канцлер даже Серебряного Двора, человек в некотором роде публичный. А публика сами знаете, какая попадается. Уведут.

− Умная, но не достаточно, коль связалась с тобой, − честен Липт. Старый придворный мог себе такое позволить. Быть честным. Иногда и не со всеми. И чем дольше жил, тем менее становился открытым и прямолинейным.

− Вы осуждаете её или меня?

− Её. Но понимаю, следует тебя. Нашел игрушку, − ответа на упрек Липт ждать не стал. - А что Лига? У них была своя кандидатура. Иллз. И Гё их бы поддержала.

− Поменялись приоритеты, − Колин чуть поклонился.

− И кто их поменял?

− Не валите все на меня. Можно подумать....

− А на кого подумать?

− Не откажите в здравомыслии нашим Лилиям.

− И маршалку? Гаус никогда бы не отдал голос за меня.

− Очевидно, вы его плохо знали. Оказался весьма здравомыслящим человеком.

− Скорее я плохо знаю вас. Но даже то что знаю, позволяет спросить, вы хотите чтобы я покараулил место канцлера? Или надеетесь на преференции?

− Вроде того.

− За место я не держусь, а записей не веду. Не вхож и никогда не был вхож в те двери, в которые запросто проходил Латгард. Кое-что конечно могу, но это кое-что не идет ни в какое сравнение с возможностями покойного или того же Гауса. Или Гё.

− Жаль, что не ведете. И жаль, что не вхожи в те двери, протащить в них одного юного барона из Унгрии, − ни сколько не жалко унгрийцу.

− Тем не менее, я вам благодарен. В моем возрасте тщеславия не меньше, чем в юности.

ˮНа кусачую должность самых беззубых,ˮ − Колину камерарий казался самым безобидным, но такого не скажешь в глаза старому больному человеку.

− Раз вы первым заговорили о благодарности, не расскажите как Латгард доставал сведения, позволяющие держать за шиворот половину Золотого Подворья.

В эту минуту Липт напомнил слабослышащего. Повертел головой, словно просил повторить, а лучше проорать. Колин не обманулся. Его прекрасно расслышали.

− Какие-то доставались по роду службы. Что-то по знакомству. Многие покупал и недешево, − признался Липт. − Всегда найдутся готовые продать чужой, но нужный вам секрет.

− Но для одной пары глаз, пары рук и ног, задача достаточно трудоемкая и хлопотная.

− Так они, у тебя. Записи?

− Если бы! Долбился бы ногой в двери Золотого Подворья и сватался к Саскии аф Гусмар.

Камерарий покивал, верно-верно.

− У Латгарда имелись свои люди. Содержал с десяток проныр. Таких шельмецов поискать.

− И где они, с кем и чем сейчас заняты?

− Где и с кем не скажу. А чем заняты? Ищут убийцу хозяина.

− В несчастный случай они не поверили?

− В него верят те, кому удобно в него верить.

− А вы их знаете? Людей Латгарда.

− Юл не был открытым человеком. Лишь однажды упомянул заику. Заика что-то там обязательно достанет. Он тогда сильно повздорил с Кинригом.

− И как? Достал?

− Очевидно. Помириться не помирились, но ссора развития не имела. Во всяком случаи та ссора о которой я упомянул. А Кинриг человек злопамятный.

Последнее сказано для Колина. Солер уже ничем Латгарду навредить не мог.

− Были и другие? Ссоры?

− Когда королю сильна оппозиция, конфликтов с ней не избежать.

− И все с Золотого Подворья.

− Двор это большой бордель. Кто под кем и за сколько.

− Но кого-то Латгард жаловал?

− Жаловал. При условии, что вы за короля и безоговорочно за Эгль.

− Эгль в предпочтениях.

− Наиглавнейшее условие.

− А вам записи покойного не интересны? Вас могли в них упоминать. И кто поручится, добрым ли словом.

− Дерьмо имеет свойство всплывать. Я о бумагах. Тогда и посмотрим.

− Дерьму свойственно не тонуть, − поправил Колин старика. - Я о них же.

В ,,Стальной Лобˮ Колин зашел отдохнуть душой. Есть конечно варианты, расслабляться гладя кошек, кормит рыбок, пороть слуг, отправиться к шлюхам, хлебать лошадиными порциями вино. Унгрийцу отдушина, возиться с острой сталью. Честней меча мир еще ничего не придумал и не придумает, и, сомнительно, что возьмет за образец создавать что-то взамен.

− И как вам Крак? - отложил Кроус ковыряться в доспехе и, сосредоточиться на постоянном покупатели.

− Там плохо принимают.

− Наслышаны. Вы известная личность. Все новости и сплетни начинаются с вас.

− Об этом больше треплют языками, чем оно того стоит.

− Тем не менее, вы прибавили мне клиентов. Все хотят заполучить шнепфер, алкусы и прочие хорошие клинки. Впору назначать вам процент с прибыли.

− Железом! - подхватил идею Колин.

− Я так и подумал. Желаете получить?

− И сколько уже набежало?

− Давайте посмотрим. Завалялась у меня одна вещица.... Не знаю, как и обозвать. Меч не меч, фальшион не фальшион.

− Большущий!! - суетился тут же мальчишка, примчавшийся с улицы, бросив приятелей, лепить снежную бабу.

− Уж не секира ли палача?

− Сейчас принесу, - и, не дожидаясь согласия, оружейник отправился в клеть.

− Как успехи, Гроза Драконов? - Колин взъерошил волосы наследнику Кроуса.

− Не очень! - повесил нос мальчишка.

− Драконы не поддаются?

− Отец говорит я ленивый.

− Ленивый − небестолковый.

− И бестолковый тоже. У меня не получается.

− С первого раза ни у кого не получается. И не получится. Как должно получаться. Фехтинг это пот кровь и слезы. Первое и последние со временем перестанут донимать. А вот кровь.... не все так просто.

Кроус вернулся, покряхтывая от тяжести ноши и предвкушения прибыльной сделки.

− По правде сказать, не знаю к чьей руке такая штука, − оружейник распутал тесемки, раскрутить обертку из грубой рогожи. Вторым слоем, выделанная воловья шкура в столбцах иероглифов, нанесенных киноварью. - Но клинок необычный. Купец заезжий принес. Сказал от отца остался. Ему самому, мол, не к чему, не способен к бою, может, купит кто. Вам предлагаю первому. Потому как по собственному опыту знаю, не пойдет такой товар. Некому у нас его предложить.

− А мне пойдет? - не терпелось Колину увидеть оружие.

− Сейчас и посмотрим, − отбросил края шкуры Кроус.

− Ох, ты матушка моя, родная! - задохнулся унгриец от восхищения. - Вот это да!

− А как называется? − вытаращил глазенки пацаненок на экзотическое совершенства.

Колин подхватил клинок, украшенный по тупью девятью кольцами. Всей длинны два локтя. У основания ширина клинка в ладонь. Изогнутая ручка, кольцевая головка черена. Оружие можно было держать двумя руками. А как оно пело! Взмах и в свисте клинка слышится мелодичный звон колец.

− Падао.

− А кольца зачем?

− Помнишь, о дентайре спрашивал? Другой вариант. Копья ловить. Копье на востоке - король оружия. Не бесспорно, но в умелых руках и полено страшная штука.

Колин повертел клинок во все стороны.

− Интересно сделан. Изгиб меньше. Острие. Пропорет и доспешных и бездоспешных. Пропорции...

− А откуда вы все знаете?

Здесь Кроус обратился вслух. Не давало ему покоя всезнайство юного покупателя. Не в оружейной же родился и жил. И какую оружейную надо иметь, такие диковины держать.

− Лучше спроси почему?

− Почему?

− Хотел и узнал. Как понимаешь, главное слово хотел.

Колин тряхнул меч.

− На что похоже?

− На колокольчики в упряжке и на трещотку гремучей змеи.

− Да ты настоящий рифмоплет!

Унгриец прошелся по оружейной, выписывая рондели. Клинок тяжеловат и лучше биться им используя инерцию движения. Как всегда досталось многострадальному манекену. Рубанул чурку с протягом. Деревянное тулово распалось, цепляясь сколами и расщипами за рассеченную кольчугу.

Колин перебросил клинок из руки в руку.

− Беру!

− Я же говорил, вам подойдет! Сто пятьдесят штиверов. К нему еще ножны прилагаются.

− А мой процент? - посмеялся Колин.

− Уже с учетом скидки, − зажал обещанное Кроус. Оружейник тот же торгаш, своего не упустит.

− Беру!

Мальчишка с сожаление смотрел на погибшего истукана.

− Я так не сумею.

− Сумеешь! - Колин указал мальчику на столб. По нему медленно ползла муха. - Хочешь, чтобы получилось? - он нанес колющий удар. Сталь вонзилась совсем рядом. Муха улетела. - Работай!

− Еще что присмотрите?

− Вообще-то я пришел за этим, − указал Колин в дальний угол.

− За дровоколом? - Кроус растерялся, верить унгрийцу или посмеяться своеобразной шутке.

− Была одна задумка. Но падао значительно лучше!

Унгриец ушел, оставив оружейника гадать, зачем тому понадобился колун. Кроус даже осмотрел старый тупой топор. Но сколько в руках не вертел, сколько не примерялся, не сообразил, где бы пудовая железяка сослужила его лучшему клиенту добрую службу.

Встреча с Бово не омрачила радость от удачной покупки. Вилас выглядел совершенно потерянным и поникшим.

ˮТяготится секунданством? Попросит отставки? Приятели мозги выели? Отщепенцем быть трудно. Даже фаталистам.ˮ

− Вас пожирает огонь раскаянья идти против своих? Или гложет червь сомнений, в праве ли вы оказывать услугу неприятелю.

− Я о том не думал.

− Тогда слушаю вас. Не думать, не многим отпущено. Думать не думая это одно, а чтобы совсем, редкость, − словоблудствовал Колин под настроение.

− Мне необходимы три тысяч, − честно назвал причину переговоров Бово.

− Во столько вы оценили свою не брошенную перчатку? Не дороговато ли? Даже с учетом десяти штиверов за простую пару и пятьдесят из тисненой кожи.

− Это цена моего найма.

− Надоело состоять в виласах?

− Надоело толкаться в очереди.

− Зачем конкретно?

− За жалованием, за выслугой, за возможность отправиться весной на войну и там подохнуть. За всем.

− Почему три, а скажем не шесть или десять?

− Заплатить вергельд за свернутую скулу и выкупить закладные на фамильные земли. Хочу вернуться в Кьезу.

− Приелась столичное бытие?

− Во! - Бово чиркнул большим пальцем по кадыку. − Чего не коснись, поганейший привкус серебра.

− Мечтаешь содрать деньги с меня?

− Заработать. Честный меч на честной работе.

− А у меня нет честной работы для честного меча.

− Тогда какая есть. Но за три тысяч.

− Договорились. Оплата по факту.

Бово не обиделся. Сейчас он уже не выглядел фаталистом.

ˮОчень жаль,ˮ − осудил унгриец неоправданную жертвенность виласа, но отнесся с понимаем. - ˮЕсть-пить все хотят. Этот, по крайней мере, просит заработать.ˮ

Перед воротами Хирлофа Колин постоял на морозце, поскрипывая новым снежком под каблуками. На удивление тихо, безветренно и тянет березовым вкуснейшим дымком. На небе звезды и луна. Далеко звякнул и онемел колокольчик прокаженного. И ни звука больше.


11. День Святого Марка (11 октября)


,,...Сострадание к побежденным умоляет победу.ˮ


За Вербной рощей Колин объявился с последними ударами колоколов повечерия. Лошадь под ним бодро стукала в основательно, до весны, промерзшую землю, потряхивала серебряным низанием повода. Чарующая мелодия рассыпалась звонкими жемчужинами.

− Загадывали, не явишься, - прогудел Когген встречая унгрийца, придирчивым взглядом.

Секундант виласов малый крепкий. Такие до преклонных лет остаются в одной поре. И не юн и не стар.

ˮНарочно тянул косорылый мерин, нервы помотать,ˮ − обвинил вилас, не догадывался насколько близок к истине. И все из-за меркантильности унгрийца.

ˮЕще бы и шкуры на барабан!ˮ − желал тот получить с присягнувших инфанту, кроме денег.

Выглядел Когген достаточно сердито. Разделял желание с большинством, провалиться барону Поллаку сквозь землю. Свернуть шею, где-нибудь на темных столичных улочках. Утопнуть в канале, перебрав свекольной бражки, или шлюхи замучили бы − они могут! или еще чего, покрыть себя позором трусости. Когда хмель и гонор в Краке улеглись, кровь успокоилась, горячие головы остыли, задумались о странном способе поединка. И что за поединок, когда один, не колеблясь, выходит против одиннадцати. На кого надеется? Разъяснения дал Исси. Схватка в замкнутом пространстве, в полной темноте. Шансы, как бы это не дико прозвучало, равны. Ибо виласы не увидят, с кем сражаются. И выходит не один против всех, а каждый за себя. То есть, сами того не желая, сделают за унгрийца (паскуду, выблядка, сучьего выкормыша!) большую часть его работы. Праведные возмущения недовольных Исси пресек не рассусоливая.

− Этого уже не исправить. Но кое-что предпринять можно.

И никаких подробностей. Ни словечка. Ни намека.

− Хороший сегодня вечер! - вздохнул морозный воздух Колин. Не смотря на недосып прошедшей ночи и тысячу дел проделанных с утра, он в приподнятом настроении. Коггену показалось под хмельком. Для храбрости.

Унгриец спрыгнул с лошади и передал поводья подошедшему Бово.

ˮСегодня он хорош,ˮ − похвалил Колин адепта дремучего фатализма.

− Приступайте, − поторопил Исси собравшихся.

Откуда-то из-за спин виласов вынырнул монах-варнавит. Худой, согбенный, с умными егозливыми глазами и чутким ,,ухомˮ.

− Не в моей власти остановить вас, и не одобряю я дел ваших, но спрошу, с чистым ли сердцем предстанете перед Всевышним на суд ЕГО, на слово ЕГО, на закон Высший?

Виласы несогласованно задакали, закивали головами.

− Чище некуда! - отозвался Колин. Чего-чего, а увидеть монаха, да еще варнавита, он не ожидал. Говорит о спасении души, а лапу протянет за денежкой. Полушкой не усовестится. Две подавай.

− Пригласили бы лучше плотника, − выговорил Колин Исси, вызвав недовольное ворчание виласов.

− Не моя идея, − оправдался поединщик и дал отмашку, не тянуть. Стоять холодно, извинения и примирение исключены.

Унгрийцу подали манику. По задумке глупейший атрибут придаст обыкновенной резне некий флер благородства и воинского достоинства, с посылом выдать слепую удачу за искусство. Что же, красиво умереть не запретишь. Щеголи из первых, украшали верх защиты металлическим шаром-колокольчиком, издававшим треньканье при движении. В будничной жизни довольствовались намотанным на руку плащом или зажатой в кулак шляпой.

− Не перестарались? − подергал Колин плечом, услышать тонюсенькое дребезжание.

Дриньк-с! Дриньк-с!

− Готовы? - обратился Исси к своим. Унгрийца будто бы и нет. Не дожидаясь ответа жестикулировал - продолжайте.

− Скайлер аф Криди... Миккель аф Боэ... Кирк аф Энклуд... Дитрих аф Гарлин.... Суэнк аф Сейд... Дилан аф Эрканз... Шор аф Кёст... Расмус аф Мехкад.... Мозби аф Кайлер... Трой аф Маджо... Эсташ аф Трэлл, − представлялись противники Колина, а монах отмахивал троеперстия, отпуская грехи.

− Колин аф Поллак из Унгрии, барон Хирлоф, − чуть поклонился закоперщик ссоры. От монаха отстранился.

− Сомневаюсь, что ОН вам доверяет.

Глаза монаха сузились. Чуял! Чуял, старый родственную душу!

Виласы забавно походили на близнецов. В темных пурпуэнах, единообразных шоссах, в высоких сапогах защитить голени. Различались оружием. Тут никаких ограничений не введено. В жизни сражаются с тем, с чем застали. От ножа для резки фруктов до двуручника. Если сможешь в тесном пространстве шинка им размахивать. У виласов - бастарды, пара дюсаков, допотопный броард и притягивающий взгляды - редкое зрелище − анелас. Клинок Колина в кожаном чехле. В кольцо рукояти продета лента. Выглядело по меньшей мере не серьезно, и вызывало ироничные ухмылки. Еще бы розу прицепил или кружева с панти своей подстилки Кирх.

Не смотря на обилие оружие и готовность им воспользоваться, участники не до конца осознавали главную опасность в грядущей схватке. Каждый сам за себя. Это надо переварить и принять. Просто понимания недостаточно. Ключ в принятии. Твой товарищ такой же противник, как и твой настоящий враг и нет между ними разницы.

− Саин, − обратился Эсташ к унгрийцу. - Возможно, по старой памяти, вы разрешите мои затруднения.

− Если не последует возражений со стороны секундантов, ваших приятелей и монаха.

− Уверен, благородные саины не станут препятствовать. Один из приемов упомянутых вами....

Подобные просьбы никогда не рассматривают. Не принято. Но к унгрийцу обратились.

ˮДешево отделаться хочет,ˮ − раскусил унгриец хитрость виласа.

− Если мне одолжат меч..., − не раздумывая, согласился Колин пойти навстречу желанию Трэлла. − Затруднения решим прямо сейчас.

− Премного благодарен. Да и поздравляю вас с назначением маршалком двора.

− Пока не за что. И спасибо за поздравления.

Меч Колину одолжил Бово, окончательно принимая на себя участь изгоя.

− Прошу, − пригласил унгриец.

Встали, подняли мечи. На запястье Эсташа повязана черная лента с золотистой надписью ,,Jacumˮ. На удачу.

− Вы суеверны?

− Не более обычного.

− А повязка?

− Расценивайте её украшением или памятным подарком. Все мы кому-то дороги.

Слова торг. Слова предложения. Люди умеют разочаровывать. Его приятель ,,спасал себяˮ.

− Так что вы хотели изучить?

− Пожатие.... ээээ.... поцелуй.... Дальше не помню. Надеюсь выпить с вами вина, − так смотрят незадачливые воришки, блудливые сыновья и шкодливые дети. Их простят. - За нашу дружбу.

− Если бы вы о ней вспомнили раньше.

Мечи звякнули однажды и коротко. Обе фигуры на миг застыли. Эсташ обронил оружие, продолжая стоять, нанизанный на клинок унгрийца. Сталь срезала нижнюю губу, проломила зубы, пробила нёбо и вошла в затылок.

− Поцелуй Иуды, − объявил Колин и выдернув меч, процитировал. - Говорю же вам, за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда: ибо от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься. − Цитату из Матфея, дополнил от себя. − Ему повезло ответить раньше. Я не столь строг.

Тело Эсташа упало в истоптанный снег. Монах склонился принять последний вздох. Опоздал.

− Я же говорил. Он вам не доверяет, − посмеялся Колин над варнавитом. − Еще пожелания? - обратился унгриец к хмурым соперникам. Никто не отозвался. Люди предпочитали прятаться друг друга.

− Прошу, - позвал Когген в черный зев сарая.

По коньке крыши снежная серебристая опушка, отливала золотом от ближайшего фонаря. По земле белые, искрящиеся сугробчики, подчеркнуть контраст. От искр и блесток, мрак внутри строения плотней и непроглядней.

Виласы, под трезвон колокольцев на маниках, гуськом заходили в сарай. Колин шел замыкающим. Прежде, чем войти, сдернул чехол и тряхнул своим необычным клинком. Кольца на падао издавали причудливую металлическую мелодию.

− Я не прощаюсь, − обратился Колин к Бово.

− Явите милосердие в гневе своем, и минует вас гнев высший! - напутствовал монах виласов.

− Закрывай! - приказал поединщик секундантам.

Длинное скорготание петель и глухой удар. Колин заложил за собой засов.

− Терпение, саины, − обратился он к затаившимся в темноте противникам. - Мы все успеем!

Бух! - начался отсчет времени.

Можно приготовиться, занять позицию, обратиться к богу с молитвой, отпустить колкость, припомнить хорошее, справиться о здоровье, послать в ответ. Заняться той ерундой, на какую в обычных условиях, в схожих ситуациях, и не подумаешь тратить время. Чиччиа - резня в темноте, возможность испытать везение, бросить вызов удаче и судьбе. Привнести в безумный поединок правила, все одно, что предписать воде направление течь, дождю на кого падать, ветру куда дуть, солнцу когда светить, и где находиться луне.

Бух!

Колин, вначале неясно, потом привыкая, четче наблюдал застывших виласов. Не люди − изваяния. Кто-то старается тише дышать, скрыть свое присутствие. Кто-то широко раскрыв глаза, таращился в темноту, увидеть. Хотя, поднеси к его носу кулак, не различит, разве что унюхает. Стучат не унять зубы у Криди. Надсаживается, не успокоить, сердце Боэ. Он задыхается и хватает воздух ртом. Тяжело сопит Энклуд. Сглатывает пересохшим ртом Гарлин. Пританцовывает Сейд. Качается с носков на пятку Эрканз. Крутит головой и тянет шею Кёст. Замер, замерз Мекхад. Ссохся, сплющился Кайлер. Маджо смотрит вверх.... Молится? Не поздно?

Бух!

Криди, Эклунд, Гарлин и Кёст почти одновременно сунули руки в потаенные кармашки. Старый трюк. Прилепить магнитное железо, не звенеть шару. Можно надеть войлочный колпачок, приглушить звон, но его нужно успеть снять после боя. Живому не трудно, а мертвому? Колин успевает расслышать легкие щелчки о металл. Кёст в спешке обронил ,,магнитный талисманˮ, шарит по земле. Велик соблазн втоптать пальцы в рыхлый пол, смешать плоть и кости с сенной трухой. Вилас находит потерю и тем счастлив. Великое облегчение. Поднимает. Щелк! Теперь готов. Честность для простаков. Победа любой ценой. Имя на надгробье не откроет, кем являлся покойный при жизни. Колченогой сволочью или рыцарем в белом табарде с фестонами.

Бух!

Время быстротечно. В шаге от смерти, своей и чужой, чувствуешь его неумолимо быстрый бег. Ощущаешь дуновением сквозняка, легким морозцем, пропитанным запахом лежалой травы. В сарае хранили сено. Убрали, но сладкий аромат летнего луга устойчиво держался.

Колин пальцами смял украшение своей маники. И без того звону хватит.

Бух!

Последний удар и.... никакого движения и звуков. Великое равновесие перед великим небытием. Краткое в своей неуловимости.

Тишине не длиться вечность. Не дано. Не отпущено. Унгриец тряхнул падао, разбудить замершие фигуры, звоном металлических колец...

Эрканза он развалил до пупка. Тяжелый острый клинок распластал ключицу, прохрустел ребра, рассек брюшные мышцы и выскользнул из раны, вытягивая за собой кишки.

− Ахк! - отлетел Эрканз под ноги Криди. Вилас запнулся и нырнул вперед, выпустив оружие, удержать равновесие. Зря старался, угодив под секущий широкий удар Кёста. Тот вложил столько силы и страха разрубить хребет, что не устоял на ногах и сам упал на четвереньки. Поторопился вскочить и подсунул голову под дюсак Кайлера. Острозаточенное железо жадно чавкнуло. Мозги, кровь и осколки костей зашлепали и застучали по деревянной стене.

Люди стремительно заметались, слепо рубили на звук колокольчиков.

Джих! Джих! Джих! - полосовали клинки воздух.

Джих! Джих! Буххх! - зацепили по дереву.

Джих! Джих! Хрыккк! - вонзилась сталь в столб.

Джих! Джих! Дзин! − выбили клинок у Маджо. Ползая, он поднял чужой. Отчаяние и страх на лице сменилось хищной радостью.

Орали. Громко. Дико. Пугаясь и отпугивая смерть. И темноту. Темнота и есть смерть. И от этого еще страшнее. Страх не прогнать криком, не выблевать из себя, не исторгнуть. Не выбить из трясины потрохов жесткой рубкой. Он навечно под кожей, в кровеносных сосудах, в слюне, в дыхании. Во вкусе пыли в пересохшем рту. В похмельном нёбе. В поте. В волосах. В обострившихся инстинктах выжить! Выжить! Не важно как! Выжить в полном мраке, пронзаемом веселыми бубенцами и звенью слепых клинков.

Падао ударил Боэ в глазницу, хлюпнув, втиснулся до колец. Обратным движением, маятником, назад в пах противнику за спиной. Вилас верно расслышал кольца диковинного оружия. Подвела незрячесть. Что усердно и каждодневно отрабатывает воин? Чувство дистанции, работу ног, твердость руки, умение трезво и верно оценить обстоятельства и условия схватки. Но это работа глаз и только глаз. А слух? Те, кто жил в лесу или браконьерствовал, согласятся, да слух важен. Но и они предпочтут полагаться за остроту зрения. Привычка. Которая здесь не спасет.

Скручиваясь Колин сел от скашивающих слепых махов слева на право, справа на лево. Как косарь укладывает траву. Гарлин делал их на уровне груди, целил в чужое сердце и прикрывал свое.

Удар по голени. В чем хорош и превосходен падао, в массивности. При добром замахе и достаточной силе, рубит кости, что сгнивший хворост.

− А! - блажит вилас и валится на землю, зажать обрубок, унять боль и кровь. Падао идет дальше, достать дотянуться до Сейди. Вспорхнув, вспороть мышцы живота, раскромсать печень, хрустнуть ребрами, подобраться к горлу.

− Эхии, − короток всхлип. Кадык дернулся сглотнуть и уперся в неподатливую сталь.

Смена позиции. Втолкнуть клинок в Маджо. Медленно, читая ужас на лице виласа. Наблюдать капельку пота на кончике носа. Она сорвется. Обязательно сорвется.... Так и есть! Язычок острия падао проклюнулся под лопаткой. И тут же обратно, резко, убраться от заваливающегося виласа.

Колину не надышаться черным воздухом. Эйфория. От хорошо выполненной работы. Отличной работы. Последнее время он слишком утонченно интриговал, подгадывал встречи, говорил нужные и обдуманные слова. Руководствовался необходимостью оказывать влияние и влиять. Заставлять других поступать как ему удобно и к его выгоде. Он не на мгновение не забывал о своей цели и подчинял поступки её скорейшему достижению. Он помнил о ней и сейчас. И заклание десяти агнцев, лишь способ приблизить день, когда скинет бремя долга. Часть его. Но боже милостивый, как он истосковался по простым решениям и скорым действиям. И здорово, сейчас именно им время. Простым и скорым, без кривляния, притворства и глупостей.

Снаружи вслушивались в каждый.... каждый! звук. Пытались выделить из хаоса и сумбура звень мечных колец. С таким же успехом в шуме водопада различишь плеск игривой рыбы. Вроде похоже, но знать наверное? Исси не думал о тех, кто бьется в темноте, о них поздно думать. В слепых стычках мало кто выживает и уж никто не остается целым и невредимым. Поединщик сто раз пожалел об уступчивости инфанту. Не придушил крысеныша еще до поединка на крыше с альбиносом. Ах, как мы все крепки задним умом. Но на кого пенять?

ˮВыживет,ˮ − уверен Исси. Тот, кто легко идет на безумные условия, безумен сам. Но безумным унгрийца не назовешь. Скорее наоборот. Продуман каждый поступок, взвешен всякий шаг. И тогда, в Серебряном Дворце и в Краке, и сейчас, в темноте сарая. Поединщик не наивный юнец. Игры со смертью честно не выигрывают, будь ты многоголовый Шаркань или стоглазый Аргус. Так что же там происходит?

На удивление много ответов, настолько, что впору считать безумным себя. Но безумие, в данном случае, лишь грань невозможного, ставшего вдруг возможным!

ˮНе вдруг! Не вдруг!ˮ − задыхался Исси.

Когген зыркнул на поединщика, неподвижным идолищем стоявшим в сгущающихся сумерках.

ˮБаранов режут на шерсть и мясо. Все плохо,...ˮ − прислушался к шуму секундант и перевел взгляд на Бово. Вилас, коротал время, строгая деревяшку. Шкурил, стружил, укорачивал, делал насечки, наносил узор и опять стружил и стружил, уничтожая рисунок. Спокойствие Бово и угрюмый Исси подвигли Коггена к коротенькой благодарственной молитве. В тот злосчастный день, он обронил перчатки в шинке.

Монах не донимал Небеса молитвой. ЕМУ надо, обратит лик на дела смертных. Захочет вмешаться - вмешается. Но отчего такое ощущение, что уже вмешался? Варнавит покосился на прикрытое плащом тело Трэлла. Коли действительно так, лихие времена грядут. И не когда-то, а уже завтра.

ˮСегодня! Сегодня!ˮ - пересмотрел срок скорых бед монах.

Тяжелое бухнуло в воротину, кто-то отчаянно и коротко визгнул и замолк. Опять глухой удар.

− Откройте! Откройте!

Голос настолько изкажен страхом − не узнать, не отнести ни к одному из вошедших внутрь.

ˮВряд ли это барон,ˮ − убежден Когген.

Удар, почти шлепок по сырому мясу. Хруст разъятого сустава и затишье. Внезапное и пугающее.

ˮВсе?ˮ - глянул секундант на Исси. Поединщик не уверен в окончании схватки.

Колин замер за Мехкадом. Вилас выставил перед собой руку и оружие, и водил из стороны в сторону. Выглядело забавно. В деревнях, на Рождество, так девки гадают суженого, сунув ладони в устье печи. Сколько сажи, столько и богатства.

− Я хочу твоей крови, − одними губами произнес унгриец забавляясь.

Вилас обратился в слух.

− Я хочу твоей крови, − повторил Колин, добавив дыхания.

ˮОу ое ои,ˮ - едва расслышал Мехкад. Страх расшифровал ему послание. Рванулся вперед. Развернулся ударить. Колокольчик выдал его Кайгеру.

− А! - взвыл Мехкад закрываясь культей руки от повторных ударов меча. Мимо! Мимо! Хрык, хрык, хрык!

Эклунд до этого не получивший ни царапинки, пригнулся ниже и сделал несколько крадущихся шагов на звук. Столкнулся с Коссом. Последний оказался ловчее, ударил рукоятью в лицо и вышиб глаз.

− Тварь! - рубанул Эклунд на движение. Пурпуэн Косса разошелся на груди вместе с мышцами, ребрами и легким.

Кайгер остервенело месил податливое тело Мехкада. Эклунд пытался сориентироваться, куда бить повторно. Примеряясь, зачем-то пробовал языком текущую из глаза жидкость.

Унгриец ударом под колено свалил виласа. Поверх уронил второго и состругал обеим головы.

Теперь все. Звякнули кольца падао. С меча стряхнули кровь.

Побоище выглядело для обычного глаза ужасающе. Но разве найдется место обычному в такой день? Нет, конечно! И Колин принялся за работу, надрывая глотку.

− Скажет он, но останетесь глухи. Промолчит, швырнете камень. Отправится прочь, плюнете во след. У вас не хватит духу принять его и пойти за ним! Так для чего он тогда вам? В храмах и мыслях?

Зажигая восковую, пахнущую ладаном, свечу, варнавит вздрогнул и вслушался.

Труд мясника уважаем, если иметь способности или необходимые навыки. Никаких лишних движений. Все выверено и точно. Закончив, Колин осмотрел разбросанные по всем углам куски плоти и блестящие черным, даже при столь ничтожном освещении, лужи крови. Хвалиться нечем, но за похвалу ли труд?

Грохнул внутренний засов. Створина с опережающим скрипом открылась и выпустила победителя.

− В Унгрии младенцев, Небеса целует в макушку, − объявил Колин собственную победу. - В знак особого покровительства. - Подойдя ближе, швырнул Исси под ноги несколько кусков железняка. - Сами бы они не догадались. Я оскорблен иметь дело с бесчестными людьми. Надеюсь не станете прятаться за инфанта? Впрочем, если он вас просто отругает и спрячет в гинекей*, довольствуюсь и этим.

Колин наговорил достаточно, добиться своего. И добился.

Исси, продемонстрировал образцовую выдержку, не начать драку сразу как унгриец замолчал. Глупо следовать букве закона, но схватка здесь и сейчас, покроет его имя позором. Имя это единственное, что есть у любого тальгарца. Имя и меч!

− Я сожру твое сердце, − пообещал Исси Колину за его беспрецедентную выходку.

− Я довольствуюсь шкурой. Сапоги прохудись.

Тальгарец долго и тяжело глядел унгрийцу в лицо. Смутить? Такого смутишь. Напугать? Не из пугливых. Тогда что? Прийти к простой и ясной мысли.

ˮПовадился хорь (это о Колине!) в курятник (а это об Карлайре!) лазать. Не отстанет, пока всех не передавит. Без пользы, без выгоды, без толка. По природе своей поганой.ˮ

− Когда и где? - настроен Исси поставить точку в восхождении мерзавца. Барон Хирлофа вознамерился шагать по трупам. Поединщик не осуждал. Но и допускать унгрийского марша не собирался.

− Я сообщу, − Колин направился к лошади, говоря через плечо. − Денег не оставляю. За упокой врагов не пью.

Жестом остановил монаха с зажженной свечой, направившегося к сараю.

− Святой брат, помочь им вы ничем не сможете.

− Я не теряю надежды.

− Не теряйте, но не ходите.

− И все же, войду.

− Тогда хотя бы погасите свечу.

− Это не просто свеча.... Её свет....

− Они давно заблудились, и боюсь, он их уже никуда не выведет.

