# Дорога на дно стакана

Евгений Николаевич Единак

Е.Н.Единак


Дорога на дно стакана


Между прочим, надо заметить, что

когда человек начинает пить разумно,

не теряя рассудка, это значит, что он

далеко зашел и дело плохо.

Джек Лондон


Вместо вступления от автора

Трудно определить жанр, предлагаемого читателю, произведения. Это не научная статья и не пособие по санитарно-просветительной работе. По форме - это не повесть, не роман и не мемуары. Скорее всего - это сборник историй, рассказов об алкоголиках и алкоголизме в научно-публицистическом стиле. По содержанию сборник ближе к драматическим произведениям с довольно узким психологическим диапазоном.

Сам диапазон, с одной стороны, ограничен внешними конфликтами героев с микросоциальной (ближайшее окружение, семья, друзья, товарищи, рабочий либо учебный коллективы) и макросоциальной (государство) средами. С другой стороны психологический диапазон ограничен внутренним конфликтом героя, противоречием между неодолимым желанием потреблять спиртные напитки и, как осознанной, так и не осознанной информацией о пагубном действии алкогольного зелья на психику и организм в целом.

В любом конфликте, в каждом противоречии одна из сторон одерживает победу. В алкоголизме динамика самого конфликта, за редким исключением, идет в одном, известном направлении. В каждом из рассказов логическим финалом является трагедия конкретной личности, а то и целых семей.

В нижеследующих историях вымысел отсутствует. Эпизоды из жизни и обстоятельств кончины несчастных, без меры поклоняющихся Бахусу, записаны на основании собственных наблюдений, рассказов самих пациентов, их близких родственников и знакомых, врачей-курсантов, психиатров, медицинских психологов, наркологов.

Было это, как говорит нынешняя молодежь, в незапамятные, еще доперестроечные времена. Времена меняются, а клиника хронического алкоголизма во все времена, от Содома, Гоморры и древнего Рима до сего времени остается прежней.

Ничтожна надежда, что, осилив, во что верится с трудом, настоящий сборник историй, закоренелый, опустившийся алкоголик бросит пить и вернется к обычной жизни нормального человека. Надеюсь на некоторый успех у прочитавших, еще плавающих между поверхностью зелья и дном стакана. Но основная надежда, поддерживающая мои творческие усилия, зиждется на том, что трезвомыслящие люди, прочитав последующие истории, сделают вывод сами, расскажут детям, дадут добрый совет родным, соседям и просто знакомым. Дадут совет почитать лично.

Моя покойная теща, в основном во время каникул, вразумляла в свое время внуков - моих сыновей по самым разным поводам. От учебы в школе и выполнения домашних заданий до поведения дома и на улице. Сама по профессии инженер-железнодорожник, она говорила:

- Если из произнесенных, несущих в себе воспитательную нагрузку и подкрепленных личным примером, ста слов даст разумные всходы одно-два, значит день прожит не зря, разговор был не напрасным.

Из соображений медицинской этики и деонтологии места действия, имена, фамилии, возраст и профессии наших "героев" и рассказчиков имевших место историй, изменены.

Настоящий сборник историй способен служить литературными ситуативными примерами, особенностями различных вариантов течения алкоголизма и версий личностной деградации алкоголика. Чтение сборника можно рассматривать как вспомогательное пособие для психогенного воздействия на пациента методом эмоционально-стрессовой либропсихотерапии. Этот метод психотерапии предусматривает чтение больными хроническим алкоголизмом специально подобранных тематических художественных произведений.


Рассказ областного нарколога

Не задерживая ваше внимание, скажу. Алкоголизм у мужчин и женщин имеет три стадии. 1 стадия. (начальная, неврастеническая, стартовая) знаменуется возникновением труднопреодолимой потребности употребить некую дозу спиртного. Развивается и укрепляется психическая зависимость. Пьющий утрачивает способность контролировать количество потребляемого алкоголя. Частичная амнезия (потеря памяти), когда пьющий явно "перебрал".

Имеет место снижение критики к распитию спиртных напитков. Человек каждый раз старается подобрать веские аргументы, чтобы оправдать очередной алкогольный сабантуй. Из-за отсутствия чрезмерно мучительных вегетативных и соматических симптомов на первой стадии алкоголизма, у субъекта чаще всего не возникает раздумий о необходимости прекратить прием горячительных напитков.

2 стадия. Сформировавшийся алкоголизм. У пьющего возникает физическая зависимость и, так называемое, плато толерантности (человек знает свою дозу). Формируется абстинентный (похмельный) синдром), по утрам тошнота, головная боль и т.д. Порог устойчивости к алкогольным напиткам повышается.

На этой стадии влечение к повторному употреблению алкоголя очень сильное, но пациент в основном еще контролирует употребление, т.е. способен самостоятельно отказаться от употребления зелья.

3 стадия. Ее еще называют терминальной. Все в жизни человека отныне сводится к одному: ни перед чем не останавливаясь - добыть спиртное. Кроме алкоголя, употребляются аптечные настойки, политура, одеколон, лосьон и т. п.

Снижается толерантность (устойчивость) вплоть до полной интолерантности. Пьющий пьянеет от одной рюмки (наступив на пробку). В этой стадии чаще всего переходят на более слабые алкогольные напитки. Возникают осложнения в виде психических, неврологических и других расстройств. Имеет место появление алкогольного делирия (белая горячка, белка, оседлать белого коня). Похмельный синдром настолько выражен, что отсутствие спиртного может вызывать длительные судорожные эпилептические припадки. Прогрессирует полинейроэнцефалопатия. Развивается социальная и психическая личностная деградация.

Существует несколько форм алкогольной зависимости. Самая известная - запойная. Пациент некоторое время пьет, затем наступает абсолютно трезвый период жизни (ремиссия). Запойная форма делится на псевдозапойную, когда злоупотребление начинается и прекращается по внешним факторам. Запойная заканчивается из-за явлений интолерантности (внутренние причины типа: больше не лезет и пр.). Форма постоянного пьянства. Небольшими объемами, но каждый день длительное время, на протяжение нескольких месяцев и лет. Формы непостоянны и под влиянием внешних и внутренних факторов, переходит в другую, как правило, в более тяжелую. Таким образом, систематическое употребление алкоголя, несмотря на вред здоровью и социальному положению (ухудшение здоровья, провалы памяти, конфликты в семье и на работе, необходимость опохмелиться, симптом "опережения круга" (пациент выпивает, не дожидаясь окончания тоста), судорожные припадки, провалы в памяти, ухудшение жизнедеятельности органов и систем являются чрезвычайно тревожным звонком.

Только владея всей информацией и открыв собственные глаза на наличие проблемы можно предотвратить развитие алкоголизма, избавиться от зависимости, обрести свободу от алкоголя. Самое важное, пожалуй, признать проблему. Только увидев препятствие, можно его преодолеть. А не видя реальности и не веря в факты, говоря себе, что такого не может быть, что я не алкоголик: хочу - пью, не хочу - не пью, человек безвозвратно погружается в ад алкогольного безумия.

Соблюдая извечное мужское правило, женщин пропустим вперед.

- Женщины слывут слабым полом, но это утверждение далеко от истины. Женщина, при случае, и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Женщины, как правило, живут дольше мужчин, стойко переносят жизненные невзгоды и болезни. Это заложено самой природой. На женщине, в силу ее извечной роли матери, лежит ответственность за семейный очаг, детей. Многие бытовые и социальные катаклизмы, когда ломаются, казалось бы, крепкие мужчины, женщины переносят более стойко. Исключение составляет одна беда - алкоголизм.

Прежде всего, как специалист, считаю необходимым остановиться на особенностях женского алкоголизма. Женщины, как правило, быстро утрачивают контроль над количеством выпитого, переносимость алкоголя у них ниже, чем у мужчин. Тяжесть похмелья у женщины отличается от мужского. Как правило, наблюдаются перепады настроения, с течением времени нарастает депрессия.

Такие изменения связаны с тем, что у женщин эмоциональный фон гораздо богаче, чем у мужчин. Выделение эстрогенов и эндорфинов (Эндорфины это, по мнению некоторых специалистов, не один гормон, а отдельная эндокринная система, целый комплекс веществ, определяющий эмоциональное состояние психики). В самой начальной стадии постоянного употребления алкоголя женщина ощущает себя более раскованной, привлекательной. Отчасти оно так и есть. Вначале незначительные дозы алкоголя стимулируют выработку эстрогенов, серотонина, окситоцина, отчасти гистамина. Это, так называемые, гормоны счастья.

По мере продолжения злоупотребления алкоголем, подавляется выработка в организме женщины собственных, определяющих психо-эмоциональный фон, эстрогенов и эндорфинов. Теряется женственность в поведении, жестах, мимике, поступках. Затем теряется женственность фигуры, непропорционально увеличиваются мышцы плечевого пояса и, наоборот, уплощаются и уменьшается ягодицы, грудь. Появляется сутулость.

Походка становится вначале похожей на мужскую, затем, по мере нарастания зависимости от зелья, выступают элементы, так называемой, атаксии. Атаксия - двигательное расстройство, проявляющееся в неспособности к координации произвольных движений; может быть следствием мозжечковых нарушений, расстройств двигательной или чувствительной систем. Создается впечатление неуверенности в походке. Злоупотребляющие алкоголем, что женщины, что мужчины, идя, словно ощупывает перед собой дорогу. В первую очередь атрофируются икроножные мышцы, за ними все остальные. В народе в таких случаях говорят, что выпитая водка закусывает "мясом" пьющего. Реже, в начальном периоде злоупотребления алкоголем, имеет место жировое перерождение мышц конечностей, туловища.

У женщин более длительно сохраняются перепады настроения. Короткие периоды эйфории сменяются длительной депрессией. У, осознающих свое состояние, пьющих женщин в первые же минуты после выпитой рюмки появляется сожаление о содеянном. Самобичевание, слезливость, чувство жалости к себе, подавленное настроение...

Избыточная жестикуляция и неконтролируемая мимика постепенно сменяются уплощением мимической мускулатуры, безучастным выражением лица. Оживление мимики наблюдается при приступе агрессии либо перед предстоящей выпивкой. Иногда достаточно разговора о застолье, чтобы у ряда пациентов в предвкушении выпивки проявилось непроизвольное, неосознаваемое энергичное потирание ладоней и глотательные движения.

В результате злоупотребления алкоголем у женщин проявляются социальные последствия. У них быстро меняется моральный, социальный облик. Особенно страдает интеллект. От алкоголизма женщин ограждают социальные, психологические и биологические барьеры. Когда они разрушаются, очень быстро происходит нравственное падение. Становится заметным противоестественное, в первую очередь, отношение к детям.

При употреблении алкоголя быстро меняется характер женщины. Усиливается истеричность, агрессия, нервозность, быстрее развивается энцефалопатия. Алкоголизм у женщин протекает более злокачественно. Женщина не может в полной мере осознать болезнь и не в силах отказаться от алкоголя. У женщин, регулярно потребляющих горячительные напитки, появляются отговорки, в которых они отрицают, что у них есть проблемы с алкоголем, типа: "я могу контролировать себя", "алкоголь мне не мешает", "у меня с алкоголем проблем нет". Затем они дают обещания, что могут сами бросить пить, закодируются на следующей неделе, в следующем месяце, в будущем году. С каждым разом пьющие женщины до последнего затягивают обращение к врачу.

Несколько лет назад мне позвонил мой однокурсник, работавший хирургом в одной из районных больниц. Обратился он ко мне по просьбе своего приятеля, смотревшего по местному телевидению серию моих лекций. Речь шла о молодой женщине, попавшей, как говорят, в пасть пьяному дьяволу несколько лет назад.

Условленный день в дверь постучали. В кабинет вошла миловидная молодая женщина лет тридцати-тридцати пяти, мало похожая на персону, злоупотребляющую алкоголем. Одета прилично. Опрятная прическа. Ниже угла глаза слева темная, почти черная, в форме падающей капли, родинка.

- Слушаю вас?

- Я по рекомендации Павла Петровича. Он сказал, что говорил с вами.

- Сядьте на стул, поближе. Чтобы мы с вами приняли правильное решение, прошу вас изложить ваши проблемы, как можно подробнее.

- Начну издалека. Закончила я технологический техникум пищевой промышленности по специальности "Технология переработки и консервирования сельхозпродуктов". Поскольку муж работал в совхозе агрономом, направили меня на местный консервный завод. Была принята на работу сменным инженером.

Было начало сезона. Заведующая складом готовой продукции попала в автокатастрофу. Множественные травмы, включая перелом позвоночника. Вызвали меня к директору:

- На время болезни назначаю вас исполняющей обязанности заведующей складом готовой продукции. По всем производственным вопросам подчиняетесь начальнику цеха и главному технологу. Он же начальник отдела сбыта. Принимайте склад.

Не склад, а огромная рампа с железнодорожными подъездами с обеих сторон. Плюс платформа для загрузки грузовых автомобилей.

- На следующее утро авторитетная комиссия под председательством главного бухгалтера произвела ревизию и по реестру я приняла склад. При приеме я обратила внимание, что часть готовой продукции, фанера, картонная тара оказались неучтенными и находились в стороне от готовой к погрузке продукции.

- А это все за кем числится? - спросила я.

- Это все уже выписано и оплачено. Заберут самовывозом.

Странным показалось то, что картон и фанера, которая всегда была в дефиците и на особом учете, подлежит вывозу. Но начальству виднее.

Старалась работать честно, каждая банка была на учете. Под бой отвела площадку, битое стекло взвешивала и вес заносила в ведомость. Рабочие склада пожимали плечам и переглядывались.

Каждая отгрузка фур сопровождалась застольями в небольшой комнатушке между складом и цехом. Практически тогда я впервые в жизни попробовала алкоголь. Да еще какой! Коньяки, ликеры, шампанское, ром, наливки и все подобное. Вначале отказывалась, потом втянулась. А тут главный технолог стал оказывать мне известные знаки внимания.

Однажды, что называется, перебрала. К концу второй смены очнулась в подсобке, а рядом главный технолог. Было страшно неудобно, стыдно. Как мужу в глаза посмотрю?

- Ничего! - успокоил меня начальник. - Выйдем через разные двери. Выпустил он меня через вторую дверь, которая при мне никогда не открывалась. Прошла через узенький коридор, отодвинула задвижку и через аккумуляторную попала в главный корпус. Вроде все прошло благополучно. Дала себе слово, что подобное больше не повторится.

- Через какое-то время застолье повторилось. В этот раз сибирские экспедиторы привезли из, расположенного неподалеку, ресторана шашлыки. После застолья снова подсобка, кушетка. Так я стала любовницей главного технолога. Пока трезвая - мучила совесть. Давала себе слово, что больше пить не буду и что-либо подобное повториться не должно. Но после первой выпитой рюмки море было по колено.

К концу месяца технолог пригласил к себе в кабинет. Подписав расходные ведомости и накладные, я поднялась. Начальник жестом усадил меня обратно. Открыл ящик стола и вынул пачку, завернутых в полиэтиленовый пакет, банкнот. Протянул:

- Это тебе!

- Что это?

- Это твоя доля! - технолог отвел глаза и продолжил. - Неля на работу уже не выйдет. Травмы серьезные. Оформляет группу инвалидности. С первого числа ты уже не ИО, а заведующая складом готовой продукции.

До меня дошло. Часто, подписывая в кабинете технолога документы на отпуск готовой продукции, я автоматически "подмахивала" все, пододвинутые мне начальником, документы.

- А если поймают? Тюрьма?

- Не поймают. Продукция уже за Уралом. А ты не маленькая, сама должна соображать. Знают только три человека. Смотри!

В тот вечер я пришла домой поддатой. Муж внимательно посмотрел:

- Может другую работу тебе? В совхозе есть место. А то в селе бог весть что болтают.

Я понимала, что качусь с крутой горы, словно в забитой бочке. Но в сумочке лежала пачка денег. Предвкушение, что завтра снова пойду в подсобку, открою шампанское, было сильнее. Я поднялась:

- Мне работа нравится. Зарплату обещали поднять...

- Ты больше ничего не хочешь сказать?

Я промолчала. Так продолжалось еще около года. Муж больше молчал, но напряжение в семье нарастало. А тут я забеременела. Не от мужа, конечно. В соседнем районе по знакомству сделала аборт. Мужу кто-то нашептал. Через недели две вечером постелил на стол покрывало, сложил свою одежду, обувь, завязал крест-накрест. Больше ничего не взял. Уходя, снял с пальца и оставил на столе обручальное кольцо.

Хлопнула дверка совхозного УАЗа. С заведенным мотором машина стояла у дома несколько минут. Потом мотор заглох. Я вся напряглась. Ждала. Думала, что вернется. Только сейчас дошло, что я наделала, разрушила свою и его жизнь. Поклялась себе:

- Пусть только вернется! Пылинки сдувать с него буду. Ноги мыть буду! Верной буду до самой гробовой доски!

Муж у меня настоящий мужчина. Немногословный, сам все понимал с полуслова. Технолог ему в подметки не годился. Да и иллюзий я там никаких не питала. Трое детей. Жена - нормальная женщина, у нас в бухгалтерии работала. Тихая, слова лишнего не скажет. Когда встречались, я видела, что она пыталась глянуть мне в глаза. Я же всегда смотрела вниз.

В это время снова услышала звук стартера. Мотор взревел так, что колеса со свистом забуксовали по сухой земле. Скоро звук отъезжающей машины стих за поворотом на трассу. Я поняла:

- Это все! Он уже никогда не вернется!

Завыла я по звериному. Так, до глубокой ночи, сцепив зубами подушку, скулила. Потом встала, подошла к серванту. Налила полный стакан водки. Выпила до дна и повалилась на кровать. Забылась.

Так и покатилась моя жизнь по наклонной. Утром на работу иду, даю себе слово вернуться домой трезвой и безгрешной. После обеда уже начинала поглядывать на часы. После четырех директор уезжал. Он жил в райцентре. И снова подсобка, коньяк, шампанское. Чтобы не бегать, не покупать, договаривалась с экспедиторами. Они мне привозили бутылки со спиртным, а я им вдвое - втрое больше нашей неучтенной продукции отдавала. Тогда слово такое вошло в моду - "бартер".

Неприятности, как всегда, нагрянули внезапно. На завод нежданно приехала комиссия из ОБХСС и еще из каких-то органов. После обеда по цеху пошел слух:

- Главного технолога арестовали!

Ноги меня не держали. Я присела. Сейчас придут и по мою душу. Но за мной не пришли. Вызывали на допрос как свидетеля. Там основным вопросом стоял вопрос сырья. Из колхозов присылали за день две-три машины, а оформляли, как одну. Потому и были на складе постоянные излишки продукции, которую реализовали "налево". А деньги по карманам.

Ревизия по складу, не знаю, каким чудом, прошла удачно, выявили небольшие излишки. Даже приход-расход крышек по цеху был в порядке. Стеклотару проверить было сложно, так как контейнеры с банками различной емкости были вперемежку. В углу складского двора была целая гора битого стекла. А все бумаги на "левую" продукцию уничтожались сразу, как вагоны или фуры прибывали по месту назначения. Ограничилась я строгим выговором.

Через несколько дней застали меня на рабочем месте подшофе. Приказ об освобождении от должности был вывешен на доске объявлений на следующий день. Плакала, клялась, что больше в рот спиртного не возьму. Кажется, поверили. А скорее, думаю, не хотели отпускать меня из поля зрения. Возможно, были замешаны люди повыше. Боялись, что уволив, развяжут мне язык. Стала я кладовщицей на складе стеклотары, расположенном в углу территории консервного завода. Площадь огромная, плюс складские ангары.

В это время главного технолога отстранили от работы. Шло следствие, были заведены дела на агронома по приемке сырья и нескольких бригадиров и экспедиторов колхозов, откуда мы получали сырье. Дело вскоре должны были передать в суд. Около полутора месяцев я держалась. Теплилась надежда, что вернется муж, простит. Да и работу боялась потерять. Работа не пыльная, бумажная, из персонала - один рабочий и автокарщик.

Как врач, я не вмешивался в рассказ женщины. Пусть выговорится, как говорят, выплюнет скверну из души. Это тоже элемент психотерапии. Моя пациентка продолжала:

- Однажды к рампе ангара подкатила грузовая машина. Выписали десяти литровые банки. А они у нас в неликвидах. Молодой разбитной водитель попросил, помимо выписанных, погрузить несколько десятков банок за наличные. При этом под бумагу на столе сунул крупную купюру. Я машинально качнула головой.

- Кто их считает, те банки. Тем более завод с ними не работает. Всегда можно списать на бой.

Уходя, парень повесил на спинку стула кулек. Незаметно подмигнул. Когда он уехал, я заглянула в кулек. А там бутылка водки "Тайга". Только появилась в те годы. 0,7 литра. Мужики называли водку в таких бутылках "противотанковой".

До конца рабочего дня сидела как на угольях. Все поглядывала на часы. Потом наступало раскаяние:

- Я же себе и другим дала слово!

Хотела выйти и разбить бутылку о край рампы. Взяв в руки, посмотрела на этикетку. Хвойные деревья, сопки... В это время загрохотала дверь ангара. Я быстро сунула бутылку в ящик стола.

Конец рабочего дня. Работники ушли. Подписав контрольки, приготовилась закрыть склад. Дальше, словно черт моей рукой водил. Не осознавая, достала бутылку, открыла. Словно во сне, налила в чашку. Выпила. Лишь выпив, меня словно обожгло:

- Боже! Что я натворила. Столько времени я не пила!

Самое интересное, что чувства ненависти или вражды к тому парню не было! Было только сожаление. Водку спрятала. Ушла домой.

Следующий день прошел, словно в угаре. Без конца поглядывала на часы. Когда осталась одна, налила в чашку. Только сейчас я налила больше. Выпила. Так покатились дни. Тайга кончилась. А тут, словно нечистый, принес очередного, выписавшего банки, клиента. Банки в те годы были дефицитом. Оставил он мне бутылку водки на полу, за тумбочкой в углу кабинета. Как только клиент ушел, я положила бутылку в ящик стола.

Обедала я у себя в кабинете. Закрылась. Это были невыносимые муки. В конце работы я позволяла себе выпить и бежала домой. Во время обеда испытывала все чувства, которые, кажется, должен испытать человек перед нарушением клятвы, несмотря на то, что я ее уже нарушила. Стыд, страх, раскаяние, угрызения совести, самобичевание, осознание собственной никчемности, проблески осознания собственного греха, покаяние и, одновременно, непреодолимое желание выпить здесь и сейчас.

Когда наливала водку в чашку, раздался дробный звон бутылки о край чашки. Мне казалось, что это дребезжание слышит весь завод. Когда выпила, успокоилась, словно грехи кто-то отпустил. Есть не хотелось. Прислонилась спиной к теплой печке. Но это длилось недолго. Через несколько минут меня снова стали терзать муки и угрызения совести о содеянном. Так продолжалось довольно долго. Казалось, никто ничего не замечает. А я, походя по ангару и по дороге домой чувствовала, как меня ведет то в одну, то в другую сторону. Старалась держаться прямо.

Прошло около года. Позади был суд, потом второй, частичное оправдание. В актовом зале прошло собрание коллектива, на котором выступали прокурор и представитель министерства.

А я снова пила, почти не таясь. Во время обеденного перерыва в подсобке ангара собирались на обед рабочие, женщины из подсобного хозяйства по откорму свиней, весовщица. Однажды к нашей компании присоседился водитель, возивший на завод стеклотару со стекольного завода. У него за спинкой водительского сиденья всегда была плоская канистра с тираспольским пшеничным спиртом.

Гром грянул среди, казалось, ясного неба. В самый разгар обеденного веселья открылась дверь. Пришли из профкома, заместитель главного механика, парторг цеха. Вместе с ними была заведующая заводским здравпунктом - врач-терапевт. Всех освидетельствовали на степень алкогольного опьянения. Всем, как говорят, всучили по выговору, отстранили в тот день от работы. Сказали:

- Назавтра явиться в отдел кадров.

Зашла я утром, а там молоденькая, недавно закончившая юридический техникум, девчонка и бессменный председатель производственной комиссии профкома. Опять увещевания, слезы. Я плакала и искренне верила в то, что больше не возьму в рот капли спиртного. Почему меня не выгнали тогда? После длительных нравоучений перевели меня ночным охранником на ворота, которые открывали только с утра. Но с восьми утра там был уже другой человек, который впускал и выпускал груженный автотранспорт, открывал и закрывал ворота железнодорожной ветки, по которой увозили готовую продукцию и привозили пустые вагоны..

Обустроила я сторожку, побелила, даже занавески из дома принесла. В сторожке печка с плитой, угольный склад в двадцати метрах. Совершенно искренне решила начать новую жизнь. Без вина, водки и пьяных компаний. А там посмотрим. Может сыщется другая работа. Так сказали мне, выписывая новый пропуск, в отделе кадров.

Поздней осенью темнело быстро. Едва закончился рабочий день, как открылась дверь и в сторожку вошел дежурный оператор цеха по откорму свиней. Свинарь, одним словом. Предусмотрительно задернув занавески, вытащил из одного кармана бутылку самогона, из другого кусок сала и чеснок.

- По самой, самой малости. А сало, как сливочное масло...

В борьбе с сатаной я продержалась недолго. Разлили самогон, выпили. По запаху и вкусу поняла: самогон гнали из продукции консервного цеха. Использовали бомбажный компот и другую подозрительную, негодную к реализации, продукцию. Када с брагой, узнала позже, и самогонный аппарат находились в самом закутке свинарника, куда начальство не заглядывало годами.

Под утро проснулась я от дикой головной боли. Стучало в висках, тошнило. Повернулась, а рядом на широком топчане храпит полураздетый мой собутыльник. Не маленькая, поняла, что, воспользовавшись моим состоянием, он без труда овладел мной. Выгнала я его. Целый день провела в рыданиях, искреннем раскаянии и клятвах.

Через пару дней пришел напарник ночного свинаря. Тоже с самогоном, салом и куском мяса. И снова:

- Ну самое малое, чуть-чуть!

Втянулась я быстро и основательно. Контроля никакого, сторожка в дальнем углу территории, за дорогой пустырь, поле. Стали приходить ко мне по вечерам другие гости: из поселка и близлежащего села. От пожилых, годящихся мне в отцы до подростков. Каждый раз с бутылкой самогона либо домашнего вина.

После выпивки - топчан. Потом гости, осторожно выглянув, исчезали в темноте. Так продолжалось довольно долго. Чувство вины притупилось, мне уже все было равно. Только вечером спешила на работу, обходила со сменщиком ворота, проверяла контрольки на замках. Затем в томлении ждала очередного ночного гостя.

Однажды в первой половине дня у калитки дома остановилась больничная машина. Я вышла на крыльцо. Рядом в водителем сидел фельдшер. У меня, как говорят, упало сердце. Фельдшер работал в кожвенкабинете и по профосмотрам. Не выходя из машины, фельдшер поманил меня пальцем. Я подошла.

- Быстро переоденься и садись в машину. Поедем в поликлинику сделать анализы. Иначе с милицией привезем!

Провел он меня к кабинету. Слава богу, кабинет этот находился в отдельном помещении вместе с тубкабинетом. Зашла. Вначале фельдшер взял из вены кровь на анализ. Потом провел к врачу. Тот пододвинул лист бумаги и дал ручку:

- Пиши обо всех контактах за последние месяцы. Обо всех! Ничего не скрывать! Как можно подробнее: когда, где, с кем, фамилия, имя, где живет, где работает? А перед этим внимательно прочти и распишись внизу, что ознакомлена!

Подал он мне отдельный бланк.

- Распишись, что ознакомлена со статьей уголовного кодекса о привлечении к ответственности за распространение венерических заболеваний! С этой минуты до результатов анализа и окончания лечения в половые отношения не вступать. Иначе будешь сидеть!

Я машинально, не читая, подписала поданный мне бланк.

- А сейчас садись за вон тот отдельный столик и подробно опиши все, как я сказал. Вплоть до обстоятельств!

Села я, стала писать. Начала со свинарей. Потом, кого знала. Некоторых помнила только по имени или откуда.

- Пиши приметы, пиши все, чтобы легче было найти!

Написала я все, что знала. Ничего не скрыла. Поняла: тут шутки плохи!

Отправили меня в специальную больницу в областном центре. Лечилась я долго. В конце несколько раз делали анализы. Сейчас все в порядке. Все это время я не пила. Не до того... Если возможно, хочу пройти курс лечения у вас. Рассказывали, что у вас отличные результаты. Чтобы я в рот больше не брала этой гадости. Потом попробую найти другую работу. Или уеду, где меня никто не знает. Стыд какой!

- Пациентка провела у нас в наркологической клинике несколько месяцев. - рассказывал нарколог. - Провели ей несколько курсов лечения. От дезинтоксикации до эмоционально-стрессовой и наркопсихотерапии. К концу лечения больную тошнило и появлялись позывы на рвоту после одного упоминания о спиртных напитках. При выписке предупредили:

- Никакого алкоголя! Можешь запросто умереть сразу или остаться калекой!

- А я для себя все уже решила. В жизни больше ни грамма!

.................................................................................................

Продолжение рассказа нарколога

Возвращались мы бригадой в машине наркологического центра из центральной районной больницы, куда ездили с целью контроля качества работы наркослужбы района. В одном из сел на широком перекрестке, больше напоминающем площадь, напротив бара мы увидели машину районной неотложки и многочисленную толпу.

- Остановимся! - предложил я. - Может помощь какая нужна?

Мы остановились рядом с неотложкой. Вышли. Ко мне повернулся врач бригады неотложки. Молодой коллега, угрюмо взглянув на меня и нашу машину, на которой была надпись "Областной наркодиспансер", негромко промолвил:

- Поздно! Вашим раньше надо было работать! Может и осталась бы жить! Молодая еще!

- Что случилось?

- Алкоголичка. По рассказам буфетчицы и свидетелей, зашла в бар, купила охотничьей колбасы и запечатанный "Стопарик". Водку выпила в баре, колбасу жевала на ходу. На этом самом месте ее стошнило и вырвало. Упала... и все. Скорее всего, асфиксия рвотными массами. Вызвали нас. Мы по рации связались с милицией. Уже выехали с представителем прокуратуры. Скоро должны быть.

Обойдя толпу, я приблизился, лежащему на боку, телу женщины. Полусогнутые ноги. Синяя джинсовая юбка. Обширное темное мокрое пятно. Ясное дело... Обошел тело. На подбородке, припудренные дорожной пылью, рвотные массы. Я присмотрелся. Со стороны левого виска ниже угла глаза отчетливо была видна черная, в форме падающей капли, родинка ...


Разбитые иллюзии юности


Мы с приятелем сидели на скамеечке в тени раскидистого клена у сельмага и ждали машину с нашими товарищами. Сегодня, в воскресенье, на рыбалке мы решили разделиться. Председатель колхоза выписал разрешение на четырех человек. Право выбора озера предоставил нам. Мы разделились. Я с одним из товарищей остались у села. В небольшом охраняемом озере водились крупные жирные караси. Двое укатили на озеро под лесом. Рыбы там меньше, но попадались огромные, до 4-5 кг. весом карпы, водились щуки и судаки.

Улов был небогатым. Мы сидели и гадали: с каким уловом приедут наши друзья? Мимо нас в магазин прошла молодая женщина. Сказать, что она была красивой, значит ничего не сказать. Правильные черты лица, некрашенные, но, четко очерченные, слегка пухлые губы, огромные черные глаза, прямой нос, иссиня-черные волнистые, стянутые широкой шпилькой, волосы. Длинная юбка, цветастая блузка и слегка семенящая походка напоминали в ней облик цыганки.

- Глянь, какая дама! - вполголоса сказал я и кивком головы указал товарищу на, поднимающуюся по ступенькам в магазин, женщину.

- Насмотрелся я на таких, цыганистых! С детства тошнит! - с раздражением ответил напарник. - Вот и наши возвращаются. Потом, как-нибудь расскажу.

Недели через две мы поехали на одно из озер вблизи Днестра. Наладили снасти, закинули донки с макухом и решили пройтись с бреднем вдоль берега. Вдруг к берегу после дождей подошли раки?

Обойдя по кругу озеро, вытащили не более десятка раков. Клева не было. Мой товарищ повернулся ко мне:

- Помнишь ту красавицу возле магазина?

- Конечно!

- После войны в нашем селе открыли школу. Поскольку в селе было больше молдаван, открыли семилетку на молдавском языке. В русских, скорее украинских, классах было максимум по пять учеников. Поэтому для русскоязычных организовали только четыре класса. Классы были спаренными, всего два учителя. После начального образования учебу дети продолжали в средней школе райцентра и в семилетке соседнего села. Поскольку добираться туда было не с руки, родители решили отдать меня в районную школу, тем более, что после семилетки учебу нужно было продолжать там же.

Поселили нас в интернате, размещенном в старом, вросшем в землю, старом бросовом доме. Окна были маленькими, крыша из почерневшей дранки. Но это смущало нас мало. Нам было по одиннадцать лет! Школа была рядом, в пятидесяти метрах был клуб, где через день показывали кино. Перед клубом тогда еще стоял памятник Сталину. Там мы играли в "копейки". От гранита отлично, со звоном и далеко, отлетают, брошенные в постамент, монеты.

Суть игры довольно проста. А вот ее прибыльность или убыточность зависят от тренировки игроков и везения. Первым бросает по жребию. Старается, чтобы монета отлетела, как можно дальше. Затем бросают все по очереди. У кого монета упала от копейки соперника на расстояние, менее, чем дистанция от концов большого и указательного пальцев, забирает чужую монету.

Мой ровесник из молдавского класса Лулу Вакарчук, избравший себе кличку "Аврора", самостоятельно лезвием разрезал на левой руке натягивающуюся перепонку между большим и указательным пальцем. Целый месяц ходил со специальной, с проволокой, повязкой собственной конструкции. Зато дистанция между концами пальцев увеличилась на целый сантиметр!

Рядом с интернатом располагалась спортплощадка. Под турником - яма с древесными опилками. На закате, просеивая через пальцы опилки, мы находили, выпавшие из карманов, копейки, крутящейся на перекладине перед ужином, ремеслухи. Ремеслуха - это уже старше нас, учащиеся ремесленного училища. Но не это было главным. Основным в нашей жизни была, свалившаяся ниоткуда, свобода.

Осенью мы шли к старым домишкам на центральной улице. Там, в фасадных комнатах с дверями, обращенными на улицу, располагались колхозные ларьки. По вечерам из колхозов машины привозили овощи и фрукты. С машиной, приезжающей из нашего колхоза, родители передавали еду. Параллельно учебе мы выгодно подрабатывали. Как только привозили арбузы, мы тут как тут. Взрослые подавали нам арбузы и дыни с машины, а мы рысью относили их в ларек. Оплачивали за работу натурой. Битые и треснувшие арбузы, реже дыни, в конце разгрузки отдавали нам.

Если битых арбузов было мало, к концу разгрузки мы, неся арбуз перед собой, прижав к животу, незаметно били его об столбик калитки. Совсем чуть-чуть, до трещины. Таким образом, заработанные праведным и неправедным трудом арбузы и дыни мы уносили в интернат. Резали, переданный из дома хлеб, и начиналось пиршество.

- Ты ел когда-нибудь арбузы с хлебом?

Я кивнул.

- Незабываемо вкусная вещь! Особенно с черным хлебом!

Кино было для нас, пожалуй, не менее главным, чем учеба. Но денег на все фильмы не хватало. Проскочить мимо строгой билетерши было невозможно. Но мы были изобретательными. На второе, после фильма, утро, идя в школу, мы старательно подбирали вокруг клуба, выброшенные при выходе, использованные билеты. У входа тщательно подбирали оторванные от билетов, контрольные талоны.

В школе билеты и контрольки закладывали между страницами учебников. К концу уроков бумажки разглаживались и выглядели весьма аккуратно. Придя со школы, сначала сортировали контрольные талоны. Выбирали, которые подлиннее. Затем один из наших, сын сапожника из соседнего села, лезвием косо по линии отрыва срезал так, что бумага становилась полупрозрачной. Затем карандашом намечал линию разреза на использованном билете. И снова по намеченной линии проводил косой срез. Затем в ход шла небольшая капелька жидкого мучного клея. Слегка подсохшие восстановленные билеты снова помещали между страницами учебников и оставляли под прессом из книг до утра.

Утром зачастую невозможно было установить место склейки. Да и мучной клей, не то, что силикатный. Билет был одинаково мягким и пятен на склейке не было. Смотрели мы фильмы таким образом довольно долго. Разоблачила нас все та же билетерша, она же кассирша. Не сходились у нее вырученные деньги со зрителями и номерами билетов. Заподозрили нас. Больше некого. На входе стала отбирать она у нас билеты. А потом с киномехаником провели экспертизу. Билеты отнесли директору школы. Скандал был громким. Вызвали в школу родителей. Особенно суровым было наказание со стороны сапожника, который с шести лет лет учил сына старательно подрезать "на нет" кожу, прошивать ранты и забивать в подошву обуви деревянные гвозди.

Учебный год мы закончили весело. Однако после родительского собрания с выдачей табелей, наше веселье поубавилось. О нашей старательности и прилежании красноречиво говорили оценки.

- В интернате толку не будет! Будем искать квартиру. - Вердикт семейного совета был окончательным.

Первого сентября в шестом классе отец повел меня устраивать на квартиру. Квартира находилась в гуще домиков между колхозными ларьками. Хозяин квартиры работал посменно на железной дороге. Жена его, тетя Нина, не работала. Отец воспринял это, как благоприятный знак. И кушать приготовит во время, и за моей учебой проследит. Кроме платы за квартиру, отец еженедельно, а то и чаще, привозил крупы, картошку, молочное. Мама готовила домашнюю лапшу. Отец отдавал хозяйке, уже не помню сколько, денег на мясо. Часто, зайдя в мясной ларек, сам выбирал у знакомого мясника кусок мяса получше и приносил.

По приезду домой родители, особенно мама, весьма подробно расспрашивала меня о еде. Что тетя Нина готовит, что варит, что жарит. Что приготовила она из переданного творога, предусмотренного для приготовления жареных сырников? Сколько котлет получается на обед? Как часто тетя Нина варит борщ или супы?

Я добросовестно врал. Врал потому, что почти ничего из переданного и принесенного отцом, я не видел и не пробовал. Но мне не хотелось расстраивать родителей. С хозяином, дядей Георгием, отец после войны был мобилизован военкоматом на строительство дорог. Они жили в одной казарме и считали друг друга друзьями.

Тетя Нина, хозяйка, говорила с отцом, с изредка приезжающей мамой приветливо, хвалила меня. Расхваливала себя как повариху. Раньше тетя Нина работала в чайной поварихой, но потом, по ее словам, повздорила с заведующим и уволилась. Одновременно рассказывала, что она готовила на неделе, говорила, что уже кончается крупа, неплохо бы привезти сметаны и творога. Все сказанное было враньем, но я не мог, почему-то, сказать, что горячий борщ последний раз я ел дома в субботу и в воскресенье.

Родители прилежно слушали и добросовестно привозили и передавали требуемые продукты. В сентябре тетя Нина закупила мешок сладких перцев, капусту, морковь и еще что-то. Вместе с тетей Клавой, живущей через дорогу с тыльной стороны небольшого домика, целый день шинковали капусту, резали морковь, чистили перцы. Потом нафаршировали перцы и поставили их прокисать в огромные глиняные, обвязанные целлофаном, горшки.

Скоро перцы прокисли. На завтрак тетя Нина подавала два-три перца и кусок хлеба. На обед и ужин то же самое. Дядя Георгий питался в станционном буфете, где для железнодорожников был отдельный зал. Там подавались горячие обеды. Приходя домой, открывал тумбочку, приподнимал крышки пустых кастрюль и говорил:

- Нина, свари борщ. Павел (это мой отец) вчера купил у Когана такие красивые ребрышки с мясом! Кстати, где они?

- Положила до завтра в погреб (О холодильниках тогда только мечтали). Что, каждый день только борщ и борщ?

Тетя Нина искусно переводила разговор на другие темы. Дядя Георгий мрачнел, молчаливо обходил комнату и, приблизившись к тете Нине, с укором спрашивал:

- Ты что, опять?

- Ничего не опять! Валя принесла бутылку пива. Выпили по стакану!

- Нина! - дядя Георгий переходил на молдавский, но я все понимал. - Имей совесть! Человек возит еду, можно прокормить двоих, а мальчик у нас похудел! Не видишь?

- Георге! Ну что, снова каждый день борщ или суп? И перца вволю заквасили!

У дяди Георгия напрягались и белели крылья носа. Это означало, что он очень расстроен. Он облачался в железнодорожный китель, надевал на голову форменную, с эмблемой, серпом и молотом фуражку и уходил на вокзал. Приходил часто так поздно, что видел его я, только проснувшись поутру.

За прошедшие два месяца, когда оставались считанные недели до осенних каникул, я заметил, что уходя, соседка Клава забирала, привезенную отцом сметану, творог и еще, что я не успел увидеть в нашей авоське. Прижимая к ноге либо к животу, спешила к калитке. Тетя Нина за ней. Через полчаса хозяйка приходила, как правило, в приподнятом настроении и начинала рассказывать о своей жизни. За последние недели я понял, что тетя Нина регулярно выпивает. За самогон расплачивается продуктами, которые мне передавали родители, но сообщить об этом родителям мне не хватало смелости.

Тетя Нина рассказывала, что она в юности была очень красива и великолепно пела. У нее была самая длинная и толстая в селе коса. На одном из республиканских смотров художественной самодеятельности она пела песню на слова, знаменитого в то время, молдавского поэта Емельяна Букова. После исполнения песни Буков поднялся на сцену с букетом цветов. Поцеловав исполнительницу, поэт сказал, что это было лучшее исполнение его песни.

После конкурса, по словам тети Нины, Емельян Буков пригласил ее, семнадцатилетнюю, в ресторан. Несколько дней тетя Нина жила в лучшей гостинице, обедала с Емельяном Буковым в лучших ресторанах. В последний вечер, рассказывала тетя Нина, Емельян Буков за ужином сказал, что сейчас он свободен, получил развод и предложил семнадцатилетней Нине руку и сердце. При этом попытался надеть на палец обручальное кольцо.

Подсчитав, что поэт старше ее более, чем на двадцать лет, она попросила разрешения подумать. Уехала домой. На второй день о предложении поэта рассказала маме. Мама пришла в ужас:

- Он тебя бросит, как бросил свою жену! Я уверена, что ты у него и сейчас не одна!

Вечером пришли оба брата и старшая сестра. Увещевания закончились тем, что старший брат исхлестал ее голую спину и то, что ниже, широким ремнем с солдатской пряжкой. Во время воспитательных воздействий второй брат, мама и сестра держали Нину, прижав руки и ноги к кровати.

Рассказывая, тетя Нина, уже не стесняясь меня, подошла к духовке. Открыв, вытащила из самой глубины бутылку самогона. Налив неполную стопку, почти залпом выпила. Только сейчас я внимательно присмотрелся в тете Нине, словно увидел ее впервые. Меня, в первую очередь, загипнотизировал ее рассказ о Емельяне Букове, песни которого мы исполняли во время выступления школьного хора.

Несмотря на только что выпитую хозяйкой стопку самогона, я смотрел на тетю Нину уже совсем другими глазами. Казалось, только сейчас я увидел, как она красива. В свои неполные тринадцать лет я не видел более красивой женщины. Тетя Нина была чуть выше среднего роста. Платье ее довольно плотно облегало ее узкую талию. Вспоминая ее сейчас, могу сказать, что ноги ее, бедра и все остальное, вероятно были бы достойны самой высокой оценки на сегодняшних конкурсах красоты и других состязаниях "мисс".

Только сейчас я увидел широкий вырез ее платья на груди, притягивающую взгляд, глубокую, сужающуюся книзу, темную ложбинку.

Смуглая матовость длинной шеи и обличья. Правильные черты лица, тонкие ноздри, словно точеный прямой, с еле заметной горбинкой, нос, тонко очерченные, чуть полные губы. Нижняя губа ее была чуть шире верхней и слегка оттопыривалась книзу. Мне, повторяю, еще не было тринадцати, но эта, чуть оттопыренная книзу губа, казалось дразнила меня, притягивала к себе, обещая нечто неземное.

Я тогда не отдавал себе отчета, но вспоминая эту женщину сейчас, вижу перед собой идеальные дуги бровей, под которыми, подогретые самогоном, лихорадочным огнем горели ее миндалевидные черные глаза. Немного портили ее облик узкий лоб и оволоселость висков в виде спускающихся вниз, сходящих на нет, мелковолнистых бакенбардов. Точь в точь, как у женщины, которую мы встретили у магазина, когда возвращались с рыбалки. Да и похожи они были, словно сестры-близнецы.

Во время нашего с тетей Ниной разговора хлопнула входная дверь. В комнату, сутулясь, вошел сын хозяев, Ионел. Мальчишка лет девяти, с утра до ночи шатался по поселку без какого-либо контроля. Помогая киномеханику перематывать киноленту, получал возможность смотреть все фильмы: от детских сеансов, до взрослых фильмов вечером. Часто приходил домой далеко заполночь.

- Мама! Кушать дай! Я сегодня у тети Маруси только хлеб с постным маслом ел!

Тетя Нина взбеленилась, словно ее оторвали от какого-то очень важного дела:

- Иди к черту на веранду и набери себе перцев. Хлеб в тумбочке. Смотри! Хлеб оставишь и на утро!

- Мама! У меня от этих перцев уже неделю живот сильно болит! Не могу на них смотреть. Тошнит! И постоянная изжога, даже вода не помогает!

Ах, вот оно в чем дело! У меня, примерно неделю, уже постоянно болел живот, подташнивало, особенно по утрам! Так это от перцев!?

- Какие перцы? - вскричала тетя Нина. - Не надо курить окурки, которые собираешь у клуба! И болеть и тошнить перестанет!

Сунув руки в карманы, еще более ссутулясь, Ионел толкнул плечом дверь и пошел на веранду.

Уснул я в тот вечер с трудом. Ночью приснилась мне тетя Нина. Сумбурный, бестолковый какой-то был этот сон. Снилась голая грудь тети Нины, которую я пытался ласкать, но никак не мог к ней дотянуться. Совсем рядом, а потрогать невозможно. А рядом плакал и ругался матом Ионел.

На следующее утро, не позавтракав, я собрал портфель и перебежав дорогу, забежал в чайную. Там работал буфетчик Гендлер. Помнишь, он до недавнего времени там работал, пока не снесли чайную? Копейки у меня были. Отец всегда оставлял на тетради, карандаши, чернила. Раз в неделю мой бюджет предусматривал просмотр кинофильма, в то время как хозяйский Ионел смотрел кинофильмы ежедневно по несколько раз и бесплатно.

Купил я еще горячий, только изжаренный, большой беляш. Сжевал я его на ходу, по дороге в школу. В школе на первом же перерыве купил в школьном буфете за три копейки сладкий чай. Вернувшись в класс, я с облегчением почувствовал, что боли в животе покинули меня.

Вернувшись на квартиру, от соседки узнал, что совсем недавно заезжал с колхозной машиной мой отец. Оставил авоську. А мне так захотелось нашей домашней сметаны! Я по тумбочкам - авоськи нет. Побежал в погреб. Пусто! Обида сдавила горло. Страшно хотелось плакать...

Поднялся я из погреба, а тетя Нина от соседки бежит. Веселая, вся в хлопотах. Забежала в дом, вытащила из шуфляды кухонной тумбочки вилки и, схватив несколько тарелок, убежала. Снова к соседке. А у той на квартире жили какие-то летчики, правда без погон. Приехали в наш район из Западной закупать овощи. Тетя Нина и тетя Клава громко между собой переговаривались, хихикали. Мужские голоса весело рассказывали что-то смешное.

В это время мои ноздри уловили неповторимый запах свеже-жареного мяса. У нас это блюдо так и называется: жареная свеженина. У меня потекли слюни. Под ложечкой стенали голодные болезненные спазмы. Так вот где, привезенное отцом, мясо! Но перцы я твердо решил не есть. Одна мысль о них вызывала боль и тошноту. Вывернул я все свои карманы. Живем! На целых два беляша хватит!

Купил я беляш у Гендлера. Он был еще горячим. Видно, как и утром, совсем недавно изжарили! Подумав, купил еще стакан чая. Выпил. Жизнь уже казалась, если не прекрасной, то сносной. Вернулся я на квартиру и сел за уроки. А у самого из головы не выходят мысли:

- Тетя Нина пропивает у самогонщицы Клавы продукты, которые родители мне привозят и передают, чтобы я учился!

- Как быть дальше?

- Как начать рассказ родителям?

- Просить отца, чтобы нашел другую квартиру? Будет неудобно перед дядей Георгием. Друзья почти с самой войны!

Я заканчивал письменное задание, когда громко хлопнула калитка. Скоро открылась дверь и в комнату тетя Клава с одним из летчиков волоком втащили тетю Нину. Ноги ее безвольно тянулись по полу. В комнате тетя Нина приподняла голову. Это было выше моих сил!

То, чем я любовался вчера вечером и снилось в моем юношеском невинном эротическом сне, выглядело безобразным, грязным месивом. Блевотина покрывала половину ее лица, и была густо припорошена дорожной пылью, которой так богат наш райцентр. Еще вчера прямо смотрящие, дразнящие глаза смотрели в разные стороны, почему-то больше вверх, на потолок. По шее, спускающиеся книзу, потеки грязи. Туда, куда мой взгляд еще вчера вечером, украдкой, воровски старался проникнуть. В самую темень заветной ложбинки!

Грязная заблеванная кофточка! Мокрая, такая же грязная, еще вчера нарядная, по цыгански цветастая длинная юбка. На одной ноге была босоножка. На второй босой ноге сбитые пальцы, покрытые, потемневшей от крови, пылью.

Я вскочил со стула так, что он отлетед назад и с грохотом ударился о плиту. Выскочил на заднее деревянное крыльцо. Перепрыгнув три ступени, я стремглав бросился к калитке. В самом проеме на земле валялась вторая босоножка. Высоко перепрыгнув, как через спортивное препятствие, я повернул налево. В считанные минуты я был на окраине поселка. Оглянулся. Транспорта не было.

Я бежал, казалось изо всех сил, не чуя ног. Вот поворот на тропинку через колхозный сливовый сад. На подъеме я почувствовал, что мне стало не хватать воздуха. Но мне казалось, что дыхание мне уже не было нужным. Ноги сами несли меня, без дыхания. Вот и конец сада. Слева лес. Я пересек дорогу. Оглянулся. Пусто. Перебежав по извилистой тропинке свежевспаханное поле, снова выбежал на дорогу. Как будто кто-то специально в тот день не пускал транспорт по той дороге!

Снова лес, а дальше утоптанная тропа через убранное поле подсолнечника. Потом спуск. В голове было пусто. Только звон. Наверное от долгого бега. Ни о чем не хотелось думать. Вот уже спуск к речке. Деревянный мост справа примерно в двухстах метрах. Далеко! Не сбавляя темпа, выбежал на самый берег Куболты. В двух метрах от берега широкий камень выступал над водой на размер спичечного коробка. Другой камень весь под водой, но у самой поверхности.

С разбега прыжок, словно полет. О том, что могу свалиться в воду, даже не думал. Тут не глубоко! Еще прыжок! Чуть плеснула под ботинком вода. Третий прыжок, и я уперся к кромку берега. Не сумел с ходу вылететь на траву. Вскочил, выбрался и снова бегом вперед. Ни одышки, ни усталости! Снова подъем в гору. Справа уплыло назад кладбище. Осталось совсем чуть-чуть. И я дома!

Миновав перевал, почувствовал, как спазмы сдавили мне горло. Нет, дышать было легко! Давило что-то в глубине, внизу, ближе к груди. Вот и наша усадьба, множество ульев. Родители готовили к вспашке огород, Вдвоем взялись за все четыре конца полотнища брезента. В тот момент они увидели меня. Брезент с подсолнечниковыми головками отпустили, словно бросили, одновременно.

А из меня на бегу вырвались рыдания. Кажется громкие, потому, что отец побежал навстречу.

- Что случилось! Почему ты прибежал сегодня и в таком виде? Что случилось? - повторил отец.

А меня душили рыдания. Я не мог еще произнести ни слова. Оставив брезент, пошли во двор. Родители молчали. Это помогло мне. Дойдя до нашего старого сада, я кажется, немного успокоился. Только одолела частая икота. Отец усадил меня на лавочку у садового столика под грушей. Сам сел напротив:

- Рассказывай! Не спеши и не волнуйся!

Я рассказал все, как было, с самого начала до сегодняшнего дня. Только про сновидение я не рассказал. Последовало долгое молчание. А потом, как всегда, виноватым оказался я!

- Ты почему молчал, дурак? Ты не мог рассказать после первой недели все, как есть. Не доводить себя до такого состояния.

Отец повернулся к маме:

- Посмотри, - сказал он, пощупав мои руки. - Руки тонкие, как у худого цыпленка!

- Уже через две-три недели я стала подозревать неладное. - сказала мама. - Все просит и просит еду. Думала, они в семье едят. Бог с ними, думаю, пусть едят, лишь бы мое дитя было сытым! Не жалко! А она, дряная пьянь, все пропивала!

