# Мои боги, мои педагоги

Евгений Николаевич Единак

Умирают мои старики -

мои боги, мои педагоги,

Пролагатели торной дороги,

где шаги мои были легки.

Б. Слуцкий


Мои боги, мои педагоги


В моей жизни было много людей, которые учили меня, у которых учился я. Это были мои школьные учителя, о который я писал ранее. Профессорско-преподавательский состав медицинского института. Преподаватели кафедр институтов усовершенствования врачей. Мои старшие коллеги, администраторы. Все те, с кем мне повезло общаться на научных конференциях, съездах, специализированных советах. Слесари, токаря, кузнецы, радиолюбители. Сотрудники лаборатории КИП и Автоматики. Мои наставники в голубеводстве, собаководстве.

Мне везло на встречи с замечательными людьми. Обо всех не напишешь. Пишу о тех людях, общение с которыми оставили в душе наиболее стойкие, рельефные воспоминания, несущие в себе, не убывающую со временем, а, наоборот, растущую с возрастом, позитивную эмоциональную нагрузку.

Год, когда я был первокурсником, тянулся, казалось, целую вечность. Было ощущение, что первый курс, с его напряжением и насыщенностью, будет продолжаться вечно. Бывало, одолевали сомнения:

- Выдержу ли? Не сорвусь?

Некоторые ребята (их было немного) не выдерживали. Уходили на, только построенный тогда, тракторный завод, в типографию, в ботанический сад, переводились в другие учебные заведения.

С другой стороны, мой первый год студенчества, по тем же причинам, пролетел, как один миг. Особенно ярко это ощущается сейчас, с высоты моего возраста.

Кандидаты и доктора наук, профессора, доценты, ассистенты, лаборанты. Заслуженные деятели науки. В те годы у нас в медицинском институте появился первый член-корреспондент АН Молдавской ССР. С первых дней учебы каждый педагог оставил в душе неизгладимый след. Можно писать тома о каждом: биографические справки, ступени научного и административного роста, перечень опубликованных работ, награды и многое другое.

С тех пор прошло несколько десятилетий. Ничто не вечно под луной. Время отфильтровало значимость событий и людей - участников этих событий.

Сменялись ректоры, деканы, заведующие кафедрами ... Многим я благодарен и обязан, о чем пишу в главе: "Радио". Писать, вероятно, можно о каждом. Начинаю вспоминать. Изначально задумал представить на суд читателя не выписки из энциклопедий и монографий, а мои собственные наблюдения, воспоминания моих однокашников того периода моей жизни.

С другой стороны, понимаю, что дважды, как в одну и ту же реку, в мою молодость с ее мироощущением мне не вернуться уже никогда. Повествуя о людях и событиях того периода, боюсь предстать перед читателем нудным старческим брюзгой. Попытаюсь пробить пласт времени толщиной в пятьдесят лет и вынести на суд читателя мир шестидесятых, события и людей моего студенческого периода; попытаться увидеть и показать другим все это снова глазами студентов. Удастся ли?

С кого начать? Телефонные звонки, разговоры по скайпу, материал из интернета, воспоминания тогдашних студентов, моих нынешних коллег.

Не судите, да не судимы будете... Я мечтал написать светлую книгу о моем детстве, юности, студенчестве, своих наставниках. Светлую не для того, чтобы кого-либо не задеть или из страха перед "судом" вышестоящих. Свое я отбоялся. Бояться, кроме своей совести, мне уже нечего. Просто, с одной стороны, не по мне влезать в грязь, которая неизбежно сопровождает любые конъюнктурные баталии. Да и бойцом, откровенно говоря, я себя никогда не чувствовал.

С другой стороны, мне претит как приглаживание материала, так и избирательное выпячивание положительных черт моих героев и событий. Время отделяет от семян плевелы и уносит в никуда. В мое время в институте было много достойных людей. Забыв конспектировать, мы самозабвенно слушали лекции физиолога Анатолия Анатольевича Зубкова, биохимика Михаила Семеновича Михлина, невропатолога Бориса Ивановича Шарапова, терапевта Александра Анатольевича Коровина и многих других представителей старшего поколения.

Я помню талантливые лекции, уже выросших после войны, наших молдавских ученых: хирурга Николая Христофоровича Анестиади, патологоанатома Валентина Михайловича Головина, фармаколога Константина Леонидовича Матковского, совсем молодого, уместнее сказать, юного доцента патофизиолога Василия Ивановича Нигуляну и многих, многих других.

Тогда была наша, не обремененная опытом, беззаботная и радужная, если не сказать розово-зеленая, юность. С тех пор прошло более полувека. Менялись люди, их взаимодействия... Потом на нас свалилась пресловутая горбачевская перестройка. Затем катастрофа планетарного масштаба - развал Советской империи.

С развалом моей тогдашней Родины, как хамелеоны, мгновенно приняли защитную окраску многие из тех, кто внушал нам на лекциях, что бога нет, вопил на митингах речи и запевал на комсомольских форумах песни об интернационализме, недопустимости национализма, торжестве коммунистических идей. К последним с самого детства я всегда относился без экзальтации.

Сказались, видимо, рассказы, без вины депортированной в сорок девятом, уже в старческом возрасте в тюменскую глухомань моей бабушки со вторым ее мужем. Отчим моего отца, работая на конной соломорезке в двадцатых годах прошлого столетия, потерял обе руки. Левую руку затянуло вместе с плечевым суставом. Справа осталась треть плеча. Обоих немощных стариков отправили по этапу свои же. Во исполнение разнарядки по депортации "врагов" народа.

А сегодня тогдашние интернационалисты стали националистами, а то и похлеще, атеисты - ярыми поборниками веры во всевышние силы. Вникать глубже не хочу, да и противно ...

С высоты на восьмой десяток все смотрится через призму собственного горького опыта, чужих и своих ошибок. Грешен, каюсь, я, как и, вероятно, все, был подвержен переоценке ценностей. Не раз ...

- Итак... О ком писать?

Перед глазами в моей памяти в аудиторию величественной походкой входит Владимир Иванович Захаров. Вот так должен выглядеть настоящий профессор, полагали мы. Несмотря на регулярно крашенный волос. Наши девочки никак не могли успокоиться:

- Где он покупает такую краску?

Анатомия, откровенно говоря, не оставила после себя каких-либо ярких впечатлений, несмотря на то, что профессор Борис Зиновьевич Перлин и доцент Виктор Тимофеевич Жица читали великолепные лекции. А преподаватели Татьяна Анатольевна Ястребова, Галина Васильевна Винченко, Ирина Васильевна Кузнецова, несмотря на строгость и принципиальность, относились к нам почти по-матерински. Вместе с тем, не помню, чтобы кто-либо из моих сокурсников сказал:

- Я люблю анатомию человека.

Просто мы знали, что знание анатомии - это сила необходимости. Без знания анатомии просто нечего делать, пожалуй, в любой медицинской специальности

На горизонте моей памяти замаячил образ человека, метеором промчавшегося через мой студенческий период, больше начальных курсов. К медицине он имел весьма опосредованное отношение. Это был Александр Сергеевич


Путилин

Кандидат физико-математических наук, заведующий кафедрой физики. Физику, ее прикладное значение в медицине изучали тогда на первом курсе. Мимолетом, мимоходом... Сегодня такого предмета в медицинском университете нет. Есть физиология и биофизика. А зря... Без базовых основ физики постичь биофизику и другие медицинские дисциплины весьма проблематично.

Это, как изучаемые нами тогда параллельно неорганическая и органическая химия, качественный и количественный анализ, физическая и коллоидная химия. Все вместе составляло базовую основу биохимии, физиологии, фармакологии и других медицинских дисциплин, грани которых, чаще всего, трудно отделить.

Итак - Путилин. Первая неделя первого курса. В студенческую аудиторию входит и направляется к кафедре человек, мало похожий на ученого, преподавателя высшего медицинского учебного заведения. Чуть ниже среднего роста, сутулый. Весь какой-то несуразный. Халат на нем топорщится, словно снятый с чужого плеча. На голове неухоженный ежик, только волос длиннее и беспорядочнее. Справа, на фоне темно-русого с проседью волоса, обширная седая прядь. По ассоциации на поверхность сознания почему-то всплывает клоун. Но это только на мгновение ...

- Здравствуйте! - размеренный скандирующий голос разнесся по аудитории. - Меня зовут Александр Сергеевич ... Александр Сергеевич Пу... Пу... Нет, не Пушкин. Моя фамилия Пу-ти-лин! Я буду учить вас физике. Будем изучать, как прикладную дисциплину в биологии и медицине. Запомните! Перышкин в школьном учебнике физики писал, как написал, Ландсберг по другому, Арцибышев по своему, а вы должны понять, запомнить и знать то, чему буду учить вас я. Вот так!

После лекций следовали лабораторные работы и итоговые семинары. Заканчивая одну из первых своих лекций, Путилин пригласил студентов участвовать в работе студенческого научного кружка. Желающих было немного. Среди них оказался я, к концу первого курса - единственный.

Кабинет Путилина находился напротив лестничного пролета на четвертом этаже над аудиторией "Б". Мне нравился небольшой, заставленный шкафами и беспорядочно заваленный приборами, кабинет. Насквозь прокуренный, кабинет Путилина напоминал мне Дондюшаны, моторную маслосырзавода, и одного из моих первых наставников в радиотехнике - моториста Никиту.

Но больше всего мне нравился хозяин кабинета, Александр Сергеевич Путилин. Общительный по натуре, он всегда находил минуты для беседы по, всегда внезапно, кстати и некстати, нахлынувшим на меня, вопросам. Путилин никогда не говорил:

- Я занят. Зайдите через час.

Исключение составляли лекции и лабораторные работы. Если он был занят чтением или расчетами, доставал из боковой шуфляды своего стола журнал или книгу и вручал мне.

- Посмотри вот эту статью! Я скоро!

Пришло время лабораторных работ. Мы проводили опыты по заданным условиям, осуществляли замеры, регистрировали показания приборов, вычисляли конечный результат. Затем все протоколировали в общую тетрадь, именуемую "Журналом лабораторных работ".

На первом занятии получилось так, что я сел за один стол с Валькой Кравцовым. Из потомственной интеллигентной семьи, кишиневец, Валька довольно долго, с нудьгой и неохотой, примерялся к выполнению лабораторного задания.

Он без конца рисовал, придуманные им типы оружия. На последних страницах лабораторного журнала разворачивались фантастические картины вселенной, на которых космические аппараты уничтожали друг друга и наземные цели специальными лучами. Тогда, в возрасте девятнадцати лет, я впервые услышал слово "бластер"(взрыватель - англ). В школе мы учили французский язык.

Сейчас мне кажется, что идея звездных войн принадлежала не Рейгану, а возникла гораздо раньше, еще в шестьдесят пятом, в голове моего однокурсника Вальки Кравцова. Разрисовав несколько страниц, к концу занятий Валька быстро переписывал у меня исходные данные и схемы. Рисовал таблицы, в которые переносил полученные результаты.

Так продолжалось недолго. На втором или третьем занятии Валька был бесцеремонно вытеснен, отслужившим в армии, Колей Каленчуком. После семи классов в родном селе, проучившись три года в училище виноградарства и виноделия (тогда оно располагалось на Ботанике), претерпел "постриг". Забрали в армию. В армии Коля был радистом. В свободное время занимался в гарнизонной средней школе, где получил аттестат зрелости.

В физике, Каленчук, по его собственному признанию, остался на уровне седьмого класса Васиенской школы. Присмотревшись, Коля прочно, на целый год стал моим соседом по лабораторному столу. Творческий наш дуэт был весьма эффективным. Я быстро выполнял лабораторную работу, чертил на отдельном листочке схемы, таблицу, заносил полученные данные.

Коля брал в руки линейку. Чертил удивительно правильную и пропорциональную по размерам таблицу. Писал почти идеальным писарским мелким почерком. Переносил с моего листочка данные в свой нарядный журнал. Мои таблицы в журнале получались корявее, почему-то грязнее, с неровными рядами цифр. Раздавая проверенные журналы, Лев Израилевич Ланда каждый раз отмечал точность расчетов Каленчука, идеальное оформление протоколов. Так и повелось. У Каленчука в итоге по лабораторным стояла пятерка, у меня четверка.

Весной сдавали экзамен по физике. Коля сидел день и ночь за учебником и протоколами наших опытов. Перед самым экзаменом он признался:

- Историю сдам, химию сдам, зачет по анатомии сдам, а физику мне не осилить. Вернуться в училище виноделия?

Экзамен по физике принимали втроем: заведующий Александр Сергеевич Путилин и доценты - Дмитрий Иванович Кройтору и Лев Израилевич Ланда. С самого начала Коля решил сдавать экзамен Путилину, слывшему на зачетах и экзаменах либералом. Опередив всех, Коля сел за стол, где принимал Александр Сергеевич. Мне выпало сдавать у Ланды. Готовясь, а затем отвечая, я краем глаза следил за Каленчуком.

С первых минут мой коллега покрылся потом. И без того бледное сухощавое, тщательно выбритое лицо, стало желтым. Самое главное, задачу, он не решил. Путилин его успокаивал:

- Вы не волнуйтесь! Успокойтесь! Вы такой бледный! Вам не дурно?

Уже после экзамена Коля рассказал, что, плохо владевший тонкостями русского языка, значения слова "дурно" он не знал. Он воспринял вопрос Путилина по своему:

- Вы не дурак?

Колю, по его словам, стало подташнивать. Внятного ответа у него не было ни на один вопрос. В таких случаях Путилин всегда находил компромиссное решение:

- Вы знаете, я чувствую, что вы что-то знаете. Не могу же я вам поставить двойку! А тройка - это семестр без стипендии.

Возвращая зачетку, продолжил:

- Придете завтра к двенадцати. Сегодня еще почитаете. Завтра с утра отдохните. Мы с вами побеседуем. Просто вы сегодня сильно волнуетесь. Побеседуем, и тогда я поставлю твердую четверку.

Колю поддержал Лев Израилевич, которому в тот момент сдавал экзамен я:

- У Каленчука в группе одни из самых лучших отчеты по лабораторным работам. В его расчетах никогда не было ни одной ошибки. Все отчеты он сдавал вовремя.

Чувствуя поддержку, Коля, видимо не отдавая себе отчета, внезапно брякнул:

- Я друг Единака!

Путилин откинулся в своем кресле:

- Вы друг Единака? Готовились вы вместе?

Коля утвердительно кивнул головой. Лев Израилевич, поставив мне "отлично", не спешил отдавать зачетную книжку. Он с интересом наблюдал происходящее за соседним столом.

- Друг Единака не может не знать физику. Тем более, если вы вместе готовились. Давайте договоримся так. Вы придете завтра к двенадцати, мы побеседуем, и я с удовольствием и чистой совестью поставлю вам "пятерку"!

В аудитории стало тихо. Все студенты группы с неприкрытым любопытством, забыв о подготовке к ответу, наблюдали происходящее, как спектакль.

Каленчук замялся:

- У нас завтра в это время консультация по истории. Может сегодня? Хватит четверки!

- Каленчук! А вы не обидитесь, если я вам поставлю четверку?

- Нет-нет! - поспешил заверить Путилина Коля.

- Смотрите! Не обижайтесь!

Своим крупным, почти детским, разборчивым почерком Путилин вывел в зачетке: "Хорошо".

Истоки столь либерального поведения Путилина на экзаменах в течение десятилетий студенты объясняли случаем, якобы имевшим место в конце сороковых, начале пятидесятых. Заняв кафедру, Путилин был чрезвычайно требовательным на занятиях и экзаменах. Физику он считал одной из основных дисциплин в медицинском институте. Некоторые студенты сдавали экзамен по физике по несколько раз, лишались стипендии. Нескольким неудачникам, по рассказам, грозило исключение из института.

Поздним вечером, согласно легенде, Путилин возвращался домой на улицу Панфилова, где недавно получил квартиру. На набережной Комсомольского озера на голову Путилина внезапно накинули плотный мешок. Стянув мешок ниже рук, мгновенно связали.

Подтащив к берегу озера, окунули преподавателя по пояс в воду:

- Будешь двойки ставить?

- Буду! Если не будет знаний, буду!

Второй раз Путилина окунули по самую шею:

- Будешь двойки ставить?

- Буду!

На несколько секунд голова непреклонного педагога скрылась под водой.

- Будешь двойки ставить?

- Буду!

Раздался глухой голос:

- Что мы возимся? Привяжем камень и с концом!

Несчастного окунули еще раз. В этот раз держали под водой гораздо дольше. Когда услышали бульканье пузырей воздуха, подняли голову над водой:

- Будешь двойки ставить?

Откашлявшись, Путилин неразборчиво выдавил:

- Не буду!

- Никогда?

- Никогда!

- Смотри! Помни!

Говорят, что после этого, якобы имевшего место случая, Путилин не поставил ни одной двойки. В своих домыслах студенты старших курсов десятилетиями передавали первокурсникам фамилии, топивших тогда Путилина, студентов. Это были, по всеобщему убеждению, уже два уважаемых доцента одной из кафедр института.

Меня долго снедало любопытство, но не мог же я спросить Александра Сергеевича:

- Было ли все так на самом деле?

Что касается седой пряди в ежиковой шевелюре, происхождения ее сам Александр Сергеевич не скрывал. После окончания физического факультета университета в числе немногих был направлен на работу младшим научным сотрудником к известному физику, основателю советской школы нелинейной оптики, Сергею Ивановичу Вавилову. В конце тридцатых, по рекомендации Сергея Ивановича, был направлен в созданную группу физиков в лаборатории генетики, которую возглавлял старший брат Сергея Ивановича - Академик Николай Иванович Вавилов.

В августе сорокового Николай Иванович Вавилов был арестован. Одновременно была арестована группа сотрудников, среди которых был молодой физик Александр Сергеевич Путилин. Всех закрыли в разные камеры-одиночки и просто комнаты. Путилина заперли в небольшой комнатушке без мебели, без умывальника, без туалета. Закрыли и ... забыли.

Без еды и питья, без туалета Александр Сергеевич пребывал в комнате в течение двух суток. На стук и крики никто не реагировал. Комната находилась в тупике бесконечного лабиринта коридоров в подвальном помещении. Через два дня комнату открыли случайно. Александра Сергеевича отпустили без объяснения причин задержания. Вернувшись домой, принял ванну. Причесываясь, увидел, что на правой половине шевелюры за прошедшие два дня появилась большая прядь седины.

Курил Александр Сергеевич почти беспрестанно. Сигарету сменяла трубка, за трубкой следовала сигарета. Запомнилась лекция по термоэлектрическим процессам биметаллических материалов. В частности, стрелка гальванометра двигалась по шкале в зависимости от изменения температуры спаянных концов различных металлов. В качестве источника тепла Путилин использовал зажженную сигарету. Стоя у демонстрационного стола, закурил сигарету и с наслаждением затянулся. Раз, другой ... Потом произнес:

- Единственная лекция, на которой лектору позволено закурить ...

Еще раз затянувшись, приставил тлеющий конец сигареты к термоэлектрической паре.

Весьма своеобразными были его объяснения некоторых тем и физических законов. На всю жизнь (не одному мне) запомнилась его лекция по потенциальной и кинетической энергии:

- Один из ваших студентов сидит на подоконнике кафедры физики, которая, всем известно, находится на четвертом этаже. Учитывая высоту здания, допускаем, что подоконник, то-есть студент, сидящий на нем, находится на высоте двенадцати метров. Масса студента равна, представим, семьдесят килограмм. Потенциальная энергия, сидящего на подоконнике студента равна массе его тела, умноженной на ускорение свободного падения и высоту, на которой он находится.