Монах его не послушал. Дошел до ворот, поднял свечу вверх, тут же обронить. Держась за сердце, оперся плечом в воротный столб и сблевал себе под ноги.

Унгриец вскочил в седло...

− Мое почтение инфанту! За ним должок!

...и уехал в ночь. Встречный поток воздуха холодил лицо, но ему жарко. Он не мог надышаться, словно пловец, вынырнувший из глубины на последнем мгновении терпеть. Иногда Колин улыбался непонятно чему. Не было ведь причин улыбаться.

А потом все куда-то исчезло. Испарилось, улетучилось, выкипело. Все сразу. Так и пойдет, так и покатит. Смерть за смерть, бессмысленно множа врагов. И бог бы с ними с врагами, с друзьями, подругами, советниками, попутчиками, со всеми кто окружают. Он словно увидел сверху лабиринт из человеческих судеб. Сколько трупов? Сколько раз надо упереться, удариться лбом в стену отступить и повернуть в нужную сторону. Из тысячи ветвлений выбрать верное. Самое верное. Не обходное, но короткое, кратчайшее, почти прямое. Но прямой не самый короткий путь. Разве что у потока сорвавшегося с горных отрогов. Снести-смести все! Именно этому потоку он и уподобляется. Или уже уподобился.

Самокопание опасное занятие. Кто знает, до чего докопаешься. Что там под спудом принятых обетов и обязательств?

Из темных высот сыплет снежок.

Куда ему? К Лисэль? В Хирлоф? В Серебряный дворец? Куда? Куда отправиться, кому некуда идти?

Колин пересек улицу, бросил лошадь, и вошел в шинок. Ни звуков, ни запахов, ни людей. Хлопнул ладонью по столешнице.

− Кувшин!

Кружку и вино притащили сразу. Обычным посетителям пожиже. Богатым и сердитым лучшее из имеющегося. Опытная служанка молча выставила заказ и тихонько убралась прочь. К таким лучше не приставать. Выпьют, отойдут, потянет излить душу, тогда другое дело.

Унгриец налил и сделал глоток. Смыть привкус крови. Пять-шесть кружек и пройдет. Сразу станет легче. Или не сразу. Или солоноватость так и останется. Кружку выцедил. Мелкими-мелкими глотками. Как пьют противное лекарство. Подождал захмелеть. Пьяному и море по колено и путь легче, и память короче. Нельзя быть все время натянутой тетивой. Надо уметь давать слабину. Подгадывать. Иначе. Иначе переваришь сам себя. Змей пожирающий собственный хвост. Конец Мира! Сильно задумано!

− Саин, могу я вам помочь?

Женщина подошла столь неслышно, что первым порывом Колина на звук её голоса, схватиться за падао.

Ей двадцать пять, не больше. Красива. Была. Когда-то. Для шлюхи слишком ненавязчива. И пахнет не так. Стиранным отутюженным бельем, молочной кашей и еще чем-то обыденным, домашним.

− Садись, − предложил он. Пододвинул наполненную вином кружку. Она не противилась, но выпила полглотка.

− Спасибо саин.

− Так чем ты поможешь?

− Саин, одни....

− Тонко подмечено,... − то ли иронизировал, то ли признавался унгриец.

− Вы устали и хотите участия и внимания, − вымучено произнесла женщина.

В голосе нет уверенности и нет наглости. Не наработала еще. А возможно сегодня её первый выход.

− Думаешь, я этого хочу? - прошлое, близкое и далекое осыпалось коростами, оставляя шрамы. Унгрийцу любопытно. Или это уже вино?

− Все хотят.

Колин помолчал. Не худшая привычка держать язык за зубами у охотника подстраивать случайности, отслеживать их и использовать. Женщина ему нравилась. Как и её запах.

− У тебя сын или дочь?

− Сын, − женщина готова прервать разговор. Он коснулся святой для нее темы.

− И ты его любишь?

− ОН МОЙ СЫН.

ˮВсе мы чьи-то сыновья и дочери. Это греет. Это греет?ˮ − вопрос не к самому себе. Туда. Выше.

− Ты хотела мне помочь?

− Если саин позволит.

Она собралась встать и показывать дорогу. Колин удержал её на месте.

− Думай обо мне. Думай будто я это он. Блудный, непослушный, пропадавший неведомо, где и промышлявший невесть чем, натворивший немло глупостей и вернувшийся под родной кров. Посмотри на меня, так, чтобы я почувствовал твою любовь к нему. Ведь я это он. Сейчас.

− Зачем вам саин?

− Хочу узнать, способна ли ты на такое. Не ради меня, ради него. Ведь ты здесь из-за сына?

Женщина потупилась. Странная просьба. Странный человек. Странные слова. Но он прав, она здесь из-за сына.

Она подняла на Колина свои большие и усталые глаза. Серые почти свинцовые, в которые искорками вкраплены точки рыжего. В них слишком много чувств, понимания и укора. Не осуждения, а именно укора. За долгое отсутствие. Почему не вернулся раньше? Зачем пропадал невесть где и с кем? Ведь чтобы не произошло, его простят. Его простили, в тот самый миг, когда он покинул родной кров.

Она смотрела и смотрела на Колина. Не отрываясь, лишь изредка смаргивала набежавшую слезку. Протянула руку коснуться чудовищного шрама. Не отдернула, когда пресеклось его дыхание. Не убрала когда напряглись скулы. Мужчины. Они боятся показать слабость. Бояться показать, какие они на самом деле. Даже тем, кто их любит. Тем кого любят сами.

Колин накрыл её ладонь своей.

ˮС таким взглядом приносят великие жертвы. Взглядом полным любви.ˮ

Должно быть это кара. На благословление не похоже. Выискивать и находить путь, когда кругом глухие стены.

ˮРади сына мать пожертвует многим. Всем. А чем пожертвует ради дочери отец?ˮ − текучая мысль не привнесла беспокойства, не ознаменовалась небывалой радостью. Ищите и обретете. Иной раз Святая Книга весьма умело пророчествует и предсказывает.

− Тебе не следует заниматься этим, − произнес унгриец, стремительно вставая. Отстегнул с пояса кошель и положил женщине в руку, желая снова почувствовать её тепло. - Не поймет сейчас, а вырастит, не простит.

− Здесь много саин.

− Дети дорогое удовольствие, − улыбнулся Колин, заставив женщину вздрогнуть.

Он гнал лошадь не жалея шпор. За спиной черными крыльями по ветру развивался плащ. Почувствовав настроение хозяина, жеребец громко фыркал и бухал копытами в замерзшую землю, тащил за собой снежный шлейф. Кинувшуюся с лаем псину стоптал. Взлягнув, отбросил визжащий ком прочь. С буйной дури перемахнул через брошенную поперек дороги тележку. Ударил грудью встречного меринка, опрокинув с всадником в канаву. Запрыгал по дороге, слева направо, что игла по шву. Напуганные обыватели жались к стенам домов, провожали ужасного наездника взглядами. Не Дуллахан* ли им повстречался на ночной улице поздней порой? По чьи души спешит порождение мрака?

Когда королю доложили о безумие учиненном унгрийцем и одиннадцати жертвах этого безумства, Моффет в задумчивости посмотрел на своего гриффьера.

− Как думаешь, Брюсс, не принять ли Поллака в мой Совет? Однажды это сняло бы множество вопросов, на которые мне нет охоты отвечать. А то и все. Разом.

− Барон слишком юн и беден. Даже в качестве приглашенного, − ответил королевский гриффьер, не найдя более достойного отказа, видеть унгрийца вхожем на Золотое Подворье. Такого впустишь однажды, не выгонишь вовек.

− Подождать полгодика? Пока состарится. Можно. Кстати, какое совпадение, я тоже не богат. Представляешь сколько у нас общего!?

Гриффьер и король по неведенью ошибались, причисляя владетеля Хирлофа к бедным. Допустимо ли считать несостоятельным человека, получившего с Крака двадцать две тысячи штиверов в серебре и золоте в качестве выплат.


12. День Святой Аннешки (12 октября)


ˮ...Все должно соответствовать задуманному и не иначе....ˮ


Ридус плелся за унгрийцем, понуро опустив плечи. Он походил на приговоренного к эшафоту, но вместо барабанной дроби − хруст снега, звонкой меди фанфар - сердитое подвывание ветра. Встреть знакомого, не признают, пройдут мимо. И не из-за кислой морды. На игровом дорогая одежда, унгрийские новомодные цепочки (бабьи цацки!), на боку кинжал в дорогущих ножнах. Поверх теплый плащ с волчьей опушкой и таким же подбоем. И эскарсель. Стоимостью большей, чем в нем денег.

− Ридус, плетись не плетись, ровным счетом ничего не изменится, - резал по живому Колин. - Мы всего лишь опоздаем. Опаздывать дурной тон, среди благородных людей.

− Почему Королевский Столик? Есть места поскромней, а понт дороже.

− Это ты о кладбище? Туда всегда успеешь, − мрачно пошутил унгриец.

Шутка заставила игрового прибегнуть к трехкратному наложению троеперстия. Только поможет ли против безжалостного бессовестного кредитора-кровопийцы.

− Неужели не хочешь побыть в достойном обществе?

− В Столике-то? − скепсис Ридуса оправдан. Шинок отнюдь не пристанище паладинов и святых.

− Человек, внесший двадцатку попасть внутрь, не подпадает под категорию быдла с канала. Во всяком случае внешне никакого сходства. Что упрятано под пятью слоями одежды, мяса и костей, должно мало интересовать. Все мы дети пороков. Зачатые в грехе, по определению не безгрешны. Краеугольный камень теологии, что бы ты знал.

Теология Ридуса не волновала, в отличие от взноса.

− Ни хрена себе вкупная! - сбился с шага и с дыхания игровой. Свои деньги Ридус считал хорошо. Чужие еще лучше.

− Два полнокровных нобля и никакой сдачи. Противозаконно, но в этом и заключается прелесть. Оппозиция власти просаживает семейные золотые запасы, в то время как Моффету не достает средств нанять и содержать соответствующую его грандиозным замыслам армию. Так что поверь, ты сразу почувствуешь существенную разницу, мест подбирать медяки и сорить деньгами напропалую, − вдохновенно вещал Колин ошалевшему и трусившему Ридусу.

− Но там же сплошные гербы!

− Тем лучше. Сведешь нужные знакомства. Продашь пару трюков, расскажешь тройку анекдотов, разопьешь четверть вина, и вот ты уже за своего. Будет, чем на старость лет, похвалиться перед родней. Сиживал де в Королевском Столике в компании тех-то и тех то. А если гербы набьют тебе морду, тоже запомниться.

− За что?

− За что набьют? Да хотя бы за вызывающую роскошь. Я про оружие, − измывался унгриец над игровым. Настроение просто прекрасное, как у человека трудности преодолевшего, ну или узревшего, обходной им короткий путь.

Полночи Колин провел у ювелира со срочным заказом. Не позволяя не то, что передохнуть, пот со лба утереть. Полночи вбивал в псарей, понимание дотошной, буквальной исполнительности, его распоряжений. Утро начал с бурчания некоего диалога, озвучивая обеих участников. Выглядело донельзя глупо, но унгриец невольных слушателей игнорировал. Сперва к нему заглянула Нумия, потом Янамари, следующая Йор. Он не пожертвовал им ни минуты, ни доброго слова.

− И я про тоже. Скромнее надо быть, − подлизывался игровой.

− Нищенствовать будешь в Большой Лодке или Крякве и вертеле, − пнули Ридуса по самолюбию, − В Королевском столике тебя ждет отличная игра и твой двоюродный братец.

− Братец?

− Он самый. Приметная личность. Ни с кем не перепутаешь. Если только со мной. Запомни два простейших правила. Не выгляди овцой, не остригут. Не изображай волка, не выбьют зубы.

− А как тогда выглядеть?

− Представительно. Что значит не представляться неизвестно кем, но представлять из себя нечто сомнения не вызывающее. В твоем случае обеспеченного человека, каковым и оставаться. Когда я от тебя отстану, ты будешь иметь имя и связи. Возможно, перед тобой распахнут двери приличные дома. Тебе будут рады в приличных фамилиях, принимая за порядочного человека. У тебя будут деньги. А порядочные люди всегда при приличных деньгах, − пустозвонил Колин. Почему нет? Нервы помотать еще сегодня предстоит.

− Понятно, − обреченно согласился Ридус.

− А мне не понятна твоя ишачья упертость, воротить скотскую морду от дармовой морковки?

− Скажете тоже.

− Имею на то право и возможность. Не будешь наглеть, а деньги жмотничать и отдавать в рост, лет через пять заживешь в маленьком рукотворном раю. Пить амбросию, вкушать молодильные яблочки и валять валькирию.

Ридус хмыкнул. Пить-есть так себе занятие, валькирия зацепила. Он даже знал, где закадрить. Игровой немного воспрянул, почувствовал себя уверенней. За светлое и сытое будущее можно расстараться. А место где и с кем, не имеет существенного значения. Рай он персональный, это ад вроде общественных бань - всех туда!

− Сколько я вам должен? Раз вы так хлопочите, сумма должно быть не маленькая, - решился узнать Ридус. Размер долга его очень беспокоил. Одно время он подумывал продать отчий дом и рассчитаться.

− Тысяч десять. Приблизительно.

− Сколько? - возмутился Ридус наглому грабежу.

− А ты думал, я тебя в Королевский Столик веду на шаньги с творогом? Играть!

− Не думал я ничего такого....

Игровой подавил вздох, сцепив зубы.

− Наконец слышу слова не плаксивой бабы, но достойного мужа, − польстил Колин вдохновить Ридуса.

Спустились по ухоженной улице, мерсеры* расстарались. На пришлых поглядывали. Некоторые раскланивались. Хитрый пацаненок кинул снежком. Не попасть, а обозначить намерения. Ходят тут! Не спросясь.

− Мы на месте, − уведомил Колин плетущегося спутника.

Королевский Столик имел в столице репутацию престижного заведения, явно не заслужено. Внешне строение обветшало, плохо мазано и белено, и имело худую крышу. Внутри теснота, духота и отвратительная кухня. У хозяина хватило смекалки расстараться на красивую вывеску, не поскупиться на освещение и подавать отличное вино и экзотические фрукты.

ˮПожрать не сюда ходят,ˮ - рассмотрел Колин присутствующую публику. Как и Ридус он здесь впервой, но наслышан. Как оказалось, много неоправданной лести и необоснованных ахов.

Играли повсеместно, за каждым столом, на каждой пяди полезного пространства. В кости - простенький Стакан или Черепашку. В карты − в Ведьму или Кашу. Реже в домино или гвинт. Но это выпендреж салонных интеллектуалов.

Играли остро на интерес. На многих столах мелькало запрещенное недавним эдиктом золото. Но кто запретит человеку с титулом и мечом делать и поступать, как ему вздумается. Уж точно не нищий король, позорно проигравший тоджам.

Блеск монет, шлепанье карт, стук костей и костяшек - липкая аура азарта − привели игрового в чувство лучше всяких уговоров и убеждений. Ридус вытянув шею, закрутил головой, запыкал, замуркал. Вообще, он месту и место ему, подходили от и до.

Пересекли зал и Колин представил игрового человеку за столом. Догадливый Ридус рассмотрел в названном родственнике Хьюба Кусаку. Двое других остались ему безызвестными.

− Он будет играть, − Колин кивнул своего должника. - Проследите, чтобы не лишился носа, глаз или ушей, когда фортуна слишком нагло станет ему благоволить.

− А он с ней в ладах? Выкупать не придется? - не очень-то рад Хьюб родне и работе приглядывать.

− Тогда можете сразу прирезать, − разрешили чулочнику. Тот согласен. Прирезать, так прирезать.

Игрового отпустили осмотреться. Почувствовать настрой зала, окунуться в атмосферу везения и безнадеги, пощупать удачу кончиками собственных пальцев.

− Смотри не наделай новых долгов. Люди, которые постоянно кому-то должны, бесполезны, − напутствовал Колин игрового.

Ридус отошел к стойке, перекинулся с хозяином словечком, попросил предупредить, когда освободится место за карточным столом.

− Кровь подогреть, − объяснил он и облагодетельствовал штивером, шумно провезя монетой по прилавку.

Через полчаса Ридус вкупился в игру, двойной ставкой. Каша - то, что требовалось для текущего момента и настроения.

Памятуя уроки и наставления унгрийца, игровой не торопился обдирать партнеров. Осваивался, привыкал к окружению, приглядывался к соперникам, с осторожностью проверял обретенные навыки. Что-то срабатывало сразу, с чем-то не получилось, не совладал. От иного рассудительно отказался, не чувствуя за собой уверенности сделать все как полагается.

Через две игры он резвился голодной акулой в стае сонных тунцов. Но не наглел. Выиграв много, часть предусмотрительно спустил. Картинно ругался, сорил обещаниями не играть, отыгрывался и опять лез ставить. Однажды эмоционально рискнул фамильным золотым кольцом, купленным за два часа, как появится в Королевском Столике. Чудил одним словом, руководствуясь простым правилом, три шага вперед, шаг назад, чем успешно вводил в заблуждение противников и прибирал их деньгу маленькими порциями.

Обдираловка продолжалось часа три, после чего, заказав угощение продувшим партнерам, Ридус откланялся. Вернувшись к Хьюбу, выложил пятьсот штиверов. Чулочник в удивлении хлопнул рыбьими глазами.

− Саин Поллак упомянул некую договоренность с вами.

− Договоренность есть договоренность, − серел лицом Хьюб. Это даже не деньги Поллака. Его купили на серебро дураков.

− Завтра, в это же время, − уведомил игровой о новой встрече.

Ридус спокойно раскланялся и удалился. До отношений унгрийца и чулочника ему нет дела. Хотя если судить по реакции, его названный братец тоже на крючке у барона. Какая-то неуверенная и бредовая мыслишка, сообща отделаться от кабалы, клюнула игрового в темечко, но он тут же от неё отказался. Из предчувствия. Лучше не станет, а вот хуже.... Ему помнились вывернутая на мостовую требуха и голова Воробья и очень уж неубедительно выглядели его родственник с сопровождением, по сравнению с кредитором.

Хьюбу хотелось выпивки и боя. Марешаль чулочников благополучно хотелки переварил. Тем же вечером, уже сидя в обжитом до последнего угла ,,Рыбареˮ, сказал Боссуэллу и Готье.

− Подберайте людей.

Безденежье приучит к чуткости на серебро, и не забывчивости на полезные знакомства. Приятелям из пятисот монет достались крохи. Напомнить Кусаке о братстве никто не осмелился.

− Скольких? - Готье завидно и этим крохам. Голодные не переносят сытых и припомнят каждый кусок пронесенный мимо их рта.

− Как просил. Не больше тридцати. Лишнего не мелите.

Оба чулочника Кусаку понял. Помалкивать, хорошая привычка для живущих с меча.

И Боссуэлл и Готье подумали об одном и том же. Ничем крамольным их мысли не отдавали. Серебро плохо (а золото и того хуже) делится и чем его больше, тем больше затруднений с дележкой.

Площадь зажата монастырскими стенами с трех сторон. С четвертой стороны, лишь чуть уступив пространства кривым улочкам − храм Святого Авла. Толком и не развернуться, но в это время здесь останавливаются купцы из Обра. На узких прилавках пирамидки и башенки из красных яблок, желтых-прижелтых груш, оранжевых апельсинов и корзинки с фиолетовыми гроздьями позднего винограда. Яркие радостные цвета на фоне серых стен, искрящегося снега и унылых людских фигур, вызывают ощущение близкого праздника. И почему-то думается не о Дне Всех Святых, а Рождестве и подарках.

Одного взгляда достаточно, эсм Арлем скажет много нелицеприятной правды.

ˮОкатит как из помойного ведра,ˮ − предвидел Колин острый момент и ошибался.

Сейчас, как никогда, фрей готова и говорить с ним и выслушать его. Отголоски недавней беседы с бастардом еще не утихли в её памяти, а спасение тоджей вызывало спокойную, без восторгов, благодарность. Знай о том Колин, все бы проделал и проще и быстрей. Но не все открывется первому взгляду. Тем не менее, допущенная ошибка не помешала ему, перескочив ,,с пятого на десятоеˮ, прибегнуть к последнему спасению зарвавшихся наглецов и прожженных делюг − импровизации. При условии, что она подготовлена загодя.

− Позволю вопрос. Вы не устали от слов, действенность которых не очевидна? - захватил Колин инициативу говорить первым, а следовательно и задать нужное направление разговору.

− Гораздо меньше, чем от поступков, чья неоднозначность сбивает с толку всякого нормального человека, − не то пожаловались, не то упрекнули унгрийца. Разбираться он не стал, но некоторую странность отметил.

− Умейте увидеть.

− Умейте услышать, − ответила фрей на напор унгрийца.

Ускользающую возможность мирно поговорить, Колин ухватил буквально ,,за хвостˮ. И нацепив маску снисходительной доброжелательности, дружественно предложил немного пройтись. Не сдерживай он себя, хлопнул бы в ладоши, а не то и скакнул на одной ноге! Не зря ему думалось о Рождестве. Праздник еще когда, а подарок вот он! И от кого? От Арлем аф Нокс.

− Обращали внимание на фрески в соборе Лаврентия Пантократора? Довелось там побывать?

Фрей предложение прогулки приняла. Не она ли желала диалога с Поллаком, быстро от него отказаться.

− Они ужасают, − не скрывала Арлем своих впечатлений от увиденного в соборе.

− Особенно в центре восточной части. Где младенец сосет грудь истекающей кровью матери.

− Святой материнский долг насытить младенца своим молоком.

− Или кровью из ран? Чем он насыщается? Её кровью или её молоком? Что изображено и что открылось? Подвиг родительницы или преступление дитя? Угадали замысел мастера?

Фрей не нашлась ответить унгрийцу. Излишний натурализм изображения помешал ей фреску рассмотреть. Но и рассмотрев, увидела ли бы она, то о чем спрашивал её унгриец?

− Она спасает и неважно, кровью или молоком. Для нее неважно, − растолковывал Колин промолчавшей исповеднице. − Не от того ли мы приходим в ужас, что сами не способны к подобной жертве. Да что там! Способны ли вообще к какой-нибудь?

Ей ли возражать человеку вставшему на защиту тоджей? Однако, если подумать.... Думать Колин ей не оставлял времени, слово за слово уводя разговор в нужную ему сторону.

− Хуже того, не способность поступать, мешает видеть. Заставляет закрывать глаза. Только потому что увиденное привнесет в устоявшуюся жизнь нечто, чего мы принять не можем.

− Вы рассматриваете очень неординарный случай, − возразила фрей, только чтобы не молчать.

− Практически с любыми другими, схожими по накалу страстей событиями, происходит тоже самое.

Его расплывчатая речь принята за деликатную отсылку к Краку и той взбучке, что он от нее, получается не заслуженно, получил. Арлем даже почувствовала угрызения совести за свою несдержанность.

ˮИ необъективность!ˮ − кольнула она себя, не поступать поспешно, не разобравшись.

− Но беда не только в трусости видеть. Большая часть из нас просто безучастно к происходящему. Так ведь удобней. Ничего не делать, не за что и отвечать. Быть не чистыми, но чистенькими. Но разве не грешить, значит оставаться безгрешными? А принимать ответственность действовать, впадать в грех?

− Отчасти вы правы. Отчасти. Но в повседневности матери и дети гибнут не так уж часто, а забавы в Краке тоже не происходят каждый день.

− Зато происходит масса другого, что в глазах окружающих предосудительно, без всяких к тому оснований. И я готов это вам доказать, − последнее слово Колин произнес с явным удовольствием. Вообще, унгриец напоминал змея, поменявшего кожу за время от начала разговора до последнего, им сказанного предложения.

− Чем же?

− Предлагаю поучаствовать в одном предприятии и убедиться, насколько ошибочно может быть суждение, основанное на первом впечатлении. Согласны?

Арлем с удовольствием и аргументировано бы поспорила с Колином, но продолжать спор ей вовсе не предлагали. А вот что предлагали.... Кроме мутной истории с приглашением в Крак, был ведь еще и моряк-южанин. И книги, присланные в подарок.

− Отказываетесь? - искушали исповедницу доверительным шепотом.

− Согласна! - приняла Арлем предложение. Она - фрей, и в состоянии ответить на вызов, как и подобает исповеднице - принять его!

− Одно условие, согласившись, участвуете до конца.

− Вам принести клятву? - проявила Арлем характер.

− Твердого слова достаточно, − не проникся унгриец показной демонстрацией высокой душевной стойкости.

− Считайте, получили, − жестко заявила исповедница.

Унгриец свистнул и из толпы отделился юркий человечек. Улыбался он замечательно. А не улыбаться не мог. Шрам растянул губы от уха до уха и дальше до макушки.

− Повозку! - приказал ему унгриец.

− Не нужно, − отказалась фрей. − Хочу убедиться, ваша затея стоит моих стоптанных башмаков и испачканного в уличной грязи нового платья.

Колин подумал - идти пешком тратить время, но согласился и кивнул улыбчивому - веди!

Лабиринт грязных улиц кончился нескоро. Они взошли на крепкое в две ступеньки крыльцо. Колин взялся за ручку. Помедлил, словно засомневался, стоит ли впускать фрей.

− Уговор я помню, − подтвердила Арлем рассеять последние сомнения унгрийца.

В комнате избыточно натоплено. Близко к огню привязан к стулу мужчина. Рот заткнут, глаза закрыты повязкой. Пленника караулит псарь, вооруженный кистенем.

Фрей не издала ни звука, но легкая бледность выдала желание строго спрашивать. Но она вспомнила фреску. Вокруг матери и дитя кипела битва и умирали люди.

В середину комнаты выставлен стол. За занавеской, очевидно в спальне, сонно хныкал ребенок. Колин знаком попросил стул для Арлем. Она безропотно села, готовясь наблюдать и по возможности ничего не пропустить. Скрученный мужчина, хнычущий ребенок, что дальше?

− Ни во что не вмешиваетесь. Никуда не лезете. Все вопросы потом. Если будут. Вам удобно?

− Приступайте, − строга Арлем, словно она здесь всем верховодила и заправляла.

Колин прошел к столу. От свечи зажег еще несколько. Подал знак, и мужчине убрал повязку с глаз, а потом веревку со рта.

− Чего вы хотите? - тут же выпалил пленник.

− Сеньи, вас это тревожит или вы праздно любопытствуете?

− Я не буду работать на вас. Ни на кого не буду. Ни на псарей, ни на бейлифа, ни на короля с его недоумком.

− Несколько странно. Я еще ничего не предлагал. Ни работу, ни оплату за нее.

− Я отклоняю все и сразу!

− Ради бога! Обойдусь.

Колин встал боком, наблюдать сразу и Сеньи и Арлем. Театральным взмахом руки, предварил свой рассказ.

− Вы были женаты, дважды. От второго брака у вас родилась Цинция.... Кстати, как вы её ласково называете?

− Зачем вам? − подобрался Сеньи, пытаясь определить в пришлом угрозу для дочери.

− Меня матушка звала Лин, вот мне и интересно как вы обращаетесь к своей крохе?

− Вам-то что, как я её называю?

− Ну, хорошо, об имени потом. Цинция заболела, и вследствие болезни у нее развился частичный паралич. Жена вас бросила, сочтя непомерным тяглом, прожить остаток дней ухаживая за больным ребенком и с нелюбимым мужем. Согласитесь, не самое приятное времяпрепровождение, когда хочется цветов, внимания и маленьких радостей. Она моложе на тридцать лет. Вы купили её у родителей, не оставив выбора вам отказать. А вот у вас выбор был. Но я не осуждаю. Ваше право, ваши деньги и ваш воля их вложить, сообразно личным пристрастиям. Для вас это оказалась Марет Коше.

Колин прервался послушать Сеньи.

− Чтобы вы не предложили, и сколько бы не предложили, я не соглашусь.

− С чего вы взяли, что я буду что-то предлагать? И в мыслях не держал.

− Будете, − презрительно скривился Сеньи. − Но я послал бейлифа, пошлю и вас.

− Положим, бейлифа вы не послали, а избегаете. А насчет меня... Мне еще никто не отказывал.

ˮЭсм?ˮ - глянул он на Арлем предупредить о начале.

− Я помню! - ответила вслух фрей. Так она меньше боялась.

Колин щелкнул пальцами, подавая знак.

Фрост, подручный присланный псарями, принес малышку. Ребенок походил на тряпичную куклу. Ручки-ножки неестественно болтались.

Девочку положили на стол, и Колин пододвинул свечи поближе. Притащили чашку с водой, где унгриец тут же вымыл руки.

− Что вы собираетесь делать? - забеспокоился Сенье.

− Мы говорили об её имени?

− Ция, − ответил сыскарь, уже не кочевряжась.

− Вот и познакомились. Ция! - позвал Колин. Но ребенок не реагировал, ни на имя, ни на прикосновения.

− Что ты собираешься делать? - заерзал сыскарь высвободиться.

− Сейчас увидишь.

Унгриец сам, без посторонней помощи раздел и уложил малышку. Ребенок сонно сопел, но не плакал и не хныкал.

− Ей дали немного макового отвара, не беспокоиться. Ей ни к чему.

Колин повернулся к Арлем, подчеркнуть, говорит исключительно ей.

− Существует рецепт, где в отвар примешивают помет ос, но я предпочел, добавить анис и фенхель... Мандрагора подошла бы лучше, но давать её такой крохе? Надо обладать большой смелостью, рисковать жизнью дитя. Белладонну? Ну уж извините! Дикость какая!

− Что ты задумал? − упрямо замотал головой Сеньи, прогнать дурные догадки.

Колин достал футлярчик, открыл. Сыскарь вытянулся разглядеть, что в нем. Худшие опасения нашли подтверждения. На черном бархате поблескивал набор золотых игл. Прелесть, сотворенная ювелиром за прошедшие полночи под личным надзором Колина. Увидела иглы и фрей.

− Должно быть ты хороший отец, раз беспокоишься за своего ребенка. Некоторые выбрасывают немощных на мороз. Пока добирались, приметил двух. Один еще шевелился. Другого уже грызли собаки.

− Ты... Ты..., − старался подобрать слова Сеньи. Лишь великая осторожность не спровоцировать и ускорить действия не позволяла ему говорить унгрийцу грубости.

− Слушаю тебя!

− Ты не посмеешь тронуть ребенка!

− А что и кто мне помешает?

− Оставь её! Я все равно не буду на тебя работать! Слышишь! Не буду!

− Опять за свое. Я сказал хотя бы одно слово о работе? Или какой иной услуге? Нет. Так чего ты трындишь, не будешь на меня работать. Не работай. Кто тебя неволит?

− Тогда чего ты хочешь?

− Перестань орать, ребенка потревожишь, − Колин прощупал пульс на ручке и шее девочки.

Сеньи заерзал сильней. Тяжеленная рука Фроста придавила сыскаря к стулу. Острый стилет коснулся подбородка.

− Она-то в чем виновата?

− Кто? - Колин извлек иглу из набора.

− Ция!

− Ты себя вообще слышишь?

Унгриец перевернул девочку на животик, прощупал спинку вдоль позвоночника, выбрал пальцем и ногтем место вонзить иглу. Арлем удержалась не зажмурить глаза.

ˮГосподи, всеблагой, избави мя от напастей!ˮ − шептала она. Колин слышал её нервный шепот.

− Что ты делаешь? - рвался сыскарь спасать свою кровинку.

− Не ори, − одернул Колин Сеньи. - Дыхания не слышу.

Вряд ли присутствующие понимали действия унгрийца. Но, то что он делал, выглядело настолько чудовищно, что даже у привыкшего к смертям Фроста заходили желваки.

ˮСука!ˮ − сложились и разжались губы у бывалого псаря.

− Скажите ему, эсм! - воззвал Сеньи к исповеднице. - Скажите! Пусть оставит Цию в покое.

Та лишь кивнула, соглашаясь, не в силах ни отвести взгляда, ни открыть рта, заговорить с Поллаком.

− Эсм мне ничего не скажет, а захочет, я знаю наперед что, − Колин подбирал иголки, ввести в детское недвижимое тельце. Дожидался вдоха, вводил и подкручивал налево или направо.

− Эсм, − сморгнул Сеньи, навернувшиеся слезы отчаяния. - Вы же исповедница! Не допустите!

− Так вы знакомы? - говорил Колин не отвлекаясь. − Забавно. А я вот уверен, эсм не знает тебя. Вы знакомы?

Арлем замотала головой и что-то мыкнула.

− Я так и думал. Вопрос...., − Колин ввел новую иглу. - Вопрос... откуда тебе известно кто такая эсм? Или лучше спросить почему? Или для чего? Что скажешь, Сеньи? Только не ври, что работа обязывает все знать. Все знать никто не в состоянии.

− Эсм! - опять позвал сыскарь, проигнорировав унгрийца.

− Эсм не поможет, она здесь лишь засвидетельствовать, согласиться, некоторые вещи совсем не то, что нам представляются с первого взгляда. Ведь так, фрей?

Еле-еле согласный кивок.

Обколов вдоль позвоночника, Колин стал вводить иглы в плечики, шею и головку крохи. Одну за одной. Вызывая у Сеньи сухое глотание и спазмы в горле. Вот ребенок обиженно хныкнул. Колин поднял руки призывая всех умокнуть.

Арлем обмерла и зажала рот руками, не закричать. Мысленно она обратилась к небесам с молитвой. О защите. О помощи. О спасении невинных. О умягчении сердца. Она и сама не смогла бы точно сказать, что просит у Создателя, прекратить чудовищные действия.

Сеньи пытался смотреть, но слезы застили ему глаза.