Мама всегда принимала решения продуманно и окончательно:

- Сегодня пятница! Завтра суббота, потом воскресенье! В понедельник последний день учебы.

Повернулась к отцу:

- В школу пойдет после октябрьских праздников! Откормим немного! Завтра езжай, собери все вещи, постель. Смотри, чтоб не поменяли подушку! Там в углу на напернике и наволочке вышитый квадратик. Ты знаешь. Найдешь квартиру. Перенесешь вещи. - помолчав, добавила. - Не скандаль только! Ничего это не даст!

Помолчав, мама повторила:

- Дряная пьянь! Не жалко продуктов и денег! Это же, сколько времени он будет помнить этот день?

Следующим утром отец уехал в райцентр. О чем они говорили с хозяевами, родители при мне не обсуждали. Только отец после ужина сказал:

- Георгий был чернее тучи. Как будто похоронил кого-то. Не мог смотреть мне в глаза.

- Георгий виноват не меньше! - заявила мама. - Он все видел и знал. Если он порядочный человек, мог бы сказать тебе:

- Забирай мальчика, ищи другую квартиру!

С первого дня второй четверти я жил на другой квартире.

- Как дальше сложилась судьба той семьи? - спросил я товарища.

- Сын, как и мама вырос алкоголиком. Попрошайничал у чайной. Потом попался на воровстве. Посадили на два года. Вернулся с открытой формой туберкулеза. Дядя Георгий после суда над Ионелом оставил дом, который построил, не взял ничего. Ушел жить к старшей сестре. Она у него одинокая. После железной дороги устроился кладовщиком в ремстройконторе. Периодически попеременно приходили к нему оба: сын и жена. Рабочие рассказывали: давал он им какие-то копейки. Они сразу все пропивали.

Потом Ионела в пьяной драке подрезали. Заточкой в живот. Выкарабкался. Продолжал пить. Поздней осенью утром, идущие в школу, дети нашли Ионела, окоченевшего в придорожной канаве. Георгий в это время лежал в больнице после операции. Грыжа у него была. Хоронили Ионела рабочие комунхоза. Отвезли на кладбище и зарыли.

- А хозяйка?

- Хозяйка, после того, как пропила, выплаченные за снос дома, деньги, пристроилась к одной старушке, такой же алкоголичке. Когда выпал снег, соседи обратили внимание, что наружная дверь без замка. Несколько дней на снегу никаких следов. Вызвали милицию. Дом был закрыт изнутри. Толчком легко вырвали хлипкий крючок. Обе, хозяйка с квартиранткой, лежали, укутанные тряпьем и прижавшись друг к дружке, уже окоченевшие. Неизвестно сколько времени прошло. Подсыхать стали. Зима ... То ли угорели, то ли замерзли ...

Вот такая пьяная история...


Любовь под водочку


Мишка только вернулся из армии. Служил не где-нибудь, на самом Байконуре. Тогда, в середине шестидесятых это слово вызывало душевный трепет не только у девушек. В те годы, в эпоху первых полетов в космос, вернуться и сказать:

- Я служил на Байконуре

было почти равным подвигу. Он видел космонавтов! Может пожимал кому-нибудь из них руку? Но рассказывать об этом нельзя! Давал подписку: "Строго засекречено".

Мишка очень долго не снимал военной формы. В клуб, на танцы и свадьбы ходил в щегольской, затянутой кзади и опоясанной широким ремнем, гимнастерке. Ослепительная бляха с пятиконечной звездой, настоящий иконостас из значков на груди. Галифе тогда уже были не в моде. Мишка носил прямые зеленые, тщательно отглаженные, с острой стрелкой, брюки. На свадьбы и в клуб одевал брюки с узкими красными лампасами, купленные в гарнизонном магазине "Военторга" незадолго до демобилизации.

Глаза сельских девчат нет-нет, и останавливали свой взгляд на Мишкиных лампасах. Казалось, они видели сначала лампасы, а потом все остальное, включая гимнастерку и ее содержимое. Но Мишка не отдавал предпочтения ни одной из девчат. Внимание его было приковано к юной, на целых пять лет младше его, Лизе. Она в позапрошлом году закончила семь классов. Дальше учиться не пошла.

В поле прашевать Лиза не любила. Предпочитала работу в колхозном саду, на винограднике, в огромном малиннике. Работая, Лиза с утра до вечера распевала песни. Знала она их великое множество. На эти песни, как карась на червя и клюнул Мишка. Все механизаторы стремились в поле. Там вспашка, культивация, опрыскивание ... Там и денег побольше.

Мишке, как, вернувшемуся с героической службы на Байконуре, предоставили право выбора трактора. За Мишкой шли "салаги", только закончившие училище механизации и, ждавшие повестки в армию. Свободных тракторов было три. Старенький, но на ходу "Универсал", гусеничный ДТ-54 и совершенно новый, только с конвейера - "Беларусь". Мишка неожиданно выбрал "Универсал".

- Зачем тебе "Универсал"? - вопрошали трактористы Мишку. - Воду на огород и говно с фермы качать? Шиш заработаешь!

Мишка настоял на своем. Бригадир тракторной бригады только пожал плечами:

- Дурак!

К весне всю технику привели в полную "боевую готовность". Особенно старался Мишка. С конвейера не видевший краски, отремонтированный "Универсал", сиял ярко-оранжевым цветом. Сначала была работа на ферме. Когда очистили от осенне-зимних нечистот коровники и свинарник, Мишка поехал на небольшое, расположенное за околицей, озерцо. На буксире тащил за собой мощный насос и пожарный, с наконечником, шланг.

Полдня отбивал мощной струей воды Мишка нечистоты с трактора. Потом под давлением помыл и насос. Отвез на колхозное озеро, закрепил насос цепью к, глубоко вкопанному в берег, рельсу. Подъехав задним ходом, накинул широкий ремень на колесо насоса и боковой барабан "Универсала. Отъехав, натянул. В тот же день опробовал технику. Все системы Мишкиного орошения работали исправно.

Подошло время высадки рассады. Мишка в вечера закачал в цистерну воду и утром, не спеша, шел к своему трактору. На огороде полным ходом шла высадка рассады. Все работали. Работала, непрерывно распевая, и Лиза. Пробовали подпевать ей другие женщины с бригады, но куда там! А Мишка, слушая Лизкин голос, шел к своему "Боевому коню".

Скоро вода в цистерне дошла до критической отметки. Звеньевая просемафорила Мишке. Мишка завел свой "Универсал". Пошла вода. Но случилось непредвиденное. Во время работы двигателя Мишка не слышал голоса Лизы. Скоро дали знак "Стоп!". В Мишкины уши вновь полились Лизины песни. Так и слушал Мишка, а с ним вся бригада до вечера песни в исполнении Лизы-песенницы.

Ночью прошел ливень. Утром продолжалась морось. Колхозники остались дома. Все, кроме Мишки. С самого утра Мишка уже был на бригаде. В углу двора, уже давно обросший кленами и диким хмелем, стоял старенький списанный "Универсал". Руки не доходили отправить его на металлолом. С трудом снял Мишка выхлопную трубу, отнес в мастерские. Начал Мишка мастерить невиданное чудо. Подобрал трубу, которую можно было одеть на выхлопной патрубок "Универсала! До вечера измучил сварщика, токаря, кузнецов. Выпросил на складе автозапчастей три, бывших в употреблении, выхлопных компенсатора и еще какие-то трубки. До обеда просверлили более тысячи отверстий. Клепал, варил, опрессовывал и вальцевал до самого вечера. Осмотрел свое техническое детище. Космический аппарат с Байконура, и только ...

Утром на повозке с ездовым огородной бригады доставил свое "байконурское" изделие на озеро. Насадил на выхлопную трубу, затянул хомуты. С замиранием сердца завел Мишка трактор. Барабан крутится, а трактор не работает. Чуть дрожит. Не слышно! Что твоя председательская "Волга", только еще тише!

Качает Мишка воду, женщины высаживают рассаду. Лиза, работая, распевала песни. Слышно все до мелочей. Разлетелась, как птицы, по бригаде, а потом и по всему колхозу весть об истинной цели Мишкиного усовершенствования. Мужики потешались. Парторг распорядился зарегистрировать Мишкино рацпредложение и выдать премию. Женщины весь день жужжали в Лизкины уши:

- Без ума он от тебя! Специалист! Хозяйственный!

Во время обеда звеньевая поставила вопрос на голосование:

- Кому еще муж поставил бы такую чертовщину, чтобы лучше слышать, о чем жена разговоры ведет?

Не поднялась ни одна рука.

- Лиза! Лови счастье за хвост! Улетит - не поймаешь. Парень видный!

Не лежало к Мишке Лизкино сердце. Не то, чтобы не нравился! А просто, ну просто никак! Пусто в сердце. И не занято вроде, а пусто!

Подключились к взятию "Бастилии" ребята, Мишкины друзья. Как кино, так лучшие места в центре зала оставляют свободными. Никому не дозволяют сесть! Однажды даже бригадирскую жену с насиженного места согнали. Не тронь! Это Мишкины места! Бригадирша покорилась.

Дома мама не давала покоя:

- Что ты ждешь? Парень геройский, работяга, семья нормальная! Но самое главное - любит он тебя! Смотри, пропустишь свое счастье!

- Не лежит мое сердце к нему! Может и неплохой, только не люблю я его!

- Стерпится - слюбится ...

Приходили к Лизе по вечерам парни. А с ними, вроде бы случайно, всегда был Мишка. Сидел, больше молчал. Подошло время осенних свадеб и проводов а армию. И снова ребята, верные друзья устраивали так, что Лиза оказывалась рядом с Мишкой. То какой-либо парень попросит Мишку с ним поменяться местами, то вдруг девушку, сидевшую рядом с Лизой, позовут к себе подруги. На свободное место садился Мишка.

На одном провожании в армию оказался рядом с нашими героями, уже отслуживший, разбитной колхозный шофер, Мишкин одноклассник. Налили стопки:

- Чтоб служилось легко и вернулся героем!

Повернулся одноклассник к Лизе:

- Ты что, не желаешь ему легкой службы и счастливого возвращения? Нехорошо!

- Я желаю, но я не могу пить! Противная водка! Горькая!

- А мы винца, сладенького!

Налил друг Лизе стопку вина. Через силу выпила. Потом стала есть. Повеселела, вроде настроение лучше ...

- А мы еще по стопочке! - подмигнул друг Мишке. - Чтоб служилось легко и в караул не посылали!

Вторая стопка пошла легче. Лиза впервые пошла танцевать с Мишкой. Скоро на свадьбах Лиза садилась рядом с Мишкой самостоятельно, без приглашения. А рядом всегда на страже счастья стояли и сидели друзья.

- Сегодня вино не пьем! Кислятина! - сказал однажды Мишкин друг. - Водка абрикосовая, чистое лекарство.

Так постепенно втягивалась Лиза с головой в компанию и стопку. А весной по селу пролетела новость:

- В начале июля у Мишки с Лизой свадьба!

Свадьба была, как свадьба. Только на любой свадьбе самая красивая - невеста. Лиза была самая красивая на собственной свадьбе. Только, когда подходили, желали счастья, чокались, с каждым пригубливанием Лиза добросовестно глотала то, что было налито в рюмки. Порозовела ...

Старший брат, приехавший на свадьбу из Костромы, озабоченно наблюдал частые Лизкины пригубливания. Он работал фельдшером в наркологическом кабинете. Кое-что видел ...

Когда смолкла музыка, Лиза неожиданно встала и запела. Это было так неожиданно! Пела Лиза на собственной свадьбе так, что все гости смолкли и встали. Когда невеста закончила песню, вся свадьба дружно и долго аплодировала. Только, пожалуй самая пожилая гостья, дальняя родственница жениха, перекрестившись, тихо сказала, словно про себя:

- Ох, не рыдать бы ...

И старший брат Лизы до конца свадьбы был чернее тучи. Не нравилась ему сегодня сестренка, ох как не нравилась!

Молодые сразу перешли жить в дом жениха. Мишкины родители, чтобы не стеснять молодых, перешли жить во времянку со всеми удобствами. Такую времянку и времянкой не назовешь!

После свадьбы все, особенно Мишкины друзья, были желанными гостями в доме молодых гостеприимных хозяев. По любому поводу накрывали стол. Готовить Лиза умела. Пила наравне со всеми. Мишка, как обычно, выпив рюмку, максимум другую, отставлял рюмку подальше, либо переворачивал вверх дном. Лиза, вдруг полюбившая быть в центре внимания, выключив магнитофон или телевизор, пела песни. Друзья дружно подпевали.

Новый год встречали у Мишкиного брата, посаженного молодых, на прошедшей летом, свадьбе. К концу встречи вдруг все увидели, что Лиза мертвецки пьяна. Ее непрерывно рвало. Через день поехали к врачу. Обследовав, врач вынес вердикт:

- Беременна! 10 - 11 недель.

Дал рекомендации, в числе которых был запрет на употребление алкоголя. Выйдя от врача, Лиза сообщила Мишке о беременности. Мишка от счастья был на седьмом небе. Лиза же, о запрете алкоголя Мишке ничего не сказала. Домой ехали счастливые, в приподнятом настроении.

Через пару недель молодую семью посетила патронажная акушерка, которую Лиза гостеприимно пыталась усадить медичку за стол. Акушерка отказалась. Дав рекомендации, повторила запрет врача на алкоголь. С этого дня начались в семье проблемы. Мишка, одолевавший ранее одну-две рюмки, перестал пить вообще и ввел в семье сухой закон. Убрали все спиртное. Свекор, прославленный винодел, продал все вино оптом.

Тем не менее, приходя домой, Мишка замечал, что глаза жены неестественно блестят, стала более живой жестикуляция, лицо стало более выразительным. Мишка заподозрил неладное. Лиза где-то покупает и тайком пьет спиртное? Позвонил Лизкиному брату-наркологу. Тот, будучи на расстоянии более полутора тысяч километров, посоветовал обратиться к врачу наркологу на месте.

Разразился скандал, итогом которого явился выкидыш. Лизу госпитализировали, оказали необходимую помощь. На вопрос врача об употреблении алкоголя, клятвенно заверила, что алкогольные напитки в рот не берет. А ночью Лиза дала приступ алкогольного делирия - белой горячки. Сделала стресс всему отделению. И медперсоналу и беременным с роженицами. Лизу срочно изолировали, оставив в отделении, так как началось обильное кровотечение.

По поводу неотложного состояния врачи сделали вызов санавиации. Приехавшая бригада долго совещалась. Потом решили эвакуировать пациентку в республиканское учреждение. Там по приезду состоялся консилиум. Был поставлен вопрос об операции. После операции, вышедшая в коридор к Мишке пожилая женщина хирург-гинеколог сообщила, что Лиза в будущем иметь детей не сможет.

В тот вечер в городе Мишка напился до потери сознания. Подобрала его милиция, но учитывая критическое состяние в результате алкогольного отравления, отвезли в реанимацию. Последующие дни Мишка пил беспробудно. Ночевал у дальнего родственника, который с удовольствием составлял ему компанию. За неделю с лишним у Лизы он ни разу не был. Привез их домой Мишкин отец, которому по телефону сообщили, что Лизу выписывают и просили приехать.

Дома Лиза лежала. Мишка проводил вечера с "друзьями", напиваясь каждый вечер до бесчувствия. Потом внезапно прекратил пить. Вернувшись домой, ухаживал за Лизой, кормил ее чуть ли не с ложечки. Лиза стала капризной, возбудимой, плаксивой. Часто закатывала истерики. На фоне истерики у нее развился очередной приступ белой горячки. Вместо того, чтобы вызвать медработника или скорую, Мишка безостановочно избивал жену, пока не прибежали, на зов родителей, соседи и не связали Мишку. Лизу не надо было вязать. Она лежала без сознания.

Вызвав скорую, обоих отвезли в реанимацию. Потом обоих поместили в разные наркологические отделения, где муж и жена провели несколько месяцев. Вернулись домой почти одновременно. Их приезд оказался очередным шоком для близких. Мишка просто не видел жену. Собрав свои вещи, Мишка переселился в комнату, имевшую отдельный выход. Ежедневно ходил на работу, приходил вовремя, заходил к родителям, к жившей по соседству, двоюродной сестре. Ужинал чаще всего у нее.

А Лиза, окрепнув, утверждала, что из свадьбу просто сглазили. Однажды, одевшись, пошла к знахарке, чтобы снять порчу. Привели Лизу соседки, наткнувшись на нее, стоящую у столба, обхватив его руками. С трудом оторвав от столба, привели домой. Лиза вырывалась, пыталась идти в обратном направлении. Возникает вопрос:

- А где же мама Лизы? Почему она не принимает участия в судьбе дочери?

Мама Лизы находилась в это время в онкоинституте, где ей была сделана операция по удалению легкого. Однако, распространившиеся метастазы быстро делали свое дело. Вскоре мама Лизы скончалась. Еще до кончины приехал из Костромы брат. Он с помощью родственников готовил похороны.

Странные, пожалуй, безумные были эти проводы матери в мир иной. Брат с оставшимися родственниками готовил усопшую к похоронам, а Лиза, что-то громко рассказывая себе, ходила по комнатам, проходила, ни разу не взглянув на, лежащую в гробу, мать. Затем, не поднимая голову, беспрестанно что-то декламируя, ходила взад-вперед по, делящей уже неухоженный огород пополам до самой лесополосы, тропинке.

Провожающие в последний путь, родственники и соседи не выпускали Лизу из поля зрения. Все время один-два человека следовали за ней. Потом Лиза выходила на улицу. И снова, взад-вперед, быстрым шагом, как челнок, сновала вдоль села. На кладбище проводить маму, Лиза не пошла. Ее пробовали взять под руки, подвести, попрощаться с мамой, но она, вырвав руки, продолжала ходить вдоль огорода.

После похорон Лизу вновь поместили в психиатрическую клинику. Снова несколько месяцев неустанного лечения. Месяца через два к ней неожиданно приехал навестить, бросивший пить, Мишка. Приехавшего Мишку Лиза вначале узнала, сказала, как его зовут. Но на вопрос врача, кем приходится ей Мишка, ответила:

- Дядя ...

Выписали Лизу, когда она стала ориентироваться в своей личности, узнавала Мишку. По приезду у нее короткие периоды относительно ясного сознания сменялись длительным ступором. Летом неожиданно стала уносить из дома различные вещи, меняла их на самогон. Бутылки с самогоном прятала в скирде соломы. Сделав два-три глотка из горлышка, вроде бы оживала, появлялись проблески разума.

Однажды ближе к вечеру во дворе появились две незнакомые юркие старушки в темном. Мишка, полагая, что они пришли к матери, направился за сарай, чтобы позвать маму. Но старушки пришли к Мишке. О чем-то долго говорили они с Мишкой в комнате. Разговор прервала, вернувшаяся с огорода и увидевшая на пороге дома галоши, Мишкина мама.

Еще не старая женщина, войдя в комнату и, увидев увещевавших Мишку старух, женщина поняла цель их прихода.

- Мы православные, крещены в православии, и такими останемся! Уходите! Люди сами грешат, а потом сами расплачиваются. А вы, как вороны, быстро собираетесь туда, где беда грянула! Уходите, пожалуйста! И больше не приходите!

Мишка согбенный, глядя в пол, молча сидел на табурете.

Чтобы Лиза не выносила из дома вещи, Мишка поселил ее в своей комнатушке, убрав оттуда все, что можно вынести. Оставили кровать и голые стены. Болезнь ее прогрессировала быстро. Она уже не искала алкоголь, не переодевалась, не умывалась.

Все заботы, неожиданно для всех, взял на себя Мишка. Регулярно, насколько это было возможно, мыл, переодевал. Свекровь приносила тарелку каши или борща. Скоро Лиза перестала просить принести поесть, перестала самостоятельно принимать пищу. Накормят с ложечки, и то хорошо. Ее навязчивыми движениями была ходьба. Сначала ходила по комнате, потом выходила во двор. В сторону огорода ее не тянуло, больше порывалась вырваться на улицу.

Если калитка была незапертой, Лиза выходила и направлялась по улице в любую сторону. Ее догоняли, хватали за руки, за плечи, разворачивали и вели домой. Она не сопротивлялась. Если она подходила к калитке с крючком, накинутым с другой стороны, либо калитка была завязана тесемкой или обувным шнурком, попробовав открыть один раз, Лиза успокаивалась. Как развязать шнурок она уже не соображала. Ходила по двору, потом шла в дом. Ходьба ее стала медлительной, как в фильме с замедленной съемкой. Прежде, чем ступить ногой, Лиза ощупывала перед собой почву. Затем у Лизы стал прогрессивно расти живот. Пришедшая по вызову, акушерка сказала:

- Это асцит. Ей осталось совсем недолго ...

Однажды вечером Лиза легла в свою кровать и больше не встала. Хоронил ее Мишка с соседями и родней. Брат успел прилететь утром в день похорон.

Через несколько месяцев почувствовал себя плохо Мишка. Стал бледным, похудел, стал быстро уставать на работе и дома. К врачу его почти насильно отвез двоюродный брат. Во время обследования были выявлены метастазы в печень и, в основном, в спинной мозг. Очага первичной локализации, сказали врачи, не выявили. В мир иной Мишка последовал за Лизой ровно через полгода.


Немцы!


Это было во второй половине января пятьдесят третьего. Я учился в первом классе. Баба София всего лишь несколько дней назад вернулась из Сибири. Вернувшись из школы, я пообедал и, выдернув из сарая деревянные самодельные санки, направился на улицу. Еще в школе мы с товарищами договорились встретиться и покататься на спуске от Маркова моста.

Едва я появился из-за угла дома, как навстречу мне ринулась, стоявшая у калитки, мама. Широко расставив руки, словно загоняя курицу в хлев, она преграждала мне путь на улицу. Теснила меня к крыльцу.

- На улицу не выходи ни в коем случае. Там пьяный Володя гоняет лошадей с санями вдоль улицы. Стопчут кони!

А мне так хотелось посмотреть, как Володя гоняет на лошадях. Когда еще в селе такое увидишь? Гонять лошадей запрещали все: председатель Назар, бригадир, звеньевой. Да и старший конюх дядя Иван Горин, живший через дорогу от нашего дома, мог увидеть. Не видать тогда Володе лошадей! А тут: - Куда?

Не мог я пропустить такое зрелище!

- Тогда стой возле вишни! К калитке не подходи! - внушительно напутствовала меня мама.

Я встал к вишне. Но оттуда ничего не видно! А мне всегда хотелось видеть все! Мама, закрывающая своим телом калитку, повернулась ко мне:

- Едет! Стой! Не шевелись!

Я пока ничего не видел. Мамин крик "Едет! Стой!" подействовал на меня, как команда:

- К забору! Так больше увидишь!

Я мгновенно прилип к горизонтальным широким доскам забора. Через широкую щель между досками была видна вся улица. На шляху у сельсовета чернела плотная толпа людей. Вниз по селу пара лошадей несли вскачь, мотающиеся из стороны в сторону, конные сани. Я прижался к забору так, что моя шапка больно давила лоб.

Лошади приближались. Я узнал их. Я, вообще, знал всех коней, на которых ездовыми ездили соседи от школы до Маркова моста. Сегодня на дороге были кони, закрепленные за нашим соседом Володей Кочетом. Роняя изо рта клочья пены, кони несли сани, на которых сидел Володя. Сидя, он шатался, дергал вожжами и непрерывно хлестал лошадей кнутовищем. При этом он что-то кричал. Разобрать слова его было невозможно. Только багровое лицо его было искажено страхом. Володиных глаз я не видел. Вместо них были какие-то белые пятна.

Лошади промчались мимо нашего двора. Встав на нижнюю доску забора, я посмотрел вслед саням. Вниз по селу, где-то на уровне подворья тетки Марии чернела такая же толпа мужчин. А Володя, изо всех сил, нахлестывая кнутовищем коней, мчался прямо на, перегородившую улицу, толпу мужиков. У самой толпы лошади внезапно вздыбились и, несмотря на Володины настегивания, круто повернули. Задев дышлом ветки кленовых зарослей на подворье деда Пилипа, помчались в обратном направлении. А Володя все также изо всех сил стегал кнутовищем по крупам лошадей.

Когда кони с санями и Володей приблизились к нашему двору, я наконец-то разобрал Володин крик:

- Немцы! Немцы! Немцы! - непрерывно орал уже осипшим голосом ездовый.

Я осмотрелся. Еще раз посмотрел вдоль улицы. Оглянулся на наш огород. Немцев я нигде не видел.

- Вот упился! Немцев увидел! - громко сказала маме тетя Марушка, наша соседка .

А Володина жена, тетя Раина, тоже недалекая соседка, стояла у калитки, причитая и заламывая руки.

Под собственные крики Володя мчался на санях уже до горы. За это время толпа людей сдвинулась до подворьев Гудым. Кони снова на полном скаку остановились и, развернувшись вновь помчались вниз по селу. Но толпа мужиков за это время приблизилась уже до подворья Яська Кордибановского. Это совсем недалеко от нас. Чтобы лучше видеть, я залез на забор выше, еще на одну доску. Кони снова на всем скаку вздыбились и стали разворачиваться. А Володя продолжал их стегать.

В этот момент толпа смешалась, плотная шеренга расстроилась. Часть мужиков бросились к лошадям, схватили за дышло и сбрую. Остальные навалились на Володю. Отобрали кнут, самого горе-ездового повалили на сани. Володя, перестал сопротивляться, мгновенно утих. Когда его везли мимо нашего двора, слышался только его негромкий, осиплый голос:

- Немцы! Немцы! Немцы!

Володю сгрузили возле его дома. На ногах он не держался. Схватив за руки и ноги, мужики отнесли его в дом. Лошадей оттерли соломой из саней. Пустой опалкой досуха вытерли морды. Кто-то из мужиков, сев в сани, поехал на конюшню.

Мы вернулись в дом. Я спросил маму:

- Почему он кричал "Немцы?" Где же немцы?

После увиденного в моем возбужденном мозгу действительность смешалась с домыслами и фантазиями. Я искренне полагал, что Володя видел настоящих немцев. Может удирал, чтобы не застрелили?

Моя мама ответила:

- Это уже не первый раз. Ему все время мерещатся немцы. Ему было семнадцать лет, уже был взрослый, когда ранней весной сорок пятого пришла похоронка на его отца, дядю Мишу, погибшего в Польше 15 января 1945 года. Тогда Володина мама, тетя Ганька, жена убитого на фронте дяди Миши, кричала так, что слышно было на пол села:

- Мишка! Мишка!

А Володя, которому тогда было уже семнадцать, долго молчал. Потом вдруг стал кричать так, что, по рассказам моей мамы, казалось, режут взрослого бугая или корову. А потом его крик превратился в слова:

- Немцы! Немцы!

- Почему у дяди Володи такие белые глаза?

- Когда он напивается, глаза у него закатываются кверху, под самый лоб. Видны только белки. Потому и кажутся глаза белыми. Бедная Раина!


Пить Володя начал рано и помногу. Совсем молодым, однажды напившись, сидя в повозке, он встал на колени. Стегнув изо всей силы кнутом по крупам лошадей, что-то громко и неразборчиво прокричал. Потом завалился набок, долго дергался, хрипел, изо рта выходила желтая пена. Потом Володя затих. Лошади встали. Подошедшие сельчане тронули Володю за руку. Рука безвольно упала на дно повозки. Лицо Володи было синим, почти фиолетовым. Казалось, он не дышал.

- Отошел... - перекрестилась одна из пожилых женщин. - Царство ему небесное!

В это время Володя тяжело застонал. Тут же, прямо в повозке, его вырвало.

- Наверное кровоизлияние, - сказал кто-то, из, окруживших повозку, колхозников. Если, не дай бог, парализует, бедная будет Раина. Он такой тяжелый!

Вскоре Володю лишили "водительского удостоверения" - отобрали кнут. Лошадей отдали, хромому с войны Ивану Шевчуку. Володю перевели в строители. Тогда строили новую двухэтажную школу. Крана и лебедки не было. Камень, песок и раствор поднимали на второй этаж на носилках, с трудом поднимаясь по длинному, колеблюшемуся под ногами, деревянному трапу.

Однажды после обеденного перерыва, Володя с напарником поднимался по трапу с корытообразными носилками, наполненными чамуром (раствором). На середине трапа, где колебания были самыми сильными, Володю повело в сторону. Выпустив из рук носилки, напарник чудом успел схватить Володю за рукав фуфайки. Вовремя подоспели другие строители. Держа за руки, болтающегося на весу Володю медленно спустили вниз. На высоте человеческого роста Володю перехватили и приняли другие рабочие.

Только сейчас Володю разобрало окончательно. Он свалился кулем на кучу просеянного гравия. Так и храпел на той куче до вечера. На следующее утро Володю ждало следующее понижение в "должности". Начался сезон уборки сахарной свеклы. Володю назначили грузчиком на свекловичном массиве. Однажды с утра Володя дал деньги, еще не отслужившему в армии, молодому водителю Франеку Гридину:

- Привези мне со станции бутылку портвейна!

Разрузив на свеклоприемном пункте машину, Франек купил и привез Володе требуемую бутылку. Сорвав алюминиевый колпачок, Володя не оторвался, пока не опустошил бутылку. Забросив бутылку в кузов очередной загружаемой машины, через несколько минут Володя вынес непьющему Франеку "обвинительное заключение":

- Это не чистое вино! Франек шприцом отсосал вино и залил в бутылку воду!

Возмутились все, работающие в тот день на уборке свеклы:

- Мальчик с рождения не брал еще в рот спиртного! Как ты можешь такое говорить.

Оставив работу, мужики грузчики и чистящие свеклу женщины принялись за поиски колпачка. Нашли быстро. Внимательно осмотрели и сунули Володе в лицо:

- Смотри! Никаких следов прокола нет! Парню через две недели в армию идти, а ты его так благословляешь.

Володя стоял на своем:

- Все равно где-то добавили воду!

У Володи детей не было. Всю свою отеческую любовь он перенес на, живущую по соседству, подрастающую двоюродную племянницу Зою. Будучи трезвым, он подолгу играл с маленькой племянницей, носил ее на руках, но чаще всего служил ей в качестве "верховой лошади".

Умирать Володе в довольно молодом возрасте было суждено долго и мучительно от другого заболевания. У него был, уже давший метастазы, рак желудка.


Заканчивая рассказ, я открыл базу данных о награжденных моих земляках на фронтах Великой Отечественной войны. Погибшего Михаила Ивановича, отца Володи, в списках награжденных я не нашел. Сведения о его гибели я нашел в республиканской Книге памяти. Медалью "За боевые заслуги" награжден сын Михаила Ивановича, старший брат Володи, Иван Михайлович, 1925 г.р.


Заклинило


Это было более сорока лет назад во второй половине сентября. Я уже лежал в постели и в который раз перечитывал Паустовского. Искренность в изложении ощущений, лиризм, романтизм в отношениях между людьми и описании природы всегда приносят в душу удивительное умиротворение и душевный покой. Особенно на ночь.

В это время зазвонил телефон. С неудовольствием оторвавшись от книги, снял трубку. Звонили из отделения.

- Только что поступил задыхающийся больной. Мы поняли, что в горле, где-то глубоко, его ужалила пчела или оса. Состояние ухудшается на глазах.

- Что сделано?

- Только что поступил, не успели. Все порывается куда-то бежать!

- Немедленно! Преднизолон, хлористый, супрастин, лазекс. Я выезжаю!

Вызывать ургентную машину не стал. Включив дальний свет и мигающие габариты, помчался. Подъехал прямо к отделению. Еще с улицы услышал, словно свист со стоном, натужное дыхание. Пациент, как ни странно, стоял в коридоре.

- Показывает знаками, что так ему легче!

Я уже видел, насколько ему легко.

По сколько и чего сделали? - сотрудники были грамотными, ориентировались быстро и правильно.

- Делайте еще по столько же! - я видел, что операции трахеотомии (вскрытия трахеи с введением специальной дыхательной трубки) не избежать.

Двери предоперационной были открыты. "Помытая" и переодетая операционная сестра, сложив руки у груди, ждала.

- Накрыла?

- Да, все готово!

А, ставший уже фиолетовым, пациент стоял! Судя по внешнему виду, он должен быть мертвым! А он стоит!

Я подошел к больному.

- Нужна срочная операция! Иначе погибнешь!

Пациент отрицательно замотал головой.

С трудом заставил его сесть на табурет у смотрового столика. Нагрел зеркало. Захватив язык, ввел зеркало в ротоглотку. Куда там? Все пространство было заполнено студневидной бугристой массой. Ни малейшей щели. Как он дышит?

Я пошел мыться. В предоперационную заглянула жена больного.

- Что его ужалило?

- Не знаю! Перед ужином сказал, что ему нужно в туалет. Побежал на улицу. Зайдя на несколько секунд в туалет, бегом побежал в сарай. Там у нас полутонная када, дробленый виноград бродит. Он каждый вечер бежит туда и литровой кружкой отдавливает тесковину (сусло) от стенки кады, набирает тулбурела (молодое, не перебродившее полностью вино) залпом выпивает и бежит ужинать. Сегодня сказал, что почувствовал укол в горле.

А пациент, вопреки всем законам медицины, с натугой сипел и стоял рядом с женой, жил.

- Надо оперироваться!

Пациент снова энергично покачал головой и пошел в сторону туалета.

Я обратился к дежурной медсестре:

- Идите кто-нибудь за ним. Пусть идет с вами жена и еще кто-либо из больных мужиков! - распорядился я.

Из туалета больной возвращался самостоятельно. Миновав операционную, не посмотрев в нашу сторону, пошел в палату. Жена за ним. Почти сразу же в предоперационную вбежала медсестра.

- Ему хуже! Но не хочет идти в операционную!

Практически в тот же миг я услышал мощный топот обуви по коридору. Пациент вбежал в предоперационную. Словно бывавший у нас много раз, повернул в операционную, успел снять обувь (!) и улегся на операционный стол. Вытянулся, сразу же поднял левую руку и показал мне на свою шею:

- Режь! - говорило его движение кистью.

Оперировал я его почти без анестезии. Времени не было. Сначала толстенной иглой проколол коническую связку. (есть такая на передней поверхности шеи, ниже щитовидного хряща, под кадыком). Воздух со слизью и кровянистой жидкостью вырвался наружу. Потом, пусть нелегкий, но вдох. Уже вперед! Еще немного, еще чуть чуть! Только сейчас вспомнили, что надо подставить под шею тугой валик!

Благодаря тому, что пациент был худощавый, если не худой, после обезболивания трахеотомия прошла быстро. Расширив разрез трахеи носовым зеркалом, дал раздышаться.

- Можно не спешить!

В это время раздался голос дежурной сестры:

- Доктор! Жена говорит, что он два раза лечился от алкоголизма!

- Во время сказала! Спасибо!

Я уже ввел трахеостомическую трубку. Надежно, самым толстым шелком подшил трубку к коже. Подшил с широким захватом. Если в белой горячке попробует вырвать трахеотомическую трубку, пусть рвет с кожей! Затормозит!

Уже не спеша, почти любовно, выкроил из сложенных салфеток "штанишки" и провел их под подшитую трубку.

Затем, как стандартно пишут в историях болезней, с самостоятельным дыханием пациент проведен в палату. Теперь надо все записать! Пригласил жену в ординаторскую. Фамилия, имя, отчество. Возраст. Адрес ...

- Ё-о... Вы как тут оказались?

Больной был из другого района, почти сорок километров от отделения!

- Как вы тут оказались, спрашиваю?

- Медсестра наша недалеко живет. Почти соседка. Сказала - только сюда! Вы поможете.

- Могли и не успеть.

Записав назначения, поехал домой. Это ровно одиннадцать километров. В отделении все, казалось, прошло, как говорят, в штатном режиме. Все сотрудники держались достойно, да и я сам, молодцом! А вот по дороге! Нарастало какое-то непонятное состояние. То ли возбуждение, то ли торможение! Запоздалое! Какая-то внутренняя дрожь, вибрации. Сам я - словно и не я. Несильное, но ни разу не испытанное, совершенно новое ощущение подташнивания. Еду, как ездил по этой дороге тысячи раз, все мимо той же лесополосы. Но уверенности, что полоса и дорога находятся в нужном направлении, нет! Лишь когда свет фар высветил оранжевую сторожку у поворота дороги направо, сориентировался. Вот и лес. Позднее зажигание!

Приехав домой, лег. Сон не шел. Понял, что не усну. И читать не могу. Все буквы в непрерывном мелко-размашистом движении, не могу сконцентрировать взгляд.

- Не в свои сани сел, хирург называется!

Встал, прошел к холодильнику. Налил рому, который был открыт к приезду гостей еще весной, на Первомай. Налил в бокал. Прежде, чем поднести к губам, поймал себя на том, что пристально рассматриваю содержимое бокала. Не плавает ли там оса или пчела? Приехали!

Утром, прибыв в отделение, сначала зашел к больному. Он приветственно с улыбкой помахал мне рукой. Как другу, которого давно не видел! Прошел в сестринскую:

- Как после бурной ночи?

- Температура нормальная, дышит свободно, назначения выполнены. Только что сделала еще один диазепам. Какой-то веселый он стал под утро. Как бы белочку не словил!

- Молодец!

Я прошел в ординаторскую. Едва успел переодеться, как в дверь еле слышно постучали. Вошла жена пациента:

- Извините! Все вопросы в сторону, на потом! У меня сейчас осмотр больных на выписку! - сказал я, полагая, что жена зашла ко мне с "благодарностью". - Не время сейчас говорить!

- Доктор! Извините! Это очень важно!

- Что? - я начал раздражаться.

- Понимаете? Мы женаты уже двадцать лет. Вот уже десять лет, как мой муж не мужчина. Особенно после лечения в наркологическом отделении. Вы меня понимаете? А сегодня под утро я переодевала его и ... Посмотрите!

Жена разворачивает передо мной сверток, в который были завернуты, не первой свежести, мужские трусы. Вывернула наизнанку. А там ... обилие биологического материала, который извергается у мужчин при оргазме.

- У него, что, все это после вашей операции восстановится?

Я был близок к шоку:

- Давайте потом об этом поговорим!

После обеда я вышел в коридор. Жена пациента упорно стояла на страже у двери моего кабинета. Только, слава богу, без свертка... Прошли мы в ординаторскую. Разъясняя женщине суть, пришлось воскресить в памяти интернатуру по ЛОР, рассказы одного из старейших отоларингологов Молдовы, ныне покойного подполковника медицинской службы, бывшего в войну начальником госпиталя. Владимир Васильевич Шестаков рассказывал, что у всех повешенных немцами партизан наступало семяизвержение.

Вспомнил и семинары с профессором Михаилом Григорьевичем Загарских, который наблюдал семяизвержение у пациентов с острой внезапной обструкцией дыхательных путей, вспомнил рассказы стариков в селе, вынимавших из петли тела повесившихся односельчан, вспомнил суицидологию и преднамеренные удушения из судебной медицины. У всех одно и то же.

Все это, максимально деликатно и в доступной для сельской женщины форме изложил я жене моего пациента. Острый отек слизистой гортани, прекращение поступления, насыщенной кислородом, крови в головной мозг вызывает ответную реакцию в виде непроизвольного мочеиспускания, отделения кала и семяизвержения. Пережившие, оставшиеся в живых после острой асфиксии (удушения), позже рассказывали, что ощущали оргазм, гораздо сильнее, чем во время интимной близости с женщиной. Куда уж яснее?

Жена моего пациента поняла! В конце беседы она задала мне вопрос:

- Так что, можно надеяться, что после этой операции и выписки у мужа все восстановится? Все будет, как когда-то?

Мне хотелось грязно выругаться ...

Через два дня отек гортаноглотки у моего пациента исчез. При осмотре я ясно видел широкую дыхательную щель, способную обеспечить полноценное дыхание взрослого человека. Но мне опять помогли, вспомнившиеся советы моих мудрых наставников, которые, казалось, предусмотрели все случайности и осложнения. Киевский профессор Елена Андреевна Евдощенко предупреждала нас, что у детей и больных алкоголизмом, привыкших дышать через трахеостомическую трубку, после удаления часто возникает психическая асфиксия. Не видя и не ощущая спасительной трубки, пациент, случается, начинает задыхаться при полноценной дыхательной щели.

Обрезав трубку, я всегда держал в отделении флянец с подвязками. Сняв трахеостомическую трубку, я быстро, чтобы не заметил больной подвязывал флянец. Лишь через день-два я открывал больному "Обман". Так я, на всякий случай, поступил и с моим пациентом. К концу недели отверстие затянулось и я выписал пациента домой.


Прошло около двух лет. В одну из суббот, мой приятель, наставник по голубеводству и талантливый, ныне покойный селекционер, Николай Эммануилович Юзефович приехал ко мне домой. Посмотрев птицу, дал, как всегда, дельные советы и неожиданно предложил:

- Евгений Николаевич! Завтра в .......... соседнего района храм села. Голубеводы всего района устраивают там выставку голубей. Давайте поедем, посмотрим. Может я увижу, улетевшего от меня одесского конусного? Я его выкуплю за любые деньги или обменяю!

- Поехали!

В восемь часов утра, самого момента открытия выставки мы ходили по рядам. Если Вы никогда не были на таком мероприятии, съездите, не пожалеете, если Вы любите природу! Чего там только не бывает? Голуби самых различных пород, куры, утки, гуси, кролики, нутрии, индюки, страусята и поросята! Два три часа общения с братьями нашими меньшими, и ты уезжаешь домой совершенно в другом состоянии!

Неожиданно я увидел, продававшую индюшат и цыплят, жену моего пациента, которому я ночью два года назад делал трахеотомию. Я люблю встречаться с моими бывшими пациентами. Я всю жизнь, коллеги могут подтвердить, был далек от меркантильных позиций при таких встречах. Встречают, по крайней мере меня, пациенты радушно. Но в сложных отношениях "врач-больной", наоборот, возможны самые неожиданные варианты.

Бывает, пациенты или их родители уже забыли эпизод встречи с доктором. Это неудивительно. Наша жизнь переполнена другими, быстро сменяющимися, событиями. Бывает, после тяжелой операции и длительного выхаживания, пациент, вспомнив лишь после напоминания, скажет:

- А-а, здравствуйте. Спасибо!

Бывает, что сделав прокол, парацентез или вымыв пробку из уха, становишься сродни родственнику на долгие годы. Поздравления с праздниками, приглашения на храм, почетный гость на свадьбе. У меня за полвека работы масса таких примеров в каждом селе района.

А сейчас на меня в упор смотрели, мутные от злобы, ненавидящие глаза. Женщина узнала меня сразу! Тем не менее я поздоровался:

- Добрый день! Как состояние Коли? (только сейчас я вспомнил имя моего, со столь драматическим прошлым, пациента).

Женщина сразу сорвалась на крик, который, без преувеличения, привлек внимание всех, участвующих в выставке: владельцев животных и зрителей:

- Чтоб он сдох и вы вслед за ним. Почему вы не сделали так, чтобы он тогда умер? Было бы легче мне и моим детям! Уже целых два года у меня в доме ад! Он напивается, разгоняет всех со двора, закрывается в доме. Потом выходит. Он бьет меня ночами, всегда неожиданно!

Я онемел. Такую "благодарность" мне вынесли впервые в моей жизни! За что? За то, что я , не спросив адреса и фамилии спас ему жизнь? Я молчал. Мне нечего было сказать. А тут все смотрят на меня. Ее знают только в селе, а меня знают почти все голубеводы севера Молдавии! Да и пациенты ко мне отовсюду едут. А тут такая "слава!".

Я понимал, что передо мной истерическая психопатка, но:

- Пациент всегда прав! Даже на базаре ...

Положение спас житель этого села, мой давний знакомый, бывавший у меня дома, голубевод. Вместе с дядей Колей Юзефовичем они увели меня в противоположный угол площади. А вслед мне неслись проклятия.

Знакомый сказал:

- Это, к сожалению, моя соседка. Не надо отвечать! Она всем на магале кровь портит. И пить он, наверное, начал из-за нее. Мы росли вместе. До женитьбы он в рот спиртного не брал. Кто знает? ...

Вокруг нас стали раздаваться возгласы:

- Не обращайте внимания! Вы тот доктор? Здоровья вам и долгих лет. Спасайте людей.

У меня отлегло от сердца. Дядя Коля еще раз обойдя выставку, вернулся к нам. Своего конусного одессита он так и не увидел:

- Скорее всего, ястреб поймал и съел. А может, держат в вольере, как племенного?

Несмотря на настойчивые приглашения знакомого, мы, извинившись, поехали домой.

Еще через год я встретился с моим знакомым и соседом моего бывшего пациента уже в Оргееве. Первое воскресенье ноября в Оргееве с размахом празднуется храм. Из окрестных сел приезжают жители с собственными рукоделиями, поют, танцуют. И голубинная выставка, только гораздо большего масштаба, считай республиканская. Приезжают любители из Приднестровья и Украины. Только сейчас, к сожалению, мы были без Николая Эммануиловича Юзефовича. В конце апреля того года дядя Коля ушел в мир иной от тяжелого онкозаболевания поджелудочной железы.

Мы прошли с соседом моего бывшего пациента по рядам, рассматривая птицу. Были интересные экземпляры из Тирасполя и Страшен. Я собирался спросить о самочувствии моего бывшего пацента. Мой напарник опередил меня:

- Совсем недавно мы проводили соседа, которого вы оперировали. Он продолжал пить. Выпив, пальцами с боков шеи душил себя. Душит, душит, а потом падает. Затем поднимается и тихо уходит к себе во времянку. А потом там же во времянке стал мастерить невиданное устройство. Приспособил резиновые подушки, толстая леска, какие-то шкивы от детского конструктора, грузы и амортизатор от крышки багажника какой-то иномарки.

- Недели три назад раздался на всю магалу крик его жены:

- Спасайте, люди добрые, повесился!

- Я прибежал первым. Забегаю во времянку, а сосед на диване полусидя, опутанный лесками. Резиновые подушки из автомагазина сжали горло с обеих сторон. Я к нему... А он еще теплый. Стали мы делать искусственное дыхание, вызвали скорую. Пока скорая приехала, тело уже было холодным. Потом были следователи из прокуратуры. Написали диагноз: Самоудушение. Так и похоронили. Раньше батюшка таких не отпевал. А сейчас проводили с батюшкой и музыкой.

Мне многое из рассказанного стало ясным. Действительно, имело место самоудушение. Оставалось уточнить некоторые детали. Я спросил:

- Ты можешь, хотя бы приблизительно нарисовать мне схему или рисунок приспособления, в котором удушился твой сосед?

- Без проблем. Не приблизительно, а точно. Я в школе работаю учителем труда. Меня заинтересовала эта конструкция. Зачем она? Веревка, если он хотел совершить такой грех, проще.

Мы сели за столик бара, который в честь храма расположили под тентом на открытом воздухе. Сосед довольно подробно и толково сделал эскиз Колиного аппарата.

Сейчас все стало на свои места. Испытав в отделении оргазм от удушья, пациент Коля по приезду домой стал сдавливать себе сонные артерии. При потере сознания испытывал оргазм. Это заменяло ему общение с женой. В жизни его попойка сменялась самоудушением с последующим оргазмом. При систематическом нарушении питания мозга кислородом постепенно отмирают микроскопические участки мозга. Для поддержания высокого потенциала оргазма со временем, как и у наркоманов, возрастает необходимость более длительного периода удушения.

Покойный оказался рационализатором. Для получения оргазма большей силы, покойный приспособил блок шкивов, резиновые подушки, рычаги и амортизатор. Сидя, прижав руками к шее рычаги с подушками, Коля самостоятельно пережимал сонные артерии до потери сознания. Руки после этого безвольно падали. Под тяжестью, непроизвольно падающего назад тела, система блоков отводила подушки от шеи. Амортизатор, замедляя отведение подушек, должен был удлинить период пережатия сонных артерий и продлить период оргазма. Возможно, несколько раз так и было. В конце "процедуры" сосед приходил в сознание. А в тот раз что-то просто заклинило.

Впрочем ... Заклинило давно ...


Цена содомии

Рассказ минского психотерапевта

В девяностых в стране началось повальное увлечение сеансами телевизионных шарлатанов от медицины и не от нее. Начиная от Кашпировского, и кончая Чумаком. Я не зря говорю о телевизионных психотерапевтах, как о недобросовестных шарлатанах. Суть в том, что, не имея непосредственной прямой и обратной связи с пациентом, нельзя говорить о психотерапии, как о таковой.

Массовые осложнения от проведенных по центральному телевидению и в Кишиневе телевизионных сеансов дистанционного "лечения" заставили меня посмотреть на эту проблему, на телевизионное психологическое воздействие, как на мощное средство влияния на человеческую психику. Позже появилось выражение "промывание мозгов". Понадобилась смена общественно-экономической формации, изменение политического уклада и развала страны. "Лечебные" сеансы повышали внушаемость населения всего Союза.

Что касается медицинской части телевизионного воздействия на психику, то лишь у незначительной части пациентов были неожиданные позитивные результаты. Не зря Кашпировский "таскал" одних и тех же "исцеленных" по всему Союзу. При этом пути выздоровления, улучшения либо ухудшения состояния пациентов прогнозировать невозможно. Пророческие слова поэта-мыслителя, дипломата Федора Тютчева:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовется, ...

подтверждены сеансами Кашпировского. За сеансами телевизионной психотерапии последовал шквал обострения психических расстройств, уже долгие годы пребывавших в ремиссии, то есть вне обострения психических заболеваний. Особенно у детей, как наиболее внушаемой части населения.

Проведя несколько сеансов психотерапии в сельских клубах и домах культуры района, в том числе в моем родном селе, я раз и навсегда отказался от подобных собраний, как метода психотерапии. Тем более, когда в зале присутствуют пациенты с широким спектром индивидуальной особенности психики, разнообразия акцентуаций характеров и различной степени внушаемости.

В самом начале девяностых мне довелось учиться на курсах специализации при кафедре психотерапии Харьковского института усовершенствования врачей. Мне посчастливилось поселиться в одной комнате общежития с психотерапевтом-наркологом из Минска. Чуть старше меня, этот доктор был человеком-энциклопедией. По крайней мере в части медицинской психологии, наркологии, психоанализа и психотерапии.

Прошло уже почти тридцать лет. Позволю себе привести рассказ коллеги, как случай из его богатой практики в части последствий, перенесенной в детстве, гомосексуальной психотравмы.

В общежитии мы обсуждали лекцию, прочитанную нам днем преподавателем кафедры. Лектор сыпал цитатами из научных статей о генетической предрасположенности, макро- и микросоциальных факторах, значении психических травм, роли родителей, улицы и детских коллективов в формировании гомосексуализма. О том, что это патология, ни у кого-либо из присутствующих коллег сомнений не возникло.

Уже вечером, собравшись всем блоком в нашей комнате, мы продолжили обсуждение этой проблемы. За время беседы у меня сложилось впечатление, что наш белорусский коллега прочел бы подобную лекцию на несколько другом уровне. Мы в тот вечер не конспектировали. Тогда мы обсуждали, но больше слушали о психических проблемах, с которыми сталкиваются взрослые, перенесшие в детстве гомосексуальное насилие. Каждая фраза, сказанная тогда коллегой, через много лет кажется высеченной в граните.

В зависимости от возраста, особенностей гомосексуальной травмы, характерологических особенностей, степени психической стойкости, симптомокомплексы могут проявляться по разному.

По словам коллеги, наиболее распространенным защитным механизмом является ощущение личностью, в зависимости от давности гомосексуальной травы, отчужденности от самого себя. Разум покидает личность в ситуациях стресса. Одновременно возникает ощущение собственного бессилия и незаслуженных страданий.

Взрослые, подвергшиеся в детстве гомосексуальному насилию, довольно часто причиняют себе физический вред. "Нечаянные" ушибы, порезы, щипки, прикусывания собственного тела приводят к выбросу специальных гормонов, эндорфинов, дающих временное ощущение покоя.

Сама психическая реакция у перенесших подобное насилие, как правило, неадекватна и избыточно активна. Чаще это приступы страха, панические атаки. Организм не в состоянии расслабиться. Таких людей, независимо от ближайшего или отдаленного периода насилия преследуют навязчивые воспоминания, ночные кошмары.

Частой реакцией на гомосексуальное насилие в детстве является гиперсексуальность в подростковом и взрослом состоянии. Часто она бывает также гомосексуальной. У таких пациентов, переживших в детстве гомосексуальное насилие, часто возникает паранойя (бредовые переживания), галлюцинации и преходящие психозы. Характерны перепады настроения, немотивированные вспышки гнева, депрессии и тревожности.

Жертвы гомосексуального детского насилия начинают опасаться окружающих, в том числе и своих родственников, неспособны поддерживать отношения, основанные на взаимном доверии. Ночной энурез в подростковом возрасте (ночное недержание мочи), необъяснимые вспышки истерики, перемены в поведении могут быть признаком того, что в детстве было совершено сексуальное насилие.

Психологи и психоаналитики пишут о том, что воспоминания о гомосексуальных психотравмах часто вытесняются в бессознательное, так как разум, спасаясь, отталкивает их.

Пережившие в детстве гомосексуальные травмы, во взрослом состоянии часто пытаются найти утешение в употреблении алкогольных напитков и наркотиках. Об одном подобном случае групповой реакции детей на гомосексуальное насилие со стороны подростка и последствиях этого страшного деяния в отдаленном периоде смею вам сегодня доложить.