- В одной из комнат второго студенческого общежития, - продолжал Александр Сергеевич, - студент узрел переодевающуюся девицу-студентку. Чтобы лучше рассмотреть, он перегнулся через подоконник и... полетел вниз. В свободном падении кинетическая энергия нашего студента будет равняться произведению массы его тела на квадрат скорости в момент падения, деленному на два.

Изначально Александр Сергеевич определил меня в группу студентов, занимавшуюся разработкой способа и устройства для определения скорости опознания оптических символов. Как бывшему КИПовцу и радиолюбителю, мне было поручено разработать и сконструировать безынерционный источник света с различной экспозицией: от миллисекунд до нескольких секунд.

- Что практически даст определение скорости опознания оптических символов, в частности букв, цифр и различных фигур? - спросил его я, тогда первокурсник.

- Определение скорости опознания оптических символов имеет большое значение в нейроофтальмологии. Вам известно значение термина "нейроофтальмология"?

Я машинально кивнул головой, хотя многое, если не все, было неясным.

- Эта методика даст возможность не только определять скорость опознания. Она позволит найти способы, повышающие реакцию опознания. Это могут быть лекарства, методы физиотерапии. Это важно не только для медицины.

- Представьте, если УВЧ-воздействие повышает реакцию опознания, то в шлеме пилота в области затылочных долей мозга крепятся излучатели. Радар, обнаруживший самолет противника, автоматически включает УВЧ-воздействие. Пилот опознает обстановку быстрее и оперативнее реагирует на сложившуюся ситуацию. Представляете, сколько жизней и самолетов можно сохранить?

Тут же Александр Сергеевич оговаривался:

- Это я так, привел для более наглядного примера!


Со временем он перестал меня стесняться. Бывало, говорил вещи, которые тогдашним студентам слушать не следовало.

Вернувшись с очередного заседания Ученого Совета по защите диссертаций, долго молчал. Потом открыл коробку из-под монпансье, постоянно лежащую на горячей батарее отопления. По крохотному кабинету разнесся неистребимый знакомый запах, выпотрошенного из окурков сигарет, табака. В детстве, выгоняя на пастбище коров по улице села, мы подбирали, часто втоптанные коровьими копытами в пыль, окурки. Придя на Куболту, потрошили окурки и на куске ржавой, раскаленной солнцем, жести, сушили, разрыхленный нашими пальцами, табак. Потом крутили самокрутки.

Александр Сергеевич, словно священнодействовал, долго набивал трубку. Потом раскуривал ее, попыхивая сизым дымом. Слоистое облако внезапно потеряло форму и потянулось к приоткрытой форточке. В кабинет шефа, как всегда в глаза и за глаза называли его сотрудники, вошел доцент кафедры физики Лев Израйлевич Ланда. Не обращая на меня внимания, они перебросились несколькими фразами о только что защищенной диссертации. Ланда сказал:

- Если забыл пневматику, мог бы подойти посоветоваться. Движение воздуха по дыхательным путям тоже физика! Как и разница между ламинарным и турбулентным движением газов.

Путилин, пыхнув в очередной раз трубкой, медленно выпустил облако дыма и вытянулся в широком, больше похожем на старое кресло, стуле. Помолчав, Александр Сергеевич заговорил о значении некоторых новаторских, называемых на Совете "революционными", идей.

- Не учитываются элементарные законы физики. Некоторые темы напоминают старую притчу, которую однажды произнес мой учитель, академик Сергей Иванович Вавилов. Он говорил:

- Собрать бы топоры со всей планеты, связать вместе и бросить в глубокий колодец. Во, булькнет!

Мне тогда показалось, что Путилин по своему перефразировал Шекспира: "Много шума из ничего".

После очередного заседания Совета, Александр Сергеевич говорил:

- Я сегодня полностью согласен с Анатолием Анатольевичем (заслуженный деятель наук, зав. кафедрой нормальной физиологии, профессор Зубков). Из его выступления на заседании Совета следовало, что соискатель теоретически обосновал и практически доказал, что чистить зубы с обратной стороны более рационально.

Только тогда Александр Сергеевич шокировал меня. Он определил анатомические образования человеческого организма обыденными, распространенными в быту, названиями.

Вместе с тем Александр Сергеевич оставался физиком-лириком. Он был убежден, что в будущем лекарства потеряют свое значение. Человека опутают проводами, все тело будет уставлено датчиками, самого пациента помещают в изолированную диагностическую камеру. Через несколько минут результат обследования готов.

Данные обследования помещают в другой, лечебный аппарат. Пациента снова опутывают проводами, помещают в лечебную, подобную кислородной, камеру, и щелкают тумблером. Процесс лечения пошел. Аппарат, воздействуя на больной орган с определенной амплитудой и частотой приводит физиологические показатели к норме. Короткий курс лечения, и пациент здоров.

- Важно найти частоту, на которой работает каждый орган, характер модуляции электромагнитных, тепловых и других параметров при различных заболеваниях. Зная характеристики этих показателей, можно в резонанс или противофазу воздействовать на больной орган.

Было время, когда на втором курсе я всерьез задумывался: не стать ли мне физиотерапевтом. Путилин поддержал:

- Правильное решение. Будущее в медицине принадлежит физиотерапии!

"Физик-лирик" буквально выпирал из Александра Сергеевича по другой позиции. В подвальном помещении, через коридор от институтского буфета работал Петр Демьянович Бекало. На дверях его мастерской была закреплена табличка: "Оптик. Точный механик". Прошедший репрессии и лагеря, работая в ГУЛАГовских шарашках, старик до конца оставался ярым и довольно откровенным антисоветчиком.

Приютил Петр Демьянович у себя, известного в институте, умельца, как и он сам, Мишу Мак-Гиннеса. Вдвоем ремонтировали микроскопы, цистоскопы, пишущие и счетные машины "Феликс". Львиную долю работы взвалил на себя, уже дряхлеющий, Петр Демьянович. Мне всегда казалась, что его отношение к Мише было замешано на почитании и жалости.

Петр Демьянович совершенно искренне полагал, что Миша Мак-Гиннес стоит на пороге великого, способного перевернуть мир, открытия. Миша занимался разработкой метода и аппаратуры для передачи мыслей на расстоянии.

Познакомил меня с Мишей Александр Сергеевич. Когда я зашел к Путилину в очередной раз, на стуле, развалившись, в пальто и черной морской шапке-ушанке сидел грузный, небритый мужчина лет сорока. Множественные, словно оспины, глубокие следы от перенесенного в прошлом фурункулеза лица. Бросалась в глаза какая-то особая неухоженность, запах несвежего белья, что, однако, не мешало Мише сидеть, подобно, по меньшей мере, принцу, и говорить с Путилиным весьма покровительственным тоном.

Пронзительно ясный взгляд, казалось, проникал в самую душу. Было ощущение, что Миша читал мои мысли. В разговоре с ним мне становилось неуютно. Познакомив нас, Александр Сергеевич сказал:

- Миша! Евгений занимался радиотехникой и сможет кое в чем помочь. Заодно пусть ознакомится с проблемой. Возможно, в будущем это пригодится вам обоим.

- Помочь он мне не сможет ничем. Я слишком далеко ушел в этом направлении. Меня никто не догонит. Но показать кое-что смогу. Пусть учится!

Тогда Миша Мак-Гиннес жил на Рышкановке. Приехали мы с ним к нему домой в одну из суббот. Крохотная двухкомнатная квартира. Затхлый, спертый воздух. Жена в ванной вручную стирала белье. Две девочки, примерно трех и пяти лет, играли на широкой кровати.

Мы прошли в Мишину комнату. Стол был уставлен различными узлами радиоаппаратуры, прикрытой засаленным покрывалом. Не поднимая покрывала, Миша усадил меня на табуретку и стал вводить меня в науку о передаче мыслей на расстоянии.

Говорил он довольно долго. Мишины зеленые, с ярким янтарным колечком вокруг зрачков, глаза безотрывно смотрели в мои, не мигая, гипнотизировали. Я начал уставать от Мишиных проектов, меня почему-то потянуло на дрему. Я ничего не понимал и с трудом держал глаза открытыми.

В это время в комнату заглянула его жена. Несмотря на молодость, иссушенная женщина выглядела старше своих лет. На ее, вполне невинный, вопрос Миша мгновенно преобразился и стал грубить. Его губы сузились, стали почти белыми. Он выкрикивал в адрес жены ругательства, которые не следовало слышать малолетним девочкам. Из препирательств я понял, что речь идет Мишиной болезненной ревности.

Сославшись на необходимость быть в другом месте, я поспешил покинуть Мишину квартиру. Миша, казалось, был даже доволен таким поворотом событий. Оказавшись на улице, я не спешил сесть в троллейбус. Прошел несколько кварталов, с наслаждением вдыхая прохладный, почти тугой предвечерний живительный воздух.

Весной я встретил Мишу Мак-Гиннеса возле здания ЦНИЛ (Центральная научно-исследовательская лаборатория). Возвращался он с кафедры нормальной физиологии:

- Ремонтировал электроэнцефалограф. Эти халтурщики из отдела инженера-физика с дипломами даром получают такие зарплаты. Несколько недель без толку копались в энцефалографе. Хорошо еще, что больше не напортачили! Видите-ли? У них нет схемы модифицированных узлов! А мне схема не нужна! Передо мной аппарат! Это же есть схема в натуре. До чего тупые люди!

Позднее я узнал, что Миша рассказал мне сущую правду. Без схемы и описания, покопавшись пол-дня в электроэнцефалографе, Миша обнаружил неисправность и устранил ее. Кроме того, Миша смонтировал устройства собственной конструкции, предотвращающее подобные поломки в будущем, и встроил их в каждый канал.

Первым делом Миша сообщил, что ранней весной он разменял свою квартиру на Рышкановке на треть дома у поворота Оргеевской, напротив спуска через Ботанический сад.

Сейчас Миша живет в частном одноэтажном доме через дорогу от мединститута и является, по его словам, соседом ректора. Последнее Миша сообщил таким тоном, словно он, по меньшей мере, стал проректором. Миша пригласил меня зайти к нему, обещая показать аппаратуру для передачи мысли на расстоянии. Соблазн был слишком велик. Особенно после отремонтированного электроэнцефалографа.

По земляным ступенькам, укрепленным полу-сгнившими досками, мы поднялись на пригорок. Дом был старым, неухоженным. Северная стена была выпуклой и покосившейся, отчего стекла окна и веранды казались перекошенными в виде параллелепипедов.

Миша жил отдельно от жены и дочек в небольшой боковушке. Узкая кровать, два стула, два стола и этажерка. Один из столов был письменным. Скорее всего, он был заимствован из кучи старой институтской мебели, выброшенной у сарая за виварием. На этом столе стояла установка, которая, по словам Миши, являлась генератором для передачи мыслей на расстоянии.

Я всмотрелся. Почти все узлы были отдельными частями старой ламповой радиоаппаратуры, скорее всего, уже не использующихся, списанных военных радиостанций. Отдельно стоял модулятор. Вход через контактную панель соединял жгут разноцветных проводов, проходящих через отверстия в купальной шапочке.

Я взял в руки шапочку. Миша пристально и ревниво следил за моими действиями. Шапочка оказалась склеенной из двух: красной снаружи и синей изнутри. Между шапочками были вклеены остриями внутрь обычные кнопки с припаянными и выходящими наружу проводами. Я понял, что эта шапочка и есть фиксатор игольчатых электродов. С самого начала я решил шапочку с датчиками на свою голову не одевать. Мало кому острия кнопок впивались в голову!...

Дальше модулятор был подключен к ламповому, скорее всего, усилителю промежуточной частоты многолампового радиоприемника от военной радиостанции. Выходной генератор был мощным, с двухтактным оконечным каскадом на мощных генераторных лампах от промышленных радиопередатчиков. На выходе генератор был подключен к катушке, которая одновременно служила излучателем. Катушка была особой. Такой я еще не видел.

Катушка представляла собой воронку, намотанную из толстой, не менее 5 мм., покрытой серебром, медной проволоки (Серебрение электро-гальваническим методом Миша Мак-Гиннес освоил в домашних условиях). Параллельно катушке был смонтирован массивный конденсатор переменной емкости. Все это представляло собой резонансный контур.

По тому, как Миша неотрывно и пристально следил за моим осмотром, я понял, что, возможно, я - один из первых, кому "изобретатель" доверил увидеть его детище. Две глубокие горизонтальные складки на переносице стали еще глубже. Выступающий валик между ними побледнел и выдавал внутреннее напряжение Миши Мак-Гиннеса. Но Миша не знал уровня моей подготовки в радиоэлектронике. В школе и лаборатории КИП сахарного завода мы собирали несложные приемно-передающие устройства. В условленное время выходили на связь, обмениваясь способами решения задач по физике и математике. Во время моего знакомства с аппаратом, Миша стал натужно кашлять.

Первый мой вопрос касался катушки:

- Миша, почему индукционная катушка воронкообразной формы?

Миша и глазом не моргнул:

- Катушка является одновременно излучателем. Путем растяжения витков можно менять фокус излучателя и несущую частоту сигнала.

- Миша! Учитывая воронкообразную форму катушки с учетом растяжения, частота будет "гулять". Добротность такого контура, даже при условии серебрения провода, ниже критики. Судя по количеству витков катушки и их диаметру, контур должен работать в районе частот УКВ. В таком случае конденсатор переменной емкости должен иметь гораздо меньшую емкость на серебряно-керамическом корпусе.

После моих слов Миша заметно сник. Он не ожидал, что студент - медик разберется в блок-схеме его технического детища. Да еще позволит себе высказать критические замечания. Миша поспешил накинуть на аппарат знакомое покрывало.

- В окончательный каскад на время сеанса подключается дополнительный кварцевый генератор, но я его никому не показываю. Чтобы не украли мою идею!

Миша поспешил меня проводить до самой калитки. На улице кашель Миши стал почти безостановочным, с позывами на рвоту. После очередного приступа кашля, Миша Мак-Гиннес хлопком отхаркнул мокроту и сплюнул ее на плоские плитки камней узкой садовой дорожки. На белой плитке в мокроте отчетливо была видна кровь.

- Попал! Надо же так влипнуть! - с внезапным раздражением на себя, подумал я.

Отважился спросить:

- Чем ты болеешь, Миша? У тебя туберкулеза не было? Может в семье у кого?

- У меня туберкулез! Сейчас весной снова открылся. Обычно весной меня ложат в тубинститут. Но сейчас я лечь в больницу не могу. Нет времени. Я должен закончить аппарат!

Покосившись на меня, добавил:

- Я на финише открытия. Сейчас у меня легко украсть идею.

- Миша! Ты бы хоть курить бросил! Курение усугубляет течение любого заболевания легких.

- Ваши коновалы не в курсе. Я математически рассчитал, что никотин и туберкулезная палочка имеют одинаковую частоту. Только колебания идут в противофазе. Никотин разрушает оболочку палочки. Чем больше куришь, тем быстрее разрушается палочка.

Я понял, что спорить с Мишей бесполезно и поспешил уйти. Вернувшись в общежитие, долго мылся, тщательно вытерся. Растерся одеколоном, как после бритья. Зная, что это глупо, тем не менее до вечера я несколько раз впрыскивал в глотку зубной эликсир, полоскал рот. Так мне было спокойнее.

Придя на кафедру, я рассказал Путилину о Мишином "передатчике мыслей на расстоянии" и высказал свое суждение. Александр Сергеевич долго молчал. Потом набил свою трубку табаком из высушенных и потрошеных окурков. Закурил. Глядя в потолок, задумчиво произнес:

- Неужели Миша нас дурачит? А Фурдую (Зав. лабораторией физиологии Академии Наук) отказался показать аппарат вообще. Мотивировал, что Фурдуй раскроет его секрет и присвоит идею.

К Мише я больше не ходил. Да и он меня тоже не приглашал.

Уже в конце пятого курса, проходя цикл психиатрии, на занятиях я задал вопрос о Мише и его "изобретении" доценту кафедры психиатрии, который вел нашу группу. Это был Владимир Михайлович


Михлин-сын

Преподаватель искусно перевел разговор на другую тему. Уже в перерыве, наедине он сказал:

- Миша болен параноидальной формой шизофрении и регулярно проходит лечение в клинике. У него мания величия, сверхценной идеи, изобретательства и бред ревности. Правда, лечится амбулаторно, так как никакой социальной опасности Миша не представляет.

- Но у него такой ясный, пронзительный, всепроникающий умный взгляд. Даже в голову не придет, что он психически нездоровый человек.

- В том и дело, что взгляд у этих пациентов всегда прямой, ясный, выражает непреклонную уверенность в собственной правоте. У них никогда не возникает сомнения в сверхценности собственных идей. Внушение и убеждение у таких пациентов гораздо действеннее на других, нежели у среднестатистического гражданина.

Взглянув на часы, Михлин неожиданно спросил меня:

- Вы ни разу не ставили перед собой вопрос: - здоровы ли вы психически?

Лукавить перед Владимиром Михайловичем было невозможно, да и незачем:

- Владимир Михайлович! Каждый студент, начиная с первого курса, находит у себя симптомы всех болезней, которые изучает. Я не исключение! В том числе и по психиатрии!

- Человек, задающий себе такой вопрос, уже психически здоров. - ответил Михлин. - Это означает, что человек критически относится к своей личности. Это аксиома. Наши пациенты никогда не считают себя психически больными. Исключение составляют пациенты с бредовыми идеями о наличии у них других неизлечимых заболеваний. Это, как правило, не психические расстройства. Чаще у таких пациентов имеют место бредовые идеи о наличии у них туберкулеза, венерических, онкологических заболеваний.

Помолчав, Владимир Михайлович спросил:

- Вы в курсе, что Мак-Гиннес болен открытой формой туберкулеза?

- Да! - я рассказал Владимиру Михайловичу о кровохарканьи при выходе из Мишиного дома.

- Кстати, о взгляде. - в заключение сказал Владимир Михайлович. - У больных открытой формой легочного туберкулеза, особенно при кровотечении и в терминальной стадии такой же ясный, пронзительный взгляд. Старые доктора называли такой взгляд пламенным, огненным.


Однако вернемся к Александру Сергеевичу Путилину, которого мы ненадолго оставили. Однажды во время перерыва я вышел в вестибюль на втором этаже, где мы проходили занятия на кафедре гигиены. По лестнице на четвертый этаж поднимался Александр Сергеевич. Шнурки от его кальсон волочились по ступенькам. Незнакомая старшекурсница догнала его на лестничной площадке и что-то тихо сказала на ухо. Александр Сергеевич низким кивком головы поблагодарил её, поставил ногу на вышестоящую ступеньку и, как показалось мне, долго и неловко подвязывал широкие шнурки.

Не оглядываясь, стал подниматься на четвертый этаж, где находилась кафедра физики. Справа укороченная подвязка продолжала волочиться по ступеням лестницы. Мне стало очень неловко... Было что-то жалкое в, подметающих пол, его широких подвязках полотняных кальсон, какие мы, студенты, в те годы уже не носили.

С течением времени он совершенно перестал стесняться меня. Закурив, выпускал густую струю дыма:

- Евгений! Почему у нас кандидатские диссертации, не только в медицине, сильные, некоторым соискателям свободно можно присвоить ученую степень доктора наук? А докторские бывают совсем слабыми.

Затянувшись в очередной раз, отвечал на собственный вопрос:

- Потому, что кандидатские диссертации пишут доктора наук, а докторские - кандидаты. -

Иногда в разговоре с самим собой, словно меня не существовало, вполголоса спрашивал непонятное:

- Не мучает ли совесть?

