# Об искусстве

М Джунн Эйприл

О современном. Присутствует ненормативная лексика.

Об искусстве


В картинной галерее было людно. Выставка модернистского художника, новатора, абстракциониста и, по мнению некоторых, гения, пользовалась большим успехом. Жан Пьер, так звали художника, привез свои лучшие картины, и не сходить на икону современного искусства было бы преступлением.

Наталья, искусствовед по профессии, медленно бродила по залу с бокалом шампанского и разглядывала причудливые картины за стеклом. У некоторых она задерживалась ненадолго, у других - простаивала минут по двадцать. Девушку сопровождал сотрудник, Алексей. Он неплохо разбирался в живописи, особенно голландских мастеров, но истинной его страстью был модерн и абстракционизм. Собственно, именно Алексей уговорил Наталью посетить выставку.

- А вот и сам художник, - шепнул на ухо Леша коллеге, легонько тронув ее за локоть.

Жан Пьер, как понятно, был француз, среднего роста, где-то тридцати пяти лет. У него были карие глаза, темные вьющиеся волосы до скул, щеки покрывала короткая щетина, нос с горбинкой. Он пристально смотрел Наталье в глаза и приветливо улыбался.

- Madame понгавиться этот кагтина? - осведомился француз, остановившись рядом и воззрившись на свое творение.

Наталья немного растерялась. Не столько от внимания именитого художника, сколько от того, что тот говорил по-русски.

- Да, интересный образ... Я бы сказала, гипнотизирующий.

- А-а! - всплеснул руками Жан Пьер. - Ви совегшенно пгав! Как тонько ви ловить суть! Этот полотно я гисовать совегшенно без мысль, comprennent? Толко чистый, откгытый подсознания!

- Да-да... очень интересно.

- Madame позволит познакомить ей с несколько мой габот? - Француз широко улыбнулся, обнажая кривые зубы.

Наталья устало вздохнула: природа наградила ее внешностью, отчего девушка нередко страда от докучания на подобных мероприятиях.

- Ладно, - согласилась она, виновато глядя на сияющего Алексея.

- О, благодагить вас!.. Итак... - Жан Пьер осторожно приобнял девушку и повел к следующей картине. На огромном белом холсте, алой краской было небрежно написано: "Un Monde".

Жан Пьер благоговейно уставился на полотно, затем обернулся к Наталье. Искусствовед заметила, что глаза у художника влажно блестят. Видимо, картина много значила для него.

- Это значит "мигг", - тихо сказал он. Наталья догадалась, что имелся в виду мир. - Белий полотно - это нашь жизнь, котогый ми писать, а кгасный... - он вхлыпнул, - это кговь, пголитый за мигг...

- Интересно... - пробормотала девушка.

- О, ви не понимать, - уловил ее скепсис француз. - Я писать этот кагтин свой кговь. - Он выдержал паузу, со страдальческим видом заглядывая Наталье в глаза. Девушка была немного шокирована и смотрела на модерниста с неким сочувствием.

- Интересно... - повторила она уже изумленно.

- Пойти же дальше, devant! - ладонь художника легла на спину девушки.

Теперь перед ними была странная мешанина из цветастых мазков, желтых, белых, красных, синих линий, пятен всех цветов.

- Это называться "Une passion", стгасть.

Страсть, поняла Наташа.

- Необычно... - она повела бровями, добавила: - много эмоций.

- Oui! Экспгессия! - он вдруг замолчал. Поглаживая пальцами подбородок и хитро поглядывая то на картину, то на девушку.

Наташа поняла, что француз сейчас что-то выдаст и не ошиблась.

- У этот кагтин есть маленький секгет, - он кокетливо хохотнул.

Наташе отчего-то не хотелось знать, но из-за вежливости она спросила:

- Какой же? - и изобразила улыбку.

Жан Пьер приблизился к ней, немного наклонился и тихо сказал:

- Он написан необичный способ... м-м-м... как это по-гусски... не помнить точно... а, вот: он написан пиписьюн!

Наталью словно утюгом по лицу огрели, так она отшатнулась от француза. Тот испугался резкого движения и тоже отскочил.

- О, я понимать, ви испитать културный шокъ, - успокаивающе сказал художник, расставив руки и направляясь к Наталье, явно намереваясь ее утешить объятиями.

- Да пиздец... - вырвалось у Наташи.

- Что, пгостите, не послышать?

- Я говорю, молодец, сложная работа проделана, - она приосанилась, поправила пиджак и отступила на шаг, давая понять, что прикасаться к ней не стоит.

Жан Пьер, однако, не отступал.

- Конешно, для такой красивый и восхитительный женшина это непгивично, но искусство иногда пгинимать газный фогма!

- Да, жертвы, все такое... - еще не совсем придя в себя, сказала Наталья.