- Я работал, - продолжал наш минский коллега, - психотерапевтом и по совместительству наркологом в одной из поликлиник, расположенной в одном из промышленных районов Минска.

Ко мне обратился больной из, запущенного в недалеком прошлом, села. Сейчас это, считай, центр города. С подросткового возраста пациент страдает хроническим алкоголизмом. Начало было положено пивом, потом дешевыми "чернилами". Продавалось в семидесятых якобы сухое вино, которое можно было действительно использовать в качестве чернил. Они были настолько насыщенными, что на свет ничего не просматривалось даже в бокале. Привозили его из одной из арабских стран. Уже не помню, откуда.

А потом стал пить все, лишь был бы градус. Затем женился. После рождения дочки с заячьей губой дал зарок. Зарок не пить, по его словам, он давал раз триста. После сенокоса уснул в библейском ложе - в яслях, где в сарае держали корову, телку и маленького бычка. Утром проснулся, а рядом его солдатский вещмешок и старый, с отвалившимися петлями, перевязанный бечевкой, чемодан. Поплелся он к матери. Увидев его, мама тихо сказала:

- Боже, "радость" какая в доме! - и тихо заголосила.

"Благость" навещала его весной и летом. Звалась она березовым соком. Добавлял сахар. Он был тогда дешевым! Гнал самогон. А потом перестал гнать. С соседней улицы собутыльник научил. Перебродит березовый сок и пей сразу. Если не выпить сразу, долго не хранится. Прокисает, словно уксус. Организовали втроем "кооператив". Заправляли бражку через неделю. Выпьют у одного за неделю, с понедельника пьют у другого. А потом у третьего. А за это время у первого бражка дозревает.

Потом наш герой лечился в ЛТП. Полутюрьма, полубольница. Сначала передавали им охранники бурду за большие деньги. А потом и денег не стало. На белом коне (белая горячка) въехал в изолятор. Потом держался. С тем его и отпустили домой. Обо мне наслышан от соседки. У той муж после нескольких посещений бросил пить. Заметьте, я не говорю: вылечил я его. Не люблю я этого шарлатанского слова. Не лечится эта беда. Помочь бросить пить можно и нужно. Я помогаю. А прекращает пить сам пациент. Эти условия нашего общения я оговариваю со всеми пациентами с первой встречи. От алкоголизма, наркомании, и табакокурения не лечат. Доктор помогает перестроить психику так, чтобы пациент не пил, не курил, не употреблял наркотики.

Отсев обратившихся приличный. Во первых, беру только первую и вторую стадию. Некоторые, испугавшись, что их лишают такого "блага", посетив один-два раза, уходят. Бог им судья. Зато с, поставившими цель "завязать", мне работать легче. И процент положительных результатов у меня выше, чем у коллег. Это уже мое "шарлатанство". Все стараются выведать у меня секрет успешного лечения. А секрет проще пареной репы. Просто каждый больной для меня - главный. Он у меня на первом месте, пока я не закончу с ним работать.

А если сказать, не лукавя, есть у меня секрет. Секрет весь в том, что нет у меня универсального метода. Просто к каждому надо подобрать его "ключик". Выведать, откуда у алкоголизма каждого пациента ноги растут.

- Почему он пить начал! - вот в чем вопрос.

Пациент в исключительно редких случаях скажет правду. Не со зла, как говорится, он. Просто сам не осознает. Если помогу осознать, уже половина успеха лечения. Один просто с дружками после работы расслабляется, а на самом деле жену ревнует до смерти. А заговорить с ней и дать себе отчет - сил нет. У другого, по его словам, дома "ведьма", вот он и убегает из дому. Бывает, живет с одной, а любит другую. А на самом деле на работе продвижением по службе его обошли.

А дальше в ход идет все, что больше подходит этому пациенту: Гипноз, выработка условного рвотного рефлекса на вкус, запах и одно упоминание об алкоголе. Есть метод эмоционально-стрессовой терапии. Это тут, в Харькове его любят. А самым действенным методом является осознание пациентом ситуации, в которой он находится. Тут вводится в бой тяжелая артиллерия - метод психоанализа. Но в условиях городской поликлиники, где работа ограничена жесткими временными рамками, проведение классического психоанализа практически неосуществимо. Вступает в силу мой секрет!

Вспомните о специальных приемах, применяемых в состоянии гипнотического состояния пациента! Среди них выделяется своей оперативностью и эффективностью гипнопсихоанализ. В полутемной комнате я укладываю пациента лицом вверх так, чтобы перед глазами его был однотонный фон стенки. Пациент, кроме стенки, ничего не видит. Ввожу его сначала в глубокий транс, внушаю, что он слышит только меня и может говорить. Говорить должен, о чем угодно, лишь бы не останавливался, не молчал. Если "тормозит", запинается или замолкает, значит "теплее".

А я "фильтрую", потому, что прямо пациент никогда не скажет. Сторож у него внутри сидит. Держит. Как же, пить больше не будешь? Как жить будешь? Непорядок! И "враг", т.е врач сзади, чтобы его не было видно, сидит! Держи ухо востро! Обманет! Это все на подсознательном уровне. Редко с первого раза получишь результат. Иногда приходится встречаться много раз, чтобы усыпить бдительность.

Вышло так, что мой пациент "раскололся" с первой встречи. К концу сеанса заподозрил я гомосексуальную травму в детстве. Все, хватит на сегодня! На втором сеансе пациент стал дружелюбнее, потом стал раскрывать подробности. А я с каждым сеансом погружал его во все более поверхностное гипнотическое состояние. Конечной целью было выведение психики моего пациента на уровень осознания первопричины его пристрастия. К финишу наших встреч он открыто рассказал, что пить начал, чтобы забыть этот постыдный грех.

Оказывается, совратил, практически изнасиловал моего пациента в возрасте восьми лет подросток, его собственный дядя, старше племянника всего лишь на пять-шесть лет. Вначале все выглядело игрой, в которую были вовлечены еще двое восьмилетних мальчишек, его одноклассников. Один по линии матери был племянником подростка, другой - недалекий, приходивший играть, сосед.

Сначала подросток связал всех страшной клятвой. А потом начались, с постепенным "погружением" вглубь, игры. Дальше их отношения принимали все более обнаженные формы содомии. При этом, каждый раз предводитель не забывал в очередной раз заставить дать клятву о неразглашении тайны об их приобщении к "группе избранных".

Беседы наши с пациентом стали более искренними, пациент уже не стеснялся рассказывать мне подробности их тайных встреч. А я, не скрывая, раскрыл в его сознании первопричину его погружения в стакан с алкогольным зельем. Однажды он заявил сам:

- Все, словно очистился я. Просто понимаю. Нельзя мне пить. Я всю жизнь, если шли разговоры о педерастии, либо шли по телевизору передачи демонстраций с радужными флагами, уходил на улицу. И пил! У меня двое детей! Я не хочу, чтобы они повторили мой путь!

А я, словно боясь спугнуть "дичь", приближался к главному. Несмотря на то, что прошли все сроки лечения, перевел наше общение в плоскость дружеских встреч. Меня, как нарколога, медицинского психолога интересовала судьба членов, когда-то созданного подростком, клуба "избранных". Меня интересовали психопатологические особенности динамики, развития психопатологии членов этой группы до взрослого состояния. Где они теперь, и что с ними? Какой они выбрали путь. Случилось так, что мой пациент самостоятельно начал этот разговор.

- Что касается моего родственника, дяди, мама всегда подозревала неладное. Только почему-то молчала. Наверное боялась, что мой отец убьет своего племянника. Он мог это сделать, тем более, что с фронта пришел дважды контуженным. Несколько успокоилась мама тогда, когда Гриша, так звали моего дядю, после семилетки, тогда в селе была семилетняя школа, ушел учиться в ремесленное училище. После училища до армии работал токарем в какой-то строительной организации.

- Потом была армия. Служил где-то в Средней Азии. Обычно с армии ребята приходят бравыми, возмужалыми, долго носят солдатскую форму, ходят в сельский клуб, провожают девчат. А Гриша приехал усохший, весь помятый, форма грязная. Сразу же снял форму и одел свои доармейские спортивные брюки. Приехал он со сломанным приплюснутым и кривым носом. Левое ухо стало в форме шара, как у борцов, хотя спортом он никогда не занимался. Ходил ниже травы и тише воды. Потом пошел работать фрезеровщиком. Не работал, а отрабатывал, ждал конца рабочего дня. Жил в общежитии. Напивался до беспамятства. Однажды был найден у стены с обратной стороны общежития. Был зверски избит неизвестными. Заявления в милицию не подавал.

Потом женился, вернее сошелся с женщиной старше его, имевшей сына. Спустя год, женщина родила дочку. Все стало вроде налаживаться. Потом, по непонятной причине женщина выгнала его из дома. Сейчас я подозреваю, что он стал приставать к ее сыну. Совсем недавно появилось у меня такое объяснение. А потом, без конца менял места работы. Никак не мог прижиться на одном месте. Тогда мы не были еще в черте города, в селе колхоз был. Приглашал его председатель токарем в колхоз. Зарплату обещал нормальную. Гриша отказался.

Потом строили на окраине Минска мясокомбинат. Устроился он там токарем. С первых недель начались конфликты на работе из-за спиртного. До обеда все нормально. После обеда ходит и работает, как пришибленный. Потом вскрылось. Еще с одним слесарем, родом из Херсона, ездили к нему домой, когда мак созревал. Лезвием портили маковые головки в окружающих селах, на салфетки собирали сок. А потом высохшую маковую солому пропускали через соломорезку и привозили все это сюда. В заброшенной трансформаторной будке варили в ложках зелье, набирали в шприц и кололись. Это бабушке потом рассказали, после его смерти.

По субботам и воскресеньям снова стал напиваться до потери сознания. Видимо остатки совести шевелились в нем, заливал все свои грехи водкой и наркотиками. Потом в понедельник на работу не вышел. Нашли его случайно в сосновом бору. Повесился почему-то на высоте почти пяти метров. Похоронили без священника.

Помолчав, мой пациент неожиданно добавил:

- Бог с ним, с Гришей! Земля ему стекловатой.

Я немолодой врач, тогда услышал такое пожелание впервые.

- Вот, если бы ребята были живы, уверен, вы помогли бы им обязательно!

Наконец-то! А я так медленно и деликатно подбирался к этому вопросу:

- Что с ними?

- Витя, двоюродный брат, стал напиваться еще раньше, чем я. Их семья более зажиточная, к праздникам ему, как правило справляли новый костюм. Пока трезвый, пылинки с него сдувал. Как напьется, сам по натуре тихий, начинал буянить, валялся в грязи. При этом, не скрывая, проявлял особую тягу к противоположному полу. Впервые увиденной девушке напрямик предлагал свои сексуальные услуги. Особенно в клубе, при скоплении молодежи. Потом взяли его в армию. Год не брали, никак не мог набрать положенные пятьдесят килограммов. Затем попал в какие-то войска, обучился приемам. Как демобилизовался, приехал козырный, стал приемами расшвыривать взрослых здоровых, когда-то шпынявших его, мужиков так, что те лепились к стенке, как куски мокрой глины.

Потом поехал рейсовым автобусом в Минск. Залез с мешком на крышу одного из самых высоких зданий. Стал кричать, что он захватил здание, а всех жителей взял в заложники. Потрясая мешком, грозился взорвать дом, если не подадут на веревке много бутылок водки и закуску. Кроме этого, требовал деньги. Сколько, сам не говорил. Все твердил:

- И деньги! И деньги!.

Обезвредили "террориста" быстро. В мешке была старая фуфайка и мусор. Положили Витю в психбольницу. Вышел он из белой горячки и на полном серьезе организовал в отделении секцию. Стал учить психбольных приемам восточных единоборств. Изолировали сразу же. Лечили его в психбольнице долго. Когда вышел, пошел по настоянию участкового врача на обследование. Не нравился ей его внешний вид. Желтый, исхудавший. Долго отказывался пройти обследование.

А потом началось сильное легочное кровотечение. Завезли сначала в инфекционное отделение. Из-за желтухи. На рентгене туберкулез. Все легкие в дырках. И еще желтуху где-то привили. Быстро сгорел Витя.

- А четвертый из вашей компании? Что с ним?

- Там отдельная история! Единственный из нашей компании закончил среднюю школу, хотя уже в школе напивался безбожно. Но был способным. В школе ни одна драка не обходилась без него. При этом, как правило, начинал потасовки сам. В результате сам же получал больше всех. Поступил в строительный техникум. При поступлении обещали трудоустройство в городе, квартиру в льготной очереди. Учился хорошо, говорил что у него одни пятерки. А вот с драками все продолжалось по прежнему. Сам начинал. Если в техникуме или в городском парке танцы, выпив, цеплялся по самому пустячному поводу и без повода. К нему даже кличка пристала: "Выйдем".

Вызывал он ребят в вестибюль или на улицу и начинал драку. Всегда получал больше всех. После этого, весь в ссадинах и синяках неделю ходил успокоенный. Потом все начиналось сначала. Однажды в городском парке была драка, к которой он не имел никакого отношения. Но бросился в самую гущу. Скоро вся группа дерущихся мгновенно разбежалась. На дорожке парка остался лежать один Витя. Под ним растекалась лужа алой крови. На вскрытии сказали, что его пырнули в живот острым ножом и разрезали какую-то важную жилу.

- Аорту, что ли?

- Да-да! Правильно! Аорту! Умер на месте ...

Все присутствующие в комнате врачи-курсанты надолго замолчали.

- Почему он лез в драку, если регулярно получал по полной?

- Это как элемент патологического опьянения и как следствие совершенного над ним гомосексуального насилия. В результате побоев, травм в организме вырабатываются эндорфины, которые устраняют физическую боль и оказывают успокаивающее воздействие.

- Совершенно верно! - заявил другой коллега. - У нас в отделении работала медицинская сестра. Не пила, не курила, работала без замечаний. Но регулярно придиралась к мужу, пока тот ее не отколошматит по полной. Тогда на несколько дней она успокаивалась и продолжала любить мужа с новой силой. А потом все по новой. Это такая форма садо-мазохизма.

- Главное в другом. - сделал заключение наш минский коллега. - В результате гомосексуальной психотравмы в детстве, у всех без исключения развились психопатологические черты характера. У каждого по своему индивидуальному типу, в зависимости от течения беременности матери, наследственной предрасположенности, воспитания в семье и в школе. Но общим, как у перенесших в прошлом гомосексуальное насилие, так и совершавших его, является несомненный, более чем вероятный риск развития хронического алкоголизма. Но это еще не значит, что все алкоголики перенесли в детстве гомосексуальное насилие. Здесь необходима грамотная настороженность.

Когда я писал главу, возникло много вопросов, на которые у меня не было ответов. Порылся в старых записных книжках, нашел номер домашнего телефона минского доктора. Позвонил. Там давно уже живут другие люди. Тем не менее, телефон его сына я нашел. Снова звоню. К глубокому сожалению, наш коллега более десяти лет назад ушел из жизни в результате инфаркта. Это случилось на работе. Выходит, выкладывался мужик до самого конца по полной. Земля ему пухом!


Побег от дьявола


Описанные нижеследующие события я оценил бы как бред больного воображения или заведомую ложь, если бы сам не был свидетелем и участником истории, более, чем сорокалетней давности.

Тогда, после ухода с административной работы я заведовал ЛОР-глазным отделением номерной районной больницы. Одновременно еще в течение десяти лет я оставался председателем райкома профсоюза медицинских работников. Все самые скверные кляузы, грязные разборки медицинских работников между собой и жалобы пациентов на "неправомерные", по их мнению, действия врачей становились предметом моего разбора с участниками производственных и житейских драм.

Район до 1976 года был относительно большим. Тридцать два населенных пункта, включая крупные Дондюшаны, Тырново, Окница, Атаки. 104,5 тысячи населения, четырнадцать профкомов, 1640 медицинских работников. Работы хватало. Бывало, после основной работы в отделении до вечера накатывал по району 50 - 80 и более км. Автомобиль, как правило, присылал за мной главный врач, но чаще он звонил главному врачу тырновской больницы Михаилу Степановичу Мустяцэ. Михаил Степанович всегда с неохотой выделял мне, видавшую виды, дребезжащую и, сосущую в салон пыль, санитарную "Волгу" ГАЗ-21. Михаил Степанович все выписывал, выделял и выдавал с превеликой неохотой. Таков был он!

Водителем на той "Волге был Вася Жордан (фамилия изменена). Ездить с ним всегда было тягостно, так как в "Волге" всегда пахло стоялой мочой. Напиваясь, Вася во сне мочился в постель, мог не удержаться в машине. Не успевал притормозить. Он был племянником предыдущего главного врача и чувствовал себя выше не только остальных водителей, но и врачей, особенно младше его возрастом. В их число входил и я. Чтобы не задевать его легко уязвимого самолюбия и помня, что во время поездки моя жизнь была в его руках, я не сопротивлялся.

Читателю покажется дикостью, но некоторые водители санитарных машин в те годы позволяли себе ездить во власти зеленого змия. Вася исключением не был. Заметив издали на перекрестке работника ГАИ, Вася включал дальний свет, мигалку и сирену. Некоторые сотрудники правопорядка, бывало, брали под козырек, чем Вася весьма гордился. Целый день Вася ездил подшофе, то есть навеселе. Но по после работы, объезжая и обходя своих многочисленных приятелей "надирался" основательно. Утром все снова все было в "порядке".

Васю не раз уличали в "благостном" состоянии, временно отстраняли и переводили в слесари, которые по штату вообще не были нужны, угрожали увольнением по статье, ложили в психиатрическое отделение. Вася каждый раз клялся больше не пить. Не ручаюсь за точность приведенного в пример стиха, кажется Федорова:

И клялась на белом хлебе,

И клялась на белом снеге,

Синевой небес клялась.

Потеряла клятва силу,

Потеряла клятва власть.

Поклялась и согрешила.

Согрешив, опять клялась.

Думаю, в нашем случае это о Васе и его единоверцах во чекушке. В конце концов решили. Весной, по истечении срока эксплуатации и техническому состоянию автомобиля, "Волга" подлежит списанию. А там, Васю - хоть в конюхи! Или - гуляй Вася!

Летом ко мне, предварительно позвонив, приехал председатель бельцкого горкома профсоюза медицинских работников. Потерянный день. По памятке, напечатанной на листе бумаги, он проверил работу нашего райкома и нескольких профкомов. Потом вдвоем сели за отчет. Уезжая, проверяющий оставил мне свою памятку с тем, чтобы назавтра я проверил райком Глодянского района. Была когда-то такая практика взаимных проверок профсоюзной работы медицинских учреждений. Я тут же позвонил глодянскому коллеге, предупредил о моем приезде и, чтобы не терять времени, попросил его подготовить некоторые базовые данные для предстоящего анализа деятельности райкома.

Тогда же я предупредил Васю о предстоящей проверке. Неохотно принял мое известие Вася. Завтрашняя поездка - это путешествие длиной шестьдесят километров в другой район, а ездить на расстояние дальше, чем видна заводская труба, Вася не любил. Район не свой, ГАИ чужая. Сегодня пить больше нельзя. Иначе завтра перегар! Завтра обратно вернемся, в лучшем случае, после обеда, а может к вечеру. Выпить можно будет только после работы! Это целый день коту под хвост!

Выехали мы пораньше. К половине девятого мы были на месте. Как говорится, и слава богу! Для начала к главному врачу необходимо зайти, представиться. Таков этикет. Навестили мы главного врача вдвоем с местным председателем райкома. Встреча прошла радушно и оперативно. А вот с проверкой! Молодой был председатель! Работать работал, а на бумаге работы не видно. Пренебрегал протоколами заседаний. Пришлось попотеть с ним вместе, чтобы восстановить хотя-бы часть предыдущих событий. Особенно документы финансово-хозяйственной деятельности. Бухгалтера-кассира надо постоянно держать на коротком поводке. Печальный опыт у меня лично был небогатый, но горький!

Потом зашел в ЛОР-отделение. Коллега - мой старый приятель, много лет заведует. Грамотный мужик. Там же в столовой отделения мы и пообедали. Вкусно готовят! А Вася ест неохотно. Хоть и худой весь, иссушенный, а пот с кончика его длинного кривого носа в борщ капает. Приятного мало. Вышли мы во двор больницы. А там, как говорят, у гаража полный шухер. Бельцкая ГАИ по району шастает, всех останавливает. В трубки заставляет дуть, наиболее подозрительных везут в приемное отделение! Приуныл мой Вася. Раньше дома ему даже пива не видать! Поехали!

Миновали мы Рышканы. На развилке - как витязь на распутье. Налево поедешь - дорога великолепная, но дальше. Не доезжая Единец на Кетрошику, Гашпар, Фрасино, Тырново. Направо - только уложенный асфальт, но велика опасность ГАИшников встретить. Самая близкая дорога - прямо. Но до Михайлян усыпана гравием так, что колеса погружаются и пробуксовывают. Зато милицию встретить - минимальный шанс.

Поехал, не раздумывая, Вася прямо. Сначала ничего, а через пару километров мотор с натугой ревет, колеса погружаются в недавно насыпанный гравий, машину на ровном месте заносит. Камни по сторонам разлетаются, словно разбрызгиваются, бьют по днищу. Иные бьют, словно молотом тяжелым. Каждый удар в моем сердце болью отзывается. Не люблю я, когда над техникой так издеваются. Словно тебя самого бьют камни.

А Вася за рулем сидит напряженный. С трудом держит рулевое колесо. Каждый крупный камень ударом отзывается, на готовом вырваться из Васиных рук, руле. Глянул на спидометр. Мать честная! Стрелка застыла на цифре сто! Куда гоним? А Вася сидит, к рулю прильнув, пот снова прошиб его. Взгляд переводит с дороги на зеркало заднего вида. А я в свое, правое, ничего не вижу. Пыль на дороге, на зеркале мутная грязь, бог его знает, какой давности. Повернулся на назал.

Мать родная! Нас догоняет огромный ЗИЛ. Едет почти по левой обочине, где гравия и камней меньше.

- Вася! Сейчас направо полевая дорога, а там сад! Сверни, пропусти его к чертовой матери! Нутром чувствую, быть беде!

- Нет! Не пройдешь! Там тупик! В нем он и задавит меня!

- О чем ты?

Вася молчал. Проехали мы проселок. Дорога пошла на подъем с легким поворотом направо. А я только назад смотрю. Новый ЗИЛ легко нагоняет нас. За рулем молодой круглолицый парень. Улыбка на все его круглое лицо. Сейчас обгонит и пойдет впереди нас. Тогда весь шквал гравия лобовое стекло нашей "Волги" на себя примет!

-Вася!

А Вася, глядя в зеркало заднего вида, зубы стиснул. Желваки побелели. Сейчас зубы начнут крошиться. Достигли мы почти плавного поворота, а ЗИЛ уже в восьми-десяти метрах за нами. Водитель улыбается.

- Еще и улыбается, черт! - вырвалось у меня.

Васю мои слова словно подстегнули. Мгновенно переключился он с четвертой на третью и, как раз на плавном повороте дороги прижал педаль газа до полика. Взвыл волговский мотор, забуксовали колеса. А я назад смотрю. Из-под задних колес нашей "Волги" шквал гравия рвется. На повороте весь град камней летит в лобовое стекло ЗИЛа. Затуманилось лобовое стекло новой машины мелкими трещинами, появились рваные отверстия. А Вася, знай давит. Затормозил ЗИЛ на полном ходу, едва не занесло его в кювет. Остановился! Прочно на прикол встал!

- Вася, что с тобой!

А Вася включил четвертую и снова стрелка спидометра выплясывает вокруг ста. А тут Михайляны. В населенном пункте правилами дорожного движения предписано ограничение скорости. Вася знай давит. Так въехали мы в Барабой. Васю словно подменили. Аккуратно объезжает колдобины, камни. Вот и центр. Поворот направо, потом налево, затем снова направо. И длинный спуск! Разогнал Вася "Волгу" так, что в самой лощине прижало меня к сиденью, словно в начале выполнения "Мертвой петли" на истребителе .

- Вася! Куда спешишь?

Вася молчит и выжимает из машины все возможное и невозможное. Как мы на повороте в Бричево не влетели в мельницу, одному всевышнему известно. Куры, разбрасывая разноцветную метель из перьев, ударились в решетку. Тяжелая "Волга" едва ощутила два или три легких удара.

Влетели мы во двор больницы, Вася ударил по тормозам. Встали. Вася вышел из машины и бессильно опустился на толстенный, гладко срезанный комель акации, поваленной еще ранней весной у здания, где ютилась наша администрация. Неожиданно в передней части машины послышалось громкое и отчаянное:

- Кхе-е-е-е!

Вася вскочил и, готовый удрать, округлившимися от ужаса глазами смотрел на передок "Волги". Я обошел машину спереди. Нагнулся. В левом рваном, когда-то прямоугольном отверстии, куда вставляется домкрат, заклинило черную курицу. Ее мы везли из самого Бричево. В это время у "Волги" стала собираться толпа мужской половины администрации и хозяйственного двора. Посыпались вопросы, шутки, комментарии. На людях отошел от случившегося и Вася. Обошел машину и нагнулся. Я заметил, что черная курица ему не понравилась. Попросил кого-то:

- Вытащите и отрубите голову! - и потерял интерес.

Потом подошел к санитарному фельдшеру и сунул ему в руку какую-то бумажку. Деньги конечно! Тот скрылся в дверях магазина напротив больничного двора. Через несколько минут появился со слегка оттопыренными брюками на животе. Заметно было, что следя за мной, он усиленно втягивает в себя живот. Обошел гараж с тыльной стороны, вошел в каморку, служащую то сторожкой, то мастерской. До увольнения столяр там работал. Главным предназначением той каморки, вы уже догадались, было место для кратковременных встреч страждущих. Там оперативно давили "пузырь" и тут же разбегались. Через несколько минут вышли наши герои поодиночке. Вася взбодрился, плечи стали прямее, стал более осмысленным взгляд.

В тот же день я рассказал о нашей гонке по гравию Михаилу Степановичу. Взглянув, по своему обыкновению, на меня исподлобья, он буркнул:

- Вы что, хотели, чтобы ЗИЛ сделал решетку из лобового стекла на "Волге"? Вы пошли бы просить стекло в "Сельхозтехнике"?

- Я не о "Волге", Михаил Степанович. Я о Васе. С ним опасно ездить. Такое ощущение, что гонится за кем-то. Странный он в последнее время!

- Он всю жизнь странный! А почему вас так интересуют кадровые вопросы?

Я, и не только я, знали, что Михаил Степанович болезненно относится к любым вопросам, затрагивающим его административное самолюбие. А со мной у него отношения были особые. Они достойны описания в отдельной повести. Если короче, то Михаил Степанович всерьез опасался, что я, после третьего заявления освободившийся от должности первого заместителя главврача одного из самых крупных тогда районов республики, мечтал занять его место главврача, по сути участковой больницы. Это стало его своеобразной паранойей.

- Михаил Степанович! Я председатель райкома профсоюза медработников. Я должен думать о полутора тысячах работников. В том числе и о вас с Васей.

На том и разошлись.

В разговоре с главным врачом района, я поднял этот вопрос, подробно описав мою позицию и позицию главного врача на месте.

Василий Иванович вызвал заведующего гаражом. Владимир Иванович, болезненный, но необычайно серьезно относившийся к своим обязанностям, человек, предложил простое решение:

- Надо будет переговорить с сотрудниками ГАИ. В первом же случае вождения машины в состоянии алкогольного опьянения, изъять права. Вы, надеюсь помните, что я земляк Васи и его покровителя? Мне труднее всех!

Вася после памятной поездки стал относиться ко мне, если не с большим уважением, то по крайней мере, с повышенным вниманием. Я заметил, что он ищет уединения для беседы со мной. Учитывая в анамнезе травму носа, выраженную его наружную деформацию, без сомнения и искривление носовой перегородки, в конце рабочего дня я спросил его о носовом дыхании. Пригласил его в отделение с тем, чтобы осмотреть его нос. В конце осмотра Вася, перед тем как уйти, неловко переминаясь с ноги на ногу, спросил меня:

- Евгений Николаевич! Вы его тоже тогда видели?

- Когда и кого?

- Когда мы ездили в Глодяны!

- Так кого я должен был видеть?

Васе было неловко. Я видел, что ему тяжело продолжать разговор.

- Ну, тогда ... Черта!

- Какого еще черта? - в моей груди стало пусто.

- Тогда вы крикнули, что черт вам улыбался!

Я почувствовал, что мне становится дурно. До меня стала доходить вся серьезность положения.

- А ты его часто видишь, Вася?

- Не часто, но бывает. В фильме он неправильный. На самом деле хвост у него короче, а сам он ярко-рыжий. Только хвост черный! - доверительно просвещал меня Вася. - и рога назад больше закручены. Он тогда сидел за рулем ЗИЛа. Вы сами сказали, что он улыбался вам.

- Нет, Вася, мне, наверное, показалось.

- Спастись от него можно только в колодце. Только надо успеть перекрестить колодец.

Все происходящее казалось мне нереальным. Я понял, что Вася в пределирии, в предверии белой горячки. Его надо изолировать. Когда Вася вышел, я позвонил Михаилу Степановичу. Его, как назло не было. Позвонил главному врачу района. Передал содержание разговора с Васей.

- Забери у него ключи от "Волги". Любым способом. Скажи, что я велел. Он не пьяный?

- Вроде нет ...

- Его надо изолировать в психиатрическом отделении.

- Вызвать скорую?

- Вырвется! Они сильные в делирии ... Надо чтобы он сам приехал. Он не агрессивный?

- Нет! Говорили спокойно, только не о том ...

- Ясно!

Я вышел во двор больницы. Встретил завхоза. Попросил закрыть Васин гараж на еще один замок. А сам пошел по территории в поисках Васи. Кто-то сказал, что Вася уехал с с соседом к себе домой. Я позвонил:

- Володя! Вася с тобой ехал домой?

- Да! А что случилось?

- Не нравится он мне сегодня ... - подробности я раскрывать не стал.

- Да нет! Все нормально! Стал готовить замес глины. С женой работают. Сын рядом.

Успокоенный, я поехал домой. С утра, перед тем, как ехать в отделение зашел к главному. У него в кабинете был мой преемник по оргметодработе. Среди прочих тем, говорили о Васе. Решили, что его осмотрит психиатр на месте. Но лечение не дома, а в стационаре.

- Ни черта с ним не случится! - сказал Иван Иванович. - Сам ленивый, как пес. Если ему нужно работать дома, пусть берет отпуск!

В это время зазвонил телефон. Главный снял трубку. Долго молчал. Только желваки катались, словно жили отдельной жизнью. Потом кинул на меня взгляд, от которого у меня в животе стало холодно:

- Звонил Мустяцэ. Ночью Вася бросился в колодец. Обнаружили утром случайно, когда пытались достать воду. Просит помочь с гробом. На складе в больнице у него досок нет. И столяра нет ...

Казалось, так скверно я себя не чувствовал ни разу в жизни.

На фоне этой трагической развязки не стало большой радостью последовавшее распоряжение главного врача о выделении мне служебного автомобиля "Москвич 408" без водителя.


Бутылка шампанского


Это было летом восемьдесят второго. Я заканчивал учебу в аспирантуре на ЛОР-кафедре и готовился к защите диссертации. В тот день мы ждали приезда моего старшего брата Алексея с семьей. Он работал доцентом кафедры травматологии Тернопольского медицинского института. Тогда он был в отпуску. По его приезду мы запланировали рыбалку, уху, вареные в любистке раки, шашлыки.

Накануне по телефону брат сообщил, что выезжает в одиннадцать. Нормальной езды, по крайней мере для меня, предстояло не более пяти часов. Но это для меня! Прибытие Алеши же, как и Фиделя Кастро на кубинские митинги, по нашим, подкрепленным многолетним опытом, наблюдениям, следовало ожидать на три-четыре часа позже. Во первых, выезжал всегда позже, нежели планировал. Перед выездом тщательно, словно ехал на выставку, протирал снаружи и изнутри автомобиль. Даже Жанна, его жена, начинала нервничать.

Но Алеша всегда был верен себе. Тщательно проверял техническое состояние машины: уровни всех жидкостей, масла, тормозную систему, электрооборудование. В населенных пунктах, даже если дорога была пустынной, он снижал скорость до сорока и так держал, пока дорожный знак не указывал на конец ограничений. Он был начисто лишен азарта, который до сих пор одолевает меня, особенно в дороге: "состязаясь с самим собой", быстрее доехать до пункта назначения. Мне уже скоро семьдесят три, а такой "бзык" сохранился во мне поныне.

В четыре часа дня мы начали отсчет. В семь вечера, с самой длительной отсроченной поправкой, брат должен приехать! А его нет! Восемь, девять ... Мы стали волноваться. Десять! ... Ровно в десять пятнадцать, с опозданием на шесть часов пятнадцать минут, Алексей въехал в проезд.

В проезд, да и в любое другое место назначения, мы также въезжали по разному. Брат сворачивал и светя фарами въезжал в переулок "передом". Я же всю жизнь, независимо от дня или ночи, погодных условий и времени года въезжаю задним ходом. Так выезжать удобнее.

Быстро накрыли стол. Вареная, вытащенная из ухи рыба, шашлыки, уха и, наконец, под светлое вино, раки. Надо сказать, что алкоголь в нашей семье никогда не был культом, несмотря на то, что и дед по маме и мой отец были грамотными виноделами. По приезду Алеша позволял себе бокал, иногда чуть больше легкого сухого вина. А если выезжать надо было раньше, не пил вообще. Я, будучи принимающей стороной, позволял себе немного больше.

Вино было отменным. Случайно узнав о приезде брата, с которым много лет они были дружны, бесподобную чимишлийскую "Лидию" прислал наш старинный добрый знакомый, директор недалекого совхоза. Когда стали разливать вино, в гостинной распространился удивительный аромат. Попросили налить бокалы даже непьющие женщины. Когда я разлил вино, Алеша спросил меня:

- Ты сегодня не ургентируешь?

Ургентировать - значит в нерабочее время находиться в пределах досягаемости и быть готовым выехать на присланной "ургентной" машине в больницу для оказания помощи больным твоего профиля при неотложных состояниях.

- Да! До десятого я дежурю на дому.

- Тогда вина тебе сегодня не видать, даже небольшой рюмки!

- Чтобы тебе больше досталось? - вспомнив детство, шутя спросил я.

В детстве брат, как старший, часто "дурил" меня. Вероятно во многих семьях так, особенно в небогатые послевоенные годы. То, взвесив в руке, орехи поменяет, то яблоко "одолжит" с условием возврата по самой высокой процентной ставке, но только с будущего урожая ...

- Нет! Я серьезно! Давай поужинаем, а потом я расскажу, почему я сегодня задержался с приездом.

После того, как уничтожили раков, брат начал повествование:

- Сегодня в девять утра у нас в областной больнице была внеплановая научно - практическая конференция. Были все кафедры хирургического профиля, ректор, зав. облздравотделом, второй секретарь обкома, представитель облсельхозтехнадзора, несколько человек из Киева. Разбирали случай девятимесячной давности, имевший место в одной из центральных районных больниц области.

Это было во время осенней вспашки после уборки сахарной свеклы. Осень была сухая. Несмотря уборку свеклы комбайном, плодородный слой почвы был убитым и твердым, как бетон. Во время вспашки оборвало лемех. Такое случается. Поменять несложно. Три болта открутить, поменять лемех, закрутить и затянуть. Как правило, эта операция, чтобы не гнать многотонную машину за несколько километров на бригаду, производится в поле.

Привезли лемех. Тракторист, молодой, тридцати лет могучий атлет, рычагом, управляющим гидравликой, поднял плуг. Улегшись на спину, стал работать. Открутил пластину сломанного лемеха, почистил, прогнал резьбу и стал закручивать. Что-то там у них не выходило с подтяжкой болтов. Надо было трактор с приподнятым плугом подать немного вперед. Попросил тракториста, пришедшего на помощь, продвинуть агрегат. Тот сел за управление и тронул трактор с места. Одновременно, что-то случилось с гидравликой. Опустился плуг. Передним острым концом лемех вспорол кожу бедра и, раздвинув мышцы, прошел за бедренную кость в глубину тканей. Так протащило пострадавшего около полуметра.

В результате на внутренный поверхности бедра зияла глубокая рваная загрязненная рана длиной около двадцати сантиметров. Немедленно отвезли в приемное отделение районной больницы, которая, к счастью, была недалеко. Дежурный терапевт и медицинская сестра приемного отделения стали промывать и обрабатывать загрязненную грунтом рану дезинфицирующими растворами и перекисью водорода. Послали за дежурным травматологом.

Тут-то и начинается второй акт трагедии. Дежурный травматолог, с ведома заместителя главного врача, уехал в соседнюю область на какое-то семейное торжество. По согласованию, вместо себя оставил дежурить на дому хирурга, прошедшего в прошлом специализацию по травматологии и военно-полевой хирургии. Хирург, время от времени поклонявшийся Бахусу, в это время был в гостях у приятеля и его соседа. В связи с окончанием рабочего дня решили расслабиться. Взяли в магазине шампанское. По их мнению, совсем немного. Всего по бутылке на брата. Когда осушили последний бокал, за хирургом приехала машина.

Привезли хирурга в приемное отделение, а там уже собрались родственники пациента. Двадцатисемилетняя жена с пятилетней дочкой, мать, теща, тесть и оказавшийся в гостях случайно, родственник-юрист. Прежде всего попросил хирург освободить помещение от посторонних лиц. Никто спорить не стал, однако родственник-юрист стал требовать заменить, оказывающего помощь, хирурга. Он видел, что, вызванный специалист, мягко говоря, выпивший.

Хирург стал проводить дальнейшую обработку раны. Крови было мало, но надо было иссечь заведомо нежизнеспособные ткани. В это время родственник - юрист связался с прокурором района, своим сокурсником. Скоро в коридоре собралась авторитетная, созванная прокурором, бригада: дежурный следователь прокуратуры, судебно-медицинский эксперт и нарколог. Нарколог, правда, пытался отстраниться от выполнения своей миссии. Напоминание прокурора об уголовной ответственности за отказ в освидетельствовании на степень алкогольного опьянения при отягчающих обстоятельствах, сделало свое дело.

В это время в малой операционной между доктором и операционной медсестрой шла дискуссия. Доктор считал свою миссию выполненной, поставил дренажи и распорядился оформить экстренную госпитализацию. Медицинская сестра настаивала на продолжении хирургической обработки раны с контролем ее глубины. Хирург грубо посоветовал ей не лезть "не в свое дело".

Закончив операцию, хирург вышел в коридор и направился в ординаторскую, чтобы все записать. У входа в ординаторскую он был встречен бригадой, ждавшей его во главе с прокурором. Тут же было проведено освидетельствование на степень алкогольного опьянения. Факта употребления алкоголя хирург не отрицал:

- Подумаешь, бутылка шампанского! Я не за рулем!

- С кем пил, у кого пил?

Поехал следователь прокуратуры домой к приятелю хирурга. Тот дал соответствующие показания:

- Подумаешь, по бутылке шампанского на брата!

Были освидетельствованы на степень алкогольного опьянения и оба приятели. Бутылки и бокалы были изъяты. Криминалист сняла отпечатки пальцев с бутылок и бокалов. На всякий случай.

А в отделении события разворачивались своим чередом. Был вызван заведующий хирургическим отделением. Вместе осмотрели больного, записали осмотр с дежурным врачом по больнице и хирургом, как консилиум. Дали соответствующие назначения. Повторной ревизии раневого канала, к сожалению, не провели. Заведующий поверил своему коллеге. Все, участвующие в консилиуме, расписались под записью в истории болезни и разошлись.

К утру у больного, несмотря на массивные дозы антибиотиков, противостолбнячный анатоксин и противогангренозную сыворотку, поднялась температура до сорока. Снова консилиум. Перевязка. Из раны сочилась обильная темная мутная сукровица. Снова обработка раны. Ввиду угрожающего состояния пациента была вызвана областная бригада в составе хирурга, травматолога и анестезиолога. После осмотра было принято решение об эвакуации больного в областную клинику.

К следующему утру состояние больного резко ухудшилось. Нога резко опухла, посинела. При пальпации ощущалась крепитация (потрескивание тканей под кожей при ощупывании пальцами). Были произведены лампасные разрезы. Проведена повторная ревизия раны. К вечеру состояние больного молниеносно ухудшилось. Снова консилиум. Было решено провести высокую ампутацию конечности. Удаленную конечность взяли на судебно-медицинскую и патологоанатомическую экспертизу. При послойном разрезе мышц бедра за бедренной костью был обнаружен травматический карман со следами чернозема.

Состояние пациента продолжало прогрессивно ухудшаться и ночью больной скончался. Сразу же было возбуждено уголовное дело. В разбирательство включились работники прокуратуры, лучшие областные адвокаты пациента и обвиняемого хирурга. Судебная тяжба тянулась около восьми месяцев. В результате был вынесен довольно суровый обвинительный приговор. Было вынесено и частное определение руководителям лечебных учреждений.

Брат замолчал. Молчали все сидящие за столом. Потом Алексей повторил:

- Если ургентируешь, возьми за правило и предупреди всех коллег. До последней секунды ургентного времени ни грамма алкоголя! Возможно травматический карман со следами грязи не нашел бы и другой, трезвый и более опытный хирург. Возможно, смертельный исход у больного был предрешен изначально самой травмой и характером инфицированного грунта, высокой обсемененностью клостридиями (анаэробные возбудители гангрены). Но главным оставалось другое: доктор был в состоянии алкогольного опьянения. Все!

Попробовать великолепную ароматную чимишлийскую "Лидию" в тот вечер и до конца ургентного периода мне расхотелось.


Доктор Валевич


После многократных травм в области носа в результате падений и "военных действий" между "долишной, горишной и серединной" командами у меня сформировалась незначительная деформация наружного носа. Заметил я неровность главного украшения моего лица к тринадцати годам, когда почему-то стал чаще смотреться в зеркало.

Воспринял я факт асимметрии моего носа весьма болезненно. Желание оценить мой внешний вид приняло характер навязчивой идеи. Походя, моя голова непроизвольно поворачивалась, и я всматривался во все отражающие поверхности: зеркала, оконные, дверные и автомобильные стекла, водную гладь в озере и ведре, никелированные предметы...

Мне хотелось быть красивым, иметь ровный, прямой нос. Читая книги, я обращал внимание на описание черт лица, особенно формы носа. Я мечтал носить прямой узкий нос, как у легендарного советского разведчика Генриха фон Гольдринга из книги "И один в поле воин".

Всматриваясь в зеркало, я видел свой нос удлиненным, с нависшим, как хобот, концом. Вместо высокой и узкой переносицы в отражении зеркал я видел своё широкое и приплюснутое переносье. Тогда я узнал, что у носа есть крылья. Крылья моего носа меня не устраивали. Вместо тонких и изящных, они были мягкими, казались бесформенными.

Окончательно портилось моё настроение, когда смотрелся в зеркало, поворачивая голову вправо-влево. Справа мой нос казался почти прямым. Но слева!... Форма носа мгновенно менялась, появлялся горбик, а кончик носа казался крючковидным. Я стал ненавидеть мой нос. В классе, на улице я весьма болезненно оценивал форму носа моих сверстников, "подбирая" себе подходящее украшение лица. В итоге я остановился на форме носа моего одноклассника Мишки Бенги.

Брат Алексей в это время учился на старших курсах Черновицкого медицинского института. Во время летних каникул, после долгих мучительных колебаний, я спросил его:

- Посмотри! У меня сильно кривой нос?

Осмотрев моё лицо, Алеша задал мне вопрос, который вообще не имел отношения к форме носа:

- Тебе трудно дышать носом?

При чем тут дыхание?! Я вообще до сих пор не думал, чем я дышу? Носом или ртом?

Шумно втянув и вытолкнув носом воздух, я пожал плечами:

- Вроде нормально... При чем тут дыхание?

Брат, прижав пальцем одну ноздрю, заставил дышать носом. Я старался. Прижимая другую ноздрю, Алеша попросил:

- Спокойнее, не так сильно!

Затем брат, оторвав разрыхленный комочек ваты, поочередно прикладывал его к каждой ноздре:

- Спокойно! А сейчас сильнее! Слева слегка затруднено...

Кроме щекотания ватой, я ничего не ощущал. Затем Алеша пошел в дом. Вскоре он вышел с миской, в которой стояли несколько пустых стопок. Одну из стопок поднес к моему носу:

- Чем пахнет?

- Уксусом!

- А сейчас?

- Керосином!

- А это что?

- Самогон!

Брат поднес к моему носу еще одну стопку. После легко узнаваемого запаха самогона нюхать пришлось дольше:

- Постное масло!

Алеша пожал плечами:

- Вроде норма...


В самом начале зимних каникул родители собрали чемодан с продуктами. На санях, в которые были впряжены стоялые фондовские кони, отец повез меня к поезду. Купив билет, поезд мы ждали довольно долго. Наконец, рассекая темноту, из-за поворота появился прожектор паровоза. Белые риски падающего снега перечеркивали наискось, бегущий перед паровозом, расширяющийся конус ослепительно белого света. Наконец поезд остановился:

- Ваши билеты!

Вместе с плотной, не больше спичечного коробка, картонкой билета отец вручил кондукторше зеленую бумажку. То были три рубля:

- Мальчик едет один! Присмотрите...

Проводница молча кивнула головой. Отец рывком забросил в тамбур чемодан и махнул рукой:

- Счастливо доехать!

Самостоятельно в Черновцы я ехал не впервой. Махнув отцу рукой, взялся за ручку тяжелого чемодана и поволок его в спёртую духоту вагона.

В Черновцах меня встретил Алеша, с ходу разрушивший мои планы на целый день. Вместо магазинов "Охота и рыболовство", "Зоомагазина", бубличной и тира мне предстояло поехать с Алешей на занятия в больницу.

- Я договорился с доцентом. Он посмотрит твой нос.

Фамилию доцента я запомнил на всю жизнь. Это был Тарасюк. Две пуговицы его халата были расстегнуты там, где предположительно был пуп доцента. Через широкую щель выпирал огромный живот. Круглые очки на мясистом носу, огромные красные руки с толстыми и короткими пальцами. Темно-коричневым носовым платком Тарасюк часто вытирал свою потную лысину. Ощупывая огромную опухоль правой половины шеи, он рычал на больного:

- Я тебе ровно год назад говорил как взрослому человеку! Езжай домой, оповести родных и сразу сюда! На операцию! Так было?

Исхудавший, с желтым восковидным лицом, пациент уныло кивал головой.

Помыв руки, Тарасюк взялся за меня. Смотрел он меня недолго.

- Искривление носовой перегородки. Нужен рентген в двух проекциях.

Брат повел меня на рентген. В полутемной комнате меня уложили лицом вниз, заставили открыть рот:

- Не дышать, не дышать!...

Затем меня уложили на бок:

╦ Не дышать! Не двигаться!

Потом меня выставили в коридор. Вскоре пришел Алеша с двумя листками еще мокрой пленки.

- Пошли!

Я шел сзади и чуть сбоку, вглядываясь в уродливое изображение моего черепа на обеих пленках. Когда мы вернулись в кабинет, Тарасюка уже след простыл. Его срочно вызвали в другую больницу. Алеша остановился в раздумье...

- Потерянный день... Завтра с утра снова...

- Алеша! - раздался голос Алешиного однокурсника. - В отделении сейчас оперирует Валевич. Подождем. Говорят, что даже сам профессор Гладков часто советуется с ним.

Снова коридоры, переходы, лестница вниз, потом снова наверх. Вышли к широким дверям, над которыми ярко светилась надпись: Идет операция!

Ждать в коридоре почему-то нельзя. Запрещено. Алеша задумался:

- Хоть бери тебя с собой, в операционную... Был бы халат...

Невысокая худенькая студентка повернулась к брату:

- Алеша! Мне надо на час смыться! Очень надо! И халат не надо прятать. Живая вешалка. Если смоюсь без халата, никто и не заметит.

На меня впервые в жизни быстро надели белый выутюженный халат с запахом сирени. Он был почти впору. Шапочку пришлось на затылке стянуть. Критически осмотрев меня, студентка хихикнула и спрятала под шапочку мои большие уши. Чувствуя, что краснею, я отвернулся к стене. Маски взяли из круглой блестящей коробки на столике у входа. Поверх обуви Алеша натянул полотняные сапоги со шнурками. Свернутую пару подал мне:

- Это бахилы. Обуй и завяжи под коленями.

Подталкивая, брат повел меня в операционный зал. Операционная оказалась большой комнатой, выложенной кафельной плиткой. Верхняя часть стен была окрашена почему-то серой краской. С потолка свисала огромная лампа с множеством зеленоватых прожекторов. Два операционных стола были заняты. Вокруг них сгрудились люди в халатах.

Вдоль длинной стены стояли блестящие, как у зубника Бекермана, кресла. В одном из них верещал, привязанный к креслу, мальчик лет пяти с окровавленным ртом. Сидевшая перед ним докторша в маске и с круглым зеркалом на лбу безуспешно уговаривала несчастного открыть рот и глубоко дышать. В двух других креслах, сидели взрослые. Наше появление никого не удивило. Все были заняты. Оперировали те, кто был одет в серовато-желтые мятые халаты. Одетые в чистые и наглаженные халаты были зрителями.

Высокий студент кивком головы позвал Алешу и шепотом сказал:

- Валевич оперирует абсцесс мозга! После воспаления уха! Уже открыл оболочки...

Это было все, что я разобрал. Над операционным столом склонились двое. То и дело слышалось непонятное:

╦ Сушить! Еще сушить!

В эмалированный таз на полу летели свернутые кусочки бинта, обильно окрашенные кровью.

Крови я вообще никогда не боялся, ни своей, ни чужой. Но здесь, в этом высоком зале внезапно стало душно. К горлу подступила тошнота, рот наполнился обильной слюной. Хотелось выплюнуть. Казалось, если я проглочу хоть каплю, меня тут же вырвет. При ярком солнце на снежном фоне неожиданно стало смеркаться. На операционную и, видимую через верхнюю часть окна, заснеженную крышу соседнего здания быстро опускались сумерки.

- Дыши носом! Глубже! - раздался шепот, стоящего рядом, высокого студента.

Я почувствовал руки, поддерживающие мои плечи. Внезапно в носу что-то сильно и больно укололо, боль пронзила, казалось, всю голову. В глазах посветлело. Это Алеша дал мне понюхать ватку с нашатырем.

- Выйдем на свежий воздух? - спросил брат.

Неожиданно для себя я отрицательно покачал головой. В это время голос у операционного стола тихо командовал:

- Есть! Скальпель! Отсос! Турунду!

В нос ударила отвратительная вонь разбитого протухшего яйца. Рот опять наполнился слюной. Я снова стал глубоко дышать носом. Полегчало...

Наконец Алеша сказал:

- Подождем в коридоре. Скоро будут размываться.

Умываться - ясно. Это мы делаем каждый день. А размываться? Это как?

Наконец хирурги вышли в коридор. Валевич оказался молодым высоким широкоплечим крепышом, похожим на какого-то известного артиста или спортсмена с обложки журнала. Высокий студент подошел к нему. Что-то тихо сказал.

- Зачем ждать? - ответил Валевич. - Пока Саша опишет операцию, я посмотрю.

Меня повели в полутемную комнату в самом конце коридора. Валевич усадил меня на стул, включил, закрепленную в стене рядом с моей головой, лампу:

- Слушаю. Что тебя беспокоит?

- Нос кривой.

Алеша неопределенно хмыкнул. А Валевич очень серьезно повторил вопросы, уже заданные мне Алешей. Затем, приподняв голову, сунул мне в нос неприятный холодный инструмент. Я резко отдернул голову и ударился затылком об кафельные плитки стены.

- Необъезженный! - совсем непонятно сказал Валевич.

Смотрел он меня долго. Потом щупал нос снаружи. Затем долго рассматривал мой череп на снимках. Наконец Валевич выпрямился:

- Искривление есть. Средней степени. Дыхание нарушено незначительно. Никто не даст гарантии, что после операции дыхание улучшится. Не вижу смысла...

- Нос кривой? - Более "умного" вопроса я тогда придумать не смог.

- Нос почти прямой. Для того, чтобы поправить форму носа, надо под наркозом специальным инструментом разбить нос с противоположной стороны, а потом сопоставлять и долго носить специальные пелоты, закрепленные на голове. Таз крови и много головной боли.

Мне как-то сразу расхотелось быть красивым. А Валевич продолжил:

- Настоящего мужчину шрамы только украшают, молодой человек!

Молодым человеком меня назвали впервые в жизни. Я сразу вырос в собственных глазах. А Валевич снова:

- А вообще, мужчина должен быть чуть красивее обезьяны. Но при этом он должен быть настоящим мужчиной. Тогда он красив!

Это был первый в моей жизни сеанс психотерапии. Не до конца осознанные тогда слова Валевича почему-то отпечатались в моей памяти на всю жизнь. Оперировать тогда меня никто не стал, а актуальность косметического недостатка была задвинута навсегда куда-то на самый задний план.