Закурив свою трубку, Александр Сергеевич через некоторое время отвечал самому себе:

- Скорее всего, не мучает...


Изредка Путилин беседовал с сотрудниками различных кафедр. Чаще всего это были полемики по соответствию методик физиологических исследований физическим законам. Тогда мне такие консультации казались лишними, и в чем-то даже наивными и не солидными. Недавно мы все это проходили в школе.

Жизнь сложилась так, что через полтора десятка лет после общения с Путилиным, его разговоров с сотрудниками института я столкнулся с проблемой соответствия методик исследования, полученных результатов и выводов основным физическим принципам пневматики и аэродинамики.

Методическая ошибка, допущенная в медсанчасти Харьковского авиационного института и на кафедре отоларингологии Харьковского медицинского института (!), в корне исказила методику определения аэрации околоносовых пазух и интерпретацию полученных результатов. Суть сводилась к тому, что автор забыл о законе Паскаля с одной стороны, и аэродинамическом феномене подъемной силы крыла самолета с другой.

Первые стычки с моим шефом начались на ЛОР-кафедре Тернопольского мединститута, когда мой научный руководитель вычеркнул из моего доклада целый абзац, отражающий особенности предложенной методики и критерии оценки степени патологических изменений. Несмотря на зачеркнутые красным карандашом строчки, во время доклада на Ялтинском пленуме научного общества отоларингологов я преподнес аудитории то, что было выстрадано мной в ЛОР-отделении и бессонными ночами. В перерыве ко мне подошел мой научный руководитель. С побелевшими от бешенства глазами он прошипел:

- Как вы смели включить в доклад то, что я вычеркнул! Методика Аронского апробирована по всему Союзу, его классификация принята за основу. Как мне теперь встречаться и смотреть в глаза харьковским коллегам? У меня, и без того, отношения с ними не идеальные! С такой концепцией и вашими фантазиями диссертацию вам не защитить!

Я промолчал. Не время и не место напомнить убеленному сединой профессору элементарные просчеты моего предшественника в пневматике и аэродинамике. Этот раздел доступно изложен в школьном учебнике физики для 9-го и 10 классов. Любой вдумчивый ученик разбил бы в пух и прах выводы, которые приняли на веру маститые, украшенные академическими бородками, труженики науки.

Так прошли почти два года дебатов с собственным научным руководителем. Второй руководитель моей диссертации, микробиолог, проректор по научной работе Иван Александрович Сытник однажды пригласил меня к себе в кабинет.

- Как продвигаются твои исследования по электронной микроскопии? Микробиологическую часть твоей работы я знаю не хуже тебя. И основное: Как складываются твои отношения с основным руководителем? На прошлом заседании Ученого Совета обсуждался вопрос о работе с заочными аспирантами. Иван Артемович официально заявил, что, если ваши отношения продолжатся в том же русле, он откажется от тебя, как от заочного аспиранта, так и от руководства твоей работой.

Прошло еще около года. Я, наконец, получил два авторских свидетельства на изобретения по способу исследования аэрации воздухоносных полостей и на устройство для его осуществления. После получения положительных решений Госкомизобретений резко поменял свою позицию и мой шеф. На заседании Совета по защите диссертаций мой научный руководитель с гордостью объявил:

- На кафедре ЛОР-болезней под нашим руководством разработан революционный метод определения аэрации околоносовых пазух, внедренный соискателем в своих исследованиях. Выработаны критерии оценки полученных результатов. Предложена классификация степеней нарушения воздухообмена верхнечелюстных пазух. Получены два авторских свидетельства (выписка из стенограммы заседания Ученого совета Киевского НИИ Отоларингологии от 21.09. 1982 года).

Полагаю, что без общения с Александром Сергеевичем Путилиным, я мог пойти по прямой проторенной, ведущей к ложной цели, дорожке, называемой в народе "тропой ослов". До сих пор с благодарностью часто вспоминаю неприметного, скромного, и, вместе с тем, оригинального в своих странностях, Александра Сергеевича Путилина.


Однажды Александр Сергеевич задал мне, первокурснику, озадачивший меня, вопрос:

- Евгений! Какие методы стерилизации медицинских инструментов, материалов и препаратов вы знаете?

- Кипячение, автоклавирование, сухожаровая обработка... - я запнулся.

- Не годится! Высокая температура, полагаю, будет разрушительной при стерилизации препарата. Нужен метод стерилизации при обычной температуре.

- Спирт, формалин, йод... - о хлогексидине, синтезированном в Англии в 1950 году, я тогда представления не имел.

- Не годится, Евгений! От спирта, формалина и йода перед применением необходимо отполаскивать. Это недопустимо! Увлажненный препарат теряет свои, в первую очередь, физические свойства. О потере остальных свойств я сам не знаю!

Меня подмывало спросить:

- Какой препарат необходимо стерилизовать?

Но Путилин не унимался:

- Думайте, Евгений! Основное условие: метод стерилизации должен быть сухим, без повышения температуры и разрушения самого материала!

Меня осенило. Я где-то читал о дезинфекции ионизирующим излучением, попросту говоря, радиацией. Почти без задержки, после промелькнувшего в моих мыслях слова "излучение", всплыло: ультрафиолетовое облучение.

- Радиоактивность, ультрафиолетовое облучение...

- Наконец-то! - облегченно выдохнул Александр Сергеевич. - Евгений! Кафедра гистологии просит нашей помощи в стерилизации препаратов из брюшины крупного рогатого скота. Можете идти прямо сейчас. Вас ждет Николай Николаевич


Кузнецов

Через несколько минут я постучал в дверь заведующего кафедрой гистологии, профессора Николая Николаевича Кузнецова. Уже несколько месяцев он читал нам лекции по гистологии и эмбриологии. Его негромкий, монотонный и чуть глуховатый голос действовал на моих однокурсников по разному. Сидевшие впереди внимательно слушали и старательно записывали. Конспектировать лекции Николая Николаевича было непросто.

Сидевшие на "галерке", студенты могли заниматься чем угодно, лишь бы не шумели. Я всегда сидел в центре аудитории. Почему-то предпочитал правую половину.

За длинный густой, уже поседевший волос, прикрывавший, отмороженное на лесозаготовках во время войны, ухо, студенты незлобиво называли его тетей Колей.

Ухо и палец Николай Николаевич отморозил в сорок третьем. В ту зиму студенты и весь профессорско-преподавательский состав, эвакуированного из Москвы, Омского медицинского института был мобилизован для заготовки дров. По рассказам профессора, в аудиториях и учебных комнатах температура редко достигала нуля. Вода, оставленная в стакане, через пару часов покрывалась коркой льда.

Николай Николаевич Кузнецов свою жизнь посвятил изучению архитектоники брюшины толстого кишечника крупного рогатого скота. Из консервированной в 3% растворе формалина брюшины Николай Николаевич предложил целый ряд биопластических препаратов: кетгут, неокетгут для ушивания роговицы, пластины для лечения тяжелых термических ожогов.

Николай Николаевич сначала отобрал несколько, написанных им, монографий и поручил на досуге познакомиться с работами по брюшине, как исходным материалом для изготовления гетероперитонеальных препаратов. Затем пошла речь о стерилизации свежеприготовленных пластин.

Предстояло выработать режимы обработки препарата кварцевым облучателем. Мощность излучателя, расстояние от источника УФО, экспозиция воздействия, упаковка, свернутых в рулончики, пластин в стерильные большие пробирки, герметизация. Все это предстояло мне разработать и написать краткую инструкцию.

После каждого сеанса стерилизации, узкую контрольную ленточку пластины я относил на кафедру микробиологии. По договоренности с Николаем Николаевичем на кафедре осуществляли контроль качества стерилизации. Особенно волновала Николая Николаевича живучесть сенной палочки, о которой я тогда услышал впервые. Микробиологическим исследованием руководила Ольга Куприяновна Комарик.

Работал я в специальных очках. Однако скручивание пластины в рулон в очках было весьма затруднительным. На короткое время я снимал очки, в результате чего получил ожог роговицы. Ночь провел в клинике глазных болезней. Два дня ощущал в глазах мелкий колючий песок.


С кафедрой микробиологии у меня был связан случай, научивший меня многому. После занятий в морфологическом корпусе, предстояла лекция в аудитории главного корпуса. Перебегая улицу в белом халате, я промок под холодным дождем, после чего заболел ангиной. Пропущенные три дня надо было отрабатывать. В том числе у меня была отработка по микробиологии. Приготовив конспект лекции и написав реферат по пропущенной теме, я собрался на кафедру. Однокурсник меня просветил:

- Сегодня отработки принимает Мустафа. Не советую идти. Он спрашивает долго и довольно строго. В пятницу принимает Ольга Куприяновна. Она добрая ... Она ведет у нас занятия и знает тебя по работе с брюшиной. К ней и пойдешь.

Но я решил избавиться от долгов в тот же день. Пошел на кафедру. Длинный коридор был пустынным. Неожиданно открылась одна из дверей и в коридор вышел преподаватель. Среднего роста, симпатичный, с нависающими аспидно-черными усами. Поздоровавшись, я спросил:

- Скажите, пожалуйста! В каком кабинете ассистент Мустафа принимает отработки?

Лицо преподавателя дрогнуло еле заметной улыбкой. Взяв меня под руку, подвел к одной из дверей. Открыв дверь, сказал:

- Здесь.

Я огляделся. Все стулья были заняты студентами, сдающими отработки. Свободным был стул у преподавательского стола. На него и усадил меня ассистент. Продиктовал вопрос для устного ответа и вышел из кабинета.

Я стал готовить ответ на устный вопрос. Но мне мешало, появившееся в груди и животе, беспокойство. Не выдержав, я обернулся:

- Как фамилия этого ассистента? - обратился я к коллеге.

- Обрежа!

- А Мустафа кто?

- Он и есть Мустафа. Это кличка у него такая.

Во мне все оборвалось. Вот попал!... Я уже жалел, что пришел сегодня, не дождался пятницы. С Ольгой Куприяновной как-то спокойнее и, пожалуй, увереннее.

В это время ассистент вошел в учебный кабинет. Взял мой реферат. Не спеша, полистал. Задал вопрос. Я начал отвечать. Не дослушав ответ до конца, весело глядя на меня, Обрежа сказал:

- Свободен.

Записав мою фамилию в тетрадь, напротив темы поставил: "Отр". Это означало, что тему я отработал.

Впоследствии, до самого окончания института, встречаясь, мы здоровались, чуть улыбаясь друг другу. Нормально ...

Однажды, когда я на спаянных спицах закручивал перитонеальные пластины в рулончики и помещал их в пробирки, Николай Николаевич Кузнецов сказал:

- Пиши заявление на пол-ставки препаратора. С проректором и начальником отдела кадров я договорился.

Так я стал почти штатным сотрудником кафедры. Моя зарплата составляла 32 рубля в месяц. Еще одна стипендия.

Моей обязанностью стала доставка, снятой в убойном цеху Кишиневского мясокомбината, брюшины крупного рогатого скота. На кафедре следовала промывка материала и консервация его в растворе формалина. После сушки и стерилизации пластины тогда отправляли во Вьетнам для лечения, обожженных напалмом, пострадавших.

Параллельно Николай Николаевич интенсивно разрабатывал новые формы гетероперитонеальных препаратов, привлек к этой работе коллектив из сотрудников кафедр института и других медицинских ВУЗов Союза. Одновременно изучалась реакция организма на их имплантацию. Изучались антигенные свойства гетероперитонеальных препаратов ( Б.М. Курцер, Г.Б.Титинер, В.И.Дмитриенко и др.). Проводился широкий спектр исследований по восстановлению кровеносных сосудов (Е.Я.Семенюк, В.Ф Парфентьева, В.Д. Розвадовский).

Совместно с Николаем Николаевичем Кузнецовым, доцентом кафедры офтальмологии Д.С. Лупаном была разработана технология изготовления биопломб для вдавления склеры при отслойке сетчатки. Мой учитель в отоларингологии Михаил Григорьевич Загарских предложил Т-образные трубки для лечения стенозов трахеи и, пропитанные антибиотиками трубки для лечения химических ожогов пищевода.

Штифты из гетерогенной брюшины использовались для внутрикостного остеосинтеза (П.И.Поляков). Заведующий ЛОР-кафедрой Минского медицинского института профессор В.Я. Гапанович и его брат использовали кетгут из брюшины при пластических операциях на ЛОР-органах. По сути, вся эта совместная работа была принципиально новым направлением, школой Николая Николаевича Кузнецова.


По воскресеньям Николай Николаевич довольно часто приглашал меня домой. Наталья Порфирьевна, его жена, в такие дни готовила обильные обеды, чтобы откормить "отощавшего" студента. Детей у них не было. Дочь Натальи Порфирьевны от первого брака, Галина Васильевна Винченко работала ассистентом кафедры нормальной анатомии. Жила она, кажется, на Ботанике.

За обедом Николай Николаевич обожал пропустить одну-другую рюмку. Как только Наталья Порфирьевна выходила из столовой на кухню, Николай Николаевич спешно наполнял миниатюрные рюмочки. Опрокидывали, не чокаясь, чтобы не расстраивать характерным хрустальным звоном Наталью Порфирьевну. Наталья Порфирьевна деликатно делала вид, что ничего не замечала.

После обеда Николай Николаевич приглашал меня в свой рабочий кабинет. Трудно было назвать эту комнату кабинетом. Наряду с рабочим столом, стоял второй письменный стол, на котором Николай Николаевич готовил новые гетероперитонеальные препараты, испытывал их на прочность после пребывания их в различных жидких средах, после полного высыхания, импрегнации серебром и йодом. Тут же на столе стоял микроскоп. Кабинет служил и лабораторией.

У широких дверей, ведущих на балкон, стоял мольберт, на котором всегда стояла неоконченная картина. Каждый раз новая. Николай Николаевич предпочитал писать натюрморты. Галина Васильевна по воскресеньям приносила, с, расположенного буквально за окном, центрального рынка, отобранные ею в качестве натуры фрукты, овощи, ягоды. Николай Николаевич скрупулезно расставлял фрукты на подносе либо вазе, без конца поворачивал, менял местами. Потом следовали наброски карандашом.

Галина Васильевна часто приносила цветы. Осенью Николай Николаевич предпочитал писать натюрморты с хризантемами. Осенние цветовые переходы и оттенки богаче, и по словам профессора, присущи больше хризантемам. Весной его слабостью были пионы и сирень. Натюрморты Кузнецова отличались объемностью изображения.

- Воздух! - говорил Николай Николаевич, - Без воздуха, без пространства картина мертва.

Николай Николаевич написал более ста картин. Писал он только маслом. Часто ходил в магазин художественного фонда, расположенный в соседнем доме. Несколько раз я его провожал. Подолгу выбирал беличьи и колонковые кисти. Трогал пальцами, водил по лицу, дул на кончики кисти. Продавщицы, знающие его предпочтения, терпеливо ждали, часто помогая в выборе нужной кисти. Так же придирчиво выбирал флаконы с конопляным и льняным маслами. Иногда зачем-то спрашивал ореховое.

Кроме своих картин, на стенах комнат его квартиры висели картины других художников. Несколько картин принадлежали перу дядюшки Николая Николаевича - Павла Кузнецова, известного художника конца девятнадцатого века. В его коллекции была, на мой взгляд, совсем невзрачная небольшая, размером в небольшую книжицу, картина Левитана. Скошенный луг, копна сена, полусерые тона без солнца и теней. Картиной Левитана Николай Николаевич очень дорожил.

Когда мы с Татьяной решили пожениться, Кузнецовы потребовали прийти в одно из воскресений вместе. После обеда мы с Николаем Николаевичем прошли, как обычно, в его кабинет. Наталья Порфирьевна осталась с Таней в столовой. Мы вышли из кабинета примерно через час, а женщины продолжали о чем-то оживленно беседовать.

Когда мы уходили, Кузнецовы подарили нам картину. Это был, написанный крупными мазками маслом, морской пейзаж. По словам Николая Николаевича, это было Средиземное море. Слегка размытый горизонт, три парусных баркаса, солнечная дорожка на воде. Это была картина неизвестного итальянского художника, купленная его дядей Павлом Кузнецовым в Италии в самом начале двадцатого века. В самом низу полотна неразборчивая подпись на латинице, и дата: 1898. Эта картина, как семейный талисман, поныне висит у нас на стене в спальне.

После того, как я освоил на крысах технику имплантации гетероперитонеальных пластин, кетгута, штифтов и трубочек, Николай Николаевич поставил передо мной конкретную задачу: исследовать, как влияет имплантация гетероперитонеальных препаратов на процессы жизнедеятельности организма в эксперименте, в частности, на окислительно-восстановительный обмен. Обоснованием научного поиска явились работы легендарного одесского окулиста Филатова, почти чудодейственное действие его биогенных стимуляторов, в частности, алоэ.

- Консервированная гетерогенная брюшина, безусловно, является мощным биостимулятором. - говорил Николай Николаевич. - Целесообразно изучить реакцию на молекулярном уровне, исследовать изменение биохимических процессов. В этом нам может помочь кафедра биохимии.

Биохимию мы как раз изучали. Это был второй курс. Заведовал кафедрой и читал нам лекции профессор Михаил Семенович


Михлин-отец

Глядя на низкорослого, шаркающего при ходьбе, с искривленными то ли временем, то ли длительной кавалерийской выездкой, ногами, с трудом верилось, что этот незаметный человек был когда-то юным бойцом в конармии Буденного. Михаил Семенович был комсомольским вожаком кавалерийской дивизии, поднимал бойцов в атаку и сам несся на неприятеля впереди кавалерийской лавы.

Для большинства студентов биохимия была камнем преткновения, своеобразным барьером, который надо было перешагнуть. Потом оказалось, что за редким исключением, каждая дисциплина в институте была вехой на пути к диплому, ступенью, рубежом, если не Рубиконом.

Лекции Михлин читал тихим голосом, казалось суховато. Но сам материал удивительным образом располагался в памяти, как по полочкам. Прослушав его лекцию, заниматься по учебнику Збарского было значительно легче.

После разговора с Николаем Николаевичем Кузнецовым, я постучал в двери Михаила Семеновича. Выслушав меня, профессор с ходу определил объем методик, с помощью которых предполагалось изучать окислительно-восстановительный обмен в организме экспериментальных животных. При этом Михлин ввел в предстоящую работу существенную поправку:

- Сначала займетесь вместе с группой, которая изучает активность цитохромоксидазы, сукцинатдегидрогеназы, содержание аскорбиновой кислоты и восстановленного глутатиона при введении различных доз антибиотиков тетрациклинового ряда. Освоив методики, перейдете на изучение действия препаратов из брюшины.

Михаил Семенович провел меня через вестибюль в ассистентскую, где колдовали над пробирками и чашками Петри Михаил Ильич Попович, Георгий Яковлевич Ивась и Валентин Семенович Гудумак. Михаил Семенович прошел к столу Гудумака.

Валентина Семеновича Гудумака мы знали. Несколько занятий он провел с нашей группой вместо заболевшего Виктора Пантелеевича Марина, доцента кафедры, работавшего одновременно заместителем директора НИИ туберкулеза по науке. Валентин Михайлович Гудумак был необычайно худым и высоким молодым человеком. При ходьбе он раскачивался из стороны в сторону. Студенты шутили, что это от ветра.

Валентин Семенович оказался немногословным, пожалуй, даже замкнутым в себе человеком. Потом оказалось, что его серьезность и ответственность были ошибочно восприняты мной как замкнутость. Для него не существовало главного и второстепенного. В эксперименте для него было главным все. От чистоты химической посуды, приготовления реактивов и буферных растворов до инкубации, фотоколориметрии и спектрофотометрии.