− Что ты делаешь? Что ты делаешь? Она же.... Она ребенок, - в полном ужасе шептал сыскарь. − Ты не можешь так поступать!

Фрост от греха убрал стилет. Кончит жизнь с отчаяния такое видеть. Встал позади и накинул удавку на шею связанного.

− Могу и поступаю. Именно потому что ребенок, а ты заботливый отец. Это мне в какой-то степени импонирует. Отец, который желает дочери только добра. Желаешь добра Ции?

Ребенок снова хныкнул, но не заплакал.

− Желаю! Желаю! Желаю! Это все что я желаю! Все чего хочу! Хочу, чтобы была здоровой, чтобы как все дети играла, бегала, скакала..., − Сеньи буквально задохнулся от прорвавшихся наружу наболевших чувств. - Оставь Цию. Оставь! Зачем её мучить? За что? Лучше меня. Меня... Я тебе нужен! Я!

− Не надо кричать, − спокоен Колин продолжить ,,экзекуциюˮ. - Я прекрасно слышу. А ты меня нет. Разве я говорил, что ты мне нужен. Можешь назвать, на кой ты мне пригодишься? Молчишь? То-то.

Он проверил иглы в головке девочки. Их больше десятка. Досадливо нахмурился. Работа ему не понравилась или результат его работы?

Фрост бывалый малый, но и у него не хватило духу наблюдать за измывательствами над крохой. Особенно его бесила и выводила из себя невозмутимость Поллака. Ни радости, ни злобы. Ни вопросы не задает. А с сыскарем есть о чем потолковать. Ни денег не требует. У Сеньи деньжата имеются. И на откуп и сверху задобрить.

После очередной серии игл, ребенок закряхтел, завозился, похныкал и успокоился.

Арлем превратилась в камень. Из широко открытых глаз ручьем текли слезы. Она порывалась оттолкнуть чудовище от стола. Но ноги приросли к месту, а лопатки к спинке стула. И еще, она боялась, её внезапное вмешательство убьет девочку. У мучителя дрогнет рука, и все, неминуемый конец.

− Какая терпеливая малышка. Из нее вырастит отменная жена. В Унгрии мужчины таких ценят. Молодец! Просто слов нет! В общем должен сказать девочки терпеливей мальчиков. Казалось бы странно. Но если вдуматься....

Говоря, Колин продолжал ставить иглы, погружая безжалостное золото в детскую плоть. Наблюдал реакцию ребенка, поправлял, убирая иглы, или подыскивал новое место ввести. Однако, не смотря на кажущее варварство, ребенок не сильно беспокоился манипуляциями тонким металлом.

− Если вдуматься, кому рожать? - и сразу переключился на Арлем. - Ваши соображения эсм, почему она не плачет? - Колин указал на полсотни наставленных игл.

Арлем не смогла ответить. Произнести хоть словечко, выше её физических и душевных сил.

− Следующую надо подогреть, − Колин подержал иглу во рту. - Еще одну и достаточно.... Нет, пожалуй, две и тогда будет достаточно.

− Возьми меня, − шептал Сеньи, говорить он не мог. Удавка перехватила горло.

− Эсм, возвращаясь к нашему разговору, − Колин заглянул в бледное, без кровинки лицо фрей.

Исповедница едва его расслышала. У нее начала кружиться голова. Она ухватилась за край стола не упасть.

− С вами все хорошо? Вам подать воды?

Арлем мотнула головой. Умирай, находись в крайней стадии водного истощения, и тогда бы не приняла от него ни капли. И не попросила!

Колин пошевелил некоторые из игл. Притопил, поддернул. Малышка жалобно пискнула.

− Правда эсм, выглядит ужасно?..

− Вы...., − выдохнула Арлем так долго, что вдыхала уже захлебывалась кашлем, от подступившего удушья.

− Самое трудное не допустить ошибки. Ни мне, ни вам. От этого многое зависит. А Сеньи? Порой за ошибки или упрямство одних, приходится взыскивать с других.

− Оставь ее или убей меня. Убей! - взвыл Сеньи. Фрост ослабил удавку. Пусть порет на живодера.

− Вот еще? У тебя прекрасная дочь, я вовсе не желаю её делать сиротой.

− Оставь её! Оставь! Или убей меня. Лучше убей. Иначе я найду тебя. Найду!

− Чего меня искать? Я здесь, перед тобой. Не скажу что разделяю, но очень понимаю, твои чувства. С твоего дозволения....

Колин поставил иглу, совсем немного подержав её над пламенем свечи. Ребенок завозился и захныкал.

− Саин, − не выдержал Фрост. - Можа лучше его самого. Малявка-то причем. Она же несмышленка.

− Ты прав Ция, не причем. Но должен же я убедить эсм Арлем в несправедливости некоторых её умозаключений, основанных на поверхностных наблюдениях и апелляции к чужим авторитетам в вопросах в которых те не смыслят. Я утверждал и утверждаю, порой некоторые вещи совсем не такие, какими кажутся.

− Проклинаю.... проклинаю, − Саньи зарыдал, почти завыл.

− Что ты там говоришь?

− Проклинаю! Тебя и твой род и потомков твоих до сотого колена.

− Что? Иглы не нравятся? Самые болезненные − под ногти. Да ты и сам это прекрасно понимаешь Сеньи. Ведь пользовался этим нехитрым приемом. Раз! и человек готов говорить и каяться. Не так ли? А может это расплата? За прошлые грехи. Скажи, скольких спустил в канал? Десять? Двадцать?

− Тебя там не хватает! Тебя!

− Как знать, как знать. Может, статься первый кинешься меня спасать. Не веришь? Точно? Не слышу.

− Будь ты проклят. Проклят! Проклят!

− Это одно проклятие или три? - продолжал говорить Колин, не ослабляя внимания к девочке.

Сколько это длилось, наверное, не скажет никто из находившихся в комнате. Время как будто остановилась. Остановилась для Сеньи, для Арлем, для Фроста и лишь Колин возился со своим иглами.

− Еще одну, самую последнюю. Обещаю.

− Не смей! - сыскарь вскинул голову. Белые от ненависти глаза, казались огромными из-за слез.

− Надо. Дело надо доводить до конца. Не так ли Сеньи?

Малышка хмыкнула и дернула ручкой.

− Я же говорил, надо, − в голосе Колина пробилась радостная нотка. Он положил палец на иглу, покачал, ожидая реакции ребенка. - Отлично!

Сеньи вздрогнул и вытаращился, с открытым ртом. Замотал головой избавиться от навождения, сбросить на сторону космы, лучше видеть.

− Посмотрим-посмотрим, − пробежался Колин по иглам, выбирая какую поправить. Одна, вторая, третья. - Ну-ка, ну-ка, ну-ка!

Девочка опять хмыкнула и подтянула ручку к себе, чуть согнув в локте. Колин сунул палец ей в кулачок, и та его сразу ухватила.

− Ты смотри, Сеньи. Вся в тебя.

− Э...., − застонал сыскарь.

− Ты-то чего стонешь? Иглы не в тебе торчат.

− Она.... она...

− Внятней можешь?

− Она пошевелила... Ручкой.... Раньше.... Никогда.... А теперь.... Она пошевелила, − почти орал Сеньи. - И кулачок! Она вот так.... Пальчики!..

− Врешь поди? - усмехнулся Колин, тихонько пробуя освободиться, вытащить палец. - Вот вцепилась? Как ты с ней управлялся? А? Сеньи? Вот что значит кровь от крови!

− Саин! - возглас сыскаря заставил Арлем посмотреть за девочку,

Колин пошевелил несколько игл в основании шеи и плеч. Малышка разжала кулачок, обижено захныкала. От игл в пояснице поддернула ножку.

Арлем глянула на Сеньи, что с ним? Неужели она пропустила что-то важное? Сыскарь не выглядел отчаявшимся и полным ненависти. Он выглядел удивленным и ошалевшим. Из глаз ручьями текли слезы радости. Радости!

− Саин... − глотал рыдания Сеньи. - Саин.... Я.... Саин...

− Опять проклинаешь?

Сеньи отчаянно замотал головой. Нет, нет, и нет!

− Тогда заткнись, не отвлекай.

Теперь за Колином внимательно следили и Фрост, и Арлем. Особенно, она. Сеньи боялся дышать, отвлечь унгрийца от его занятия. Тот поправлял иголки. Не на всякое касание, но ребенок реагировал. Когда лишь хныкал, а когда двигал ручкой, пальчиком или подтягивал ножку. Чуть-чуть, но достаточно увидеть.

− Так... хорошо.... Здесь.... отлично. Ух-ух-ух! Вовсе не годиться. А тут плохо. Плохо, Сеньи. Плохо. Природу не надуришь. С одного раза. Повозиться надо.... Повозиться...., − Колин постоял в задумчивости, словно что-то решая. − Пожалуй, на сегодня достаточно, − и принялся извлекать иглы из тельца девочки, всякий раз прижимая место укола пальцем. Задерживался на секунду и продолжал. Сеньи как зачарованный отслеживал всякое действие унгрийца взглядом.

− Фрост, можешь освободить нашего друга, − попросил Колин.

− Саин..., − пытался говорить Сеньи, но голос его срывался от волнения. - Саин вы поможете ей? Поможете Ции?

− С чего вдруг? Проклял до сотого колена! А теперь помогу ли я твоей девчонке? Сам-то что думаешь?

− Все что скажите.... Все что скажите...., − шептал Сеньи, сползая со стула на колени. - В любое время. Только помогите Ции. Помогите, Создателем прошу...

− Ты, наверное, невнимательно меня слушал. Я здесь доказать эсм Арлем, что есть вещи и деяния суть коих противоположна первому о них впечатлению. И всего-то, − Колин убрал иглы, словно не слышал мольбы сыскаря. - Это мог быть и другой способ. Но я выбрал этот. Очень наглядно получилось.

− Саин! - рыдал Сеньи. Но если раньше он рыдал из-за отчаяния потерять дочь, то теперь из-за боязни не получить для нее столь необходимую помощь. - Клянусь всем, чем угодно! Небом, землей, жизнью. Я принесу вам кабальную клятву. Все что потребуете от меня. Я согласен. Я на все согласен!

Колин громко защелкнул футляр.

− Что скажете эсм? Хотите продолжения?

Арлем лишь согласно кивнула. Все еще не придя в себя от увиденного.

Унгриец повернулся к сыскарю.

− Тогда до..., − он сделал вид, что подбирает ближайшую дату. − До завтра. Примерно в это же время.

− Как скажите саин. Когда скажите, − плакал Сеньи от счастья и надежды. Он кинулся к столу целовать хнычущего ребенка. Крохотная еще недостаточно послушная ручка возила по лицу, размазывая слезы на отцовских щеках.

− Фрост, ты больше нам не понадобишься, − объявил Колин охране сыскаря. − И будь любезен не балаболь лишнего. Я этого не потерплю.

Псарь понятливый парень. Иначе бы столько не прожил.

На улице морозно, свежо и звезды. Легкий парок вырывается изо рта.

− Кто вы, саин? - серьезно спросила Арлем.

− Колин аф Поллак, из Унгрии. Барон Хирлоф.

− Это не о чем мне не говорит.

− А что должно сказать?

− О ваших познаниях. Которых, нет ни у кого. Кто вы Поллак?

− Бедный провинциал. Оттуда, где некогда был свой король, свой совет, свои ландграфы и ландмарки. Бароны тоже были свои. А так же поэты, монахи, ученые и медики. Даже свой университет. И в нем в отличие от ВАШЕГО, где преподают классические девять предметов, преподавали двенадцать.

− Я не о том вас спросила. Я хочу услышать главное.

− Главное? Я родился вечером, в пятницу.

− Этого мало. Мне мало.

− Поверьте, этого даже слишком много.

− Мне нет. Я хочу знать правду о вас.

− Знать правду порой хуже, чем не знать её вовсе. Вдруг я мерзкий колдун. А вы моя невинная жертва. Готовы стоять на перекрестке, в полночь, на одной ноге или ах-ах-ах! на иконе и говорить богомерзкие слова? Готовы? Всегда ли нужны ответы?

− Всегда.

− В вас говорит исповедница.

−Может быть. Но это лучше, чем принять все как есть. Или сделать вид, что ничего не произошло.

− А что произошло?

− Этот человек.... Сеньи. Вначале и в конце. Абсолютно два разных человека. Первый выгоревший, злой и обреченный, второй воскрешенный и оживший надеждой. Я не говорю уже о девочке.

− Я особенный колдун

− Колин. Прекрати, − попросила Арлем. Просто попросила. Преступив ему дорогу идти. − Ты научишь меня пользоваться иглами. Ты научишь меня всему что знаешь? Должен научить. Всему! Лечить ришту, ставить иглы. Всему!

ˮГранда, фрей, Сеньи, Китц, Бово, еще кто? Я подрядился осуществлять чужие заветные мечты. А кто возьмется за мои?ˮ

− Эсм, я проклят, − стал серьезен Колин.

− Замолю!

Она так близко. Так искушающее близко.

ˮПочему бы и нет?ˮ

Но очевидно, что лучше нет, чем ,,почему бы нетˮ.

− Если завтра не заняты....

− Я не занята! - приняла условия Арлем и все планы, придуманные и надуманные, нужные встречи и ненужные, моментально отринуты, задвинуты и забыты. Ей необходимо умение Поллака. Просто необходимо!

− Ты не признала, победу в нашем споре.

− Она за тобой. Порой то на что смотришь или чему свидетель, совсем иное, чем кажется. И не следует торопиться составлять мнение и тем более высказывать его, − и уже от глубины сердца, фрей прибавила. − А не выглядеть дуррой, меньше доверять праздным языкам.

− Рад, пусть в малом, но мы начинаем понимать друг друга.

Колин не думал обманывать Арлем. Он поделиться с ней знаниями. Всякая жизнь есть подобие лестницы. Другое дело, куда она ведет? Вверх или вниз. Большинство выбирает легкое. Спуск. Будет ли исповедница исключением? Нет, не будет. Служение во имя себя. Хоть какое-то служение. Он мог бы указать ей путь вверх. Но как тогда быть с рудниками Крайда? С почти его рудниками.

Редкий вечер, когда Колин позволил себе провести дома. Тепло, пахнет стряпней, и все милы с ним и добры. Так и подмывало строго допросить - чего натворили?

ˮА зачем мне?ˮ − наслаждался Колин уютом и вниманием.

− Что тебе подарить на Рождество? - крутилась возле него Янамари. Её впрос ввел Колина в замешательство.

ˮКажется, я совсем заигрался,ˮ − укорил себя владетель Хирлофа и душ человеческих, ибо первый мелькнувший ответ - уши Габора.

− Насколько знаю, оно не завтра.

− Но надо готовиться заранее. Векка сказала, скоро начнутся ярмарки.

Мысль о подарках трансформировалась в другую. Ярмарки − частые выходы, частые встречи с белобрысым Гусмаром. Милые уловки и хитрости.

ˮНадо поспрашивать Йор и Нумию.ˮ

− Ты не ответил, − по взрослому ворчала Янамари.

ˮПолежал бы под елкой. День или два. Лучше неделю. Ничего не делая. Это был бы прекрасный подарок!ˮ − помечтал Колин.

− А ты хотел бы вернуться? - застал унгрийца врасплох неожиданный вопрос девочки.

− В Унгрию?

− Домой.

Вот это уже серьезно.

− Дом там, где тебя ждут и тебе хорошо. Тебя ждут в Унгрии?

Девочка тяжко вздохнула.

− Там было хорошо?

Вздох еще тяжелее.

− Ну и что там делать?

Девочка потупилась.

ˮА я бы вернулся,ˮ − не стал лгать себе Колин. − ˮДом есть дом.ˮ


13. День Святого Иераклия (13 октября)


,,...Богат врагами, беден друзьями, говорят о великих....ˮ


За окнами ночь, но быть ей недолго. В тусклой серости восхода растворяются звезды. Четче проступают линии крыш, свечи колоколен, искрят маковки церквей.

− Для честных людей существуют двери, − проворчал Холгер на своего позднего (или раннего) гостя.

− Решил проверить, изменилось ли хоть что-то с последней нашей встречи, − ответил Колин из знаменитого эбенового кресла. − Ровным счетом ничего.

− Новый виффер менее опытен, но он старается.

− Верните Бартога. Ему и стараться нет нужды. Порядка больше и лица у ваших стражей целей и радостней.

− Сомневаюсь, что ты обеспокоен состоянием охраны в моей усадьбе и судьбой престарелого держиморды.

− Я вообще очень добрый и участливый человек.

− В свете последних слухов? Но за Дугга благодарю.

− Все что смог.

− Предположу, рассчитываешь на нечто большее, чем моя благодарность, − Холгер прогнал наглеца и сам уселся за стол. Поскольку другого места расположиться удобно не имелось, унгриец примостился на дальнем краешке стола. Скромно, но все одно сплошное безобразие с этой молодежью.

− Меркантильность, конечно, присуща всем, но я еще не определился, − разглядывал Колин примечательный кувшин, которого прежде в кабинете не наблюдал. Тонкое золото с черным янтарем. Дорогое изящество четких линий и форм. Работа на загляденье.

− Фамильный, − опередил Холгер возможный вопрос унгрийца. - Определяйся скорее. У людей короткая память и я не исключение.

− Спешить тоже не следует.

− И не слишком многое себе позволяй. Может король или кто другой восхищены, твоими проделками, но поверь, я видывал и не такие, − сегодня Холгер более предрасположен поговорить, чем в предыдущую встречу.

− Приношу извинения, − признал Колин грех зазнайства, потрафить солеру. У старшего поколения в обязанностях козырять, по случаю и без, знанием жизни. Чем бы гордились? Шишек не меньше набито.

− Я-то извиню, а вот некоторым слов будет недостаточно.

− Крови потребуют?

− И крови.

− Вы о Даане или Гусмаре?

− Читаешь мои мысли.

− Ко мне многие в последнее время не равнодушны. К примеру, пригласили к Бюккюс. И семейство Юдо пожелало видеть меня в своем доме.

− Камер-юнгфер выхлопотала?

− Нет, все как-то само образовалось, − смешно самому Колину. − А ваше дело? Продвигается?

− Короля заинтересовало мое предложение, − присвоил солер авторство идеи с наследником, чем порадовал унгрийца. Большие зазнайки редко когда отступают, но лишь пятятся шаг за шагом.

− Сколько обещали?

− Шестую часть.

− Деньгами?

− Еще не оговаривали.

− И король согласился? Не узнаю Моффета. Стареет видимо. Я бы заломил четверть.

Тон унгрийца, с некоторым налетом дурашливости, не мог обмануть Холгера. Речь подходит к делам серьезным и важным.

− Не сомневаюсь.

− И сколько набралось хлопотать за сынков прижитых на стороне?

− Двенадцать, − назвал солер количество просителей в коллективном обращении к монарху о величайшей милости.

− Фьюють! - свист унгрийца призван обозначить восхищение троном. Действительно, если всех ободрать, то получается - фьюют! - Поздравляю!

− Пока рано. Моффет отложил рассмотрение ходатайства до весны.

− Создает заначку? Горжусь, − Колин сдернул берет с головы. Холгер усмехнулся. Как не позавидовать молодости. Ничто не проймет, пока в лоб не прилетит. − Если Кингриг предоставит ему обещанных наемников, уговор однозначно пересмотрит. Придется вам накинуть, подвигнуть монарха к согласию.

Холгер сердито хмыкнул, такого варианта он вовсе не рассматривал.

− Может и так.

− Помяните мои слова, - рассмеялся Колин. - Попросит больше. Я бы так и сделал. А чего стесняться?

− Ты пока не король.

− Я вот тоже гадаю, сколько еще ждать?

ˮБолоболка,ˮ − не зло обозвал солер собеседника. Шуточку простил. Не все ведь впустую молол.

− Кстати, почему не отрядите Дугга к эсм Сатеник? В свете последних изменений в общественном мнении, Серебряный Двор предпочтительней Крака.

− Твоими стараниями.

− Не стану умолять своих заслуг. Что есть, то есть.

− Это выбор Дугга. К тому же гранда только гранда и не больше. И не станет чем-то большим.

− Говорите прямо − пустое место! Но ведь можно взглянуть по-другому. Скатается в Анхальт. Уже зачтется короной. Той, что побольше. В гранде заинтересован король. Вернее в Анхальте. Значит, будет косвенно представлять, и отстаивать кроме всего, интересы Моффета. В пфальце не так тесно сделать карьеру. Вернется в походной пыли на оплечьях, а не с ковровым мусором на коленках.

− Окольный путь.

− Зато верный.

− Некоторые верней. Инфант − будущий король.

− И вы с ним не в ладах. И будете не в ладах еще больше, когда Даан прознает что Дугг, ухлестывает за фрей Арлем. Которая аф Нокс. За которой рудники Крайда. В которых серебро. Которого всем так не хватает. И которого на всех не хватит.

ˮУдивлюсь, если он сознается, что имеет виды на нашу фрей,ˮ − держал Колин мысль добиться откровения Холгера. Ну или вранья, но непременно вкусного.

− Домыслы! - поспешно объявил солер.

− Да, да, да! Не говорю уже о реакции короля на опасную близость вашего отпрыска к оберегаемому от всех Крайду. Как бы вам не пришлось отдать дополнительно землицы к обещанной шестой части, выкупая Дугга с каторги.

Холгер честно признавал, ему все больше не терпится узнать, кто прячется за языкастым паршивцем. И для чего прячется? В чем суть пряток? Бюккюс это король. Юдо это вертюры. А так же солеры - Гелсты. Кто из них? Или намечается новый союз Короны, Мечей и Серебра? Он бы знал. Но не знает. Чего не знает еще, из того во что посвящен сопляк.

− Когда Моффет подпишет прошение....

− ...названный факт не будет играть никакой роли. Но когда подпишет? Все-таки подумайте. Сати очень нуждается в верных гербах... А то отправляться в Анхальт, а за ней голые палки пик.

ˮА у короля они в избытке, но им нечем платить,ˮ − уловил солер нехитрый посыл.

− ...Нужно ведь чем-то придавить тамошнюю босоту. По сути гранда всего лишь жертвоприношение. И как знать, не окажется ли Дугг с его способностями тем, кому, не скажу предназначено, но предположу, достанется жертва. А это в перспективе, − унгриец расщедрился на одну из своих ухмылок, − командование армией штатгальтера. Что в Краке, что при Золотом Подворье, вряд ли ему позволят вести в бой коронный аванград.

− Дугга трудно переубедить.

− А вы на что? Отцовская забота и все такое. В крайнем случае... переломайте ему ноги.

− С чего тебе печься о нем?

− Необходимость с кем-то водить дружбу. Вы для нее стары.

− А что это за сплетни о тебе и Сатеник? - решил Холгер уесть говоруна.

− Служить при дворе и не нацеплять сплетен? Надо быть никчемным придворным. А я, как вы знаете, барон, советник и уже третий день маршалк.

− Поздравляю.

− Это было не так сложно. Гораздо проще, чем ухлестывать за фрей.

− А может она тебе самому приглянулась?

− Мало охоты тащить в постель монастырь. Набожность хороша в меру. Без меры даже мед горек. Дочь она Моффету или еще кто, но бодаться с королем.... Не для меня призовые. Моффет будет держать её подле себя, пока не сочтет выгодным поменять на что-то ему приглянувшееся. Деньги или военную помощь. Тому же Длинноухому подсунет. Не отдавать Сатеник.

− Любопытно, кто тебя учит мелодиям, которые ты так здорово здесь чивкаешь? - не выдержал Холгер собственного любопытства.

− Это великая тайна. И не все тайны полезно знать. Видели вы хоть раз бога? Нет. Но как-то обходитесь. Вера великая вещь. Так что порекомендую поверить моим словам. Без всяких доказательств, чьими бы вы их не считали. И кто бы вам не привиделся за моей спиной.

− В чем-то ты, безусловно, прав.

− Приятно сознавать, мои заслуги перед вами растут.

− Давай посмотрим, хватит ли твоих заслуг что-нибудь с меня получить.

− Почему Габор?

− Ты серьезно? - удивился Холгер вопросу. Он ожидал чего угодно, но не интереса к опальному альбиносу.

ˮИли это связано как-то с самими Гусмарами?ˮ − предположил и уверовал солер. Даже допустил, ушлый молодец подбирается к Саскии, сестрице Габора.

− Когда я чего-то недопонимаю, хочу разобраться.

− Не поверишь, по той же простой причине что и я хлопочу за Дугга.

− Из родительской любви? - изумился Колин.

− Будь тебе знакомо это чувство, ты бы понял меня лучше. И Гусмара тоже.

− Вы хотите сказать, Гусмар-старший отправил младшего в Серебряный Дворец из нежных чувств? Выбрав заведомо проигрышный исход? − почти возмутился унгриец. Он принял бы любой вариант, объясняющий поступок родителя. Впрочем, гиена столь же любит своих щенят, сколь кошка своих котят.

− Ты же видел Габора? Общался? Ну и как? Его способен любить только очень близкий человек. А исход не был проигрышным, пока ты не вмешался.

Вот оно что! Гусмар-старший души не чаял в младшем сыне. Прочие, включая родительницу, любви альбиносу жадничали. В гадком утенке никто не видел лебедя. Его терпели и достаточно. Все семейные сливки старшему и среднему братьям. Для фамилии альбинос умаление крови. Не отсюда ли поведение Габора? Что делать щуренку среди огромных щук? Больше думать, не попасть на зуб сородичам, нежели отведать добычи самому. И прятаться. Вот его и спрятали в Серебряно Дворце.

Колин не удержался расхохотаться. Секрет так секрет! Примитивно до противного. Он развел руками в стороны показать - слов нет, удивили. Потешил самолюбие старику.

Часом позже, унгриец спешил в Хирлоф, где его поджидал вызванный с вечера Декарт.

− С-случилось чего?

− Можно сказать и так. Давай за мной.

Прихватив фонарь, Колин спуститься в подвал. В сырости и холоде бродит глухое эхо, пробитое капающей со сводов водой.

Декарт отнесся к прогулке насторожено. Что им делать в подвалах? Перекладывать пресловутое унгрийское богатство? По достоверным сведениям, оно не особо уж и велико. И что вернее верного, барон в подвале серебра не держат.

− Прежний владелец не хранил здесь ни вина, ни запасов. Но подвал у него не пустовал. Я вот тоже завел себе постояльца. К нему и идем.

− И что он д-делает? В п-подвале?

− У него и спросишь. Сумеешь ведь?

− С-сумею, − неохотно признался Декарт.

− Было бы странно слышать обратное. Хотя не мудрена наука спрашивать, − бубнил Колин перебиваемый эхом. - Вот умение дознаваться нужного, это уже ценный опыт.

− Дознались? - Декарту не нравилось, что его дразнят.

− Очень амбициозная личность, − предупредил Колин, открыв дверь и пропуская Декарта внутрь.

В тесном помещении, за разгораживающей пространство надвое решеткой, прикован к стене человек. Он гол и грязен. Воняет мочой и человеческими испражнениями. При виде посетителей пленник зашевелился, завозился, загремел тяжелой цепью.

− Гиозо аф Бакар, − назвал Колин имя. - Неаккуратный наемник и прогоревший торговец чужими тайнами. Вы же искали убийцу Латгарда? Я его вам нашел. На всякий случай, − правильно расставлял акценты унгриец. − Вдруг на меня плохо подумаете.

Декарт преобразился на глазах. Метаморфоза вызвала у унгрийца довольный вздох.

− Не буду мешать общаться, − Колин отдал фонарь и предупредил. − Лопата в дальнем углу. Прибрать за собой.

− Спасибо.

− Спасибо величина не материальная, Заика.

Уходя, Колин прикрыл дверь. Декарт слишком поглощен своей ненавистью, задаться вопросом, как барон найдет дорогу в полной темноте. Не до этого ему.

О том же подумал и унгриец, подосадовал на промашку, но не стал возвращаться. Одной больше, одной меньше. Столкнув камень с горы, поздно беспокоиться, куда он покатится и кого придавит, пока долетит до низу.

Декарт вернулся через два часа. Серый, замызганный кровью, потухший.

ˮНе удивлюсь, если он сожрал несчастного Гиозо, утолить месть,ˮ − и еще унгриец восхитился. Латгарду служили за совесть. У него таких людей нет. Или теперь завелись?

− Поговорили? - спросил Колин, протягивая кружку с вином.

− Более-менее, − не знал Декарт, куда спрятать окровавленные руки, потому подношение не принял.

− О слуге разузнал?

− Каком слуге?

− Кто-то же должен был подсказать, где искать записи. Латгард не стал бы говорить, остается слуга. Старый и преданный, знающий хозяина, как облупленного. Думаю, совладаешь с прохвостом. Да, на кухне есть горячая вода. Векка тебе поможет.

− Мы вам обязаны.

− Хоть кто-то не думает обо мне глупости. Конечно, обязаны.

− Что потребуете?

− Работы. Теперь-то вам не надо за мной шпионить.

− В определенном смысле надо.

− Если только в определенном, − полностью согласен Колин с Заикой. - Свободен, до вечера.

Такого за владетелем Хирлофа прежде не водилось. Никто не помнил во всяком случае. В комнату поочередно приходили Йоррун, Янамари и Нумия. Экономка даже потрогала за лоб, не горячий ли. Но Колин спал, шумно сопя и ворочаясь. Час-другой обойдутся и без него. Те, кому он нужен. Те, кто нужны ему. Те, кто хотят его сожрать и те, кто мечтает натравить на тех, кого мечтают сожрать сами. Унгриец спал. В его снах отсутствовали краски, события и действия, не тревожили ведения и не мучили откровения, на посторонние шумы и движения не реагировал. Спал, и ничто не могло его обеспокоить. Разве что гроза. Хорошая гроза. Когда гром перекатывается по всему небу из края в край. Сбивает тяжелые черные тучи на черепичные крыши и верхушки дерев. Тучи сердятся и расходятся белыми ломкими трещинами молний, тут же соединиться. Но сейчас почти зима и гроз не случается. Что остается? Пожар? Но ничего не горело. Вторжение врагов? Им и не следовало вторгаться. Тогда чего беспокоиться? Нечего. И Колин спал. Бессовестно дрых, до самого обеда.

В коридоре что-то уронили и владетель Хирлофа проснулся. Проснулся с ощущениями самыми добрыми. Хорошо отдохнул, был зверски голоден и в отличном расположении духа. Обитатели Хирлофа не знали, что и предполагать. Отчего у вечно занятого хозяина, редко бывающего дома, вдруг игривое настроение. Он потискал и вогнал в краску Нумию. Под громкое парам-там-там покружил Янамари в сарабанде, показал ей несколько па из салтареллы. Пять минут гонял Йор в бою на камах. Загнал в угол и поцеловал в губы. Основательно подкрепившись, чмокнул в мучную щечку Векку, за отличный обед. Шлепнул по попе старшую девчонку, забрал у нее малышку, покачать и побросать к потолку. Малявка гукала и повизгивала. Словом, все из разряда необычного.

После посиделок с кружкой ниббиолы у камина, отправился возиться с бумагами. Занятие требовательное к усидчивости, внимательности и твердости руки. Чем унгриец и блеснул, удивив самого себя. Особенно удались ему письма. Не менее блестяще он справился с рисунками в записной книге, реалистично передав человеческое тело, понятно и лаконично прокомментировав изображение и нанесенные точки.

Когда за окном потемнело в Хирлоф, вернулся Декарт.

− Завтра в полдень встретишься с девушкой у моста Святок, ты её наверняка знаешь. Зовут Эйш. Передашь кошель.... С начала его, потом письмо. Она прочтет или прочитаешь ей сам, − отдал Колин деньги и бумагу. − Вместе отправитесь к небезызвестной Моршан. Это для нее, − снова бумага и кошель, расшитый вензелем гранды. - Переселишь к Эйш. Временно, день-два, поживет у девчонки. Обеспечишь им безопасность, какую только способен. Позже перевезешь, куда укажу.

− А если откажутся?

− Не откажутся. С Эйш обговорено заранее. А Моршан не посмеет отказать самому инфанту.

− Письмо от Даана?

− У нас один инфант. Или я ошибаюсь?

Подозрение коротко мелькнуло в глазах Декарта и кануло в небытие.

− Узнал, о ком я просил?

− Да, он постоянно бывает в Бузотере, − доложил Заика.

− Народу много?

− Место не шумное. Но толкутся. С ним, как правило, три-четыре человека.

Уже перед уходом Декарт поблагодарил повторно.

− Саин, еще раз спасибо.

− Он был неплохим человеком. И уж точно не заслужил такой смерти. Вне зависимости от причин его к ней приговорить.

− Вы правы.

Ближе к полуночи Колин, пешком протопав полгорода, встретился с Фрашке. Обговорили многое.

− В Большой Лодке спросишь Саман, − подвел итог Колин разговора. − Сошлешься на меня. Напомнишь − Маленький Мул. Яусса доставишь к ней. И мне нужно его оружие. Поприметней.

− Как я его доставлю? - не понял баротеро.

− Как в сказке. Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке.

Дошло. Опального виласа Фрашке давно отследил и знал о нем больше всех в столице. Особенно о жизни в последнюю неделю.

− На тебя взяли заказ, − выдали Колину не очень приятную новость. - Стрелок.

− Давно?

− Два дня. Знаю, в доказательство просят правую руку.

− Странное желание.

− Не странней твоих.

− Стрелок говоришь?

− Угу.

− Пусть будет стрелок.

Колин задумался, Фрашке терпеливо ждал.

− Как Габор? Букеты в комнате баронессы появляется регулярно.

− По-моему у него не в порядке с головой в последнее время.