Прошло много лет. Я учился на последнем курсе Кишиневского медицинского института. Распределение и трудоустройство выпускников тогда проводилось в "добровольно-принудительном" порядке. Как увлекающийся техникой, в субординатуре я попал в группу рентгенологов.

Обучаясь в мединституте, все годы обучения я подрабатывал лаборантом на кафедре гистологии, в физиологическом отделе центральной научно-исследовательской лаборатории института. Последние два года работал лаборантом-биохимиком под руководством главного врача лечсанупра, заслуженного деятеля наук, заведующего ЛОР-кафедрой, профессора Михаила Григорьевича Загарских.

Закончив субординатуру и получив диплом с направлением в район, я подал заявление об освобождении меня от должности лаборанта. Подписывая мое заявление, Михаил Григорьевич спросил:

- Куда на работу и кем?

- В Дондюшаны. Врачом-рентгенологом.

Решение профессора было молниеносным:

- Это не для тебя! Отоларингологом желаешь стать?

- Желаю...

Уйти из рентгенологии было нелегко. В течение недели заслуженный деятель наук безуспешно обивал пороги управлений министерства. Я уже смирился, потушил в себе искорку слабой надежды стать ЛОР-врачом. Но на Михаила Григорьевича отказы действовали с точностью до наоборот. Его настойчивость не знала границ. Что он во мне увидел?

В конце недели, после визита профессора к министру, я держал в руках направление министерства на работу отоларингологом в родной район и предписание в интернатуру на кафедру, которой руководил сам Михаил Григорьевич. Так нечаянно в одночасье я стал ЛОР-врачом.


В семьдесят седьмом по путевке минздрава я прибыл на курсы повышения квалификации в ЛОР-клинику Харьковского института усовершенствования врачей. Заведующая кафедрой профессор Нина Александровна Московченко знакомилась с нашей группой по списку в алфавитном порядке.

Одной из первых прозвучала фамилия Валевича. В соседнем ряду поднялся плотный человек средних лет. Я узнал его сразу. Это был Михаил Андреевич Валевич, консультировавший меня в Черновцах двадцать лет назад. А в шестьдесят третьем, по рассказам брата, Михаил Андреевич удалил осложненное инородное тело в нижней трети пищевода у моего двухлетнего племянника - Сережи.

Подняла Нина Александровна и меня.

В перерыве Михаил Андреевич подошел ко мне сам:

- У вас были родственники в Черновцах?

- Да. Я знаю, что вы удалили моему племяннику инородное тело пищевода. А раньше, в пятьдесят девятом, вы консультировали меня.

- Так это вы? Вспомнил ваш нос и снимки. Как тесен мир!

На следующий день я пригласил его отобедать в ближайшем кафе:

- Не откажите, в знак признательности, Михаил Андреевич!

Знакомясь с меню, я спросил Валевича:

- Коньяк? Сухое вино?

- Спасибо, ничего. Я не пью.

В тот день мы обедали без горячительного.

Через два-три дня Нина Александровна уточнила у курсантов объем выполняемых оперативных вмешательств. Распределила нас по подгруппам в зависимости от диапазона выполняемых операций. С Валевичем она говорила как со старым знакомым, уважительно, без чувства собственного превосходства и менторства. Неожиданно профессор заявила:

- После перерыва первая подгруппа собирается у операционного блока. Сегодня осложненный эпитимпанит. Прооперировать попросим Михаила Андреевича. Вы готовы?

Валевич согласно опустил голову.

Пока готовили больного, Михаил Андреевич очень долго тщательно изучал рентгеновские снимки. Затем осмотрел само ухо, исследовал слух камертонами. Постриг ногти, после чего старательно мыл руки. Потом его одели. Наконец операционная сестра пригласила:

- Больной готов!

Происходящее в тот день отпечаталось в моей памяти надолго. Всю местную анестезию операционной области Валевич сделал с единственного прокола кожи, молниеносно продвигая иглу в намеченных направлениях.

Когда операционная сестра подавала скальпель, мне показалось, что рука хирурга крупно дрогнула. Но это длилось только одно мгновение. Рука Валевича уверенно захватила инструмент и скальпель мгновенно провел разрез по небольшой условной дуге. Ассистент, старый врач клиники, еще останавливал кровотечение из мелких сосудов, а Михаил Андреевич уже обнажил сосцевидный отросток и закрепил "лиру" - ранорасширитель для уха. И без того незначительное кровотечение остановилось за счет натяжения мягких тканей.

А дальше... В ход пошли ушные долота и стамески. Что делал Валевич, осознавали только мы, уже неоднократно оперировавшие ухо. Вот вскрыта пещера сосцевидного отростка. Образование общей полости, сглаживание шпоры, удаление кариозно измененных ячеек, пластика слухового прохода. Формирование лоскута и его фиксация, ушивание раны. Все, казалось, прошло на одном дыхании.

Когда Михаил Андреевич затянул последний шов, раздался шумный коллективный вздох:

- Вот это да-а!

Доцент кафедры Владимир Тимофеевич Лисовец, руководитель одной из подгрупп произнес:

- Мастер-класс!

После операции мы долго обсуждали увиденное, каждый приводил свои наблюдения, случаи из практики.

Оживленное обсуждение продолжалось по дороге в общежитие. Коллега из Золотоноши по имени Владимир Ильич, внезапно остановился:

- За такой урок угощаю всех обедом! Без возражений!

Зашли в кафе "Театральное". Заказывал Владимир Ильич. На столе появилась бутылка коньяка и шампанское. Когда подали салаты, Владимир Ильич разлил по рюмкам:

- За вас, Михаил Андреевич! За операцию!

- Пейте, ребята! Я воздержусь. Здоровье не позволяет...

Владимир Ильич оказался, мягко говоря, настойчивым:

- Михаил Андреевич! Одну рюмочку! Грех не принять на грудь! Как лекарство! Расслабься после операции!

Наконец Михаил Андреевич сдался. Когда он поднимал рюмку, мне снова показалось, что рука его крупно вздрогнула. Но Валевич быстро наклонил голову и прижался губами к краю рюмки. Медленно поднимая голову, вылил в себя коньяк. Рюмку продолжал прижимать к губам так, что, что побелела красная кайма нижней губы.

В это время я поймал на себе короткий, но выразительный взгляд коллеги из Одессы. Остальные были увлечены обедом и собой. В тот день Михаил Андреевич выпил две небольшие рюмки. Вторую рюмку он легко держал тремя пальцами. Рука с рюмкой уже не дрожала. От шампанского он отказался. Когда мы садились в трамвай, Михаил Андреевич внезапно изменил решение:

- Езжайте! Мне надо зайти в одно учреждение...

Поздно вечером в мою комнату зашел коллега-одессит, проживавший в одной комнате с Валевичем:

- Только что пришел наш коллега из Черновиц. На автопилоте. Повалился и захрапел. А оперирует, как сам господь-бог.

Редко я чувствовал я себя так скверно, как в тот вечер.

На следующий день во время перерыва Нина Александровна пригласила к себе в кабинет меня и коллегу-одессита:

- Похоже, вы люди серьезные и больше общаетесь с Валевичем. Вечером мне звонил заведующий клиникой из Черновиц. В шестидесятых Валевич был самым талантливым отохирургом в области. Ему прочили большое будущее. Поскольку докторскую он гнал на всех парах, конкурент нашел выход. Его дружки стали усиленно спаивать Михаила Андреевича. Да и он сам давал для того повод.

Пришло время и его отстранили от операций, запретили преподавательскую деятельность. Потом перевели в поликлинику, затем запретили выписывать больничные листы. В итоге встал вопрос об увольнении по статье. Он умолял не увольнять. Клялся, что в жизни не возьмет спиртного в рот. Перед поездкой на курсы усовершенствования к нам Валевич несколько месяцев лечился в областной наркологической клинике. На курсы усовершенствования его направили для восстановления навыков и так называемой социальной адаптации.

Слушая Нину Александровну, я не смел поднять глаз. Внезапно она замолчала. Пауза, почти по Станиславскому, затянулась:

- Что вы оба в пол уставились? Что? Неужели? Когда?

- Вчера...

Нина Александровна бессильно опустила плечи. Несколько мгновений сидела, опустив голову. Висящие на цепочке очки упали на грудь:

- Почему мне не позвонили раньше? Поганая история...


На занятия Валевич приходил в тщательно выглаженной тройке с изящно завязанным галстуком. Выразительные черты лица, непокорные крупные кудри на массивной голове делали его похожим на, не растратившего силу, матерого льва. Когда он выходил из аудитории, до самой двери его украдкой провожали взгляды женской половины группы. Исполнилось тогда нашему доктору ровно сорок шесть лет.

Несмотря на то, что сам был великолепным специалистом и много лет преподавал в медицинском институте, к занятиям Валевич относился необычайно серьезно. Тщательно конспектировал лекции, делал зарисовки и какие-то пометки в толстой записной книжке.

После совместного обеда в кафе уединился, обособился, стал молчаливым. В разговорах курсантов, шутках участия не принимал. Он мог просидеть, не поднимаясь, за своим столом до конца занятий. Курить поднимался по черной лестнице на самый верх, до двери в чердачное помещение. Было ощущение, что он избегал нас всех, особенно тех, кто обедал с ним в кафе после памятной операции.

В отличие от нас, обедавших в городе, Михаил Андреевич готовил в общежитии. Чаще всего жарил картошку. Из расположенного неподалеку овощного магазина в трехлитровой банке приносил кислые помидоры, соленые огурцы и капусту. По неловким рассказам одессита к обеду пил не больше половины стакана водки. Пил Валевич только в одиночестве, втихомолку, словно украдкой.

После обеда в течение часа спал. Потом следовала большая чашка крепчайшего кофе. Выйдя на улицу, всегда садился на одну и ту же скамейку в сквере у общежития. Сидя, читал учебники и монографии, делал пометки в общей тетради. Курил он, казалось, беспрестанно, часто прикуривая очередную сигарету от только-что выкуренной.

Ужинал рано. Снова жареная картошка. За ужином, по словам доктора-одессита, словно дорвавшись, "надирался до потери пульса". Просыпался и поднимался очень рано. Раздевшись по пояс, подолгу мылся. Нацедив в стакан рассола, жадно выпивал. Потом снова большая чашка крепкого кофе, после чего ехал в клинику на занятия.

За короткое время лицо Валевича потемнело, уплостилось, черты потеряли выразительность. Постоянно опущенный лоб и углубившаяся на переносице горизонтальная складка выдавали его внутреннее напряжение, придавали его облику обреченность, трагизм. На склере его глаз постоянно лопались сосуды. Субконъюнктивальные кровоизлияния делали лицо Валевича похожим на обличье Савчука, соседа-ветеринара. Савчука мы в детстве побаивались за свирепый звероватый вид и налитые кровью глаза.

Потом Валевич стал пропускать занятия. Приезжая из клиники, мы заставали его в неизменном спортивном костюме. На курточке появились жирные пятна и следы потёков. Крупные седеющие кудри его казались прибитыми к затылку. Было впечатление, что он всего лишь минуту назад простился с подушкой. За неполные два месяца осунулся, пожалуй похудел. Гордый твердый шаг сменился семенящей неуверенной походкой. Казалось, его ноги вначале ощупывают лежащую перед ними дорогу и лишь потом ступают. Голова всё чаще втягивалась в виновато приподнятые усохшие плечи.

Настало время, когда после ухода на занятия коллег, Валевич отправлялся по этажам общежития в поисках пустых бутылок. Собрав, тщательно отмывал, терпеливо вытряхивая, опущенные курсантами в бутылки, как в пепельницы, размокшие до безобразия, вонючие окурки. Отмыв, набивал бутылками огромную авоську. Через лесопарк относил бутылки в пункт приема стеклотары.

Через месяц Валевич стал "надираться" в обед. Потом стал пить, едва открыв глаза, и по утрам. После того, как ночью сквозь матрац на пол шумно полилась струя, один из курсантов попросил перевода в другую комнату.

После очередного похода в пункт приема стеклотары вернулся с огромным кровоподтеком под левым глазом. В клинике не появлялся целую неделю, попеременно намазывая синяк гепариновой мазью и бодягой.

В конце апреля Валевич был препровожден в наше общежитие под конвоем студентов Харьковского авиационного института, студенческие общежития которого располагались рядом с нашим корпусом. Привели доктора с очередным "фингалом" и разорванной спортивной курткой. Схватили с поличным Валевича на общей кухне третьего этажа, когда он освобождал холодильник от съестных припасов будущих пилотов.

На майские праздники большинство врачей-курсантов разъехались по домам. Уехал в Черновцы и наш герой. Обратно он не вернулся. Курсы усовершенствования группа закончила без доктора Валевича.


Черновцы... Без преувеличения - город моего детства, юности и несбывшихся призрачных надежд. Осень восемьдесят первого... Будучи заочным аспирантом ЛОР-кафедры Тернопольского медицинского института, я принимал участие в качестве докладчика в работе расширенного пленума Украинского научно-практического общества отоларингологов.

Заседание пленума проходило в актовом зале Черновицкого мединститута на Театральной площади, где, почти два десятилетия назад, во время вступительных экзаменов я писал сочинение по русскому языку и литературе.

Сочинение, кстати, я написал на тройку и не прошел по конкурсу. После года работы лаборантом в Мошанской школе поступил в Кишиневский мединститут.

В перерыве между заседаниями я спросил незнакомого доктора, на лацкане пиджака которого был прикреплен прямоугольный значок с надписью "Оргкомитет":

- Будьте добры, в клинике когда-то работал доктор Валевич. Где он?

Как будто обвиняя меня в чем-то постыдном и противоестественном, молодой человек с ухмылкой ответил мне вопросом:

- А зачем он вам?

- Двадцать лет назад доктор Валевич удалил у моего маленького племянника осложненное инородное тело пищевода. - ответил я...


В моей судьбе всегда важную роль играли, окружавшие меня, люди. Мне везло на встречи с замечательными людьми. Я не раз писал об этом. В данном случае я не раз возвращался к важному для меня вопросу:

- Какая роль в моей судьбе была отведена Валевичу?

Трудно сказать, что заставило меня в свое время без паузы на раздумье положительно ответить профессору Загарских на его вопрос:

- Отоларингологом желаешь стать?

Не исключаю, что мое внутреннее "Я" помимо логики и осознанного желания сформировало в моем мозгу идеал лекаря. Импульсом к этому могла быть встреча с оториноларингологом Валевичем, в свое время одной фразой удачно разрушившим мой, мучивший меня, подростковый комплекс неполноценности. Это могло быть и моё нечаянное, раннее, весьма своеобразное крещение, кратковременное окунание в самую глубь медицинской купели - операционную.

Со времени нашей последней встречи в Харькове прошло ровно сорок лет. Все эти годы, когда я вспоминаю тогдашнего доктора Валевича, в моей душе поселяется, долго не преходящая, скверна - ощущение греха. Меня не покидает чувство собственной вины за нечто, не сделанное мной. За то, что я не попытался протянуть руку, не помог удержаться на плаву человеку, заживо погружающемуся в ад алкогольного безумия. Чувство вины не покидает меня, пожалуй, до сих пор.


P.S. За исключением имени нашего главного героя все места действия, фамилии и имена действующих лиц в имевшей место истории - настоящие...


Благими намерениями...


Октябрь 1981 года. В районном военкомате после комплексного медицинского осмотра проходит заседание комиссии по распределению призывников по родам войск для прохождения срочной службы в рядах Советской армии. Председательствующий военком, подполковник ...:

- Так! Фамилия, имя, отчество. Год рождения ...

Дальше военком запнулся. Откашлявшись, продолжил:

- Рост 150,5 сантиметров. Г-м ! Вес 50 килограмм 200 грамм. Как говорится, ни туды и ни сюды! По минимуму подлежит призыву! Под обрез! Тебя что, не кормили?

- Как же, кормили!

Вмешался начальник второго отделения:

- Пора забывать! Как же! Так точно или никак нет!

- Так точно, кормили!

Подполковник переворачивает страницу:

- Образование?

- Среднее профессионально-техническое училище номер 21.

- Специальность?

- Тестовод, формовщик, машинист тесторазделочной машины, пекарь, товарищ подполковник!

- Выходит, кулинарный техникум окончил?

- Никак нет, товарищ подполковник. ПТУ 21.

- Записываю тебя в пекари! Хлеб солдатам каждый день нужен.

Так Петю записали пекарем. Вскоре получил повестку. Провожать земляка в армию собралась вся улица. Как же? Последние полгода специально спортом занимался. На турнике висел, крутился, на брусьях качался. Еще бы полгода и на кольцах крест смог бы сделать. Бабушка каждый день заставляла дополнительно с двумя булками выпить чашку сливок. В результате на полтора сантиметра вырос и на целых пять килограмм поправился. Как же иначе? В селе девчата засмеют:

Недомерок! - скажут. - Даже в армию не взяли!

Проводы были веселыми. С утра играл сельский вокально - инструментальный ансамбль, в перерывах наяривал гармонист. Под конец удивились все старики. В углу стола стоял магнитофон, музыканты делали вид, что бренчали на гитарах, а те, кто никогда в селе рта не открывал, вдруг, держа в руках микрофон, запели песни голосами Лещенко, Кобзона, Боярского. Правда, вышел небольшой конфуз. Взял в руки микрофон Петькин друг Толян. Заиграла музыка. И вдруг Толян запел голосом Софии Ротару. Точь в точь! Не отличишь! Вот смеха было! Фанера какая-то, мода новая, говорят.

Потом музыка стихала. Музыкантам тоже попить-поесть надо. Отслужившие бывалые вояки поучали Петьку премудростям воинской службы. Подсел к Пете, служивший в армии лет тридцать назад, сосед:

- Ты не переживай, что тебя в пекари определили. Всякое еще может случиться. Ты старайся, чтобы попал непременно в пекари. В постоянные помощники к себе никого не бери. Поставь дело так, чтобы помощников тебе направляли, как в наряд на кухню. Я сам в армии был пекарем. Если будешь на своем месте, себя блюсти и в руках держать, комбат с тобой за руку будет здороваться. Сам я в увольнительные ходил, когда хотел, всегда официально. За три года три раза в отпуск на побывку ездил.

- Доверяю тебе эту тайну, так как знаю, что ты не пьешь, и в роду у вас никто не пил. Как пробьешься к должности пекаря, к печке никого не подпускай. Прежде всего приведи печь в порядок. Чтоб утечки нигде не было, особенно мимо заслонки. Выровняй, подрихтуй, зашлифуй. Если заслонка на фланцах, уже легче. почистить щеткой и равномерно зажимать крест-накрест. Чтобы даже щелочки нигде не было. Если плотно не прилегает из-за толщины металла, не беда. Как загрузишь печь, щель замажь сырым тестом. Как будешь хлеб из печки вынимать, отвалятся вкусные хрустящие корочки.

Когда печка холодная, просверли с самой глубине вверху отверстие, небольшое, чтобы можно было замаскировать. Вставь в отверстие медную трубку, выведи наружу и обштукатурь. Да и так внимания никто не обратит. Самое главное впереди. В автороте пообещай поллитра и возьми у них радиатор. Можно любой. Пробку закрути и не трогай. Верхний патрубок заглуши. Лучше деревянной пробкой. Нижний патрубок глуши пробкой с отверстием, куда плотно запрессуешь такую же медную трубку, через которую будет вытекать самогон.

Как соберешь холодильник, соедини пароотводную трубку с трубкой, которая в печи. Любой, подходящий по толщине, шланг пойдет. Радиатор в бочку металлическую помести и внизу через деревянную пробку выведи трубку нижнего патрубка. Залей холодной водой бочку. Можно замаскировать, но чаще всего внимания никто не обращает. Рядом с, заполненной водой, бочкой для маскировки поставь ящик с песком, ведро, лопату. Покрась все красным. Скажи, что это противопожарное оборудование. Похвалят. А вот трубку и посуду, куда будет капать самогон, тщательно спрячь, закидай хламом.

Как загрузишь горячую печь, так сразу заслонку плотно закрой. Хлеб будет печься, набухать, подниматься. Пары спирта с водой из перебродившего теста через трубку выйдут в радиатор-конденсатор. В нем пар превращается в жидкий спирт, который капает в приемную банку, бутылку, во что хошь. А бочка с холодной водой - твой холодильник. Как раз хватает для охлаждения самогона с одной выпечки. Потом остывает.

Продумай где, что спрятать и замаскировать. Это главное. Много водки сразу никому не показывай, лучше чекушками. Если начальство побольше - можно и поллитра. Из дома мол сумели передать. Понял?

- Понял дядя Ваня, я же пекарь. И химию брожения знаю. А вот сам не додумался.

По прибытии в часть Петя не спешил. Сначала заслонка, потом отверстие и трубка. Потом бочку с водой за печью поставил. Действительно, похвалили. А потом, никому ничего не обещая, со списанного ЗИЛа снял почти новый радиатор. Пробки все сработал, как положено. Смонтировал. Трубки соединил. На второй день загрузил печь, закрыл заслонку, стал поднимать температуру. Смотрит - закапало из трубки. Сначала мутное было зелье, потом стало прозрачным как слеза. Тогда и пустил отводную трубочку в бутылку.

Пора и хлеб выпеченный из печки выгружать. Выгрузил Петя, а самому не терпится. Убрал хлам, достал бутылку. А там грамм четыреста чистейшей, как хрусталь, водки. Понюхал Петя, водка хлебом пахнет. Куда там "Московской!". Попробовал на вкус. Крепкая! Отлично!

Петя у прапорщика хоз взвода кирпичей выпросил, сказал, что подсобку для оборудования решил пристроить. Уходя, оставил чекушку с водкой на столе. На второй день прапорщик с тремя срочниками прибыли, подвезли кирпичи, песок, цемент. Закипела работа! Через пару дней сдал прапорщик Пете подсобку "под ключ". Ключи торжественно вручил. Петя кивком головы показал на угол. Как солдаты ушли, прапорщик туда юркнул. А там еще чекушка! Уходя, прапорщик крепко пожал Петину руку. Самостоятельно оштукатурив трубки, Петя так замаскировал свое подпольное производство, что сам черт не брат!

На построения Петя не ходил. Хлеб надо печь! А в увольнительные ребята ходили, рассказывали про чудеса в городе, про девчат и городскую танцплощадку. А Пете и в город выйти не в чем. По прибытии в часть сержант со склада одежды долго подбирал сапоги. Нога у Пети небольшая. Нашел стоптанные, со стертым каблуком и протертыми до дыр складками кирзы изнутри. Кто-то долго носил! А в пекарне сгодится! Гимнастерка вроде нормальная, а брюки ... Гармошкой на сапоги налезали. Метр пятьдесят роста все-таки.

Спросил Петя совета у прапорщика, с которым уже здоровались за руку. Моргнул прапорщик Пете. А Петя уже грелкой новой обзавелся в батальонном медицинском пункте. Налил в грелку водки, заткнул за пояс, пошли на вещевой склад. Пошептался прапорщик с сержантом. Тот засуетился. Сапоги выдал новенькие, в размер. Гимнастерку еще одну новую подобрал. Ремень, кальсоны, пилотка. А вот с брюками ... с брюками - проблема. Длинные все брюки. Как в мешке ходит Петя, либо словно до туалета не добежамши.

Перелил сержант-вещевик водку в бутылку и повел Петю по закоулочкам коридора. Десятилетиями, еще до войны, к задней стене казармы одну за другой лепили комнатушки. В одной из них два солдата на швейных машинках строчат. Моргнул одним глазом сержант, подал галифе солдату и показал на Петю. Солдат снял размеры, долго колдовал от колена до ширинки и сказал:

- Назавтра! Магарыч готовь.

На следующий день Петя вышел от солдат-портных в щегольских галифе, заправленных в голенища сапог. Так Петя стал обживать часть. Первому из призыва выдали парадный китель, брюки и ботинки. Фуражка на голове сидела неловко. Пошел Петя к портным самостоятельно. Портной повертел головной убор в руках, небрежно кинул на стол. Сделал на Петиной голове несколько замеров:

- Зайдешь завтра после обеда.

На завтра пришел Петя со своей грелочкой на животе. Перелили водку портные, одели Пете фуражку и подвели к, висящему на стене, зеркалу:

- Мать родная!

Словно он и не он в сшитой фуражке! Тулья высокая, как у комбата. Выпушки - что тульи, что околыша в меру толстые, но в глаза не бросаются, подбородный ремешок из натуральной кожи, козырек подобрали блестящий, хоть смотрись в него. Наверняка генеральский!

Стал прапорщик доверенным лицом у Пети. Захотелось Пете в увольнительную. Всегда пожалуйста! Дали Пете двух помощников в обучение. Без проблем! Всему учил их Петя, только ключа от своей каморки никому не доверял. Всегда помнил: там его везение и служба! Сам Петя водки в рот не брал ...

Незаметно прошел год. Захотелось Пете домой, в родные края потянуло. Заикнулся он об отпуске прапорщику. На следующий день прапорщик пришел и показывает: Два! Это значит, что отпуск будет стоить Пете два литра водки. Но Петя себе на уме! Выдавал Петя прапорщику водку в грелке, не больше чекушки за раз. Скоро отпускные документы были готовы. Пекарню по приказу передал Петя одному из солдат. Но Петя не зря внимательно слушал наставления дяди Вани.

Перед отпуском Петя ликвидировал запасы водки, залепил глиной отверстие внутри печи, со стороны подсобки отсоединил и убрал все трубки, заглушил радиатор-холодильник. В бочку, где холодильник радиаторный, отработанного масла немного налил. Чтобы руками не лазили. Ни на минуту не забывал Петя, внимательно следящих за ним, глаз прапорщика. Все убрал, хлама еще больше навалил, белые пекарские спецовки на, вбитые в стенку, гвозди повесил. Уезжая, оставил ключи одному из заменивших его солдат.

С поезда сошел на ближайшей к родному селу станции. А там, всего лишь три километра до деревни. Даже если бы машина подвернулась, Петя все равно бы пешком прошелся. После года службы шагал по проселку бравый военный. Новые начищенные ботинки, прямые брюки, на груди кителя, купленные в гарнизонном магазине "Военторга", значки, фуражка. Вместо заплечного вещмешка - чемодан.

За год службы Петя раздался в плечах, Китель его уже был пятидесятого размера. Зато рост остался без изменений. Перед отпуском специально измерил: 150,5 сантиметров. Прибыл Петя домой. Прежде всего подарки из чемодана достал. Для мамы платок цветастый, из тех, что она любит. Отцу портсигар и мундштук янтарный, младшему брату фотоаппарат. Хоть и дешевый, маленький, но фотографирует, как настоящий.

Дяде Ване, который учил его уму разуму перед службой, особый подарок привез - нож охотничий. Сам нож небольшой, но при нем куча инструментов: от лезвий, пилы и отвертки до ложки, вилки и открывашки. Кроме того нож был снабжен специальными захватами, чтобы вытаскивать из патронников застрявшие гильзы разных калибров. Дядя Ваня знатный в селе и округе охотник.

За ужином отец сообщил Пете печальную новость. Не стало дяди Вани. Собрался на охоту, ждал машину, которая должна была подвезти группу охотников к урочищу, разделяющему лес и покатый, заросший кустами шиповника, луг. Машина подъехала, открыл водитель дверку рядом с собой, а дядя Ваня, взявшись за ручку, медленно сполз на колени, потом повалился набок. Инфаркт.

А в части в это время прапорщик не мог успокоиться:

- Откуда у пекаря постоянно водка? Не гонит же он ее в части? Принюхивался прапорщик, все углы обыскал, а Петькин секрет так и остался секретом. Передают ему из города? Такое количество? Но в город Петя выходил редко. Возвращался всегда с пустыми руками и карманами. Это прапорщик выяснил достоверно.

Чуял он, что разгадка таится в пекарне. В отсутствие Пети зашел в пекарню и потребовал ключи. Солдаты подчинились. Когда прозвучал "Отбой", прапорщик снова обыскал пекарню, обнюхал каждый угол. Затем открыл подсобку. Устроил настоящий обыск. Ничего не нашел. Заказал в городе прапорщик дубликаты ключей, решил ждать. Не мытьем, так катаньем!

- Все равно подкараулю! - был уверен прапорщик.

Вернулся Петя из отпуска. Принимая пекарню, заметил, что в подсобке кто-то рылся. Думал - солдаты.

Решил изменить прапорщик тактику. В конце дня заходил в пекарню, приглашал к себе в служебные помещения. Узнав, что Петя рыбачит, пообещал при демобилизации "сделать" надувную резиновую лодку и двухместную палатку. Стал он приглашать Петю к себе домой. Жил он в гарнизонной гостинице с женой-телефонисткой и семилетним сыном. К приходу Пети всегда доставал из холодильника поллитра водки, а то и болгарский коньяк "Плиска". В те годы он был ненамного дороже водки.

Вначале Петя отказывался. Не пил он никогда, не принято у них в семье это занятие. Прапорщик оказался настойчив. Постепенно Петя втянулся. Оставаясь один, после ужина позволял себе выпить стопку в одиночку. А прапорщик в своей "дружбе" был настойчив. Принеся пустую плоскую бутылку, постоянно просил водку. Угощал его Петя с умом. Бутылку оставлял, а когда прапорщик уходил, наполнял.

Однажды Петя был в городе по увольнительной. Прапорщик открыл поддельным ключом подсобку. Секрет прапорщик открыл быстро. Запер подсобку, затем пекарню. На второй день зашел прапорщик к Пете:

- Угости!

- Нет у меня сегодня!

- Есть! Пойдем!

Пошли в подсобку. Петя понял, что он разоблачен. Но прапорщик не только не дал делу ход. Он потребовал свою долю и установил таксу. При этом почти каждый день они "ужинали" в пекарне. Втянулся Петя очень быстро. Прапорщик уходил, а Петя, налив себе еще сто грамм, закусывал горячим свежим хлебом. Однажды перед воскресным увольнением в город Петя "взял" стакан водки для храбрости. Сцапал его патруль. На гауптвахте дал первый приступ белой горячки. Никто ничего не понял. Полагали, что Петя просто спьяну буянит. Жестоко избили его тогда дежурные из комендатуры. Уходя, дали "задание" наказанным. Те издевались над ним почти сутки, пока не увидели, что Пете нужен врач. Так Петя попал первый раз в изолятор госпиталя.

Потом выпустили. Но на пекарню доступ ему уже был закрыт. Пил, редко, что придется и где придется. Напиваться стал быстро. Скоро снова дал приступ белой горячки в очень тяжелой форме. Сказалось, видимо, сотрясение мозга, полученное при избиении на гауптвахте. Лечили его месяца три, потом комиссовали.

Дома Петя напился в первый же вечер. И пошло-поехало. Сначала волокли домой его дружки, а потом бросили. Опасно было его тащить по селу. Буйным стал Петя в пьяном угаре. Мог ударить, чем угодно, куда угодно и любого, кто под руку попадет.

Когда Петя лежал в "отключке" на обочине сельской улицы, взрослые объясняли детям:

- Это тот дядя, которого за пьянство выгнали из армии!


Екатерина третья


Она была одной из первых бухгалтеров района с высшим образованием, полученным после войны. После окончания Киевского университета она, как жительница Молдавии, получила направление в распоряжение Министерства сельского хозяйства. В Министерстве ее принял пренеприятный сухарь из управления кадров. Вместо того, чтобы найти ей достойное место в столице, он визировал направление для выдачи очередного направления в один районов республики.

Просьбы, слезы министерского сухаря не трогали. Были бесполезными и некоторые, часто столь распространенные, намеки. Более того, она всю жизнь была уверена, что этот бумажный червь, ввиду своей мужской несостоятельности, намеренно испортил ей биографию и карьеру, о чем она в определенном состоянии любила говорить впоследствии. Сухарь, по ее словам, поставил на направлении тайный условный знак, который, как семафор, закрывал ей путь в нужном ей направлении.

- Отработаете три года по направлению. Покажете себя и свои деловые качества. Вот тогда и поговорим о переводе. - сказал ей на прощанье, ставший ненавистным, сухарь.

Приехала она в район по месту направления. Записалась на прием к председателю райисполкома. Мгновенным взглядом оценив ее величественную фигуру, председатель откинулся в кресле:

- Вот и хорошо! Пойдете бухгалтером-ревизором в райфинотдел. Надо навести порядок в бухгалтерской отчетности большинства колхозов и предприятий. Некоторые еще не в курсе, некоторые профессионально непригодны, а некоторые... - председатель райисполкома пощелкал пальцами. - как бы вам аккуратнее сказать. Недобросовестные. Кабинет ваш будет пока общим с главным бухгалтером.

Снова кинув мгновенный взгляд на направление, начальник района продолжил:

- А далее, ступени вашего профессионального роста, сейчас не принято говорить карьеры, будут зависеть от вас и вашего старания на работе, Екатерина Алексеевна. Екатерина третья! Желаю вам быть, как и вторая, Екатериной великой!

Выйдя в полутемный коридор райисполкома, Екатерина Алексеевна слегка воспряла духом.

- Вот это руководитель! Сразу все расставил по местам. И главное! Увидел во мне... будущее.

Вот и дверь главного бухгалтера. Коротко постучав, открыла дверь. За письменным столом сидела просто, пожалуй, дурно одетая женщина.

- Здравствуйте! Когда будет Мария Павловна? - Екатерина Андреевна приняла женщину за уборщицу, может, от силы за завхоза.

- Я вас слушаю!

Приземление было жестким. Но тут же Екатерина Алексеевна справилась с собой, воспряла духом, приосанилась:

- С такой главной через полгода я сама буду главной! - подумала про себя Екатерина Алексеевна.

- Я к вам по направлению бухгалтером-ревизором! - со значением произнесла Екатерина Алексеевна.

- Очень рада! - радушно сказала главная. - Вот ваш стол. На столе и в папках на полке акты ревизий предыдущего ревизора. Рядом отдельная папка приказов, постановлений и распоряжений. К сожалению не все рассортировано. Предыдущий ревизор был без соответствующего образования. Кроме того, он был недисциплинированным. Сейчас он под следствием...

Екатерина Алексеевна напряглась.

- На одном из предприятий скрыл как излишки, так и недостачу. Так, что часть папок еще в прокуратуре. На днях вернут.

У Екатерины Алексеевны вдруг испортилось настроение. Хозяйка кабинета заметила это:

- Вы не волнуйтесь! Главное - честно работать. Внимательно и скрупулезно вникать в каждую цифру. Тогда и порядок будет, да и уважение в районе. Вы Киевский кончали?

- Да, в этом году.

- Основы бухгалтерского учета и финансового контроля вы по каким учебникам больше учили?

Екатерина Алексеевна растерялась. Она не помнила ни названий, ни авторов большинства учебников. Сдала - забыла.

Мария Павловна задала Екатерине Алексеевне пару вопросов. Сами вопросы были знакомыми, но ответа в ее голове на них не было.

- Ладно! - смягчила тон Мария Павловна. - Финансовый контроль кто у вас читал? Ангелина Митрофановна работает на кафедре?

Екатерина Алексеевна вспомнила. Ангелина Митрофановна Павленко, профессор, заведует кафедрой финансового контроля. С неприязнью Екатерина Алексеевна вспомнила, что экзамен она сдала Ангелине, как ее называли студенты, с третьего раза. Но надо было с честью выходить из щекотливого положения.

- Ангелина Митрофановна сейчас профессор, заведует кафедрой. - чтобы поднять себя в глазах начальницы, добавила. - Экзамены в нашей группе как раз принимала она.

- Как быстро летит время! - подобрела Мария Павловна. - Прошло столько лет! Тогда она была совсем молоденькой ассистенткой. Грамотная была, а от нас требовала так, что мы ночь не спали перед зачетом. А потом война. После окончания университета я ее не видела. Да и в Киеве с тех пор не была. Все не получается. Муж - инвалид войны, без ноги, постоянный свищ, дети, работа ...

Екатерина Алексеевна поняла, что отсиживать рабочий день за рабочим столом ей не дадут. Она спросила:

- А можно я учебники домой захвачу? Вспомнить надо многое. Учеба - одно, а работа - другое.

- Работа это продолжение учебы. Конечно бери! - Мария Павловна перешла на ты.

От этого Екатерине Алексеевне полегчало на душе. До конца рабочего дня она знакомилась с содержимым папок, читала приказы, инструкции. На улицу в конце рабочего дня вышли вместе.

- Мне направо, - сказала Мария Павловна. - До завтра!

Екатерина Алексеевна пришла на квартиру, которую ей помогла снять дальняя родственница. Это была небольшая комната с отдельным выходом и небольшой верандочкой. Сняв туфли, ничком упала на кровать:

- Трудно, видимо будет. Ей-то что? После школы сразу университет. А у меня сначала румынская гимназия, потом война. Затем снова школа.

Уже переростком после войны Екатерина Алексеевна пошла в девятый класс русской школы. Отец настоял. В их древнем шляхтетском роду всегда стремились к знаниям. Сам отец, в прошлом смотритель в румынской гимназии, всегда что-то читал. По вечерам, особенно зимой, при свете керосиновой лампы открывал книгу в коричневом кожаном переплете. Медленно, часто задерживаясь на одной странице по несколько минут, всматривался в написанное. Род Зваричей с семнадцатого века является ветвю рода князей Збаражских, владевших территорией от Збруча до самого Серета. Стремление к учебе старался передать и дочери. В школе ученики младших классов принимали ее за учительницу. После десятого класса в университет приняли без экзаменов. По оценкам в аттестате.

Екатерина Алексеевна в думах забылась.


Неделю не трогала Екатерину Алексеевну главбухша. Потом состоялся разговор, из которого молодой специалист вынесла одно:

- Университет - университетом, но если хочешь усидеть в седле, надо учиться.

Самостоятельно вычертила и написала сетку-памятку по проверке бухгалтерской отчетности. Проходящая к шкафу, Мария Павловна, казалось, даже не посмотрела. Сев за свой стол, сказала:

- Правильный подход!

И тут же, словно в течение двух дней вместе с Екатериной Алексеевной составляла сетку, внесла целый ряд дополнений и исправлений.

Так прошла первая неделя работы. Расстраивало Екатерину Алексеевну одно обстоятельство. Единственная из всего аппарата районного звена женщина, она курила. Как белая ворона. Выходя на задний дворик райисполкома, она, не оглядывая окна, ощущала на себе взгляды. Не только женские.


Пристрастилась к курению Екатерина Алексеевна в средней школе, уже после войны. Старше своих одноклассников на два-три года, Катя обратила внимание на рослого, младше ее всего на год, одноклассника. Казавшийся старше своих семнадцати лет, высокий, стройный, уже регулярно бреющийся, Николай курил, так как хотел казаться старше. Сам он обратил внимание на Катю с первого дня учебы в девятом классе.

Встречались тайно, по вечерам. Гуляли по длинной, обсаженной елями, аллее, целовались, курили. Катя была опытнее Николая в сердечных делах, правда больше на литературных примерах. У соседа священника была богатая библиотека. С ранних лет он разрешал дочери его друга, смотрителя румынской гимназии, Катеньке рыться в старинных книгах, поощрял ее любовь к истории. Правда, за выбором книг и литературными вкусами Катеньки никто не следил.

Катя с отрочества знала и любила историю весьма своеобразно. Она могла поспорить, от кого беременела и рожала царица Анна Иоановна. Кто был настоящим отцом царевича Алексея, наследника Николая 11. В каких отношениях состояла последняя в России императрица с Григорием Распутиным. Что означала при дворе должность фрейлины, называемой "проб-дамой"

Но более всего ее волновал вопрос, от кого были дети Екатерины второй. Начиная с Салтыкова, Петра 111, Понятовского, Григория Орлова, Григория Потемкина. Платон Зубов не в счет. Ее дети - княжна Анна Петровна, Павел, Алексей Бобринский (Орлов), дочь Потемкина - Елизавета Темкина были предметом самого пристального, почти болезненного внимания юной Екатерины. Она наперечет достоверно могла рассказать, который из детей Одесского губернатора Воронцова был сыном Раевского, который был отпрыском Пушкина.

Младше Кати, Николай был изобретательным. На чердаке дома своей квартирной хозяйки, которая по возрасту и по состоянию здоровья уже много лет не поднималась выше теплой лежанки, Николай устроил настоящий альков. Занавесив часть чердака, настелил сена, которое сам в избытке заготавливал для бабкиных кролей, укрыл брезентом. Ход на чердак был со стороны огорода прикрыт густыми ветвями старой, как сама хозяйка, вишни. Там, на чердаке проводили наши юные влюбленные вечера, а иногда и ночи. Там же курили, потом все чаще стали прикладываться к стаканчику домашнего вина.


Вырвавшееся у председателя райисполкома сравнение, прибывшей на работу Екатерины Алексеевны с Екатериной Великой, приятно пощекотало ее самолюбие. Встречались они в коридоре либо у выхода из приземистого здания исполкома почти каждый день. Отдавая себе отчет в том, что судьба ее в настоящее время целиком зависит от этого, израненного на фронте, приземистого обстоятельного мужика, Екатерина Алексеевна старалась всегда здороваться первой.

Вернувшись после очередной выкуренной папиросы в кабинет, села за стол. Мария Павловна, уловив запах табачного перегара, заявила:

- Не женское это дело, да и не мужское. В кабинете, пожалуйста, не курить.

Выйдя покурить в очередной раз, выбила щелчком из пачки "Беломора" папиросу, губами захватила бумажный мундштук. Тут же услышала:

- Разрешите поухаживать?

Екатерина Алексеевна повернулась. Рядом с ней стоял высокий, одного с ней роста, молодой красавец. Тщательно уложенные крупно-волнистые черные жесткие волосы, крупное мужественное лицо, небольшие уши. Пронзительный взгляд темно серых, почти синих глаз, легкий излом бровей книзу. Ослепительно белая, с закатанными по самые локти рукавами, рубашка.

Но внимание Екатерины Алексеевны захватили брюки молодого человека. Черного цвета, тщательно выглаженные, брюки выдавали, видимо, совсем недавнее прошлое незнакомца. Штанины были широкими, внизу слегка расклешенными. Но главным было отсутствие ширинки! Переднюю часть брюк до пояса закрывал клапан-лацбант. Такие брюки ни с чем не спутаешь. Их хозяин недавно был моряком!

- Кто он? Я его раньше не видела! - пронеслось в голове Екатерины Алексеевны.

Молодой человек поднес поближе к папиросе Екатерины Алексеевны мудренную, из красной меди, в виде рыбки, зажигалку. Большим пальцем коротко крутанул колесико, из-под которого вырвался сноп искр. Екатерина Алексеевна, прикурив, поблагодарила.

- Не стоит!

Скоро Екатерина Алексеевна знала о незнакомце, если не все, то многое. Из соседнего села родом, закончил сельскохозяйственный техникум, год назад вернулся со службы. Поздней осенью на районной комсомольской конференции избран секретарем райкома комсомола!

- Этот мой! - решение Екатерины Алексеевны было молниеносным и окончательным.

Одно смущало. Уже назначенный в женихи, но еще не знавший об этом, кавалер был на целых четыре года младше Екатерины Алексеевны! Решено было времени не терять. Отпросившись у Марии Павловны, по личным делам, Екатерина Алексеевна поехала домой, к родителям. Взяв, выписанную еще на румынском языке примаром метрику, поспешила в сельсовет. Там, наблюдая что-то за окном, спиной к двери стоял секретарь сельсовета, он же бывший примар села, когда Бессарабия входила в состав Румынии. Председатель сельсовета, к счастью, в этот день был в районе.

Зная, что секретарь давно туговат на оба уха, Екатерина Алексеевна вошла, и, не поздоровавшись, подошла к столу. Взяла и спрятала в своем ридикюле очки секретаря. Лишь после этого громко поздоровалась. Секретарь, он же старинный добрый приятель ее отца, еще в тридцатых, служившего смотрителем в гимназии, повернулся:

- Катенька, девочка! Боже, какая ты стала красавица! Что тебя привело к нам?

Приблизившись к уху секретаря, Екатерина Алексеевна объяснила, что ей необходима копия свидетельства о рождении, так как ее настоящее с другими документами пропало. Скорее всего вытащили карманники.

Секретарь засуетился. Потертый и разбухший от времени, еще румынский регистр он нашел моментально. Придвинул пишущую машинку. Стал доставать из кармана очки. Нет! На столе ...Нет! Растерянно стал искать снова по карманам, заглянул под стол.

Помогла Екатерина Алексеевна:

- Я умею быстро печатать. Дайте, я напечатаю, вас я не задержу!

- Будь любезна, Катенька! Но куда же запропастились очки? Совсем недавно были в кармане.

Екатерина Алексеевна быстро, как бы кто из нежелательных не вошел, напечатала копию метрики. Все также, как в оригинале! Только год рождения изменила. Убавила себе пять лет!

Выкрутив барабаном бумагу, подала ее секретарю. Тот, не глянув, так как без очков не видел, подписал и, старательно подышав на печать, хлопнул ею по копии. А Екатерина Алексеевна в это время тихонько опустила очки между стульями на пол. Даже сама не услышала!

Вернувшись в райцентр, Екатерина Алексеевна растопила печь. Скоро в комнате стало тепло. А Екатерина Алексеевна все подбрасывала в очаг толстые поленья. Отложив отдельно паспорт, комсомольский билет и метрику, задумчиво перелистала документы. Завтра жизнь начинается с чистого листа! Все документы совком аккуратно положила на самый жар. Скручиваясь в пламени, документы загорелись. Когда бумаги сгорели дотла, Екатерина Алексеевна кочережкой тщательно смешала сгоревшую бумагу с еще пылающими углями. Спокойно легла спать ...

Наутро, отпросившись снова, пошла в паспортный стол. Фотографии у нее хранились еще со студенческих времен. Выбрав, на ее взгляд подходящие две фотографии, постучалась к начальнику паспортного стола, с которым уже была знакома. Вопрос решился, что называется с ходу. Через неделю Екатерина Алексеевна держала в руках, пахнувший тушью и типографской краской, новенький паспорт.

Настала очередь райкома комсомола. Тогда это было серьезно. За утерю комсомольского билета, в лучшем случае, давали строгий выговор. А бывало, исключали. Написав заявление об утере билета, подала его с паспортом заведующей сектором учета. Та, взяв документы, прошла в кабинет к секретарю райкома. Скоро в коридоре явился собственной персоной секретарь райкома комсомола Владимир Михайлович Маноил. Пригласил войти. Предложил папиросу. Он тоже курил "Беломор".

- Покурим здесь! Я себе это иногда позволяю! Да еще с такой гостьей!

Слово за слово, прошло около около полутора часов. В это время в кабинет вошла завсектором учета с новеньким комсомольским билетом.

- Надо будет написать в университет, чтобы выслали учетную карточку, - сказала зав сектором учета.

- Поскольку я из другой республики, учетную карточку мне выдали на руки. Ее тоже украли! - нашлась Екатерина Алексеевна.

Владимир Михайлович небрежно пошевелил кистью:

- Пустое! Выпишите новую!

Так Екатерина Алексеевна Зварич стала моложе на целых пять лет. Все документы тому подтверждение! Пора разворачивать наступление полным фронтом!

Утром Мария Павловна объявила:

- Завтра выезжаете в колхоз "Победа". О приезде не предупреждайте. Поступили сигналы о связке бухгалтера, кассира и заведующей центральным складом. Будьте внимательны. Люди ушлые! Прошли огонь и воду! Уже выходили сухими из воды. Не дайте провести себя и подвести нас всех. Дело на контроле в райисполкоме и прокуратуре. Максимум бдительности!

Собираясь на обеденный перерыв, Екатерина Алексеевна увидела через окно, выходящего из дверей райкома комсомола, Владимира Михайловича. Схватив ридикюль, выскочила на улицу.

- Владимир Михайлович! Здравствуйте! Вы завтра в район не едете?

Райком комсомола месяца три назад получил, подлежащий списанию, еще военного времени "Бобик", на котором раньше ездил зам. председателя райисполкома. Мобилизовав комсомольцев-водителей и механиков, Владимир Михайлович в течение месяца привел автомобиль в техническое состояние, заставившее зам. предРИКа задуматься о возврате машины. Но не тут-то было. У Владимира Михайловича была железная хватка. Он успел переоформить практически "левую" машину на баланс райкома комсомола.

- А куда направляет свои стопы Екатерина третья? - то ли в шутку, то ли всерьез спросил комсомольский вожак.

- Внезапная ревизия в "Победе".

- Куда ты, туда и я. - Владимир Михайлович перешел на ты. - Выезжаем пораньше. Я сначала для вида с комсомольцами пошумлю ...

Приезд комсомольского секретаря с дамой, возможно тоже комсомолкой, обеспокоенности не вызвал. Только пожилой кассир, видевший ее в райфинотделе, беспокойно заерзал на стуле. С него и начала работу Екатерина Алексеевна. Для начала опечатала наклеенной бумажкой со своей подписью, заменяющий сейф, железный ящик. Главбух попробовал договориться. Бесполезно. А тут еще и такая подмога - Владимир Михайлович.

Потребовала Екатерина Алексеевна все бумаги с финансовыми операциями и ведомости на выплату оплаты за трудодни. Попробовали сопротивляться. Бесполезно! Сделав опись каждой папки, перевязала крест-на-крест шпагатом, заклеила бумажкой и заставила всех расписаться, что папки опечатаны в их присутствии. Расписался Владимир Михайлович и последней поставила свою подпись Екатерина Алексеевна. Подписи прихлопнули колхозной печатью. Наклеив еще одну бумажную ленту на, служащий сейфом, металлический ящик, предложили расписаться. Все, включая, вошедшего к тому времени, председателя колхоза заартачились.

- Не имеете права! Это колхозная собственность.

- Хорошо! Тогда вызываем ОБХСС и в из присутствии составляем акт об отказе подписать опечатанный ваш сейф.

Пришлось покориться.

Когда Екатерина Алексеевна выгрузила на свой стол стопку папок, у Марии Павловны округлились глаза.

- Это грубое нарушение! Екатерина Алексеевна! Они на нас в суд подадут!

- Не подадут! - Екатерина Алексеевна была в этом уверена. - Сами подписали опечатанные папки. И проверять будем тут на месте, в присутствии прокуратуры! Владимир Михайлович тоже подписал. Как ... понятой ...

Позвонили в прокуратуру, ОБХСС. В специально выделенном на день кабинете, собралась авторитетная комиссия, состоящая из сотрудника прокуратуры, ОБХСС, народного контроля. Присутствовали сотрудники райфинотдела и проверяемые. Главного бухгалтера ночью с сердечным приступом положили в районную больницу.

Вскрыв "сейф" и папки, стали проверять финансовые документы и содержимое сейфа. Кассиру стало плохо. Дали понюхать нашатыря. Когда открыли папку с договорами на фиктивно выполненные работы и приобретение расходных материалов, кассир, а за ним заведующая центральным складом решили дать признательные показания с тем, чтобы им оформили явку с повинной.

Кассира и завскладом задержали. В колхоз выехали сотрудники прокуратуры и опечатали все складские помещения. Не опечатанным оставили только склад с кормами для животноводческой фермы. Дело на расследование передали в прокуратуру.

Екатерина Алексеевна очень скоро почувствовала, что положение ее изменилось. Даже сотрудники соседних отделов исполкома старались здороваться с ней первыми. Когда она входила, в бухгалтерии колхозов и предприятий, почти всегда все почтительно вставали. Она быстро научилась по мимике, жестам, неуловимым для других изменениям поведенческих реакций проверяемых понять, на правильном ли она пути, где надо копать глубже? Любые попытки задобрить ее, подобрать к ней "ключик", влекли за собой совершенно обратную реакцию.

Сейчас в большинстве поездок по району ее сопровождал Владимир Михайлович. У него всегда находился повод выехать туда, куда следовала Екатерина Алексеевна. К их совместным поездкам относились, как к чему-то самому собой разумеющемуся. После одной из таких поездок Владимир Михайлович зашел на чай и остался до утра.

Вскоре было объявлено об их предстоящем бракосочетании. Это никого не удивило. Больно гармонично смотрелась эта пара. Они словно дополняли друг друга. Цепкие и принципиальные в работе, общительные и, вместе с тем, непосредственные на любых мероприятиях и торжествах, они словно были созданы друг для друга.

Небольшая свадьба, на которой, в основном гостями были сослуживцы и близкие приятели Владимира Михайловича и Екатерины Алексеевны была малозаметным событием в жизни райцентра. Пожилые родители молодых скромно сидели в углу стола единственного тогда небольшого ресторанчика. Обе пары родителей взаимно не одобряли выбор своих чад.

Володина мать присмотрела себе юную, рядом живущую невестку. Девчонка Маша с ума сходила от одной мысли о кавалере-матросе. Часто писала письма, часами рассматривала фотографии, на которых был изображен ее любимый. В группе моряков угадывала его на фоне моря, корабля, набережной. Присыпанные разноцветными блестками, открытки с пальмами, виды гор, бирюзовое море. Все это будило в ней еще не искушенное воображение. Она видела предстоящую жизнь с Володей такой, какой она была изображена на открытках.

Не стесняясь, прибегала к Володиным родителям. Воды принесет, полущит осенью фасоль, выбьет из подсолнечниковых головок семечки. Расстелет, с утра на штопаный брезент еще мохнатые, черные семечки. Без устали помешивала деревянными грабельками под еще жарким солнцем, глухо шуршащие семена. А в предвечерье, когда потянет с запада сухой ветерок, тщательно провеет, сухой, ставший блестящим, звенящий при пересыпке, уже сухой подсолнух. И мечтала ...