Довольно долго Валентин Семенович не позволял мне делать навески и готовить высокотоксичный раствор цианистого натрия, необходимого для определения активности сукцинатдегидрогеназы. Пришло время, и Валентин Михайлович доверял мне проведение всех четырех методик. Если он отлучался, то его методики заканчивал я.

Иногда спектрофотометрия и фотоколориметрия давала такой разброс цифр, что я сомневался в результатах, о чем сразу докладывал Валентину Михайловичу.

- Любой результат: положительный либо отрицательный - есть результат. - говорил Валентин Семенович. - Важно объяснить полученные результаты. При сомнительных результатах опыты необходимо повторить десятки раз. А потом статистическая обработка.

До сих пор помню: Статистическую достоверность изменений в вариационных рядах определяли критерием-Т по методике Стьюдента.

Подопытных белых крыс содержали и оперировали в приспособленном помещении на лестничной площадке. До сих пор, проходя по улице Оргеевской, мой взгляд невольно упирается в небольшое окно на лестничной клетке между первым и вторым этажом, где находились террариумы с нашими животными.

Мои занятия в студенческом кружке не давали мне никаких преимуществ перед другими моими коллегами. Более того, Нина Васильевна Маякова, которая вела у нас занятия в следующем семестре, требовала с меня, пожалуй, больше, чем с остальных. Допущенная мной однажды ошибка в последовательности цикла Кребса, запомнилась мне на всю жизнь.

Как и на всех кафедрах, на биохимии имели место казусы, достойные описания в отдельных томах. Таких, за все время существования института, у студенческой братии их накопилось бы немало.

В конце семестра мы сдавали экзамен по биохимии. Принимали довольно строго, но оценивали справедливо. Студента, имени которого из этических соображений не упомяну, во время экзамена, как говорят, понесло. В течение целой минуты он нес несусветную чушь. При этом не мог вспомнить названия фермента.

Нина Васильевна, чтобы не унижать вслух будущего доктора и организатора здравоохранения, что-то написала крупными буквами на листе бумаги и повернула его к студенту:

- Прочитайте!

На листе было написано: Чепуха.

Полагая, что Нина Васильевна написала ему подсказку по латыни, коллега уверенно, на всю аудиторию, произнес:

- А-а! РЕНИКСА!

Забегая на несколько лет вперед, не могу не упомянуть то ли о были, то ли о легенде, имевшей место на кафедре биохимии. Тогда, с 1972 года Михаил Семенович Михлин по возрасту и состоянию здоровья ушел на заслуженный отдых. Заведовал кафедрой доцент Евгений Иванович Флока. Одновременно он был деканом лечебного факультета младших курсов. Удивительный человек!

На собраниях, заседаниях деканата он громил неуспевающих. Вызывал в деканат и осуществлял почти отеческое внушение наедине. Давал сроки на исправление и сдачу отработок. Но в голосе его мы никогда не слышали злобы и яда.

Однажды, согласно легенде, неуспевающий студент пришел сдавать зачет по биохимии, без которого не было допуска к сессии. А Флоке надо было отлучиться на какое-то совещание. Закрыв в сейфе учебники и руководства, убрал все, что могло помочь студенту подготовиться к зачету. Оставив студенту лист бумаги и продиктовав вопросы, Евгений Иванович сказал:

- Я отлучаюсь на час. За это время ты пишешь коротко и конкретно ответы на все вопросы. Напишешь, получишь допуск!

Выйдя, закрыл кабинет на ключ снаружи. Ровно через час щелкнул замок, открылась дверь. В кабинет вернулся Евгений Иванович. Студент протянул ему исписанный лист бумаги. Флока пробежал глазами. Все ответы на вопросы были правильными. В ответах сквозили сведения как из учебника, так и из лекций, которые он сам читал. Флока еще раз обошел и проверил замки в столах и на шкафах. Повернулся к студенту:

- Слушай! Я все равно уверен, что ты ничего не знаешь. Откуда ты списал? Скажи! И я тебе, так и быть, поставлю зачет!

- Евгений Иванович! Вы закрыли все! Я проверил. Но вы оставили на столе телефон ...

Флока поставил зачет и сказал:

- А теперь иди к бассейну! - показал рукой через открытое окно.

Там, словно рой пчел, гудела большая группа, готовящихся в экзаменам по фармакологии и патофизиологии, студентов.

- Иди туда! И крикни, чтобы услышал я:

- Флока дурак!

Студент стремительно исчез. Флока подошел к окну. Прошла минута, вторая... , ... , пятая. Тишина ... Только монотонное бубнение третьекурсников вокруг бассейна... Потом Флока чертыхнулся. Он вспомнил: через две недели студенту предстояло сдавать ему, по той же биохимии, экзамен.

Пользоваться заготовленными шпаргалками было сложно. Если Михаил Ильич Попович и Валентин Семенович Гудумак деликатно не замечали шпаргалок, то Виктор Пантелеевич Марин изымал шпаргалки и назначал дату экзамена вне сессии. Думаю, что мы не были первыми, но шпаргалками мы все же пользовались. Все наиболее сложные формулы по разделам девочки писали шариковыми ручками на бедрах под юбками. Договаривались, кто где и рядом с кем садится. Не считалось криминалом заранее изучить "шпаргалки" и расположение написанных формул.

Во время экзамена Виктор Пантелеевич Марин заметил, что Валька Кравцов, скосив взгляд, пристально вглядывается на ногу выше колена нашей одногруппницы. Виктор Пантелеевич, сделав вид, что ничего не заметил, отошел по диагонали учебной комнаты, откуда отчетливо было видно оголенное, исписанное формулами, бедро студентки. Переписывая формулы, Валька поднял край юбки выше. Потом еще выше. Нужная ему формула находилась очень высоко.

Виктор Пантелеевич молча вышел. Когда он вернулся, разоблаченные им мои коллеги уже сдали экзамен другим преподавателям и ушли. Для группы, и не только нашей, такие "шпаргалки" не были секретом.

До конца учебного года я закончил исследование влияния подсадки препаратов из консервированной гетерогенной брюшины на окислительные процессы в сердце, печени, почках и тканях головного мозга. Валентин Михайлович помог мне написать тезисы доклада, которые мы отправили в Харьков для участия во Всесоюзной студенческой научной конференции медицинских ВУЗов СССР.


Перед отъездом на каникулы я зашел на кафедру физики попрощаться с Александром Сергеевичем Путилиным.

- О! Хорошо, что вы снова зашли, Евгений! - сказал Путилин так, словно мы с ним расстались несколько минут назад. - Вы любили домашние задания в школе?

- Нет! Александр Сергеевич, никогда не любил!

- А мое задание во время каникул желательно выполнить. На днях меня вызвал Андрей Андреевич Зорькин, проректор, заведующий кафедрой патофизиологии. Он попросил подключить студентов к разработке и конструированию аппарата, регулирующего скорость внутривенного вливания растворов. Аппарат должен работать в двух режимах: в капельном, а при резком падении артериального давления включать струйное вливание. Технически для вас это выполнимо?

- Так точно, Александр Сергеевич! - по мере задания условий, аппарат в моей голове уже работал. Я его видел.

- Зорькин даст указание в отдел инженера-физика, чтобы вам помогли!

- Спасибо! Не надо! Справлюсь в Дондюшанах! - в свое время такие конструкции были для нас, учеников-киповцев в школьные годы детским лепетом.

Устройство в условиях лаборатории КИП и Автоматики сахарного завода я собрал в течение нескольких дней. Сотрудники, занимающиеся автоматическими мостами регулирования во много раз сложнее, с увлечением помогали мне. Им льстило, что их труд нашел применение в медицине.

Приехав в Кишинев, в первые же дни сентября с аппаратом в руках поднялся к Александру Сергеевичу Путилину. Вместо раствора подключили обычный флакон с водой. "Артериальное" давление поддерживали и регулировали с помощью обычного ртутного тонометра.

Включили аппарат в розетку, установили давление 100 мм. рт. ст. и запустили "переливание" раствора в режиме капельного введения. Потом резко снизили давление до 60 мм. рт. ст. Датчик сработал, щелкнуло электромагнитное реле, и аппарат включил струйное "вливание". Опыт, при различных режимах давления повторили несколько раз.

Обычно сдержанный, Александр Сергеевич встал. Коротко поаплодировал, потом, шокировав меня в очередной раз, громко сказал:

- Я вас поздравляю, Евгений! Это победа! Зорькин ус...ся, когда увидит аппарат в работе! Это ваш триумф! Идите прямо сейчас. Пусть договариваются насчет собаки!

Скоро я стучал в, обитые коричневым дерматином, двери, на которых висела стеклянная табличка. На ней была надпись: Зав. кафедрой профессор Андрей Андреевич


Зорькин

Среднего роста, плотный, крупные черты лица. Глядя на лицо Зорькина, я, не зная почему, подумал, что профессор чем-то напоминает моржа без полковничьих погон. С интересом взглянув на мое медико-техническое новшество, Андрей Андреевич удивился:

- Что? Уже готово? Быстро... Учебный год только начался!

- Я сделал во время каникул.

- Работает? А проверить можно?

Бывшие на месте ассистент Василий Иванович Нигуляну и старший лаборант кафедры биолог Виктор Сергеев помогли мне запустить модель, которую я только полчаса назад испытал на кафедре физики. Когда резко снижали "давление", аппарат мгновенно включал струйное введение переливаемой жидкости. Затем давление "поднимали". Аппарат тут же прекращал струйное введение раствора и переходил на капельное вливание.

- Сама техника работает стабильно, без сбоев. Надо провести эксперимент на собаке! - сказал профессор.

Собака, совершенно случайно, нашлась в тот же день. В демонстрационной, просторной проходной комнате, собрались почти все сотрудники кафедры. Собаке, если не ошибаюсь, ввели снотворное (тиопентал натрия), отпрепаровали бедренную артерию, вкололи и фиксировали толстую иглу Дюфо. Канюлю подключили к моему аппарату для измерения артериального давления. К находящейся рядом бедренной вене подключили капельницу. "Кровопотерю" осуществляли через толстую иглу, введенную в препарированную артерию.

По мере "потери" крови ртутный манометр, как мне показалось, показал незначительное повышение давления.

- Компенсаторная реакция... - сказал кто-то из присутствующих. - Дальше по мере потери крови давление должно падать. Тогда и аппарат включит струйное вливание.

Я чувствовал себя, как на экзамене. Видел искреннюю заинтересованность, окружающих демонстрационный стол, сотрудников. Я был уверен, что аппарат мой не подведет. Испытано не раз: в лаборатории КИП, на кафедре физики и, совсем недавно, тут на кафедре патофизиологии.

Кровь покидала организм несчастного животного, а давление словно застыло на цифре 110. Не выдержав, я пощелкал ногтем по стеклянной трубочке манометра. Уровень оставался прежним.

С тех пор прошло полвека. Я не помню сейчас количества крови, покинувшей кровеносную систему собаки. Но давление стойко держалось на том же уровне. Потом собака стала шевелить ногами. Наклонила голову, словно хотела достать нижней челюстью грудь. Внезапно животное вытянулось в конвульсии и, расслабившись, неподвижно застыло. Манометр показывал, что артериальное давление на нуле. Никто даже не заметил процесса самого падения давления. Вот и все ... Такой провал!

Профессор заметил мое замешательство:

- Не расстраивайтесь! Ваш прибор, как медицинская техника, работает. Все дело в адаптационных возможностях организма животного при острой кровопотере. Нейро-гуморальная регуляция работала, как говорят, до последнего. Потом адаптационные возможности организма животного были исчерпаны, давление практически мгновенно упало до нуля.

- Мы с вами сейчас видели особенность шока от острой кровопотери с летальным исходом у собаки. У человека корреляция кровопотери и изменения артериального давления, скорее всего, другая. Не будем же вызывать экспериментальный шок от кровопотери у человека. Об этом достаточно написано в специальной литературе...

Помолчав, Андрей Андреевич продолжил:

- Скорее всего сосудистый тонус так же стоек у собак и в части экспериментального повышения артериального давления. Острый стресс, даже неоднократно повторенный, не вызывает гипертонической болезни. Верно я говорю, Андрей Петрович?

Андрей Андреевич обращался к светловолосому человеку средних лет в очках, доценту кафедры Андрею Петровичу Довганскому.

- Рассказывают, - продолжал Зорькин, - что, будучи аспирантом, вы принимали участие в опытах профессора Николая Васильевича Колпикова по моделированию экспериментальной гипертонии у собак путем их окунания, завязанными в мешок, в бассейн?

Впоследствии я узнал подробности "уникальных" экспериментов профессора Колпикова. Окуная, завязанных в мешок, собак в бассейн, расположенный во внутреннем дворике института, доктор ветеринарных и медицинских наук Колпиков пытался вызвать у животных экспериментальную гипертоническую болезнь.

Собаку в мешке подолгу окунали в воду. Вой животного мешал проведению занятий на других кафедрах, был слышен далеко за пределами института. Но гипертонической болезни вызвать столь "оригинальным" способом Колпикову не удалось. После многочисленных жалоб последовала реакция горисполкома. Опыты с окунанием, завязанной в мешке, собаки в бассейн были запрещены.

Рассказывали, что вскоре у семидесятипятилетнего профессора стала прогрессивно развиваться болезнь Альцгеймера. Он перестал узнавать своих сотрудников. Всегда здороваясь первым со всеми, приходящими на кафедру, включая студентов, Николай Васильевич неизменно спрашивал:

- Как поживают ваши крыски? Или у вас собачки?

Лаборантки и уборщица унесли тело, безвинно погибшей, собаки, убрали стол. В демонстрационной продолжалось обсуждение прошедшего, так неудачного для меня, эксперимента. Недавно получивший звание доцента, Василий Иванович


Нигуляну

тогда слово в слово повторил слова Валентина Семеновича Гудумака:

- В науке отрицательный результат - тоже результат!

Повернувшись ко мне, спросил:

- Женя! Сейчас ты на какой кафедре и чем занимаешься?

- Продолжаю с первого курса занятия в физическом кружке. А вообще работаю на пол-ставки препаратором на кафедре гистологии. Готовим гетероперитонеальные препараты. С Валентином Семеновичем исследовали влияние имплантированных препаратов на активность цитохромоксидазы, сукцинатдегидрогеназы, аскорбиновой кислоты и восстановленного глутатиона.

- Ты владеешь в совершенстве этими методиками?

- Да! Мы практически все время работали вместе.

- Дело в том, что я ставлю эти методики у нас на кафедре. Я буду изучать эти показатели при травматическом шоке от сдавления мягких тканей. Посуды достаточно, аппаратура вся есть, спектрофотометр совершенно новый. Ты смог бы продолжить твои опыты у нас. Заодно помог бы и мне, особенно по технической части.

- Не знаю, как к этому отнесется Валентин Семенович? Мы договорились с ним продолжить начатую работу.

- Я с Валентином переговорю. Кроме того, я вскоре намерен исследовать содержание ДНК и РНК в различных фазах травматического шока. А ты мог бы использовать эти методики для твоих исследований.

Так я очутился на кафедре патофизиологии, где в течение четырех лет помогал Василию Ивановичу. За это время многому научился сам. Подсаживал гетероперитонеальные препараты, изучал активность окислительно-восстановительного обмена в различные сроки после их имплантации. На четвертом курсе я увлекся изучением посмертного энерго-пластического обмена в различных органах кроликов и белых крыс. При хранении тканей в различных температурных условиях, по изменению активности ферментов можно судить о времени с момента наступления смерти, что, при развитии этой темы имело бы значение в судебной медицине.

Параллельно на кафедре я построил аппарат для консервирования органов методом непрерывной замедленной перфузии. И снова изучал динамику активности ферментов, содержания аскорбиновой кислоты и глутатиона, а позже ДНК и РНК при различных методах консервации.

Было бы неблагодарным с моей стороны не рассказать о людях, бок о бок с которыми я, по сути, жил и работал в ассистентской кафедры патофизиологии. Это были, уже защитившие кандидатские диссертации Андрей Иванович Яровой, Леонид Терентьевич Лысый. Совсем недавно в то время стали работать ассистентами Профирий Андреевич Казаку и Василий Степанович Лутан.


Уроженец села Вережан Дондюшанского района, мой ровесник, Василий Степанович Лутан закончил среднюю школу в пятнадцать лет. Сразу же поступил в медицинский институт, который закончил в 1967 году. Год работал ассистентом на кафедре патофизиологии. В 1968 году двадцатидвухлетний молодой, переполненный идеями и планами на будущее, ученый был "забрит" в ряды вооруженных сил.

Такова была бездумная система. Талантливого, стремившегося в науку юного ученого вырвали из его среды и направили на целых два года туда, где мог бы справиться любой, закончивший медицинский ВУЗ коллега призывного возраста.

Принят на кафедре я был довольно благожелательно. В большой по площади ассистентской, служащей одновременно и лабораторией, несмотря на мой студенческий статус, мне выделили отдельный однотумбовый стол. Там были и мои учебники. В общежитие я уходил только спать. Я внимательно вслушивался в разговоры и споры сотрудников кафедры, вопросы преподавателей и ответы студентов, сдающих отработки и зачеты. Постепенно у меня сложилось твердое убеждение, что патологическая физиология - это центральная ось, на которую нанизаны все остальные медицинские дисциплины, о чем я уже писал.

Настоящей школой патофизиологии для меня явилось общение преподавателей со студентами, имеющими задолженности и сдающие отработки. Год назад изучавший патофизиологию как обязательную дисциплину, сейчас я по другому, более осмысленно воспринимал споры преподавателей, ответы студентов.

Вместе с тем, отчетливо различал особенности методологии каждого ассистента. Андрей Иванович Яровой, казалось, целиком погружался в отрабатываемую студентом тему. Внимательно слушая, часто задавал дополнительные и наводящие вопросы. Леонид Терентьевич Лысый принимал отработки, казалось, в сухом академическом русле. Без эмоций в конце беседы заключал:

- Свободен! Отработал.

Доцент Андрей Петрович Довганский принимал отработки при открытых дверях. Будучи, то зам. декана, то секретарем парторганизации факультета, значительную часть времени уделял громким устным воспитательным воздействиям, взывал к гражданскому, комсомольскому, студенческому и сыновнему долгу неуспевающего студента. Затем громко вздыхал, словно стонал, и говорил:

- Иди уже! - сняв очки, тщательно протирал их, глядя на свет, и каждый раз заканчивал одной фразой. - Из года в год, все слабее и хуже!

Василий Иванович Нигуляну принимал отработки "без отрыва от производства". Набирая растворы в пипетку, разливая их по пробиркам и чашкам Петри, он, казалось, не слушал ответ задолжника. Когда студента, как говорят, "несло", Василий Иванович не прерывал, пока студент сам не осознавал, куда его "занесло". Тогда Василий Иванович, возвращал заблудшего на путь истинный, к месту, с которого студент начал ошибочное изложение темы.

Василий Иванович незнания не прощал. Бывало, переносил переэкзаменовку на осень. В то лето Василий Иванович с супругой Марией Михайловной гостили в Бельцах у родителей. Ужин был в самом разгаре. В это время скрипнула калитка и по аллее к веранде прошла младшая сестра Марии Михайловны. Бережно поддерживая под руку, ее провожал молодой человек лет двадцати. Вежливо поздоровавшись со всеми за руку, подошел к Василию Ивановичу. Василий Иванович приподнялся и с полупоклоном приветствовал гостя.