− Или наоборот, очень в порядке.

− Я бы так не сказал.

− Тот случай, когда лекарство оказалось хуже яда?

− Именно.

Сообщение баротеро о заказе не удивило Колина. Рано или поздно, от большого ума или большой лени, кто-то догадается заплатить за один меткий выстрел или один верный удар. Вот и заплатили. А рука? Ну руку можно отнять уже и с мертвого. Зачем мертвецу рука?

ˮХироманту показать?ˮ − язвит Колин прихоти неизвестного заказчика.

Фрашке ушел и унгриец остался сидеть за столом допить вино. Он ощущал себя пилигримом преодолевшим немалый и нелегкий путь. Вино только повод побыть на месте. Оно кончится и путь продолжиться. И пройденное покажется в разы меньше, чем предстояло преодолеть. И легче. Трудное всегда на ,,закускуˮ.

Потребовались сосредоточиться увидеть то, что маячило перед глазами. Человек ел за дальним столом. Для чего еще ходит в шинок? Набить кишку. Плащ висел справа на стене. Плащ и плащ. Грязноватый и чиненный. Под плащом, топорщил складки самострел в коробчатом чехле. Пониже, на ремне, другой футляр. Видны два хвостовика с приметным красным оперением. По его душу?

ˮВсем её подай!ˮ − допил Колин вино и поднялся.

− Заказ это же прекрасно!

Проходя мимо стрелка, хлопнул ладонью по столу, выкладывая монету.

− Выпей друже за вечную память тринитария Эйгера. Святой был человек... И парней угости.

Сходу пропить нобль не у всякого здоровья хватит. Постараться надо. Да и не отпустят стрелка. Желающих на дармовщинку и звать не старайся, сами сбегутся.

Посиделки в ,,Бузотереˮ − он пятью кварталами дальше, закончились большим скандалом и беготней. Тофферу приспичило отойти отлить. Но едва канальщик открыл дверь, его сбил с ног влетевший в зал человек.

− Закрывай! - проорал тот с пола. - Закрывай, мать вашу, курвы!

Дверь закрыли, кинулись поднимать и только тогда выяснилось − Тоффер мертв, а опрокинувший подручного Китца, никто иной сам юный барон, которого некоторые из сидящих признали.

− Сволочь! - возмущался Колин, прикладывая руку к порезу на шее и мочке уха. - Подкараулил меня все-таки. Аааа, − и морщился и кривился словно изнеженная девица.

Кто шел? Зачем шел? Это окружающих мало интересовало. Уважаемый Тоффер вытянулся на полу с застывшей непонимающей ухмылкой на губах. Кому ухмылялся? Богу что ли? Из глаза канальщика торчала стрела. С коротким красным оперением. Та самая, без ведома выменянная унгрийцем у стрелка. За нобль.


14. День Святого Кирияка. (14 октября)


,,...Легче накормить голодного, чем недовольного...ˮ


Первая половина дня сложилась причудливым калейдоскопом встреч. Колин мотался по Карлайру, что волк между красных флажков. Доложи бейлифу о такой небывалой активности молодого барона, он бы обязательно послал последить за ретивым юношей. Но Акли не до Поллака. Все его заботы − бойня на Рыбном рынке. Требовалось срочно наказать и принять меры, пока покойников не стало в разы больше. Тревожило не то что посмели ,,укуситьˮ Оуфа Китса, а то, что не убоялись последствий своего кусания. А последствия вот они. На столе гора бумаг и жалоб на возмутительный инцидент и ущерб честной торговле. С ними придется разбираться. Также предстояло решить, кого и скольких скормить гильдии и закону, остудить разгулявшиеся страсти и насытить жаждущих крови. В каком свете преподнести случившееся королю, он придумает позже.

Акли еще раз глянул на стол с бумагами. Да только за них наставит виселиц по периметру крепостных стен.

ˮСволочь Сеньи!ˮ - вспомнил бейлиф отсутствующего упрямца. Ничего, он заставит своенравную скотину работать!

Унгриец, впику бейлифу, сыскаря работать не заставлял. Тот сам из кожи лез, набивался быть полезным.

− Саин.... Ция.... Ей лучше, − запинался Сеньи. Он не боялся говорить, он боялся отказа, или Поллак потребует нереального. И речь не о запретах. Назначит физически не выполнимое. - Только скажите... Деньги или еще что-то. Желаете, улажу с Исси... Тихо. Никто не прознает.

− Не навязывай мне своих условий, − Колин возился с ребенком. Рядом стояла Арлем в крайней нерешительности. Собственные руки ей очень мешали. Она не знала, куда их девать. Помочь Поллаку не могла - не умела. Сказать что, так опять же и говорить нечего. Не знает.

− Не удивляйтесь, − успокаивал Колин фрей. - У меня две чудных младшие сестренки, я умею управляться с малютками.

− Вам позволяли подменять нянек?

− Я сам себе позволял, − Колин озорно подмигнул фрей и признался. − По чести у меня был некоторый свой интерес. Но про него рассказывать не буду. Все-таки не исповедь и не хочется окончательно испортить мнение о себе.

Арлем немного покраснела. Потом румянца добавилось до пунцовости, от понятых откровений унгрийца.

− Я с ними чудно ладил. Они любили меня больше, остальных. По крайней мере, пока не подросли. А по вам сразу видно, у вас ни братьев, ни сестер. Иначе вы бы понимали, дети не боятся того, кто не боится их. Ну, или питает к ним хоть какое-то теплое чувство.

Для Арлем подобное слышать немалое потрясение.

ˮВы же этого хотели, эсм?ˮ − лукаво посматривал унгриец на ученицу.

Колин подразнил девочку. Кроха слабо хватала его за палец левой ручкой. Движение давались с трудом, мышцы отказывались слушаться, но Ция старалась. Правая пока не функционировала вовсе.

− Сеньи, вы совсем не занимались ребенком. Я понимаю жена стерва, но ребенок. Она у вас почти не говорит! - возмущался Колин. - Скажи саин! Скажи! Са-ин!

− Аииии..., − старалась кроха, строя потешные рожицы.

− Теперь скажи эсм, − тормошил унгриец девочку. Скручивая и перекручивая как тряпичную куклу. Впрочем, больной ребенок не многим от нее отличался.

− Иммммь! - пропела Ция, охотно отзываясь на возню с ней.

− Ого, как получается! Фрей, вас признали, − подшучивал Колин, продолжая кулять кроху с бока на бок. - Осталось только признание оправдать.

Для Арлем наступили минуты постоянных открытий. Одного за другим. Она и представить не могла, что за короткий промежуток времени узнает о Поллаке столько всего, чему не найдется слов описать!

− Саин..., − Сеньи упершись взглядом в стол, не смотреть на собеседника. - Я не хочу оказаться неблагодарным.... За Цию.... Все что смогу....

− Опять ты за свое!

− Но вы ей помогаете.

− Да, брось! Это заслуга эсм Арлем. Все началось с нашего с ней спора, она подтвердит. Хотя обманываю. Сейчас я вожусь с девчонкой исключительно обезопасить себя, − Колин подкинул ребенка и тот радостно загукал. - А то эсм Арлем запросто наймет тебя выведать все мои тайны, которые не дают ей покоя и лишают сна.

− Так и сделаю, − пригрозила фрей и не шутила. Последние дни она только и думала об унгрийце. Отчаявшись, попробовала говорить с Гё, грандой. На барона вылили ушат, и не один, отборной грязи. Ей было крайне неприятно слушать. Крайне неприятно. Она обратилась к Лисэль. Камер-юнгфер увидела в ней соперницу и держала рот на замке. Лишь Липт, новый канцлер, после долгих раздумий сказал.

− Трудно ответить, что он за человек. Думаю, вам никто не скажет достаточно внятного, понять его. И нужно ли понимать? Легче принять, каков он есть. Слишком много противоречий. Но договориться с ним вполне возможно. Позволю дать совет. Держитесь от него подальше, как только можете.

Суметь с ним договориться − это фрей и взяла за основу. О чем договариваться, она ясно представляла. Однако упускала один немаловажный момент. А что собственно предложит взамен?

ˮНо ведь это потом!ˮ − несколько наивно полагала она. − ˮБольше чем имею, не спросит.ˮ

Ошибалась. Колин нащупав верный путь получить Крайд (и как знать и саму фрей), собирался развивать наметившийся успех. Но не пренебрегая осторожностью. Слишком много подводных течений и препятствий, действовать прямолинейно. И хорошо бы обзавестись влиятельным союзником. Союзником для себя, а влиятельным для фрей. И это вовсе не Моффет. Король расчетливый барыга. Или даже король барыг! Тратиться на него унгриец и не думал. У него нет столько земли сколько у Холгера.

Унгриец скользнул взглядом по нервничавшей, но по виду боевитой, фрей. Сыр в мышеловке только попробован, но ловушка еще не сработала. Для некоторых будет откровением, приманка тоже не бесплатна.

− Саин...., − сыскарю не до шуток. Он привык к работе, за которую получал деньги. И расплачивался деньгами. Меньше сложностей, ничего не делать и не позволять делать в долг. Или под честное слово. Боялся он давать и принимать честное слово в оплату, − Только скажите.

− Ну, хорошо. Сделай приятное бейлифу. Выполни то, о чем он тебя просит.

− Как скажите, − недоумевал Сеньи. Недоумение продлилось недолго, до получения разъяснений.

− Но прежде него, я послушаю тебя. Вдруг найдется, чем дополнить. Добавить деталей или подробностей. Договорились?

− Да! - с облегчением выдал Сеньи. Понятные просьбы легко выполнять. Если потребуется он споет бейлифу с чужого голоса любую песню. Заслушается.

− И если ты не будешь возражать, у тебя поживут некоторое время две мои знакомые. У одной есть чудесный малыш. Ты их приютишь, а они присмотрят и помогут с твоей девчонкой...

Сеньи согласно закивал.

− ...А я с фрей Арлем буду вас навещать. Устраивает?

− Почту за счастье, − выпалил Сеньи.

− О счастье поговорим позже, − остудил радость сыскаря унгриец.

− Как скажите, саин − опять поторопился согласится Сеньи. Вылечить Цию стоит любой назначенной цены.

− Вот и отлично. Остальное обговорим по мере необходимости, − Колин положил ребенка на стол и пощекотал животик. Ребенок покряхтывал и сонно моргал глазками. Маковый отвар начал действовать.

Сеньи не пожалел, зажег свечей. Солнце летом не столь щедро.

− Подождем, − не торопился Колин приступать к лечению и заполняя вынужденное безделье, предложил. - Хотите попробовать?

− Что? - немного испугалась фрей.

− Попробовать. Несколько игл.

− Право я не уверена...

− Лекарь, который не пользует себя тем, чем собирается лечит своих больных, подозрителен. Дайте руку.

Арлем нерешительно протянула ладонь.

− Правую пожалуйста.

Фрей поменяла. Стоило Колину к ней прикоснуться, девушка поджала губы и прикрыла глаза, готовая терпеть боль.

− Зачем уж так, − посмеялся унгриец. − У вас отличная линия жизни и ума.

− Не любви? - прятала фрей свой страх за шутку.

− Давайте не будем о пустяках? - не принял Колин попытки острить.

Сеньи наблюдал. Смотрел ,,вовсе глаза.ˮ Ему тоже любопытно.

Колин нашел точку на первой фаланге большого пальца, обозначив ее легким покалыванием. Арлем запоздало дернулась.

− Я только показать! - веселился он над трусихой. - Несколько введений и ваша бессонница отступит.

Фрей кивнула, запомнила.

От центра ладони, ближе к большому пальцу, одна за другой, ввел пять игл.

− Сердце. Мало того оно нас часто обманывает, так еще и не ко времени подводит.

Арлем рассмотрела расположение уколов, очень напоминающее созвездие Малой Медведицы.

− Больно было?

− Нет. Совсем нет!

− А вот сюда, − Колин надавил на две точки на запястье фрей, − полезно для женщин.

Безобидного комментария достаточно вогнать Арлем в смущение и краску.

− А мужчинам? - трясется её голосок.

− Чуть левей, если смотреть от вас.

Закончив пояснения, Колин иглы удалил и повернулся к девочке.

− Вставайте напротив, − попросил он Арлем, повергнув в пучину треволнений.

Фрей исполнила просьбу, хотя у нее внутри полузастывший ,,холодецˮ от страха.

− Сеньи подайте воды в чашке.

Просьбу моментально исполнили.

− У хороших лекарей принято мыть руки перед тем, как прикасаться к больному, − Колин с удовольствие погрузил ладони в теплую воду. - Друг нашей семьи, зелатор Сайо, предупреждал, если медик не моет рук, ему нельзя доверить и бродячего пса. Образованный был человек. Выше остальных ставил Амирдовлата Амасиаци. Ненужное для неучей. Читывали?

− Не припомню такой книги среди вами присланных, − оправдалась Арлем, тут же устыдиться. Кажется, это она жаждала новых знаний. Она рвалась врачевать хвори и раны, телесные и душевные.

− Поищите на Блохах. Найдете, почерпнете для себя немало полезного. Хотя и говорят во многих знаниях многие печали, но в незнании их куда больше. И первое из нам полезных, беретесь лечить − мойте руки!

Колин замолчал, погрузившись в подготовку к лечению. Фрей хотела думать − молится. Здравый смысл здраво усомнился в том. Сама же она укрепилась молитвой.

− Начинаем, − призвал Колин ученицу быть внимательней. Арлем боялась дышать из опасения что-то упустить. Так следят за фокусником, желая увидеть и понять чудо. Но чудо происходит, а понимание не приходит.

Колин подробно рассказывал о трех тысячах четырехстах шестидесяти восьми точках постановки игл. Пояснял определение точек и какие из них следует задействовать при заболевании девочки. О том, что введя иглы, потом немного извлекают. И что осенью колют глубже, чем в другое время года. Арлем внемля рассказу, ловила каждое его движение, запомнить порядок и последовательность. Её пальцы чуть подрагивали, от неосознанного желания повторять за унгрийцем.

− И вы все их определяете? - сомневалась фрей освоить премудрую науку.

− Уже страшно? - задержался на мгновение Колин.

− Да, − призналась она.

− Это нормально.

− Вы не ответили.

− Знаю, − пробормотал унгриец, беря несколько игл в рот согреть.

Безмолвие продлилось немного.

− Скажите Сеньи, вы знакомы с неким Декартом?

− Тот, что служит.... Служил покойному канцлеру? Заикой?

− Заикой? - удивился Колин и удивление удалось ему крайне легко. Как вдох. Или выдох.

− Он немного заикается на первом слоге...

− Наверное, это один и тот же человек.

− Сталкивался по службе, − хмурился Сеньи. Врать или недоговаривать не смел, но постарался быть краток.

− И как он вам показался?

− Толковый.

− В каком смысле?

− И мозги есть, и руки к мозгам. А понадобятся для службы ноги и с этим все в порядке.

− Таких много.

Сеньи понял, о чем хотят узнать.

− Саин, если вы возьмете его на службу, он не подведет.

− Правда? - опять легко и непринужденно получилось у Колина удивиться.

− Заверяю вас.

Унгриец позволив фрей передохнуть, пустился в более подробные пояснения. Он рассказывал о человеке столь много, говорил вещи столь удивительные, что Арлем казалось, она слушает самую наглую небылицу. Ей порой хотелось накричать на него, отхлестать по лицу за наглый обман. Но однажды получив урок, не торопилась обвинять в нечестности.

− Не следует спешить с лечением. Ни к чему хорошему спешка не приведет. Сейчас нам необходимо определить то, что легче. Я не сказал легко, сказал легче, поддастся восстановлению и то с чем придется упорно возиться. А, возможно, выявится неисправимое. Но будем надеяться не все так плачевно, как выглядит. Во всяком случаи, до свадьбы время есть, − пошутил Колин приободрить ученицу. - Так вот о поспешности, Обязательно следует соблюдать умеренность. Выздоровление одного, не должно угнетать другое. Лечить и калечить не наш с вами способ обращения с больными.

Тогда же Колин позволил Арлем подержать иглу. Привыкнуть к блеску и пугающей остроте.

− Пробуем?

Фрей в ужасе зажмурилась. Она? Сейчас? Может когда-нибудь позже?

− Не закрывай глаза, − строго предупредил унгриец. - Страшно тебе или нет. Оставь страхи. Потом будешь бояться и трястись, сожалеть, что позволила втянуть в ужасную авантюру и участвовала в ней против своей воли. И вообще, ты не виновата и не причем. Все это позже. Увидишь первый результат, изменишь и свое отношение к выбранному занятию. А почему?

− Почему? - лихорадило Арлем.

− Потому что никто кроме тебя этой работы не сделает. Не сможет сделать. Осознай это, прими и действуй! Бери пример с Создателя. Он сотворил мир, не закрывая глаза и не перекладывая своего труда на чужие плечи. Есть, конечно, спорные моменты, но получилось неплохо. Верно?

− Да, − согласилась фрей, в общем-то, с откровенной ересью.

− И я про тоже. Так что эсм Арлем? Пробуем?

− Пробуем! - боязно ей от своих слов.

Колин взял холодные пальцы девушки в свои.

ˮБудь мы любовниками, согрел бы дыханием и поцелуем. В благодарность, схлопотав по кривому лицу.ˮ

Сообща поставили иглу.

− Теперь сюда. Хорошо,− похвалил он. - Почти.

Фрей и не думала спорить. Ей так страшно, что казалось внутри нее ничего кроме страха не обитало.

− Теперь когда ты получила представление как это делается, начнем учиться поиску места и пониманию почему иглу поставили сюда, а не куда-то еще. Только непосвященному покажется колют в любую из имеющихся точек на теле!

Именно так она и думала.

− Но мы-то уже отчасти посвящены в закономерности и правила лечения.

Колин объяснял ей и делал дело. Уверенно, будто занимался этим каждодневно. Пояснял находить точку, прощупывать ногтем, вводить иглу. Пояснял различия в глубине прокола и его наклона. Проверял результат, покачивая иголку. И малышка несмотря на полусонное состояние реагировала. Когда слабо, когда явно.

− Попы считают детей неполноценными взрослыми. Что-то вроде недоспелого плода. На мой взгляд, взрослые это испорченные подгнившие дети. Я не прав?

− В последнее время не во всем, − охотно согласилась Арлем. Две иглы она поставила самостоятельно. И Поллак её даже не поправлял. У хитрого унгрийца на то свои причины.

Сеньи терпелив, что рысь на охоте. Даже терпеливей. Он поклялся, вывернется из кожи, но не подведет барона. Его дочь важнее всего на свете. Понадобится, он укажет на самого короля. Отцовская любовь так же слепа, как и материнская и не менее жестока и эгоистична. Его черствое сердце, неожиданно пристыло, прикипело к этой крохотуле, вытеснило прочие оттенки чувств, заменило любовь к жизни и людям, к благословенным Небесам. Прознай кто о том, осудили бы, оплевали, разве что унгриец сказал бы - у каждого свой бог и свой алтарь приносить дары. Сыскарь готов к любым жертвам.

Время великий обманщик. То его много, но оно заканчивается через краткий миг. То его чуть, однако, тянется бесконечно. За окном угасал день, звонили колокола. Усталость такая, словно с самой зари таскал камни.

Закончив лечение, Колин и Арлем прогуливались под легким снежком. Фрей осмелилась пожаловаться.

− Меня всю колотит, будто я насмерть замерзла.

− Принять вина не предлагаю. Придете домой покричите. На слуг или в подушку. Можете что-либо разбить. Не особо ценное. И не окно. В зиму-то! − с серьезно посоветовал Колин.

− Пожалуй, лучше вина, − выбрала Арлем.

Это было приглашение. Ему.

Не привередничая, зашли в первый попавшийся шинок. Их усадили почище и посветлей, за отдельный стол. Колину подали гарганегу, а фрей ароматного глинтвейна. Согревая трясущиеся руки, Арлем с неподдельным наслаждением сделала глоточек.

ˮПредложить ей хорошую драку? Или что занятней и эффективней?ˮ − готов смеяться он над исповедницей.

− Ты, наверное, считаешь меня негодной ученицей?

− Сам начинал столь же плачевно, − выказал понимание Колин.

− Я − не отступлюсь! Ни за что!

Слушать фрей удивительно. Сколько уверенности прорезалось в голосе, сколько внутренней силы. Откуда только?

ˮТем лучше,ˮ − лишь порадовался Колин. Увлеченность та же дурость, только в легкой форме.

− Расскажи о себе. Только честно.

Примечательное прижившееся ,,тыˮ. Залог доверительных отношений. Обычно мужчину и женщину так сближает постель и общие дети.

ˮРебенок у нас уже есть,ˮ − признал Колин аспект единения.

− Как говорят у нас в Унгрии, честность признак слабости.

− Боишься быть слабым или честным?

− И тем и другим.

− А насчет Унгрии? Тоже не ответишь?

Ох, уж эти хитрые хитрости.

− Кто же отказывается от отчизны? - Колин приложил рук к сердцу, подчеркнуть сыновнюю любовь к родным просторам.

− Где ты этому научился? Лечить иглами?

− Фрей... Арлем, ты задаешься не обязательными вопросами. Что изменится, назови я Эсбро. Или еще где-то. Завтра отправишься туда проверять?

− Нет.

− Тогда оставь все как есть. Знания не имеют ни сословий, ни национальности, ни различий пола. Они или достаточны их использовать. Или ошибочны, но использовать их возможно тоже. Худший вариант, их нет вовсе, но остановит ли это придумать их наличие?

− Но разве плохо узнать человека ближе?

− А разве хорошо?

Фрей огорчилась. Она искренне полагала, унгриец сделается откровенней с ней. После произошедшего.

− Скажу по секрету, − решил Колин утешить погрустневшую собеседницу. − Ты знаешь обо мне гораздо больше остальных.

Повод Арлем задуматься. Сейчас ей говорили правду. А что если Поллак всегда говорит правду, а она не слышит и не видит её. Что если совет Липта верен. Принимать его, таким как он есть. Не придумывать, не пытаться приспособить под себя, не ломать, вызывая отчуждение.

Немного молчания не повредит. Прекратить барахтаться в собственных мыслях. Получится ли только?

− Если хочешь, поговорим о погоде, − предложил Колин с самым беспечным видом.

− О, да! - невесело закивала фрей. О чем им еще говорить?

Тепло, спокойно и вино греет кровь. Немного кружится голова, и мягкий хмель убаюкивает страхи и обиды, изгоняет сомнения, умиротворяет, как умиротворяет усталость доброго труженика.

− Сколько потребуется времени научиться?

− Завидуешь?

− Завидую, − признается фрей. - Но осознаю, это произойдет не завтра и не послезавтра...

− И не послепослезавтра и даже не неделей позже. И не волшебством и не обманом.

− Но когда?

− Точно не сказать. Прилежание помноженное на желание овладеть знаниями. Плюс наработка опыта.

− Но мы редко встречаемся!

− Кому прописаны три ложки отвара в день, вряд ли выздоровеет, выхлебав бочку в один присест.

− Хочется быстрее, − сокрушалась фрей.

Тринитарий постоянно долдонил, уметь выслушивать людей. ˮИх не придется спрашивать, сами все растрепят. Только слушай.ˮ

Быстрей понятно. Учиться не мед хлебать. Надоест. А хочется чего? Встать вровень со святыми? Вершить недоступное простым смертным? Вознестись не по прихоти Небес, а собственной волей? Что же, мы стоим не только на костях предков, но и на эшафоте амбиций.

− Уже достаточно. Хотеть, − выверил Колин правильность фразы, не нагружать фрей излишними мыслями и не подталкивать к ним. Ему нужен Крайд, а не помощница. И не любовница. И не жена. Никакая иная женская ипостась. Разве что святая. Подложить другим.

− А если не получится?

− Обратимся к Всевышнему с молитвой.

Она промолчала кощунству, признав тщетность подобного обращения. Но унгриец удивил её еще раз.

− И если хотенья не убавится, тогда возможно чудо, − и мысленно добавил.

ˮЗаверяю, как человек, поднаторевший в их производстве.ˮ

Арлем не мигая, уставилась на Колина, требуя говорить, помочь окончательно выбраться из дебрей страхов, в которой себя загоняла.

− Всякий путь долог и труден. Нужно много трудов и любви.

− Ты так сказал любви...., − нехорошо оживилась исповедница.

ˮЯ про другое, фрей. Совсем про другое!ˮ − готов Колин задавить в зародыше фантазии Арлем.

− Как не покажется странным любви, − попробовал объясниться унгриец и увести фрей с опасной тропы личностных привязанностей. Он согласен быть наставником, учителем, вдохновителем, но не объектом вожделений. − Есть два чувства, которым любые преграды нипочем. Любовь и ненависть. Вот на них и следует опираться в своих делах.

− Совместить несовместимое?

− Мы из этого по большей части и состоим. Из несовместимого и противоречивого. Видеть, вычленять что-то ошибочно. Это как с монетой. У нее две стороны, но монета-то одна!

Арлем мелко кивала, соглашаясь с ним, окончательно приходя к какому-то важному для себя выводу. Не удивительно, ей столько наговорили! Она столько услышала!

− Ты странный Колин аф Поллак.

− Да-да! Иголками забавляюсь. Инквизитор! - подбросил он ей идейку. Ухватит? Нет? Он не отчаялся. Не один посев не дает всходы сразу.

Время душевных и доверительных бесед еще не пришло. Фрей обнадежилась, когда-нибудь оно непременно наступит, и Поллак откроет ей старательно скрываемое. Колин рассчитывал до душещипательных откровений не доводить. А если такое ,,счастьеˮ грянет, это будет первый шаг к краху их отношениях и соответственно Крайда ему не видать.

В ближайшем будущем можно плутать столь же отчаянно, как и в недавнем прошлом. А пока достаточно посидеть в тепле, послушать писклявую виолу, почти дремать, под баюканье незамысловатой мелодии.

Перепоручив фрей заждавшейся служанке, Колин быстро, а затем убавив шаг, направился к каналу. Свернул в одну из улочек, в другую. После долгих и умных бесед всегда хотелось действовать. Без оглядки.

ˮС этим надо что-то делать,ˮ − ощущал Колин небывалое вдохновение, оторвать кому-нибудь голову.

Трое утюжили одного. Душевно утюжили. Унгриец влетел в потасовку не раздумывая. Хрястнул в зубы первого подвернувшегося. Тот дернул головой, шарахнулся спиной о забор и сполз, зацепившись воротником за острый верх штакетника. Моргал глазами и пытался сообразить, отчего вертится мир. Сглотнул кровь с куском языка. И только потом ощутил обжигающую боль во рту.

Колин уклонился от плюхи в ухо. Хорошей такая плюхи, тяжелой и резкой. Ответил тем же, свалив нападавшего в грязный снег.

− Ах, ты ж! - переключился с жертвы на её спасителя последний боец.

Унгриец засветил мужику между глаз. Тот шмякнулся на задницу, попробовал подняться. Не стоило и дергаться. Добили. Приложив по ребрам. Дух выбили, что из подушки пыль.

− Спасибо, саин, − благодарно пыхтел избиваемый.

− Пожалуйста, − ответил Колин и врезал бедолаге в челюсть.

Зрители еще не успели собраться, а унгриец нашагивал в двух кварталах от места потасовки, пребывая на взводе. Куда девать неизрасходованную до конца энергию? На кого выплеснуть? Объект имелся. И он отправился к камер-юнгфер.

С Лисэль сладилось не так скоро, но намного приятней, чем в драке. На много. Схватка потребовала небывалой самоотдачи. С женщиной нельзя быть жадным. Она сразу все поймет. Колин не жадничал.

− Ты меня бросишь, − притихла Лисэль на груди унгрийца.

Тысячелетия жизни бок о бок с мужчинами научили женскую породу распознавать подобные вещи.

ˮА нас, почему не научили? Бездари?ˮ - высказана обоснованная претензия.

− Не ждать же, когда ты меня бросишь, −лукаво смотрел Колин глаза в глаза.

− Я не смогу, − призналась Лисэль и сильней прижалась к любовнику, ощущая каждой своей клеточкой его сильное тело. Желая стать ближе и, отчаиваясь раствориться в нем без остатка.

− Это любовь, − расшифровал Колин стук женского неспокойного сердца.

− А если да?

− Тогда ей надо придумать испытание.

− Придумай, − готова Лисэль принять и плаху и вознесение.

− Поцелуй меня.

Любовница немедля выполнила просьбу. Передать не страсть, но нежность. Не стяжать, но истраться до последней искры.

− И я так могу, − опять рассмеялся Колин. От ответного поцелуя у Лисэль мурашки по коже.

− Испытание пройдено?

− Еще нет. Мне нужен Королевский Картулярий, − серьезно произнес унгриец.

Камер-юнгфер не двигалась, словно выжидала ехидного смешка. Не последовало. Она отстранилась, с тревогой взглянула Колину в лицо.

ˮНу и как там поживает наша любовь?ˮ

Одно из дурацких заблуждений, что-то увидеть в чужом взгляде. Прочитать лучше, чем с листа. Многих (женщинам удается особенно, но не откажешь и некоторым индивидуумам мужчинам) выручает знание человеческой натуры. Угадывают, вводя в обман себя и других.

− Невозможно.

− Я же говорил, испытание. Не спину почесать.

− ЭТО НЕВОЗМОЖНО, − повторила Лисэль.

− Мне обратиться к кому-то еще? - спросил Колин, щипля любовницу за щеку.

− Зачем тебе картулярий?

− Да или нет?

Последнее время она ждала его. Ждала каждую минуту. Ждала, ясно осознавая, он может не прийти, пропустить встречу. А однажды не придет совсем. Тому будет сколько угодно причин. Десять, двадцать, сотня. Но что ей в них? Он не придет. И вопрос лишь отсрочить его исчезновение из её жизни. На сколько, неважно. На день, на два, на три. До следующего раза, когда закончатся уловки удерживать рядом.

− Это невозможно.

− Ты убеждаешь себя или отговариваешь меня?

− Колин то, что просишь...

− Я ничего не прошу. Это испытание. Сама согласилась. Но если отказываешься. Нет, значит, нет.

− Он храниться....

Колин прервал её поцелуем.

− Я не принуждаю.

Подло и сладко. Подло - ей потом мучиться, терзаться упреками, все сложилось бы иначе, согласись она достать фолиант. Сладко - выиграть еще время оставаться с ним. Она приняла и то и другое.

− И ты меня бросишь.

− Подумаю. Я же еще не приглашен к Бюккюс официально. И у Юдо не побывал. Не подобрал никого. Пока довольствуюсь хитрой и рыжей.

− Рыжей! - возмутилась Лисэль, прогоняя страх и тревогу. Не до них, не сейчас. Потом.

− Я не жалуюсь на зрение. Рыжая! Показать где?

Его поцелуи толкают к пропасти. В омут неутолимых желаний. И она не противится ему. Она готова подчиниться.

− Так что? - дышит Колин в самое ушко, покусывая мочку.

Выбор прямо сейчас. Лисэль гонит сторонние мысли. Она сдалась. Не смогла отказать. Не теперь, позже, когда чувства пресытятся, исчезнет новизна, придет понимания. Не в этот день и эту минуту.

− Твои шрамы на щеке. Они выглядят лучше.

− Обычно. Как и всегда.

− Нет же! Чем ты их мажешь?

Женщины любят чужие секреты. Всамделишные и выдуманные. Быть посвященными в них, часть смысла их жизни.

− Кошачий жир. Только никому. Засмеют, − шепчет он ей доверительно-доверительно.

Унгриец верно рассчитал время. Их страсть на самом пике. И сейчас можно получить все и душу, и тело, и к ним прилагающееся.

ˮПодонки принуждают, благородные используют,ˮ − гоготал тринитарий, рассказывая, как добился не руки и сердца, а пиз*ы и жопы эсм Тиураны, аббатисы из Трайкато. Чем он лучше Эйгера?

− Все мужики мерзавцы, − дышала Лисэль, отходя от любовных безумств.

− Не напоминай. Все до единого. Мне порой стыдно за себя.

− Только не ты.

− Почему?

− Я люблю тебя.

− Вот поэтому и прошу. Не могу же я обратиться к Гё. Ведьма затащит меня в постель. Или подсунет свою Кэйталин.

− Я тебе обращусь! - притворилась обиженной Лисэль, хотя ей действительно обидно сознавать, так и произойдет. И инициатором будет он!

− Я очень верный.

− Знаю, я твою верность.

− Облыжно и бездоказательно!

− Сати. Такое доказательство годится?

− Когда это было! - перевернул Колин Лисэль под себя.

− Ты мерзавец.... Мерзавец.... Мой мерзавец.... Мой любимый мерзавец.... Самый любимый....

Последовало много милых дурацких слов и словечек. Доверительных, признательных и интимных. И очень важных. Важных для нее. Унгрийцу важно совершенно иное. Картулярий. Иллюстрированная опись королевской сокровищницы. Самой древней её части. Начала Великого Эглер-хошксара.

Любовь любовью, а каштаны каштанами. Время их добывать....


15.

,,...На всякую глупость придумана мудрость и не одна. А толку-то?ˮ


Моффет грузно опустился в кресло. Раздобревший живот зацепился за край столешницы, треснула дорогая ткань, и пуговка пурпуэна повисла на длинной лохматой нитке. Не мешать оторвал вовсе. Усевшись, повошкался − заднице жестко и холодно - потянулся в вазу за лакомством. Коричный орешек аппетитно захрустел на зубах, расползаясь сладкой до приторности начинкой. Неизменный чернослив с медом. Пожадничал, сунул второй, едва затолкав в набитый рот.