Болезненная сухонькая мама Екатерины Алексеевны, казалось, безучастно сидела за столом. Отец Екатерины Алексеевны, Алес Брониславович Зварич, огромного роста, грузный мужчина на свадьбе пребывал в раздумьях. Он не питал никаких иллюзий по поводу своей дочери. Тем более, что он был смотрителем в гимназии при румынах, потом, уже при новой власти, дежурным в сельсовете и правлении колхоза одновременно. Ранние шалости единственной дочери были ему известны. Но и жениха, Владимира Михайловича он, казалось, видел насквозь. Выбора дочери Алес Брониславович не одобрял. Периодически поднимая, так и не выпитую до дна за всю свадьбу стопку, он каждый раз тихо говорил себе:

- Помоч матко бога! (Помоги матерь божья!).

После свадьбы молодые сняли комнату с отдельным ходом у местного колбасника.

Однажды, сопровождая молодую жену в очередной поездке, Владимир Михайлович попросил:

- Попробуй сегодня сгладить грубые шероховатости. Иван Федорович нормальный человек, умеет быть благодарным. Кроме того, скажу тебе не для распространения: меня об этом попросил ...

Екатерина Алексеевна напряглась. О-о! Это был уже совершенно другой уровень отношений. Это не Мария Павловна и даже не председатель райисполкома. Во время ревизии она придиралась к каждой мелочи, выпячивала малозначащие детали. В конце ревизии на собрании коллектива она сделала, казалось бы, разгромное заключение, которое многие восприняли, как сигнал шефу для подачи заявления об освобождении от занимаемой должности.

Но ничего подобного не произошло. Екатерина Алексеевна искусно скрыла злоупотребления, которые тянули на несколько статей одновременно. Вечером Владимир Михайлович, приехав с работы, водрузил на стол большой пакет и сказал:

- Готовь ужин! - и пошел мыться.

Екатерина Алексеевна раскрыла пакет и ахнула. Несколько палок самых дорогих колбас, красная и черная икра, осетрина, копчености. На дне пакета было нечто потяжелее. Развернув, вытащила три бутылки пятизвездочного коньяка "Молдова". Как давно она не ощущала вкус любимого ее напитка.

Это было еще в годы студенчества, когда "сданный" экзамен она и очередной преподаватель обмывали в одном из старых и престижных ресторанов. Назывался, любимый Катей, ресторан "Ривьера". С видом на Днепр, открытая площадка для танцев, уединенные, обвитые плющом, уютные на двоих, троих, четверых ниши - на выбор. Только там в Киеве можно было отведать в ягодном соусе вырезку из лопатки дикого кабана, только появившиеся, неведомые еще студенческим и не только, столовым цыплята табака в кисло-сладком ароматном "Ткемали", перепела, фазаны в винном соусе! А разнообразие напитков... Она предпочитала армянский "Арарат" и родной молдавский коньяк "Молдова".

И вот, настал ее час! Пока в этом захудалом райцентре, но с таким спутником, как Володя! Она видела его в президиуме на торжественных заседаниях правительства, его портрет будет красоваться единственным перед выборами в Верховный Совет республики, а то и Союза. А пока терпение ... и работа. Умная, тонкая работа!

Екатерина Алексеевна накрыла стол. Владимир Михайлович разлил коньяк. Это было блаженство! Владимир Михайлович подливал. Себе полную, супруге поменьше. Женщина все-таки! Когда муж вышел по надобности, Екатерина Алексеевна долила полную рюмку, опрокинула ее и вновь налила ровно столько, сколько было. К концу ужина она малость не рассчитала. Володя почти донес ее до кровати.

А потом ... Отрезвление наступило сразу. Муж бил ее по голове. Затем, вскочившую, чтобы унести ноги от внезапно озверевшего мужа, ударил под дых. Профессиональный, "матросский" был удар! Весь ужин с выпитым коньяком оказался на ковре. Владимир Михайлович бил так, чтобы не оставлять следов на лице и руках.

- А теперь скажи, сука! Кто у тебя был первым и сколько было всего? Я давно наблюдаю за тобой! Ты великолепная актриса, но меня не проведешь! Ты мне шепчешь: как мне хорошо, милый! Я верил. А сейчас - не верю. Сейчас тебе было никак!

Екатерина Алексеевна упала ничком на кровать, закрыла руками голову. Голова ей еще будет нужна! А муж продолжал ее методически бить. Сейчас уже по пояснице и спине! Широким флотским ремнем! Екатерина Алексеевна, чтобы не закричать, до боли зажала зубами угол подушки. Выдержать! Главное выдержать! Ну погоди! Я сильнее тебя, скотина! Я тебе ...

Что проносилось в пьяном мозгу Екатерины Алексеевны, нам не узнать. Она прокололась! "Нажралась", давно не пившая коньяка, и прокололась. Это все она проходила в студенческие годы, "сдавая" экзамены и переходя с курса на курс. Квартирная хозяйка, у которой она прожила все пять лет, обучила ее всем премудростям "любви". Сама хозяйка во время немецкой оккупации осталась в уютной квартирке и весьма успешно и сытно пережила оккупацию. Ею были чрезвычайно довольны все без исключения, часто сменявшиеся немецкие офицеры.

Хозяйка, вытащив старую, с пожелтевшими разрыхленными листами, книгу с "ять", упорно обучала свою ученицу премудростям "любви". Сама она ни на что уже не была годной. Передавая опыт, учила Катю приемам специальной гимнастики бедер, живота, таза. Катя кое в чем даже превзошла учительницу. Она так натренировала свои мышцы, что могла задерживать поход в туалет на двое суток! А интимное удовлетворение имитировала так, что никто из попавших в ее сети не сомневался:

- Я самый мощный самец! Только мне нужна вот такая женщина!

Кавалеры, которых хозяйка приводила к себе домой, были без ума от Кати и выразительных ощущений, которые она доставляла. Только каждому надо было шептать:

- Только ты! Только тебя! Сегодня я почувствовала себя женщиной!

- Только никогда не говори! Мне еще ни с кем не было так хорошо! - наставляла Катю хозяйка.

Расплачивались клиенты с хозяйкой. Хозяйка Катю не обижала. Они кормили друг друга. А между делом Катя училась в университете, "сдавала" экзамены, преподаватели писали за нее курсовые, дипломную.

А тут так проколоться! "Перебравшая" через край, она потеряла бдительность. Не так изобразила "любовь". Многоопытный муж почувствовал это мгновенно. А ей действительно было никак. И так было всегда! Как мужчина, Володя в подметки не годился некоторым университетским старичкам и отставникам. Но она никогда не забывала поддерживать в нем веру в его необыкновенные мужские способности. А тут так опростоволоситься! Проклятый коньяк! Екатерина Алексеевна забылась ...

Опустошенный и, словно оплёванный и облёванный, Владимир Михайлович возбужденно ходил по комнате. Вспыхнувшая ярким пламенем ревность и ярость уязвленного самца медленно уходила куда-то в никуда. Страшно хотелось курить. Несмотря на то, что курили оба, договор был твердым: в комнате не курить! Когда было тепло, выходили на узенькую террасу. Выкуривая папиросы, прижимаясь друг к другу стояли бок о бок и опирались на высокую шаткую балюстраду .

В холодное время ухитрялись курить в комнате по очереди. Закрывали поддувало печки-плиты и сдвигали в сторону одно-два кольца конфорки. Через узкое отверстие слоистый дым с силой уносился в дымоход. Присев на низенькую табуретку у плиты, Владимир Михайлович курил. Наблюдая, как дым, меняя в пламени очага окраску, стремительно уносится в плиту, а дальше ...

- А что дальше? Скандал, развод, конец карьере и всем честолюбивым помыслам. На каком основании? И кто он без этой шлюхи, со своими копейками?

- Развод? Это пятно на карьере, обрыв! Катастрофа? И опять: со своей зарплатой секретаря райкома комсомола, большее, что он себе может позволить, это пол-литра "Московской" в неделю и закуска в виде колбасы из издыхающих телят и свиней, которых привозят в колбасную его квартирному хозяину Шлёме. А тут постепенно весь район начинает работать на них. Нет! Нельзя!

Владимир Михайлович забылся. Очнулся от сильной боли в правой руке. Кисть, между пальцами которой он держал "Беломор", в полудреме опустилась на раскаленный чугун плиты. Резко отдернув руку, вскочил:

- Черт! Как много глупостей можно наделать под пьяную лавочку!

Встал. Налил пол-рюмки коньяка, опрокинул в рот. Посмотрел на спящую жену. Жену? Екатерина Алексеевна лежала в той же позе. Дыхание ее было неровным. Периодически она икала, словно всхлипывала от несправедливой обиды.

- Надо навести порядок!

Сдвинув стол и стулья, аккуратно собрал заблеванный женой напольный коврик. Вынес на террасу. Как подвесить, чтобы почистить? Перекинув через перила, осторожно, чтобы не забрызгаться, потрусил. В это время в коврику подошла сучка хозяина с сыном, щенком. Они стали старательно облизывать коврик.

- Выход!

Закрепив пониже ковер, Владимир Михайлович вошел в комнату. Убрал стол, продукты поместил в авоську и выставил за форточку. Подмел и, по неистребимой матросской привычке, вытер шваброй пол. Подбросил в печку дров. Открыл окно и двери одновременно. Через минуту воздух в комнате стал свежим. Вышел на террасу. Собаки еще пировали, тщательно вылизывая, так нечаянно спустившийся к ним сверху, ужин.

Закрыл окно, запер на защелку двери. Подошел к кровати, на которой по диагонали спала жена. И снова:

- Жена?

В мыслях Владимира Михайловича, больно разрывая похмельную голову, бушевали, закрученные в противоположные стороны, два смерча.

- И с ней предстоит закончить жизнь в совместном проживании? Это все? Не будет больше выбора? Не будет молоденьких комсомолок на сабантуях после итоговых комсомольских собраний и конференций? Не будет на выбор девчонок в путешествиях по комсомольским путевкам в Крым, Болгарию, Средиземноморье? Так и предстоит прожить жизнь с этой ... ?

Говорят: рыбак рыбака видит издалека. Владимир Михайлович давно видел настоящее нутро своей спутницы. Он не строил никаких иллюзий. Но она, по сути, его кормит. Является связующим звеном с "нужными" и "полезными" людьми, без которых он, жалкий секретарь райкома, прозябал бы в ожидании повышения по службе. Он прекрасно отдавал себе в этом отчет.

Одновременно в голове тяжелым молотом стучало: почему все это позволено ей, а не только ему одному? Почему жена не должна ходить на цыпочках, мыть его ноги и благодарить судьбу за то, что он увидел ее, выбрал среди великого множества, окружающих секретаря райкома, девчат? Уже за это она должна быть ему благодарна!

Выбрал? Он выбрал? Это даже не вопрос. Это она его выбрала. Равнодушно, как холодная змея, неслышно подкралась и, разинув пасть, проглотила его, больше её самоё. На службе он ходил в загранку, ему приходилось видеть, как змея, медленно растягивая рот, заглатывает жертву в несколько раз больше, чем она сама. И не давится ...

Ну нет! Не проглотит! Будет все! Будут путешествия с девками, будут лучшие коньяки, будет карьера! И когда он будет там, на самом верху, тогда посмотрим. А пока он ее будет использовать, как крючок с готовой наживкой. Она на своем месте! Ей в ее роли цены нет. Красивые и молоденькие от него не убегут! Она сама ему поможет. На нее он будет ловить нужных людей, карабкаться наверх, отталкивая вниз мешающих.

Он почувствовал, что смертельно устал. В голове глухо, словно чугунный колокол, гудело! Ноги не держали его. А в комнате только одна кровать. Подойдя к спящей, он поправил одеяло, оставив половину для себя. Разделся. Осторожно вытянулся рядом. Только бы не проснулась! Только бы не увидела сейчас его лица! Осторожно натянул на себя свою половину одеяла. Почувствовал теплый бок спящей жены и почти мгновенно погрузился в глубокий, мутный сон.

Разбудили его естественные позывы. Привстав, посмотрел на жену. Спит! Как уснула, даже не шелохнулась ни разу. До чего несправедливо! Он вынужден вставать через каждые полтора часа. Обидно! Но кто мог знать, что та, такая изящная таитянка из портового города со странным названием Папеэте наградит его триппером. Он узнал об этом, только вернувшись из загранки в Союз. Во время плавания он даже не чувствовал беды. Был зуд. И больше ничего. Потом Владивостокский госпиталь. Лечили долго. Но навсегда осталась необходимость ночью через каждые час-полтора просыпаться и бежать в туалет.

Удобства у старого Шлёмы были во дворе. Когда Владимир Михайлович вернулся на крыльцо, почувствовал, что начинает коченеть. Напольный коврик висел на ветхой растрескавшейся балюстраде террасы. Сдернув, занес в комнату. Расстелил на полу. От коврика исходил запах морозного воздуха. Он осмотрел коврик:

- Даже следов не видно. Ни запаха, ни пятен. Все начисто вылизали псы. Где взять такую собаку, чтобы вылизать ту скверну, которая поселилась в его душе?

Подбросил в плиту пару полешек. До утра хватит. Чтобы немного согреться, присел у плиты. Закурил. Потом снова подошел к кровати. Ну хоть бы пошевелилась! Улегся рядом, словно по стойке "смирно", и уснул. Под утро мочевой пузырь снова погнал его в туалет. Вернувшись, посмотрел на часы. Половина шестого. В плите еще тлели угли. Снова подбросил поленья. Когда в плите загудело пламя, поставил чайник. Скоро раздался писк, за которым послышалось дребезжание крышки чайника. Заварил себе крепкий чай. Выпив полрюмки коньяка, пожевал колбасы. Затем жадно прихлебывая, выпил две чашки крепкого чая.

В это время заворочалась в постели жена. Владимир Михайлович подвинул чайник на середину конфорки. Горячая вода вновь закипела быстро. Словно автомат, заварил кофе покрепче, и, как она любила, без сахара. Привычку пить по утрам каждый свое, он - крепкий чай, она - кофе без сахара они вынесли из прошлой жизни.

Екатерина Алексеевна, не поворачиваясь, приоткрыла глаза. Она помнила каждое мгновение прошедшего вечера. По скрипящим древним половицам она точно определяла маршрут движений мужа по комнате. Когда запахло кофе, Екатерина Алексеевна слегка улыбнулась:

- Я победила! Держись! Тебе не хватит пальцев рук и ног, чтобы сосчитать ... Почетный олень!

Она с хрустом потянулась и повернулась лицом к мужу. Он стоял у стола, на котором дымилась чашка кофе.

- Доброе утро!

- Доброе утро!

Словно вечером ничего не произошло. Екатерина Алексеевна встала, умылась. Вытираясь, украдкой осмотрела лицо в зеркале. Ни одного синяка, ни одной царапины!

- Трус! - безапелляционно заключила Екатерина Алексеевна и пригубила кофе. - Ну, погоди!

Когда Екатерина Алексеевна садилась в машину, Владимир Михайлович, предварительно открыв дверцу, подал жене руку. Перед тем, как выскочить из машины, Екатерина Алексеевна, перегнувшись, на глазах собирающейся у исполкома сослуживцев, чмокнула мужа в щеку. Владимир Михайлович любезно повернул слегка голову и приблизил лицо.

Драма без театральных подмостков, называемая "семейной жизнью" продолжалась. Весной Владимира Михайловича вызвали в орготдел ЦК партии:

- Мы совещались с районным руководством и решили рекомендовать вас для учебы в заочно-очную Высшую партийную школу. На выбор: Одесса либо Харьков. Как вы на это посмотрите?

Как на это смотреть? Это уже не щелочка, это открытая дверь в высшие эшелоны власти! Надо только успешно закончить и показать себя на работе.

- Когда начало учебы?

- По традиции, поедете первого сентября. Это будет установочная сессия. Потом ежегодно по три месяца сессии со сдачей экзаменов. По окончании вы уже номенклатура ЦК. Учитывая то, что у вас за спиной техникум, сама учеба будет длиться на год дольше.

Вернувшись, Владимир Михайлович был вызван к первому секретарю райкома.

- Я в курсе разговора в ЦК. Учитывая ваше образование, Вам необходимо вплотную ознакомиться с тонкостями сельскохозяйственного производства. Пора вырастать из комсомольских штанишек. На будущей неделе состоится бюро райкома партии. Николай Иванович уходит на работу в Министерство сельского хозяйства. Бюро будет рекомендовать вас заместителем председателя райисполкома по сельскому хозяйству.

Владимир Михайлович задумался:

- Можно обнародовать это после решения бюро?

- Хотите преподнести сюрприз? Считаем вопрос решенным.

Вернувшись домой, Владимир Михайлович был особенно ласков с женой. Вечером, когда они улеглись, Екатерина Алексеевна не сразу заметила, что муж сегодня не предохраняется. До этого ритуал предохранения от беременности был законом. Опомнилась Екатерина Алексеевна после близости:

- Ты что? Мы же договорились! Ты сам настаивал на этом!

- Я хочу ребенка. Мальчика. Пусть он будет похож на меня. Если будет девочка, она будет похожа на тебя.

С того вечера супруги отказались от алкоголя и перестали предохраняться. Ночь Владимир Михайлович провел в тяжелых раздумьях. Сейчас начало марта. К первому сентября будет пять-шесть месяцев беременности. Тогда он уедет на установочную сессию. Своей жене, Екатерине Алексеевне, Владимир Михайлович не верил. А тут еще Митька-барон, цыган, после трехлетней отлучки объявился. На светло-серой "Волге". В районе тогда было две "Волги". Одна у первого секретаря райкома, другая у Митьки-барона.

Владимир Михайлович давно знал, что Екатерина Алексеевна питает слабость к шикарным легковым автомобилям и их владельцам. Один раз, возвращаясь из поездки в район, он увидел жену, садящуюся в машину к цыгану. На расстоянии он последовал за "Волгой". Но в центре машина остановилась и жена покинула машину. Кроме того, в машине был еще один человек. Но это же Митька-барон! Известный Дон-Жуан с золотыми зубами. Владимир Михайлович не верил ни Митьке, ни жене. Надо было обезопасить себя, как говориться, застолбить участок.

Мысль о том, что жена может родить цыганенка, шершавым колом вошла в голову комсомольского секретаря, проникла в самое сердце и делала его жизнь невыносимой. И еще: Владимир Михайлович лукавил, когда говорил о том, что хочет наследников. Это в его планы не входило. Но, таковы обстоятельства. Если рождение дочки представлялось ему нежелательным, но вынужденным фактом, то осознание предстоящего появления в семье сына отравляла его существование. Его не покидала мысль, что Екатерина Алексеевна будет делить его еще с кем-либо, пусть это будет даже собственный сын!

Через месяц с лишним Екатерина Алексеевна пришла домой в необычном состоянии. Она долго слонялась по квартире, которую они недавно получили, а потом без особой радости сообщила:

- У меня задержка. Я была у врача. Она склонна к тому, что я беременна.

Владимир Михайлович изобразил на лице радостную улыбку. На самом деле ему хотелось изо всей силы ударить в это, сразу ставшее ненавистным, лицо. И бить, бить! Превратить в кровавое месиво! Несмотря на то, что завтра ей надо будет "выйти в люди".


В эти годы произошли значительные изменения не только в семье наших героев, но и в стране.

Пятьдесят седьмой внес в жизнь страны существенные изменения. Тогда волевым решением Хрущева были созданы территориальные управления народным хозяйством, получившие название Совнархозов. Разделилась партийная власть. С пятьдесят девятого по шестьдесят второй шли непрерывные административно-территориальные реформы. Вместо райкомов партии были созданы парткомы при управлениях промышленностью и сельским хозяйством. Это были недолгие годы, так называемой, децентрализации партийного строительства, по сути, разрушения партии изнутри и сверху. Если раньше первый секретарь райкома партии осуществлял единый контроль и управление целым районом, то в результате децентрализации, прошедшие войну и ветераны партии мрачно шутили: Парткомы при ...

С начала шестидесятых начали собирать разбросанные камни.

В этот период и стал Владимир Михайлович заместителем председателя райисполкома. Вдвоем с женой они удвоили энергию в части проверок финансовой дисциплины в колхозах района. Нужны были средства. С одной стороны предстоящие роды и декретный отпуск, ограниченный мизерной выплатой пособия по уходу. С другой - с первого сентября слушателю Заочного отделения ВПШ предстояло ехать на сессию.

Через некоторое время Екатерина Алексеевна снова пошла к врачу. Беременность стала медицинским фактом. Врачи настоятельно рекомендовали бросить курить. Заодно с ними был и Владимир Михайлович. Продержавшись два дня, Екатерина Алексеевна закурила. Теперь она постоянно она носила с собой пакетики с, отбивающим запах табака, "Сен-сеном" и ароматизаторы для освежения полости рта. Несмотря на это, вернувшись в кабинет, она наткнулась на укоризненный, пожалуй, больше презрительный взгляд Марии Павловны. У заведующей райфинотделом с мужем-инвалидом росли трое детей.

Прошло лето. Первого сентября Владимир Михайлович уехал в Одессу. Он сам выбрал этот город. Он знал его, знал злачные места, так запомнившиеся ему со времени службы. На третий день он оперативно нашел общий язык с сотрудницей обкома из Днепропетровска Зоей Михайловной. И успокоился.

От дальнейших поисков приключений на любовном поприще его удерживал страх быть отчисленным за аморальное поведение. Такой случай имел место незадолго до этого. Приказ об отчислении третьего секретаря райкома партии был зачитан на общем собрании высшей школы. С другой стороны, его страшила мысль подхватить заразу, подобную той, которую он привез, как награду, от таитянки, а то чего похлеще.

В конце ноября, к приезду мужа Екатерина Алексеевна родила девочку. Ребенок развивался хорошо, вовремя отпала пуповина. Молока было достаточно. В роддоме Екатерина Алексеевна не курила. Просто не было возможности и условий. Одновременно все время хотелось пропустить рюмку коньяка. Молодая мать стала нервной, капризной, истеричной, на грани срыва. С чувством облегчения она и весь персонал родильного отделения расстались. Мать с дочкой выписали домой.

Вернувшись домой, Екатерина Алексеевна первым делом вышла на балкон и закурила. До вечера выкурила несколько папирос. Вернувшийся с работы Владимир Михайлович, едва войдя в квартиру, ощутил запах табачного перегара. Вспыхнул скандал. Ночью девочка стала отказываться от груди, непрерывно кричала от резей в животе. Владимир Михайлович, по сути, перешел жить в другую комнату. Чтобы уснуть, вечером он наливал бокал коньяка и опустошал его. Услышав его храп, поднималась и Екатарина Алексеевна. Наливала себе, не мелочась, полную стопку коньяка и залпом выпивала.

Приехавшие посмотреть внучку, деды с бабушками сразу почуяли неладное. Посколько у Екатерины Алексеевны стало катастрофически уменьшаться количество грудного молока, родители настояли, чтобы мама с новорожденной переехали в село к ее родителям. С довоенных лет Зваричи постоянно держали двух коз. Владимир Михайлович такую идею одобрил, чего не скажешь о маме ребенка. Пришлось покориться. В тот же день Владимир Михайлович с облегчением, попросив у председателя райисполкома "Волгу", отвез девочку и жену к ее родителям.

С нового года была очередная реформа административно- территориального деления районов. Райцентр перевели в другой городок. Сразу же переехал и весь аппарат райкома партии и райисполкома. Теперь отец навещал свое семейство гораздо реже. Днем занимался обустройством райисполкома и аппарата, вечера весело проводил в кругу множества новых приятных знакомых. Почти сразу получил ключи от трехкомнатной квартиры.

Бывшая заврайфинотделом переезжать на новое место отказалась по состоянию здоровья мужа. Марии Павловне предложили работу главбухом на, недавно построенном, заводе железобетонных изделий. Она с радостью согласилась. Зарплата больше, дом совсем недалеко. В новом финансовом отделе возник острый кадровый голод. Предложили руководящую должность в райфинотделе Екатерине Алексеевне. На работу она вышла охотно, оставив двухмесячную дочь стареющей маме. Но возглавить отдел категорически отказалась. Будучи начальником, она оставалась на одной зарплате.

Стала работать Екатерина Алексеевна в прежней должности. Выезды, контроль, ревизии ... По вечерам их квартиру стали навещать председатели колхозов. Колхозные руководители рангом ниже в доме заместителя председателя райисполкома были персонами "нон грата". Привозили полутуши свиней, продукты, весной лакомились забитыми ягнятами. Опять появилась дорогая колбаса, икра, коньяк.

Пировали по вечерам супруги, уже не стесняясь. Попойки, как правило, заканчивались мордобоем, где не стеснялись оба. Часто приходили на работу с кровоподтеками под глазом, сейчас почему-то больше хозяин. На второй вечер снова поцелуи, бутылка, изысканные закуски. За ужином неизменно следовал очередной мордобой. Девочку, которая росла с выраженной задержкой физического развития, родители не видели неделями. Даже госпитализированную по поводу бронхита в детское отделение девочку, мама навестила всего лишь один раз.

Сменился в районе хозяин, первый секретарь райкома партии. Ознакомившись с делами на месте, через коллег однокурсников и своих людей узнал об оборотной стороне медали жизни работников аппарата райисполкома. От ревизий и поборов, ежевечерних возлияний до мордобоя и болезненном, по сути брошенном, ребенке.

После очередного прихода на работу с "украшениями" на лице, первый в срочном порядке собрал внеочередное заседание бюро райкома партии. Крутой был мужик! Решение бюро было безапелляционным. Обоих супругов освободили от занимаемых должностей. Квартиру, несмотря на острую нехватку жилья в новом райцентре, решили не трогать. Основной причиной тому был болезненный ребенок.

Первой нашла работу Екатерина Алексеевна. Помог Митька-барон. Устроилась она главным бухгалтером строительно-монтажного управления. К концу работы почти ежедневно у конторы ее ждал Митька-барон в светло-серой "Волге". Уезжали в более отдаленный район: ресторан, попойки, отдельные номера на два часа. Домой возвращалась поздно. А там снова разборки и выяснение отношений, взаимное рукоприкладство.

Владимир Михайлович не мог устроиться на работу долго. Первый внимательно следил за кадровой политикой. Скоро пошел к нему Владимир Михайлович на поклон с обещаниями до первого нарушения. Устроился на работу завхозом в одном из учреждений райцентра.

А девочка по-прежнему росла болезненной, не набирала в весе, в детской консультации после анализа крови был выставлен диагноз: Анемия (Малокровие). Решено было эвакуировать ребенка в республиканскую детскую больницу. Но вечером из соседнего села подъехал "Москвич". Приехала, похоронившая мужа, мама Владимира Михайловича. С ней были двое молодых людей с ребенком на руках. Это была, вышедшая замуж за односельчанина, девушка, ждавшая со службы Володю и рассматривавшая его фотографии с видами на море и горы.

Приехали они после того, как их навестила мама Владимира Михайловича, которой Маша когда-то помогала убирать, сушить и веять подсолнух. Рассказала старуха несостоявшейся своей невестке о внучке, оставшейся сиротой при живых родителях. Муж спросил:

- Сколько девочке?

Девочке было столько, сколько было и их грудничку сыну. Муж Маши долго не думал:

- Поехали, посмотрим! Собирайтесь и вы! - сказал он матери Владимира Михайловича. - А там видно будет ...

Развернула Маша девочку и ахнула. Худенькая, с опрелостями. Крик ребенка не похож на крик. Одно сипение. Муж, работавший юристом в совхозе, сказал:

- Мы без девочки не уедем. Она у вас, несмотря на ваши старания, угаснет, умрет. Грешно!

Забрали молодые супруги девочку. Село большое, поговорили, а потом как-то само собой вышло, что у них двойня. К году, девочка, догнавшая в развитии сводного братика, играла с ним в одной кроватке. Вместе спали, вместе ели. С мамой в коляске для близняшек вместе гуляли по аллеям, недавно высаженного у совхозного дома культуры, сквера.

Но юрист всегда остается юристом. Внимательно следил он за служебными перемещениями родителей, особенно матери. Екатерина Алексеевна помимо Митьки-цыгана завела еще одного любовника - шофера на РАФике. Только еще моложе. Заставший их на "месте преступления" Митька-барон затеял кровавую драку. Милиция, освидетельствование на степень алкогольного опьянения и увольнение с работы...

Через своих коллег собирал новоявленный отец копии всех документов и терпеливо ждал. А Екатерина Алексеевна устроилась между тем учетчицей в дистанцию путей на железной дороге. После трех недель работы, нашли ее в подсобке мертвецки пьяной. Снова акт, очередное увольнение, опять копии всех документов.

Как представитель стариков, подал адвокат в суд заявление о лишении родительских прав обоих биологических родителей. Масса свидетелей, давших показания, что девочку родители не навещают, куча других нарушений, включая аморальный образ жизни и увольнения, но суд оказался перед непреодолимым препятствием. Все старики не имели права на удочерение по возрасту.

Выход нашли. Удочерила мать Владимира Михайловича Машу. Таким образом, появилась у девочки родная тетя. Можно не спешить ... А родители и носа не кажут. Вернулась Екатерина Алексеевна в трех-комнатную квартиру, а там места на двоих мало. Снова пьянки, драки, разборки. Только сейчас уже Екатерина Алексеевна брала верх с первых ударов. Ложился на пол бывший зам. председателя райисполкома и закрывал голову руками, как когда-то защищала свою голову его жена. О девочке никто не вспоминал.

Вернувшись однажды с работы, Владимир Михайлович был сражен, свалившейся на него новостью. Екатерина Алексеевна привела домой нового мужа, автослесаря Пашу, бывшего водителя, лишенного прав за вождение в нетрезвом состоянии. Он был на одиннадцать лет моложе Екатерины Алексеевны. Автослесарь оказался расторопным. Поменял замки, оставив хозяину небольшую комнатушку и разрешение пользоваться туалетом.

Попробовал бывший заместитель председателя исполкома восстановить справедливость, но был зверски избит и выброшен за порог собственной квартиры. Так продолжалось несколько недель. Милиция устала вмешиваться.

Заплакав, покинул Владимир Михайлович собственную квартиру. Поселился в комнатушке, где работал завхозом. А тут во время медосмотра у него была выявлена тяжелая форма сахарного диабета. Истончились и стали сохнуть ноги. Одновременно стал терять зрение. А Владимир Михайлович, получив свою мизерную зарплату, в течение нескольких дней ее пропивал.

Осенью, лежащий на середине проезжей части дороги, Владимир Михайлович был подобран, возвращающейся с вызова скорой. Привезли в приемное отделение. Осмотревший его хирург, ахнул. Обе ноги были черными до колен. Собрали консилиум. Этой же ночью была произведена высокая ампутация обеих ног. Очнулся Владимир Михайлович после операции, увидел, что он без обеих ног, завыл диким воем.

После операции пошли, одни за другими, осложнения. Однажды, повернувшись в кровати, опрокинулся навзничь. На вскрытии был обнаружен тромбоз легочной артерии ...

А Екатерина Алексеевна только начинала жить. С молодым мужем кое-как сделали ремонт. Муж Паша сумел отсудить водительское удостоверение и снова сел за руль автобуса. При знакомстве его новая старая жена неизменно представлялась:

- Екатерина третья! Прошу любить и жаловать.

Выпив, не стесняясь мужа, объявляла:

- Как и у Екатерины второй, все мои мужики, включая мужей, за небольшим исключением, моложе меня. Завидуйте!

Шли годы. О дочери Екатерина Алексеевна практически не вспоминала. После очередного ежегодного обязательного медицинского обследования с флюорографией Пашу-шофера повторно вызвали к участковому врачу. После обследования дали направление в онкоинститут. Приехал с неутешительным диагнозом: Рак кишечника с метастазами, включая в легкие. От лечения отказался. Когда стало хуже, в операции отказали врачи. Поздно ... Под водочку сгорел Паша быстро. Вся похоронная процессия состояла из нескольких молодых людей, одноклассников Пашиного сына, приехавшего на похороны из Киева. Екатерина Алексеевна на кладбище тело Паши не провожала. В расстроенных чувствах три дня пила за упокой его души и не рассчитала. Свалилась.

После Пашиных похорон не прошло и двух месяцев, как Екатерина третья в очередной раз вышла замуж. В этот раз ее избранником был прыщавый, с синюшным лицом и кривым, после многочисленных драк, носом, сантехник Петр. Петя был намного моложе покойного Паши. И снова пошла "веселая" жизнь. Подъезд, когда-то престижного дома, превратился в ад. Петины дружки справляли нужду, где придется. Из одной, в свое время, самых благоустроенных квартир к соседям полезли полчища тараканов, летом по всем этажам и квартирам порхала, вылетающая через щели и трещины, моль.

В прошлом году Екатерине Алексеевне исполнилось пятьдесят пять лет. Но пенсию ей не оформляли. По всем документам ей только исполнилось пятьдесят. В приеме на работу ей отказывали по самым разным причинам. Перебивались случайными заработками Пети. По вечерам Петя с дружками подворовывали со склада на рампе уголь и продавали. Нанявшись осенью вскопать чужой огород, Екатерина Алексеевна через полчаса бросила. Боли в правом подреберье, одышка, перед глазами темень.

Все чаще хотелось лечь в теплую постель и не вставать. Когда-то, как говорят, зверский, пропал аппетит. Вся ее сохранившаяся, не пропитая одежда стала больше на несколько размеров, обвисала с плеч. Обута она была в мужские туфли, найденные у ящиков за загородкой у пустыря, куда жители микрорайона сваливают мусор.

Однажды Екатерина Алексеевна стояла у входа на центральный рынок. Отчества ее уже никто не знал. От мала до велика все знали, что это Екатерина третья. Она терпеливо поджидала своего очередного фаворита Петра. Петю час назад забрал недалекий сосед. Забилась канализация. Сошлись на красненькой. Екатерина Алексеевна, когда-то державшая в голове множество многозначных цифр, мучительно подсчитывала, сбивалась с счета и начинала снова. Сколько же чекушек выйдет им за десять рублей?

Сейчас мало кто узнавал, когда-то пышную и расфранченную Екатерину третью. На людей без выражения смотрели ее тусклые помутневшие, постоянно слезящиеся глаза. Обтягивающая кости лица, серо-желтая кожа. Вся она усохла, ссутулилась, стала ниже ростом. Ноги и руки стали тонкими, покрылись разнокалиберными фиолетово-коричневыми пятнами. Между пуговицами полурасстегнутой, когда-то розовой, трикотажной кофточки выпирал живот. Нарастала водянка.

Екатерина третья стояла, безучастно глядя на, снующих в воротах рынка, посетителей. Ничто, казалось, не привлекало ее внимания. Она ждала Петю с десятью рублями. Неожиданно ее взгляд, когда-то серо-голубых глаз, поймал цель и не выпускал ее из вида ни на мгновение. Из ворот рынка вышла средних лет невысокая женщина с большим полиэтиленовым пакетом. Рядом с ней шли двое. Среднего роста с жесткой темной шевелюрой молодой человек и, чуть выше его ростом, девушка с золотистыми волнистыми волосами, правильными чертами лица и большими серо-синими глазами. Они несли, наполненные ритуальными вещами, большие черно-зеленые сумки и венки. Умерла их бабушка...

Екатерина третья не отрывала от девушки своих слезящихся мутных глаз. Что-то, глубоко засевшее в ее проспиртованной душе, напряглось, пытаясь вырвать из прошлого какие-то воспоминания...

- Мама! Почему эта женщина так безумно на меня смотрит? Мне страшно! Пошли быстрее отсюда!

- Идем, идем доченька! Вон, папа за нами уже подъехал!


В одном из глухих переулков поселка по сей день функционирует точка. В старой покосившейся хибаре старуха-самогонщица варит и продает свое зелье на разлив. Жаждущие с самого утра деловито, нарочито бодрым шагом заходят в калитку. Через минут пять выходят, уже не спеша, живо жестикулируя и обсуждая какие-то очень важные вопросы. Вошла во двор самогонщицы и странная пара. Высокая, сутулая, неопределенного возраста женщина с большим животом и восковидным лицом. Рядом с ней шел невысокий прыщавый, с сизым кривым носом, молодой человек. Шагали они неспешно, как влюбленные, бережно поддерживая друг дружку под руку.

Через несколько минут они вышли на улицу. Разминая беззубыми деснами черствую корку хлеба, женщина остановилась. Неожиданно все ее тело изогнулось в рвотной конвульсии. Изо рта хлынуло темно-красное, почти черное месиво. Это была венозная кровь: свернувшаяся и свежая...

В судебно-медицинском заключении, выписанном на основании, найденного в кармане, затертого и замызганного паспорта, было написано:

Маноил-Зварич Екатерина Алексеевна ... и так далее ...

Непосредственная причина смерти: Профузное кровотечение из варикозно расширенных вен пищевода. Алкогольный цирроз печени.


Последний поцелуй


Он закончил три класса из четырех румынской школы, когда в сороковом, как тогда говорили в селе, пришли русские. Ему исполнилось тогда десять лет. Рослый мальчишка, Ваня словно прирос к взводу, остановившихся в их селе на постой, солдат. Солдаты разбирали и чистили винтовки, приводили в порядок амуницию. Ожидали приказа двигаться дальше, на запад. Конечным пунктом дислокации взвода было припрутское село Болотино, за окраиной которого должна была расположиться застава.

В серых холщевых штанах и в, неопределенного цвета, рубахе без пуговиц Ваня с раннего утра до поздней ночи не покидал взвода, временно расположившегося в помещениях старой водяной мельницы у запруды Куболты. Мельница пока не работала, так как хозяин бежал вместе с румынами за Прут, предварительно выбив из вала, заклиненные массивные зубья дубовых шестерен.

Мука нужна была солдатам, крестьянам. Единственная мельница со старым, часто ломающимся бельгийским мотором работала через три дня на четвертый. Осмотрел мельницу сержант и беспомощно развел руками:

- Колесо горизонтальное, а конической шестерни нет.

Полез Ваня в заросли крапивы. Через несколько минут выволок, выброшенный когда-то за ненадобностью, полусгнивший, выработанный зуб шестерни. Весь взвод взялся за работу. Только мельника среди них не было. Стал Ваня "прорабом". Выбирает поленья, рисует на них линии, а солдаты, одолжив топоры у местных, старательно тесали зубья. Некоторые заготовки Ваня браковал, едва начинали отесывать. Скоро все зубья были забиты и заклинены в пазах.

А Ваня уже не отходил от мельницы. Надо было подогнать зубья ворота с зубьями вала, на которых были нанизаны огромные каменные жернова. Тонкая работа. Недотешешь, клинит вал, а то и ломаются зубья. Стешешь больше, с треском проскакивает и снова ломается зубчатка. Ваня и домой не уходил, завтракал, обедал и ужинал со взводом.

Наконец вал с жерновами завертелся. Нижний лежак был в порядке. Это Ваня подсмотрел еще при прошлом хозяине. С верхним пришлось повозиться. Обошлись клиньями. А без Вани никуда. Запустили солдаты жернова, а зерно не сыпется. Полез Ваня, а там ремень к трясуну перерезан. Может сам хозяин и порезал. Нашли старую шлею. Скоро пошла мука. Сначала она была темно-серого цвета, грязная. Потом пошла чище. Разовая, крупчатая, на зубах то и дело скрипел песок, но это была мука! Из нее пекли хлеб!

Приходили молоть муку крестьяне. За работу расплачивались "процентом". Сами устанавливали размер оплаты. Время было тяжелое. Чаще всего приносили на мельницу не более полмешка пшеницы или ржи. Солдаты засыпали зерно, выгребали, ссыпали в мешки. А Ваня, как настоящий мельник, ходил по скрипучим ступеням переходов и внимательно прислушивался к звукам, в которых, казалось, разбирался он один. Иногда он давал знак:

- Прекратить засыпку!

Скоро жернов переставал крутиться. Словно гигантской вилкой, раздвоенным стволом несколько солдат поднимали жернов и Ваня лез внутрь, еще минуту назад, вращающегося механизма. То клин надо подбить, то ремень на трясуне ослаб. Минута, и снова по деревянному, сбитому из четырех прямых досок, желобу в мешки сыпется мука.

Приехал нарочный. Привез приказ:

- Взводу следовать до конечного пункта назначения.

Провожать взвод вышли всем селом. Сержант на прощанье построил взвод. Сам с Ваней опустился в преисподнюю старой мельницы. Через минуту вышли. Все село ахнуло. На Ване вместо холщевых штанов и сорочки красовались брюки "галифе", гимнастерка с широким ремнем. Но главным были сапоги. Почти новые, давно возил в обозе запасливый сержант эти сапоги. Словно ждал момента вручить их Ване. Венчала Ванину голову пилотка с красной звездой. Все было впору, только на ноги надо было подматывать портянку. Ничего, ноги вырастут.

На старенькой, гремящей полуторке взвод уехал. Еле уместились в кузове солдаты. Проехали плотину. А в гору машина встала. Не тянет! А тут еще крутой поворот на подъеме с крутым обрывом справа. Всем селом на руках вынесли на перевал полуторку. Уже осела, поднятая машиной, дорожная пыль, а люди стояли и махали руками.

На следующее утро у мельницы собралась толпа. Село большое. А мельника нет. Послали за Ваней. Делать нечего. Снял десятилетний Ваня солдатскую форму, одел холщовые штаны и вышел на работу. Скоро стал Ваня в селе незаменимым человеком. Без Вани нет хлеба! Установили сельчане Ване от помола процент и стал Ваня заправским мельником. Даже из соседних сел стали приезжать. Соседи попросились в помощники.

Ровно год десятилетний Ваня пребывал в должности мельника. Между делом Ваня изредка ходил в школу. Русский алфавит выучил быстро. А потом началась война. Сначала в сторону Сорок прошли две колонны отступающих советских бойцов. А в июле пошли через село нескончаемыми колоннами немецко-фашистские войска. Старый, воевавший еще в русско-японскую, а потом, участвовавший в брусиловском прорыве, сосед забрал у Вани всю солдатскую форму. Спрятал у себя на чердаке. Одни сапоги оставил. И наказал:

- Дегтем, не жалея, намазать! И в мельнице, чтоб густо мукой припорошило! - немного помолчав, добавил. - Если хочешь остаться живым.

Вернулся в село хозяин мельницы. Назначили его новые власти старостой в селе. Обошел он все свое хозяйство. Пришел первым делом к своей мельнице. А на дверях мельницы другие замки. Выяснить, что происходило с мельницей за время его отсутствия, не составило никакого труда. Решил наказать, посягнувшего на его собственность, Ваню. Русские солдаты-то, где они теперь? К этому времени, по слухам, немцы подошли к Киеву вплотную.

Раздался негромкий стук в дверь. Вошел Ваня. Староста встал, чтобы сразу взять за ухо, что он всегда еще год назад любил делать с сельскими сорванцами. То, что происходило за окном хаты, где располагалась примария, сорвало его планы. Площадь перед примарией была заполнена плотной толпой, неведомо как, так быстро собравшихся, крестьян. Люди помнили вкус хлеба, печеного целый год из муки, которую молол Ваня.

План примара поменялся мгновенно. Подойдя к Ване, он спросил:

- Ключи от мельницы у тебя?

Ваня достал из кармана связку ключей.

- Пошли!

Открыв, вернувшийся хозяин обошел все помещения мельницы. По деревянным скрипучим ступеням поднялись к бункеру засыпки. Затем, остерегаясь оступиться не скользких каменных ступенях, тучный староста спустился в гадес (преисподнюю). Так почему-то называли подвал водяной мельницы первые, поселившиеся в этих местах поляки. Они и строили по найму первую по течению Куболты, принадлежавшую владельцу Моне, водяную мельницу.

Где-то наверху шумела вода. Это был звук падающей воды, вытекающей через третий, самый малый шандор, служивший для поддержания уровня воды. Средний и ручьевой шандор так же были в исправности. Все три ворота с толстыми цепями были на месте. А он и не надеялся их больше увидеть. Одна доска дубового желоба была совсем светлой, недавно поменяли.

- Кто менял?

- Еще солдаты перед отъездом на границу поменяли. Прогнила доска. Вода уходила в ручей мимо лопастей колеса.

Задав еще несколько вопросов, снова поднялись к засыпке.

- Трясун кто ремонтировал?

- Я сам. Только кузнеца попросил заклепать. Ремень трясуна три раза за год меняли. Ремни слабые. Все три раза я молол ему рожь бесплатно, за работу.

Вышли, к переместившейся от примарии к мельнице, растущей толпе хмурых сельчан. Они рассчитывали вступиться за Ваню, которому только исполнилось одиннадцать лет.

- Кто помогал Ване молоть муку? - своим зычным голосом обратился староста к толпе.

Вперед вышли соседи Вани. Оглянувшись на мельницу, староста подозвал Ваню поближе:

- С сегодняшнего дня за порядок на мельнице отвечает Ваня. Вы! - обратился староста к соседям, - как работали, так и будете работать.

Староста дал Ване амбарную книгу, установил прейскурант. Оплата работников назначалась в зависимости от выхода муки. Обязательными стали две подписи: Ванина при приемке зерна и клиента при вывозе с территории мельницы готовой продукции. В конце рабочего дня Ваня с амбарной книгой под мышкой ежедневно направлялся в примарию. Хозяин требовал строгой отчетности.

С шестнадцатого века живет в быту популярное слово магарыч (бакшиш). В переводе с арабского означает взятка, угощение. Испокон веков завершает все сделки магарыч и в Бессарабии. Не обошла эта древняя традиция и нашу мельницу, несмотря на то, что староста магарычи брать и пить строго-настрого запретил. Сам, любивший пропустить стакан-другой вина или стопку самогона, делал это дома за ужином, когда все земные дела ушедшего дня остались позади.

Приехавшие из других сел, да и односельчане, несмотря на запрет примара, считали своим долгом оставить мельникам на обед "добрую" память в виде распитого жбана вина или сороковки (четвертушки) самогона. Магарыч оставляли за весами, в углу приемной, где взвешивали привезенное зерно. На время получасового обеденного перерыва взрослые соседи "старшего мельника" Вани, доставали шкалик и разливали для "аппетита" себе и клиентам. Уже неизвестно, кто был первым, но с двенадцати лет стали наливать полстопки и Ване.

Пристрастился к зелью Ваня быстро. Скоро, отобедав, следил за тем, чтобы осталось ему и на ужин. Остатки прятал в места, о которых не подозревал сам хозяин мельницы. Закончив работу, рабочие подметали пол весовой, переводили в "ночной" режим шандоры и уходили домой. А Ваня, доставал кусок пожелтевшего сала и кусок подсохшего хлеба. Давил ударом кулака луковицу и ужинал. Обязательно под сто грамм.

Домой Ваня шел в благодушном настроении. Он по праву считал себя в семье кормильцем. Старшая сестра вышла замуж в соседнее село. Младшей минуло семь лет, но с начала войны занятия в школе не возобновлялись. Люба, так звали младшую, помогала маме заканчивать уборку в огороде, Укладывали скирды из подсолнечниковых палок для печки и кукурузянку для единственной козы.

Осенью темнело быстро. С темнотой заканчивалась работа и на мельнице. Керосиновые лампы на мельнице, несмотря на то, что она водяная, хозяин запретил. В соседнем уезде, еще до прихода русских от керосиновой лампы взорвалась мучная пыль. Погибших не было, но сильно обгорели мельник и его помощник.

Однажды, когда начинало темнеть, примар с жандармом, стоя у окна, увидели, идущего домой, Ваню. Не понравилась примару Ванина походка, ох как не понравилась! Ваню слегка заносило из стороны в сторону.

- Что будем делать! - спросил жандарм примара. - Надо отправить в школу.

Примару не хотелось терять расторопного, почти бесплатного работника. Кроме того, во время войны школа возобновила работу частично. Первые три класса были, а четвертый уже будет только в будущем году.

- Отправим в третий класс? - предложил жандарм. - На следующий год как раз пойдет в четвертый. Но если приохотился к стакану вина, найдет и после школы. Надо отучить!

Отлучили от спиртного Ваню за один сеанс. Жандарм, увидев однажды открытую после работы широкую дверь мельницы, поспешил к примару. Вдвоем поднялись наверх. Под бункером засыпки спал пьяный Ваня. На толчки он только мычал.

Спустились в весовую. Староста с жандармом и погрузили на каруцу все мешки с зерном, которое назавтра должны были молоть и мукой, которую должны были забрать заказчики. Все отвезли к старосте домой. Разгрузили. Вернулись на мельницу, закрыли входную дверь на засов и разошлись по домам. Никто не обратил внимания, так как мельница была на отшибе, над вытекающим из пруда, ручьем.

Утром проснулся Ваня на тумбе, что у корыта, в которое сыпалась по деревянной трубе мука. На улице уже было светло. Подошел Ваня к двери, а она закрыта на засов снаружи. Тут и увидел Ваня, что в весовой ни одного мешка.

- Все украли ночью!

Сел на чурбан, заскулил. Тогда пустые мешки были дорогими, а тут еще и с зерном и мукой. Скулил, закрытый в мельнице Ваня долго. Выйти невозможно. Единственная дверь закрыта на наружный засов. Попробовал Ваня отодвинуть засов через щель колышком, бесполезно. Когда лучик солнца через щель в дверях сместился к порогу, послышались шаги. Засов открылся и в мельницу вошли мельник с жандармом.

- Где мешки с зерном и мукой?

Ничего не ответил Ваня, только заскулил громче. Послали за Ваниной мамой. Когда ей рассказали, что, напившись, Ваня спал в мельнице, а за это время украли мешки с зерном и мукой, женщина едва не лишилась чувств. Потом сказала:

- Он не ночует дома второй раз. Первый раз сказал, что помог отвезти мешки родственнику. Было поздно, потому и заночевал. Я и поверила. Даже спросить не догадалась. А он напился! Дома будешь сидеть!

- Нет, - сказал жандарм. - Надо вернуть мешки с зерном и мукой. Или отработать на эту сумму в счет оплаты долга. А кроме того, штраф!

Когда жандарм назвал сумму, уже Ваня чуть не лишился чувств. Жандарм на селе был и бог и царь и судья и исполнитель.

- Или двадцать пять ударов ремнем!

Поскольку денег не было, сошлись на ремне. Бил жандарм вполсилы. Но на последний удар не поскупился. Ваня взвыл, вытянулся на скамейке.

- Если еще раз увижу выпившим, назначу пятьдесят ударов, как самый последний! Понял?

- Понял, понял! - спешно закивал головой Ваня.

- Три месяца работать без оплаты, чтобы хозяин мог вернуть людям долг! - закончил вердикт жандарм.

Пересыпал мельник зерно и муку в другие мешки, "рассчитался" с крестьянами. А Ваня с тех пор ни капли спиртного в рот не брал. С первого сентября пошел в четвертый класс. До сорок четвертого работал Ваня на мельнице. Советские пушки уже громыхали за Днестром. В конце зимы засобирался мельник в Румынию. В Яссах жена у него, дети в гимназии. Пришел мельник к Ване домой в воскресенье. Дома, кроме Вани были мама и младшая сестра Люба. Старшая - Мария жила с семьей в другом селе.

- Я уезжаю. Вот ключи. Береги мельницу! Даст бог, еще вернусь ... А пока живи, пользуйся. Всегда будет кусок хлеба! Только не пей больше ни грамма. Иначе сдохнешь, как собака под забором в грязи!

19 марта советские войска форсировали Днестр. За Куболту боев не было. Линия фронта почти мирно перекатилась через узкую речушку. В сорок пятом снова пошел Ваня в школу. Только классы уже были русскими. Быстро выучил Ваня писать и читать по-русски. До сорок седьмого считался Ваня хозяином мельницы. А в сорок седьмом организовали колхоз. Решением сельского схода мельница стала собственностью впервые организованного колхоза.

Ване предложили остаться при мельнице заведующим. Но появились на полях первые тракторы. К ним семнадцатилетнего Ваню тянуло, словно магнитом. А тут и курсы организовали, потом МТС. Стал Ваня трактористом. Скоро освоил Ваня "железного коня" так, что по звуку мог определить, где какая неисправность. Через год стал Ваня самым молодым в районе бригадиром тракторной бригады.

После вспашки обширного участка земли в километре ниже плотины под колхозный огород, пригласил председатель колхоза Ваню к себе домой:

- Разговор есть!

Пришел вечером Ваня, а у председателя уже стол накрыт. Налил председатель по стопке самогону.

- За здоровье!

- Не могу я ее пить, проклятую, зарок дал.

Убрал председатель бутылку со стола:

- Ваня! На тракторе все время в копоти, одного мыла сколько уходит, чтобы отмыть лицо и руки! Принимай мельницу! Оплату в трудоднях положим нормальную, двоих помощников подберешь сам!

- Не вернусь я на мельницу! Меня настоящая техника тянет. Осенью открывают курсы шоферов. Пойду туда!

Закончил Ваня курсы шоферов, но баранку крутил он не долго. Подоспело время Ване в армию. Прошел комиссию, другую. После медицинской комиссии военком задумался:

- По росту и стати в морфлот бы тебя. Да нельзя пока. Из Молдавии не берут пока во флот. Какими гражданскими специальностями владеешь?