Опоздавших усадили за стол. Внезапно Василий Иванович обратился к молодой родственнице:

- Где ты его нашла, этого кавалера?

- Познакомились на танцплощадке. Жора студент четвертого курса медицинского института. Вы разве не знакомы? Жора сказал, что знает тебя отлично.

- Да, знаем мы друг друга отлично. Но только он еще не студент четвертого курса. Пока не сдаст мне лично патофизиологию, он двоечник!


Повествуя о коллективе кафедры патофизиологии, вспомнил и старшего лаборанта кафедры тех лет - биолога Виктора Алексеевича Сергеева. Виктор обеспечивал техническую и биологическую составляющие занятий со студентами по патофизиологии. Вместе с ним всплыл в памяти и, далекий от мира моих педагогов-наставников, Тарзан - обезьяна макака, или макак, как называл его Виктор.

Говорят, что в мире человеческих межличностных взаимодействий существует телепатия. На следующий день после того, как я вспомнил Тарзана и рассчитывал на днях по телефону выудить у старых работников информацию о его появлении на кафедре, вечером получил электронное письмо под нестандартным названием: "От вивария до скотного двора и .... макак на поводке". Написал мне его, прочитавший о себе в книге "Реквием" все тот же Виктор Алексеевич Сергеев.

Из этических соображений героев двух предшествующих глав я наделил другими именами. Но Виктор Алексеевич себя узнал без имени. В середине шестидесятых, как выражался он сам, служил старшим лаборантом кафедры. С тех пор мы не виделись. Я тут же ответил и попросил рассказать об истории появления и жизни на кафедре Тарзана.

Виктор с удовольствием в считанные дни переслал мне свои воспоминания о том былом, как он выразился, обожаемом времени середины шестидесятых.


Обезьяна была подарена кафедре неким моряком: то ли выпускником института, то ли кем-то из призванных на срочную службу. Виктор назвал его Тарзаном и взял над ним шефство. Во время воскресных прогулок в парке, Тарзан азартно взбирался на самые высокие деревья, перепрыгивая с одного на другое. Недоумение и обиду у него вызывали хвойные породы. Пальчики Тарзана очень скоро оказывались утыканными сухой хвоей. Он аккуратно спускался на землю и, ковыляя, подходил к Виктору, протягивая ему, ладонями вверх, свои ручонки.

Виктор вынимал из кармана, предусмотрительно взятый, пинцет и удалял Тарзану из пальцев рук и ног занозы. Тарзан во время удаления инородных тел жалобно попискивал, часто жаловался "Ай-ай!", морщил физиономию, со страхом глядя на верхушки елей, где ему было так больно. Затем Виктор смазывал все пальцы йодом. Тарзан терпел. Как только Виктор заканчивал смазывать пальцы, Тарзан спрыгивал на землю и все начиналось сначала.

В остальное время дня и ночи Тарзан сидел на длиннющей цепочке за кафедрой, где под широкой стрехой нависающей кровли второго этажа ему устроили обиталище. Часами наблюдал за группами студентов, готовящихся к занятиям и экзаменам на скамейках заднего двора института. Особенно нравились ему студентки.

Вскоре после прибытия Тарзана на кафедру выяснилось, что он был подвержен все тем же привычным общечеловеческим порокам. Он обожал пропустить рюмку разведенного спирта. После рюмки характерными жестами просил прикурить ему сигарету. Обожал закусывать туалетным мылом.

Долго не ведали сотрудники, где Тарзан справлял нужду. Выяснилось случайно. Доцент соседней, расположенной на втором этаже, кафедры ежедневно к восьми часам утра открывал свой служебный кабинет. С некоторых пор на стекле письменного стола каждое утро стала красоваться характерная кучка, с еще более характерным запахом. Проверил замок. Все было в порядке. Окна с решетками, выходящие на задний двор располагались высоко и всегда были закрыты. Проверив, заклеенные краской много десятилетий назад, окна, перевел взгляд на форточку. Ее оставляли открытой круглый год, но была настолько маленькой, что сквозь нее не протиснулся бы и ребенок. Тем более на высоте шести-семи метров.

Еще раз тщательно проверив кабинет, наш доцент за собственные деньги купил новый замок. Приглашенный после работы, институтский столяр Давид Иванович за флакончик спирта втайне от остальных сотрудников кафедры поменял замок. Наутро на столе доцента снова ждал сюрприз. Полагая, что ему гадит его конкурент на занятие должности, доцент купил второй замок. Дорогой. Подобрать ключи к нему было практически невозможно. За следующий флакончик спирта Давид Иванович врезал дополнительный замок. Уходя, доцент закрыл кабинет на два замка двумя поворотами ключей. Наутро история повторилась. Наш доцент был близок к нервному срыву. И никому не скажешь!

Разоблачили Тарзана водители институтского гаража. Пришедшие на работу ранним утром, видели, как Тарзан выбрался между прутьями решетки через узкую форточку окна кабинета доцента. С удивительной точностью Тарзан выбрал часть цепочки. Схватившись за нее, прыгнул, как настоящий циркач. На цепи перенесся маятником прямо в отверстие своей будки. Эквилибрист! В тот же день за третий флакончик спирта форточка окна доцента была обита прочной сеткой. Набеги на стол доцента прекратились. Широкой огласки происшествие не получило. И слава богу...

Выклянчив порцию спиртного, Тарзан вел себя, как настоящий выпивоха-жизнелюб. Он умилительно корчил рожицы, пытался довольно откровенно ухаживать за лаборантками и студентками. Выпив лишку, Тарзан, как и многие другие представители мужской половины, стремился в свою обитель под кровлей. Поспать. Бывало, потеряв координацию, пролетал мимо круглого входа. Стукнувшись, падал. Даже пьяный, приземлялся мастерски, на все четыре конечности. Снизу подолгу жалобно созерцал свое жилище. Потом попытки повторялись. Как правило, более удачно.

Затем Тарзан стал добиваться расположения, уважаемой в институте, пожилой, никогда не выходившей замуж, преподавательницы. Вместо взаимности она заявила:

- Или Тарзан или я!

Тарзана вскоре отдали в "живой уголок" какого-то интерната. Поселили в отдельной вместительной клетке. Тогда же перевелся в институт животноводства и ветеринарии младшим научным сотрудником и старший лаборант кафедры патологической физиологии Виктор Алексеевич Сергеев.

В процессе возобновления общения с Виктором, выяснил, что Сергеев закончил аспирантуру Института физиологии АН БССР. После защиты диссертации он прошел многолетний путь от младшего до ведущего научного сотрудника, доцента. Все это время Виктор Алексеевич сохранил верность специальности "Физиология животных", полученной на биофаке и, в то же время привязанность к медицинской тематике, заложенной в шестидесятые в мединституте.

Ознакомившись с библиографией многочисленных публикаций о результатах полиметодического изучения нейро-гуморальных механизмов пищеварительных функций в норме, в результате воздействия фармакологических и натуральных препаратов, в условиях предварительного моделирования экспериментальных язв, колита и других заболеваний кишечника, я сделал для себя неожиданный вывод. Задачи и поставленные цели, методики исследования, сам материал и выводы - не тема отдельной кандидатской диссертации. Это целое направление, способное уместить в себе докторскую и, как ответвления, ряд кандидатских диссертаций.


Помогал Василию Ивановичу я несколько лет. Исследовали активность ферментов, содержание ДНК и РНК. Работали, в основном, с белыми крысами, реже с кроликами. Кролики использовались, когда во время острого опыта необходимо было канюлировать надпочечниковую вену.

Приходили за помощью на кафедру другие сотрудники института. Михаил Яковлевич Зиняк, тогда главный врач психиатрической больницы и доцент кафедры психиатрии собирал экспериментальный материал для докторской. Он исследовал энерго-пластический обмен у кроликов с острым и хроническим алкогольным отравлением.

Около двух лет работал по вечерам Дмитрий Сергеевич Лупан, доцент кафедры офтальмологии. Он изучал активность ферментного обмена в сетчатке глаза при ее отслойке и вдавлении склеры биопломбами. В глубине двора старой республиканской больницы была его экспериментальная операционная. К хирургической части экспериментов Дмитрий Сергеевич активно привлекал меня, надеясь в будущем слепить из меня офтальмолога.

Глазное яблоко у кроликов вывихивалось довольно легко. Вначале осуществляли экспериментальную отслойку сетчатки. Изучали биохимические показатели. Потом следовало вдавление склеры биопломбами. Надо было прошить склеру в среднем ее слое, не доходя до бурой пластинки так, чтобы плотно фиксировать биопломбу с одной стороны, и не сделать проникающее ранение в стекловидное тело с другой.

Алкоголизированные и слабовидящие кролики обладали неимоверным аппетитом. Они быстро набирали в весе, были очень жирными, как не ко времени пошутил Профирий Андреевич - боросаными. Забив, в первую очередь забирали материал для эксперимента. Это были, как правило, кусочки печени, почек, сердце, мозг, надпочечники. Далее мне предстояло снять шкуру, выпотрошить тушку и отмыть ее под струей воды. Шкуру с внутренностями выбрасывали в мусорные баки у ворот между кафедрой фармакологии и правым крылом главного корпуса. Кролики, забитые после шока от длительного раздавливания мягких тканей, а также после введения препаратов, после изъятия проб, выбрасывались целиком.

Но не суждено было отходам быть выброшенными в мусор и увезенными на свалку. Дворовые рабочие, а, возможно, по совместительству, сторожа Ефим и Георгий, жившие в прилепленных за кафедрой фармакологии и стеклодувной, лачугах, увидя поздний свет на кафедре, терпеливо ждали. Шкурки они сдавали, а раздавленные животные и свежие потроха шли в пищу.

Тогда была наша молодость. Старались не отставать от Ефима и Георгия мы. Отмытую тушку кролика, а то и две, помещали в огромный шести литровый алюминиевый чайник и ставили на газовую плиту. Пока заканчивали эксперименты, кролики были готовы. Все это называлось пятой или шестой методикой, в зависимости от количества поставленных исследований.

Затем следовала мойка посуды проточной водой, потом в хромпике (концентрированная серная кислота с двухромовокислым калием), Работали в резиновых перчатках. Малейшее отверстие в перчатке и по пальцам мгновенно распространялось неприятное тепло. Начинало пощипывать кожу. Перчатку, оперативно отмыв снаружи, быстро снимали, и руку долго омывала водопроводная вода. Потом обычное хозяйственное мыло. Затем снова вода. Крупных неприятностей не было.

После хромпика ополаскивание посуды проточной, затем раз, а то и два - дистиллированной водой. Конечным этапом мойки было ополаскивание бидистиллятом. Уложенную вверх дном, чтобы полностью стекла вода, посуду на подносах помещали в сухожаровой шкаф. Назавтра с утра посудой должны были пользоваться другие сотрудники. Горе было мойщику, чаще всего мне, если на пробирке или чашке Петри находили матовое пятнышко солей из испарившейся воды.

Убрав лабораторию, принимались за окончание "шестой" методики. Вытащив из тумбочки, принесенный загодя мной, как самым "старшим, куда пошлют", хлеб, мы ужинали, чаще всего, далеко за полночь. С нами, бывало ужинали Андрей Иванович Яровой и Профирий Андреевич Казаку. Андрей Иванович уже защитил диссертацию, занимался оформлением документов в ВАК.

Мы ужинали и искренне сочувствовали Профирию Андреевичу. Он только собирал материал для кандидатской, освоил сложную методику определения содержания кортикостерона. Но его животные были несъедобны. Перед исследованием Профирий Андреевич внутримышечно вводил им опасный столбнячный токсин. Кроме того, его подопытные животные были белыми крысами. А мы не в Индии, Китае или Индонезии.

Однажды, уже после сложного, тяжело срастающегося перелома плеча, Василий Иванович с утра был в подавленном состоянии. Когда мы остались вдвоем, он попросил меня:

- Женя! Сделай "мазагран". Только кофе завари как можно крепче.

Само название напитка "Мазагран" принес на кафедру доцент кафедры иностранных языков Дмитрий Иванович Стахий. Подпольная кличка его была "Маэстро". Я долго полагал, что название напитка, состоящего из крепкого кофе, коньяка и разных добавок - фантазия "Маэстро". Много позже я узнал, что напиток "Мазагран" действительно существует.

Я приготовил напиток. За неимением коньяка, влил треть спирта. Выпив из тонкостенного лабораторного стаканчика с делениями, Василий Иванович отставил мензурку:

- Женя! Прикури мне сигарету!

Должен был ранее сказать, что после травмы плеча Василий Иванович несколько месяцев носил сложную гипсовую повязку с постоянной жесткой фиксацией всей руки на уровне плеча. С легкой руки студентов повязку Василия Ивановича назвали "самолетом".

Курил Василий Иванович очень редко. Уместнее сказать, вообще не курил. Взяв зажженную сигарету, набрал полный рот дыма и, не затягиваясь, медленно его выпустил.

- Знаешь, Женя! Моя докторская, кажется накрылась...

- Почему?!

- Научная часть получила циркулярное письмо ВАКа, где, в соответствии с каким-то решением международных организаций, в экспериментах с животными не допускается причинение им страданий. А у меня проблема шока! Ты понимаешь? Рекомендуют при экспериментах, даже в остром его варианте, проводить предварительное обезболивание. Чтобы не страдали животные.

- Василий Иванович! Во первых, какой же это шок, если он вызван под обезболиванием? Где чистота эксперимента? Экспериментальный шок и его терапия преследуют цель выработать правильную стратегию ведения пациентов с травматическим шоком, особенно в условиях массового поражения! А то, что фашисты в концлагерях проводили медицинские опыты на людях, более того, на детях без обезболивания, никого не волнует? - о скандально известном докторе Менгеле я тогда еще не слышал.

- Что было, то прошло! Как выбираться из этой ситуации?

Для меня было странным, и одновременно льстило, что Василий Иванович обратился ко мне, "зеленому", с таким вопросом.

- Василий Иванович! Я думаю, что ваши и другие работы этого направления очень внимательно штудируют у наших "друзей". А запрет, скорее всего, связан с тем, чтобы затормозить в Союзе решение проблемы шока. Ведь речь идет о стратегическом направлении в медицине.

- Я думаю точно так же! Но закон есть закон.

- Василий Иванович! Я уверен, что работы продолжатся. Вот, если бы я был председателем ВАК, такие темы я объявил бы закрытыми. И защиту таких диссертаций следует проводить только в закрытом режиме! Секретно!

Лицо Василия Ивановича расправилось. Он весело рассмеялся:

- Как жаль, что ты не председатель ВАК!

Настроение Василия Ивановича после моего заявления улучшилось. Нет-нет, и посмотрит в мою сторону, улыбнется ...


Рассказывая о моих наставниках, невозможно забыть первую в моей жизни производственную практику. Это была медсестринская практика после третьего курса. На практику, в основном, направляли в районные лечебные учреждения по месту жительства студентов. Я приготовился ехать с коллегами-земляками в Тырново.

Буквально за день до отъезда планы мои изменились. Нашей группе было предложено пройти производственную практику в торакальном отделении республиканской больницы. Старшим ординатором отделения в те годы была мама моей одногруппницы Оли Лопушанской Софья Ивановна Матковская. Военный хирург, майор медицинской службы в отставке за четыре года войны провела в госпиталях несколько тысяч сложнейших операций.

С первого дня она взяла нашу группу под свое крыло. Для нее важным было все: отглаженные халаты и шапочки, маски, обувь. Хирург предпенсионного возраста занималась с нами медсестринскими процедурами и манипуляциями лично. Внутри- и подкожные, внутримышечные инъекции. На внутривенных инъекциях и капельницах Софья Ивановна натаскала нас так, что я сам, до старости и выхода на пенсию, вводя иглу в вену, ощущал на своих руках ободряющий взгляд нашей наставницы-фронтовички.

Затем нас, третьекурсников, натаскивали на врачебных процедурах. Полагаю, что это была материнская инициатива самой Софьи Ивановны. Она нам верила, а мы старались оправдать ее доверие. До конца практики мы промывали полости абсцессов легких, вводили лекарственные препараты. Нас, четырех человек из группы, обучили и доверяли самостоятельно проводить плевральные пункции.

Врачебную практику, как я уже писал, проходил в Окницкой больнице. Должен признаться, что практика в Окнице была менее насыщенной, нежели в Кишиневе. После практики все свободное время я отдавался рыбалке, о чем я подробно писал в разделе "Рыбацкие байки".


С годами я заходил на кафедру физики все реже. Как говорится, вырос из детских штанишек. Но нет-нет и, что-то заставляло меня подняться на самый верхний четвертый этаж, расположенный над аудиторией "Б". Там, напротив лестничного пролета, как барсук в норе, на своем кресле-стуле восседал Александр Сергеевич Путилин.

Мне не хватало его миниатюрного, прокуренного насквозь кабинета, обилия книг и журналов на книжных шкафах вперемежку с электронными узлами, назначение которых часто было мне непонятно, беспорядочно заваленный бумагами письменный стол. На батарее центрального отопления все так же в круглой коробке из-под монпансье сушился табак из выкуренных и потрошеных окурков, Шли годы, а мне все так же не хватало самого хозяина кабинета с его неожиданными суждениями и, присущими только Александру Сергеевичу Путилину, странностями.

Однажды мы едва не столкнулись с Александром Сергеевичем в центральном вестибюле института.

- Здравствуйте, Евгений! Мне необходимо с вами поговорить. Когда вы сможете зайти?

- Могу сейчас!

- Давайте через десять минут!...

- Евгений! Вы в курсе, как исследуется острота слуха?

- Знаю! Исследуют камертонами с различной частотой колебаний звуковой частоты. Более двадцати лет тональную аудиометрию осуществляют с помощью генераторов звуковых сигналов - аудиометров.

- Евгений! Требуется создать простой недорогой аудиометр, собственно, портативный аудиотестер. Это крайне необходимо для экспресс-тональной аудиометрии при профилактических осмотрах рабочих промышленных предприятий с неблагоприятными производственными факторами: шумы, вибрация, вредные токсичные выбросы. Об этом меня попросил заведующий кафедрой ЛОР-болезней, главный врач лечсанупра, профессор Михаил Григорьевич


Загарских

Родился 17 сентября 1919 года в селе Копылово Шестаковского района Кировской области. В 1938 году поступил в Иркутский медицинский институт. Впоследствии Михаил Григорьевич рассказывал, что особенно холодно и голодно было во время войны.

- Жили мы на Байкальском тракте Иркутска вчетвером на квартире у старушки из "бывших". Комната была крохотная. По ночам с речного порта таскали небольшие бревна для печки. Рядом была лесопилка. Из мокрых досок сбили двухъярусные кровати в виде двухметровых стеллажей. Питались в основном картошкой и рыбой, которыми нам платили за разгрузку баржей. При моем росте я весил сорок семь килограмм, но мешки таскал наравне со всеми.

- По субботам и воскресеньям мы сопровождали баржи вниз по Ангаре. Домой возвращались с мешком картошки на каждого. Картошкой расплачивались с квартирной хозяйкой.

По окончании медицинского института в сорок четвертом М.Г.Загарских был направлен в распоряжение только организованного Министерства здравоохранения Молдавской ССР. Работал в Леово врачом, потом заведующим райздравотделом. Затем два года работал секретарем президиума Республиканского комитета профсоюза медицинских работников. Директор медицинского училища, главный врач республиканской больницы. В 1955 году назначен заместителем министра здравоохранения, с 1957 - главный врач больницы четвертого управления. С 1960 после защиты диссертации доцент, а после защиты докторской - заведующий кафедрой оториноларингологии педиатрического факультета медицинского института.