− Жофи! - выдохнул король канцлеру. Крошки выбросило бурым пыльным облачком.

Распознав через хрумканье сладостей дозволение, Нойс аф Шамси отложил просматривать приготовленные бумаги. Сегодня их немного. Папка тоща, что постный блин. Поплескал чернильницу, не застыло ли содержимое, переложил перья и отправился приглашать из соседней комнаты членов Королевского Совета.

Обычно собирались в Охотничьей зале, но нынче король согнал всех в дворцовый флигель. Слуги с утра таскали жаровни, топили камин, извели уйму дров, но едва ли стало теплей уличной погоды. Сыро и весьма зябко. На стеклах морозные павлины. Одна из портьер примерзла к оконной раме. Присмотреться, от дыхания парок и совсем не хочется снимать теплый плащ.

Без толкотни, переговариваясь меж собой, входили люди, оставляли мечи на бархатной подложке длинного стола.

ˮКой хрен с ними таскаться, все одно ведь снимать!ˮ − всякий раз раздражался Моффет. Он же не тягает с собой скипетр и державу. И корону не носит. Но попробуй, скажи им, обидятся. Привилегии, видите ли, у них. Наследие пращуров.

Каждого входящего Моффет встречал взглядом.

Говард аф Кинриг. Высокий, ухоженный, застегнут на всю сотню пуговиц.

ˮХитрая тварь!ˮ

Хрум! - давят лакомство зубы короля.

Лотар аф Уццо. Тощий до желтизны. Узенькие глаза доищутся до всякой мелочи. Рот перекошен после апоплексического удара.

ˮКорыстная тварь!ˮ

Жвыкк! - солодит начинка королевский язык.

Вигге аф Леджес. Пухлый, круглый и всегда потный.

ˮДурная тварь.ˮ

Хрум! Хрум! - вот бы кого сожрать вместе с кишками и пряжками на башмаках.

Гвилд аф Гелст. Ворот затянут, что горловина у мошны. Не самой худой. И сам не худ.

ˮБогатая тварь.ˮ

Хрык! Хрык! - грызет рассыпчатое сладкое тесто Моффет.

Рох аф Ретов. О покойниках только хорошее или ничего кроме правды. Когда только? Не правду, так хорошее.

ˮДрачливая тварь!ˮ

Хрум! - хрустит орешек.

Райнер аф Юдо. Моффет даже лакомство не взял.

ˮБезобидная тварь!ˮ

Ари аф Тердис. Пропустил и этого.

ˮМилейшая тварь!ˮ

Густав аф Гуто.

Хрум! Хрум! Хруккк! - на зуб попалось жесткое. Моффет сплюнул кусок веточки. Всегда с ним так. Не угрызешь!

ˮТварь из тварей!ˮ

Потому как рассаживались, угадывалось, кто с кем в каких отношениях. Кто сговорился заранее, кто не сговориться никогда. Кто ищет союза, а кто уже расстались. Занятный получался пасьянс.

ˮРаньше было интересней,ˮ − вспомнил Моффет, когда в совет входило шестнадцать человек. Его маленькая победа. Сократил численность. И дураков меньше и гундежа.

Не занятым осталось кресло инфанта. Тоже своего рода привилегия, не обременять себя посещением мероприятий подобных этому. Отнекиваться срочными делами. Какие у него дела? За шлюхами ухлестывать или каторжников резать. Злопыхатели поговаривали, но Моффет склонен слуху верить, Даан заявил: ,,Это не мой Совет, терпеть их.ˮ Была в его словах определенная разумность.

− Прошу вас, саин Шамси, − дозволил Моффет начинать.

Канцлер открыл папку, чиркнул пером и объявил.

− Саины, на обсуждении ходатайства саина Холгера и иже с ним, о наделении всеми правами фамилий, детей рожденных вне брака, освещенного церковью.

− Выблядкам гербы? - сразу недоволен Гелст. - Законных обделяем, а этих наделим? Не годиться!

Солера готовы поддержать многие. Король поднял руку пресечь несвоевременную распрю.

− Поправлю саина Шамси. Решение отложим до весны, но ваше мнение я хочу выслушать сейчас.

Красноречивое поглядывание в сторону Кинрига. Поймет? Будут наемники к сроку? Или другим поручить? Солер короля прекрасно понял. Но понять одно, какие выводы сделал?

− Тогда и выскажемся. Весной, − вставил слово Леджес.

ˮЭтот понимает только себя,ˮ − досадно Моффету столь откровенное противостояние.

− Война событие плохо предсказуемое. И вполне возможно, придется пойти навстречу, не угаснуть роду, − рассуждал Ретов. Нравится ему рассуждать, не меньше чем воевать.

− Сейчас говорить о том преждевременно!

− Это соглашаться преждевременно. А обозначить свою позицию, почему нет? - вертюр Юдо открыто за Холгера. - Верно сказано - война! Наличие наследника подвигнет многих действовать более решительно.

− Вы кого-то подозреваете в трусости? - хрумкнуло лакомство на зубах Моффета. С чего вести такие речи, такому как Юдо?

− Я бы сказал излишней осмотрительности, − охотно поправился вертюр.

− Кто еще выскажется? - обратился король к собравшимся.

Высказались, как не высказаться.

− Подобного вопроса вообще не должно ставиться. Ни на этом совете, ни на каком другом. Ни присутствующими здесь, ни нашими приемниками. Отдать бастардам, значит отобрать у законных детей, − уперся Уццо. Ему есть из-за чего, так поступать.

− С учетом, что у Холгера одни девки. Я понимаю ваше переживания. Кажется, вы метите к нему в сваты.

− Мы вольны высказать разные мнения, но существует закон о наследовании. Негоже повожать, пересматривать его. И не только этот, но и любой параграф кодекса. Подвергать ревизии, на потребу кого бы то ни было это уступка. Даже такому уважаемому человеку как саин Холгер.

− Пересматривать не обязательно. Достаточно дополнения, оговаривающего некие условия вступления в силу, − поглощал Моффет, шарик за шариком. Ваза быстро пустела, а он никак не мог утолить сосущий голод.

− Не стоит выдумывать под каждый неудобный случай, − ни в какую ни шел на компромисс Уццо.

− Еще что? Говорите-говорите саины. Высказывайтесь. Потом не обижаться, что ваше мнение не приняли к вниманию, − призывал Моффет Совет. Крошки нападали на пурпуэн и он их стряхнул. На шоссы. Со стола смел в сторону. Остатки задул под разложенные перед ним бумаги.

− На мой взгляд, свежая кровь не помешает, − осторожен Юдо никого не задеть и не обидеть. Не нажить врагов.

− Жаль она не у всех, как у барона Хирлофа − выдал Ретов. − Вот у кого кровь! Кипяток! Не удивлюсь, Унгрия специально его спровадила к нам. Он бы у себя уже заделался пфальцем и обирал Элат.

Посмеялись, поулыбались, вспомнили маркграфа Сьютта. Такой же неугомонный. Был.

ˮВ нашем болоте самая громкая лягушка,ˮ − усмехался Моффет. Лично он ничего против барона не имел, а временами склонялся назначить шалопаю службу. Случая не подвернулась. − ˮАнхальт, чем тебе не случай? Есть где развернуться.ˮ

− Саины! - призвал к порядку Шамси. - Я правильно вас понимаю, вопрос ходатайств о бастардах сегодня не рассматриваем.

Голоса как не странно разделились поровну.

− Откладываем до весны, − принял решение король. Ему надо было знать противников идеи. Он их узнал. Предстоит работа. Долгая, упорная и нудная. Но столь перспективное начинание, разжиться землицей и деньгами за дюжину бумажек за его подписью и большой печатью, нельзя позволить загубить.

− Второй вопрос, отбытие гранды Сатеник в Анхальт в качестве штатгальтера.

− При всем уважении к королевской крови, бароны не признают её главенства над пфальцем.

− А сколько их, завидев Малые Лилии, перебежит из лагеря наших сторонников, замечу не очень многочисленных, в лагерь непримиримых? Хорошо не все разом!

− Штатгальтер им нужен, но из своих.

− Во-во. Внести еще больше смуты? А необходимо обеспечить законный порядок и не позволить выступить недовольным против короны?

− Пообещаем расширить их права.

− Уже столько обещаний роздано − исполним по миру пойдем!

− Временно введем в пфальце половинное налогообложение, − подбросил идею Леджес.

ˮСтранно. Обычно он подбивал ободрать барончиков, как медведь липку?ˮ − собрался Моффет слушать солера дальше, но тот уже умолк.

− Казна не бездонна, кормить Анхальт в полный рот, − не поддержали Леджеса.

− Им уступим, а с кого деньги возьмем? Чем компенсируем недостачу?

− Их вовсе освободи, проку нам ноль.

− А лучше приплатить! Тогда сговорчивей станут.

− Поверьте, не станут.

− Саины, пфальц нам нужен и нужен разумный человек во главе пфальца. И осмотрительный. И неважно будет он отсюда или отыщется на месте, − попытался Шамси сбить Совет в кучу, а то закудахчут всяк по-своему.

− Это-то понятно!

− Очевидная вещь!

− В смысле?

− В смысле, очевидней некуда!

− Саины! - потряс Шамси поднятой рукой, более энергично регулировать обсуждение. − Эсм Сатеник отправляется в Анхальт. Нам надлежит приставить к ней такого человека, чтобы в пфальце поняли, решения принимать будет он. А эсм штатгальтер лишь озвучит их.

− Хорошо сказано, − согласился Моффет с канцлером. - С ней должен отправиться советник или советники, способные не только не допустить междоусобицы в преддверии весенней кампании, но добиться от баронов помощи в грядущей войне. Деньгами и военной силой.

− И кого мы отправим? Где взять второго Латгарда? Место канцлера вакантно до сих пор.

− Серебряный Двор просит утвердить в качестве канцлера саина Липта, − сообщил Шамти, не скрывая своего скептицизма. К бывшему камерарию он относился очень плохо и предвзято. Считал обоснованно.

− А почему не Гауса?

− Насколько известно, бывший маршалк срочно отбыл из столицы и вернется ли непонятно.

− Почему бывший?

− Обязанности маршалка перешли к саину Поллаку.

Юдо и Ретов оживились. Один изобразил: ,,А что вы хотели? Хирлоф!ˮ Второй: ,,Пойдут теперь дела!ˮ

− Так он скоро здесь окажется, - неприятно удивлен Кинриг такой стремительной карьерой унгрийца. Не самой карьерой и не стремительностью, а личной непричастностью. Он к успехам юного барона никак не примазан, по-отечески направлять того.

ˮДержать проныру под рукой никто не откажеться,ˮ − верно подметил за подданным Моффет.

− Вот уж кто мимо ничего не пропустит. Везде свое возьмет! Потратил сто штиверов на шлюшку, а заработал ей больше двадцати тысяч, - восторгался Ретов удальством Поллака. О бравом унгрийце ходило столько слухов и домыслов, не разобрать, где правда, где вымысел и суммы фигурировали самые разные. От двадцати до ста тысяч.

ˮПоболе двадцати,ˮ − утвердился Моффет, уже глядя на Гелста. Тот про все деньги в государстве знал и мог бы подтвердить.

− Уж не собираетесь ли вы, саин, предложить барону в жены одну из своих племянниц?

− Какое вам дело до моих племянниц?

− Слишком много говорите о Поллаке?

− Саины, вы забыли цель обсуждения? Никак не барон Хирлоф, − Шамси подождал пока собравшиеся успокоятся, продолжить.

Они не успокаивались. Начиналось бестолковое брожение.

− Заткнуться можете? - грубо помог канцлеру Моффет.

Не сразу, но смогли.

− Во-первых, саин Липт не утвержден в должности. Во-вторых, нет уверенности в исполнении им тех задач, которые будут на него возложены. Если у кого-либо из здесь сидящих имеется на примете более достойный кандидат, прошу рекомендовать, − предложил канцлер.

− Липт совершенно не подходит! Нет, возможно, он и справиться с должностью канцлера, в столице, но не в Анхальте. Там нужен человек решительный. К тому же учитывайте возраст Липта.

− Все-таки намекаете на этого бродягу Поллака?

− По крайней мере, избавимся от него, пока еще чего не натворил и оказался не в пфальце, а на рудниках.

− Рудник ему тоже сгодиться! - топорно пошутил Ретов, донельзя довольный собой.

Шутку поняли, и ждали реакции короля. Не дождались.

− Я только за! Пусть едет! Спокойней станет, − разгорячился обычно непробиваемый Тердис. - А так скоро перестанем понимать собственных детей! У них половина слов из варварского наречия жителей Фарнхата. Что дальше будет? Как дикари бусами и цепочками обвешаются?

− Думайте о чем говорите. Отправим Поллака, с Анхальтом можно попрощаться прямо сейчас.

Моффет хотел уже вновь вмешаться, но повременил.

− Меч ничего не решит, − взял слово Кинриг, дать полный отвод барону Хирлофу. - В пфальце своих головорезов предостаточно.

− Как раз и решит. Проредит малость. Сорную грядку иногда пропалывают. И хорошо! - Ретов всегда за драку. Вне зависимости принесет она пользу или нет.

− Мы спровоцируем Анхальт на открытый мятеж.

− А ваш Поллак его и возглавит.

− Саины! - не выдержал уже Шамси разброда Совета. - Если не устраивает Липт, так и говорите. Хотите видеть на его месте барона Поллака - тоже самое. Но не забывайте об ответственности лежащей за принятие подобного решения.

− Юсс аф Гоц, − предложил Гуто. - Человек проверенный, надежный и не корыстолюбивый.

− Гоц? Старую песочницу в советники? Человеку пошел восьмой десяток. О чем вы говорите!

− Неважно сколько ему лет, важно справится ли? А он справится. Вспомните организацию подвоза провианта?

− Вспомнить вспомним. Но не забудем, Гоц по сию пору на крючке у бейлифа. За организацию хваленого вами подвоза. За истраченные деньги можно было накормить от пуза две армии.

− В Анхальте своего ворья полно. Зачем им еще наш Гоц? - возмутился Ретов, не простивший мздоимцу бардака в последнем походе. Или не допуску до неучастия в бардаке.

− Саины, попрошу избегать бездоказательных обвинений, в чей бы то ни было адрес! - ратовал Шамси за приличия и протокол.

− Когда докажут, боюсь саина Гоца ждет плаха.

− Кстати, саин Шамси, почему на Совет не приглашен бейлиф? Внести ясность в безобразия с хлебом и обрушением колокольни.

− И по последнему делу на Рыбном рынке, тоже хотелось бы внятных объяснений.

− Саин Акли выступит в следующий раз, − объявил Шамси. - Уверен, мы получим исчерпывающие ответы по всем острым вопросам. Прошу вернуться к обсуждению кандидатуры советника штатгальтера представлять интересы короны в Анхальте. Понятно, эсм Сатеник лишь символ власти. Нам же надлежит назначить, кто будет самой властью. Кому поручить щекотливое дело налаживанию контактов с баронами? Ведь часть из них уже сейчас не приемлет никаких компромиссов и однозначно стоит за разрыв с Эглем.

− Устроим весной поход не на Всполье, а в Анхальт. Болячки следует прижигать и глубоко. Пресечь заразу! - воспылал воинственностью Ретов.

ˮЗараза-то как раз вся здесь собралась,ˮ − согласен и не согласен с вертюром Моффет.

Государственных мужей (тварей!) собравшихся во флигеле, владетель Эгля условно делил на три части. Свиньи. Лезут своим рылом в его дела и мешают. Собаки. Брешут, ждут подачки и готовы кусить хозяйскую руку - мало дал. Мерины. Выглядят здорово, но, ни на что неспособны. Из кого набрать единомышленников? На кого опереться?

ˮИ не остаться с голой жопой,ˮ − сокрушался Моффет финансовым малокровием казны.

− Сейчас нам нужен вол, что вывезет собственным горбом телегу Анхальта, − продолжил животную тему король. − Я не представляю, как нам добиться от баронов подчинения и денег одновременно. Любая неустроенность с ними, чревата серьезнейшими последствиями. Я упомянул вола, подразумевая тяжкий труд. Но помимо этого, требуется лис и медведь. Только такой человек, триедино хитрый, грозный и трудолюбивый, способен сделать в пфальце и с пфальцем невозможное. И не забывайте, Длинноухий никуда не делся! Его послы наведываются в Анхальт чаще, чем в Карлайр. Думаете зря?

− Вы сами не захотели связать Ротгарда браком с эсм Сатеник.

− Мы свяжем не его, а себя! - пробухтел Кинриг не одобрявший союз.

− К проблемам с Анхальтом, сомневаюсь в скором его одомашнивании, − умел король сказать доходчиво, − наживем претензий на престол Эгля. А они появятся, как только у него родится наследник, а он родится. У Длинноухого уже сейчас три или четыре бастарда. И тогда, уверен, Даану придется несладко. У Ротгарда не только уши длинные, но и руки. Загребущие руки-то!

− Все же я бы оставил этот вариант на крайний случай, − предложил Тердис.

− Соглашусь. И из Анхальта до Длинноухого ближе, чем от Карлайра, − поддержал его Уццо.

− А чем плох бывший маршалк Карво? Возможно, он не столь опытен в придворных интригах, но как воин несомненно представляет определенную ценность.

− Вот именно, определенную. И боюсь, она не велика. Обведут вокруг пальца еще до первого его распоряжения. Все тактики и стратегии маршалка в одном - всех под мечи! Это уже пройденный урок. И повторять его нет необходимости.

− Не самая плохая тактика. И не самая проигрышная стратегия, − заметил Ретов недоброжелателям маршалка.

− Не забудьте о его склочном и сволочном характере. Он рассорится с союзниками, а с противниками заключит ни к чему их не обязывающие договора.

− Маршалк не подойдет, − согласился Моффет. Он бы мог добавить, каждый дурень хорош на своем месте. Но где место дурака Карво? Уж точно не по правую руку от штатгальтера.

ˮИ не по левую. Разве только сзади,ˮ − сдержался Моффет не заржать. Историю, произошедшую во время блокады Брасборна, помнят без малого тридцать лет. Карво и ослица. Такое забудешь!?

− Почему бы вам саин Гелст не попробовать себя на ниве советника эсм Сатеник? Опыт у вас есть. Всем памятны ваши блистательные переговоры с Элатом и Шлёдером.

− Анхальт не горцы. Это совсем другое. И вспомните, я принимаю участия в грядущем походе. Зачем мне еще дипломатия? Оставьте это .... Ну не знаю, Лейлюшу что ли. Сумел же он вывернуться из железной хватки бейлифа.

Совет дружно похихикал. Даже такой продвинутый законник как Акли, не смог вывести на чистую воду такого прохвоста, как Лейлюш.

− Не торопитесь отказываться, саин Гелст. Из Анхальта путь к Всполью ближе. Прославитесь и на поле битвы и за столом переговоров.

− Спасибо за оказанное доверие, но как говориться за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. К тому же, с чем я появлюсь на Всполье? С отрядом в сто копий? Вы же знаете требование баронов. Большие силы у себя они не потерпят.

− Организуете на месте, подключите наших сторонников.

− Я трезвомыслящий человек. Их в Анхальте попросту нет. Зато в достатке явные враги или те, кто затаились и выжидают момента ударить в спину.

− А вы саин Леджес? Попробуете себя на новом поприще?

− Нет. И даже не спрашивайте почему.

− Как раз спрошу.

− Мне вам повторять, саин Шамси?

− То есть, у вас нет веских причин не принимать назначения?

− Есть.

− Тогда назовите.

− Я не приучен улыбаться. А вам хорошо известно, в Анхальте придется много улыбаться. Так вот, я вам не дурашка из кукольного ящика, улыбаться безродным скотам, которые сами не разобрались, чей сапог слаще, а чей больнее.

− Вот и поможете.

− Вы меня слышали? Нет!

− Я так понимаю, это назначение целиком на откупе у короля. Причем собственную кандидатуру исключили.

− Не исключил, а не нахожу её приемлемой в столь ответственном деле. Зачем браться за то, что заведомо с треском провалишь. Королю нужен результат. Нам всем нужен ре - зуль − тат!

− Ваша правда. Но посоветуйте человека, которому по плечу справиться с баронской вольницей.

− Поллак, барон Хирлофа, − произнес король, устав от препирательств. Никто не желал отправляться в бессрочную ссылку. Именно так воспринималась поездка в Анхальт. И его дочерью тоже. Но над девчонкой у него полная власть. Нет препятствий прибрать к рукам и сопляка-унгрийца.

ˮК какому корыту подвести, купить их лояльность, действовать без оглядки?ˮ − воспрошал себя Моффет о собственном Совете и понимал, нет у него корыта, угодить всем. А молодой Хирлоф упомянут им не случайно. Ничто не консолидирует лучше, чем отстаивания совместных интересов.

− Вы серьезно, саин? - спросил за всех Гелст, коль уж канцлер воды в рот набрал.

− А что такого? Никто не желает ехать сам, достойных не предлагаете. Выходит годиться любой. Из любых у меня на слуху барон Хирлофа. И не только у меня. Так что пусть отправляется.

− Саин, мы понимаем вашу обеспокоенность, и если вы предоставите чуть больше времени, имя подходящего кандидата будет названо, − выразил настроение большинства (свиней и собак!) Гелст.

− И сколько понадобится времени назвать?

− На следующем заседании Совета вы услышите имя нужного вам человека.

− Не мне, а нам, − поправил Моффет.

− Саин, чтобы не возвращаться к одному и тому же за разом раз, позволю заметить. В Анхальте нужен, прежде всего, политик и потом уже рубака. А барон, к сожалению, в первую очередь рубака, а потом политик. В ничтожной степени.

− Поясните, − попросил король. Поллак ему импонировал. Рубит головы направо-налево и не сказать что без пользы. Вон уже в маршалки прорубился.

− Вы все знаете историю с Краком и её неблаговидное продолжение. Возможно, в поступке барона было больше бахвальства, доказать, он действительно непревзойденный мечник. Но Хирлоф рассорился с инфантом. А инфант, пусть простит меня саин Моффет, будущий король. По сути уже король для него. Ибо сколь ни прискорбно, срок наших жизней короче желаемого. Испортив отношения с Дааном, он фактически отказался от карьеры при дворе, − Гелст красноречиво постучал по лбу. - Ему не хватила ума вести себя осмотрительней, проявить гибкость и ограничиться вызовом одного-двух. А Поллак прикончил одиннадцать человек. Причем некоторые из достойных семей, чем нажил немало врагов.

− К уже имеющимся, − дополнил Кингриг.

− А может он показал Даану какими должны быть его подданные? Сказал-сделал. И дурного не присоветовал, − озвучил Моффет другое виденье событий, − Набрать в виласы унгрийцев.

− Не исключено. Но вот добился ли он своего? Скорее нет, чем да.

− Думаю, мы рано взялись обсуждать достоинства и недостатки барона Поллака. У него назначен поединок с Маммаром аф Исси. И этим все сказано, − подвел черту Гуто под спором.

− Это как раз поправимо, − не потерпел прикословия Моффет.

− Вы хотите вмешаться? - любопытно Кинригу. Любопытством солер не страдал, но тут видимо не выдержал.

− Я знаю, чего хочу. Знают ли о том остальные?

− И так саины, откладываем вопрос на неделю, − легко славировал Шамси, оставляя угрозу короля отправить Хирлофа, как стимул пошевелить Совету мозгами. − Но не в силу поединка Поллака с Маммаром аф Исси, а для выбора достойной кандидатуры, коей не нашлось на сегодняшний день и час.

− А я готов поддержать молодого барона, - объявил Ретов.

− Если выпутывается, − хитрил Моффет попугать Совет. - По сути, никем не названо серьезных причин не быть ему посланником в Анхальт.

− В пфальце далеко не дураки и не воспримут всерьез человека, который не имеет в столице должной поддержки, − ни в какую не согласен Гелст на назначение Поллака.

− Я слышал у него дела с Холгером, − невнятен голос Юдо.

− Какие-то дела, даже с Холгером, не могут служить веской рекомендацией.

Король стукнул по столу, заткнуть спорщиков.

− Жду неделю. Не назовете имя или оно меня не устроит, отправлю Хирлофа. Что касается рекомендаций и протекции... Я ему и то и другое, − Моффет взял лакомство, но есть повременил. − А сейчас, я бы очень хотел поговорить о предстоящей весенней кампании.

Собравшиеся, приняли серьезный вид. Никакой расхлябанности и шуток Моффет не потерпит. Война дело ответственное и требующее серьезной подготовки и вложений.

Этого же мнения придерживался и Колин. Собрав чулочников в Рыбаре, он обсуждал с ними тот же вопрос, что и король с Советом. Война. С той разницей, король желал услышать умные чужие мысли, а унгриец имел свои и в мнении других не нуждался вовсе. В обоих случаях разговор предстоял не простой. У короля с Советом, у Колина с Хьюбом.

Готье молчал и хлебал вино. Подозрительно, не одолеть её за час с лишним. Хитрил не иначе.

ˮСообразительный,ˮ − одобрил Колин способ отстраниться и не вмешиваться.

Боссуэлл сидел, отодвинувшись от стола, скрестив руки на груди, желая выглядеть присутствующим и не более. О чем бы ни говорили, до чего бы ни договорились, его устраивает. Пить дальше? Значит, пить. В охранение в Королевский Стоик? В охранение. Затеять маленький Армагеддон? Всегда, пожалуйста. Только не лезьте со своими дурацкими разговорами о планах и деньгах. Особенно деньгах.

На встрече присутствовал еще один представитель многочисленного братства чулочников. В компании он целенаправленно. Говорить новенький хотел, но ему не позволили. Хьюб просто заткнул новичку рот.

− Вердер, помолчи! - пресекли попытку первой же реплики.

ˮКомандовать тоже не прочь,ˮ − понаблюдал Колин новичка. Но при марешале.... Очевидно весь вопрос командовать ли Вердеру в марешаля и упирался.

По сравнению с прошлым разом, стол завален едой и выпивкой. Окорока, колбаса, сыры, зелень, фрукты - все, что удалось вытрясти из загашников Рыбаря. За вином посылали к ошским купцам, местное не устроило.

С теми, у кого набито брюхо, но не наелись глаза, говорить всегда сложно.

− За что получим деньги? - требовал ясности Хьюб.

− Вы их не получите. Я их вам уплачу. И явно не за вопросы и даже не за возможность их мне задавать. Сумма предполагает выполнение привычной работы. Ничего предосудительного. Во всяком случаи не мятеж. Для этого вы абсолютно не годитесь. И не бунт. Недостаточно жадны. И не восстание. Задавят в последующие два часа. У нас саины, местечковое неурядье.

− Много сказано, но ничего из сказанного не понятно.

− Понимать и не обязательно, а деньги получите вперед. Никакого подвоха. Вы и ваши друзья, имели возможность убедиться, я выполняю обещания, не на абель от них не отступая. Мне понадобятся люди, эти или другие, каких сочтете нужными привлечь. По первому моему зову. Способные уверенно держать меч. Количество оговорено. Что не понятного?

− А нельзя ли какие пикантные подробности?

− Обойдетесь. Слыхали? У стены имеются уши. А про длинный язык? Так вот, не желаю, чтобы кто-то лишний оказался посвящен в мои дела. Не хотите сами, не доверяете, честно откажитесь. Я найду и найму других или даже обращусь в вашим друзьям, − Колин по очереди указал на Готье, Боссуэлла и Вердера. - Они вряд ли станут возражать. И справятся не хуже. Мне собственно все равно кому отдать деньги. Для меня важна выполненная надлежащим образом в срок работа. А вы уже себя зарекомендовали с не самой худшей стороны. К тому же боевой опыт много значит.

Ни один из присутствующих никаких возражений заработать не выказал. Готье и Боссуэлл помнили сколько сняли, сопровождая мнимого кузена в Королевский Столик. Помнилась им и разница - они и марешаль. Оплата не сопоставима.

Кусака молчал, вызывая нарастающее беспокойство у чулочников. Как скоро у барона закончится терпение?

− С вами трудно, − высказал унгриец Хьюбу, но больше для его приятелей. − Странно для человека воинской профессии. Приказы получают и выполняют.

− Ты здесь приказы не отдаешь! - не желал марешаль безоговорочного подчинения кому либо. Тем более за плату.

ˮКаши обожрались не иначе?ˮ − не терял выдержки Колин, сговорить Ассама. Заставить, вынудить поступить, как ему желаемо.

− И не собираюсь, но пробую донести о важности не знать до поры всех подробностей. В качестве гарантий со своей стороны готов выплатить деньги вперед. И если приказа почему-то не последует, мало ли что, возвращать необязательно. По-моему более чем заманчивое предложение.

Колин бросил на стол вексель.

− На две тысячи. Еще тысячу получите, хорошо выполнив работу. Как поделите, равными долями или согласно вкладу в общее дело, мне без разницы. А вот это, − на столе появился кошель, − тому, кто возглавит осуществление моего плана и проследит за его выполнением. И мне все равно кто именно. Готье, Боссуэлл или наш новый друг Вердер, раз у тебя предубеждения работать за деньги и на меня.

Готье клацнул кружку зубами. У плебея свое мнение.

Боссуэлл - у него вариантов больше, но тоже молчит.

Вердер? Жаль он не Хьюб, уже бы поладили и дешевле.

− Или говори или я тебя здесь не держу.

− Не согласен с ценой?

− Я не согласен с условиями. Меня не устраивает игра в темную! - не уступил Хьюб.

ˮОн определенно лишний в этой артелеˮ. Лица остальных чулочников выглядели для унгрийца весьма обнадеживающе. Их все устраивало.

Гривы у гиен не делает их львами. Сущность вечно голодных не зависит от внешнего вида. Они остаются голодными до скончания века, лежа брюхом на груде золота. И подачки берут с не меньшей охотой, чем прежде.

− Поступим следующим образом, − Колин забрал вексель и на обороте что-то написал. - Читай. Не вслух!

Хьюб прополз писанину глазами. Шевелил губами и водил пальцем по строчкам. Попыкал, но осилил.

− Вопросы?

Кусака отрицательно мотнул головой, вызвав у Вердена вздох неподдельного облегчения.

− Верни, − потребовал Колин платежное обязательство. - Вот это вперед, − унгриец толкнул кошель к Хьюбу. - Здесь пять сотен золотом. - Вексель упрятан в эскарсель. - А это потом, по завершению нашего общего дела. Не справитесь, не получите.

Унгриец поднялся из-за стола.

ˮКапля дегтя в бочку меда!ˮ

− Прибавка отменяется. И живым и за покойников.

− Когда выступать? - смутился Хьюб. Получается, по его вине люди значительно недополучат денег.

− Придет мой человек и покажет нобль. А время? Да хоть через пять минут, после моего ухода, − Колин с удовольствием бы поставил точку в отношениях с марешалем. Но....

ˮЛучше это предоставить другим.ˮ


16. День Святого Варнавы (15 октября)


,,...Чья бы кровь не пролилась, и сколько бы её не пролилось, она не должна быть твоей кровью. Ни капли!....ˮ


− Ээээ.... - несколько возмущен Когген. Вообще-то он тут всем распоряжается. Должен, по крайней мере.

Ни взаимного представления противников, ни констатации противоречий, ни слов о примирении. Хотя бы формальных. Плащи в сторону, пурпуэны долой - показать, броня не надета. Замерли в семи - так принято − шагах друг от друга. Благородный бастард Исси против гнусного падао барона Хирлофа. На окольцованном клинке тусклые разводья крови предыдущих жертв.

Короткая сшибка в три удара. На унгрийце не царапины, а тальгарец мертв.

− Кончено! - признал секундант скорое окончание схватки.

И Когген, он в большей степени, и Бово, рассчитывали посмотреть гэдэйо* двух отменных фехтовальщиков. А что увидели? Ничего. Остается согласиться, в том и заключается мастерство, смотреть фактически не на что. Меньше размахиваний железом, меньше топтания, меньше звона и быстрый надежный результат.

− Торопитесь, − не согласен Колин с секундантом противника и жестким, режущим с протягом, ударом подъемом падао, отделил голову поединщика от тела.

− Вы...., − вытаращился Когген на унгрийское беспрецедентное варварство.

− Мы бились по условиям Тальгара. Требуху забирайте, а голова моя! Бово, мешок!

Бывший вилас подал унгрийцу кожаный чехол. Колин поднял голову за волосы, и поцеловал в полуоткрытый рот.

− Табасарах! - посмеялся победитель в восковое лицо побежденного.

ˮТо-то будет разговоров у старух Бюккюс,ˮ − потешался унгриец устроенным фарсу. Он еле сдерживался не загоготать над перекошенной мордой изумленного и напуганного Коггена.

Секундант выпучил глаза и не моргал, пораженный безумной сценой.

− Удивлены? - не находит Колин повода впасть виласу в ступор.

− Это несколько за рамками..., - смутился Когген своей растерянности.

− Удивлены. Вкусить крови поверженного врага, не высшее ли признание его доблести?

− Дикость и безумие! Здесь вам не Западный Баррик! - открестился секундант от такой холодящей спину почести.

− Кровь врага множит силы и передает часть мастерства, − загнул Колин, морально раздавить виласа. − А мясо уверяют, − последняя буква произнесена столь мягко, её не расслышать, − не отличить от говядины.

− Чистое безумие! Такое варварство не позволяют даже тоджи.

− Много вы в этом понимаете. Варварства вы еще и не видели, − упокоил Колин чрезмерно нервничающего Коггена. - Но если желаете посмотреть..., − унгриец поднял падао.

Секундант прервался возмущаться и постарался взять себя в руки. Даже вдохнул глубоко, успокоиться. Повторения Вербной Рощи он не желал.