- Тракторист, шофер, мельник ...

- Может рисуешь, или на инструментах каких играешь? - спросил Ваню майор, прибывший за пополнением. Таких тогда называли "сватами".

- Играю на трубе. - Ваня действительно с самого детства самостоятельно выучился играть на трубе двоюродного брата.

Записали Ваню в музыкальный взвод.

Прошло несколько занятий. Уже выучили "Подъем", "сбор", марш "Прощание славянки". На одном из занятий с самого утра присутствовал незнакомый капитан. До обеда он внимательно слушал музыкантов, потом отозвал Ваню в сторону. Взяв трубу, нажал на клапан и выпустил слюну. Протер носовым платком мундштук и коротко сыграл.

- Повтори!

Ваня повторил. А капитан вынимает из внутреннего кармана плотный лист картона. На нем буквы и значки какие-то: точки и тире.

- До завтра выучишь наизусть. Несколько букв научись играть на трубе.

Утром вызвал капитан Ваню в гарнизонный клуб.

- Проиграй буквы, которые ты выучил! Не спеши!

Ванина труба пропела весь алфавит. Потом цифры. У капитана, что говорится, глаза на лоб полезли:

- Дай мне трубу! А теперь слушай и называй буквы. Не спеши.

Капитан тщательно протер мундштук и заиграл.

- Это "а". Это "в". "о".

- Ты где нибудь учил раньше азбуку Морзе.

- Нет, не учил, но слыхал, что есть такая.

- А сейчас я сыграю слово! Три раза подряд.

- Ура! Ура! Ура!

- А сейчас? - капитан сыграл более продолжительно.

- Сталин!

- Сейчас я сыграю быстрее! Слушай!

- Казарма!

- Как ты успеваешь считать точки и тире? - вопрос был провокацией.

- А я их и не считаю! Это как музыка. В каждой букве музыка. Слово тоже музыка.

Повел капитан Ваню в кабинет. А там за столом сидит полковник. Капитан доложил и сказал:

- Этого я забираю, товарищ полковник!

Так из музыкантов попал Ваня на курсы связистов.

Учился Ваня легко. Если передача ключом давалась ему как и всем, то на приеме он был непревзойденным. Скорость приема радиограмм у Вани соответствовала первому, самому высокому классу.

Почерк у Вани был разборчивым. Словно средней величины бисер. С первого класса румынской школы почти все писали хорошо и красиво. Класс был небольшой. Учитель по несколько раз в течение урока успевал подойти к каждому. За плохое письмо учитель мгновенно ставил оценку. Линейкой по пальцам! Дети старались!

- Сколько классов окончил?

- Три. И четвертый коридор.

- Это как?

- До сорокового окончил три класса. Во время войны почти закончил четыре класса. Тоже на румынском. Потом румыны с немцами ушли. Потом около полутора лет в русской школе.

- Так ты на румынском языке учился?

- Да. Только после войны мы снова пошли в четвертый класс. Школа уже была русской.

- Сам кто по национальности?

- Украинец.

Учебный класс состоял из нескольких комнат. Две комнаты с телеграфными ключами ка каждом столе, один большой зал со схемами на стенах. Кроме того, были комнаты, где изучали матчасть. В конце коридора за деревянной перегородкой был склад старой списанной аппаратуры.

Неожиданно для всех Ваня увлекся радиотехнической литературой, по которой изучал русский язык. Без конца читал описания радиостанций, инструкции по использованию, устранение неисправностей. Попросил разрешения по вечерам заниматься в учебных классах. А потом неожиданно задал вопрос командиру роты связи:

- Неужели в части нет обычной школы?

Такая школа была. Стал Ваня ходить на занятия по своему выбору. Больше всего его интересовала физика. Особенно электро- и радиотехника. Командир роты махнул рукой.

- Пусть ходит! Даже в увольнения не просится, не то, что удирает в самоволку.

Закончилась учебка. Ваня служил на радиостанции, расположенной в автомобиле с глухой будкой. Вместе с тем, Ваня продолжал ходить в учебные классы. Попросил разрешения рыться в старых списанных радиостанциях. Некоторые из них были совсем раскуроченными. Ваня вынимал из общей кучи радиостанцию, открывал описание и схемы, внимательно изучал. Скоро взял в руки паяльник.

Одну за другой восстанавливал Ваня радиостанции. Исправную радиостанцию включал, настраивал и выходил в эфир:

- Раз, два, три, четыре ... Раз, раз ... И больше ничего ...

Быстро засекли выход, давно списанной радиостанции контрразведчики. Доложили наверх. Вскоре последовал приказ:

- Радиостанции найти, виновных в хищении и использовании не по назначению наказать.

Пеленг указывал на работу раций в расположении роты связи. Этого только не хватало! Поиск вели оперативно. Вечером открылась дверь и в учебный класс вошла солидная команда в составе командира роты связи, командиров взводов, и контрразведчика. А Ваня в этот момент настраивал очередную восстановленную радиостанцию.

Отремонтированные станции находились на полках деревянного, выброшенного за ненадобностью из склада химической защиты, стеллажа.

- Чем занимаешься?

- Восстанавливаю то, что можно восстановить. Зачем добру пропадать.

Придумали для Вани должность: Начальник материальной части учебного класса роты связи. Списание любой аппаратуры шло через него. Все, что было возможно, восстанавливал. И ставил на полки стеллажа. Восстановленная аппаратура служила наглядным пособием для новых курсантов. Так, совсем незаметно прошли три года службы. Когда пришла пора демобилизации, вызвали Ваню к командиру части:

- Предлагаем вам остаться на сверхсрочную. Старшиной. Это и зарплата, и обмундирование, питание, каждый год отпуск. Кроме того, предоставим возможность закончить общеобразовательные десять классов и дадим направление в среднее военное радиотехническое училище связи. А дальше от вас будет зависеть!

- Согласен, товарищ полковник!

- Проблем с алкоголем нет? - напрямик спросил командир части.

- Нет! - сказал Ваня. - я совсем не пью уже много лет.

- Почему много лет? Вам самому не так уж и много лет.

- Так, пацанами еще до МТС баловались.

- Он за три года всего несколько раз ходил в увольнительную. Всегда трезвый. Его так и прозвали в роте: "трезвенник".

- Решено! Ждите приказ!

В воскресенье выпала Ване очередная увольнительная.

- Ваня! Пойдем! Разъезжаемся по разным концам Союза. Когда еще встретимся? Ты тут останешься, а мы с Кавказа и Прибалтики вряд ли еще когда будем в этих местах!

- Пошли!

В городе сослуживец из Ставрополья предложил:

- Ребята! Пойдемте, посидим на "Веранде". - Это был ресторан на открытом воздухе.

- По пятьдесят грамм, хлопцы! На прощанье! Когда еще свидимся?

Ваня отказывался долго. В конце концов уломали.

- Ладно! Ради дружбы, ребята! Но не более пятидесяти грамм.

Подал кавказец официанту условный знак. Алкогольные напитки военнослужащим не отпускали. Особенно в разлив. Скоро две бутылки, одна с минеральной водой, другая с лимонадом стояли на столе. Подали холодные закуски. За ними сразу принесли второе. Ставрополец разлил в бокалы минеральную воду. Точно угадал! На четырех как раз одна бутылка.

- С ходу до дна! - сказал ставрополец, - чтобы сразу налить лимонад!

- Не чокаемся! - сказал кавказец. - Патрули могут быть переодетыми. Один в гражданском сидит с девушкой, а остальные, с повязками, в пределах видимости. Знак подадут, они тут как тут.

В ресторане Ваня почему-то перестал колебаться. В него вселился какой-то веселый, бесшабашный черт.

- Поехали!

Выпили ребята "минеральную" воду из бокалов, сразу разлили "Лимонад". А расторопный официант поспешил убрать бутылку из-под минералки и попросил рассчитаться сразу.

После ресторана солдаты пошли по городу. Ставрополец был в городе своим человеком. Знал все ходы и выходы.

- Пойдем к одной бабке! Не самогон - чистая слеза. Только бабка продает по стакану и сразу же требует смываться.

Узкими переулками шли доблестные воины к заветной бабке. Старуха жила в низеньком деревянном, почерневшем от времени, домишке, окруженном высоким, таким же черным, сплошным дощатым забором. Ставрополец постучал в мутное оконце. Открылась форточка. Зыркнув глазами в сторону калитки, старуха спросила:

- По сколько?

- Четыре гранчака!

Старуха, словно ждала их, подала два стакана самогона, за ними молниеносно еще два:

- Только пейте быстрее! И сразу через заднюю калитку! - пряча деньги в карман передника, прошипела старуха.

Ваня, как и в ресторане, колебался недолго. Самогонное зелье обожгло глотку. Закусить нечем. Не подумали! Положили стаканы на подоконник. Старуха захлопнула окошко. Послышался стук опущенного шпингалета. Вышли наши воины мимо зловонного туалета через узенькую щель между кольями забора на другую, параллельную улицу.

- А теперь куда?

- Давай на танцплощадку! Когда еще погуляем? Через месяц дембель!

- Ребята! - попробовал остановить их кавказец. - Со стороны ЖБИ перемахнем через забор. Там сегодня наш взвод в карауле. И сразу в казарму!

- Трус! - коротко припечатал ставрополец. - Пошли ребята!

Кавказец, пошатываясь, побрел в сторону роты связи. Хмелеющие на глазах вояки направились в городской парк. Метров за двадцать до входа на танцплощадку тройку остановил повелительный окрик:

- Ваши увольнительные документы!

Ставрополец бросился бежать. Далеко не успел. Споткнувшись о бордюр, растянулся на тротуаре. Солдата, кинувшегося к Ване, наш герой припечатал к каменному забору. Тот медленно сполз на тротуар. В это время раздался свисток. На выручку к патрулю бежали трое патрульных и два милиционера. Ваня сражался дольше всех. Физически крепкий, он расшвыривал блюстителей воинского и гражданского порядка, как малышей. Один из милиционеров применил болевой прием. Ваня растянулся на асфальте. На него навалились патрульные. Связали.

Очнулся Ваня на гауптвахте. Бровь разбита, сломан нос, все тело словно цепами молотили. Голова раскалывалась от боли. Видно старуха в самогон чего-то для забористости добавила. Утром построение нарушителей. Выкликнули Ванину фамилию.

- Два шага вперед шагом марш!

- За дисциплинарные нарушения в увольнении, распитие спиртных напитков, сопротивление патрульным - пятнадцать суток ареста!

Ваня стоял окаменелый. Все рушилось в его мыслях.

- Встаньте на место.

С перепою и нетренированный к строевой службе, связист повернулся через правое плечо.

- За грубое нарушение Устава строевой службы вооруженных сил СССР дополнительно десять суток ареста! - прорычал низкорослый майор, помощник военного коменданта города.

В последний день отсидки на "губе" Ваню с утра вызвали к начальнику гауптвахты. За столом сидел все тот же майор, помощник военного коменданта. Ваня, по совету "бывалых", стоя по стойке "смирно" четко доложил о прибытии по вызову. За нечеткий или неправильный доклад могли впаять еще суток пять. Майор даже не приподнялся. Протянул небольшой пакет с документами о демобилизации, проездные документы до места призыва ...

- Демобилизован! Круго-ом ма-арш!

Вышел Ваня на улицу, как оплеванный.

- Куда идти?

Решил Ваня пойти в роту связи, попрощаться с товарищами, с которыми столько времени служил. Многих из них он учил радиоделу, как говорится, "вывел в люди".

В проходной его остановили. Знакомые все ребята!

- Ваши документы!

Отдал Ваня документы и говорит:

- Я попрощаться с ребятами! Дембель! Еду домой! Когда еще увидимся?

Старший открыл Ванины документы:

- На основании приказа ╧ .... вы уволены в запас вчерашним днем. Вход на территорию воинской части посторонним строго воспрещен! Прошу покинуть помещение!

Захотелось Ване взять сержанта, которого сам обучал азбуке Морзе, за шиворот, развернуть и изо всей силы ударить лицом об стенку караульного помещения. Но рядом были еще два солдата первогодка. Все с автоматами. Взглянул Ваня через широкое окно проходной на небольшой плац перед казармой, аллеи с каштанами, высаженными, по преданиям, еще до революции. В конце аллеи по диагонали виднелось здание красного кирпича, которое он целых три года считал своим домом. Вышел Ваня из караульного помещения, закинул солдатский вещмешок за плечо и медленным шагом направился в сторону железнодорожного вокзала.

Ехал Ваня домой на второй полке общего вагона. Внизу целая семья из четырех человек спешно, словно до следующей станции им надо закончить обед, накрывала узкий столик. Ваня отвернулся лицом к стене, но дразнящий запах жареной курицы, малосольных огурцов и зеленого лука заставлял часто глотать слюну. Отец семейства, сказав что-то шепотом жене и поднялся. Дети за ним. Через несколько минут мужчина вернулся. Звякнули на столе друг об друга бутылки. Несмотря на но, что Ваня был голоден, уткнул лицо в угол полки.

Женщина с детьми засобирались в тамбур.

- Служивый! Вставай, перекусишь слегка. Давай, давай! Я сам в сорок седьмом познал голод, теперь по спине вижу: сыт человек или голоден. А ты еще и обижен! Спускайся, поешь! Куда едешь?

Повернувшись в сидящему за столиком мужику, Ваня не мог оторвать глаз от его лица. Все лицо представляло собой месиво зарубцевавшихся шрамов. Глаза были без ресниц. Веки рваные. Правое ухо в виде небольшой круглой воронки. Левого уха не было. Нос был рваный, только дырки. Ваня спрыгнул на пол, намотал портянки, рывком обул сапоги. Сел напротив мужика. Но смотреть на него уже не мог.

- А ты не смотри! Глазам примелькается, тогда посмотришь. Вон, мои дети не засыпают, пока я им сказку очередную не расскажу. Уже избрехался весь. Вижу, чувствуют они, что на ходу придумываю, а все равно просят рассказать. А ведь они меня с рождения таким видят!

Ваня заставил себя посмотреть в глаза, сидевшего напротив, мужчины. По телу пошла волной крупная дрожь, до тошноты:

- Где вас так?

- Лагерные псы. Вдвоем набросились на меня одного. Только псы не немецкие, советские. После войны до дома не доехал. Арестовали меня на узловой станции, когда выписывали проездные документы. Прочитала кассирша мои документы, позвонила куда-то. Тут меня и скрутили. Привезли в город. В комендатуре допрашивал молоденький капитан из НКВД:

- Где воевал?

- Я рассказал все как было. В сорок первом отступали, попал в плен. Потом концлагерь. Затем повезли поездом на запад. Мы оторвали доски в полу вагона, и по одному, спускались под вагон. Где поезд шел тише, отрывались и старались ложиться плашмя, чтобы не раздавило. Мне повезло. Помяло малость. Скорость была малая, ночь темная. А так, много наших на шпалах осталось.

- Прятался я в лесах. Даже не знал, где я. Потом наткнулись на меня партизаны. Воевал в отряде до сорок четвертого. Потом весь партизанский отряд, за исключением стариков и мальчишек, влился в состав наступающих частей действующей армии. За тридцать-сорок километров до Берлина тяжело ранило в живот. Помучались со мной доктора. Вытащили с того света. Демобилизовали по ранению уже после войны. А потом арестовали.

По этапу повезли на восток. Уже за Уралом, поезд остановился среди леса. Многие, среди них были власовцы, бандеровцы, были белорусы, во время войны служившие в полиции, предатели. Сорвали они дверь вагона с роликов и бежать. И я, сдуру, за ними. Нагнали меня два пса. Искусали лицо и руки, пока охранники псов не остановили. Потом лагерный лазарет. На удивление, лицо зажило быстро. Даже доктора удивлялись. Руки вот такие. Там, в госпитале, только стали разбираться со мной. По документам выходило, что я служил у немцев карателем. Дотошный попался следователь. Совсем мальчишка, но рыл глубоко. Я еще был в лагерном лазарете, а он уже выяснил, что мы не только однофамильцы с тем карателем. Имена и отчества были одинаковыми. Спасибо следователю, человеком оказался.

А всех остальных, что меня задержали, включая терзавших меня собак, мне что, до смерти ненавидеть? А ты сейчас ненавидишь! И себя больше всех. За что, не знаю. Муть у тебя на душе. Потерял ты себя, вижу. Рассказывай!

Разлил пиво изуродованной рукой, подвинул Ване кусок курицы. Жадно выпил пиво Ваня. Жажда мучила его еще до отправления поезда. Стал есть курицу. Мужик снова разлил пиво. Выпив второй стакан, стал Ваня рассказывать. Все рассказал, как было.

- Сейчас еду домой. Не знаю, куда податься? Как в глаза смотреть? Выходит, что меня из армии выгнали! Всех увольняют в запас, а меня, после того, что предложили остаться на сверхсрочную, выгнали. Даже проститься с ребятами не дали.

- Ты сам себя погнал метлой поганой! И ребят подвел! Никуда тебе не надо подаваться, мил человек. От себя не спрячешься. Работать иди, куда душа тянет. С работой ты не пропадешь! А вот по тому, как ты, парень, пиво пил, как глотал его, скажу. Нельзя тебе ни пива, ни водки! Вообще никаких спиртных напитков в жизни. Сейчас выпей еще стакан, утоли жажду и завязывай. Не клянись никому, себе тихо скажи, что это последний стакан. Иначе плохо кончишь. Не для водки ты милый, для работы! Помни!

Отошел от пережитого в дороге Ваня. Искусанный лагерными псами, мужик с семьей сошел с поезда в Киеве, а Ваня все переваривал его простые и беспощадные слова. Куда ни кинь, всюду прав мужик! Так доехал Ваня до очередной узловой станции. Там снова пересадка. За час до прибытия поезда на станцию, стал готовиться Ваня к выходу на перрон. Вдруг кого из знакомых встретит! Начистил сапоги, поправил погоны, значки за классность и разряд начистил суконкой. Блестят, как новые.

Прибыл Ваня домой. Во дворе мама у дворовой плиты возится. Сестренка в огороде копается. Выросла, совсем невестой стала. Увидела сестренка Ваню, завизжала, бросилась на шею. Мама, сидевшая у плиты на низенькой неокрашенной скамеечке, увидев Ваню, охнула. Так и осталась сидеть. Силы покинули ее.

На следующий вечер собралась родня, соседи, друзья. На столе вино, самогон. Налили. Ваня перевернул свою стопку вверх дном:

- Пейте на здоровье! А я завязал!

Гости пили, поздравляли демобилизованного, в шутку подбирали подходящую невесту. Только мама, наблюдая, как судорожно дергается Ванин кадык при виде пьющих мужиков, молчала. Неспокойным было материнское сердце!

На неделе поехал Ваня в районный военкомат. Оформили документы, вышел Ваня на центральную улицу. А там доска объявлений:

Требуются рабочие, строители, сварщики, электрики, монтажники ... В самом низу одно слово: "Радист" с опытом работы не менее двух лет. Ваня не раздумывал. Скоро стоял Ваня у, служившей отделом кадров строящегося консервного завода, сдвоенной будки на колесах.

Встал в, медленно продвигающуюся внутрь вагончика, очередь. В это время, входивший в будку мужчина, спросил, идущую рядом, молодую женщину:

- Радиста у нас так до сих пор нет? Пищепром и минстрой требуют сведения каждый день к десяти часам утра. А телефонные линии в это время перегружены. Срывается график поставки стройматериалов, оборудования.

- Я радист!

Мужчина, который, как оказалось впоследствии, был директором строящегося завода, повернулся:

- Кто радист?

Ваня выступил на два шага вперед и, не отдавая себе полного отчета, отчеканил:

- Демобилизованный радист первого класса для трудоустройства на работу прибыл!

- Пройдемте!

Провел директор Ваню в небольшую, уставленную забитыми и опечатанными ящиками, комнату нового здания. Ваня всмотрелся в этикетки на зеленых продолговатых ящиках.

- Наши, только устаревшие модели ...

- Что, вызывать монтажников из Кишинева?

- Зачем? Завтра с утра радиограммы будут переданы!

- Ну-ну! Завтра и посмотрим!

- Разрешите обратиться, товарищ директор!

- Слушаю.

- Сегодня радиостанция будет установлена. Только, согласно инструкции, в комнате работающей радиостанции необходима, обитая железом дверь и два замка. Один внутренний, второй на широкой полосе поперек с контролькой. Кроме того, окно должно быть зарешеченным, чтобы не мог пролезть даже ребенок.

- Вижу инструкции знаете. - директор обратился к женщине. - пригласите главного механика и начальника столярного цеха.

- Еще одно! - вспомнил Ваня. - У этого окна буром необходимо сделать шурф глубиной не менее трех метров. Все остальное должно быть в комплекте радиостанции.

- Дайте мне ваши документы! - сказал директор.

Ваня отдал директору все бумаги. Тот скрылся за дверью. Скоро прибыли главный механик и мастер столярного цеха. Ваня каждому из них поставил задачу.

- К какому числу должно быть готово?

- Сейчас! Максимум через два-три часа. Покрасите завтра. - раздался голос, стоящего в дверях, директора.

Через полчаса трехметровый шурф был готов. Машина с буровой установкой уехала. А Ваня распаковывал ящики, раскладывал по столам аппаратуру. Засверлили коробки окна, установили и приварили решетки. Вскоре было готово и заземление. Двери сняли с петель и унесли в столярный цех. Обивать дверь там сподручнее. Ваня сложил, как положено, в углу пустые зеленые ящики, попросил веник и тряпку. Перед монтажом необходима влажная уборка, Потом проветрил помещение. Он чувствовал себя на коне, хозяином положения.

Скоро все разъемы были соединены. Ваня подключил шнур питания. Защелкали тумблеры. Все в порядке. Прошелся по всем диапазонам приемника. Порядок. Проверил выходную мощность передатчика без передачи сигнала (вхолостую) и при нагрузке (при замкнутом ключе). Привинтил к столу телеграфный ключ. При выключенном передатчике прогнал все азбуку Морзе. Рука помнила каждый знак.

Из приемной директора принесли папку, в которой, среди остальных документов была карта рабочих частот Пищепрома и дополнительно карта частот по остальным ведомствам на случай экстренных ситуаций.

На основной карте нашел позывные главной станции Пищепрома и всех дочерних станций по районам. Ваня, впервые за последнее время, чувствовал себя нужным человеком и хозяином положения. С удовлетворением ощущал на себе любопытные взгляды девчат из отделов сбыта, снабжения и бухгалтерии. В это время принесли, обитую железом, дверь. Навесили. Засверлили отверстия и закрепили свозь стену широкую полосу металлической штанги. По центру широкого паза засверлили еще одно отверстие и закрепили массивную шпильку с кольцом для второго, навесного замка с контролькой.

Рабочий день приближался к концу. Осталось установить аккумуляторные батареи, зарядное устройство и умформер. Но это завтра. Розетки есть. Подача электроэнергии бесперебойная. Аккумуляторы и умформер на случай аварийной ситуации.

На следующий день с утра в эфир понеслись позывные вызываемой основной станции, за которой последовали позывные вызывающей станции. Основная станция (матка) долго молчала. Потом понеслась в эфир морзянка:

- Повторите.

Так была установлена радиосвязь строящегося консервного завода с министерством. Отпала необходимость в упрашивании телефонисток:

- Девушка, быстрее, пожалуйста. Оформляйте срочный!

Прошло около года. Ваня жил в общежитии вдвоем с, тоже непьющим, главным экономистом. Страна праздновала Первомай. Перед демонстрацией стало традицией до выхода на центральную улицу городка "окропить" пролетарский праздник. Так было и в тот раз. Всегда собирались в кабинете начальника отдела сбыта. В тот день его не было. Радиостанция была открытой.

- Ваня! Прими на пятиминутный постой. На улице свежо. Возьмем в честь праздника по пятьдесят грамм.

- Пожалуйста, ребята, только я не пью.

Разлили водку. Налили и Ване.

- Ребята, я не могу, мне врачи запретили! - попытался отказаться Ваня.

- Ваня! Пятьдесят грамм на твой вес? Это же ровно ничего. Нельзя подводить коллектив! Ты что в секту непьющих записался?

Уговорили Ваню. После демонстрации Ваня вернулся в общежитие. На второй этаж он подняться не успел:

- Ваня! Зайди к нам! - это была комната девчат, ждавших переселения в женское общежитие.

Не мог Ваня пройти мимо предложения девушек. Усадили его как почетного гостя. Ваня был парнем видным. Многие девчата засматривались на него.

Через час Ваня с некоторым трудом поднялся на второй этаж. Все комнаты были открыты. Все праздновали Первомай.

- Ваня! С Первомаем! Давай к нам!

В свою комнату Ваня попал, как сейчас говорят, на автопилоте. Проснулся. Голова трещит. Тошнит.

- Ваня! Тридцать грамм! Как рукой снимет! А в одиннадцать заводской автобус везет всех в лес. На Маевку!

Когда заводской автобус вернулся с Маевки, Ваню в комнату занесли четверо дюжих ребят. Здоровый, мускулистый был парень! А потом! Пошло, поехало! К двенадцати районные радиостанции заканчивали сеансы связи с основной, министерской. В двенадцать открывалась рабочая столовая. Перед обедом компания избранных запиралась в радиостанции и, выпив по сто грамм, бежали обедать. После обеда Ваню, как правило никто не тревожил.

Однажды Ваня, вернувшись с обеда, уселся за рабочий стол. Чего-то не хватало душе! Открыл Ваня тумбочку. Из глубины достал бутылку самогона. Варили его уже по новой технологии, из сахара. А вместо дрожжей - томатная паста. Полно на складе. Тем более, что в дело шла и бомбажная. Налил Ваня стопку. Опрокинул. Налил еще одну. Вторая последовала за первой. Ваня уронил голову на телеграфный ключ и ...

К концу рабочего дня, так сложилось давно, директор уходил почти всегда последним. Уже никого нет, а радиостанция открыта. Вошел директор в кабинет. А радист Ваня спит, уронив голову на ручку ключа. Растолкал директор Ваню. Тот поднял голову, а посреди лба глубокая вмятина от ручки телеграфного ключа. Директор вызвал сторожа и дежурного сантехника. Те перетащили Ивана в комнату для приезжих. Закрыли. Запер директор радиостанцию и пошел домой.

Наутро проснулся Ваня, не мог даже сориентироваться, где находится. Вошедший сторож рассказал ему о событиях вчерашнего вечера. Зайти в "радиорубку", как ее в последнее время называли, не мог. Ключи у директора. Умылся в туалете Ваня, причесался. Постучал в кабинет директора. Тот даже не поднял глаз от бумаг.

- Как будем дальше жить, Иван Николаевич? - впервые назвал директор Ваню по имени-отчеству.

- Больше не повторится! Вы же знаете! Я целый год работал, в рот не брал ее, проклятую. А тут...

- Еще раз, Иван Николаевич! Не надо напиваться! Достаточно, чтобы от вас пахло алкоголем! Ясно?

- Ясно!

Ясно было Ивану Николаевичу ровно три недели. Директор, направляясь после работы домой, зашел в продовольственный магазин. Выйдя из магазина шел по длинной сосновой аллее, в нишах которой были установлены скамейки. Тогда молодежи на заводе было много! По вечерам влюбленные парочки, уединившись, до глубокой ночи сидели на скамейках. На одной из скамеек лежал пьяный. Приблизился к спящему директор, всмотрелся. Иван Николаевич!?

Потряс директор карманы пиджака. Зазвенели ключи. Директор не раздумывал. До середины шестидесятых перед праздниками пишущие машинки учреждений помещали в один кабинет, закрывали, пломбировали и комиссионно расписывались. А тут в кармане пьяного ключи от, перекрывающей довольно большое расстояние, радиостанции. Забрал директор ключи, пошел домой. Из дома позвонил участковому. Тогда он был единственным на весь городок. Лишь в шестьдесят втором дали по штату второго. Перетащили Ивана Николаевича в общежитие.

Наутро вышел директор из калитки своего двора. На краю канавы сидел радист. Увидев выходящего директора, Иван Николаевич на коленях пополз к директору:

- Не губите! В рот больше не возьму, проклятую. Буду работать день и ночь. Туалеты буду чистить! Только не в тюрьму!

- Иван Николаевич, встаньте с колен! Люди смотрят. Рассказывайте по порядку!

Весь завод знал. Если директор переходит в обращении на "вы", дело "пахнет керосином".

- Я ключи от конторы, радиостанции и аккумуляторной потерял. Или вытащил кто-то.

- При каких обстоятельствах?

Стал Ваня рассказывать. Директор перебил его.

- Пошли в контору! У меня через пятнадцать минут планерка. Я должен подготовиться.

В конторе сразу же прошли в отдел кадров. Там же находился стол начальника первого отдела, который подчинялся только КГБ и директору.

- Дайте ему несколько листов бумаги. Побольше. Дверь закрывайте на ключ! Никто ничего не должен знать! - повернувшись к Ивану Николаевичу, продолжил. - Максимально подробно за всю неделю! С кем, когда и что пил? Как напился вчера? Куда ходил? Где мог потерять ключи?

Сам того не подозревая, советский директор и начальник первого секретного отдела завода повторили воспитательные воздействия, проведенные мельником-примаром и румынским жандармом с еще юным Ваней на мельнице более полутора десятилетия назад. Только сейчас провинившегося никто не бил.

Все замки директор приказал поменять в тот же день. Снятые замки и, вынутые из кармана Ивана Николаевича ключи отдал начальнику первой части и приказал, опечатав в пакет, спрятать в сейф поглубже. На всякий случай. Начальник первого отдела понимающе кивнул головой. Если делу дать огласку, Ване грозил срок. Не показалось бы мало директору и остальным, в том числе и начальнику первого отдела, который обеспечивал и контролировал режим секретности на предприятии.

В тот же день собрали весь коллектив. Не открывая тонкостей дела, говорили о пьянстве на производстве и дома, о трудовой дисциплине. Решением общего собрания постановили: замеченных в распитии алкогольных напитков с Иваном Николаевичем ожидало наказание вплоть до увольнения.

Ивана Николаевича не уволили. Перевели слесарем КИП и Автоматики самого низкого разряда. При соответствующей работе, поведении и отказе от алкоголя возможно повышение разряда до соответствующей квалификации. Радиостанцию приняла молодая девушка, закончившая радиотехнический техникум связи и имевшая первый разряд по радиотелеграфному спорту. Замена была достойной.

Сначала Иван Николаевич чистил, шабрил и притирал задвижки, заглушки и вентиля. Потом перевели дежурным прибористом. Однажды, когда сухой пар при температуре около четырехсот градусов на выходе из ТЭЦ прорвался через контрольный вентиль, манометр и грозил аварией, Иван Николаевич не стал поднимать из постелей и вызывать аварийную бригаду. Чтобы не прерывать производственный процесс, Иван Николаевич самостоятельно грамотно, не подвергая риску чьи-либо жизни и здоровье, устранил неисправность. Главное, сам не пострадал и не был прерван производственный цикл.

После доклада сменного инженера на планерке подняли соответствующие приказы и инструкции. Иван Николаевич действовал в строгом соответствии с технологическими нормами, сам того не зная. Единственным его нарушением было то, что действовал он в одиночку, а не вдвоем. Поскольку Иван Николаевич больше полугода не употреблял алкоголь, выполнял производственные задания с оценкой на "отлично", ему повысили разряд и выписали единовременную премию.

У Ивана Николаевича словно выросли крылья. Его, как говорят, "голубой мечтой" был переход в лабораторию КИП, где ремонтировали и налаживали, недавно внедренные, электронные мосты контроля и регулирования температуры, давления, объема жидких и газообразных сред. С помощью мостов осуществлялся постоянный контроль их расхода с соответствующей автоматической записью на диаграммах: от суточных циклов до месяца.

Скоро Иван Николаевич занял рабочий стол, на котором занимался, в основном, электронными мостами. Отремонтированные и налаженные им мосты всегда без проблем проходили проверку госповерителя. Иван Николаевич самостоятельно научился прогонять и регулировать по всей шкале показания прибора. Поверительное клеймо на электронные мосты, отремонтированные Иваном Николаевичем ставили, как правило, с первого захода. Коллеги по цеху, такие же слесаря искренне поздравляли Ивана Николаевича с успехом. Были и такие, которые молча, с завистью провожали глазами движения рук госповерителя, оставившего клеймо на, сданном в эксплуатацию, аппарате.

Были и провокации. Пытались соблазнить Ивана Николаевича магарычем, вечеринкой, заставить его выпить первый глоток. А там пойдет! - были уверены "доброжелатели". На одной из свадеб Иван Николаевич пил только минеральную воду. "Доброжелатель", подмигнув дружкам, налил в бокал Ивана Николаевича "Московской". Иван Николаевич, подняв бокал с "минералкой", стал пить. Сделав глоток, притормозил. Скосив взгляд, увидел выражение лица налившего вместо воды водку. Иван Николаевич видел, кто подлил ему "воду". Он, как ни чем не бывало, словно пил минералку, выпил водку до дна. Потом движением кисти поднял всю компанию:

- Выйдем все!

Через минуту Иван Николаевич в сопровождении компании вернулся и сел за стол. Не вернулся только один. Тот, который наливал водку. На второй день по поводу выбитого зуба обратился к зубному врачу. Направили на рентген. Нижняя челюсть слева оказалась сломанной. Жалоб и заявлений пострадавший не писал. В амбулаторной карте больного было написано: "Со слов пациента, возвращаясь вечером выпившим со свадьбы, споткнулся и упал." С тревогой, а некоторые с надеждой ждали сотрудники последствий от выпитого бокала водки. Не дождались. Иван Николаевич остался непьющим. Никто так и не узнал, стоило ли ему это усилий воли или нет. Никто больше его не провоцировал и не "шутил".

В самом начале нового сезона на заводе появился новый сотрудник. Вернее сотрудница, недавно закончившая энергетический факультет Львовского политехнического института. Имя у нее было удивительное: Злата. Назначили ее главным энергетиком. А вскоре, в нарушение всех приказов и инструкций, ее, не имеющую стажа работы по профилю, нагрузили еще одной, казалось, чисто мужской должностью: заведующей электротехнической лабораторией. В те годы некому было работать.

Внешность Златы никак не соответствовала ее имени. Волос был не золотистый, не рыжий и не соломенный, а иссиня-черный. Короткой ее стрижке ни завивка, ни укладка не были нужны. Ее природная курчавость, казалось, не просила даже расчески. Матовая бледность излишне смуглого лица выдавала ней возможного потомка турок или татар, захвативших и разрушивших в самом начале шестнадцатого века Рогатин, ее родной город. Весь ее внешний облик дополняли невысокий рост, длинная тонкая шея, крохотные уши, короткий, с еле заметной горбинкой нос и насыщенно-зеленые, почти изумрудные, как у кошки, глаза.

Мужики, втайне претендовавшие на должность зав лабораторией, были ошарашены стилем работы Златы. Она ни разу не повысила голос. Но никто не смел и ослушаться ее. После обхода завода заходила в кабинет. Садилась за стол. С первых дней работы генераторы сигналов различных частот, частотомер, только появившиеся тогда электронные счетчики импульсов, осциллограф и другая аппаратура, пылившаяся высоко на полках, перекочевала на, венчающий ее рабочий стол и, изготовленный по ее эскизу, невысокий стеллаж. Начальник столярного цеха, обычно затягивающий исполнение заказов, после любезной просьбы Златы, самолично контролировал исполнение заказа. На установку стеллажа прибыл лично, суетился и больше мешал.

Но поразившим мужиков, особенно радиолюбителей, было то, что на ее столе постоянно дымился паяльник. Едва кончалась бумажная работа, которую она, как и все остальное, выполняла тщательно, на рабочем столе появлялись самодельные шасси, невиданных доселе, постепенно обрастающих деталями, радиоконструкций. Злата со студенческих лет занималась любительским радиоконструированием.

Среди КИПовцев пронесся слух. Злата конструирует универсальный, с расширенным диапазоном возможностей, испытатель ламп, диодов и транзисторов. Многие мечтали сконструировать такой аппарат. В продаже в конце пятидесятых такой роскоши не было. Были отдельные схемы в, популярном тогда, журнале "Радио". Но, чтобы в комплексе? Да еще с такими возможностями? Девка?

В лаборатории КИП стало традицией оставаться после работы и заниматься радиотехническим творчеством. Один, занятый в свободное время поиском по селам упавших метеозондов, комбинировал и из сверхминиатюрных ламп пытался собрать приемо-передатчик для связи с любимой девушкой. Другой копировал и собирал радиостанцию с кварцевой стабилизацией частоты по схеме "Недра". Как правило, все состязались в разработке радиоприемника, размером не больше спичечного коробка. Иван Николаевич еще на радиостанции начал и недавно закончил сборку, налаживание и калибровку лампового вольтметра с зеркальной, повышенной точности, шкалой.

А тут, универсальный испытатель ламп! И кто? Бегает по всему заводу в простых спортивных, за четыре рубля, брюках и синем халатике. Как пацаненок! Нет, главный энергетик была больше похожа на строптивого цыганенка! Но техническое любопытство перевесило мужское высокомерие и амбиции Ивана Николаевича. Постучался как-то в конце рабочего дня в узенькую дверь.

- Открыто! Входи!

Иван Николаевич вошел. Злата как раз возилась с испытателем ламп. Иван Николаевич подошел поближе. Боже мой! Еще не видя схемы, не зная технических возможностей, гость был сражен наповал! И чем? Компоновкой деталей и монтажом! Все, казалось, было на своем месте! А монтажные жгуты! Будучи знакомым с высококлассным монтажом последних, подчас секретных военных радиостанций, он был на грани шока. Перед ним на столе стояло само совершенство монтажа! И это при сочетании многожильной проводной системы и, только начинавшего в те годы развиваться, печатного монтажа.

Наметанным взглядом Иван Николаевич оценил. Печатную плату травила сама! А полуда какая!? Как зеркало! Каким припоем она лудила? Он наклонился ближе. Давая ему возможность рассмотреть конструкцию, Злата отстранилась. Только сейчас Иван Николаевич ощутил запах, который мгновенно лишил его, видавшего виды молодого мужика, разума. Это не были духи! Это был природный запах чистого девичьего тела! Какая-то волшебная, еле ощутимая смесь аромата раздавленной фиалки с привяленным, недавно скошенным на берегу Куболты, сеном.

Он знал себе цену, Иван Николаевич ... В армии и сейчас чувствовал на себе вожделенные взгляды девчат. Он не был святым. Но ни одна еще не захватила его сердце так, чтобы он почувствовал:

- Вот те силки, которые меня не отпустят!

Так было и сейчас. Ощущая свою мужскую неотразимость, Иван Николаевич, чтобы лучше рассмотреть незнакомую деталь, наклонился ниже и протянул руку к интересующей его детали. При этом, словно невзначай, он коснулся предплечьем того, чего не надо было касаться. Ох, как не надо было!

Неженской силы пощечина отбросила его голову в сторону. Заболела почему-то шея! Кабинет поплыл. Иван Николаевич приложил ладонь к, горящей щеке. У него не стало ни сил, ни эмоций. Уйти? Остаться? Что делать? Получив удар такой силы от мужика, он знал, что он бы с ним сделал! А тут?

Перед ним стояла девочка-подросток. Глядя в его глаза своим изумрудным кошачьим взглядом, она спокойно, словно ничего не произошло, спросила:

- Так какая деталь вас интересует?

В глазах ее плясали черти. Иван Николаевич видел это, но не мог с собой совладать. В голове его колотушкой стучала одна и та же мысль:

- Как бы кто не вошел? Как бы кто не вошел? Как бы ...

Щека его горела меньше. Но почему-то онемела. Казалось, онемел его язык, он сам весь онемел! Чтобы как-нибудь выбраться из глупой ситуации, в которую полез самостоятельно, машинально показал пальцем на деталь.

- А-а ... Это действительно относительно новая вещь. Разработано в Киевском институте электродинамики. Это ОКР (опытно-конструкторская разработка). Мне подруга жменю передала. А по простому - это мостиковая схема двухполупериодного выпрямителя, как селеновые АВСки. Только слаботочные и малогабаритные. Есть кремниевые и германиевые. Для испытания транзисторов такие мостики в самый раз. Если понадобятся, обращайтесь!

В это время открылась дверь. В кабинет вошел старейший работник завода, ведущий групповой лаборатории по разработке новых методов консервирования фруктов и ягод - лиофилизацией ( высушивание под глубоким вакуумом при температуре, близкой к абсолютному нулю). Он подошел к Злате, галантно поклонился и поднес ее кисть к своим губам.

- Вы остерегайтесь, Златонька, этого многоопытного дамского сердцееда! Остерегайтесь! Хотя талантлив, как дьявол! Иван Николаевич! - старейшина консервной промышленности повернулся к нему. - Почему бы вам не поступить и закончить факультет радиоэлектроники?

- Надо подумать! - благодарный старику за такой легкий выход из щекотливой ситуации, Иван Николаевич шутливо раскланялся и вышел.

- Хорошо, что я стоял правой половиной лица к окну. Не заметил, кажется, старый дьявол! Слава богу! - спускаясь по лестнице, подумал незадачливый ухажер.

Однажды, монтируя приборный щит на автоматической линии, почувствовал, что за его спиной кто-то стоит. Иван Николаевич не любил, когда кто-то стоял за спиной и смотрел на его работу или читал то, что читал он сам. Он хотел повернуться, чтобы отослать наблюдателя подальше, но в это время услышал:

- Монтаж грамотный, но уродлив до безобразия! Двойка!

Стих звук удаляющихся каблуков. А он по настоящему чувствовал себя первоклассником, схватившим двойку. Он по новому оглядел свой монтаж.

- А ведь права, черт бы ее побрал! - про себя выругался Иван Николаевич.

Такое же замечание он получил совсем недавно. От руководителя группы наладчиков Киевского института сахарной промышленности. Иван Николаевич вспомнил тщательно выполненный Златой монтаж испытателя ламп и транзисторов.

- Двойка! - громко, словно выругался Иван Николаевич. - Двойка! И дурак!


Не будем описывать развития отношений слесаря КИП и Автоматики с главным энергетиком и зав лабораторией завода, так как для этого потребовалось бы написать целый роман. Кабинет главного энергетика стал основной точкой притяжения в межличностных отношениях молодых людей целого завода. Неженатые молодые инженеры и техники, наладчики, приезжие консультанты ... Все упорно подбивали клинья, чтобы расширить ту крохотную щель, через которую могли бы найти путь к сердцу девушки нетрадиционной технической ориентации - девушке-радиоконструктору.

Старше Златы почти на восемь лет, по сути без образования, но с оригинальным, нестандартным мышлением, Иван Николаевич часто преподносил сюрпризы в решении задач, над решением которых безуспешно бились, без преувеличения, целые коллективы специалистов. Он поражал Злату смелостью, с которой он, закончивший "три румынских класса и коридор", брался за решение, казалось невыполнимых даже в условиях НИИ задач. Несколько бессонных ночей на заводе и на техническом совете после придирчивого изучения, выносили вердикт:

- Это, казавшееся невозможным, сделано! Сделано впервые! Надо оформлять заявку!

Добросовестные кураторы предлагали помощь в поступлении в институт на заочное, предлагали себя в руководители будущих курсовых и дипломной. Нечистоплотные же аккуратно, до мельчайших подробностей срисовывали схемы, фотографировали и подав заявки, получали втихаря авторские свидетельства на изобретения. На ученых советах утверждались темы предстоящих диссертаций.

На упреки Иван Николаевич легкомысленно отмахивался:

- Мое от меня не уйдет! У меня еще уйма идей! Я не жадный!

В конце ноября темнело быстро. Было совсем темно, когда они возвращались с работы. Неожиданно, встав на пути девушки, Иван Николаевич просто сказал:

- Злата! Я тебя люблю! Давно ... Прошу тебя, выходи за меня замуж! - и опустился перед девушкой на одно колено. Взяв в обе свои мозолистые руки ее небольшую, словно детскую, кисть, поцеловал сначала пальцы, а потом, повернув, прижался губами к ладошке.

Стояли так, казалось, целую вечность. Наконец Злата заговорила:

- Скажу, как есть! Я тебя люблю! Тоже давно! Но у меня были "консультанты" доброжелатели. Да и записки в дверных щелях нахожу. Это, скорее, твои соперники. Все они утверждают, что ты алкоголик. Запойный. Вот этого я боюсь. Боюсь обмануться. У меня на этой земле больше никого нет. Родители погибли в один миг, когда мне было три года. Я их совсем не помню. Бабушка рассказывала. Когда упала бомба, мама, упав, скорее всего уже мертвая, случайно укрыла меня собой. А потом, когда я училась в институте, умерла бабушка. Сердце у нее было больное. - помолчав, Злата продолжила. - Ах, как я боюсь ошибиться!

- Все, что говорили, правда! Было! Клятвам не верю! Но скажу просто. Пока мы будем с тобой вместе на этой земле, в рот спиртного не возьму. Не губи, поверь! Говорят, на руках носить буду, пылинки сдувать буду! Этого мало. Я вручаю тебе мою жизнь. Она твоя! Распоряжайся!

Свадьба в заводской столовой была скромной. После свадьбы молодые поселились у старшей сестры Ивана, более десяти лет назад переехавшей на постоянное место жительства в городок. Большой просторный дом, четыре комнаты. Два входа. Один боковой, другой через веранду.

Две комнаты заняли молодые, в двух осталась, два года назад овдовевшая сестра. У ее покойного мужа было высокое давление. Когда позапрошлой осенью он вскапывал огород, внезапно уперся грудью в лопату, затем, как стоял, завалился набок. Поскольку он был трудоспособного возраста, вскрытие производил судмедэксперт. Выйдя из морга, коротко сказал, ожидавшим результата, родственникам:

- Кровоизлияние. Обширное ... Шансов у него не было.

Сын Марии, курсант Рязанского военно-радиотехнического училища приехав вечером накануне похорон, следующим вечером уехал. У него как раз шла зачетно-экзаменационная сессия.

- Живите, Сережа, скорее всего домой не вернется. Будет мотаться по Союзу. А ты, доченька! (С самого начала их знакомства она называла Злату дочкой). Располагайся так, как тебе понравится. Тесно нам не будет.

В это время в городке стали уплотнять приусадебные участки. На новое строительство выделяли только шесть соток. У Марии было пятнадцать. Ранней осенью, придя с работы, Иван Николаевич со Златой застали сестру в самых расстроенных чувствах:

- Приходили из архитектуры и горсовета. Сделали обмер участка. Сказали, что шесть соток выделят очередникам под частное строительство. Я сказала им:

- Мы живем двумя семьями.

- Ну и что? - спросил архитектор. - Площадь вашего дома позволяет проживать трем жильцам.

- Но брат, - соврала я, - весной будет строиться. Зачем же ему искать участок. А я старею.

- Давайте, - продолжила после короткого раздумья сестра, построим на той половине огорода времянку. И место будет занято и мне на старости хватит! И вместе все будем!

Назавтра в архитектуру и горсовет пошла Злата. Вскоре вернулась она с разрешением на строительство.

- В архитектуре сказали, если весной не начнем строительства, участок могут передать другим.

- Не успеют! - сказал Иван Николаевич. - Я уже выписал через завод камень, котелец и цемент. Через неделю начинаем копать траншеи для фундамента.

Вечером, во время ужина Злата сидела задумчивая, словно прислушиваясь к чему-то. Внезапно она побледнела, выскочила из-за стола и, прикрыв рот ладонью, выбежала на улицу.

- Что с ней? - недоумевая, спросил Ваня. - Отравление, что ли?

Мария истово перекрестилась:

- Слава богу!

- Что с ней?

- Что с ней? Что с ней? Отравление у нее, от тебя, дурак!

Ваня, понимая и не понимая до конца, повернулся к входящей на кухню, Злате. Злата, с покрасневшими от слез глазами, смотрела на Ваню с улыбкой.

- Неужели? - еще не приходя в себя, спросил Иван Николаевич. - когда?

- Когда, когда? - какая разница? Господи! Помоги, чтобы все было хорошо! - повернувшись к Ване, уже приказным тоном сестра сказала. - Никаких строек! Ничего тяжелого не поднимать! Отныне стирать все буду я. А ты, лучше бы колодец выкопал, пока что. Воды для стирки надо будет много!

Заплакала Ванина старшая сестра счастливыми слезами.

Ночью, лежа в постели, молодые супруги, пожалуй впервые вели себя целомудренно. В окно смотрела полная луна. Злата, закинув руки за голову, смотрела вверх широко распахнутыми глазами. Иван Николаевич, лежал, подставив ладонь под щеку, и смотрел на Злату, словно видел ее впервые. В свете луны ее зеленые глаза приобрели еще более яркий изумрудный оттенок. Иван Николаевич, бережно погладив ее шею и грудь, неожиданно для себя тихо произнес:

- Кися!

Злата неожиданно напряглась. Затем руки ее обвили Ванину голову и шею. Повернувшись в постели, она навалилась на его грудь. Взяв в свои ладошки его виски, она бесконечно долго целовала мужа. Больше всего досталось глазам.

- Папа! - не сдерживаясь крикнула Злата. Обняв голову Ивана Николаевича, прижалась к его губам щекой, повторила:

- Папа! Я вспомнила! Папа любил брать меня на руки, кружился со мной в вальсе под любую музыку. Потом подходил к окну и, повернув мое лицо к солнцу, говорил:

- Кися!

Помолчав, Злата неожиданно ошарашила Ивана Николаевича:

- Я вспомнила его. Как перед собой вижу! Ваня! Ты очень похож на него! Очень! - немного помолчав, с грустью добавила. - А вот маму никак не могу вспомнить ...

Ивана Николаевича новость о беременности Златы подстегнула. С ребятами из передвижной механической колонны договорился быстро. Через неделю широким буром был вырыт колодец. Поставили бетонные кольца, водрузили ажурно отлитый из железобетона, сруб с воротом. На конце тонкого тросика на карабине вращалось ведро. Одним словом, объект строители-буровики сдали, что называется, "под ключ".

Разобрали часть забора с параллельной улицы. Ежедневно урчали машины, завозя на усадьбу камень, котелец, железобетонные столбы, гравий, песок. С бригадой строителей договорился Иван Николаевич быстро. К осени стало меньше заказов. А сама осень, как на заказ, была сухой.

Только молодые не времянку решили строить, а высокий светлый дом. Обидевшись вначале, Мария азартно взялась за дело. Кухарила, бегала по магазинам за продуктами, еженедельно на базаре закупала овощи. А молодые, уже будущие родители по вечерам сидели допоздна, рисуя планы дома, раз от раза все больше и замысловатее.

До морозов дом был поднят и накрыт красной черепицей, привезенной родственниками Златы из-под самого Рогатина. Окна, не доверяя никому, делал двоюродный брат Ивана Николаевича. Привезли лесоматериалы, сложили часть в дом, часть под забор и тщательно укрыли от непогоды.

Первого мая Злата решила остаться дома. Она была уже в декретном отпуску, но в коллектив тянуло. А тут какая-то тяжесть в пояснице. Иван Николаевич пошел на завод. Вместе с коллективом прошли до центральной площади. А у Златы начались схватки. Мария побежала к соседу, имевшего мотоцикл с коляской. Благо больница была недалеко. Из мотоциклетной люльки Злату уже поднимали санитарки и шофер санитарной машины.

Роды были тяжелыми, плод был большим. Врачи стали подумывать о кесаревом сечении. Но Злата со своей задачей справилась на "пять". К концу дня в родильном отделении заорала здоровая, крупная девочка. Ослабевшая от тяжелых родов, Злата, едва взглянув на дочь, улыбнулась и сказала:

- Первого мая. Пусть будет Маей! - и в отличие от многих рожениц, уснула. Даже врачи стали беспокоиться. Спала и дочка. А вокруг здания больницы, выкуривая сигарету за сигаретой, возбужденно ходил Иван Николаевич. К жене и дочке не пускали, сказали, что завтра. Бог весть какие мысли посещали Ваню в те часы. Домой его увела Мария:

- Завтра с утра и пойдем! Тогда и увидим!

Послеродовый период проходил у Златы благополучно. На удивление всему персоналу, молока у миниатюрной Златы было столько, что после кормления заставляли сцеживать и кормили других детей, мамы которых не имели молока. На пятый день высохла и самостоятельно отпала пуповина.

Когда девочку привезли домой, Мария, едва взглянув на ребенка, с трудом скрыла свое разочарование. Мая была похожа на папу. Мария хорошо помнит маленького Ванюшу. А Марии так хотелось, чтобы племянница была похожа на мать, на Злату. Но, успокоила Мария себя: детей и родителей не выбирают. Главное, Ваню не тянет на спиртное!

Как и Мария, Ваня также ощущал разочарование. Ему было не все равно кто: мальчик или девочка. Ваня хотел дочку. Но при этом она должна быть похожей на маму, на Злату.

Все было, как у людей. Девочка росла здоровой, Злата быстро поправлялась. Несмотря на обилие выделяемого молока, она даже стала набирать в весе. Дом строился. Каждая суббота стала для коллектива электроцеха и КИПовцев субботниками. Люди приходили без приглашения. В коллективе решили переселить новоселов в свой дом к октябрьским праздникам. Так и случилось. Только Мария была недовольна, ревновала девочку даже к собственной матери.