Профессора Михаила Григорьевича Загарских я нашел в больнице "Лечсанупра" (больница 1V управления МЗ МССР). В приемной мне сказали, что Михаил Григорьевич занят в сурдологическом кабинете с сотрудниками института физики Академии Наук. Освободится не скоро. Я отважился:

- Я по тому же вопросу аудиометрии.

Секретарша (впоследствии я узнал, что это была, трудоустроенная по болезни, медицинская сестра) провела меня в полуподвальное помещение и, не постучав, открыла дверь. Над столом склонились трое: Михаил Григорьевич, и довольно молодые люди - мужчина и женщина.

- Михаил Григорьевич! Молодой человек по поводу аудиометрии.

- Сегодня аудиометрическое обследование не будет проводиться. Сурдолог уже ушла. Завтра с утра!

- Михаил Григорьевич! - настало время вмешаться мне. - Я студент. От Александра Сергеевича по поводу портативного аудиотестера!

- Отлично! Как говорят все в сборе. Давайте думать вместе!

На столе, рядом с новейшим тогда достижением аудиотехники, польским аудиометром "Эльза", лежала развернутая схема аппарата. Вглядевшись, я вспомнил мои первые шаги в радиотехнике. Для поэтапной проверки работоспособности радиоприемника мы, совместно с курсантами группы КИП и Автоматики ремесленного училища собирали совсем несложные генераторы сигналов, подключаемые последовательно на вход каскадов. Начиная от гетеродина, усилителя промежуточной частоты и кончая оконечным каскадом усилителя мощности низкой частоты.

- Можно собрать генератор звука на единственной неоновой лампе с усилителем на транзисторе. Но неоновая лампа генерирует множество гармоник. Фильтры займут больше места, чем генератор. - сказал я. - Можно сделать на симметричном мультивибраторе. В "Эльзе", как видите, этот блок занимает целых четыре лампы плюс куча других радиодеталей. Мультивибратор целесообразнее собрать на двух транзисторах, а частоты выделять изменением емкости конденсаторов. На выходе потенциометр с градуированными децибелами. (Сказанное мной ровно полвека назад, я привел дословно).

- Вы на каком курсе? Я веду раздел генераторов на факультете электроники. Вас я не знаю - сказала женщина.

- Это наш студент! Медик! - заявил Михаил Григорьевич и повернулся ко мне. - Правильно я говорю?

Я кивнул. Мужчина из Академии Наук повернулся к профессору:

- Ну и медики! Так зачем пригласили нас? Вижу, справятся и без нас.

- Нет, нет! - властно заключил Загарских. - Заключенный договор остается в силе. Продолжаем работать! А молодой человек будет занят другим делом! Подождешь меня в приемной!

После ухода сотрудников АН Михаил Григорьевич пригласил меня в кабинет. Подробно расспросил, чем я занимаюсь на кафедре патофизиологии. Оживился, когда я сказал, что занимаюсь гетероперитонеальными препаратами и изучаю их действие на биохимические процессы в организме экспериментальных животных.

- Это очень важно! Я сам занимаюсь брюшиной.

Повернувшись, достал из книжного шкафа две книги. Это были монографии Михаила Григорьевича Загарских по лечению стенозов гортани и рубцовых осложнений при химических ожогах пищевода.

Наконец-то профессор спросил меня:

- Фамилия? Имя? Отчество?

Подписав книги, встал и, пожав руку, вручил мне монографии:

- Ознакомься! Потом побеседуем.

Только сейчас я увидел, что, плотного телосложения, с крупными, волевыми чертами лица, профессор оказался довольно низкорослым.

- Я обе ваши монографии читал, Михаил Григорьевич. Мне их советовал прочитать Николай Николаевич Кузнецов.

Загарских придвинулся ко мне:

- Стенозы трахеи сейчас встречаются довольно редко. Зато ожогов пищевода в клинике полно. Гетероперитонеальные трубки у меня в клинике делают в операционной медсестры. Только очень трудно снимаются с конуса.

- Михаил Григорьевич! Конус надо делать не двух-, а трехсекционным. Толстая часть конуса у вас из оргстекла. Легко царапается и на царапину плотно клеится лист брюшины. Даже при изготовлении пластин, Николай Николаевич просит старшую лаборантку периодически менять стекло на новое.

- Трехсекционный конус сложно будет раскручивать. Мы пробовали. Деформируется уже готовая трубка.

- Толстый конец конуса сделать полым, в виде трубки. Со средней частью соединять тонкой шпилькой с резьбой.

Михаил Григорьевич удовлетворенно откинулся в кресле. Сложив руки на животе, некоторое время вращал большими пальцами:

- Вот сейчас я вижу, что монографию читал внимательно. Молодец! Конусы переделают другие, трубки будут крутить медсестры. Это их работа.

Помолчав, спросил:

- Какие методики освоены на патофизиологии?

Я ответил.

- Изучением микроэлементов никто не занимается?

- Сейчас нет. Аминокислотами занимается Андрей Петрович Довганский. Но там очень сложная японская аппаратура. Кроме своего Рувима Абрамовича он никого близко не подпускает.

- Меня интересует изменение содержания микроэлементного состава в плазме крови при отосклерозе. У меня на этой методике сидят две лаборантки. Но у них часто не ладится. Кроме того, более квалифицированная навсегда уезжает с мужем в Киев. Он военный. Попробуй освоить эту методику. Это очень важно.

- Но я работаю на полставки у Николая Николаевича. Как бы он не обиделся. Кроме того, я учусь.

- С Николаем Николаевичем я переговорю. За брюшиной все равно ездить тебе. А сейчас пиши заявление на мое имя о приеме тебя на работу фельдшером-лаборантом на полную ставку. Это уже семьдесят три рубля.

В своих решениях и действиях Михаил Григорьевич Загарских напоминал танк. Его, казалось, невозможно было остановить или заставить свернуть в сторону от намеченной цели.

- Пиши! И сразу пиши заявление об освобождении тебя от полставки препаратора. Оба заявления оставишь у меня. У меня есть люди, которым по службе положено заниматься оформлением бумаг! Завтра в пятнадцать ноль-ноль встречаемся в лаборатории четвертой горбольницы. От ворот налево вверх по ступенькам. Справа по коридору лаборатория.

Пришлось осваивать пламенную фотометрию. Заодно нашел уязвимые места, дающие разброс показаний. Это была степень чистоты дифракционной решетки и фотодиодов.

Сказать честно, работой Михаил Григорьевич меня не загружал. Кроме пламенной фотометрии я должен был раз в неделю доставить из ЛОР-отделения в лабораторию лечсанупра пробирки с кровью. Полученные результаты я тут же передавал профессору.

Так прошел без малого год. Субординатуру, волею судьбы, я проходил по рентгенологии. По распределению был направлен в Дондюшаны. Когда я пришел увольняться, о чем я писал, Михаил Григорьевич возмутился:

- Рентгенология? Это не для тебя! Не против стать ЛОР-врачом? Вот и будешь оториноларингологом. Интернатуру пройдешь в ЛОР-клинике четвертой больницы.

О перипетиях моего перевода из рентгенологов в отоларингологи я писал в предыдущих главах. Первого сентября я вышел на работу в качестве врача-интерна ЛОР-клиники. После спокойной, почти благостной обстановки в полумраке рентгенкабинета, наступила бурная, полная клинических неожиданностей, особенно при неотложных состояниях пациентов, жизнь. Первые несколько дней мне казалось, что я попал в сумасшедший дом.

Понедельник, среда и пятница были операционными днями. Запах крови, визг и рев детей в операционной, всхлипывания мам в коридоре. Моей наставницей назначили заведующую отделением Римму Ильиничну Паршикову, жену Михаила Григорьевича, о чем я уже упомянул выше. Непосредственным куратором у меня был старший ординатор отделения Наум Давидович Элкис.

В операционные дни врачам-интернам надлежало находиться в операционной и наблюдать. Наум Давидович оперировал грамотно, быстро, практически без осложнений. Но когда его руки работали в ротоглотке, я не видел не только операционного поля. Часто огромные руки хирурга закрывали от наблюдающих все лицо пациента, особенно у детей.

Я старался стоять за спиной оперирующей Риммы Ильиничны. Она оперировала легко, казалось, играючи, без усилий, словно специально демонстрировала каждое движение, каждый прием. Даже работа молотком и стамесками при операциях на ухе и околоносовых синусах в ее руках смотрелась изящно. В экстремальных ситуациях Римма Ильинична была хладнокровной и выдержанной, внушала спокойствие остальным. Виртуозно оперировал доцент кафедры Илья Давидович Клейтман. Во время операций он необычайно бережно и щадяще относился к тканям. Я старался наблюдать за работой каждого. Как бы чего не пропустить!

Так прошло три недели. По субботам в клинике проводился, так называемый, большой профессорский обход. В этот день Михаил Григорьевич консультировал практически всех пациентов. Клинические разборы его были глубокими, всеобъемлющими. Я удивлялся его выносливости и терпению. Профессорские обходы затягивались до двух-трех часов и превращались в миниконференции. Он не терпел поверхностного подхода к больным с, так называемой, легкой, как говорили, обыденной патологией. Кроме того, профессор Загарских не терпел стандартов.

- Общие принципы подхода к больным с определенной патологией как в диагностике, так и в лечении, должны иметь место. Это вырабатывается десятилетиями, а то и веками. А вот к каждому конкретному пациенту должен быть индивидуальный подход. Иначе врач превращается чегт знает во-что (Михаил Григорьевич картавил, особенно, когда волновался). От стандартизации до фельдшеризма один шаг!

Услышав в докладе ординатора или интерна, что перед нами ничего интересного: обычный катаральный гайморит, аденоиды или хронический тонзиллит, Михаил Григорьевич проводил полный разбор истории болезни. Часто, заявивший о банальном тонзиллите или рините, потел от осознания собственной безграмотности и поверхностного подхода к патологии.

В одну из суббот Михаил Григорьевич спросил Римму Ильиничну, собственную супругу:

- Какие операции освоил Единак?

- Он пока присматривается, читает, пишет истории болезней, уже ассистирует.

- И это за три недели? На аденоиды и хронический тонзиллит - две недели! Потом гайморотомия. В октябре подслизистая резекция носовой перегородки и так далее! К новому году, - Михаил Григорьевич повернулся ко мне, - покажешь мне, оперированного тобой, больного с осложненным заболеванием среднего уха.

По тону профессора я понял, что его распоряжение касается не только меня. Это было наставление и моим непосредственным учителям и другим ординаторам клиники. Меня стали чаще привлекать в качестве ассистента на сложных операциях. Освоение оперативных вмешательств шло в соответствии с графиком, предопределенным Михаилом Григорьевичем.

Не забыть первого пациента, которому я удалил гланды. Звали его Николай Григорьевич, 40 лет, рабочий тракторного завода. Представляя меня больному, Римма Ильинична сказала:

- Оперировать вас будет Евгений Николаевич. Несмотря на молодость - очень грамотный, опытный и умелый хирург!

Уши мои не завяли. Наоборот, слова Риммы Ильиничны оказались для меня добрым напутствием. В операционную я вошел уверенно. Бодро держался и мой больной.

Я, казалось, делал все, как нас учили. Только не все выходило, как хотелось. То не слушался инструмент, то вдруг оказалось, что ткани, которые старшие коллеги раздвигали играючи, легко, обладали хрящевой плотностью. Несколько раз у меня возникало ощущение, что мне не хватает третьей руки.

Проходящие, вроде бы случайно, мимо моего кресла старшие коллеги, наклонившись, вполголоса, комментировали:

- Блестяще! Замечательно!

Но я сам чувствовал, насколько блестяще идет операция. Мои руки устали, пальцы стала сводить судорога. Разболелась голова. Потом оказалось, что перед операцией я сильно затянул налобное зеркало. Наконец операция была закончена. Пациента увели. Я опустился на табурет.

- Голова чего-то разболелась.

Ко мне подошла перевязочная сестра. Ослабила ремень, обручем плотно сдавливавший мою голову. Через пару минут головная боль прошла. Все поздравили меня с началом.

- В час добрый!

Перед выпиской всех оперированных больных осматривала Римма Ильинична. После ухода пациента из смотровой следовали замечания, советы, наставления. Реже были слышны хвалебные фразы.

Пришел и мой Николай Григорьевич. Римма Ильинична, осмотрев, сказала:

- Отлично! На выписку!

После чего последовали советы и рекомендации. Я понял, что это напутствие и для меня.

Больной ушел в палату. А мне не терпелось. Наконец я отважился:

- Римма Ильинична! Как операция?

Ответ был потрясающим:

- Жив, и слава богу!

Я почувствовал в животе холод. Предпочел промолчать. А сам напряженно воспроизвел все этапы операции, послеоперационного периода. Мою растерянность заметила ординатор клиники Ольга Григорьевна Гавриленко:

- Все в порядке, Женя! Просто у нас это еще со времен Владимира Васильевича Шестакова. Как доброе напутствие!

В интернатуре по оториноларингологии мне пришлось еще раз встретиться с "пламенным взглядом", о котором два года назад говорил доцент-психиатр Владимир Семенович Михлин. В мою палату поступила молодая, очень симпатичная девушка. Она длительное время температурила, больше по вечерам. Прошла двухнедельное обследование в клинике внутренних болезней. Были проведены все лабораторные и инструментальные исследования, включая рентгеноскопию органов грудной клетки, проведенную рентгенологом, с мнением которого считался весь Кишинев. После кафедрального консилиума девушке был выставлен диагноз: Хронический декомпенсированный тонзиллит. Токсико-аллергическая форма. Было настоятельно рекомендовано удаление гланд.

Поскольку больная предварительно была обследована в терапевтической клинике, все анализы были без отклонений, заведующая отделением назначила операцию на следующий день. Оперировать пациентку выпало мне.

При выраженном рвотном рефлексе, больная во время операции сильно кровила. Заплевала кровью мне все лицо и глаза. Оперировавший за соседним столом, Михаил Григорьевич в сердцах выговаривал своей жене Римме Ильиничне, заведующей отделением:

- Если хирург не носит очки, надо заказать очки с простыми стеклами. Представьте! Кровь попала на слизистую оболочку. При промывании и вытирании возможны микротравмы. Вот вам и сывороточный гепатит, льюис!

Надо сказать, что профессор Загарских сам оперировал только в очках и всегда в перчатках. Многие, в том числе и сама Римма Ильинична, предпочитали оперировать без перчаток, особенно на среднем ухе. Просто тщательно и подолгу мыли руки, обрабатывали дезрастворами. Чаще всего это был спирт. Считалось, что перчатки снижают чувствительность кожи к инструменту и тканям пациентов.

Операция у моей новой пациентки закончилась благополучно. На следующий день я осмотрел больную. Ниши были сухими, без признаков кровотечения, обычные, в таких случаях, фибринозные налеты. Через день я был вызван в палату к больной медицинской сестрой. Моя пациентка лежала на боку. На пеленке была алая кровь.

Больную провели в перевязочную. На задней стенке глотки слюна с примесью алой крови. При самом тщательном осмотре, кровоточащего сосуда я не обнаружил. Во время осмотра больная закашлялась. Когда она вытирала губы, на пеленке вновь появилось алое пятно. Я пригласил на помощь Римму Ильиничну, заведующую отделением. Осмотрев пациентку, сделала непрямую ларингоскопию.

- Кровоточащего сосуда нет, а больная кровит. Кровотечение артериальное. Не нравится мне этот неестественный лихорадочный блеск в глазах. В художественной литературе и среди старых докторов такой взгляд называли пламенным, огненным. Вы понимаете, о чем я?

Я мгновенно вспомнил Мишу Мак-Гинеса, его взгляд, психиатра Владимира Михайловича Михлина. В памяти всплыли его слова:

- У больных открытой формой легочного туберкулеза, особенно при кровотечении и в терминальной стадии такой же ясный, пронзительный взгляд. Старые доктора называли такой взгляд пламенным.

- Повторить рентгенографию органов грудной клетки? - спросил я.

- Непременно! Прямо сейчас! У больной артериальное кровотечение. Если это туберкулез, будет большой шум. Ох, этот "пламенный взгляд". Не нравится он мне! - повторила Римма Ильинична. - Женя! Проводите больную сами и дождитесь результата. Я буду вас ждать...

Через полчаса был готов результат. Справа в верхней доли у больной была обширная каверна. В тот же день пациентка была переведена в тубинститут. Шума, который предполагала Римма Ильинична, почему-то не было вообще.


После нового года в составе группы усовершенствования оказалась моя будущая коллега, заведующая ЛОР-отделением Дондюшанской больницы Ада Васильевна Мурина. Нам обоим повезло. Не пришлось "притираться" друг к другу в условиях района. Отоларинголог с пятнадцатилетним стажем, Ада Васильевна была великолепным диагностом. Первые годы после окончания института несколько лет работала интернистом. Она обладала особым чутьем на вероятность клинических осложнений заболеваний ЛОР - органов.

Прошел год. Интернатура осталась позади. Вышло так, что выпускной экзамен за курс интернатуры я сдавал заклятому оппоненту Михаила Григорьевича профессору Дмитрию Алексеевичу Бытченко. Интернов из клиники Загарских он гонял по всем разделам оториноларингологии и "валил" безбожно. Так он "доказывал" несостоятельность клиники профессора Загарских.

Загарских же во время экзаменов спрашивал дотошно, но в оценке знаний интернов слыл либералом. Любопытный психологический феномен: выпускников-интернов из клиники своего вечного оппонента Д.А.Бытченко он опрашивал относительно недолго и почти всем ставил "Отлично".

Свой ответ на основной вопрос я дополнил элементами нормальной и патологической физиологии дыхательной и сердечно-сосудистой системы. Особо коснулся физиологии венозного возврата при нарушениях носового дыхания. После моего ответа Д.А.Бытченко удовлетворенно сказал:

- Вот, как отвечают интерны нашей клиники. Не то, что из четвертой гор. больницы!

Все преподаватели и интерны сочли за лучшее промолчать.


Работая в районе, по каждому непонятному случаю я звонил в клинику. Ежемесячно по пятницам заседания научно-практического общества ЛОР-врачей. Оперативная активность в нашем отделении была одной из самых высоких в республике. Оперировали, как в клинике, где нас учили. В понедельник, среду и пятницу.

Ранней весной семьдесят третьего Михаил Григорьевич попросил приехать к нему в кабинет лечсанупра с утра, задолго до начала заседания ЛОР-общества.

- В июне мы проводим научно-практическую конференцию по оториноларингологии с участием москвичей и киевлян. Будет профессор Тарасов. Я предварительно с ним договорился: - Поедешь в целевую аспирантуру. Подготовься! Ознакомься со всеми его работами и работами ведущих московских отоларингологов. После конференции они задержатся на день-два в Кишиневе. Тогда и поговорим! Будь готов к встрече!

При открытии конференции всех, и в первую очередь Михаила Григорьевича ждал пренеприятный сюрприз. В сборниках тезисов докладов по невыясненной причине отсутствовал блок страниц с работами московских коллег, в том числе и Дмитрия Ивановича Тарасова. Перенесший в прошлом два инфаркта, Михаил Григорьевич выдержал конференцию до конца. Было видно, как, сидя в президиуме пленарного заседания, он тяжело дышал. Лицо его стало серым, губы - фиолетовыми. После конференции московские гости уехали в тот же день.

Сразу же после конференции Михаил Григорьевич с очередным инфарктом слег в больницу четвертого управления МЗ МССР, которой руководил на протяжении шестнадцати лет. Утром шестого июля семьдесят третьего Михаил Григорьевич беспокойно заворочался. Подошла санитарка, тетя Дуся, работавшая в отделении со дня открытия больницы.