− А что с этим делать? - указал вилас на тело поединщика.

− Он не оставил распоряжений?

− Сказал, если победит, они не нужны. Проиграет, не нужны, тем более.

− Можете снять сапоги и забрать пурпуэн. У него приличные шоссы. Двойной вязки. Ему без надобности, − открыто предложил мародерство унгриец, чем вызвал понимающую ухмылку у Бово, не замеченную секундантом Исси.

Когген наотрез отказался.

− Я себе такое и в степи не позволял!

− А вы были в степи?

− Представьте, был.

− В качестве кого?

Как ни напуган, ни расстроен Когген, но сообразил, его дразнят.

− Неважно в каком качестве. Покойников не обирал.

− Как знаете. Не настаиваю. Бродягам достанется больше.

− Но не бросать же его здесь?

− По мне пусть лежит, − развернулся Колин уходить, оставляя Коггена в полной растерянности. Все что делал унгриец, шло в разрез с общепринятыми нормами. Но очевидно подобные мелочи барона мало или вовсе не беспокоили.

− Но вы должны...., − готов воззвать секундант к лучшим из качеств победителя.

− С долгами друг другу мы только что разобрались. Но понимаю вас. Идеи гуманизма прорастают и приживаются трудно. Вы их сторонник? Тогда зачем вам меч? Таскайте портняжный метр.

Бово присмотрел подобрать бастард убитого. Можно не уважать или уважать противника, но оружие свято. Это хоругвь. Владеть, нести и лечь под ней. Участь многих и многих.

− Оставь. Оно не защитило его, не защитит и тебя. Мне оно не нужно.

− Я заберу, − настойчив фаталист. Даже по его меркам, унгриец сильно не прав.

− Как пожелаешь.

С места поединка вернулись в ,,Прорвуˮ, забрать оставленный большой седельный баул. Отставной вилас снимал на захудалом постоялом дворе нищенскую комнатуху, второй день. Ни постояльцу, ни его гостю приветливости хозяин не выказал. Ему ответно тоже.

По сбитым ступеням поднялись под самую крышу. Пахло голубиным пометом, дымом из печной трубы и задуваемым снегом. По половицам снежные языки, в углу горка.

− Откуда знаешь, как поступают в Тальгаре? Ты же не тальгарец, − спросил Бово отвлечь Колина от созерцания убогого пристанища.

Голые стены, выбитое окно заткнуто скрученной рогожей, спастись от сквозняка. На табурете, под свечой греются двухвостки. Кровать застелена вдвое сложенной попоной в дырах. Грязный ком тряпья в головах. Воняет не вынесенное ведро и лужа под ним.

− Я унгриец. Те, кто побывают в Унгрии, обзывают родину вашего Исси страной добрых фей. У тебя по-походному, − осмотрел обитель бывшего виласа Колин.

Бово очень раздражала бесконечное скакание барона с ,,выˮ на ,,тыˮ.

Унгриец запихал в баул подмокший мешок с головой поединщика.

− Вы самый дорогостоящий секундант на свете, − отдали фаталисту вексель на три тысячи.

Бово развернул бумагу, прочитал. Убежден, запроси больше, получил бы. Есть о чем пожалеть. И над чем подумать.

− У тебя, их избыток? Денег?

− Казначей мне не требуется.

− А кто требуется? - фаталисту захотелось прибавки. Для унгрийца три тысячи рядовая трата. Милостыня в протянутую руку, такого как он горемыки.

− Те, кто выполняет мои поручения, не впадая в умствования и морализаторство.

− Тогда я повременю с расчетом, − Бово вернул платежное обязательство унгрийцу.

− Не пожалеешь?

Колин вексель забрал, но не спрятал, а продолжал держать в руках. Легонько потряхивал шуршащей бумагой, искушая фаталиста одуматься. Синица в руках, журавль в небе, то да се.

− Что с того, выплачу я штраф и выкуплю закладные на замок? Надо и в сундук, на черный день, сколько-то отложить.

− Обычно деньги в такую дату не спасут.

− Но подкопить не повредит. Я еще не женат.

− Триста в месяц, − назвал унгриец условия найма. - И если я попрошу бороду нашего патриарха, ты её мне принесешь.

− Пять сотен, − Бово положил три пальца на рукоять новоприобретенного оружия клясться. − И принесу. Вместе с челюстью.

− До завтра, − попрощался Колин. - Провожать не нужно.

Прежде чем заявиться в Серебряный дворец, унгриец наведался к знакомому торговцу. Подарки надо уметь преподносить. Красиво и памятно.

Мерсер давно закрылся, но позднего гостя охотно впустил. Предложил вина, легкой закуски, зажег свечей.

− Он прекрасен! - охал и ахал торгаш расставаясь с собственностью.

− За такую-то цену! - поддел Колин бессовестного хапугу, нажившегося минимум на лишнюю сотню.

Еще одна задержка, завернуть в одно местечко. Не обязательная, но что-то душу свербило.

В ухоженной и вылизанной ,,Ладье и утопленицеˮ, Колина дожидался посыльный от псарей, передать серебряный штивер.

Унгриец покрутив монету, подбросил вверх. Раз, другой. Ловил и открывал. Штивер искушая ложился королевским профилем кверху.

− Ловко! - восхищен посыльный прибыльному умению обращаться с деньгой.

Колин его не слышал. Внешне ничем не проявляясь и не выдавая, внутри унгрийца, шла ожесточенная борьба, охарактеризовать которую можно фразой - поспешай медленно. Хотелось поспешать, а вот медлить.... Сколько еще? До этого не уступчивый и осторожный унгриец на этот раз быстро сдался.

Штивер Колин вернул, нервно отстучал пальцами по столешнице дробь марша, упорядочить упрямые мысли.

− Может винца? - предложил псарь. - Полегшаеть.

− А давай, − согласен унгриец.

− Эй, квакуша! - крикнул псарь толстой хозяйке. - Тащи кувшинчик. Да не дедовской мочи, повкусней.

− Чего кувшинчик? Мафусаила* подай.

− С чего гуляем? - порадовался псарь нечаянной дармовщине.

− А сейчас узнаешь.

Псарь в предвкушении потер руки - пошла житуха!

− Закусь неси!

Ни закусить, ни выпить ему не удалось. Колин выложил перед ним нобль.

− Сослужи-ка братец службу. Срочную.

− За эту? - хитро спросил псарь. Давненько такой монетки не перепадало.

− А что, сдачи нет? - усмехнулся унгриец жадно заблестевшим глазкам.

− Откуда у сирых?

− Значит, за её самую.

− Делать-то что? - забыл псарь о выпивке и еде.

ˮШагнуть в четыре стороны,ˮ − подумал Колин, перед тем, как отправить псаря с поручением.

То, что явился саин Поллак и дожидается, гранде передала Снейт. Вошла в молельню, не заботясь отвлечь. Запрет не беспокоить, на барона Хирлофа не распространялся.

− Сейчас буду, − ответила Сатеник, листая молитвенник. Девушка укоризненно вытянула губки и вышла.

ˮМерзавка!ˮ − сердилась гранда, попамятовав себе просить камер-юнгфер убрать деревенщину ,,куда-нибудь с глаз долой.ˮ

Обещанное ,,сейчасˮ растянулось на целых три четверти мерной свечи. Когда Сатеник вернулась в свои комнаты, унгриец сидел в кресле, смакуя кларет из горлышка дорогого зеленого стекла графинчика.

− Вы занятой человек, эсм, − похвалил унгриец. - Это радует.

− Вы хотели меня видеть? - строга властительница, присматриваясь к выставленному на герион стамносу.

Вещь не могла быть древней. Крышку на сосуд придумали не так давно.

- Настоящее Ошское серебро, − похвалился Колин. - Не может блеснуть длинной родословной бывшего владельца, да и мастер не из первых, но вещица удобная во всех случаях. Досталась по случаю. В столице такого второго не найти. Ручаюсь.

− Отнесите на кухню, − не понизила строгости гранда. - Готовят там.

− Уже приготовлено, − унгриец подался вперед и снял крышку.

В светлом фино, растрепанной медузой, плавала голова Маммара аф Исси.

− Почерпнуть?

У Сатеник омягчело внутри, затрепыхалось сердечко, подкосились ноги и она плюхнулась в соседнее кресло. Прикрыла рот, подавить резкий приступ тошноты.

− Вам дурно? - любезен Колин с позеленевшей грандой.

− Неееет, − отчаянно врут унгрийцу.

− Может вина?

ˮОн издевается! Он нарочно!ˮ − путалась в ощущениях и мыслях Сатеник.

− Глоток вас подкрепит.

− Неееееет! - выдохнула гранда из себя рыдающий стон, сдерживая накатывающие позывы рвоты.

Колин подал платок. Сатеник покорилась и не отказалась. Прижала к лицу. Резко и многократно вдохнула аромат нежнейшего нероли.

− Когда ваш отъезд в Анхальт? - Колин закрыл стамнос не смущать гранду. Иначе разговора не получится.

− За неделю до Дня Всех Святых, − только-только отдышалась Сатеник говорить внятно. - Успеть прибыть и подготовиться к празднику.

− Но ехать вам не хочется.

Красноречивое молчание. Лучше не скажешь.

ˮСопела бы меньше,ˮ − пожелал Колин проявить гранде самообладания и выдержки.

− Видите ли, эсм, у ваших родных нет для вас достойного будущего, кроме как рожать детей какому-нибудь захудалому барону. О штатгальтерстве можно и не упоминать. Оно не за вами. Надеюсь будете счастливы, но подозреваю недолго. И будете ли. Увы, к вам не приписаны серебряные рудники, дрожать и беречь вас, как зеницу око. Но...

ˮУмей держать паузу и понадобится гораздо меньше слов растолковать свою мысльˮ, − один из многих советов тринитария. Но быть мудрым, не гарантия прожить долго. Он и не прожил.

Сатеник выжидающе подобралась, покусывая платок. Всегда очень хочется услышать то, что очень хочется услышать.

− ....право ni-la, Право Крови, распространяется на всех детей короля. Т.е. в этом вы с Дааном равны. Различия вносит закон. Он наследник, а вы дочь короля. Но будь у короля только дочери? Что тогда? Старшая из-за отсутствия наследника мужского пола, подвергнется обязательному ритуалу al-don dax il ob-lok. Енохианский.... архаичный эгле, вы не знаете, не мучайтесь. Препоясывание чресл венцом. То есть станет, временно наделенной королевской властью, передать её внуку короля, которого должна родить. Её отпрыск так же будет обладать ni-la. Внучка, если не повезет рожать девок, тоже. И так до третьего колена. Ничего не придумал. Все прописано, но за давностью лет и отсутствием прецедентов подзабыто. И что важно не отменено. Возникни сейчас такая хитрая коллизия, право на венец у наследницы никто не оспорит. Хотя есть одно уточнение. Обряд препоясывания возможен только с незамужней девицей. Мужа ей подберут позже. Но напомню, у ваших близких скромные планы на ваше будущее, которые, я почему-то уверен, вы нисколько не разделяете. У меня собственные намерения относительно вас и они, смею надеяться, вам понравятся несколько больше.

ˮПромычи что-нибудь,ˮ − передал унгриец слово гранде.

− Чего вы хотите от меня? - Сатеник прекрасно поняла, куда клонит унгриец. Осталось утрясти вопрос, за сколько он возьмется.

− Примите более деятельное участие в своем будущем, чем до этого. Смешно усаживать человека на лошадь, когда он пешком страшится ходить. Но страх нам дан преодолевать его, а не прятаться и убегать.

Выдвигать какие-либо особые условия унгриец не спешил. То, что ему нужно, вещь далеко не материальная. Но необходимая. Он ясно читал творящуюся неразбериху в голове гранды и оправдано боялся не дождаться просветления. Очевидно же, этот камень мало подтолкнуть покатиться вниз. Его надлежит подтолкнуть, как следует. Пнуть.

− Все смертны, − начал говорить Колин. − От болезни, от несчастного случая, от дурных наклонностей. Грешники сходят в могилу до срока. Праведников Небеса забирают живыми. Но на то они и праведники. Им земная власть не к чему. О тех же, кому она ко двору...

− А сумеешь? - непроизвольно вырвалось у Сатеник. Нервы взвинчены до предела, держать под контролем собственные мысли и язык. Проклятый унгриец умел бередить самые болезненные раны, заглядывать в самое сокровенное. Лапать самое дорогое.

В ответ Колин брякнул крышкой стамноса.

− Это обычный никчемный зазнавшийся нищеброд! − почти кричала гранда. − Никто! Тварь! Прах! Тлен! Мусор!

− Тварь, прах, тлен, мусор и никто он теперь. А два часа назад, поединщик инфанта Даана. Лицо приближенное и доверенное. В Унгрии есть пословица, кто ударил пса, ударит и его хозяина. Мы условились, я выполнил обещанное....

Гранда задышала открытым ртом. Ей катастрофически не хватало воздуха. Сейчас он ей скажет... сейчас....

− ...Позволю обратить внимание, существует множество способов быть человеку ценным, для семьи, для окружающих, для государства. Исси продавал свой меч. Вам ничего продавать не нужно, вы дочь короля. И у вас есть тот, кто выполняет взятые обязательства и, если конечно помните, рассказывает занимательные истории о желающих носить туфельки и подбирающих им обувь по ноге.

− Чего. Ты. Хочешь? - не выдержала гранда. У нее слишком разболелась голова, слишком бьется сердце, слишком тяжело на душе, выглядывать и выгадывать упрятанное в обертку слов. − Могу предложить личную дружбу. Пост канцлера. Пристроить на Золотом Подворье. Место в моей спальне, под моим одеялом, − предоставляла Сатеник выбирать унгрийцу самому. Она бы на многое согласилась, поскольку чувствовала, он исполнит её желание. Из тех, потаенных, о которых другим не говорят. О них догадываются. Унгриец догадался. Давно.

ˮКакая убогость,ˮ − сокрушался Колин предоставленному выбору, но его опередила Сатеник.

Гранда не позволила затереть рисунок на стене. Иногда спускалась, побывать наедине со своим изображением. Пугалась и путалась в лабиринте линий и теней. В тщете проникнуть в тайну вдохновения художника и пути проведения, направлявшей его руку. Теперь ей открылось. Та, нарисованная Сатеник, как и она боялась. Страх читался в уголках глаз. Боялась отдать и боялась одеть венец. Почему? Не надо утруждаться гаданием! Сползшая бретелька туники! Постель − старый способ решения многих острых проблем. Её собственная мать именно так получила корону. Почему ей самой не воспользоваться случаем?

Старый Лис убеждал, устанешь мечтать и надеяться, начнешь действовать. Как сможешь, как сообразишь. Скорей всего, наделаешь ошибок и глупостей. Возможно, добьешься успеха. Велика вероятность, потерпишь неудачу. Но будешь уверена, все возможное тобой сделано.

− Идем, − Сатеник поднялась и схватила унгрийца за руку, словно опасалась, он сбежит. Или отчаялась, сбежит сама.

Святая святых всякого дома. Спальня. Гранда попробовал подобрать подол, но решила, слишком позорно и грязно. Она не кабацкая девка, покрывать её, уперев руками в стену или перевалив через спинку кровати.

− Помоги со шнуровкой.

Колин помог. Он некоторым образом восхищался её внезапным и не свойственным проявлением воли и целеустремленности.

Сатеник вздрагивала от прикосновений к одежде, к телу, к волосам. Не от страха, уже не от страха! От гадливости. Она его ненавидела. И не за сделанный ею выбор, за то что унгриец единственный способный воплотить её мечту. Мы не лучше тех, на кого возлагаем осуществление своих грез. Мы хуже. Мы вкладываем в их руки свое оружие. Но что с того? Если станет легче, думай, те, кто уже добились своего, сдались напору своих желаний намного раньше тебя.

Унгриец смотрел на обнаженное тело. Не удержался понюхать ложбинку между небольших грудок. Повозил носом вспухший сосок. Приблизился к лицу. Дыхание воспринималось легким касанием. Гранда поджала губы и сильно зажмурила глаза.

− Я не беру плату наперед, − шепнул Колин. − Но взыскиваю сполна. И на будущее, когда я прихожу, не заставляй ждать. Бросай вязание, заканчивай обеды, прерывай молитву, вылезай из-под любовника или из купального чана и мигом ко мне.

И ушел.

Сати, несчастная брошенная Сати, осталась лежать, стиснув зубы и задыхаясь от унижения и ненависти. Унгрийца её ненависть вполне устраивала.

То, что с охраной во дворце из рук вон плохо, Колину ли не знать. Он беспрепятственно спустился в зал Арок никем не замеченный. Из кордегардии, слыхать аж в коридоре, доносилась отрывистая речь виффера. Ллей разошелся не на шутку. Последнее время командование дворцовой охраны раздражало все, кроме дисциплины подчиненных.

−...Объясните мне,что происходит? А еще лучше расскажите, когда это закончиться? Шатаетесь по кабакам, набираетесь по уши вина, лезете в драки, а после объявляете о не состоятельности нести службу. Последний случай Кобрин? Ладно бы сцепился с виласами, так нет же с драбами. Чем тебе помешали базарные стражники? Хотели отобрать сахарный крендель? До этого Вигг. Теперь ты. Потом кто? А на причалах? С чего вас туда понесло? За каким хером, спрашиваю, вы ошивались у складов с сукном? Ловить тамошних душегубов не ваше дело. Пусть Поллак с этим разбирается.

− Я разберусь, − заверил Колин, проталкиваясь к столу. Служивые не потеснились, а кто сидел не расстарались вскочить и приветствовать нового маршалка. Разве что старый Юварг пошевелился. Получалось в кордегардии Серебряного дворца унгрийцы и Унгрия не в чести.

ˮДобрые дела забываются быстро,ˮ − утешился Колин избитой истиной. Геройство в Краке благополучно кануло в лету.

− Не причислю себя к сторонникам соблюдать традиции, но в ознаменовании быть вашим маршалком, решил проставиться.

Унгриец водрузил на стол мешок, спустил горловину, открыть стамнос. Отступил уходить.

- Если там, − жест за спину, − и дальше будет проходной двор.... У меня легкая рука. И я никого не уговариваю, − и звякнул кольцами падао.

Очень грубое упоминание его горячо любимой родины догнало Колина в конце коридора, на входе в Зал Арок.

ˮМинутки лишней нет набить морду вифферу,ˮ − сокрушался унгриец. Времени действительно - не рассидишься.

Ночь пела юной вьюгой. Пускала вихри, надувала под заборы и ограды сугробы, ровняла следы. Гнала рябь по все еще не замерзшему каналу, качала лодки, слепила фонари, пускалась вдогонку нерасторопным возницам. Толкала в спины поздних путников. Облизывала ступени и колоны храмов, путала веревки на звонницах и колокольнях. Выстужала очаги, выла в печных трубах, морозила на смерть нищих, бродяжек и пьяниц, намести в глазницы и открытые рты покойников снега.

От насыщенности событий, от желания успеть больше, быстрее бежит кровь и размеренно бьется сердце. Голова ясная. Ни путаницы мыслей, ни сумбура в чувствах, ни мандража и сомнений. Кто-то уподоблял себя желающим шагнуть в четыре стороны? Самое время.

Карета не спеша тронулась от задних ворот усадьбы Папар. Подскочила на ухабе, ухнула в колдобину, выползла, выровнялась и покачиваясь покатила. Мимо бесконечной стены монастырского сада варнавитов, к застывшему в ночи храму Всеблагого Спасителя, в арку Святого Родрика.... Путь наезженный, известный. Возница, проторчав много часов на холоде, плотней укутался в теплый плащ согреться и позволил себе придремать. Карета вяло втащилась в темноту арочного свода, наполнив пространство цокотом копыт, грохотом железных ободьев о голый промерзший камень.

Непроглядный марк у стены колыхнулся движением. Легкий нажим на ручку открыть. Удар острым клинком развалившегося на подушках человека. Еле слышный щелчок прикрыть за собой дверь.

Возница очнулся. Прислушался. Показалось? Покрутил головой, посмотрел назад, по бокам. Ничего не увидел. Мудрено в такой темнотище. Лошадей не подхлестнул. До Крака не так и далеко, торопиться.

17. День Святого кесаря Нагория (15 октября)


,,...Нет ничего, что не поместится на жертвенник победы. ˮ


Когда сонному Акли доложили о нарочном из Крака, тот лишь выразительно выругался. Для чего Даану понадобился глухой ночью бейлиф?

− Опять зерно горит, − ворчал законник, заворачиваясь в теплый халат. В комнатах плохо топлено и стынуть вовсе нет охоты. Старый кашель не прошел. Собственное предположение Акли сам же и отверг. Какая печаль инфанту о пожарах? А тем более хлебных запасах в городе. Его дружки в зерноторговле не участвуют. И даже не в паях.

− Что у тебя? - буркнул он посыльному. Акли успел удивиться, прислали не кого-нибудь, а Гекта аф Гройсса, из немногих, кому не побрезгует протянуть руку для пожатия.

− Даан убит, − коротко произнес вилас.

ˮДаан убит.ˮ

Сколько времени потребно воспринять дурную весть ночного гостя? Мгновение? Два? Прежде, чем суть дойдет до сознания толком не проснувшегося человека.

Акли запоздало дернулся, словно в него плеснули кипятком.

− Чтооооо? - выкатил глаза бейлиф на черного вестника.

− Инфанта убили. Прямо к карете.

Законник огляделся. Убедиться он не спит, и Гройсс ему не мерещится, а происходящее с ним реально.

− Я сейчас! - заторопился Акли и задергал ленту, затрезвонил слугам, помочь одеться. На сборы ему понадобилось не больше пяти минут, еще минута подать лошадь. Лишь поднявшись в седло, потребовал подробности.

− Рассказывай.

− Инфант сегодня отметился у Альбы аф Папар. Последнее время день через день у нее пропадал. Карета вернулась, час назад. Даан не вышел, подумали придремал, решили не беспокоить.

− Как узнали?

− Собака дворовая у кареты выть вздумала. Прогнали. Она опять за свое. Тогда и глянули. А инфант мертв. Помочь все одно не смогли бы. Одним ударом. В сердце.

ˮКак свинью на убое,ˮ − подумалось Акли и скосился на Гройсса. Вилас глянул на бейлифа. Недосказанность осталась недосказанностью. Такие вещи не сближают. Скорее разводят по разные стороны, в независимости от отношений к убитому. Оба Даана недолюбливали.

− Исси куда смотрел?

− Мертв Исси, − Гройссу поединщика не жаль.

− Обоих в раз? - изумился бейлиф.

− Нет. Поединок. Вечером.

− Поллак? - сорвалось с языка у законника.

− Он самый, − почти восхищен Гройсс. Не водилось за ним злорадства, но тут не сдержался.

ˮВырождаются людишки,ˮ − поскучнел Акли. Теперь бы он руки виласу не пожал ни за что.

− Короля известили?

− Олторн поехал.

− Его только и посылать, − пытался собраться с мыслями Акли.

Названный славился нерешительностью и талантищем необыкновенно тянуть время.

ˮМешать не будет,ˮ − последовала вздох облегчения бейлифа. Меньше всего хотелось объясняться с Моффетом, когда к объяснениям не готов. И как скоро окажется в состоянии ответить на все вопросы, лучше не загадывать. - ˮКого это волнует?ˮ − сожалел Акли о неизбежной горячке, понукании и поторапливании. − ˮХерова туча работы!ˮ − определил он ближайшее не дни − часы.

− Яусс поквитался, − объявил Гройсс без тени сомнений.

− Откуда известно? - не ожидал бейлиф подобного заявления. Утверждать такое нужны веские основания и не опровержимые доказательства. За напраслину спросят. Свои же. Да и Яусс не спустит навета, взыщет.

− Сай его. Всякие заморские штуки коллекционировал. Оружие ему Даан подарил. До того как....

− До того как наделал глупостей с Моршан, − продолжил Акли сердясь. − ˮТоже мне тайна!ˮ

− Вы говорите об инфанте! - одернул Гройсс законника.

− Это теперь что-то меняет? − столь же резок Акли. В размолвке между бывшими друзьями, старик целиком и полностью на стороне Яусса. Но только в размолвке. Если убийца действительно опальный вилас, он на стороне закона, а не чувств и симпатий.

Во дворе Крака черные фигуры с факелами. В периметре плотного оцепления светлей, чем в летний полдень. К черной карете с распахнутой дверцей запросто не пройти.

ˮКак во время чумы,ˮ − мрачно наблюдал бейлиф. Смерть это заразно. Но спасет ли от заразы огонь, которого больше достаточного.

− За ним отправили?

− За Яуссом?

− Да. За ним и за Моршан.

− Должны скоро вернуться.

Акли спрыгнул из седла, тяжело крякнул, не мальчик уже, скакать. Увязая и поскальзываясь в песочно-снежной каше, обошел карету, просматривая изъяны. Погнутый поручень, расхлябанная подножка, длинная царапина на лакированной черной дверце.

− Мы ничего не трогали, − как бы извинился Гройсс, за ненадлежащее обращение с телом сюзерена.

− Правильно сделали. Возницу нашли?

− Под замком.

− Дайте ему вина. Покрепче и большую кружку. В тепло поместите, − и пояснил недоумевающему виласу. - Языком заворочает проворней. Сейчас время дорого. Человека в городскую стражу, отрядите. Никого из города до моего особого распоряжения не выпускать. Хотя и в городе не просто паскуду отловить. Легче иголку в стоге сена найти.

− Никуда Яусс не денется, − пообещал Гройсс законнику.

− Надеюсь, − сосредоточился на осмотре Акли. Не время сомневаться.

Бейлиф постарался отрешиться от окружающих его людей и отвлекающих мыслей. Видеть мертвым инфанта тяжело. Путь они не очень ладили, случались меж ними и открытые стычки, но наследник вырос у него на глазах. Достаточно ли этого любить человека?

ˮУважать, точно не за что,ˮ − согласился с собой Акли, вспоминая последние выходки Даана.

Внутри запах вина, сладкого бабьего парфюма и крови. Кровь чувствовалась острее остального. Бейлиф выдернул сай из тела и передал за спину. Расстегнул на убитом пурпуэн, задрал рубашку. От клинка и загнутых вперед рогов гарды, на белой коже расползлись края трех ран. Смертельной и двух неглубоких. Единственный удар хорошо поставленной рукой. Куда били, знали. Как бить тоже.

ˮВыверено и наработаноˮ, − вот удручающая правда. Часть правды. Малая частица её.

ˮЗначит Яусс,ˮ − хмурился Акли. Молодой саин отличался отменным мастерством владения клинком. Это и сблизило в свое время заезжего провинциала и наследника. Поговаривали, Яусс был из числа редких мастеров, кто бился с Исси на равных.

− Сай парное оружие, − напомнил бейлиф, виласам, столпившимся за его спиной.

− Второй у Даана. В знак нерушимости дружбы.

ˮНесмешно,ˮ − Акли опустил одежду на теле убитого.

− Поискать? - люди готовы заниматься любой ерундой, не стоять на месте.

− Поищите и давайте возницу, − потребовал бейлиф. Распорядился и о теле наследника. − Инфанта перенесите в отдельную комнату. Потом еще осмотрю.

ˮХотя.... Что там смотреть?ˮ − перечил себе законник.

В кордегардии освободили место и принесли свечей. Додумались до клещей, молотка и широкого зубила.

− Это зачем? - уставился Акли на инициатора ,,сервировкиˮ. - Кто просил?

− Я подумал...

− Когда скажу, тогда и думай. А потребую, исполнишь. И не раньше, и никак по-другому. Думал он. Чем? И о чем? Немедленно уберите. И свечей больше поставьте. Так, что бы лицо хорошо видеть. И руки.

Проследил за исполнением.

− Теперь все вон, − приказал бейлиф.

Большая часть повиновалась. Трое остались.

− Вам повторить?

− Для вашей безопасности, − придумал Гройсс оставаться.

− Ему надо было обеспечить безопасность! Ему! - рявкнул бейлиф, не терпевший любого не подчинения. - Получается, не зря Поллак просил инфанта заменить вас унгрийцами. Может и прав был, − и уже совсем зло, прошипел. - Безо всякого может, прав!

Остаться Гройссу Акли все-таки разрешил.

− Забейся в угол и голоса не подавай. И не двигайся. Понадобишься, кликну.

Возница пребывал в крайней степени паники и отчаяния. Кружка вина помогла успокоиться, но ненадолго. Подали вторую. И тоже с верхом.

− Половину, − предупредил Акли, пережидая захлебывание несчастного. Возница не смог остановиться и попытался доглыкать вино. Бейлиф выдрал кружку из трясущихся рук, бухнул об стол. Разбил в мелкие кусочки. Бедняга вздрогнул, в ужасе посмотрел на груду черепков и расползающееся красное пятно вина. Бог ведает какие ассоциации и параллели мелькнули в его перетрусившем мозгу, но, в общем, он все верно представил.

− Рассказывай по порядку, − бейлиф поборол слабость орать и пустить юшку, двинув вознице в морду. - Весь свой сегодняшний день. С кем встречался, с кем виделся, куда ходил, о чем говорил. Не показалось ли что странным или необычным или не свойственным. Как выглядел инфант? Был ли спокоен, нервничал, весел? Останавливался где? Не подсаживал ли кого в карету? Не договаривался ли о встрече? Не просили ли его о встрече? Сколько задержался у Папар? − и к Гройссу. − За ней отправили?

− Саин, она дочь уважаемого....

− Плевать мне, чья она родня. Там убитый наследник престола, а ты мямлишь про ебливую суку, последней видевшей его в живых. И кто поручиться, не она ли причина смерти Даана, − рычал Акли виласу. - И родителя её хитрожопого пусть прихватят, два раза не посылать.

Гройсс поторопился отдать распоряжения и вернулся.

− От тебя что требуется? - втолковывал Акли вознице. - Вспомнить сегодняшний день. От начала и до конца. В мелочах. Начинай. И не торопись.

Возница прижал к груди сжатые кулаки, выглядеть искренней. Говорил тихим голосом, но довольно связно. Акли не перебивал, а внимательно слушал. Даже хорошо продуманная ложь вылезет наружу. Надо только её слышать и отследить на лице и рукам. Бейлиф не поленился придвинуть подсвечник, ничего не упустить.

Когда возницы принялся рассказывать обратный путь, Акли подловил его на первом обмане.

− Спал?

− Придремал только, − не запирался возница. − А когда в арку въехали...

− Святого Родрика?

− Она самая. Шум почудился. Я поглядел. Никого не увидел. Темно.

− А что инфант?

− Он перебрал малость у этой, девки своей. Садился, шатало знатно. Чего беспокоить? Хмельного.

Бейлиф прекрасно понимал возницу. Есть люди, которым и десертной ложки вина много. Дураки-дураками. Наследник трезвый-то умом не блистал, а во хмелю последнее соображение пропадало.

− Они не поругались?

− Нет. С ней нет. С саином Исси. Днем.

Акли глянул на Гройсса. Верно? Тот ответно подтвердил. Было такое.

− А шум? Что представлял? Железо брякнуло, дверца скрипнула, шаги? Упало что-то?

− Дверь не скрипала, − чудно выразился возница. - Саин Даан не любил. И железо не брякало.

− Точно?

− Разве ж я попутаю.

− Так что за шум?

− Вроде как плащ. Знаете, ткань намокнет и задубеет на морозце. И стукнет по дереву. Мяконько так. Тууум!

− А шаги?

− Не, шагов не слышал. Да и как услышишь. Копыта цокотят на всю столицу. Ободья по камню громыхают.

− А тум услышал?

− Так звук необычный.

− Потом что? Остановился?

− Ехал и ехал. Чего останавливаться коли не видать дальше бровей. В Крак прибыли, погодил карету в сарай отгонять. А саин Даан не выходили. Подумал, дремает с перебору. Крепенько поддавши был. Ждал, пока проснется.

− Долго ждал?

− С час. А потом вот собака...

− Значит плащ? Мокрый и замерзший?... Поехали, посмотрим под аркой, − резко поднялся Акли.

− А этого куда? - подхватился Гройсс.

− Под замок. Покормите только.

− Покормить? - недоумевал вилас.

− Пожравши, может еще чего вспомнит, - кипел бейлиф. Кто бы ему вопросы задавал? Недоумки? - Ремень заберите. Не ровен час со страху вздернется. Глаз с него не спускать!

Кавалькада с факелами пронеслась по ночным столичным улицам Дикой Охотой. Шумно и торопко. Не доезжая арки, шагов за двадцать, Акли большую часть сопровождающих остановил.

− Ты и ты, − ткнул он двоим. - Факелы в обои руки и следом за мною.

Сполз с седла. Скользнуть в темноту, подождал света.

- Смотрите внимательней. Следы, может обронено что. Огрызок какой.

− Огрызок?

− Ждал же он карету. Не за ней бежал. Значит где-то время коротал. Некоторые успокоиться жрут. Яблоко, семечки, шкурку свиную жвыкают. Надежды мало, но вдруг. Такое провернуть, нервы крепкие надобны.

Оставшихся не толкаться без дела отослал.

− Пройдитесь по местным шинкам. Поспрашивайте. Может, вызнаете полезное. Одиночек особо отмечайте. Да за языком следите. Понятно? И не сильно усердствуйте народ пугать.

Понятливые убрались без споров. Подальше от бейлифа, жизнь спокойней. Только где теперь это спокойная жизнь окажется? Не на границе ли с Тоджским Вспольем?

Осмотр подходов ничего не дал. Ветер вылизал мостовую дочиста. Ни снежинки, ни песчинки. Гола, что монашеская тонзура. Акли не успел выругаться.