Мая росла, Злата вышла на работу. Все заботы о девочке с радостью взяла на себя Мария. Когда-то еще у нее будет свой внук? Ее Сережка только курсант! Ваня закончил заочное отделение техникума, собирался везти документы в институт. Решил во львовский, где училась Злата. А Мая, тем временем пошла в школу. Училась без напряжения, охотно.

В это время познакомился с Иваном Николаевичем и я. В то время я начал свое увлечение с усилителя низкой частоты, приемников прямого усиления. Потом меня увлекла контрольно-измерительная аппаратура. До недавнего времени у меня сохранялся и работал простой тестер, не уступающий по техническим параметрам заводским. Однажды вместе с более маститыми любителями мы были у Ивана Николаевича. Это было время начала черно-белого телевидения. Антенны, водруженные на вышки высотой 15 - 20 метров с одним, а то и двумя уровнями растяжек, были направлены на Кишинев, потом и на Черновцы.

У Ивана Николаевича в то время был один из первых серийных телевизоров КВН-49 с огромной линзой, наполненной дистиллированной водой. Такие телевизоры тогда были у многих. Ваня, всегда переполненный идеями, выискал в журнале "Радио" схему и описание конструкции части блока строчной развертки (пусть простит меня читатель за обилие радиотехнических терминов), выполненный на триодах с двумя индуктивностями, керамическими конденсаторами и массой мелких маломощных резисторов. Все это устройство заменяло одну лампу октальной серии с наружным металлическим колбой-экраном. Питание осуществлялось от блока питания самого КВН.

Сигнал тогда был слабым. На экране "снежило", с трудом угадывались черты лица диктора. И вот, Иван Николаевич, вытащив родную лампу, вставил в гнездо, сконструированное им, устройство. Изображение стало чуть четче, но было далеким от желаемого. Иван Николаевич подкручивал миниатюрный подстроечный конденсатор, сдвигал и раздвигал витки, намотанных им, индуктивностей. Изображение, если менялось, то в худшую сторону. Вывел Иван Николаевич режимы на оптимальный вариант. Все! Больше не выжмешь. Придется мириться!

Злата занималась с Маей в соседней комнате. Послышался ее, больше похожий на девчоночий, звонкий голос:

- А какая несущая частота, электронщики?

Ваня пожал плечами. Мы тоже посмотрели друг на друга. Никто не замерял частоту, да и осцилограф, и частотомер были единственными на заводе. А я тогда был совершенно "зеленым".

А голос Златы продолжал:

- Не имеет значения точность частоты! Важно, что она по самой функции блока высокая. Возьми спички, намотай ватку, со спиртом протри керамические конденсаторы снаружи и внутри трубочки и посмотрите. Конденсаторы сняты с БУ аппаратуры?

- Да!

- Наверняка осевшая пыль, плюс влажность в доме создают для высокой частоты токопроводные условия. Конденсаторы дают утечку, уже не говорю о шунтировании. Это же высокая частота!

Иван Николаевич достал флакон наполненный, так называемым, абсолютным спиртом. На четверть флакон был заполнен силикагелем. Навернули тампончики. Тщательно протерли всю керамику, подстроечный конденсатор. Особенно много черноты, считай грязи, достали из внутреннего просвета трубочек керамических конденсаторов. Меняя вату, окунали тампончики в, налитый в крохотную рюмку, спирт, протирали до полной чистоты. Потом долго сушили на краю кухонной плиты. Наконец решились. Вставив устройство в панельку, мы с изумлением заметили, что изображение на экране стало значительно более четким. Вот тебе и женщина-радиолюбитель!


Вернувшись с очередной длительной командировки в Киевский институт пищевой промышленности, Иван Николаевич заметил, что Злата побледнела, похудела, лицо ее потеряло привычно задорное выражение.

- Ты не заболела?

- Да нет вроде! Работала много, перенервничала с комиссиями, стала чувствовать, где у меня сердце. А так ничего.

Все улеглись. После трехнедельной разлуки, соскучившись, Иван Николаевич ласкал Злату. Рассказывая мне через несколько лет, когда я закончил мединститут, той ночью он ощутил уплотнения на левой груди любимой жены.

- Ты чувствуешь уплотнения? С чего бы это?

- Да! Думаю, что это связано с женским циклом.

- Болит?

- Чуть-чуть, когда трогаю сама. Когда трогаешь ты, не болит.

Наутро, позвонив на работу, пошли к врачу. Сначала направили на рентген. Врач долго и озабоченно изучал снимок:

- Разденьтесь по пояс.

Ошупывая молочную железу слева врач нашел те же уплотнения, которые обнаружили они с супругом вечером. Под мышкой слева доктор прощупал такие же уплотнения, только более болезненные.

- Наши условия не позволяют провести полноценное обследование и установить точный диагноз. Необходимо подъехать в республиканские учреждения. Я дам направление.

Провожая пациентку, доктор еле заметно подал головой знак Ивану Николаевичу, с которым были знакомы много лет. Проводив Злату домой, по дороге на работу, зашел к врачу.

- Ничего утешительного сказать не могу, Ваня! Подозреваю онко. Боюсь, что поздновато вы обратились. Даю направление и записку моему коллеге, чтобы он оперативнее провел вас по кабинетам.

- А если в Киев? - Иван Николаевич вспомнил руководителя группы наладчиков, брат которого, по рассказам, был заместителем директора онкологического института.

- Без проблем! С этим направлением можете ехать хоть в Москву. Ваня! Только не задерживайтесь. Чем раньше, тем лучше. Постарайся с женой говорить поделикатнее, чтобы не травмировать ее известием.

- Мне кажется, она догадывается! - сказал Ваня.

- Езжайте хоть завтра. И так, боюсь, чтобы поздно не было.

Иван Николаевич низко опустил голову. Помолчав, доктор, у которого в отделении Иван Николаевич неоднократно ремонтировал медицинскую аппаратуру, а дома телевизор, сказал:

- Ваня! Только об одном прошу тебя! Не пробуй залить проблему рюмкой. Это ее убьет ...

В Киеве Злату положили в тот же день. Потом три дня обследования. Без споров вывод был однозначным: поздно! Метастазы распространились в подмышечные и надключичные лимфоузлы, легкие, печень, средостение. Были выявлены небольшие, но множественные очаги метастазов в позвоночнике. И все это в таком молодом возрасте.

Оперировать было поздно. От радиотерапии Злата отказалась сама. Назначили общеукрепляющее лечение. Злата сама отдавала во всем себе трезвый отчет. На обратном пути Ване было особенно тяжело. Но Злата вела себя так, словно не Ваня ее, а она сопровождала его на консультацию в медицинское учреждение, одна надпись на вывеске которого, означает окончательный, не подлежащий обжалованию, приговор. По крайней мере, таким было отношение людей к онкозаболеваниям пятьдесят-шестьдесят лет назад.

Первый серьезный звонок прозвучал на заводе. Несмотря на запрещение врачей, Злата вышла на работу. Спускаясь по лестнице, по которой она ежедневно бегала вверх-вниз много лет подряд, ощутила, что нога ее не ступила в привычную точку, а задержалась, словно ее кто-то удержал и потянул книзу мягкой, но сильной рукой. Злата оступилась и, схватившись за перила, едва удержалась на ногах. Тут же последовал прострел, казалось, по всему позвоночнику.

С приступом острого радикулита Злата слегла. От госпитализации отказалась. Не имея медицинского образования, он знала, откуда этот радикулит. Маю Мария забрала к себе. Девочка молчаливо приняла изменение ситуации в семье без слез и истерики. У девочки оказался мамин характер. Уходя в школу, не забывала зайти к маме и сказать:

- До встречи!

Вернувшись, первым делом заходила в мамину комнату и, поцеловав в щеку, рассказывала о школьных делах. Потом уходила к тете Марии, обедала и выполняла домашнее задание. Вечером никогда не забывала навестить маму.

Иван Николаевич взял очередной, причитающийся ему отпуск. Потом за свой счет. Он никому, даже старшей сестре, не позволял ухаживать за Златой. Часто приезжала Люба, младшая сестра. Пыталась подменить Ваню в, казалось, не мужских делах по уходу за больной. Ваня благодарил, отказывался и отсылал сестру домой.

Злата держалась стойко. При виде входящего в комнату Ивана, она всегда улыбалась своей, присущей только ей, улыбкой. Однажды Иван Николаевич ушел в магазин за продуктами. Возвращаясь, еще от калитки услышал плач его Златы. Она плакала как ребенок, навзрыд, с громкими всхлипываниями и икотой. Ваня пошел к сараю и стал громко ругать ни в чем не повинного Тузика. Тузик, прижавшись животом к земле, лежал, положив мордочку на лапы. Он смотрел Ивану Николаевичу в глаза не собачьим, казалось, все понимающим взглядом. Потом коротко негромко тявкнул. Он невольно принял участие в театральном действии, предупреждая Злату, что хозяин во дворе.

Иван Николаевич, подавив в себе рыдание, постоял еще несколько минут. Он прошел на кухню, положил на стол авоськи и с сухими глазами вошел к Злате. Глаза ее были сухими. Поговорив ни о чем, поднял, уже, казалось, ничего не весившую, словно пушинку, свою жену, перенес ее на диван, на котором в последнее время в приглядку проводил ночи сам. Поменяв постель, перенес Злату в ее кровать и, укрыв, аккуратно подоткнул одеяло.

Затем Иван Николаевич прошел в гостинную. Там, в серванте, всегда, несмотря на то, что Иван Николаевич уже много лет не употреблял алкоголь, стояли бутылки. Тупо и долго, словно впервые увидев, смотрел Иван Николаевич на бутылки. Стараясь не стукнуть стеклом о зеркало, из глубины ниши достал ажурную сувенирную бутылку с дважды перегнанным абрикосовым самогоном. Его принес при рождении Маи Любин муж, Митя. Так и простояла ажурная бутылка более десяти лет.

Стараясь лить по стенке, бесшумно налил Иван Николаевич полный большой фужер. Прошел на кухню, сел за стол, потом встал. Долго смотрел он на наполненный прозрачной, как слеза, домашней водкой фужер. Потом прошел в ванную. Посмотрев на свет, понюхал. Открутил кран. Под шум льющейся воды вылил самогон в умывальник. Прополоскав фужер, помыл руки, лицо. Тщательно и очень долго вытирал руки. Потом пошел к Злате.

Присев на край ее кровати, ее любимой роговой расческой причесал ее волосы. Крупные ее кудри за время болезни отросли. Только сейчас они стали мягче, волос более редким. Причесывая, заметил по всей ее голове проблески серебряных нитей, седину.

Злата медленно подняла свою руку и положив ее на Ванину, чуть слышно произнесла:

- Не надо! Дочка на тебе ...

Иван Николаевич кивнул головой.

Однажды, после обеда Злата взяла в свои, совсем уже слабые, высохшие и пожелтевшие руки, Ванину мозолистую руку. Как когда-то он приникал к ее теплой ладошке, впавшими прохладными губами прильнула к его широкой ладони:

- Ваня! Мне так захотелось фиников. Тысячу лет их не ела.

Раньше она любила дешевые финики, предпочитая их пирожным, шоколаду и конфетам. Финики продавались только в центральном гастрономе городка, в двух километрах от их дома. Ваня прикинул:

- Никого из соседей сейчас с машиной дома нет. - Машин тогда вообще было мало. - пойду пешком!

Когда он входил с кульком фиников во двор, увидел Марию, вяжущую к ажурным прутьям козырька над крыльцом полотенце и траурный платок ...

- Она все чувствовала и все знала! Специально послала меня в магазин! Злата, моя, Злата! И поцеловала меня на прощанье! А я, дуб, ничего не понял! - молча и больно стучало в его голове.

Нелепой круговертью пронеслись дни после кончины Златы. На похоронах Иван Николаевич выглядел старым, безропотно ждавшим и своего часа, родственником, пришедшим по долгу к дальней родне. Он безучастно сидел на косо срезанном пеньке у сарая и непрерывно курил. Лицо, уши и нос его пожелтели поздней осенней желтизной. Глаза его были сухими. Ничего не видя, взгляд его был направлен куда-то вдаль. Когда его о чем-то спрашивали, он поворачивал голову вместе с прямо смотрящими, как у слепого, мутными неподвижными глазами.

Готовили Злату к похоронам сотрудники всего завода. Так и хоронили всем заводом. По дороге на кладбище к процессии примыкали новые, подчас незнакомые люди. Процессия растянулась на два квартала.

Потом три дня, девять дней. На сороковинах сидели все свои: родня, соседи и сотрудники электроцеха и лаборатории. Иван Николаевич со дня смерти жены не проронил ни слова. Только глаза его бесцельно смотрели перед собой. Словно видели что-то, невидимое другим.

- Ваня! Уже не вернешь! А жить и помнить надо!

- Где там? Не спит, не ест! - это был голос Марии. - Девочку поднимать надо!

Мария кивком головы указала на, высокую для своего возраста, девочку, в черной косынке и траурном платье, разносившую вместе со взрослыми женщинами угощение по столам. Все невольно повернули головы. Побледневшая и похудевшая за прошедшие недели Мая была точной копией папы.

Неожиданно Ваня, впервые со дня кончины Златы, зарыдал каким-то низким хриплым утробным рыком. Все пришедшие на сороковины оцепенели. Никто его не успокаивал. Пусть выкинет из себя всю боль!


Отпуск без содержания еще не закончился, когда Иван Николаевич вышел на работу. Не прошло и недели, когда Ивана Николаевича вызвали к главному инженеру. В кабинете главного был начальник лаборатории КИП.

- Иван Николаевич! Лида (радистка), как работающая с высокой частотой, с пятницы уходит в декретный отпуск. Не смог бы ты на время декрета заменить ее на радиостанции. Не забыл еще азбуку Морзе? - пошутил главный инженер.

Словно угадали Ванино тайное желание. Ему, против обыкновения, хотелось побыть одному. Он согласно кивнул головой.

- Азбуку не забыл. А вот рука, боюсь, уже не та. Большой перерыв. Ключа давно не чувствовал. Второй ключ необходимо привинтить ... Неподключенный. За несколько дней рука восстановится.

- На время замещения должности сохраняется ваш оклад по основному месту работы согласно разряда. Плюс за вредность.

Начальник КИП привел Ивана Николаевича в комнату, где располагалась радиостанция. Представил их друг дружке, хотя надобности в том не было. В кабинете когда-то плавали облака сизого дыма и воздух был насыщен табачным перегаром. Сегодня едва ощутимо пахло лавандой. Да и технику частично поменяли. Испытанная временем старая надежная радиостанция все также выделялась на фоне обоев черным "Муаром! Вместо старых радиотелефонных "Урожаек" появились две новые, для связи с колхозами и соседними заводами. Чтобы частоту не перенастраивать.

Закрепил Иван Николаевич телеграфный ключ. Уселся поудобнее. Первые точки-тире были неловкими. Перерыв в работе был длительным. Но через двадцать минут Лида с удивлением повернулась к Ивану Николаевичу:

- Иван Николаевич! Тренируйтесь по другим текстам. Возьмите хотя бы инструкции по технике безопасности. А это ваше! Глубоко личное!

- А что, понятен почерк?

- По стуку вашего ключа легко читать тексты, переданные на самой высокой скорости. Вы лучше про себя думайте. Даже ключу не доверяйте!

Иван Николаевич опустил голову. Он действительно передавал азбукой Морзе письмо покойной Злате:

- Дорогая, милая, ненаглядная, неповторимая, единственная любимая моя Златонька. ...

- Спасибо тебе Лида! Ты права!

К концу первого дня Лида сказала:

- Все, Иван Николаевич! С завтрашнего дня садитесь за основной ключ. Вы словно не выходили из этой комнаты все эти годы!

- Лида! Кто будет брать твое молоко за вредность? В декретном отпуску эта льгота сохраняется.

- Будет приходить Виктор, мой муж

- Я скажу на выдаче, а он пусть забирает и расписывается за мою порцию. Я молоко не пью.

- А дочка ваша? Ей тоже нужно молоко!

- У моей сестры корова. Так, что молока нам хватит на всех!

Потекли медленные бесцветные дни. Работа, столовая, дом. Вечером подготовка к установочной сессии, ремонт радиоприемников и телевизоров. Соседи и знакомые ценили его как специалиста. Мая полностью перешла жить к тете. Дочь с отцом виделись только по вечерам и все больше отдалялись друг от друга. Проходя мимо открытого окна времянки на половине сестры, услышал слово, которое пригвоздило его к земле. Он не мог ошибиться. Слух у Ивана Николаевича был отменный. Он услышал:

- Мама! Куда ты положила ситечко?

Ивану Николаевичу показалось, что он сходит с ума. В ту секунду он был уверен, что ответит его Злата! Но Иван Николаевич услышал голос Марии, его сестры и тети его Маи:

- Ой, с возрастом память подводит! Доченька! Посмотри в шуфлядке справа внизу.

- Есть, мама! Спасибо!

Иван Николаевич не мог двинуться с места. Из горла его рвались рыдания. Он почувствовал, что сейчас он завоет с хриплым рычанием, как тогда, на сороковины. Он поспешил уйти. Потом, уже лежа в кровати, он без конца воспроизводил короткий разговор дочери и сестры. Давящие грудь тиски постепенно отпускали его душу.

- Кому же его дочь скажет: "Мама!"

Он не мог представить себе, что Мая обратится с этим словом к другой женщине. Златы больше не будет! Заменить ее никто не сможет! Мая выбрала сама! Пусть будет так! Обида улетучилась. Книга со схемами, которую он держал в руках, упала на грудь. Иван Николаевич впервые за много дней провалился в глубокий сон.

Приближался период установочной сессии. Несмотря ни на что, Иван Николаевич решил продолжить учебу. По радиотелеграфу Иван Николаевич проинформировал Ангелину, это была старший администратор связи Молдпищепрома, о необходимости отъезда на сессию. На время сессии пообещали прислать одного из радистов стажеров.


На первом пути Львовского железнодорожного вокзала остановился поезд. Среди покидающих вагон пассажиров был Иван Николаевич. Чтобы не терять времени, решил взять такси. Скоро он был на Заводской, где у одинокой старушки пять лет жила Злата. Он поднимался на третий этаж по скрипучим с невообразимыми лабиринтами деревянным лестницам. Чтобы подняться на третий этаж, ему необходимо было выйти во внутренний дворик на длинную террасу и по ней до первого поворота налево. Потом снова узенькая деревянная лестница.

Проходя мимо открытой форточки, ощутил острый запах шоколада. Злата рассказывала, что совсем рядом, в пятидесяти-шестидесяти метрах от дома старушки находится шоколадная фабрика. Здесь все пропитано этим запахом. Этим воздухом дышала Злата! Не может быть, чтобы в огромном пространстве этого района города не сохранились частички воздуха, которыми дышала Злата. А может эти частицы сохранились и проникают в его легкие сейчас, тут, где она бегала по этим шатким скрипучим лестницам. Спокойно ходить Злата не умела. Вот и дверь с пузырящейся от старости краской. На двери эмалированный старый польский герб и номер квартиры. 17. Он остановился, перевел дух, несмотря на то, что поднимался совсем невысоко. Ему не хватало воздуха от волнения! Так можно сойти с ума!

Звонка не было. Надо подергать за цепочку. Рычажок в самом верхнем углу двери завибрировал. По ту сторону двери раздался мелодичный звонок колокольчика. Наконец послышались шаги. Голос за дверью спросил:

- Кто там ест?

Иван Николаевич растерялся, потом вспомнил, что сама Злата была, по ее рассказам, древних польских кровей.

- Я от Златы! - понимая бессмысленность положения, ответил гость.

- А- а ! Златка! Злота моя дзевчина!

Защелкали замки. Потом массивный засов. Дверь открылась. В узком коридоре стояла сгорбившаяся древняя сухая старушка, за спиной которой на противоположной стене висело католическое распятие. Об этом распятии рассказывала ему Злата!

- Гдзе есть Злата? - удивленно и обеспокоенно спросила старуха. - Пшейдж.

Ваня понял, что старуха приглашала его войти. Он разделся, с портфелем прошел в большую комнату. Вытащил из портфеля фотографии. подал их женщине. Она принялась рассматривать фото. Вот сама Злата. А тут их свадебная фотография. Фотография маленькой Маи. Потом все вместе. Последней была фотография похорон, где Злата лежала в гробу.

- То есть кто? - спросила старушка, указывающая пальцем на лицо покойной Златы.

Иван Николаевич опустил голову.

- Злата? Длячего умэрла? ( Почему умерла?).

Иван Николаевич стал рассказывать. Он говорил на смешанном украинском диалекте, старушка - по польски. Но они великолепно понимали друг друга. Старушка сидела на стуле прямо, окаменелая. Потом встала, подошла к распятию и, прочитав молитву по-польки, перекрестилась:

- Матка божа. Земия спочива в покою (Матерь божья. Пусть отдыхает в земле спокойно).

Иван Николаевич только сечас увидел, что комнат больше нет:

- Где же я буду спать? Может лучше в гостиницу?

- Прошу прошения. Меня зовут Иван. Как ваше имя?

- Пани Ядвига!

Иван Николаевич понял, что отчества хозяйки ему не добиться.

- Пани Ядвига! Я буду вас стеснять!

- Нет! Нет!

Пани Ядвига прошла в угол комнаты и задернула полог, закрывающий часть комнаты от пола до потолка.

Утром Иван Николаевич пошел в институт, сдал документы, прошел краткое собеседование. Потом всех заочников собрали в одной аудитории. Ждали лектора. В это время в соседнем ряду в ответ на шутку, а может быть и шутливые ухаживания, молодая женщина воскликнула, обращаясь к соседу:

- Сумасшедший! Прекрати!

Но слово "сумасшедший" у нее прозвучало так, что у Ивана Николаевича пошел мороз по коже, по спине забегали мурашки. Женщина сказала нечто похожее на:

- Шумашедший! - Точно так в минуты близости и любовных игр, шутя, кричала ему Злата.

- Злата! - невольно вырвалось у Ивана Николаевича.

- Откуда вы знаете мое имя? - повернулась к нему женщина.

- Мою жену звали Златой. - ответил Иван Николаевич.

До конца лекций Иван Николаевич ловил на себе взгляды женщины.

Во время обеденного перерыва Иван Николаевич спустился в обширное цокольное помещение, где была столовая. Положив на стойку поднос, развернул одну из бумажных, стопкой лежавших, салфеток. На салфетку положил ложку и вилку. Одновременно, больше почувствовал, чем увидел, вставшего позади него в очередь очередного клиента. Скосив глаза, увидел, что это была соседка по аудитории, которую, как и покойную жену звали Златой. Иван Николаевич любезно предложил ей место впереди себя.

- Нет, нет! Пожалуйста!

Положив на поднос еду, Иван Николаевич продвигался к кассе. Мельком увидел, что, двигающаяся за ним, женщина положила на поднос те же блюда. У кассы, неожиданно для себя, сказал кассирше:

- Считайте вместе! - пусть это будет поманой Злате, подумал он.

- Нет, мне так неудобно! - не очень сопротивляясь, сказала Злата.

Вытащив из внутреннего кармана бумажник, развернул его. Там была внушительная стопка двадцатипятирублевок. Иван Николаевич кажется не заметил, что его соседка цепким, но мгновенным взглядом оценила содержимое его бумажника. Расплатившись, Иван Николаевич вместе с новой знакомой сели за один столик. Минуту ели молча. Потом женщина спросила:

- Почему вашу жену звали Златой? Вы что, развелись?

- Нет, моя жена умерла!

- Давно?

- Очень давно! Кажется прошла тысяча лет!

- И вы с тех пор один? Не женились?

- Нет! - был короткий ответ Ивана Николаевича.

Сам разговор ему был неприятен.

В конце лекций Злата неожиданно предложила:

- Давайте сходим в органный зал. Подруга должна была приехать из Самбора еще утром. Но ее нет. Не пропадать же билету!

О львовском органном зале, расположенном в бывшем костеле, рассказывала ему в свое время его Злата. Костел Марии Магдалины, по ее рассказам, был построен более трехсот лет назад. Много раз перестраивался. Сам орган насчитывает свыше четырех с половиной тысяч труб.

Погуляв по городу, они снова направились к политеху. Органный зал находился недалеко от института. Зал действительно представлял собой уникальное зрелище. Особое впечатление на Ивана Николаевича произвел алтарь со сценами из жизни Марии Магдалины.

Первые звучания органа не оказали на Ивана Николаевича особого впечатления. Но потом, его, музыканта-трубача захватила поистине неземная музыка. В это время он почувствовал на своей кисти руку своей соседки. Убрать руку ему показалось невежливым. Женщина сама пригласила его в органный зал. После концерта они вышли на улицу. Злата держала Ивана Николаевича под руку. Сказать, что ему было неприятно, ничего не сказать. Рука женщины была тяжелой, не то, что легкая воздушная рука его Златы.

У арки, венчающей длинный проезд в небольшой внутренний дворик, за которым виднелся такой же проезд на соседнюю улицу, Злата остановилась:

- Я тут живу. Запрошую на чашку кави! - пригласила она Ивана Николаевича.

Отказываться было неудобно. Снова путешествие по лабиринтам переходов, скрипящих деревянных лестниц и этажей старых, построенных несколько веков назад, львовских домов. Все так же, как у старушки Ядвиги, только сложнее.

- Самостоятельно выбраться отсюда будет сложно. - подумал Иван Николаевич.

Злата открыла дверь. Уже в прихожей Иван Николаевич сориентировался, что, пригласившая его женщина, живет одна. Только запахи квартиры отдавали нежилым, гостиничным духом. Иван Александрович снял обувь и вошел в гостинную. Злата прошла в другую комнату и скоро вышла в домашнем, откровенно открытом на груди, китайском, с павлинами, длинном халате. Предложив гостю помыть руки, открыла ванную комнату и прошла на кухню.

Пока он мыл руки и вытирался, на кухне слышался перезвон посуды. Выйдя в гостинную, с удивлением увидел накрытым небольшой столик, который он вначале принял за журнальный. На столике стояла бутылка коньяка, какие-то микроскопические булочки с дорогой колбасой, сырами и икрой. Хозяйка расставила рюмки и бокалы.

Иван Николаевич понял, что влип прочно. Самой главной опасностью, пожалуй, была бутылка коньяка. Пить ему нельзя, это однозначно. Все остальное не представляло для него особого интереса. Хозяйка его не волновала.

- Зачем я согласился подняться? Надо было распрощаться и уйти.

Хозяйка, тем временем, села наискось-напротив так, чтобы были видны из под полурасстегнутого халата ее длинные ноги. Налила рюмки:

- За что выпьем?

- Вообще-то я не пью. Мне врачи запретили. Опасно для сердца. - соврал Иван Николаевич.

- От такого коньяка сосуды сердца только расширяются! Такой здоровый и симпатичный мужчина. Стыдно отказаться.

Иван Николаевич пить не хотел. Он знал, что единственная рюмка может стать роковой.

- Зачем я вообще приехал во Львов? - пронеслось в голове.

Хозяйка оказалась настойчивой. Наконец Иван Николаевич сдался.

- Если я после бокала водки не начал снова пить, то от рюмки? Правда, тогда я челюсть сломал ...

Чокнулись, выпили. Злата пододвинула ему блюдо:

- Возьми канапки с икрой, сыром ...

Иван Николаевич понял, что канапка - это бутерброд. Хозяйка налила снова. Иван Николаевич сделал предостерегающий жест рукой.

- Никаких "но". Совсем крохотные рюмки!

От третьей рюмки Иван Николаевич категорически отказался. Поднялся, чтобы уйти.

- Может останешься?

Хозяйка подошла вплотную, глядя в глаза. А на него с укором смотрели изумрудные глаза его Златы. Его!

- Оставайся, не пожалеешь! Вижу, у тебя давно женщины не было. Зачем мучать себя?

Обстановка, близость женщины будили в нем знакомые ощущения. В молодости, особенно в армии, он не был святым. А Злата уже развязала его галстук. Разделись. Легли. И неожиданно Иван Николаевич почувствовал себя совершенно беспомощным. Чем больше в мыслях было желания, тем сильнее какой-то внутренний тормоз глушил все его мужское естество.

Новая Злата обняла его и потянула на себя. Затем закинула назад правую руку. Вытянулась. Под мышкой новой знакомой поражала густотой кустистая растительность. И запах! Трудно было назвать это запахом! У Ивана Николаевича перед глазами встала его милая миниатюрная Злата. С самого начала их близких отношений он отметил, что Златка никогда не брила подмышек. Но она, удивительным образом выбирала время, и в его отсутствие стригла волос под мышками и других местах, которые он так любил.

Однажды, вернувшись из командировки к восьмому марта Иван Николаевич привез и подарил жене небольшой пакет. Когда она его открыла, лицо ее приняло недоуменное, изумленное выражение. Она подняла глаза на Ваню. А он улыбался. Ее взгляд стал растерянным, словно ее застали за каким-либо неподобным, постыдным деянием. А Ваня распаковал небольшую коробочку и вынул электрическую машинку для стрижки волос.

- Ты себе? - с надеждой в голосе спросила Злата.

- Нет, это тебе! Тут есть разные накладки. Разреши я тебя постригу. Ты сделаешь мне невероятный подарок.

Злата сопротивлялась недолго. В конце концов это касалось только их двоих. Закрепив накладку, которая, по его мнению, обеспечит нужную длину ее нежных волосиков, он приподнял Златкину руку. Злата вздрогнула всем телом, когда он прикоснулся машинкой к ее коже. Она вся напряглась. Машинка зажужжала. А Злата закрыла глаза. Ваня чувствовал как расслабляется ее тело. Другую подмышку Злата подставила сама. В тот день стрижка ограничилась только подмышками. А потом! ... Это стало их тайной традицией. Он тщательно и нежно выстригал ее волос ... А потом начиналось невообразимое ... Под неплотно прикрытыми веками, перекатываясь, плавали Златкины глазные яблоки. За ее короткое тихое "а" Ваня готов был отдать жизнь.

А запах Златкиного тела, почему-то особенно подмышек! В период между стрижками Ваня любил, когда она откинув назад руки, закрывала глаза. Это стало элементом их любовной игры. Ваня зарывался лицом ей под мышку и неистово вдыхал, напоминающий размятую фиалку, запах. Потом он едва прикасался губами к ее волоскам.

- Щекотно! - чуть слышно шептала она.

Это было своеобразным сигналом. Ваня начинал обцеловывать всю ее подмышку. Сначала одну, потом другую. С подмышек поцелуи его переходили на кожу плеч, шеи, мочки крохотных ушей ...

Первые годы их совместной жизни Злата, кожа которой всегда была атласно-сухой, сильно стеснялась своей чрезмерной потливости во время их интимной близости. Ваня тоже потел. Потом, когда оба лежали в изнеможении, Ваня целовал ее груди, живот. Затем Злата напрягалась. Это Ванины губы находили небольшую воронку, на дне которой притаился ее маленький пупок. Припав к воронке, Ваня с силой высасывал и вылизывал скопившийся обоюдный пот. Ее и его.

- Тебе не противно? - шепотом спрашивала она.

- Нет! Что ты? Я бы так выпил всю тебя по капельке до конца.

Он понимал, что переступает некую общепринятую грань отношений в постели. Но он также знал и то, что это их отношения, их светлая тайна, в которой нет места другим.

А сейчас Иван Николаевич видел густой волос, на расстоянии ощущал этот, без преувеличения, крепкий насыщенный мужской запах. Он видел, с сероватым оттенком, черноту кожи ее подмышек. И тут же! Несмотря на выраженную природную смуглость кожи Златы, кожа под мышками и всюду-всюду была матово белой. В отличие от вытянутых морщинистых черных сосков, лежащей рядом женщины, кожа златкиных сосков, как и все остальное, была розовой, как губы младенца.

Он, выросший в деревне, раннем детстве бегавший по улице и купавшийся в озере голышом, не любил общие помывки в армии. После армии никогда не ходил в общие мужские бани. Он считал противоестественным видеть, как мужики, намылив мочалки, с остервенением натирали друг другу спины. Он не допускал, чтобы ему кто-либо тер спину. Сам он, несмотря на просьбы, находил повод для отказа. Эти "охи" и "ахи" в общей бане были для него чем-то сродни содомии. Он всегда мылся сам.

Недаром один из старейших работников завода, продолжающий на пенсии работать сварщиком, по ложному доносу прошедший в свое время застенки тюрем и ГУЛАГ, так же никогда не мылся в общей мужской бане. Проходя через общий зал к душевым кабинкам, старый сварщик, отсидевший в неволе и не видевший женщин восемнадцать лет, отворачивал голову, комментируя по своему:

- Пидорасы!

И снова этот запах! Лежащая рядом с ним женщина повернула с наклоном голову и судорожно, с наслаждением втянула носом запах содержимого ее подмышки. Иван Николаевич почувствовал нарастающую тошноту.

Иван Николаевич бессильно лежал рядом, проклиная себя за слабохарактерность и безволие, позволившие ему попасть в этот ад.

- Да ты милый, что, импотент?

Иван Николаевич скрипнул зубами.

Женщина перегнулась через него. Долго наполняла доверху бокал коньяка. Потом подала бокал Ивану Николаевичу:

- Выпей! Тебе надо расслабиться! Ночью сам проснешься, тогда и почувствуешь себя мужиком! Пей!

Словно загипнотизированный Иван Николаевич залпом вылил в себя коньяк.

- Спи! Утром все будет хорошо!

"Злата" собрала посуду, рюмки, бокалы и бутылку. Тщательно завернула в тряпочку и спрятала в свою сумочку небольшой флакончик. Вернувшись, так же тщательно под краном вымыла всю посуду. Затем, стараясь не касаться пальцами, вытерла все досуха. Затем настала очередь ванной. Протерла столик и все остальное, чего могли касаться ее и Ванины руки. Проверила пиджак. Забрала все деньги и бумаги, оставив, предварительно протертый, паспорт. Протерла ключ и держа через салфетку, повесила в прихожей на вешалку, как предварительно договорилась с хозяйкой, сдавшей ей квартиру на три дня. Затем настала очередь всех дверных ручек.

Подошла к "гостю", который храпел с каким-то прерывистым стоном. Осмотрела рубашку, свитер. Ошупала карманы брюк. Ничего интересного: Пачка сигарет, зажигалка, расческа, мелочь. Уже хотела отбросить брюки на ноги жертвы, когда обратила внимание на плотный широкий пояс. Стала осматривать. Под круговым клапаном тонкая змейка.

Расстегнула.

- Вот это карась!

По кругу пояса в потайной узкий карман были аккуратно уложены пятидесятирублевки. Много! Считать было некогда. Уложила в сумочку, после чего подошла к телефону.

- Алло! Это я. Товар подготовлен.

Тщательно протерев, положила телефон на место. Подошла к входной двери. Когда услышала шаги людей, обутых в кроссовки с мягкой подошвой, повернула рычажок замка. Открылась дверь. В квартиру вошли два молодых, спортивного телосложения, человека.

- Ничего не трогать! Я все протерла. Вас никто не видел?

- Порядок! Три часа ночи ...

Ивана Николаевича быстро одели. Он только храпел. Протерли пряжку, ремень и туфли. Даже галстук повязали. Выглянув в коридор, словно пьяного выволокли жертву на лестничную площадку. "Злата" протерла рычажок английского замка и снова дверные ручки. Дверь захлопнулась.

Закинув руки через свои плечи, почти стоя выволокли во двор. Там стояла "Москвич-пирожок". Ваню, как мешок, бросили на пол. Один из молодых людей сел на боковое сиденье. Впереди были водитель и "Злата". Петляя по извилистым улицам Львова, машина мчалась к центру города. Выбрав место потемней, машина притормозила. Водитель выскочил и с легким треском отклеил бумажные фальшивые номера. Номера забрали с собой.

Машина мчалась на восток. Не доезжая Винников остановились на обочине, поближе к обрыву насыпи. Водитель открыл заднюю дверь.

- Как пациент?

- Десятые сны видит.

Ивана Николаевича выволокли и столкнули по насыпи вниз. Машина снова помчалась на восток. Перед окружной развилкой в очередной раз отклеили номера на липучке, оставив только ее, родные. На развязке повернули направо по окружной

-В чистом поле снова остановились. Сначала, скомкав, на обочине сожгли номера. Пепел тщательно растерли. "Злата" вынула из сумочки тряпицу, в которой был завернут флакон из-под клофелина. Флакон в тряпочке давили на асфальте, пока под каблуком не перестало хрустеть стекло. Приспустив боковое стекло, осколки рассыпали на ходу. У стадиона повернули направо. Там и выбросили тряпочку. Расстались в центре города, когда на востоке начала алеть заря. Расплатившись с подельниками, "Злата" сказала:

- Лечь на дно. Я позвоню.


Было уже совсем светло. Стоящий в салоне пассажир одного, из направляющихся в Винники автобусов, заметил в самом низу насыпи лежащего человека. Автобус остановился. Иван Николаевич продолжал храпеть. Оставив на обочине метку, автобус остановился у поста ГАИ на развязке. Вскоре, включив сирену, в сторону Львова помчалась милицейская машина. Привезли Ивана Николаевича в реанимацию. Открыл глаза наш герой ближе к вечеру. Он ничего не помнил.

Когда дознаватель попросила пациента назвать себя, Иван Николаевич задумался и снова уснул. Дознаватель уже не уходила. Из истории болезни следовало, что у больного тяжелейшее отравление клофелином. В разговоре с дознавателем дежурный врач сказал.

- Он мог не выжить. В крови до сих пор у пациента доза, практически несовместимая с жизнью. Крепкий организм или ... алкоголик.

Лишь на третий день Иван Николаевич стал давать показания. К этому времени его, обзвонив морги и больницы, нашла пани Ядвига. В конверте с фотографиями, оставшимися у нее, она нашла бумаги, которые навели ее на след так внезапно свалившегося на голову и тут же пропавшего мужа ее бывшей квартирантки, почти дочки. Она приехала в больницу, захватив с собой конверт и все бумаги.

В тот день с Иваном Николаевичем беседовали два следователя. Один из них привез с собой толстенный большой альбом с фотографиями. Полусидя, переворачивая страницы, Иван Николаевич внимательно вглядывался в лица, изображенных на фотографиях людей. Основное большинство были женщинами. Внезапно он выкрикнул:

- Стоп! Это она! - и тут же засомневался.

- А может и не она. Эта блондинка, а та была брюнеткой.

Один из следователей спросил:

- Вы можете нарисовать прическу той женщины, простым черным карандашом? Чтобы по размерам прическа подходила к фотографии.

Иван Николаевич нарисовал прическу довольно быстро. Вытащив ножницы из планшета, следователь вырезал прическу и приложил к фотографии.

- Это она! Точно!

- Каких либо особых примет, шрамов и татуировки не заметили?

- Нет! - уверенно заявил пострадавший.

- Это она! - сказал другому следователю эксперт. - Аделина Клячко. Ее лагерное погоняло - Ада Гитлер. У нее привычка часто нюхать у себя под мышкой!

- Точно! - оживился Иван Николаевич. - она при мне нюхала. Меня чуть не стошнило!

- Она клофелинщица и нимфоманка. - продолжал следователь.

- Что такое нимфоманка? - недоуменно спросил Иван Николаевич.

- Ваня! - сказал пожилой, лежавший на койке у окна и все время читавший книги, пациент, - я тебе потом объясню!

Молоденькая медсестра, потупив взгляд и наклонив голову вышла из палаты. Когда за ней закрылась дверь, один из следователей сказал:

- Клофелин она обычно дает глубокой ночью, после бурных постельных сцен. Один раз попалась из-за своего пристрастия. Про таких говорят, что у них "бешенная матка". Когда на нее находит, совращает подростков, не брезгует бомжами, а может, чего и похлеще. Ехала в купе поездом Ленинград-Москва. Там купе на двоих. Ада стала приставать к, едущему в одном с ней в купе, мужчине. Тот, сославшись, что ему надо привести себя в порядок в туалете вышел. Женщина-проводник поняла пассажира с ходу.

Мужчина вернулся в купе, а проводница вызвала милиционера. Узнав в чем дело, расспросил о внешности. Сомнения исчезли. Ада Гитлер несколько месяцев назад была объявлена во всесоюзный розыск. Ориентировка была и у транспортной милиции. А тут как раз станция Бологое, единственная остановка. Группа захвата блокировала несколько вагонов. Возможны были сообщники. Так случайно и взяли ее. На ней был труп. На клофелин не поскупилась.

- Она во Львове второй раз. Была лет пять назад. Скоро она тут не объявится. У нее нет стандартных схем. В этот раз избрала в ВУЗе заочников. Заметьте, в первый день! Когда больше вероятности, что человеку негде оставить деньги и носит он их с собой. Работает только наверняка, после изучения "клиента". Следующий раз может объявиться неожиданно. От Бреста до Владивостока.

Иван Александрович вспомнил взгляд "Златы" на его бумажник у кассы в институтской столовой.

- Сколько денег пропало? - продолжал расспрашивать следователь.

- В бумажнике было около тысячи рублей. Плюс пять тысяч в пятидесятирублевых купюрах. Рассчитывал на Лычаковке заказать и установить на нашем кладбище самый дорогой памятник Злате, покойной жене. Там, рассказывают, огромный комбинат по изготовлению памятников.

По тем временам это были огромные деньги. Считай машина!


Установочная сессия была провалена из-за отсутствия самого заочника. Домой Иван Николаевич возвращался без командировочного удостоверения и зачетной книжки. Единственным оправдательным документом его отсутствия на работе была выписка из истории болезни и больничный лист.

Старшая сестра, едва взглянув на брата по приезду с "сессии", сразу определила причину его отравления клофелином.

- Ваня! Опять, по новой? Смотри! Девочка нутром чувствует, что с тобой происходит. Переживает, плачет. Ваня! Девочка сирота при живом отце!

- Ты бы меньше ее настраивала против меня!

На работе, как говорят, все было тоже "не слава богу". Перевели его обратно в лабораторию КИП дежурным прибористом. За зарплатой Мария установила самый жесткий контроль. А Иван Николаевич, еще не напиваясь до потери сознания, втягивался в "объятия зеленого змия". Сначала он бегал на вокзал, брал у буфетчицы в долг. Скоро кредит ему закрыли.

Недаром он был в свое время одним из лучших рационализаторов завода. По его заявке сварщик приварил к широкой трубе воронку и несколько патрубков с резьбой. Для отвода глаз привинтил Иван Николаевич манометр, датчик расходомера, манометрический термометр, покрасил и тайно установил свое устройство между двумя вертикальными трубами, по которым подавалась горячая вода. Технология была предельно проста. Наливал в трубу через воронку пару ведер компота, с том числе и бомбажного, добавлял сахар и дрожжи. Через две недели фруктово-ягодная бражка была готова. Открутил средний вентиль, нацедил бражки и:

- "Ваше здоровье!"

Удивлялись все. На работу приходит нормальным. Проходит два-три часа, а Иван Николаевич уже лыка не вяжет. Покрывали его первое время и рабочие и инженерно-технический персонал. Проводили воспитательные беседы. Сначала употребление бражки он упорно отрицал. Потом нашли его рационализацию. Выставили в главном цехе вместо карикатуры. Дали строгий выговор. Заставили написать заявление об увольнении по собственному желанию без даты. Дату напишут при первом же нарушении. Потом инженер по технике безопасности на совещании у директора заявил:

- Товарищи! Мы подаем заразительный пример. Так скоро по всему заводу будут бражку делать. Надо убрать!

Однажды сработал сигнал тревоги на стерилизаторах. По пьяному недосмотру Ивана Николаевича резко повысилась температура в стерилизаторах объемом более полутора тонн, повысилось давление. Как оказалось потом, не осталось ни одной целой банки. Была прямая угроза взрыва и гидродинамического удара. Могли пострадать десятки людей. Терпение коллектива лопнуло. Не дожидаясь увольнения по статье, заявление об увольнении по собственному желанию подал Иван Николаевич. Так он, впервые стал безработным.

Стал Иван Николаевич подрабатывать случайными заработками. То холодильник кому-то отремонтирует, телевизор, радиоприемник. Ремонтируя телевизор у одной разбитной бабенки, после магарыча остался у нее ночевать. Так и жили они. Все, что днем Иван Николаевич нахалтурит, вечером пропьют.

А Мая росла, училась. От отца отдалилась настолько, что часто не замечала его. А он приходил в свой дом, уносил инструменты, тестеры, унес оба телевизора. Положила новая сожительница глаз на дом, построенный им когда-то со Златой при помощи всего завода.

- Зачем он тебе? Живем у меня. Дом продашь. Машину купим. На море поехать можно и извозом заниматься. Все свежая копейка будет в доме. А дом Марии все равно Мае достанется. Не на улице остается дочка.

Загорелся идеей Иван Николаевич. Узнав о его затее, Мария воспротивилась:

- Костьми лягу, а дом продать не дам! Дом принадлежит Мае!

Не сдавалась сожительница. Отпечатала на машинке объявления, развесила по всем столбам. Соседки сорвали, где видели, те объявления. Целую кипу принесли Марии. Марию хватил удар. С кровоизлиянием положили ее в больницу. А в это время покупатели подкатили. Встали соседи стеной. Да что толку? Иван Николаевич единственный и полновластный хозяин дома.

Сбили покупатели цену до смешного, купили дом. Одна из соседок причитала:

- Опомнитесь, пока не поздно! Девочка подрастает! Если обездолите ребенка, не будет вам счастья в этом доме, помяните мое слово.

В течение двух дней дом был переоформлен на новых хозяев. Первым делом, не дожидаясь выписки Марии из больницы, возвели забор на границе усадеб, которую установили сами. Привели землеустроителя, архитектора, пришел бывший уже хозяин Иван Николаевич. Оформили все по закону, только без совести.

Мая в это время жила одна. Не оставляли ее соседи. Обедать приготовят, на ужин позовут. Люба, младшая сестра отца, навещала. Молочное всегда привозила. Привозила битую, ошмаленную соломой курицу или кролика. Звала Маю к себе, пока Мария в больнице. Отказалась девчонка, жила одна, держала в доме и во дворе порядок. Даже козочку, привезенную Любой вместо давно проданной коровы, содержала, кормила. Летом сосед-старичок, имевший небольшое стадо, гнал на пастбище и Маину Белку,

Вернулась из больницы Мария. С трудом поправлялась. Правая половина тела, нога и рука словно не ее. У Маи оказался характер Златы. Следила за приемом лекарств, ежедневный массаж, гимнастика. Поправлялась Мария, говорили соседи, больше Маиной любовью.

Мая в это время продолжала учиться в школе. Сталь закаляется в огне. Успевала написать письмо Любе, телефона у нее в селе тогда еще не было. Регулярно переписывалась с пани Ядвигой, которую называла бабушкой. Закончила девочка девять классов. Куда податься? А тут письмо прислала бабушка Ядвига, приглашает к себе погостить. Собралась Люба, поехали они вместе с Маей во Львов. На следующий день сосед пани Ядвиги пошел с девочкой по городу, навещая каждый техникум.

И вдруг видят вывеску: Львовский радиотехнический техникум. Мая загорелась. Зашли они в зал приемной комиссии. Член приемной комиссии придирчиво изучала документы Маи. И вдруг:

- Ты дочка Златы?

- Да. Мама давно умерла.

- Я вижу по документам. Мы с ней учились. Потянуло ее в Молдавию! Она могла стать большим ученым.

Зачислили Маю в техникум по результатам собеседования. Расставаясь, член приемной комиссии сказала:

- Окончивших техникум на "отлично" на факультет электроники в нашем политехе принимают без экзаменов. Здесь я только в приемной комиссии. Мое основное место работы на кафедре электроники в институте. Желаю успехов!

Возвращались они с соседом пани Ядвиги, как на крыльях. Дома все рады. Люба слезу пустила. Одна Пани Ядвига, несмотря на свои восемьдесят лет, держалась стойко, рассуждала трезво. Обзвонила всех своих оставшихся старых подруг и знакомых. Многие работали в свое время на высоких должностях. Зашевелились и провернулись шестерни машины чисто человеческих отношений. До начала учебного года получила Мая львовскую прописку на правах совладелицы квартиры. Пани Ядвига ликовала:

- Тераз умиерам спокойние! (Сейчас я умру спокойно).

Наказывала Мае:

- Будет дочка, назовешь ее Златой!

- У меня будут две дочки, - отвечала Мая. - Злата и Ядвига!

Старуха прослезилась, но ходить стала прямее.

- Муше жичь, абе зобачичь народжени нови Злата и Ядвиги. (Я должна дожить до рождения новых Златы и Ядвиги).

Пани Ядвига, великолепно знавшая украинский и русский языки, с возрастом говорила только на польском.


Иван Николаевич в это время купил старенькую копейку. Больше проводил времени под машиной, нежели за рулем. А оставшиеся деньги новая хозяйка прочно прибрала к своим рукам. И продолжали пировать.

Скоро машина Ивана Николаевича окончательно встала на прикол. Чтобы восстановить, нужна была уйма денег. А денег новая жена не давала. Ловила его по дороге от клиентов, обыскивала карманы. Бывшие сослуживцы, встретив Ивана Николаевича, коротко поздоровавшись, спешили пройти мимо. Да и Иван Николаевич, вдруг возомнивший о себе, как о лучшем специалисте-универсале, будучи трезвым, стыдливо старался расстаться быстрее. Выпивший, строил грандиозные планы поменять машину, устроиться на мифическую работу и получить должность. Зарплата у него будет самой высокой в городе.

А между тем Ивана приглашали на выполнение квалифицированных электро- и радиотехнических работ все реже. Стал более востребован ремонт в радио-телевизионном ателье с гарантией. Иван Николаевич ремонтировал водопроводные краны, чистил забившуюся канализацию, собирал из готовых секций заборы, помогал забить свинью, выполняя самую грязную работу. Иногда везло. Заказывали кладбищенские оградки и кресты из труб. Но скоро прибыль резко пошла на убыль. Подсчитав, сколько электроэнергии потребил его самодельный сварочный трансформатор, сожительница делила заработанную сумму так, что Ивану Николаевичу оставались копейки.

Скоро почти все перестали назвать его по имени отчеству. Для всего городка он стал просто Ваней. Приноровился Ваня и к новым финансово-экономическим и товарным взаимоотношениям со своей сожительницей. Когда в конце работы приходило время расчета с клиентом, тот вручал договорную сумму. Чтобы не нести домой "ведьме" (так он уже называл сожительницу), он возвращал часть денег, говоря:

- На эти деньги налей мне еще сто грамм, а остальное в бутылочке я заберу с собой.

Приходя домой, прятал бутылочку в водосточный желоб, под стрехой, в мусоре, за туалетом, а то и просто прикапывал в огороде, помечая место.

Был холодный ноябрьский вечер. Два дня подряд моросил мелкий, мгновенно пропитывающий насквозь одежду, дождь. А перед заходом солнца на северо-западе появилась полоса оранжевого, к северу постепенно переходящего от бирюзового до темно-голубого и, наконец, ультрамаринового неба.

- К морозу ... - говорили старики.

С наступлением темноты Ваня закончил работу. Завтра с утра за ним должна приехать машина. В соседнем селе, как назло, к зиме потекли резьбовые стыки водяного отопления. Вымыв руки, сели с хозяином за стол. Оба поклонялись Бахусу до самозабвения. Ужинали долго, неизменно сопровождая каждое, поданное хозяйкой, блюдо очередной чаркой дважды перегнанного самогона.

Наконец, хозяйка, попросив прощения, унесла бутылку и стала убирать со стола. Намагарыченные, в один вечер ставшие самыми близкими "друзьями", неохотно встали. Хозяин, держась за стенку, потом за косяк двери, пробирался в дом.

Ваня, поднявшись, вытащил из кармана заработанные деньги. Разделив, долго раздумывал, куда их положить. Наконец, меньшую сумму спрятал в потайной карман своего неизменного портфеля. Если спрятать больше, "ведьма" может заподозрить. Она и без того, в последнее время, часто вроде "случайно", встретив клиента, уточняла сумму заработка.

Держа в руке портфель, пошатываясь, вышел за калитку. Кругом была сплошная темень. Но Ваня уверенно выписывал синусоиды, направляясь в сторону дома его сожительницы. Чтобы не обходить лишних полквартала, Ваня свернул в узкий переулок, в конце которого была калитка в огород соседа. Чуть дальше узкая калитка в огород его "ведьмы". Неоднократно, проходя этим маршрутом, он уверенно, цепляясь за штакеты и сетку забора, преодолевал свой путь на "автопилоте".

Угадывая в темноте большие лужи, обходил их. На мелкие не обращал внимания. Внезапно ноги его разъехались и, казалось, поднялись в воздух. Не выпуская ручку портфеля, Иван Николаевич стал валиться набок. Земли он не достиг. Иван Николаевич так и остался в полете! В руке он держал не портфель, а нежную, изящную и теплую руку его Златы! Держась за руку любимой, сам того не осознавая, он летел в свою бесконечность.

В полете они упали, как падали много раз тысячу лет назад, на теплую широкую постель, уткнувшись лицом в мягкую подушку в байковой наволочке. Байковые наволочки Злата научилась шить у пани Ядвиги. На них она спала у хозяйки пять лет. Перейдя в собственный дом, Злата, на удивление соседям и знакомым шила только мягкие байковые наволочки. Лица их зарылись в тепло пушистой байки. Нет, это уже не байка, это теплые мягкие губы Златы. Их уста слились в бесконечном, совершенно безумном поцелуе. А лицо его уже было в самом заветном месте, куда стыдливо долго не пропускала его Злата.