- Вас что-то беспокоит, Михаил Григорьевич?

- В туалет бы...

- Не вставайте! Сейчас я принесу "утку"?

- Неудобно, тетя Дуся! Я такой здоровый мужчина... А вы мне утку...

Михаил Григорьевич довольно резко сел в кровати. Свесить ноги не успел. Тут же откинулся на подушку. Успел тихо сказать:

- Это все, тетя Ду... .

В сентябре профессору Михаилу Григорьевичу Загарских исполнилось бы пятьдесят четыре ...

Каких зрелых людей взрастило то время! Не то, что нынешнее племя! Богатыри, не мы!


Я вплотную приблизился к завершению повести о моих наставниках в медицине. Оставались некоторые штрихи к характерам, по ходу беседовал с коллегами моего периода студенчества, вспоминал годы моей работы, в том числе и административной. И вдруг ... Гром среди ясного неба! Моя память вытолкнула на поверхность сознания Человека-глыбу, благодаря которому, здравоохранение республики в свое время вырвалось вперед на десятилетия, стало школой передового опыта в Союзе. Встреча с ним впервые случилась у профессора Николая Николаевича Кузнецова. Однако, обо всем по порядку ...

Однажды в послеобеденное время, когда студенты покинули аудитории, я готовил пластины. Для этого в кабинете профессора был установлен большой, обтянутый зеленым сукном, старинный стол. Весь стол был покрыт огромным листом толстого стекла.

Перед работой стекло предстояло тщательно вымыть с хозяйственным мылом и протереть досуха. Затем поверхность стекла тщательно протирали спиртом. После испарения спирта я расстилал и расправлял пластины. После полного высыхания края обрезались скальпелем или лезвием, и глянцевые со стороны стекла пластины легко с легким треском отделялись от листа.

В это время раздался короткий стук в дверь. Два раза. Стук отличался от всех знакомых стуков в дверь профессорского кабинета. Николай Николаевич Чиреш стучал деликатно, почтительно, воспитанно. Гусак стукал костяшкой пальца один раз и тут же, не дожидаясь разрешения войти, молниеносно открывал дверь и быстро входил. Словно каждый раз пытался уличить профессора в чем-то недостойном. Стук студентов, сдающих отработки и пришедших на переэкзаменовку нельзя было спутать ни с чем.

Однако в тот раз стук был особым. Он был достаточно громким и, вместе с тем, в чем-то деликатным. Николай Николаевич оторвался от микроскопа:

- Да! Войдите!

Дверь распахнулась и в кабинет Кузнецова вошел Министр здравоохранения республики Николай Андреевич


Тестемицану

Высокий, с легким наклоном корпуса вперед. Широкий, целеустремленный шаг. Когда он входил в кабинет Николая Николаевича, несмотря на то, что старинные двустворчатые двери были высокими, Николай Андреевич, словно остерегаясь задеть притолоку, слегка наклонил голову.

- Не могут быть такими низкими двери квартиры министра. Это, скорее всего, еще родительский дом невольно напоминает о себе. - подумал я тогда.

Вспоминая ту встречу позже, предположил:

- А может с детства осталась, привитая родителями, привычка при входе к пожилым и старикам поклониться?

Николай Николаевич поспешно встал, почтительно, с поклоном, поздоровался. Я видел, что визит министра явился для него полной неожиданностью. Движения Николая Николаевича приобрели некоторую суетливость, чего я раньше за ним не наблюдал.

- Николай Николаевич! Хотелось бы, чтобы вы лично посмотрели препараты со срезами в местах переломов трубчатых костей, фиксированных штифтами, приготовленными из консервированного бараньего рога. Мне ехать в Москву с докладом, но на срезах есть непонятные изменения.

Николай Николаевич установил микроскоп, вставил приставку для совместного осмотра. Я поднялся, чтобы выйти.

- Нет, нет! - заявил министр. - Мешать вы нам не будете! Занимайтесь!

Николай Николаевич менял препараты, долго двигал каждым стеклышком препарата под объективом, менял увеличение. Потом выпрямился:

- Я вас поздравляю, Николай Андреевич! Это вновь образующаяся микроциркуляторная сеть, концентрически проникающая к центру по мере рассасывания штифта.

- Спасибо, Николай Николаевич! Теперь я уверен. Надо будет только отобрать наиболее характерные для микрофотографии препараты.

- Я отобрал. - сказал Николай Николаевич, указывая на три, отдельно лежащих препарата.

После непродолжительного молчания, Николай Андреевич стал собирать препараты.

- Простите! Не так! - Кузнецов стал по-своему упаковывать препараты, перекладывая тонкой бумагой. - Можно поцарапать стекло, ухудшится качество микрофотографий.

- Почему метод, как я читал, - продолжил Николай Николаевич, - не получил распространения в Москве? С успехом использовали, насколько я знаю, штифты, привезенные вами из Молдавии.

Я заметил, что Кузнецов чувствовал себя более уверенно, чем в начале встречи.

- Я предлагал Федору Родионовичу Богданову, - сказал Николай Андреевич, - наладить производство штифтов в Москве. В столице столько мясокомбинатов! Неужели в баранах дефицит?

- Баранов в Москве очень много! - неожиданно ответил мне Федор Родионович. - но все безрогие, а то и безголовые!

Я, снимавший в это время очередной лист сухой брюшины со стекла, потерял бдительность и нечаянно порвал пластину. Николай Николаевич чуть слышно хмыкнул.


Как кассету магнитофона, отматываю время назад. На пять десятилетий. Наш, 1965 года поступления, курс впервые был разделен на потоки. Русский и молдавский. Стали переводить и писать учебники на родном языке. А на каком языке должны были учиться дети, закончившие молдавскую среднюю школу и которым предстояло работать в республике? Особенно в условиях глухих, часто отдаленных от столицы, сел.

Первый, самый жесткий фильтр болезненно пропустил нас через себя, тогдашних зеленых студентов, и отсеял первые плевела в 1968 году. Я был на третьем курсе, когда медицинский мир республики был потрясен. Тогда, под знаком борьбы с национализмом и румынизацией (См. Н. Тестемицану "Википедия") был низвержен наш всеобщий кумир, тогдашний Министр здравоохранения, в прошлом ректор медицинского института Николай Андреевич Тестемицану. Вместе с ним были повержены все, неугодные тогдашнему руководству, сотрудники. Я, до сих пор не видевший "придворных" интриг, заметил, что в последние недели сотрудники стали менее разговорчивыми. Каждый старался держать свои мысли при себе.

Помогавший Василию Ивановичу Нигуляну ставить эксперименты, я слушал разговоры "взрослых". Разговоры велись вполголоса, так как в то же время с кафедры патофизиологии был уволен талантливый экспериментатор, "гнавший" на всех парах докторскую диссертацию, Александр Иванович Робу. Он ушел на кафедру физиологии в университет.

Как и многие студенты, я задавал себе вопросы, на которые тогда у меня не было ответа. Николай Андреевич Тестемицану - националист и румынизатор?

Мой старший брат Алексей закончил Черновицкий медицинский институт. Трудоустроился в Вережанах. Работа там была образцово поставлена его предшественником. В последующем это был заместитель главного врача по оргметодработе республиканской больницы, затем начальник лечпрофуправления МЗ Дмитрий Андреевич Донец. Оставалось поддерживать и совершенствовать, сделанное до него. Молдавским языком брат владел тогда слабо. Его жена приехала в Молдову, не зная ни слова на молдавском. Так проработали три года. Оба освоили разговорную молдавскую речь.

В шестьдесят шестом в течение одного дня Николай Андреевич Тестемицану побывал в строящейся Фрунзенской больнице, Окнице, Атаках и Вережанах. После него в район выехал тогдашний начальник лечпрофуправления. В течение двух дней прошерстил район так, что после его отъезда многие ждали приказ МЗ об освобождении от работы. Побывал он и в Вережанах.

Прошло еще несколько месяцев. Алексея вызвал главный врач района Федор Георгиевич Врабие. Тогда центральная районная больница была в Тырново. Поговорили минут пять.

Внезапно Врабие впился взглядом в лицо Алексея:

- Кто тебе, закончившему институт в Черновцах, покровительствует в нашем министерстве?

- Никого нет!

Врабие сощурился своей хитрой улыбкой и сказал:

-Сейчас уходишь в отпуск. А с первого числа принимаешь дела заместителя главного врача по лечебной работе в Окнице. Сразу назначаешься и.о. главного, так как Черкашин на три месяца едет в Москву на усовершенствование. Снова сощурил глаза:

- Признайся! Кто твой покровитель?

Вот тебе и министр-националист. В многочисленных поездках по республике Николай Андреевич присматривался к врачам, независимо от национальности. Молдаване, гагаузы, русские, украинцы, евреи, азербайджанец Ибрагимов. Кроме молдаван, подавляющее большинство не знало молдавского языка. Вернувшись из поездки, вызывал к себе начальника управления кадров. Тогда это был, кажется, Балан.

- Вот тебе список молодых ребят. Изучи личные дела каждого и бери в административный резерв МЗ. В первую очередь вот этих.

Николай Андреевич, не спеша, проводил зеленым карандашом жирную линию под несколькими фамилиями.

- Через две недели доложишь. - и, перелистав перекидной календарь, делал короткие пометки.

Националист? Патриот!


С 1968 года Николай Тестемицану посвящает всего себя преподавательской и научной работе на кафедре социальной медицины и организации здравоохранения кишиневского мединститута. После окончания докторантуры в 1971 году в Риге защищает докторскую диссертацию на тему "Научное обоснование ликвидации существенных различии в уровнях медицинской помощи городскому и сельскому населению". Становится профессором, а в 1973-м - заведующим кафедрой.

С его приходом работа кафедры социальной медицины и организации здравоохранения выходит на новый уровень. Это была единственная кафедра в мединституте, которая в те годы разработала тесты для определения уровня знаний студентов на лабораторных занятиях. Во время летней практики для студентов 4-5-го курсов вводится двухнедельная практика по социальной гигиене и организации здравоохранения с выполнением специального задания, которое защищалось на кафедре.

Под руководством Николая Тестемицану на кафедре разворачиваются серьезные научные исследования. Ученый, организатор здравоохранения вырос в селе и хорошо знал проблемы сельских жителей. Его главной целью была ликвидация различий в уровнях оказания медицинской помощи городскому и сельскому населению. В 1975 году профессор создает при кафедре лабораторию научного обоснования организации медицинской помощи сельскому населению. Цель - централизация стационарной помощи на уровне центральной районной больницы и создание взамен участковых больниц широкой сети специализированных сельских амбулаторий.

Для этого под руководством профессора Тестемицану с привлечением специалистов из других отраслей были разработаны проекты четырех категорий сельских врачебных амбулатории и трех категорий медицинских пунктов для сел с населением менее 1700 человек. К 1982 году завершается создание сети медицинских учреждений в сельской местности. Это высоко оценило правительство МССР, принявшее постановление о строительстве до 2005 года за счет государства, колхозов и совхозов более 700 амбулаторий и медицинских пунктов.

В 1983 году за комплекс научных работ по организации медицинской помощи сельскому населению коллективу авторов, возглавляемому профессором Николаем Тестемицану, было присвоено звание лауреатов Государственной премии СССР в области науки и техники. Кстати, впервые в СССР такая премия была присвоена специалистам в области социальной гигиены и организации здравоохранения.

Научные исследования, проведенные под руководством Николае Тестемицану, были признаны Академией медицинских наук СССР. АМН призвала внедрять их в регионах с условиями, аналогичными условиям МССР, и присвоила кафедре социальной гигиены и организации здравоохранения кишиневского мединститута статус научного консультативного центра СССР в области организации медицинской помощи населению в сельской местности.

Профессор Тестемицану был великим патриотом. Он руководствовался в жизни святым принципом: "У кого нет предков в крови, те напрасно ищут их в документах". Он утверждал: "Родина - это порог твоего дома, это твой дом, село и твоя страна". Он считал, что любит свою страну не тот, кто громко говорит об этом, а тот, кто доказывает любовь конкретными делами.

Безвременная скоропостижная смерть в 59 лет не позволила Тестемицану воплотить в жизнь все планы создания в Молдове образцовой системы здравоохранения. На доме по улице Бендерской, где он жил, в названии государственного университета медицины и фармации увековечено его имя. Присуждается государственная награда РМ - медаль имени Николае Тестемицану. Его именем названы больницы в селах Окюл-Алб, городе Дрокия, а также улицы в Кишиневе, Калараше, Шолданештах.

В 2010 году Николай Тестемицану был награжден посмертно орденом Республики, а в 2011-м ему присвоено звание академика АНМ.

В 80-х годах правительство МССР приняло постановление о строительстве до 2005 года за счет государства, колхозов и совхозов более 700 амбулаторий и медицинских пунктов. Но жизнь распорядилась по-своему: власть поменялась, и началось истребление сельской медицины, завершившееся недавним обнародованием минздравом проекта сокращения числа районных больниц. Да и сам минздрав в ходе реформы правительства упраздняется. Фактически все, что сейчас делается в сфере здравоохранения, является уничтожением того, чем занимался Николай Тестемицану, и близок тот день, когда сельское население будет полностью лишено медицинской помощи - то есть организация здравоохранения скатится к такому же уровню, какой был до прихода в минздрав Николая Тестемицану.

Константин ЕЦКО,

доктор хабилитат медицинских наук,

профессор, ученик Николая Андреевича Тестемицану

Приведенные курсивом строки принадлежат перу ученика Николая Андреевича Тестемицану, профессору, ныне, к сожалению, покойному, моему однокурснику Константину Ецко. Добавить или убрать что-либо, написанное Костей, нечего. Профессор Ецко сказал все, переступив через возможное недовольство власть имущих, невзирая на подковерную конъюнктурную возню, возможные для него осложнения.


Мне, работая заместителем главного врача района, посчастливилось дважды видеть и слушать Николая Андреевича. Это были наши молодые счастливые и полные надежд семидесятые. Николай Андреевич во всех районах проводил выездные научно-практические заседания кафедры.

Внимательно прислушивался к мнению руководителей лечебных учреждений и практических врачей. В заключение представлял слушателям свое видение и практические шаги в развитии материальной базы сельского здравоохранения, упразднения маломощных сельских участковых больниц, переформатирования их в сельские врачебные амбулатории.

Летом 1975 года было совместное заседание кафедры и собрания медицинского актива медицинских работников Дондюшанского района. Тогда район включал в себя три номерных районных больницы (Тырново, Атаки и Окница).

Николай Андреевич в своей обстоятельной и строго мотивированной речи развернул перед нами схему развития здравоохранения района до 2000 года. За четверть века предполагалось воздвигнуть центральную районную больницу на 800 коек, поликлинику на 850 посещений, административный и лабораторный корпус, отдельное здание детской консультации и детской молочной кухни на 15 - 20 тысяч порций в сутки для всего района.

Из всего запланированного построена только поликлиника, в которой сейчас разместился и стационар. Недостроенный хирургический корпус стоит без крыши. Внутри и вокруг разрушающегося здания пасутся козы.

По окончании доклада слова попросил главный врач Атакской номерной районной больницы Митрофан Харлампович Райлян:

- Почему в Окнице предусмотрено строительство медицинской инфраструктуры, а Атаки вы обошли молчанием.

- В соответствии с нашей концепцией развития здравоохранения предусмотрено кооперирование оказания специализированной медицинской помощи между республиками. - отвечал тогда Николай Андреевич, - Какой смысл тратить государственные средства и, по сути, дублировать то, что уже строится и функционирует на более высоком уровне на расстоянии ста метров от Атак. Достаточно пройти по мосту в Могилев-Подольск. В наших работах предусмотрен целый ряд аналогичных вариантов кооперации здравоохранения между соседними республиками.

Националист? Сепаратист? Нет! Патриот!


После официальной части совместного заседания кафедры и медицинского совета, дебаты продолжились в Рудьском детском противотуберкулезном санатории. Сам санаторий расположился в одном километре от северной окраины села Рудь на подворье и в помещениях бывшего женского монастыря, построенного в 1777 году одновременно с, расположенной на его территории, Троицкой церковью.

Выехали в Рудь мы на двух РАФ-иках. Переднее, самое удобное место в новой машине оставили для Николая Андреевича. Отказавшись, свое место профессор уступил единственной женщине, сотруднице центральной районной больницы. Сам занял место в салоне, сидя боком на, покрытой одеялом, каталке. Сама поездка в Руди позволила увидеть Николая Андреевича с других, подчас неожиданных, чисто человеческих позиций.

В центре села нас встретил председатель местного колхоза Валерий Константинович Цимбалист. Здороваясь, познакомились. Но Валерий Константинович здоровался так, что собеседник спешил убрать руку. Настолько сильным было рукопожатие. С доцентом кафедры Евгением Петровичем Попушой председатель колхоза, как мы поняли, были знакомы ранее. Председатель представился просто:

- Цымбалист!

Попушой, казавшийся выше собственного роста из-за непомерно высоких каблуков, здороваясь, представился:

- Евгений Петрович. Попушой. Супруг госпожи Марии Сагайдак!

(Мария Ивановна Сагайдак, сама по образованию математик, тогда ассистент кафедры математики в университете, в конце шестидесятых неожиданно для всех увлеклась кино, стала талантливой актрисой. Это были столь же талантливые фильмы режиссера Эмиля Лотяну:"Это мгновение", "Один перед любовью"... Всего Мария Сагайдак снялась в 15 фильмах. В фильме "Лэутары" Мария Сагайдак снималась в Рудь на территории природно-исторического заповедника).

После "театрального" взаимного представления Попушой и Цимбалист обнялись, как старые приятели. Потом выяснилось, что так оно и было. Длительное время они вместе работали в комсомоле.

Познакомившись с Рудьской больницей, группа в составе уже трех машин по извилистому спуску вдоль каньона вскоре была на территории детского противотуберкулезного санатория.

- Умели монахи выбрать место. Микроклимат тут особый. - заметил Николай Андреевич. - Взгляните! На противоположном склоне ущелья ветер шевелит ветви, а тут, как в помещении. А воздух какой!

- Зимой тоже так! - подтвердил председатель колхоза. - Вокруг метели, поземка, а здесь почти всегда безветренно. Согласно легенде, монастырь построен на землях помещиков братьев Андронаки и Теодора Рудь. Большую часть денег на строительство монастыря и церкви пожертвовал Подольский купец Дончул. Место для монастыря и церкви были выбраны странствующим монахом. Тут неподалеку родник. По заверениям монаха вода в этом источнике целебная. Якобы он сам исцелился от целого ряда болезней.

- Монастырь был мужской или женский? - спросил доцент кафедры Попушой Евгений Петрович.

- Поначалу это был мужской монастырь, - ответил главный врач санатория Иван Петрович Гатман. - Уже в конце двадцатых годов монахов переместили в Каларашовский монастырь, а сюда перевели монахинь их Хотина.

Убедившись, что среди присутствующих были одни мужчины, Иван Петрович продолжил:

- Среди жителей окрестных сел существует, если позволите рассказать, короткая легенда-шутка:

- Монахи из Каларашовки и Рудьские монахини договорились прорыть между монастырями подземный ход. Благо, тут недалеко, ровно восемь километров. Женщины прорыли свою половину подземного хода и за селом Арионешты выбрались на крутой берег, ведущего к Днестру, ущелья. Там и решили ждать монахов, занимаясь благоустройством и маскировкой выхода из тоннеля. Укрепляли стены и потолок. А монахов все не было.