− Вот эти инфантовой кареты, − показал один из факельщиков, едва приметный след в земле между булыжниками. - Вдвое шире обычного.

Подсказка ничем не помогла. Но Акли поблагодарил. За старания.

− Заранее присмотрел укромное место, − вступил в темноту бейлиф. − От чужих глаз укрыться.

Ежась от холода, камень выстыл в лед, прошли, под черным глухим сводом, цыплячьим шагом. В одном направлении, потом в обратном. Не обронено ли чего убийцей? Еще, где землица втоптана?

− Темнота. Это ему и было нужно. Возница посмотрел сюда, − Акли остановился. − На стену посвяти.

Опять ничегошеньки. Стена исшарпана десятками неаккуратных телег и повозок.

− Поджидал, скорее всего, тут, − бейлиф указал пальцем за псевдо-колону. - Фонарь на карете горел?

− Инфант не велит огня зажигать.

− Почему?

− Если кто и знал, то он сам и поединщик. Или возница.

ˮА я что? Человек маленький. Сказано не жечь, не жгу,ˮ − предвидел законник ответ арестанта.

− И нищих как назло нету, − подивился факельщик. - Обычно в непогоду они в такие места сбиваются.

− От ветра тут не укроешься. И холодрыга собачья, − верно назвал причины безлюдности второй.

− Надо поспрашивать днем у местных. Может, кто чего и видел, − обратились с предложением к Акли.

− Может кто и чего....

Законник примерился, как бы действовал сам. Одно ясно, убийца достаточно ловок и умел. Бейлиф медленно обыграл открытие дверцы кареты, лучше представить события.

- Ему даже на подножку вскакивать не зачем. Открыл, ударил и закрыл. Скоро управился. По всему левша.

Акли постоял в задумчивости.

ˮНападавший знал, надежно укрыться в арке можно за псевдо-колонной. А она только справа, по ходу кареты. Сам Даан мог ехать не спиной вперед, а лицом. То есть, оказаться с противоположной стороны. Следовательно, убийца подсмотрел за Дааном. Или знал о его пьяной привычке сидеть там, где сидел.ˮ

Бейлиф снова прогнал сцену нападения в уме.

ˮПоложим, узнал. Как попал? И попал верно. Везение? Наследников убивают не везунчики. Случайность? − бейлиф досадливо хмыкнул. − Случайно можно в хмельной драке прикончить. Здесь случайностью и не пахнет. С наследниками на случай не понадеются, − бейлиф, уставшим волчком, покрутился на месте. − До сего вечера, инфанта сопровождал Исси, его прямая обязанность. Нынче тальгарца с инфантом не оказалось. Одно к одному, в пользу убийцы. И что бы Исси сделал в такую темень?ˮ

− А вдруг бы возница заметил нападавшего?

− Было бы два трупа, − не трудно Акли предсказать ход событий.

ˮБудь с инфантом Исси? Посмел бы убийца напасть?ˮ − вопрос сразу зацепил бейлифа. − ˮИмя тальгарца само по себе дополнительная защита. Никто на верную смерть не пойдет. Поединок отвлекал Исси или подтолкнул убийцу? В схватке с тальгарцем ни шанса уцелеть. Получается, спровоцировал действовать. Не упустить предоставленную возможность? А с поединком надо разобраться. Не использовали ли Поллака устранить Исси. Буквально и фигурально. И не завязан ли сам Поллак в убийстве. Не выглядит его победа честной. Или я чего-то о нем не знаю.ˮ

− Надо узнать, − объявил Акли.

− Что простите? - не поняли его.

− Это я о своем.

− Как убийца смог это проделать? - не мог сообразить факельщик.

− Вот именно, − поддержал его Акли. Ключевой вопрос, ответ на который подскажет все остальные.

Заключительная фаза трагедии оставалась не понятной. Организовать, проследить, выбрать место и время, рискнуть связаться с мастером клинка или подгадать с ним, чтобы завершить задуманное в кромешной темноте, полагаясь на авось? Не побояться промахнуться и потерпеть неудачу?

ˮА может, хотели попугать? А вышло криво? За сучку Папар. Кто из её воздыхателей способен на такое? Или преднамеренный умысел против инфанта отсутствовал? Псари или канальщики или еще кто-то, решили поживиться, а тут одинокая карета...,ˮ − Акли остановился размышлять дальше. В этой версии происходящее не имело смысла. Грабитель обязательно что-нибудь взял. - ˮА может и взял. Опять же возница жив.ˮ

Бейлиф сделал малый круг. Не высматривать. Все уже высмотрел. Думалось легче.

ˮПолучается врет? Для чего? Проще было удрать. Час времени достаточно спрятаться. Или оставшись пытается отвести, сбить со следа. И все происходило совсем по-другому. Карету остановили, инфанту нанесли удар и возница спокойно поехал дальше,ˮ − бейлифу понадобилось короткое время прийти к неутешительному выводу. Подобный ход событий вообще лишен смысла.

Законник в который раз перетасовал куцые факты. Опираться на них к скорому раскрытию не приблизишься. И очень может быть к нескорому тоже. А тянуть ему не позволят. Виновных потребуют чуть ли не завтра.

Акли глянул вверх. Забылся. Над ним не звездное зимнее небо.

Факельщики поняли его не совсем верно. Задрали огонь посветить.

− Что смотрите?

− Упыря.

− Упыря??!!! - вырвался возглас у обеих сопровождавших.

− Следов нет. А по воздуху летают не только ангелы. С полмесяца назад, трое громил хотели раздеть прохожего, а он оказался упырем. Еле ноги унесли.

Факельщики переглянулись. Байку они слышали. Смеялись от души. Но раз её упомянул бейлиф.... Получается не все из услышанного байка. Сдвинулись тесней, факелы вытянули выше, не пропустить, не проглядеть опасность.

ˮСбегут еще,ˮ − нисколько не весело бейлифу.

− Упыри оружием не пользуются, − успокоил законник сопровождающих. Пока он не переговорит с Яуссом, никакой ясности не получит.

ˮИ будет ли хоть что-нибудь ясно после разговоров с ним. Оружие он мог продать,ˮ − окончательно запутался бейлиф строить догадки.

До утра Акли много с кем встретился. С напуганной до смерти, заплаканной Альбой аф Папар и её отцом. Вторично с возницей. С виласами, имен, которых не запомнил и не старался запоминать. С нажитым опытом понимаешь, что тщетно, а что принесет плоды. Он ждал прибытия Яусса и Моршан и ожидания подозрительно затягивалось.

− Нет их, − доложили без каких либо подробностей.

− И?

Докладчик немо уставился на бейлифа, не понимая чего от него хотят.

− Нет и что? Уехали, умерли, сбежали. Когда их видели, кто, в каком месте? Вы зачем ездили?

− За саином Яуссом и эсм Моршан, − хлопал глазами незадачливый порученец.

− Ну не застали, и что? Могли приложить больше усилий и постараться выяснить, что-то полезное. Может, их нет в городе полгода, а мы время теряем, напрасно их ищем.

− Так ночь на дворе!

− Яусса видели в начале недели. На рынке. Молоко покупал, − подсказали из-за спины оплошавшего посыльного.

− Уже что-то. С малым дитем много не набегаешь.

− В розыск объявите?

− Дойдет и до розыска.

Акли выдохся и позволил себе отдохнуть.

− Отправьте за коронером. Пусть Мэтлз гонит свою шайку сюда. Всех до единого. Кто скажет, когда ждать короля?

Ему не ответили.

− Сразу доложить!

Моффет прибыл в окружении немногих слуг. Выглядел он неважно. Говорят последнее время прибаливал, неумеренно ел сладкое, ища от болезни спасение. Короля мучила слабость, потливость и ухудшилось зрение. Он прихрамывал, щадя нагноившуюся стопу.

Не ответив на приветствия, Моффет, прошел в комнату с телом Даана. Постоял, вглядываясь в бледное заострившееся лицо сына. Протянул и легонько похлопал ладонью по сложенным на груди рукам. Так ободряют тяжелобольных. Ну-ну парень, держись. Все наладится, исправится, станет краше прежнего. Повернулся к Акли, выслушать доклад.

− Инфанта убили оружием, некогда подаренным Джоззу аф Яуссу, − пояснил бейлиф, кратко. - Мы его ищем. И за эсм Моршан послали тоже.

Король, казалось, его не понимал. Акли с неудовольствием отметил отсутствующий вид Моффета. Предвестие бури?

ˮПерекладин и плах достанет на всех,ˮ − угадал бейлиф дальнейшее грозные события.

Буря грянула раньше. За стенкой уронили и выругались, король вздрогнул и будто очнулся.

− Что ты наделал? - обратился Моффет к мертвецу и закашлялся. Кто-то подсуетился подать кружку с вином, но король отбил подношение, выплеснув содержимое на покойника. - Что ты наделал? - Моффет склонился над Дааном. - Что? - И ударил по щеке. - Что? - Новый удар. - Что? Что? Что? Что? - и хлестал, хлестал, хлестал со всей силы.

− Саин, вам лучше уйти! - пролепетали сзади унять буйство короля. - Вам плохо!

− Ему плохо! Ему! Ублюдок! - вогнав себя в неистовство, Моффет перевернул стол с мертвецом. - Выбросьте его отсюда! Вышвырните в канаву! К бродягам! К ворам! К шелудивым дворнягам. Там ему место! Там! Пусть его сожрут! Сожрут! - и топтал тело, пачкая одежду, ломая ребра и кости.

Не скоро, но выдохся. Всхлипнул и осел на руки услужливых подданных. Тяжело дышащего Моффета сразу увели и послали за лекарем. Акли ставший свидетелем буйства короля, трезво оценил ситуации. Не найдет убийцу - одна перекладина за ним и Мэтлзом. Отставки не примут.

Прибывших подчиненных Акли впряг в работу. Сыскари выспрашивали, записывали, сопоставляли, и снова выспрашивали. Им отвечали. Осознавая − лучше отвечать. Молчунов разговорят. Каленого железа хватит на всю столицу. На всю страну. Выяснить, кто что сказал, кто что видел, кто с кем встречался и зачем. Не понравится, притянут к ответу за любую неосторожность и неосмотрительность, доказать казенный хлеб не зря кушают.

Бейлиф сидел в тиши, ломая перо за пером.

ˮЯусса нет. Просто так не пропадают. С чего бы? Покинуть столицу он и девка могли давно и беспрепятственно. Еще до того как она родила инфанту бастарда. Но он пропал именно сейчас. Сбежал? Получается так. Теперь оружие. Его? Его. Второй клинок в комнате у Даана. Здесь все сходится. А что не сходиться? Для чего Яуссу столько тянуть? И самое главное − способ убийства....ˮ

ˮПод аркой темно,ˮ − напоминал себе раз за разом Акли. Есть над чем работать. А раз так, начинай заново в пятый, в десятый раз, расширяй круг лиц для допроса.

− Коггена мне кликните. И этого? Бово, − попросил бейлиф, закончив бездействовать.

− За Бово посылать надо.

− Так пошлите. Только не этого.... Что за Яуссом ездил.

Вызванный Когген нервничал.

− Про чиччиа и Эсташа аф Трэлла отдельно поведаешь. Не сейчас. Меня интересует поединок Исси с бароном Поллаком.

− Это и поединком не назвать, − честно признал секундант поединщика.

− А как назвать? - оторвался бейлиф от бумаг. Интерес к унгрийцу то угасал, то поднимался к зениту.

− Сошлись, звякнули по разу железом и все. Исси мертв, на Поллаке не царапины.

− А с головой что? - выпытывал подробности Акли. Основу прочитал в бегло составленных докладных записках.

− По тальгарскому обычаю досталась победителю.

ˮЧего мелет? Какому такому обычаю? Где он такой обычай наблюдал или о таком слышал? - сдержался возмутиться бейлиф. От дураков и ответы дурацкие.

− И что? Никаких регламентных нарушений в ходе боя?

− Нет.

− Или не заметил?

− Не было.

− Или закрыл на них глаза? - давил бейлиф на Коггена. Насколько сведущ, а он не первый день живет, в таких делах, если покопаться, все что угодно отыщется. И отступления, и нарушения, и злой умысел, и сговор. Полный набор!

− Саин, мне доводилось быть в секундантах прежде. Вменить Поллаку нечего. Иначе...

− Что иначе?

− Каждый бы в этих стенах счел долгом скрестить с ним оружие за умаление чести Крака.

− Напомнить о Вербной Роще? И Трэлла? И Юссена? Как ты представляешь - скрестить мечи с унгрийцем? Или чем он там шурует?

Когген не нашелся с ответом. И что отвечать?

− Исси был здоров? Спокоен? Уверен в собственных силах?

− Как обычно.

ˮКак обычно тальгарца на кривой кобыле не объедешь, но тут объехали. Обскакали. И кто? Зеленый мальчишка! Зарвавшийся сопляк!ˮ

Секунданта отпустили. От труса правды добиться тяжелей, чем от Небес помощи. После небольшого перерыва, допрос бейлиф продолжил.

− Слушаю вас Бово, − предложил Акли говорить следующему собеседнику.

− Это я вас, саин, слушаю, − ответил вилас.

Бейлиф в задумчивости покивал, покусал губу. Потер щеку. Орать совершенно не доставало ни сил, ни желания. Устал. Честное слово устал.

− И что вы хотите услышать от меня?

− Причину, почему я здесь. И причину задавать мне вопросы. С недавних пор я не служу инфанту.

− Сегодня их задают всем поголовно. И тем, кто служил и тем, кто не служит. И задаю в основном я. Остальные рассказывают. И причин так мне поступать предостаточно. Назову две основные. Я - бейлиф. А соседней комнате мертвый инфант. Возражения?

Возражений у Бово не нашлось.

− Ты был секундантом у Поллака? - продолжал допрос бейлиф.

− Был.

− Почему поединок назначили на сегодняшний.... эээ... уже.... вчерашний вечер?

− Так условились. Могли подождать. Могли поторопиться.

− А кто условился?

− Барон Поллак назначил и время и место. Саина Исси, тому имеется свидетель, его секундант, устраивали любые, − совершенно спокойно ответил Бово, чем вызвал подозрения у Акли.

− Значит это идея Поллака, провести поединок в шесть вечера?

− А чем оно хуже другого?

− Темно.

− Я бы не сказал. Чеканщики с сукновалами исправно оплачивают освещение своего квартала. Фонари горели, − поделился подробностями бывший вилас.

− А что Поллак не опасался за собственную жизнь? Исси не первый встречный.

− Поллак говорит, с первым встречным всегда опасней. Не понимаешь, с кем связался. А со знакомым опасности никакой.

− Так они знакомы прежде?

− Вы спрашиваете невозможного. Откуда мне знать.

− Ты же там находился с самого начала. В Краке. И за Вербной Рощей, возле сарая саина Броше. Затем секундантом при схватке барона и тальгарца. Заодно подскажешь, почему ты оказался в секундантах?

− Был, но знаете, ни в глаза, ни запазуху не заглядывал. А в секунданты приглашают, так и оказался.

− Хорошо. Почему Поллак пригласил тебя?

− О том спросите его самого. Возможно, исходя из прежнего знакомства со мной.

− Он волновался? Поллак?

− За бароном такой слабости не замечено.

− А какая замечена?

− Это не слабость, а предопределение. Он провинциал. Так же как и я. Лишний кусок приходиться выдирать из чужих глоток. При этом нам нельзя оступаться и некуда отступать. Только вперед. Бегом, ползком, раком, но вперед! Чем барон собственно и занимается. Должен признать, успешно.

− А не хотел ли он подвинуть Исси? Занять его место?

− После Гусмара, Крака и одиннадцати покойников? Скажите это возможно, и мы посмеемся вместе.

− Знаете ли, ситуация не располагает к веселью. А что за повод для конфликта? Причем такой, что поединщик ради драки с Поллаком, разлаялся с Дааном.

− Исси уличили в обмане. Публично.

− Даже так? И когда? При каких обстоятельствах?

− Исси являлся организатором чиччиа. Желая поражения Поллаку, допустил бесчестные действия.

− Бесчестные? В чем это выразилось.

− Не скажу о том верно, но когда барон обвинил Исси, тот обвинения не отверг и не опроверг.

− Тебе не кажется несколько необычным, юноша легко расправился со столь прославленным фехтовальщиком? Да и все предшествующие поединки провел блестяще. Я так говорю, ни в одной из схваток Хирлоф не получил ни царапины. А послушать некоторых, так и не взопрел, железом махавши. Как ты на это смотришь и что скажешь?

Красноречивое пожатие плечами.

− Совсем никаких соображений?

− Нет.

− И не любопытно? И не завидно? И не хотелось бы поучиться? Полторы дюжины столичных бродяг. Жюдо и двое его учеников, Гусмар, Туск, Юссен, Эсташ аф Трэлл, десяток виласов и наконец Исси! Есть от кого черпать вдохновения и на кого ровняться.

− Не буду спорить.

− Я не припомню ни одного, кто бы с такой поразительной легкостью и регулярностью множит покойников? Но найдется ли тому достойное объяснение.

− Конечно. Сами подумайте.

− Подумал и что?

− Новик, барон, советник гранды, маршалк. Жизнь продолжается.

ˮДа, да, да! Преуспел шельмец, преуспел. Ничего не скажешь,ˮ − согласен бейлиф со словами фаталиста.

− Ты так сказал, жизнь продолжается...

− Я не посвящен в планы саина Поллака.

− А он в твои?

− Отчасти.

− Поэтому вы сбежал отставку?

− А что оставалось?

− Пожалуй, твоя правда. Хотя мне не до конца понятна мотивация.

− Мы говорим о Поллаке, − не желал Бово обсуждения своей персоны.

Акли сам понимал, насколько неуместными кажутся его вопросы. Но он искал ответы и искал их у кого возможно и где возможно.

− Говорим, − согласился бейлиф. Он помолчал, повозил пером по развернутому листу. Записей не вел, а возюканье помогало соблюдать некую не видимую посторонним взгляду последовательность. − А про обычай что скажите? Куда голову задевали?

− Я всего лишь секундант. Мое дело следить за соблюдением правил поединка противником.

− И даже не любопытно?

− Это к обязательствам секунданта не имеет никакого отношения.

− Действительно. А не подскажешь, что у барона вышло с Трэллом. По моим сведеньям они чуть ли не друзья с Поллаком. И вдруг такое. В Краке и позже.

− Эсташ не был приятным человеком.

− Но вы с ним знались. И Поллак тоже.

− Я говорил вам. Мы с бароном Хирлофа провинциалы. Боюсь, вы не до конца понимаете.

− Ну, если Поцелуй Иуды еще могу принять, то вот с головой Исси.... Как это все... Ненормально. Необычно. Неприятно.

− Зависит от привычек.

− Не скажите. Обычное оно упорядочено. Как знакомая дорога. Там поворот, там камень, тут овраг, здесь мосток через него. А необычное? Ладно, ступайте. Видно самое время свести знакомство с вашим Поллаком. За одно и про голову подробности узнаю. Из первых уст.

Перечитывая опросные листы, разговаривая с людьми, бейлиф все более впадал в раздражительность. Кому понравиться топтаться на одном месте? И топтанию этому не видно конца. Объявить Яусса убийцей не составит труда. Теперь не составит. Но поверить самому....

ˮСовесть замучает,ˮ − кривился бейлиф, понимая его многотерпеливая совесть абсолютно не причем. − ˮЯусс так Яусс. Его еще искать и искать.ˮ

От столь позорного соглашательства, от собственной беспомощности, слабости, от всего, всего, всего спокойствие бейлифа лопнуло мыльным пузырем.

− Где Сеньи? - гыркнул Акли одному из своих гриффьеров.

− Саин Мэтлз с ним разговаривал внизу, − последовал неожиданный ответ.

− Сюда его! Ко мне! - бухнул бумагами об стол бейлиф.

ˮНе повезло,ˮ − выскочил из комнаты гриффьер, бегом отправляясь на розыски.

На Хара отбили заутреннюю. Акли понял, что выдохся совершенно, но задать взбучку его еще хватит.

Сеньи нашли, он и не прятался.

− Ты! - пришедший в высочайшую степень негодования Акли, готов разорвать сыскаря.

− Саин! - в ответ рыкнул тот. Это был узнаваемый Сеньи. Жесткий и колючий. Не мямлющий про болезнь, дочь и прочую ерунду.

Когда-то они прекрасно понимали друг друга. Забыться не успело.

− Все вон! - выпалил бейлиф, догадываясь, смерть инфанта еще не все сегодняшние неприятности. - И из коридора тоже!

Пока выполняли приказ, Акли не спускал глаз с подчиненного. Сыскарь собран. Все как в прежние времена.

− Вы знаете храм Святой Афры?

Настороженный кивок бейлифа.

− В нем выставлена новая икона, подарок купцов.

Новый кивок и еще больше настороженности.

− Свершилось чудо. Икона мироточит.

Не понимающий взлет бровей - и что?

− До этого туда наповадились таскаться нищенки со всей Белой Горки. Монахи жаловали. Свечей наставили, в храме светлей, чем днем и жарче бани. Колготятся, не подступиться. Кто-то пустил слух, иконы мироточат, предвещая смерть. Площадь заполнена народом. Каяться пришли. Все!

− Когда узнают о гибели инфанта...

Акли прикрыл глаза. Он спокоен. Подобно камню. Глыбе льда. Замерзшей реке. Кому еще?

− Даан? Хер бы с ним, − прямо заявил Сеньи. - В Предмостье, на Выселках чума. Мертвяки на лицах. Лекари клювы напялили...

Бейлиф горько пожалел, что сыскарь скоро отыскался. Все-таки неведенье хорошая штука. Отличная даже. Позволяет пожить спокойно. Хотя бы недолго.


18.


,,...Отчаяние плохой советчик, но великий стимул идти до конца....ˮ


Пронзительный стылый ветер со стороны канала, пробирал до костей. Хьюб сосредоточено всматривался в темноту впереди, смаргивая нет-нет набегавшие от холода слезки. На пустой улочке ни огонька, ни движения. Звуков и тех небогато. Гремит оторванный водосточный желоб. Хлопает не закрытая калитка.

− Сожрали что ли? - тревожится марешаль подозрительному запустению. Не должно быть так. Время хоть и позднее, но у канала жизнь не замирает не на мгновение. С утра и до утра колготня.

− Ммм...?

− Собак сожрали, − повторил Хьюб. − Ни гавкнут, ни визгнут.

− Не самый плохой обед.

Рядом с марешалем Перри аф Боссуэлл. Говорить и слушать. Слушать больше. Дружбой не назовешь, даже приятельством. Общность потуг отхватить лучшее место под солнцем. Солнца мало, мест под ним и того меньше, а таких как они.... Много. Повсеместный переизбыток, которому не найдут достойного применение.

Чулочник плотней завернулся в плащ. Рванину не грех выбросить. Но откуда возьмется новый? На какие шиши? Под сердцем чирьем сидит обида. Ноет, дергает, пускает сукровицу и не проходит. На кого? На себя. На таких как Хьюб и самого Хьюба, но более остальных на барона Хирлофа.

Отвлечься от муторных дум взгляд в темноту. Выжидательный. Когда в затянувшейся безысходности вспыхнет маяком слабая искра света.

ˮМотыльки всегда летят на свет. А герои дохнут, уступить следующим героям, − правильно думалось измученному Боссуэллу. Он не особо верил в успех. Вернее в то, что успех привнесет значимое в его жизнь. − ˮРазовая подачка.ˮ И опять колит и колит обида на Хирлофа. Скользкая и вскользь мысль о собственной смерти целительна. Избавление. От всех и всего.

Когда в твоей жизни никаких перемен нет, и не предвидится, устанешь ждать. Устанешь верить. Обрастешь апатией, что днище корабля ракушками. Но ведь что-то должно происходить хорошее, плыть по жизни быстрее, легче, дальше. И вот она. Символична и многообещающа. Большая Лодка. Уместит ли всех желающих, и кто будет на ней кормчим править? И куда?

− Долго ждать? - стучит зубами Готье. Одет теплее остальных, а трясется. Нервы. Подохнуть за деньги не грех. Грех подохнуть, когда появятся деньги.

Вопрос приятеля выстрелил в памяти Боссуэлла картинкой. О чем же шептался приблудный плебей с Вердером? Чулочник покосился на Хьюба? Знает ли он? Сейчас, в темноте, когда ничего не различишь, кроме размытых контуров, лицо не столь отталкивающе, как при свете. Может приятель не эталон благообразности, но не вызывает того мерзкого чувства, направленного на сытого и холеного барона.

− Скажу когда, − не стремится объясняться Хьюб. Поскольку знает не многим больше. В надписи на не полученном векселе он прочитал три предложения. Большая Лодка. По сигналу. Всех! Самый запоминающий, жирный восклицательный знак. И точка. Еще жирней. Выделанная против всех правил написания.

Хвост обозреваемой улочки упирался в высокий забор. За забором, едва различима на черном безлунном небе, задняя стена шинка. Не видна, но привидится чердачная отдушина. Там и сверкнет условленный огонек. Хьюб уверен это будет огонь. Путеводная искорка, обозначить выход из кромешной тьмы всем им.

ˮНе из тьмы ли во тьму, идем?ˮ - в тщете и смятении воспрошал Святитель Лука, обращаясь к миру. Но Хьюб с трудами богослова и искателя истины не знаком. Даже о самом Луке ничего не ведает.

− Слышь, марешаль, верно говорят, барон денег обещался добавить? - зачем-то нужно Сверру говорить. Есть такое за ним. Говорил бы и говорил. Некоторые прислушаются. Внимательно.

− Кто говорит?

− Так да или нет?

ˮПрав Поллак насчет ушей и языков. Боссуэлл? Готье? Вердер? - Хьюб спиной почувствовал черноту арьергарда. Еще более черную, чем мрак впереди. − ˮВсех интересуют деньги. И не одного вопроса о баннере Хирлофа. Все правильно. Если можно заработать здесь, за каким хером переться на Всполье, рисковать шкурой?ˮ - марешаль ощутил настораживающую оторванность от людей, которых вел, которые шли за ним. Он грезил отомстить, а им довольно вкусно есть и пить. Разница велика и мерзка ему.

− Эти сперва отработай, − осадил Готье товарища. В последние дни он в натянутых отношениях со всеми.

Готье не верил во Всполье. Для других допускал да, единственный шанс. А ему? Он человек без роду-племени и ничто этого не изменит. И терпят его по причине иллюзорного равенства. В гербах им отказано, а ему не положен. Всполье, уверены многие, поменяет ситуацию разом. Должно. Не для него. Так зачем идти на поклон к барону? Копейщиком принять первый удар степняков? Получить жалкую горсть монет? Ха! Обойдутся своими силами. Здесь надо устраиваться. И такая возможность открылась.

− Сливки достаются лучшим! − посмеялся Вердер. Чулочник весь как на иголках и на нем единственном приличный доспех.

ˮПодготовился!ˮ − злился Хьюб. Его броня в прорехах, оставленных острыми клинками тоджей. Шлем он выбросил. Сделался непригодным и в перековку.

− О чем и речь! − соглашается Сверр, пихая соседа в плечо, согреться и ободрить.

Разговоры громче, движения больше.

− Ждем сигнала! − приказал Хьюб своим, понимая, тридцать человек на улицы, в любом случаи, вызовут подозрения. - Не ровен час драбы сунутся, а нас тут табун.

В Большой Лодке большой сход. Не с улицы сор нанесло, а серьезные люди собрались, по серьезному делу. Три дюжины канальщиков и псарей. Шлюх не липнуть повыгоняли, завсегдатаев выпроводили, жильцов и жиличек по клетухам загнали. Из обслуги оставили Папашу Луппо и братьев в дверях. Вели себя ночные погостевщики скромно, не ругались. Злым друг дружку не корили, дурного не поминали, но на хорошее хлебало не разевали. Последний раз сходились в прошлом году, под Рождество. Без крови обошлось. Как нынче выйдет, Бог ведает. Но у каждого железа за двоих. На всякий предвиденный случай.

Старшины схода разместились отдельно. Подальше от праздных ушей. На стол выставлен кувшин и кружки, горло смочить. Из закусок ветчинка в волосинку и сыр в ниточку. Нарезано - свет проходит. Требуху набивать в таком деле − себя уронить, но положено быть на столе харчам, вот и выставлены.

Оуф Китц наряжен богаче городского казначея. С ним Удав и Стейнбек. Последний заменял почившего от стрелы в глаз Тоффера. Не за себя, за чужого принял. Мутная историйка. Китц грешил на подставу, на молодого барона. Удав его поддерживал. И хотя слушок о заказе на унгрийца подтвердился добрыми знакомыми, веры бывшему новику не прибавилось ни на щепоть.

− Может он сам на себя заказ дал, глаза замазать, − прихрамывая бегал Удав, убеждая Китца взяться за поганца.

После увечья нанесенного унгрийцем, канальщик спал и видел задавить обидчика. Его месть не остужалась ни смертью одиннадцати виласов, ни замятней в Краке.

− Яду как крысе подсыплю, − шипел Удав, не рассчитывая одолеть унгрийца на мечах.

Китц его не отговаривал, лишь устрожил.

− До времени не трожь, а то я тебе самого...

Стейнбек отмалчивался. Всплывут его турусы с бароном, обвинят, подсидел, дескать, Тоффера. Снюхался с чужим. Продался за долю с монастырской пены.

Напротив канальщиков Виллен Пес в своей повседневной замурзаной обдергайке, а так же Слоп Молчальник и Гарт Чубок. Люди авторитетные, уважаемые.

− Чисто в магистрате советиться будем, − подначил Виллен сборище. - Законника не хватает и строчуна.

− Писарь нам без надобности, а рассудить по совести и сами сумеем, − лезет вперед Удав с одобрения Китца.

Псу все едино кто помелом метет.

− Ну, рассуди, голубь, рассуди, − согласился Виллен. Он всегда со всем соглашался. Поступал, правда, навыворот. Что поделать, такой он. Хитрец и иуда каких поискать. И найдешь ли в роду человеческом. А то и нет таких и не было. Един из таковских. Сам про себя не скромничая говаривал: ,,Говном родился, в говне и помруˮ.

− Да уж придется, − это уже Китц вмешался. Пришло время рот открыть. В Большую Лодку канальщик зазвал Пса умышленно. Именно здесь, по настоятельной просьбе псарей, договаривались в дела друг друга не лезть, а территории спорные размежевать. На удивление получилось. Договорились. А чего не договориться? Бейлиф подворотни шерстил, вешал сотнями. Не то, что виселиц, деревьев в городе не хватало. На каторгу народ топами отправлял. Попробовали огрызнуться - топил, не спрашивал, правых и неправых. Жестко взялся. Едино ему канальщик, псарь ли. Так что не от хорошей жизни сели ладиться. Пустили по кругу братину в знак нерушимости договора и святости слов блюсти порядок. Уговор продержался, не дольше, чем высохли капли вина на усах договорщиков. Стычки продолжались почти ежедневно, но слишком не грубили, дерзких придерживали. А нынче псари первыми перешли дозволенную черту. И должны ответить. И Виллен Пес должен. Имелась мыслишка у Китца, подвинуть старика. И как подвинуть тоже имелась.

− Жили мирно, в чужую тарелку не заглядывали. А нынче, что получилось? Похерили прежнее? - бакланил Удав. Мог красиво словеса плести. Мог.

− Уговор был, кто же отказывается. Только причины нет, про то повторно тереть, − рассуждал Слоп. А рассуждать он умел не хуже Удава. Не зря же в школярах штаны протирал.

− Вот и объяснитесь уважаемые, за бузу на рынке? С чего? И кому за нее ответ держать. И перед кем? - вымучил речь Стейнбек. Ему бы, где в стороне, подле стола, а не за ним.

− Чего объяснять-то? Забидели нашего парня, − возмущен Чубок. - Товар в грязь втоптали. Самого порезали. Хьюб Кусака краше выглядит.

− А чего ваш делал на Рыбном рынке, без спросу? Кто дозволил? Да с обносками*, − обвинил Удав оппонентов.

− А кого должен он спрашивать, если рынок за нами. И откуда свист что обноски? - возмущен Гарт.

Ропот и недовольство. Но в пределах. Глотки не сильно драли, рано. Да тут никого на глотку и не возьмешь. Железом если только. Спорить можно и год и два, своих надобно выгородить. А то завиноватят, проглотишь, и кончат парней. Люди слабину почувствуют, остатки из рук сами вытекут.

− Получается, было доверие, да кончилось? Нехорошо.

− Про доверие правильно сказал. Нетути. А как доверять? Пошел человек худой-нехудой товарец сдать, а его цапэ и батовать!

− Значит, за дело. Сказано обноски. Вот и нес бы в другое место, чего на рынок поперся? Там не только кошели бродят. Драбы, сыскари, подслухи, видаки бейлифа. А он на нож двоих. Как это?

− В какое другое? И чем Рыбный плох, товар двигать?

− А от того, саин Веллен, рынок-то за нами. По прошлому уговору.

− Ты милый людей с панталыку не сбивай.

− Чего сбивать? Наш он.

− Дырку с пыркой путаешь. Договор верно был. Про Рыбный рынок...

Все согласно закивали - так оно.

− .... Когда он у монастыря под стеной находился. Монастырь землицы прирезал, рынок закрыли. И открыли где? За Старым Волоком. А про Волок уговора не было. Не так скажешь? Так! А потому кто успел, тот и съел.

− Ведро от того, что его из угла в угол переставили ведром и останется. То и с рынком. Хоть на Золотое Подворье его всунь - за нами он.