- Следующий кагтин не менее необичайный, - интригующе промурлыкал француз, походя к очередному полотну. На нем было изображено... нет, не изображено. Сдвоенные кружочки. По всей площади, десятки, сотни и, может быть, тысячи отпечатков...

- Догадаться, что изображать? - Жан Пьер несколько раз передернул бровями, томно сощурившись. - Називать это "Jumeaux", близнецы!

- Ебануться... - прошептала Наташа, залпом допивая шампанское.

- Не совсем понять вас, мой пгекгасный цветокь... Я потгатить много вгемени, чтобы гисовать...

- Представляю... Послушайте, Жан Пьер, - заговрила Наталья, потирая лоб.

- Да, мой ангель?.. - он приблизился на шаг.

- Дело в том, что я искусствовед, - она взглянула художнику в глаза. - Понимаете? Я кое-что в этом смыслю.

- Как хогошо, как кстати! - невесело и растерянно затараторил Жан Пьер. - И как ви оценить мой твогчество? - Он гордо вздернул голову.

- Простите за прямоту, но, по-моему, это бред, - с облегчением сказала Наталья. - В таких случаях я всегда говорю художникам правду. Они должны знать мнение зрителя...

Лицо француза недовльно исказилось.

- По-моиму, ви ничего не понимать в совгеменный искусств! - он с обожанием уставился на свое детище.

- Да, вы правы. В манере рисования кровью, членом и яйцами я профан.

Француза это задело.

- О-о! Что же ви понимать, а?! Кого ви понимать?!

- Шишкина, Да Винчи, Айвазовского...

- Фи! Аивасоски! Какой скука! Моге и волны и снова моге! И больше ничего кгоме могя!

Наталья усмехнулась, сказала вполголоса:

- Ну да, концом куда проще мазюкать по холсту, чем писать кистью...

- Что?.. А... письюн... Ви не понимать, ви не видеть мисль! Не заметить подтекст!

- Мысль?! - повысила голос Наталья. - Какая в этом мысль?! В том, что ты клал на всех? Мыслитель нашелся...

Жан Пьер запыхтел, размахивая руками:

- Non! Non! Это есть страсть! Страсть мушшины! Ты девшонка ни черт не знать в настоящий искусств! Non!

Посетители стали оборачиваться, привлеченные криками.

- Слушай сюда, художник... - Наталья бросила презрительный взгляд ниже пояса Жан Пьера. - Искусство, чтоб ты знал, начинается не от члена, а от сердца. Всосал, лягушатник?

Жан Пьер заругался на французском. Но Наталья уже уходила, и была этому очень рада. К ней подбежал Алексей, толерантно оставивший ее с французом наедине.

- Что случилось, Наталья Сергеевна?! Что стряслось? - сыпал он.

- Ничего. Жан Пьер твой оказался мудаком.

Алексей вдруг остановился, как пораженный, выдохнул сокрушенно:

- Но ведь он же светило... гений...

Наталья, остановилась, обернулась.

- Гении, Леша, душу вкладывают в картины, а не... - она бросила скептический взгляд на разразившегося тирадой модерниста. - Словом, удачи тебе. Я поеду домой, мне еще дочке уроки проверить надо.

...Спустя месяц Жан Пьер вернулся на родину, и долгое время вел затворнический образ жизни. Его очень задела речь Натальи, оценка его творчества. А как любая творческая натура, Жан Пьер глубоко переживал нанесенную обиду. Оскорбление он принял столь близко, что не мог творить. Иногда он пил, часто курил голый, сидя на балконе и глядя то в небо, то на свой член, то на яйца. Но вдохновение так и не приходило.

И вот однажды, терзаемый муками он на четвереньках - сам не понимая почему - добрался до мольберта, на котором вот уже много времени покрывался пылью чистый холст. Жан Пьер иступленно уставился на полотно, будто завороженный. Он вдруг схватил пачку сигарет на столике с красками, прикурил и вновь пристально посмотрел на желтоватую ткань. Внезапно его глаза округлились, рот приоткрылся. Он схватил тюбик коричневой краски, выдавил содержимое на палитру, затем вымазал в маслянистой жиже указательный палец и сунул его себе в задний проход. Некоторое время художник не двигался, словно боясь что-то спугнуть. Потом медленно извлек перст - он был все так же шоколадного оттенка, хоть и меньше, - и поднес его к холсту. Рука будто сама выводила буквы. Когда краска на пальце заканчивалась, мужчина вновь повторял нехитрую схему. В конце концов, закончив писать, он счастливый повалился на пол, глубоко дыша. Без сомнения, это был шедевр.

На холсте неровным почерком, аляповато, значилось: "Une vie c'est un caca".

Что значит, как не сложно догадаться, - "жизнь - говно".