- Когда прошли все сроки, в Каларашовский монастырь послали делегацию монахинь. Может монахи потеряли направление?

Монахи, оказывается, рыли в верном направлении. Одна неувязка: пока монахини прорыли более четырех километров, монахи одолели только двести метров.

Раздался оглушительный, казалось, заполнивший все ущелье, гогот компании мужчин. Открылись двери квартиры главного врача и кухни. Выглянули женщины. В недоумении спросили:

- Что случилось?

Николай Андреевич наклонил голову, плечи его чуть вздрогнули. Он улыбнулся больше глазами и качнул головой.

Решили пройти по дороге в сторону реки, откуда виден противоположный крутой, местами почти отвесный, склон каньона.

За пищеблоком стояла, заржавевшая до черноты, огромная клетка. Иван Петрович пояснил:

- В этой клетке держали медведя. Огромного зверя, по рассказам старожилов, содержали монахи, которые жили в бывшем монастыре до двадцать восьмого года.

Я присмотрелся. Прутья клетки были коваными, квадратными, местами изъеденными глубокими раковинами ржавчины. К мощным поясам прутья были прикреплены массивными заклепками. По низу клетки была протянута невысокая ржавая сетка "рабица".

- А тонкая сетка зачем? - спросил Николай Андреевич. - Медведь такую сетку разорвет одним когтем.

- Когда организовали детский противотуберкулезный санаторий, в этой клетке содержали двух поросят. Колхоз при открытии подарил. - пояснил Иван Петрович. - Кормили остатками недоеденной детьми пищи. Да и дети были рады. Вокруг клетки постоянно толпились малыши. Приносили траву, протягивали через прутья куски припасенного хлеба. Но потом приехала комиссия из Кишинева...

- И что было дальше? - спросил Евгений Петрович Попушой.

- Увидев поросят, потребовали документы о приобретении, расходную ведомость на питание. Когда узнали, что поросят подарил колхоз, потребовали выписку из протокола заседания правления колхоза, акт передачи-приема хрюшек, стоимость и так далее. Естественно, никаких бумаг не было. Никто и не подумал об этом. Председателю колхоза и мне объявили строгий выговор за грубое нарушение финансовой дисциплины. Поросят в тот же день пришлось вернуть на ферму. Дети, особенно малыши, долго скучали. Так и стоит клетка пустой. Хорошо, что не заставили сдать в качестве металлолома.

Николай Андреевич слушал историю с поросятами, казалось, без эмоций. Не сказал ни слова. Только изредка на лице его катались желваки.

Наша группа продолжала спускаться по узкой дороге. Слева крутой подъем у дороги занят непроходимыми зарослями шиповника. Дальше по склону по земле стелятся лозы нескольких сортов винограда. Грозди были небольшими, ягоды мелкие. Без надлежащего ухода в течение нескольких десятилетий виноград одичал. Я поднялся по склону. За мной последовали другие. Несмотря на первую половину августа, виноград был сладким. Я прикинул. На южном склоне ущелья ягоды вызревали почти на две недели раньше, нежели у меня дома. Со смешанным чувством радости охотника и ностальгией нашел куст винограда из моего детства. Редко встречающийся сорт этого винограда мой покойный дед называл "раиндор".

Николай Андреевич спросил главного врача:

- Когда высажен виноградник?

- Не помнят даже старожилы села, собирающие осенью виноград для себя. Сотрудники санатория после обеда выходят с детьми. Для детей это развлечение и лакомство. Но в основном с детьми собираем лекарственные растения. Сушим и сдаем в аптеку. Только с соблюдением всех правил финансовой дисциплины и соответствующим оформлением документов. Наш коллектив совместно с учащимися постоянно занимает призовые места в республике по сбору лекарственных растений.

- Посмотрите, какое богатство вокруг!

Правый, более пологий в этом месте склон, словно ковром, был устлан зарослями мяты, мелиссы и душицы. Николай Андреевич спустился на несколько метров ниже по склону. Сорвал веточку мяты, растер и понюхал. Потом пожевал листочек:

- Евгений Петрович! Твоя любимая перечная мята! Можно набрать целый мешок. Попробуй!

Евгению Петровичу, видимо, было не до мяты. Крутая неровная дорога не была предназначена для высоких каблуков обуви доцента. Евгений Петрович тщательно выбирал, куда ставить ногу. Было видно, что он начал слегка прихрамывать. Валерий Константинович, то ли всерьез, то ли в шутку, но в свойственной ему сверхсерьезной манере, предложил переобуться в резиновые сапоги, которые всегда возил с собой в машине. Резиновые сапоги Валерий Константинович обувал во время внезапных утренних визитов на животноводческую ферму или проверки глубины и качества вспашки колхозных полей. Евгений Петрович любезно отказался.

- Как из года в год без ухода произрастают такие роскошные заросли лекарственных растений? В чем секрет? - спросил кто-то из гостей.

Роль экскурсовода, заметно оживившись, добровольно взял на себя Евгений Петрович Попушой, энциклопедист, историк медицины и любитель истории и старины вообще.

- Микроэлементный состав почвы, прилегающих к Днестру, земель от Наславчи до Рыбницы является уникальным. Таких участков почвы в мире всего несколько. Близкой по микроэлементному составу является почва в Марлборо, штат Нью-Джерси США.

Евгений Петрович оказался своеобразным провидцем. Через полтора-два десятка лет на территории прибрежных сел Мерешовки и Ленкауц ниже Наславчи по течению Днестра американская компания арендовала земли, на которых выращивали табак "Мальборо". По словам моего знакомого, агронома по специальности, почти весь собранный табак после уборки и упаковки увозили в США.

Оглянувшись на крутой утес, нависающий над террассой, где расположился бывший монастырь, гигантские деревья по краю обрыва, Николай Андреевич перевел взгляд на огромный, размерами с сельский дом, невесть когда скатившийся с высоты утеса, валун:

- Интересно посмотреть на завораживающее очарование нашей природы с противоположного берега Днестра. - помолчав, добавил. - Часто мы не подозреваем, среди какой величественной красоты мы живем. Суета сует.

Мы дошли до места, откуда во всем величии был виден, возвышающийся над каньоном, утес. На его вершине стояло огромное высохшее дерево. В расщелине коротких толстых веток, по рассказам сопровождавших нас местных, обосновалось в течение десятка лет семейство белохвостых орланов.

Нам повезло увидеть, как старый орлан учит молодого летать. Он кружился над гнездом, держа что-то, невидимое нам, в клюве. Когда старый орлан приближался к гнезду, оперенный птенец, почти не уступающий по размерам родителям, начинал жалобно пищать, требуя пищу. Но родитель каждый раз пролетал мимо, почти касаясь птенца, словно приглашая его лететь за ним.

Сделав очередной круг и пролетая над самым гнездом, старый орлан видимо столкнул молодого, стоящего на краю гнезда и часто машущего крыльями, птенца. Тот полетел вниз. Но это длилось недолгие мгновения. Молодой орлан расправил крылья и, чуть двигая ими, стал с громким писком парить над ущельем. Старый орлан летел рядом.

Иван Петрович Гатман, работавший главным врачом санатория уже больше двенадцати лет, заметил:

- За все годы второй раз наблюдаю, как старые орланы учат молодых летать. Видимо чувствуют, когда молодым пора подняться в небо.

Николай Андреевич задумчиво следил за полетом этих редких для здешних мест крупных пернатых хищников. Было видно, что размах крыльев взрослой птицы был никак не меньше полутора - двух метров. Не отрывая взгляд от завораживающего полета, профессор негромко произнес:

- Это, как тонко надо почувствовать, что молодому пора в самостоятельный полет. Не раньше и не позже. Столкнет раньше, птенец может разбиться. Столкнет позже - в ожидании молодой потеряет уверенность в своих силах и возможностях. Человек подчас стал забывать мудрые природные навыки: вовремя выпускать молодых в свободный полет. И горе наставнику, не благословившему в свое время в независимый полет молодого. Горе питомцам, выпускаемым в самостоятельный полет поздно.

После небольшой паузы Николай Андреевич продолжил:

- Если не ошибаюсь, Екатерина вторая писала, что нельзя давать власть, слишком долго ждавшим ее. За удовлетворением собственного тщеславия от своей всесильности и мстительности к сдерживающим в прошлом часто скрывается неспособность к большому самостоятельному движению.

Тестемицану говорил негромко, но у меня было ощущение, что его отточенные слова, как шлифованные в конус кирпичики, уложенные в своде русской печи, плотно ложились в мою душу. Наверное, не только в мою... Без скрепляющего раствора, как говорят у нас - без чамура.

Мы переглянулись. Яснее не скажешь! Что-то долго выношенное и наболевшее было в его тоне, в тихом, словно сказанном только для себя, монологе Николая Андреевича.


Сам Николай Андреевич Тестемицану в двадцать восемь лет был назначен главным врачом республиканской больницы, в 32 - ректором медицинского института, в 36 - министром здравоохранения Молдавской ССР. Молодой орлан вылетел в самостоятельный большой полет, казалось рано, но зрелым. Повзрослел не по годам, зрелость была настоящей, если смог нести и продолжает нести такую тяжелую ношу!

Уже после отъезда Николая Андреевича Тестемицану с сотрудниками кафедры в Кишинев, я подсчитал. Три недели назад, первого августа семьдесят пятого, профессору Тестемицану исполнилось сорок восемь лет. Всего лишь сорок восемь!


Противоположный склон каньона, уставлен лежащими огромными, почти прямоугольной формы камнями. Словно надгробья, когда-то захороненных гигантов.

В самом начале склона рядом стояли три деревянных креста. Председатель колхоза, указывая на кресты, пояснил:

- Это место так и называется: "Три креста". Это развалины древнеримской крепости.

Мы спустились ниже по склону. Ущелье открылось в долину Днестра. На пологом склоне расположено земляное сооружение округлой формы с некоторым наклоном в сторону дна каньона.

- Вот и турецкая тарелка! - показал на сооружение главный врач.

Для нас было неожиданной реакция Николая Андреевича Тестемицану:

- Я совершенно случайно читал об этой "тарелке". Это древнее славянское городище, возведенное приблизительно в восьмом веке. В десятом веке насыпали вал. Высота его тогда достигала десяти - двенадцати метров. Вокруг вала был вырыт глубокий, окружающий городище, ров. Это уже мне знакомые сотрудники института археологии Академии Наук рассказали.

- Да! Валерий Константинович! - продолжил профессор, обращаясь к председателю колхоза. - Они же мне рассказали, что на территории вашего села находится один из пунктов дуги Струве.

Мы переглянулись. Фамилия была вроде знакомой, но конкретно никто из нас ничего о дуге Струве не знал.

Ясность внес Валерий Константинович, председатель колхоза:

- В институте во время изучения геодезии мы изучали историю появления Дуги Струве. Дуга Струве - это, по сути, самый большой в мире геодезический инструмент. Дуга была создана по замыслу профессора Струве. Она была возведена для измерения формы и размеров нашей планеты на территории нескольких стран. В их число попали Норвегия, Швеция, Финляндия, Советский Союз. По территории Союза дуга проходит через Эстонию, Латвию, Литву, Белоруссию, Украину и Молдавию. Через территории этих стран проходит 25-градусный меридиан восточной долготы. Вдоль меридиана в XIX веке под руководством Струве закладывались геодезические триангуляционные пункты наблюдений.

Полевые работы велись около полувека. Дуга берет свое начало на побережье Баренцева моря и заканчивается в районе Измаила. Наличие этих точек позволило Струве удивительно точно рассчитать размер и форму нашей планеты. В Молдавии в свое время было около тридцати таких пунктов. Сейчас официально признан только наш. Находится он недалеко. При выезде на Сороки надо свернуть вправо. Там полевая дорога. Можем поехать посмотреть!

Все внимательно слушали. Для нас эта информация была внове. Николай Андреевич заметил:

- Вы сделали настоящее научное сообщение, как геодезист.

- Николай Андреевич! Узнав, что я родом из Рудь, наш геодезист поручил мне сделать доклад на семинаре. Потом это стало темой моей курсовой работы. На пятом курсе я ездил в Москву, где на геодезической студенческой научной конференции мой доклад был отмечен грамотой.

За ужином кто-то из организаторов районного здравоохранения вспомнил поучительную историю появления в Атаках новой поликлиники. Министр коммунального хозяйства Молдавской ССР после заседания Совмина предложил Николаю Андреевичу двухдневный отдых на берегу Днестра. В пятницу предполагалось открытие вновь построенной в Атаках гостиницы, а в субботу, по приглашению начальника санаторно-курортного отделения Винницкого облздравотдела, предполагалась поездка в, расположенный в 12 километрах, Бронницкий дом отдыха с рыбалкой.

При открытии гостиницы Министр коммунального хозяйства в сопровождении свиты, состоящей из заместителя председателя райисполкома, директора комунхоза, председателя Атакского поселкового совета обходил помещения новой гостиницы. Один Николай Андреевич, отстав от основной группы, ходил, что-то прикидывая, подсчитывая, чуть шевеля губами, по новому, пахнущему краской, зданию. Потом Николай Андреевич пригласил министра - коммунальщика перед сном прогуляться по вечерним Атакам. Походя, Николай Андреевич, как бы невзначай, показал на приземистое, построенное еще в прошлом веке, как частный дом, покосившееся здание Атакской поликлиники.

Так случилось, что министров поместили на ночлег в одной комнате.

- Почти до утра мы не спали. - рассказывал за ужином в Рудях Николай Андреевич. - Говорили ... Молчали ... Потом снова говорили ... В шесть часов утра в гостиницу были вызваны директор коммунхоза, главный врач и председатель поселкового совета. Из поселкового совета притащили пишущую машину. Почему-то запомнилось название: "Олимпия". В трех экземплярах был составлен "Акт передачи и приема вновь построенного здания Атакской гостиницы" с балланса Министерства коммунального хозяйства на баланс Министерства здравоохранения. В субботу и воскресенье медработники переносили мебель и оборудование. С 8-00 в понедельник новая поликлиника приняла первых пациентов. Оформление остальных документов закончили уже в Кишиневе.

Поражала скромность и простота, высокая воспитанность Николая Андреевича. Будучи в Бричанах, где проходило выездное заседание кафедры с медицинским советом, на обратном пути попутно захватили, выехавших по санавиации хирурга и анестезиолога. Они закончили работу и ждали машину санавиации, которая в это время с акушер-гинекологом была в Окнице. По дороге выяснилось, что анестезиолог, недавно прибывшая в Молдавию в связи с переводом супруга, молдавского языка не знала. В машине Николай Андреевич обратился к сотрудникам кафедры:

- Среди нас есть люди, еще не изучившие молдавский язык. Говорим на русском языке.

Националист? Человек! С большой буквы...

Имя Николая Андреевича Тестемицану присвоили нашей "Альма матер", улицам, воздвигли на малой родине бюст, учредили медаль его имени. Словно откупаясь от собственной совести, периодически лицемерно поднимают его имя, как знамя, под которым, по пожеланию зарубежных "доброжелателей", прикрываясь реформами и пресловутой децентрализацией, разрушают, созданную самим Тестемицану, концепцию, пожалуй, самой эффективной системы современного здравоохранения. Независимо от общественно-политической формации. Особенно для сельской местности.

Ministerul sanatatii - Министерство здоровья - это от лукавого. Для меня такое словосочетание звучит двусмысленно. Гадай! Это институт для восстановления здоровья, или его разрушения?

В здравоохранении утрачено главное - преемственность. Особенно в сельском его звене. Упразднили функцию хозяина районного звена медицины - должность главного врача. Убрали хозяина здравоохранения, главного координатора медицины в районе. Коллективы лечебных учреждений лишены видения перспективы развития отрасли. Упразднен, разработанный и внедренный Николаем Андреевичем Тестемицану, институт кураторства.

Когда пошла речь о внедрении страховой медицины, в спорах с, ныне покойным моим приятелем и, часто непримиримым оппонентом, Ливиу Павловичем Гурьевым, в одном мы пришли к единому мнению. Во главе страховой медицины должно быть вновь образованное управление страховой медицины Министерства Здравоохранения, слагаемое из частей лечебно-профилактического, планово-финансового и главного аптечного управления. Институт страховой медицины должен быть составной частью и под одной крышей с Министерством Здравоохранения. Вместо экспертов территориальных агентств - восстановить институт кураторства с ассистентами и ординаторами клиник - экспертами страховой медицины.

Была традиционная, десятилетиями убедительно доказавшая свою эффективность, логичная технологическая цепочка преемственности сельского здравоохранения: фельдшерско-акушерский пункт или здравпункт предприятия, амбулатория, скорая помощь, поликлиника, районный стационар со специализированными отделениями.

Под мудреным названием "децентрализация" последовало разрушение амбулаторно-поликлинической помощи сельскому населению. В районах амбулаторная помощь разбита на несколько дискоординированных, не сконцентрированных в единый рабочий фокус, так называемых "Центров здоровья"". Упразднены ежемесячные общерайонные дни повышения квалификации врачей, фельдшеров, акушерок, медицинских сестер.

По сути ликвидирована, как единый механизм профилактического направления медицины, диспансеризация. Упразднена картотека полицевого учета лиц, прошедших флюорообследование. Канули в лету функции фельдшеров по туберкулезу, акушерки кабинета онкопрофосмотра. Всего не перечислишь! Все свалили на семейного врача, которого, несмотря на компьютеризацию, превратили в, заваленного бумагами и обремененного жесткими юридическими рамками, медицинского диспетчера.

Единая районная регистратура упразднена. Амбулаторные карты, десятилетиями хранившие информацию о состоянии здоровья пациентов, динамики заболевания, испарились. Скорая помощь выведена за штаты ЦРБ в отдельное учреждение и превращена в звено многоуровневого этапа оказания неотложной помощи. Идея прекрасная. Но дает сбои та же система преемственности, особенно в части эвакуации больных с неотложными состояниями в лечебные учреждения вышестоящих уровней (Резина, Дрокия и др.).

С течением времени все сильнее ощущение, что все делается для того, чтобы на корню уничтожить профилактическую направленность и преемственность в работе лечебных учреждений, заложенную в свое время Семашко, и, получившую теоретическое обоснование и практическое развитие в работах ученого-патриота Николая Андреевича Тестемицану и его учеников.

До сих пор не могу простить себе собственного малодушия. В очередной предвыборный период перед коллективом распинались о преимуществах "децентрализации" медицины, дезинтеграции единого механизма управления здравоохранения от уровня села, скорой помощи, санэпидслужбы, до специализированного отделения центральной районной больницы и так далее выше. Я тогда промолчал.

Полагаю, что Николай Андреевич Тестемицану мудро и просто спросил бы:

- Может ли организм быть более здоровым и трудоспособным с отрезанными руками, ногами и головой?


P.S. Не обо всех написал? Мало? Лишь малая толика из учившей меня рати наставников? Может не о том писал? Пусть будет так! Но пусть каждый, вылетевший из гнезда, именуемого ALMA MATER, прошедший сложный, неоднозначный жизненный путь лекаря, напишет для молодых о части своего пути - учебе. Задумается и напишет о видении медицины и сложной, ныне убитой и бесстыдно забытой ее части, именуемой (простите за старомодность) организацией здравоохранения. Пусть каждый напишет свой вариант "истории болезни" захворавшего здравоохранения, трансформирующегося в злокачественное социальное образование - медицинский бизнес. Не о такой медицине мечтал Николай Андреевич Тестемицану.

И еще ... Пусть каждый искренне напишет хотя бы об одном из множества своих наставников. На свой выбор. Это будет достойная летопись, памятник нашим учителям ...