Виллен Пес, один он, ехидно рассмеялся.

− Ну, Удавушка сморозил. По-твоему, если я с кого монету сшибу, в свой кошель положу, то деньга не моя, а прежнего владельца. Так что ли? Может еще спроситься, на что потратиться?

Псари дружно загоготали. Умел их старшина суть ухватить. Ловко Удава приложил.

− Веселиться будем после, − призвал к тишине Китц. - Сейчас же....

Тяжеленная чурка внесла раму с битым стеклом внутрь зала. Осколки не осыпались, а в оконный проем и распахнувшуюся дверь повалили чулочники. Легкая сталь блеснула в ярких огнях светильников. И стали больше, чем огней и ярче она многократно. Ловкий кто швырнул лавку в ноги, набегающей атаке, остановить, задержать. Люди с грохотом повалились на пол, но через них, бурливой волной перекатывали следующие. Цвиркнула первая кровь, отняли чью-то жизнь, крик вобрал в себя мощь десяток глоток. Орали все! Вытолкнуть из нутра слабость и страх.

Зал зажимали в кольцо. Рубили без разбору, без жалости, безоглядно. Занять оборону запрокидывали столы, громоздили сверху один на один. Крепили.

Забухало железом в дерево. Полетели щепки. Ширнули поверх, доставая в лицо. Получили ответно. Замешкавшимся секли пальцы - не хватайся. Зазевавшимся били в ощеренные перекошенные рты, рассекая губы и щеки, выцеливали глаза. На отмашку снимали носы, подбородки и скулы. Спластывали шерсть и шкуру. Разваливали ключицы и ребра. Протыкали шеи, грудины и животы. Кровь дурным вешним ливнем хлестала на стены, заливала скрипучие половицы, утекала в щели и мышиные ходы.

Тяжелый топор с кувырком впился в плаху, повалил и задранный стол и защитников. В другом месте не удержали, баррикаду продавили массой. Мертвыми заслонялись от вражеского железа, сами принимали смерть. Отступить дружно тоже не удалось, чулочники давили и давили. Порывом, яростью, выучкой!

− Ты навел, Псина паскудная! - обвинил Китц Виллена и потянулся к оружию.

Короткий полет кувшина опередил потяг канальщика. Крепкая глина хрястнула Китца в лоб и он, фыркнув, завалился на тарелки и расплесканное вино. Рыбу кладут на разделочную доску не любоваться серебристой чешуей, розовыми плавниками и бусинами глаз. Виллен без замаха кромсанул Удава, потащившего Китца со стола. А затем, сильно, с придыхом, со старанием, клинообразным навершием, провалил затылок старого врага, смешав кожу, волосы и мозг. Визжащего Удава заткнули, отвесив гвоздастой дубиной. Один удар Молчальника и в черепушке подручного Оуфа, дырок больше, чем в сите под муку. Нерасторопному Стейнбеку знатно прилетело в лицо от Чубка. Хрустнул нос, в виски отдало набатом, из ушей потекла кровь. Он и дирка не успел достать. Кто-то (опять же Чубок?) схватил его за ворот и сильно отшвырнул за прилавок. Через толстобрюхого и мертвого Папашу Луппо. Ржавый шперак* проломил шинкарю ребра и пригвоздил к доскам.

Не укротит, не остановит людей ни боль, ни смерть. Атака мяла оборону, что пальцы хлебный мякиш. Мяла, но раздавить не могла. Тут отступят, там насядут, отодвинут, оттеснят и опять на круг пошло.

Хьюб в самой гуще боя. По статусу, по праву, по жажде превосходства. Не жалея себя, не щадя никого. Память словно толкала под руку, опаляя мозг картинками последней сшибки на Тоджском Всполье. От чего горячей гнев и прибавка силам и рык из сведенной глотки.

Марешаль перескочил баррикаду, разбросал псарей, прошелся что косарь по траве, укладывая по вдоль мертвые тела. Двинул плечом, локтем, дотянулся гардой, спустил короткий разрез по подставленному боку. Поскользнулся, осел на колено, рванулся подняться.... Помешали. Свои! Запоздал с блоком и псарь с болтающимся обрубком правой руки, дотянулся левой. С выдохом, с криком, в последнем осознанном устремлении. Короткая боль искрами взорвалась в ребрах. Мир стремительно крутился, мерк свет, утаскивая с собой образ Готье. Он?

Чулочник переступил через тело Хьюба продолжить бой. Канальщики попробовали взять его навалом. Отпинался, отбился, устоял. Не отступил ни шагу. Понадобится, он выкосит и выбьет здесь каждого, оказавшегося на его пути.

− Все сюда! - выкрикнул Готье, скакнув козлом через подкатившееся под ноги безголовое тулово.

Его двинули в спину. На подставленный дюсак. Сталь прошла поверх и слева от пупка, рассекла желудок и впилась в позвонки.

− А! - заорал чулочник, вытягиваясь слезть с острия. Барток* ввалил ему щечную кость, разодрал височную мышцу. Челюсть свисла набок, почти оторвалась. Инстинктивно он попытался закрыться от следующего удара, но подставил лишь короткую культю.

− Бей сук! - орали канальщики, ярясь на врагов. Здоровый детина подхватил лавку и разворотом сшиб и свернул все на своем пути. Боссуэлл успел лишь прикрыться, опустив меч octave. Чудовищный удар вбил его в стену. Дыхание перехватило. Он засипел и закашлялся. Топорок, жикнув рассерженным шмелем, впился в оконный наличник, в пяди от головы, тяжелой рукоятью зацепил лоб. Боссуэлл дернулся и опять привалился к бревнам сруба, зажимая заливавшую левый глаз кровь.

По мышиному тихо, умирал чулочник. Смотрел на пузырящуюся кровь в ране на груди. Пена поднималась вверх по торчащим ребрам и шапкой капала в подставленную открытую ладонь. Когда пены набиралась, чулочник слизывал её, содрогаясь от рвотных позывов.

Псарь икал, колыхая огромным распоротым брюхом. В нем как в огромном чаше с кровью, желудочным соком, выпитым вином, желчью и говном плавали рубленные кишки и мусор.

− Я их.... Я их..., − тискал умирающий шею. Затыкал свистящую выходящим воздухом дыру и пытался договорить. Ему очень важно успеть это сделать. Сказать.

Сбили потолочный светильник и затоптали. Факелом со стены ударили в голову, запалив волосы. Ткнули в глаза, залепив их горящей смолой. Третьим ударом вогнали в оскаленную пасть. Жри сучара! Жри, не подавись!

− Корона и Эгль! Корона и Эгль! - взывал Вердер и рвался вперед. В замызганном кровью доспехе, с отметинами пропущенных ударов.

Так он и умер с криком на устах, удерживая в воображении шеренгу спешащих на помощь товарищей. Умер от удара сзади, в затылок.

Сверр зыркнул по сторонам. На коротко задержался на Боссуэлле. Но либо посчитал, тот ничего не видел, либо решил разобраться с ним потом.

Когда героев слишком много, потери одного из них никто не заметит. И двух не заметит тоже. И трех. Сколько их положить, почувствовать простор и воздух! Многих из многих!

Бой не унимался. Сталь ненасытна, но человек ненасытен стократ.

− Все в шаг! - прорычал Сверр, призывая к атаке. На него лезут, сковывают градом ударов. Из-за спин дотягиваются в лицо. Сверр дергает от боли головой. В щеке дыра. Во рту полно крови, выбитых зубов и кусок языка болтается на подъязычной пленке.

− Ак-ха! - не кричит, плюется чулочник и прет на врага.

Босяков били без жалости. За жалость не платили. В плен не брали. За пленных выкуп не назначен. Теряли своих - больше доля!

Оборона огрызалась из последних сил. Под клинки ложилась самая соль канальщиков и псарей. Людей жизнью нещадно ученых и смерти не боявшихся. Чего её бояться? Потому бейся до последнего! Не сталь на сталь, а характер на характер, нутро на нутро.

Колин выхватил Виллена из сошедшихся волн встречного боя.

− Ты-то куда, пень трухлявый, лезешь.

− Наши там! - попытался взбрыкнуть псарь. Но сразу опамятовал, остыл. Стар он помирать, в свалке и толковище.

Обломок меча отлетел в шеренгу бутылок. Битая посуда отплюнула потоком вина и черепков. Безногий псарь - перерубленная конечность болталась на сухожилии, раскачивался, но удерживал равновесие, туго намотав на руку занавеску. Второй отражал атаки. Глаза бойца уже мертвы и лишь судороги сводят лицевые мышцы и переполняют рот сипом:,,Бей!ˮ

− Рыбника хватай! - Колин вцепился в Стейнбека и потянул за собой. Виллен подхватил помочь.

Потащили через кухню. Путь не свободен. Маятник противохода убрать чулочника. Мелко перекрестив алкусом, убрать следующего.

− Пошли-пошли-пошли! - торопил унгриец пыхтящего псаря.

− Может здесь кинуть?

− Тащи старый!

Шустрый подъем на второй этаж. С площадки, навстречу погоне, Колин столкнул заранее выставленный сундук. Махина ударилась ножкой в ступеньку, встала набок, выбросила из своего чрева человеческое тело, закувыркалась, сметая преследователей и последователей вниз. Прошлась что утюгом, притолкла, прихлопнула, громко шамкнув, закрыла крышку.

На пределе возможностей спурт по коридорам. Дальше на чердак, где хозяин держал рухлядь и тряпье. Разметав черепицу, вылезли на крышу, съехали на пристройку, спрыгнули на дровяник и во двор, роняя но, не отпуская, куклу-канальщика. Коротенькая на два взмаха стычка с арьергардом. Стремительный бросок за свинарник.

Не выстави Саман в условленном месте метлу, Колин пробежал бы мимо спасительной лазейки. Протиснулся, помог Стейнбеку, подсобил обессилившему, тяжело дышащему Виллену. У Псаря разорвано ухо, и кровь стекает ржавым ручьем.

− Ты навел! Ты! - начал собачиться канальщик, едва придя в себя.

Виллен посмотрел на него как на дурочка. На дудочке не сыграешь дяденьке?

− Я его! - потянулся Стейнбек угрозу осуществить. Колин упер алкус в грудь канальщика и свободной рукой без лишних объяснений двинул в зубы. Тот больно приложился головой о забор.

− Иди Пес, − приказал унгриец и стянул прикрывающую лицо маску. - Я объясню.

Старику любопытно, но действительно надо уходить. Псарь все же не сдержался спросить.

− Ты точно не его сынок?

− Эйгера?

− Похож больно.

− Не замечал.

− Со стороны видней. Сволочь путная. Я таким в твои годы не был.

− И к старости не становись.

− А то что?

− Щенята без догляда останутся. Кто натаскивать будет? Пропадут.

− Вот и я думаю, кто? − схавал дерзость Пес и исчез в темноте.

− Ты его отпустил? Отпустил? - блеял канальщик, отплевываясь кровью. Разговора он не понял. Страх выходил злостью на все и всех.

Унгриец еще раз гвазданул Стейнбека. Не помогло.

− Отпустил, − выцеливал Колин, куда приложиться, утихомирить канальщика.

Тот скис сам. Не той породы на своем твердо стоять.

− Успокоился?

Кивок.

− Соображаешь?

Кивок.

− Молодец, − унгриец рассмеялся, как смеются забавной шутке. − А говорил Китца не подвинуть. Было бы желание дерьмом пачкаться.

До Стейнбека доходило плохо и долго. Но дошло.

− Пес знал? - просипел подавленный канальщик.

− Хочешь дружить, дружи вдвоем против кого-то третьего. И не забывай дружить с собственной головой. Если она имеется.

Стейнбек похлопал глазами соображая, почему жив до сих пор, коли псари верх взяли. Обманом, но взяли.

− Привыкай, − догадался унгриец о беспокойных мыслях канальщика. - В заглавных ходить. Не самым, но ведь и не сделал ничего. Мы с Вилленом расстарались.

Колин свистнул. Вскоре рядом зафыркала лошадь.

− Мы не в расчете, − объявила ему Саман, передавая повод.

− Выведи этого, − унгриец вскочил в седло. - Поймают, вся возня насмарку.... И послушай, Стейнбек. Вздумаешь выкинуть фортель.... Я ведь знаю про вдову. Береговая... Каменный дом. Ставни резные. С твоим мальцом нянчиться? Можешь не говорить. Помни только, папаша. От дома до канала пятьдесят шесть шагов. Специально посчитал. И глубина там не маленькая. Да и зима, купаться.

Отъехав немного Колин обратил внимание на саднящую боль в боку. Из пурпуэна выдран клок, а края дыры медленно мокнут от крови.

− Только этого не хватало, − потрогал Колин рану сквозь одежду. В спешке напоролся на гвоздь. Херова железяка сработала не хуже разделочного ножа.

Домой попасть получилось с задержкой. В двух шагах от родных ворот унгриец осадил лошадь.

− Ну и ночка сегодня, − обратился он к едва заметной тени.

− Да ночка еще та, − согласилась тень, материализуясь в человека.

− Если не обманываюсь, Финч?

− А и обманешься, что с того?

− Работу ищешь?

− Выполняю.

− Так работа стрелку!? Или ошибся?

− Стрелку. Но шибко здорово ты блядешкой тогда, в Круге.

− Понравилось?

− Жестко.

− Но по делу.

− Слов нет. Как по рецепту.

Колин спрыгнул с седла.

− Так понимаю, разговор намечается.

− Не то чтобы разговор, но правильно понимаешь.

− Тогда....

Он был хорош. Финч из клетки в Краке. Небезупречен, но действительно хорош. Стоящий боец. Арсеналом приемов и финтов владел поистине неисчерпаемым. Но недостаточным.

− Давай еще раз! - предложил Колин, подтолкнув выбитое оружие к противнику.

Скупо на звук стали. Вот беготни много. Ногами работали и работали. Меняли позиции, делали круги, шаг на шаг наступали и отходили. Не из осторожности, из желания понять, поучиться, прочувствовать, почему так, а не эдак.

Ветер задул фонарь угомонить драчунов.

− Не мешает?

− Привычен.

− Может, туда отойдем?

− Давай отойдем.

Отошли. Продолжили. Все хорошее кончается. Именно когда думаешь, его еще много и хватит надолго.

Мелкий шаг, шершавящий звук, вязкий проникающий прокол...

...Кровь пачкала и плавила снег. Щупальцами расползалась во все стороны. Тянулась корявыми протуберанцами. Колин закинул алкус на плечо. Дурацкая привычка последнего времени.

− Всегда найдется, что предложить хорошему человеку. Спрошу, для начала, чего хочешь? Сейчас.

− Передай.... Передай...., − затихало дыхание Финча. Голос будто уходил с хозяином в ту всепоглощающую безызвестность, что манит и страшит.

Колин варварски воткнул оружие в стылую землю. Клинок обижено заныл. Обида обидой, но руки должны быть свободны. Унгриец наклонился, расслышать слова наемника.

Три действия слились в одно. Выпад спрятанного стилета, перехват кисти перенаправить удар, и шлепок сверху, вогнать сталь в сердце. Финч дернулся, потянулся и замер, уставившись черными зрачками в черную высь. От того что на небо выползла луна, светлей оно не сделалось.

− Хорошая попытка, − признал унгриец и провел рукой, закрыть мертвецу глаза. Загреб в ладонь снега и бросил на лицо покойнику, что землицей присыпал. Уважил, вроде.

Колин довел лошадь в поводу, расседлал, подложил свежего сена. Вошел в дом стараясь не шуметь.

− Вы ранены? - подскочила Нумия.

На свету место ранения выглядело ужасающе.

− А! Немного.

− Я помогу! - подставила плечо экономка, опереться унгрийцу. - Пойдемте в спальню.

Ей хотелось быть нужной. Необходимой. Он не стал противиться, отговаривать. Позволил заняться собой.

− Шуму не надо, − попросил Колин не будоражить домашних.

− Я только Йор.

Он согласился. Кормильца надо лелеять.

ˮЧтоб не сдох раньше времени,ˮ − смешно унгрийцу за неоправданную суету вокруг него.

− Чего замерла, что святая у небесных врат? − зашипела Нумия на акробатку, стягивая с унгрийца одежки и бросая на пол. - Мужика голого не видела?

− Не видела, − огрызнулась Йор.

− Посмотри. Потом меньше удивляться будешь.

− Потом это когда?

− Когда дите заделают.

− Не сегодня, − пошутил Колин, остудить наметившуюся ссору.

− Я потерплю, − поддержала шутку Йор.

ˮВсе сражаюсь и сражаюсь,ˮ − млел владетель Хирлофа под заботливыми женскими руками. − ˮВсегда бы так.ˮ

К разгромленной Большой Лодке, Акли добрался поздно. И без того дел невпроворот. Будь его воля не поехал бы, но не часто на его памяти события приводят к штурму и побоищу. А в именитом шинке форменное побоище. Трупов полно. Как еще пожар не учинили. Огонь выпластал бы не один квартал. А склады?! Доки?! Товар на причалах?! Полыхнуло бы до облаков!

− Что не поделили? - осматривал Акли разруху и мертвых.

− Эти? Рыбный рынок, - ответил тут же Сеньи.

Бейлиф узнал в мертвых Китца, Удава, Слопа. Поискал глазами Виллена, но наткнулся на Гарта. Эдак Чубка распластали. По-поворски, от головы до хвоста.

− А вы чего тут забыли? - спросил он чулочников. С дюжину их осталось.

− У него спроси, − огрызнулся Боссуэлл и указал на мертвого Хьюба.

− А этот знал?

Рядом с Кусакой − Готье.

− Должно быть, − столь же доброжелателен Добиан.

ˮАф Сугговˮ, − вспомнил Акли. Почему вспомнил? Та еще семейка! С гербом или без. Сволота знатная.

− Ты тоже не в курсе?

− У нас субординация, − харкнул Добиан на мертвого Кусаку. - Марешаль он.

− Под замок всех! До моего распоряжения, − не стерпел Акли дерзости Суггова.

На полу зашевелился раненый. Не поймешь канальщик, псарь, чулочник ли? В крови с головы до каблуков.

− За лекарем хоть послали?

Молчание бывает красноречивей слов.

Разгром и мертвецы заботили Акли лишь до той минуты, пока среди трупов не опознали разыскиваемого Яусса. Тело возможного убийцы инфанта, осматривал Сеньи. Лично. Никого не подпускал на пять шагов.

Убит хорошо. В бою такую дырку вряд ли схлопочешь, а вот тихо-мирно, без спешки.... Аккуратно сработано, одним словом.... Сыскарь принюхался к запаху. Похоже поили чем-то? Мандрагорой? Губы синевой отливают. Опытный взгляд наткнулся на опрокинутый не к месту сундук. Выщипы на некоторых ступеньках выдавили тяжкий путь вниз.

− И как он тут оказался? - уставился на мертвяка Акли. Ни облегчения, ни радости он не испытывал.

Сеньи долго молчал. Дольше обычного. Но бейлиф вынес его безмолвие, с ангельским терпением. Мало найти убийцу, надо объяснить королю, почему убийца найден мертвым и, следовательно, не ответит ни на один вопрос. И, получается, отвечать за него придется ему. И что отвечать? Потому и ждал Сеньи.

− Прятался. Либо пришел договориться, удрать по каналу. Луппо мог такое устроить.

− Каким образом? Суда досмотрят, а стража никого без приказа не выпустит.

− Это те, что у причала досмотрят. А груженные, за мостом уже нет. Досматривали. Всех дел, на них попасть. Раньше пять штиверов стоило. Сейчас, в связи с таким переполохом втрое цена поднимется, − открыл сыскарь бейлифу некоторые специфические знания.

− Сам ладно. А Моршан? А ребенок? Не бросит, раз до сих пор не бросил.

− Саин, это не те вопросы, с каких нам следует начинать, − Сеньи покрутил в руках находку, вытащенную у Яусса.

− А с каких тогда?

Сыскарь передал вещицу из рук в руки.

Бейлиф сурово глянул на подручного, но у того невозмутимая морда.

ˮЯ не причем!ˮ

У Акли защемило в кишках. Кто тогда причем? На бархатном боку кошеля лилии Серебряного Двора.


Эпилог.


***

− Проходите, молодой человек, располагайтесь, где сочтете удобным, − указал бейлиф на редкий ряд стульев. Все удобство ближе или дальше от двери или камина. - У меня к вам накопилось великое множество вопросов?

− У бейлифа? Ко мне? - со всей непосредственность удивился унгриец, свободно подсаживаясь к огню.

− К вам, к вам, − подтвердил Акли, несколько озадаченный выбором барона Хирлофа. Обычно мостились на первый от выхода. У него не любили засиживаться. Вне зависимости от причин встретиться.

− Вином угостите? - спросил Колин, повергая грозного бейлифа в еще большее смятение. - А то вы стамнос изъяли.


***

Всегда хочется больше и лучше, а лучшего больше. Этого хотел и Ридус. Двенадцать ,,косыхˮ долга не так много, если подумать. Но вот подумать хорошенько.... Некоторым это заказано. После очередного куша в четыре тысячи штиверов, саина Ридуса зарезали в подворотне, обобрав до нитки. Заурядное событие на фоне происходящего в столице. Многих кончали и за меньшие суммы. А ведь ему говорили.... Он ослушался или забыл, или почувствовал себя достаточно крепким поступать, как вздумается. Но будучи триумфатором за карточным столом, он проиграл основную партию именуемую Жизнью.


***

Колин бережно взял в руки картулярий. Погладил кожу обложки, словно это был неведомый зверек, соскучившийся по ласке. Держа на весу, открыл, захватил пальцами все листы и, пустив веером, просмотрел за считанную минуту. Вернул на стол.

− Испытание выполнено. Теперь твоя очередь.

Лисэль, наблюдавшая за ним, подошла обнять. Спрятаться. От себя.

− Глупо испытывать то, что хрупко и не вечно.

Колин прижал женщину. Все что надо, он в книге увидел. Ему есть о чем договариваться с грандой.

− И все же? - он вглядывался в лицо женщины. На скулах и лбу потемневшая кожа и мелкие звездочки вен. Потускневший взгляд. Морщинки. Не много. В уголках глаз и рта. Заострившийся носик. - Хочешь яблоко? Самое большое?!

− Ничего не хочу.

− И меня?

− Тебя, да. И больше ничего.


***

− Саин, я опоздал только на два дня, − дребезжал от волнения голос Марека. - На два. Непогода, будь она не ладна.

− Я умею считать. Оговоренный мною срок минул.

− Саин! Всего два дня

− Принес?

− Моя жена и девочки? Как они?

− Желал бы убедиться, мне есть о чем с тобой говорить и что обсуждать.

Марек подергивающимися от волнения руками извлек из заплечного мешка тряпичный кокон. Спустил ткань, освободив, небольшой горшок. Выставил пред Колином. Унгриец без опаски размотал веревку, удерживающую кусок кожи, снял его и сунул ладонь внутрь

− Саин, они...., − Марек нервно сглотнул от страха.

Колин внимательно разглядел вцепившихся в пальцы сколопендр. Соскоблив мерзких созданий обратно, оставил одну. Сжал в кулаке. Едва заметно дернулся от неожиданности и боли.

− Они самые, − признал Колин, стряхнув раздавленную тварь на пол.

− А мои жена и дети? Когда я могу с ними повидаться?

Колин не отвечал. От недобрых предчувствий, Марек стиснул походный мешок. К горлу подкатил комок. Сердце учащенно забилось.

− Саин, с ними все в порядке? Где они?


***

,,...В ночь перед погребением инфанта Даана, случилось знамение великое. Громыхал гром и пал оземь дождь кровавый, предвещая неисчислимые беды...

...Напуганный ужасным знамением народ на Висельную площадь сгоняли драбы. Не слышали ни мольбы ни молитвы. Секли плетями и били смертным боем за неповиновение. Ропот стоял и плач на улицах Карлайра....

...Посмертно был лишен чести и четвертован Джозз аф Яусс, признанный виновным в убиении наследника короны инфанта Даана. Голову убийцы выставили на позор, а остальное брошено кормиться бродячим псам....

... по указу короля замок Крак сроют. Службу виласов, подвергли двойной децимации и упразднили на все времена...

...Горел в тот месяц худой город* дважды. Предмостье лежал в пепелищах.... Злые языки винили бейлифа Акли в том несчастье...ˮ

(Альбрехт Сова. Хронист.)


***

Сеньи полюбилось купать и переодевать дочь. Не само плескание и возня малышки в деревянном ушате, не облачение крохи в нарядные детские одежки, а то, как девочка своевольничает, капризничает, не поддается и всячески мешает ему. Он с огромным удовольствием подмечал прибавляющиеся день ото дня, силы в хилых детских ручках и ножках. Как она упирается пяточками, вырывается, цепляется за пуговицы, а то и ухватит его за нос, повергая в непередаваемое умиление. И не было ничего, и ничего не могло возникнуть, и не думал он о таком, лишиться светлой радости возиться с выздоравливающей Цией.


***

После трагических событий в Карлайре, казалось ничто не способно удивить столицу, но нет, королевский указ о высылке Лисэль аф Кирх, запрет на нахождение в королевских доменах и лишения всякого недвижимого имущества, поверг обывателей в пучину злословия и кривотолков. Камер-юнгфер Серебряного Двора вышвырнули без всяких объяснений, лишив права вернуться. От плахи, поговаривали, её спасло близкое родство с правящей династией. Предполагалось (и напрасно!), несчастная выберет один из монастырей, не оставаться под открытым небом и без куска хлеба? Но Лисэль не приняла пострига. В тайну внезапной опалы не посвятили даже духовника камер-юнгфер. Исповедовать её, было запрещено под страхом смерти! Предупредили о молчании и Лисэль. Монарх не верил в сохранность тайны исповеди, а королевская свояченица достаточно умна, проверять реальность угрозы лишиться головы.


***

− Барон, не подскажите, с какой поры служанка гранды лично застирывает её простынь? - требовательно спросили Колина. Камер-медхин светилась счастьем доставить ему неудобство. Не всякий раз и не всем дано припереть унгрийца в угол.

− Причин может быть сколько угодно.

− Не назовете?

− Вообще-то прислуга эсм Сатеник не в ведении маршалка, - не выказал Колин ничего кроме вежливой отчужденности. Отношения с Гё не из лучших, но пусть они таковыми и остануться.

− Вам нисколечко не любопытно?

− Копаться в грязном белье?

− Положим, застирывали не грязь, а кровь. немного, но достаточно определить её происхождение, − Гё ехидно улыбалась унгрийцу.

− От меня-то чего хотите?

Камер-медхин скомкала ткань и протянула унгрийцу.

− Я не фетишист, − отказался Колин от памятного подарка.

− Когда это станет достоянием..., − не угроза, а угрозка, вроде дружеского похлопывания по плечу. Ну-ну.

− Эсм не несите чуши. Об этом говорят, бог знает сколько.... К тому же, что здесь такого? Вспомните себя.

− Я была пьяна, помнить, как Коуэн добрался до моей холки.

− И ваша служанка или кто там, вот так же трясла простыней?

− Нет, конечно. Но я ведь и не была грандой. Юная и наивная девочка.

− Юная и наивная? Это что последний анекдот?

− Последний − вы и гранда. Как такое стало возможно?

ˮЕё больше волнует насколько я готов грызться с ней и насколько это опасно?ˮ

− Женщин трудно понять, − сменил Колин отчужденность на доверительность. − Их предпочтения меняются слишком часто.

− А ваши?

−???

− Эсм Кирх, − подсказали ему, совсем не укоряя.

− Могу только сказать, гранде понадобится новая камер-юнгфер.

Хохотали оба.

ˮНа Золотом Подворье такой не пропадет,ˮ − вытирала слезы смеха Гё. В последние дни она многое передумала и пересмотрела. Ошибки признавать трудней, чем их находить. - ˮПомочь чем? Да.... Опоздала.... Какая жалость.ˮ

ˮХорошо еще не знает о новой камер-юнгфер Снейтˮ, − держал в уме Колин новый повод для разлада с камер-медхин. Как переживет? Она и её эсм-рыцарь.


***

Человек жаждет чудес. Хлеба конечно тоже, но без чудес жизнь людская пресней талой воды. Набивши брюхо, сытый взор ищет забав, всколыхнуть не отягощенный горькими думами разум, скрасить надоевшее серое бытие, причаститься к могуществу Небес. Но не все чудеса вершатся высшей волей. Некоторые рукотворны. Рецепт одного из них прост. Омежник окунался в растопленный жир и обваливался в мелко-мелко рубленном, подтухшем мясе. Полученные комочки раскладывали на доске, накрывали тонкой тряпицей и выставляли на холод. Готовкой чуда занималась Векка, по поручению и науке Колина аф Поллака, барона Хирлофа, маркграфа Ромерси и Флёрша.


***

− Согласится ли король признать за тобой право на фамилию Холгер или нет, для тебя ничего ровным счетом не измениться. Ты так и останешься бастардом. Упрекнуть может и не упрекнут, но столь порочащий факт не раз вмешается в твою жизнь.

Дугг откинулся на спинку стула, слушать. Пить или угощаться воздержался. Ему не делалось приятным делить стол с унгрийцем.

− Единственный выход, достичь положения куда чужие плевки не долетят или плевать в твою сторону побояться. Просто бастарду это не возможно.

− Ты только что сказал, я так им и останусь, − кисло Кассису.

− Останешься. Но одно дело быть бастардом, в другое Великим бастардом.

− И где я наскребу величия? В долг возьму?

Подначка Дуггу не удалась. Да и нет маркграфу дела до подначек обиженных умом.

− Хорошая идея, но не ссудят.

− Но выход, конечно же, имеется, − намекнули унгрийцу уже на явное интриганство.

− Либо сотвори самого себя. Либо делай что велят.

− А в чем различия?

− Как не странно, ни в чем. Поскольку начинать одинаково, стать первым в списке прекрасной Сатеник.

− А что есть такой список?

− Он есть у каждой девушки, женщины и старой карги. Например, у баронессы Аранко первым в списке Габор аф Гусмар.

− Она же еще....

− Возраст не имеет значения. И она баронесса.

− А если у меня уже есть особа, благосклонностью которой я весьма дорожу.

− Дорожи. Но следуй здравому смыслу. Крайд тебе не отдадут, а следовательно не отдадут и эсм Арлем. Ты должен это понимать.

− Что еще я должен? И кому?

− Странная привычка у мух изображать орлов. Если не понятно, тебя пока вообще нет ни в одном из списков. Ни у кого. Даже у собственного папаши.


***

Мэлль повернулась, чувствуя присутствие постороннего за спиной. Он!!!! Сковородка выскользнула из руки, шумно брякнулась об пол, разбрызгав масло. Они так и стояли, смотря друг на друга. Мэлль и Колин.

− Ты, саин, девке-то голову не дури, − заслонила собой девушку толстая повариха. Нынче она не столь дружелюбно настроена. - Тебе баловство, а ей слезы. Уж лучше, как прежде. Без тебя.


***

В белом-пребелом, заснеженном поле − колючий низовой ветер, ломкая и горькая полынь, наметь выше колен и одиноко бредущая черная женская фигура.


Комментарии


Campanile - ит. колокольня.

Рехис - очажная цепь.

И услышал я глас Господа моего: Кого послать мне?.. - Книга пророка Исаии, гл. 6.

Клепало - кусок подвешенного железо, заменявший колокол.

Te irrumo - лат. Оральный половой акт.

Герион - маленький столик.

Consilium - вид клятвы сюзерену.

Проиграть шестью кубиками против одного - Не возможная ситуация при игре в кости. жарг. Крайнее невезение.

Пояс Венеры - девушка надевшая пояс богини становится весьма привлекательной и желанной.

Золомат - кромешная тьма.

Мерседарий - член монашеского ордена, способствовавшего выкупу из плена и рабства.

Хабит - монашеское одеяние в форме креста.

Корсак - песчаная лисица.

Святой Лука − кладбище в Карлайре.

Харон − миф. перевозчик в царство мертвых

Абель − первая буква эгльского алфавита

...Маргаритой Валуа - названная особа в одиннадцать лет имела двух любовников. Женщиной её сделал один из её братьев, будущий Генрих Третий. См. Ги Бретон ,,В кругу фавориток и королев.ˮ

Ришта - тропический червь-паразит.

Бонифратр - монах.

Филе - старинный вид кружев.

Зернщик - игрок в кости.

Мастер Тонзур - шуточ. Тонзура − выбритая макушка у монахов. Обыгрывается увлечение Колина лишать скальпа.

Дистрэ − боевая лошадь.

,,Как прекрасны в сандалиях ноги твои, величавая ...ˮ − отрывок из Песни Песней, гл. 7.

,,Хвала тебе, о аленькая прорезь...ˮ Стихотворений Т. Готье.

Колбен - тяжелый учебный меч из дерева.

,,...Я не Коменж, а ты не барон Мержи. В побрякушки не попадаю...ˮ − намек унгрийца на ситуации, когда один из дуэлянтов попал в украшение. См. П.Мериме. ,,Хроники короля КарлаXIIˮ

Смолл - здесь учебный клинок.

Болезнь Св. Липпия - геморрой.

Гинекей - женская половина в доме, куда посторонним вход воспрещен.

Дуллахан - злобный дух. Всадник без головы.

Мерсер − продавец роскоши.

Гэдэйо - жарг. бой до смерти.

Мафусаил - название бутыли емкостью в шесть литров.

Обноски - одежда, вещи добытая разбоем.

Шперак. - цельнометаллический чекан с двухсторонни наконечником.

Барток - зд. топор.

Худой город - название расселения бедноты в Карлайре.