Он ощущал мягкость и теплоту ее естества. Все глубже и глубже зарывался в него, о чем он всегда мечтал в своих любовных грезах. Он уже дышал только Златой, ее упоительным ароматом раздавленной фиалки. Он никогда не дышал так свободно и легко! Наконец, он делал то, о чем постоянно мечтал! Проникая все глубже, погружаясь с головой, он с божественным наслаждением пил теплую, нет, не теплую! Он пил горячую Злату! Ему не надо было даже дышать! Ему достаточно пить, поглощать, наполняя себя ее бесподобно будоражащей плотью. Затем наступило то, что уже невозможно предотвратить, остановить либо отдалить. Его большое тело до хруста в суставах вытянула сладостная, сильная, как ураган, бесконечная судорога.

Тело Ивана Николаевича нашли, направляющиеся на работу, соседи. Уже начинало светать. Он лежал ничком, погрузив в глубокую лужу лицо до самых ушей. В правой руке он продолжал сжимать ручку портфеля. Не трогая тела, позвонили в милицию. На удивление, приехали быстро. Следом, словно ждали вызова, появилась машина со следователем прокуратуры.

Множество фотографий в разных позициях. Затем окоченевшее тело с трудом повернули лицом вверх. Вместе с головой оторвалась и поднялась, венчиком примерзшая к лицу, ледяная корка. Узкий нос с длинными крыльями был прижат ко дну ямы так, что ноздрей не стало. Две кривые, забитые грязью, узкие щели. Снова фотографии. Описание. С трудом, поочередно разгибая пальцы, освободили ручку портфеля. Тело погрузили и отвезли в морг.

Мне сообщили страшную новость на выходе из предоперационной. Я направился к моргу. Судебно-медицинский эксперт с сотрудниками прокуратуры и милиции стояли на крыльце морга и курили.

- Это твой знакомый?

- Да! В прошлом это был один из самых талантливых моих наставников в радиотехнике.

- Пищевод и желудок наполнены жидкой грязью. Словно хотел выпить лужу. Легкие до мелких бронхов заполнены грязной водой. Вероятно концентрация алкоголя в крови была так высока, что не сработал безусловный защитный рефлекс, свойственный даже новорожденным. Не смог бессознательно повернуть голову набок и ... хотя бы дышать. - сказал судмедэксперт.


До седьмого колена


Знакомство

Мы сидели на берегу узкой, почти двухкилометровой извилистой заводи Днестра. Моим напарником и наставником был старейший житель и самый древний рыболов Хотинского края Бессарабской части Северной Буковины. По его словам, сто лет ему минуло, когда в Москве скинули Ельцина. Зовут старика Карпо Вуживка (Веревка - укр). Дед Карпо всю жизнь рыбачит.

В округе рыбных озер - раз, два и обчелся. Карпо рыбачит на реке, но большую часть времени проводит на берегах Михалковской заводи, где мы сейчас с ним находимся. С дедом Карпом меня познакомил Роман, рыбинспектор, в прошлом инженер-гидротехник. Познакомились мы с ним в "Одноклассниках". Однажды утром, просматривая свою страницу, я обратил внимание на приглашение в "Друзья". Ко мне в друзья набивался некто Роман Шиманский, 1946 года рождения, мой ровесник. Фамилия смутно мне что-то напоминала, фотография тоже. А вспомнить не получается. Приглашение в "Друзья" я принял. На следующий день получил сообщение:

- Здравствуй Евгений Николаевич! Вышел на тебя через интернет, благодаря твоей книге "Вдоль по памяти. ..." Читал, и казалось, что это я пишу о своем детстве. Где можно купить саму книгу? Мы с тобой в одной группе поступали в шестьдесят четвертом в Черновицкий медицинский. Я не прошел по конкурсу и с ходу подал документы в Одесский гидротехнический институт. Там был недобор. Тогда я был уверен, что ты поступил в Черновцах. Я сейчас на пенсии, но работаю рыбинспектором. Понял, ты рыболов. Сейчас разрешен лов, приезжай, будь ласка. До вашей Окницы от нас ровно 25 км.

Так завязалась переписка в интернете. Роман участвовал в строительстве гидроузла с 1973 года, с самого начала его строительства. Потом, когда гидроузел достроили, длительное время работал инженером гидротехником Новоднестровской ГАЭС. На пенсии устроился рыбинспектором. Дед Карпо, его земляк, едва ли не самый дисциплинированный на участке, строго соблюдающий закон, рыболов. Но в любую погоду без рыбы домой не возвращается.

Рассказывает рыбинспектор Роман

- После мобилизации в бригаду Котовского Карпо Вуживка закончил краткосрочные курсы военных ветеринаров. В сороковом, затем после войны при Советской власти ему не раз была предложена работа в колхозе и дальнейшая курсы. Но, вернувшись в родное приднестровское село, Карпо так и не стал ветеринаром. Что-то повернулось в его голове после долгой кровавой мясорубки гражданской войны.

- В августе двадцать пятого года, на территории Чабанки под Одессой, произошло убийство Котовского. Карпо, сопровождавший тогда комбрига, находился в составе отделения его охраны. Сразу же после убийства Котовского стали исчезать люди из его окружения. Находили их застреленными, утопшими, повешенными, а то и сожженными. Свидетелей убийства комбрига убирали. Опасаясь выстрела в спину со стороны сподвижников Якира и Троцкого, где поездом, а больше пешком, вдвоем с товарищем Карпо Вуживка пробрался в Каменец-Подольск. Осенью его товарищ, высокого роста и атлетического телосложения, обладавший яркой, запоминающейся внешностью, был застрелен в центре города.

- Той же ночью Карпо, переодевшись в чужое и побрив наголо голову и усы, вместе с обозом горшкоробов покинул Каменец-Подольский. В Старой Ушице отстал от обоза и поселился у старика-лесничего на кордоне у самого Днестра. Река служила тогда границей между Советской Украиной и королевской Румынией. Карпо Вуживка помогал лесничему, отесывая колья, складывая в скирды и на сеновалы сено, заготавливая дрова. Подолгу сидел в зарослях лозняка, внимательно изучал противоположный правый берег. Карпо запоминал расположение постов румынских граничеров (пограничников), время и интервалы обхода патрулей.

- Когда морозы сковали Днестр, Карпо, завернувшись в белое рядно, поздним вечером по льду благополучно перешел реку. Обойдя по пути несколько сел, к утру был в родной деревне. Поселился в родительском доме, где жила его мама. Недели три Карпо никуда не выходил. Сквозь тусклое крохотное оконце заново изучал противоположный склон, переходящей в глубокий яр, лощины, кривые узкие улочки родного села. Никто не удивился его появлению. Жандарм навещал село редко. Граничеры быстро привыкли к бессарабцу. Разрешали ловить рыбу с берега реки, что было запрещено остальным сельчанам. Карпо всегда оставлял солдатам часть улова. Граничеры не отказывались от рыбы. Принимая подношение, каждый раз говорили:

- Мулцумим! Май вениць, домнуле пескар! (Благодарствуем! Приходите еще, господин рыбак!)

Вскоре Карпо женился. Пяти лет не прошло, как, стирая в затоке перед Пасхой, жена, простудившись, слегла и умерла. Вторая жена умерла в родах.

- С тех пор дед в бобылях. Живет во вросшем в землю, старом покосившемся родительском доме. Даже старожилы не помнят, чтобы дед Карпо где-нибудь работал на службе или в колхозе. При румынах, потом и при советской власти работал по найму у сельчан. В селе к такому образу жизни деда Карпа давно привыкли. Удивительно, но несмотря на его неспешность и возраст, сельчане до сих пор охотно нанимают его, как безотказного, честного и ответственного работника.

- Дед Карпо не желает расставаться со своим одиночеством. Живет безвыездно. Как вернулся с фронта, кажется и на станцию не ездит. Словно до сих пор опасается выстрела в спину. Почти ежедневно в неизменных кортовых штанах, фуфайке, в сапогах и с рюкзаком за плечами направляется на берег. Дед Карпо не имеет своего постоянного места для рыбалки. Неведомо как, словно ему подсказывают или видит сквозь воду, он выбирает неожиданные места. Без рыбы не возвращается.

Немного истории

Такую непростую историю бывшего бойца бригады Котовского мне коротко поведал его земляк рыбинспектор. Заодно, я впервые узнал об иных обстоятельствах гибели героя гражданской войны Григория Ивановича Котовского. Обласканный Сталиным, опекаемый всесильным тогда Фрунзе, энергичный Котовский с его взрывным и непримиримым характером, становился опасным для окружения Троцкого. Героя, убив, подло оболгали, распространив сплетню о том, что Котовского якобы застрелил один из помощников, заставший комбрига в постели своей жены.

Это при том, что в тот вечер, когда Котовского застрелили на крыльце особняка, в котором они отдыхали, беременная тогда жена комбрига, бригадный врач, была в трех шагах, на веранде этого же дома. Самого убийцу супруга убитого знала не понаслышке. Он, коренной одессит, был давним знакомым семьи Котовских и служил начальником охраны на одном из сахарных заводов близ Умани. Но правду замалчивали. В тридцатом в Харькове был застрелен последний свидетель, он же убийца Котовского. После его смерти не осталось ни одного свидетеля гибели Котовского и шансы распутать это загадочное дело стали близки к нулю. А ложь быстро распространилась по Союзу и долго была едва ли не единственной версией гибели полководца.

Дед Карпо

В первый день моей рыбалки старик привел меня на выступ мыса, разделяющего рукава заводи. Деревья отстояли от берега на расстоянии не менее пяти-шести метров. Единственным неудобством был обрывистый берег. Без подсака рыбу на берег не вывести. Расположившись, мы с дедом закинули снасти. Тройник с нанизанными протухшими куриными потрохами дед Карпо забросил на середину заводи, где поглубже.

- В этой затоке, - дед кивнул на середину заводи, - попадаются сомы по два, а то и три пуда.

Вопреки моим ожиданиям, дед оказался разговорчивым. Скоро я знал, когда запрет на время нереста, какая тут водится рыба, на что чаще клюет, какова посезонная вероятность улова и где лучше ловить в ненастье.

Скоро начался клев. Рыба шла не крупная, но скучно не было. Попадались пескари, караси, голавли. Часто, пытаясь оторвать наживку, в леске путались раки.

Скоро у деда Карпа зазвенел, изготовленный из охотничьей гильзы, колокольчик. Неторопливо, но держа в натяжении леску, старик подтащил к берегу крупного сазана. Сазан резво сопротивлялся, норовил нырнуть по самый берег. Дед Карпо неспешно, без суеты ловко держал рыбу на открытой воде и, подведя самодельный подсак, вытащил сазана на берег. Любопытство заставило меня подойти к старику. Сазан казался сгорбленным, чешуя и спинной плавник были темными, почти черными. Углы губ венчали короткие, довольно толстые светлые усы. Дед Карпо подтянул, утопленный в воде, длинный самодельный садок и, приподняв крышку, опустил в него рыбу. Рыба била хвостом, кувыркалась, пока не достигла воды.

Павельчук

- Как ловится? - незнакомый глухой простуженный голос заставил меня вздрогнуть и повернуться.

Надо мной стоял худой сутулый, старше средних лет мужик. Длинные руки почти до колен, ладони лопатами. Расширяющийся кверху череп. На узком худом лице выпирающие скулы. Вдавленный седловидный нос. Короткая верхняя губа, за которой расположились оставшиеся три бочкообразных, с неровными зазубренными краями, зуба. Под бугристым лбом глубоко посаженные глаза. На правом глазу светлело бельмо. Обратили на себя внимание ноги. Даже через брюки были видны саблевидные голени.

- Закурить не найдется?

- Не курю. - я бросил курить много лет назад.

Пришедший повернулся:

- Карпо! Дай цигарку!

- Ты куда шел, Петро? - недовольно спросил дед Карпо. - Ты когда-нибудь будешь иметь свои сигареты? Дома тоже скурки (окурки - с укр.) подбираешь?

- Га!?

- Петро! Ты моложе меня, а глухой как пень! Когда будешь иметь свои сигареты?

Дед Карпо вытащил из внутреннего кармана, когда-то бывший никелированным, затертый до латунной желтизны, портсигар. Достал "Ляну" и, держа за самый конец, подал пришедшему. Петро взял сигарету, сломал ее пополам. Половину засунул в трубочку, очень похожую на тубус для помады и спрятал в карман. Вторую половину "Ляны" воткнул в конец обгорелого деревянного мундштука, закурил и жадно, прерывисто затянулся. Медленно выпуская через ноздри дым, повернулся и молча побрел вдоль берега. Казалось, шел он вприсядку, ноги ставил неуверенно, словно ступал с кочки на кочку всей ступней.

Глядя на походку Петра, внезапно вспомнил. Бельмо, кератит, зубы, глухота ... Классическая триада! Плюс саблевидные голени, неуверенная походка ... Атаксия ... Сухотка? Меня передернуло.

Дед Карпо проводил Петра тяжелым взглядом. Было видно, что старый рыбак не жалует сегодняшнего пришельца.

Отойдя подальше от нас, Петро воровато оглянулся. Достал, спрятанные в кустах распорки. Снял, подвешенную на сучок ствола, палку. Из кармана достал скомканную фатку и углы зашморгом накинул на согнутые распорки. Приподняв, развернул фатку и приготовился опустить ее в воду. В это время послышался шум двигателя. Петро проворно развернулся и швырнул фатку в кусты. Сам спешно скрылся за деревьями.

Дед Карпо указал головой в сторону доносящегося шума машины:

- Во як спритно утикае Петро! Глухий, а мотор Романа почув здалёка. И фатку в заросты закинул.

Роман

Возле нас остановился старенький "Жигуленок". Это действительно был Роман. Рыбинспектор вышел и, стараясь не хлопать, аккуратно прикрыл дверцу автомобиля.

- Как успехи?

- Понемногу! - ответил я за обоих.

- Петро опять с фаткой? Где он?

Дед Карпо кивнул головой в сторону, скрывшегося в лесу, Петра.

- Ничто его не учит. Сколько его фаток я изрезал! Не зря в селе их называют бластаматыми. Порченые!

Что означает слово "бластаматые", я догадался. В переводе с молдавского "блестемат" означает "проклятый".

- Почему?

- Пусть лучше дед Карпо для начала расскажет. Он лучше знает всю подноготную этого клана от прапрадеда. - Роман повернулся к старику. - Дед Карпо! Расскажите доктору про бластаматых! А я потом расскажу о Петре. Я последние поколения лучше знаю.

- Было бы о ком говорить! Навоз один... - недовольно откликнулся Карпо.

- Дед! Наш доктор пишет книги! Вдруг ему пригодится! - Роман подошел к своему "Жигуленку" и вытащил, подаренную мной по приезду, книгу. - Посмотри, доктор подарил. Только не подписал еще!

Меня удивило, как древний старик шустро закрепил удилище и поспешил к нам. Подойдя, дед, несмотря на чистые руки, старательно вытер их о полы фуфайки.

- Правда! - продолжил Роман. - Подпиши Евгений Николаевич! Будет память. Не каждый день нам писатели книги дарят.

Дед Карпо осторожно взял в руки книгу. Держа на ладони, бережно погладил глянцевую обложку. Он осмотрел книгу, потом поднял глаза на меня, словно не веря, что такую толстую книгу написал доктор. Роман развернул обложку:

- Смотрите, дед Карпо! Вот и фотография доктора!

Дед Карпо несколько мгновений рассматривал фотографию, потом снова поднял глаза на меня. Меня осенило. Я подошел к моей машине и достал за сиденьем еще одну книгу.

- Дай ручку, Роман! С удовольствием подпишу тебе и деду Карпу. На память. Вы читаете? - обратился я к деду.

- Дед несколько лет назад только очки одел. А так читал без очков. И книги и газеты. Раньше при Советской власти ему все газеты и журналы из сельсовета, школы и библиотеки давали. Все подряд читает. - ответил за деда рыбинспектор.

Я сделал дарственные надписи и протянул книги новым владельцам:

- На память. Приятного чтения!

- Расскажите, дед Карпо! - повторил Роман. - Вдруг доктору понадобится. Он продолжает писать книги.

- Спасибо! - поблагодарил дед Карпо за книгу. - Як так, потрибно росказать! - дед сделал ударение на слове "потрибно". - Чтобы люди прочитали и детям заповидали. Чтобы не повторился больше на земле такой грешный род. Только надо згадать по порядку. Столько лет прошло. А я забувать уже стал. Да и не хотелось вспоминать. Не о чем...

История с географией

Следующим днем дед Карпо, усевшись в мой "Гольф", велел ехать направо. Удивительно, за все дни рыбалки, я ни разу не ощутил, характерного для стариков, запаха старой затхлости. Несмотря на одинокую жизнь, дед Карпо был необычайно чистоплотен. Одежда была не глаженой, но каждый раз выглядела свежестиранной. Старик после каждой пойманной рыбы тщательно полоскал в воде руки и вытирал чистой тряпкой. Тряпку растягивал, на воткнутом в берег, прутике.

Поплутав по узким извилистым улочкам села, выехали на прямую полевую дорогу. Скоро мы въехали в небольшое, около двух километров длиной, село Галицу. Село примечательно тем, что расположилось оно в одну линию. Дома располагаются только с восточной стороны. С запада вдоль единственной дороги тянется довольно густой лесной массив. Единственная улица закончилась Галицким монастырем.

Сегодня мы рыбачили на берегу довольно широкого залива. Слева, по ту сторону заводи вдалеке виднелось крохотное село Непоротово. Проследив за моим взглядом, дед Карпо пояснил:

- Само Непоротово невелике, май же за сто людей. Селище давнее. Нихто не помятает, дуже давно пустили с того берега вид Калюса на Непоротово паром. - дед Карпо указал на светлую полосу отмели на противоположном берегу. - Вон с того места. Калюс, як запустили плотину, затопило. Большую часть людей власти переселили в Кураженци.

Паромом и в гости до родини ходили и тикали з одного берега на другой. Самые близкие деревянные мосты через Днестр были в Могилеви на нижни молдавски Атаки и в верхних украинских Атаках, коло Хотину на Жванец. Пятнадцать километров звидси (отсюда - с укр.) выше по ричке тоже курсировав паром з Кормани до Старой Ушицы. Паромы курсировали до самого затопления. Калюса зараз уже немае, и Стару Ушицу перенесли.

- Чем тянули сам паром? - спросил я, малосведущий с принципом работы паромных переправ.

- Через Днестр протягали канат. Крутили корбою. Руками часто допомогали люди, которых перевозили. Но это пока паром не возьмет ходу и не выйдет на течение. На течении повертали и закриплювали косо пид водою крила, як рули. Вода вдаряет косо в крила и штовхае паром поперек рички. Сам паром був невеличкий, умещались две пидводы з конями, або одна грузова машина. Люди стояли по бокам.

За несколько дней рыбалки мы почти каждый раз меняли место. Уму непостижимо! Откуда дед Карпо ведал, в какой день, где надо рыбачить? В отличие от других любителей рыбной ловли, мы каждый раз были с рыбой. Уху готовили тут же, на берегу. Я впервые наблюдал, как дед Карпо зажег в пламени костра небольшую веточку вербы. Когда веточка обгорела наполовину, старый рыболов на секунду окунул тлеющий конец в, доходящую на слабом огне, уху.

- Для дыму и смаку. - пояснил дед Карпо.

Я звонил Роману. Уху мы поглощали втроем. Уха с дымком действительно была хороша. Дед стеснительно отворачивался от нас с Романом. Он ел очень медленно, широко раздвигая за сомкнутыми губами беззубые челюсти. Периодически отворачивался, между губами пальцами захватывал, вытолкнутые языком, мелкие кости и аккуратно складывал их на обрывок бумаги за своим бедром. Тут же мы варили и раков. Уходя, Роман тщательно затаптывал костер и проливал кострище водой. После ухи дед, выбрав место, чаще на прогреваемом солнцем склоне берега, ненадолго ложился отдохнуть.

Несколько дней пребывания на берегах Днестровской заводи оставили в моей памяти и душе неизгладимый отпечаток. Забыв об удочке, я подолгу, не отрываясь, смотрел на водную гладь заводи и днестровские просторы. Я не оговорился. В месте моего временного пристанища после строительства плотины ширина реки достигает километра и более. Казалось, что эти места мне знакомы тысячи лет. А может они из другой моей жизни? До моего рождения? Только небо раньше казалось другим. И сейчас, после длительного отсутствия, я снова увидел так знакомые места моего далекого во времени детства и отрочества.

Но самым примечательным было общение с дедом Карпом. Мой древний собеседник оказался на удивление словоохотливым, прекрасным рассказчиком. Его, не по возрасту живая, речь была винегретом из украинских, русских, польских и молдавских слов и выражений. Не раз я удивлялся его цепкой памяти, знанию людей, истории и географии края. Слушая старика, я поймал себя на мысли, что, несмотря на мой слабеющий слух, за все время нашего общения у меня ни разу не возникло надобности его о чем-либо переспросить.

Рассказы старого рыбака

- То було задовго до мого рождения. Згадую я тилько росповиди старых, уже поживших и переехавших з Подилля людей. В те времена люди легче снимались с обжитых мест и шукали щастья там, где они еще не жили. Всегда лучше было там, где нас немае. Особенно часто люди меняли правый и левый берег Днестра. Сначала люди тикали от бусурманских нехристей. Спасали жизни и детей от угона в туретчину. Убегали целыми селами с правого, бессарабского берега на левый, подольский. Потом, когда крипакам в Расее дали волю, а земня залишилась в панив, люди стали тикать в Бессарабию, где земня була май вродлива и дешевше.

Крестьяне собирались, знаходили место для селища. Случалось, даже названий не меняли. Много было таких сел на Винничине и Подилли, названия которых были одинаковыми с селами в Бессарабии и Буковине: Ломачинци, Шебутинци, Мишковци, Ставчаны, Кулешивка, Белоусовка, Волошково, Ленковци. - помолчав, дед добавил. - Да и Черневци, и Михалкив. Сейчас трудно точно сказать, кто откуда и куда переехал.

(Дед Карпо рассказывал, а у меня зарябило. Не в глазах, в голове. Какой памятью надо обладать, чтобы на протяжении почти века, безвыездно проживая в захолустном селе, помнить села с одинаковыми названиями в столь разных местах. Читал дед, скорее всего. Или карты внимательно изучал. Но главное, старик прав!).

Конокрады

У нас всякая пакость

и пагуба от конокрадства...

В.Даль

За машины люди тогда не ведали. Ездили и пахали на конях и волах. Волы - они посподручнее, но дуже повильные (медленные - с укр). Кони - они швидкие, того и май лакоми. Селяни перебирались через ричку або на своих, або тут купували коней и волов. Вид разу и стали красть скотину. Волов крали неохотно, до утра далёко на нем не поедешь. А кони швидки. З ночи до досвитку вже були в Хотине, або и в Черневцях.

Чаще крали и ховались за Днестром. Это сейчас тут плотина, ричка стала и ширше и глибше. А ранише броды были множественные, от Наславчи до Репуженцев. А коло Бродка и Мошанца доброму коню вода живота не намочит. Там и продавали коней. А если кони були знатными, то гнали в самый Дрогобыч. Там кони дуже в цене держались. А те, что похуже, заворачивали в Каменец. Бувало, шо крали и валили на мясо, особливо волов.


Був такий Грицко Павельчук, прапрадед Петра, шо з фаткой тут ловит. Его з краденым бугаем поймали близ Хотина. Били всем селом. Он притворился мертвяком, а в ночи уполз и перебрался на подольский берег. Полгода отходил от кольев и цепов. А потом скомпанувался з конокрадами. Старые люди розсказували, что появлялся в Бессарабии раз в год, чаще летом. Заявлялся в красной или голубой сорочке, в новых штанах с кожаными латками на заду и в яловых сапогах с тонкой пидошвою, шоб не було чути, як нога ступает. На голови кубанка козацка з хрестом поверху.

Первым делом, как приедет, в шинок заявлялся. Других угощал и сам напивался. Потом до дому его на тачке везли. Он гроши за то мужикам платил. Проспится дома и первым делом жинку отлупит. Потом всем подарки дарит. И знову из шинка не вылазит. Тверёзый больше молчал. Как напьется, рассказывает за житье вольное конокрадское.

Сбивались в стаи лихие конокрады. У каждого свое место. Атамана слушались без слов. Мигнет оком, поведет бровью, опустит голову, вся ватага знала, що робить кожному. Коней крали у украинского козацства, от Белой Церкви, Умани до Гайворона. Добирались туда больше поодиноч. Прибивались к вдовам, самотним жинкам. И тихо ждали. Высматривали. По шинкам и корчмам сиживали, слушали. Не дай бог заговорить с кем-то своим из компании или дать знать, что знакомы. По ночам собак по селу прикармливали, чтоб не гавкали.

А днем по селам пускали якобы слепого жебрака с поводырем, або калеку без руки или ноги. Те ходили, высматривали, слухали. Примечали добрых коней, где держат, где ночуют, как запирают на ночь. Загодя плели из бересты с паклей накопытники. Чтобы топота копыт не было чути. В темную ночь пропадали кони отразу в нескольких селах. Иных выводили через пролом в задней стене саманного сарая. Выйдет утром хозяин, а на дверях конюшни огромный засов на замке. Вроде порядок. Отомкнет, откроет дверь и сомлеет. Скрозь конюшню садки соседские, небо и хаты видны.

Бывало, как стемнеет, расшивали соломенную покровлю. Один, что моложе, забирался вовнутрь, пилил дышло, которым скрозь стену перекрывали вход. Использовали специальные, на все случаи жизни, отмычки. И называли такие ключи богоугодным словом - хрест. А замок снаружи знову вроде не тронутый. По одному уводили знатных жеребцов, племенных кобыл. Короткими дорогами скакали через Збруч в Польщу.

Шоб не опознали знатных коней, в компании конокрадов були майстри, котори могли так розмалювать тварину, шо и хозяин сумневался, его ли той жеребец. Фарбували звездочки на чоли, а як були, то закрывали, як и никогда не було, або закрывали шкарпетки белые на ногах. Гнедых делали попилевыми (дымчатыми, пепельными), у вороных появлялся загар. А белые кони вже були з яблуками. Хвосты и комы (грива - с молд.) перефарбували.

А то промеж подковой и копытом изнутри подковы вбивали тонкие дубовые клинья, чопики. От разу у коня менялась, знакома всем, походка. Шо шагом, че рысью, або вскачь. Задирали коню голову и заливали за фалку (щеку - с молд.) горилку. Шоб хозяин не узнал, палили раскаленным железом зубы. Напильником у старых коней делали зазубрины на передних зубах, шоб моложе выглядали. Остальных коней, что похуже, сбивали в табуны и угоняли в Винницу або в Проскуров. Бувало, конокрады крали, або домовлялись и уводили гарных молодых жинок.

Наутро в деревнях слышался непрерывный скорбный вой. Потерять коня для селянина значило потерять члена семьи. Без коня - нищета. Женщины, проклиная грабителей, причитали. Хмурые мужики собирались группами, вспоминали подозрительных людей, делились приметами. Тех, кто помоложе и более ушлых посылали в другие села округи. Вызнавали, как дела в соседских деревнях, пропали ли кони у них? Не было ли наводчиков среди местных?

Бувало, караулили и ловили злодеев. Вязали и водили по всем улицам села. Бить должны були все, включая старух и детлахов. Когда конокрад уже переставал дышать, згомот (шум, галдеж - с молд.) сменялся тишиной. Вси тихо расходились по домам. Навроде били вси, злодий умер, а каждый ударил один - два раза. И умереть от одного невозможно.

В живых старались не оставлять. Як конокрад залишался живым, то потом горе було бившим его. У таких в першу чергу угоняли коней, палили дома и сараи. Конокрадов забивали насмерть цепами, кольями, топорами, резали косами, вешали. Трупы казненных зарывали в глухих местах, в ярах, топили в ричках. Або специально, заризаных подвешивали ночью на деревах по трактам, шоб налякать лихих людей, шоб боялися заезжать в села и красть.

Но страшнее висячих мертвяков були ходячие живые. Мужики били от разу всем селом. А когда на конокрада знаходила паморока, отрубали на руках пальцы разом з долонями и стопы ног. Стопы отрубали до пяток, шоб на пятках ходил и мучился. Раны перетягали лыком, шоб кровь не вытекла. И шкандыляли такие по шляхам та базарам. Уси бачили, шо бувае з злодиями за покраденых коней.

Конокрадов проклинали, глядя на, подернутые ржавчиной, плуги и бороны. Некому тянуть! Призывали кару господню в домах, в поле, на многолюдных базарах. Предавали анафеме священники. Ворожили у ворожек и проклинали до седьмого колена. Колдуньи наводили порчу на конокрадов и их близких.

Долго после набега конокрадов не стихали причитания. Тоди и був проклят в поколиннях старийшина рода Павельчуков - Грицко, сгинувший незнамо где. Не осталось за ним ни могилы, ни доброй памяти.

(Я внимательно слушал рассказ деда Карпа. Заодно сопоставлял услышанное с прочитанным ранее. Такие подробности, такое знание тонкостей ремесла, отверженного людьми, племени конокрадов! Не прост дед, ох не прост!)

Погромы и еврейские проклятия...

Кричал Подол, Новое строение, Бессарабка, кричал весь огромный город.

К. Паустовский

Это было в самом начале того века. Может 903, может 904 год. До войны с японцем. Из села стал надолго исчезать Петро Павельчук, сын Грицка, прадед и тезка Петра, занимающегося ныне забороненным способом рыбной ловли. Возвращался в село гладким, откормленным, при грошах. Долго не могли селяне узнать, где Петро был на "заработках", пока спьяну не проболтался в корчме сам Петро. Он хвастливо заявлял, что нашел прибыльное дело, риску никакого, зато добычь карманы оттягивает. Теперь ему сам черт не брат.

До девятнадцатого года ездил Петро в Кишинев, Киев, Черневци, Житомир, Жмеринку и еще бог знает куда. Как и отец, с такими же как он сам лихими людьми въязався в шайки. В это время начались еврейские погромы. Громили еврейски кварталы в городах и еврейски местечки з чорнои сотни, белогвардейцы, зелени, петлюровци, красноармейци и просто городски бандиты. Когда громили петлюровци и зелени, то казали, что бьют "жидо-комунякив". Когда громили красные, було навпаки. У Котовского старослужащи казали, шо в первой конной армии громили еврейски лавки и кричали: "Бей жидив и буржуив!"

Петро быстро смекнул, где можно поживиться. Сначала примкнули к черной сотне, громили лавки, магазины, грабили дома. Потом отделились и стали грабить небольшой бандой. Вымогали, угрожали, избивали, пытали, насиловали молодых женщин и девушек. Набивали карманы золотом и деньгами, уходили и пропивали, а вслед им неслись проклятия ограбленных лавочников и ремесленников. На их головы призывали самые тяжкие кары обесчещенные и опороченные женщины. В синагогах и молильных домах раввины проклинали насильников, призывая бога наказать преступников и их потомков.

(Дед Карпо умолк. У противоположного берега плеснула большая рыба. Шумно вздохнув, дед достал свой портсигар и закурил "Ляну". Роман попросил меня привезти для деда несколько пачек именно молдавской "Ляны". Долго смотрел в сторону места, где плеснула рыба. Докурив сигарету, зажал мундштук между пальцами. Сложив ладони ковшиком, хлопком послал окурок в воду).

- Еврейские проклятия таят в себе большую силу. Они страшнее цыганских и обязательно збуваются. - продолжал просвещать меня дед. - Проклятие раввина не правит божьим гневом, это только обращение в суд к Божественной справедливисти. Как проводится проклятие, не знает никто. Раввин призывает к проклятию, по просьбе жалобщика, по своему разумению. Раввин совершает проклятие под свою собственну видповидальность. Подавший в божий суд, сам попадает под внимание господа. Если человек, на которого подали в суд невиновен, божье наказание падает на подавшего жалобу. А бувае так, шо господне наказание падает и на призвавшего проклятие.

(Я слушал Деда Карпа и вспоминал прочитанное. За свою историю в течение нескольких тысячелетий евреям есть кого и за что проклинать: разрушение еврейского государства правителем древней Вавилонии Навухдоносором; еврейский народ вырезали во время крестовых походов; евреев обвиняли во всех смертных грехах и в первую очередь за то, что дали миру Христа и отказались от него; гонения евреев Александром Македонским; Разрушение Титом Флавием Иерусалима и Иудейской святыни - храма на холме; насильственная высылка евреев из большинства стран Европы и всего мира; еврейские погромы, уничтожение евреев в Польше и казаками на Украине, потом Холокост, государственный и бытовой антисемитизм.)

В родном селе уже была власть румын. Жинка Петра с детьми голодувала, а сам Петро гарцував по Украине. - продолжал дед Карпо. - Вернулся домой поздней осенью двадцатого года каликою: изувеченный, кривошеий, с парализованной правой рукой. Свои же его покалечили, когда награбленное делили. Сам Петро казав, шо за Черневцями двое скрутили ему голову за золоту бранзулетку. С высокого обрыва скинули его в Прут. От падения в воду его задержали кусты. Вернулся поездом из Чернивцив. На станции два дня сидел як прибитая собака, пока мужик из Непоротово с каруцою не привез его в село. Года не прошло, як згинул Петро от чахотки. Кашлял так, что чорна кровь с него кусками выскакала, як мясо. Так накликав проклятие на свою голову и свой род до седьмого колена второй Павельчук, Петро, сын Грицка.


- Еврейские проклятия Павельчуков на Петре-погромщике не закончились, - продолжал дед Карпо. - Иван, средний брат Петра, с детства придурковатый, внимательно слухал рассказы брата о, легко нажитом на погромах, богатстве, и глотал слюни. Но богатых евреев в селе не было. Герше - портной, Лейба - сапожник, да Мойше - бедный, криворукий от рождения.

- Это было при румынах. Уже после того, как я перешел по льду Днестр. Помятаю все, як перед собой бачу. Будучи молодым, пьяный Иван ночью закинул трунву (гроб) с евреем-соседом Герше на соломенный дах (крышу - с укр) старого сарая. - тихо промолвил Карпо.

- Зачем?

- Разве пьяный скажет, зачем? Таков он был, шо пьяный, шо тверёзый. То, по дороге домой из корчмы утопит соседскую собаку в чужой кирнице, то запалит плит (плетень) или скирду соломы. В селе уже тогда говорили, что все Павельчуки порченые и проклятые ...

- То случилось як раз на предвечирок. - начал рассказ Карпо. - На завтра была суббота. Я сам видел, как сосидка старая Маня, жена Герше, открыла все окна. Затем вышла из сеней с казаном (ведром) воды. Подошла до плота в нижней части подворья, за которой чернел глыбокий яр. Через пролом обережно, чтобы не расплескать воду на собственном подворье, перетащила казан. З розмахом вылила воду вглубь яра. Затем долго полоскала казан у соседской кирницы, каждый раз унося и выливая воду в яр. Тот ярочок и тогда переходил в эту самую затоку Днестра. Когда Маня вынесла из дому и вылила в яр воду, я зрозумел, что старый Герше, который в последние месяцы усыхал на глазах, умер.

- Зачем льют воду в овраг? - спросил я.

- Воду должны вылить и соседи. Но это только у евреев. Поскольку в хате Герше проживала единственная в этой части села еврейская семья, больше никто воду не выливал. Вокруг жили украинцы, поляки и молдоване. По еврейскому поверью, ангел, давший Герше, шоб он умер, проглотить с кончика меча каплю желчи, в ведрах с водой омывает свою зброю. Воду надо вылить, шоб она не попала в кирницу и не принесла несчастья другим. Выливают суп, компот, воду из кадушек во дворе.

- Сосед-плотник сколотил трунву (гроб). В субботу нельзя хоронить. Я, тогда молодой, ему помогал. Сосед, знавший еврейский язык и звычаи, пробурував в досках декилька отвирив, дюрок.

- Зачем?

- Я сам не знаю. Кажут, так повено буть (должно быть).

Вышла Маня. Заголосила, что они одни и некому допомогти. Тогда в селе осталось еще две еврейские семьи, совсем старые люди. Переодели мы Герше, завернули в простынь. Под голову положили торбу с черепками. Глаза закрыли камешками, шоб свита бильше не бачив. В руки сосед вложил небольшие патички, как у христиан свичку. А саму свичку сосед закрепил у головы и запалил.

- Зачем? - снова спросил я.

- Патички вкладают в руки, шоб умершему було легче крокувать (шагать). А свичка, шоб светить в дорози. Путь неблизкий.

Трунву положили на широкую приспу. Чтобы уже не возвращался Герше в хату. Не положено обратно покойника заносить. Шоб беду в хату не занести. Положили мы Герше, а сосед сел на земню. Говорит:

- Положено посидеть у покойника.

Я сел на приспу. Сосед сказал:

- Не положено. Шива кажет, что сидеть надо только на земне.

Я сел рядом с соседом. Посидели, как положено, потом сосед поднялся. Я за ним. Разошлись по своим хатам.

До свитанку заголосила старая Маня. Заводит, аж в душе смурно. Собрались соседи. А Маня на пошитый соломой дах прибудовы (пристройки) показуе. А там наверху трунва з Герше.

- Иван Павельчук з шинка вертався пьяный. - росказувала стара Маня. - Побачив шось на приспи, подошел, от разу злякался. Потом взяв трунву и закинув на дах (крышу).

Високо закинув. Сам здоровый, а Герше перед смертью усох, ничо не важил. Зареготал як жеребец пьяный Иван и пошел до своей хаты спать. Наверно, на ранок придурок забыл, где пил и что творил. Маня все скрозь окно бачила, но боялась выйти або закричать. От пьяного Ивана богато дэ чого можно чекать.

- Сняли мы трунву з даху, поправили Герше в трунве. Глянула Маня, а камушков на очах немае. Нельзя без камушков. И другие нельзя ложить. Не положено. Стали мы искать камушки. Один скоро найшли. В трунве, рядом з Герше был. А второго нет! Что делать? Послал меня сосед, як молодшего, на дах. Долго шукав я тот камушек. Найшов. Поклали на очи, трунву с Герше поклали знову на приспу. Тут пришли Лейба и Мойше с жинками. В воскресенье поховали Герше. А Маня заводит, проклятия на голову Ивана и всех Павельчуков шлет. Потом ходила до раби, еврейского попа, подавать на Павельчуков в еврейску школу.

Так род Павельчуков був проклят еврейскими проклятиями уже второй раз. Иван незабаром (вскоре) так и кончился пьяный у шинка под забором. Ни жинки, ни детей на белом свете не оставил. Никто замуж не шел за бластаматого.

Подлость

Собственную подлость доносчик выдает за нечто в виде долга.

Варлам Шаламов. Колымские рассказы

То тоже я добре помятаю. Румыны тогда были у власти. Михайло Павельчук, мой годок, племянник Ивана, шо трунву на дах закинув, дед Петра, наймался работать по хозяям. Когда хозяин с жинкой поехал гарабой за снопами жита, Михайло молотил на другой его делянке. Намолотил себе большую торбу и в папушою (кукурузу - молд.) чужую сховал. Темной ночью рассчитывал забрать домой. Дети соседские увидели, побежали к хозяину, росказали. Тот в в той час в село въехал на гарабе с житными снопами. А тут жандарм назустрич як раз. Пожаловался хозяин на Михайла. Жандарм сел рядом на гарабу и поехали разом на делянку.

Найшли то жито в кукурузе. Михайло на колени упал, клянется, что больше воровать не будет. Но жандарм був соби на уми. Забрал Михайла в примарию, запер до утра. Пришел утром, открыл и говорит:

- Выбирай! Двести лей штрафа, або пятьдесят батогов, або на полгода в Сучавску тюрьму.

Бросился в ноги Михайло. Просит не губить. Пятьдесят батогов не выдержать, двести лей ему до осени не заработать, а в тюрьму, так лучше повеситься. Жандарм навроде сжалился:

- Ладно! На первый раз прощаю. Но все, что почуешь, что побачишь в селе, любые нарушения, я все должен знать. Особенно про политических и коммунистов. И не смей скрыть что-нибудь. Як ты справно будешь служить, мне доложат другие! Понял?

Почал Михайло доносить на сельчан жандарму. В селе жил один приймак, навроде в девятнадцатом в Хотине в восстании участвовал. Но жил тихо. В последнее время стали к нему наведываться чужие, с других сел. За закрытыми виконецями (ставнями - с укр.) по вечерам сидят, не пьют, о чем-то говорят. Сообщил Михайло жандарму. Жандарм и кажет:

- Больше в той части села не появляйся. Без тебя справятся. А ты все примечай и докладай!

Сообщил жандарм в Хотинскую Сигуранцу. Подкараулили, когда собралось в хате человек шесть и заарештували. Один, правда, успел лесом к Днестру убежать. Бросился в воду и на тот берег. Граничеры стрелять стали, но не попали. Было видно, как темная тень из воды на берег вскочила и пропала за валом. Остальных судили и в Сучаву отправили.

Как-то встретил Михайла жандарм:

- На понедельник с утра быть в Хотине. В сигуранце с тобой будут говорить по серьезному.

В Сигуранце дали Михайле подписать бумаги, вручили пятьдесят лей за усердие и стал Михайла осведомителем в Сигуранце. Важным стал, село по хозяйски оглядывает. Попритихли селяне. Земля слухами полнится. Сторониться стали от Михайла. А он и в ус не дует. Говорит землякам:

- Вы теперь у меня вот где! - и кулак стиснутый показуе.

Однажды поздним вечером в темноте пролетела мимо Михайла острая фурка (вилы - молд.), застрягла в стене саманной хаты. Стал осторожнее Павельчук, но взыграла в нем лютая ненависть к сельчанам:

- Я на службе! Никому не позволю закон нарушать!

Видел себя Михайло на службе королевской. Так и до поста жандарма, если постараться, дойти возможно! Только денег мало платили. Одни гроши. Увидел как-то старого Матвея Урсуляка в сельской лавке. Старик купил отрез.

- Для кого? - подумав себе Михайло.

Стал следить Михайло за подвирем Урсуляковым. В первый же вечер вышел кто-то молодой из хаты Матвея, прошел до нужника, потом закурил. Когда прикуривал, серник осветил лицо. Узнал Михайла старшего сын Матвея - Макара. Совсем юным участвовал в хотинских беспорядках. Власти объявили его в розыск. Потом исчез. Потом знову появился. Видели его коло Сорокской тюрьмы для политических, потом по Хотинскому базару ходил. И вот ...

Назавтра отправился Михайло на подвиря Урсуляков. Только поднялся по косогору на подвиря, Матвей вышел из хаты. Матвей потом рассказывал, что Михайло осмотрел подвиря, сарай. Потом без разрешения в хату зашел. В сенях осмотрел драбину (лестницу), прислоненную к стене напротив лаза на горище. В комнате никого. Затворил за собой дверь и показал пальцем наверх:- Макар твой там?

По тому, как вздрогнул отец, как втянул голову в плечи, Павельчук понял:

- Попал! Там!

По хозяйски прошелся по хате, с припечка захватил жменю жареного насиння. Начал лузгать. Распробував, добру половину соняшника высыпал в свою глубокую кишеню.

- Завтра отведешь кобылу с от тем диваном (ковром) на станцию! Привяжешь до конов"язу на подворье Домбровского. Стукнешь в крайнее окно и сразу же уйдешь. Уразумел?

Молча наблюдал, как бледнеет старый Матвей, потом добавил:

- Если хочешь сына видеть на воле, а не в Дофтане!

И сразу же покинул подворье Урсуляков.

(Дофтана - расположена в восьмидесяти с лишним километрах северо-западнее Бухареста. Печально известная, с дурной славой, тюрьма в Румынии. Ее называли "Румынской Бастилией" с нечеловеческими условиями содержания узников. Воздвигнута в 1895 году близ горнодобывающих рудников. Там и работали заключенные Дофтаны. Жестокие пытки, туберкулез, силикоз, болезни костей и суставов косили обитателей этой страшной тюрьмы. В Дофтане в разное время находились в заключении и два будущих руководителя Румынии: Георге Георгиу-Деж и Николае Чаушеску.

По различным сведениям, в Дофтане сейчас первоклассный отель. Экскурсанты могут не только провести с комфортом несколько дней в этом отеле, но и просидеть ночь в самой настоящей камере либо карцере, которые сохранили в первозданном виде. Рядом с бывшей тюрьмой расположена дискотека и другие увеселительные заведения). - Прим. автора.

Домбровский, приехавший по зализничей службе из Станислава (Ивано-Франковск), работал на станции электриком. По слухам, занимался скупкой краденного. Вместе с женой перешивал принесенную ему одежду. По воскресеньям его жена пани Ядвига Домбровская поездом увозила перешитое на продажу в Черневци. Перешивали так, что обкраденый не мог узнать в новосшитой одежде украденное у него. А может боялись люди. Росказували, один узнал в детском пальто соседского мальчика сукно от своего кафтана, перешитого Домбровской. Незабаром его найшли в придорожной канаве еле живым. Поздним вечером ему накинули на голову мешок и жорстоко избили.

Незважаючи, шо Матвей отвел кобылу з диваном, Михайло таки сказав жандарму за Тараса. Незабаром зловили его его на станции в темной ночи. Заарештували его и отвезли куда-то. Навроде и Павельчук не виноват.

Михайло Павельчук вошел во вкус. За малейшие провинности заставлял селян отрабатывать у него на подворье. Убрали и скинули в овраг мусор. Нарезали у яра вербы, обтесали колья, сплели высокий плетень. Появился поросенок, затем корова. Потом сельский божевильный дурник Митька Рыжий стал пасти стадо Павельчуковых овец. Хозяином стал Михайло. За год новую хату поднял, а старую приспособил под сарай. Потом лех (погреб) вырыл. Сам палец о палец не ударил. Все село у него в батраках. Сыночка свого, малолитного Павла, як ляльку одягал.

Видел все это жандарм, посмеивался в усы. Все явные и тайные дела Михайла знал блюститель закона. Как Михайло держал в страхе все село, так и жандарм держал Павельчука в своем безжалостном кулаке.

Зашел как-то Михайло к знатному столяру, молдованину с русской фамилией - Пантелееву. Тудор Пантелеев трудился над софой для хотинского коммерсанта. Долго смотрел, як з пид руки мастера появляются небаченои красоты резьбовые узоры. Уходя, бросил:

- Сработаешь и мне таку!

- Материал толковый нужен. На софу, чтоб жила долго и была красивой, нужны акация или дуб, бук и липа.

- Акации полно по оврагам. А липу, - указал Михайла на высоченные деревья по краю подворья Пантелеева, - срубишь твои деревья, распилишь, высушишь, пока лето стоит, а осенью сделаешь мне софу!

- Не буду, Михайло, я для тебя липы пилить. У них другая судьба. Эти липы еще сорок годов назад мой батько садил. С германского фронта не вернулся. Под газами сгинул. Дети растут. Для них сработаю софу, стол и все остальное, что в хозяйстве потребно.

Покинул молча Михайла усадьбу Пантелеева. Долго молчал, копил злобу. В конце лета подкинул в соняшники Пантелеева белый солдатский, еще царского фасону, капак (кепка, фуражка - с молд.). А на утро, вроде случайно, прибыли из Хотина два жандарма. А с ними третий, в цивильном. Прошлись по селу, потом огородами. В соняшнике Тудора нашли русский белый капак. Забрали Тудора с собой в Хотин, неделю держали на хлебе и воде в сыром погребе. Вернулся Пантелеев домой исхудавший, заросший, кашлять начал. Дома его "радость" чекала. Все липы, рассказала Параскица, его жинка, в одну ночь были спилены и повалены в сторону Пантелеева подворья. И собака не гавкнула.

Запил горьку Тудор. А потом кровою харкать стал. До весны не дожил. На Стритення Господне отошел Тудор Пантелеев. А его Параскица розумом тронулась, божевильною стала. Оправилась трошки, ходила по селу и насылала на голову Михайла кары небесные, проклинала его и всех его родичей. За Параскицей втихомолку проклинало Павельчуков все село. С легкой руки Параскицы все Павельчуки стали с тех пор носить позорное прозвище - бластаматые (проклятые).

Дикусар

В тот день мы расстались рано, договорившись, что дед Карпо продолжит рассказ в следующий мой приезд. Тогда мои личные дела погнали меня домой. На Днестровскую заводь я попал только спустя неделю. В этот раз наше представительство на берегу Днестра увеличилось. С Романом приехал, значительно старше нас, в одеянии, мало соответствующим занятию рыбалкой, человек. Это был, седой как лунь, одетый в светлую, под цвет своей седины, пиджачную пару, старик, сохранивший осанку и жесты, долго пребывающего во власти, человека. Мы поздоровались, познакомились. Я понял, что снова надо доставать из-за сиденья очередную книгу. Нового знакомого звали Иван Андреевич. В прошлом длительное время работал заместителем, потом председателем райисполкома в одном из районов Черновицкой области.

- Евгений! - после приветствия начал Роман. - Прошлую неделю я вспоминал, кое-что записал из жизни села и клана Павельчуков. Поучительная история. Но всего я и не мог знать.

- Роман! Ты говоришь так, словно уверен, что я буду писать о клане твоих земляков. Решил преподнести мне идею?

- Если получится, то это просто необходимо. - сказал Иван Андреевич. - С безобразными людьми мы встречаемся ежедневно, а тут такая концентрация негативного в одном клане в течение нескольких поколений, что невольно задумаешься о возможном наследовании подлых черт характера. Но может статься, речь идет всего лишь о наследственной предрасположенности к дурным поступкам. Это нам читали в ВПШ.

- Дома, чтобы никого не пропустить, я нарисовал родословную Павельчуков. - сказал Роман. - За этим занятием меня застал Иван Андреевич, прибывший в гости к сестре из Черновиц. Оказывается я не знал о существовании еще двух представителей этого клана. Очень показательно! Уверен, что ты сумеешь написать. Тем более, что сам ты уже профессиональный рассказчик!

Я вновь обратился к моей бывшей рабочей, сейчас уже дорожной сумке за водительским сиденьем. Достал мой сборник и, подписав, вручил его Ивану Андреевичу с пожеланиями всего самого превосходного.

Иван Андреевич, так же, как и дед Карпо погладил книгу, полистал, посмотрел фото и количество страниц. Пробежал глазами оглавление. Положил книгу на капот машины и полез во внутренний карман пиджака.

- Впечатляюще. Ладно. Так тому и быть. Не расскажу, а отдам вам мои записи. Каюсь, грешен. У меня была мысль написать об этом клане. Больно много за несколько поколений в нем сосредоточилось скверны. Я написал тут о двух представителях в виде художественного рассказа. Почерк у меня разборчивый, а писатель из меня никудышний. Уверен, вы сделаете это лучше меня. Мое имя вольны даже не упоминать.

Прочитав записи Ивана Андреевича, стал править, редактировать, частично переписывать. Мне важно было сохранить оригинальный стиль повествования, не растерять богатство колоритного языка, глубокую психологию литературного синтеза и элементы художественного вымысла автора записок. О том, чтобы не упомянуть имя автора нижеследующих строк, я даже не подумал. Читатель меня поймет.

Картежное душегубство

Рассказ, написанный И.А.Дикусаром,

экс-председателем райисполкома

(Приведен без купюр,

редакция и корректура мои)


Возрадуются бесы и налетят, увидев час свой.

Тогда творится все, что им хочется:

бесчинствуют игрою в кости и карты.

Всякими играми бесовскими тешатся.

Протопоп Сильвестр.


- У Михайла Павельчука, внука основателя клана Павельчуков Грицка, был поздно родившийся, младший брат Дмитро. Дмитро рос слабым болезненным ребенком. А тут Петра, его отца, годами не видели дома. Жена погромщика еле сводила концы с концами. Перебивались житными пляцками (лепешками), фасолью и мамалыгой. Старший Михайло подворовывал в садах и огородах сельчан, украденное съедал на ходу. У Дмитра ноги стали совсем тонкими, только живот от голода пухнуть стал. Попросила бездетная сестра Петровой жены отдать ей на воспитание младшего сына.

Так Дмитро очутился в зажиточной хате на самой южной окраине Хотина. Корова, поросенок, куры, гуси ... Дядя владел небольшой лавкой. Откормили Дмитра, одели, обули. Определил дядя племянника в гимназию. Мальчик был смышленым, учился охотно. Но, проучившись три или четыре года, бросил. Дмитра влекла лавка. С утра до позднего вечера стоял мальчик за прилавком, осваивая прибыльное ремесло лавочника. Вырос Дмитро, возмужал. Оставался за дядю в лавке, когда тот ездил в Каменец-Подольск, а то и в Черновцы за товаром. Скоро стал Дмитро сначала с дядей, потом самостоятельно ездить за товаром.

На глухой окраине Хотина с утра до глубокой ночи через мутное окно лавки Дмитро видел только противоположный, поросший акациями, кленами, а внизу желтыми вербами, крутой склон огромного, открывающегося на Днестр, яра. Каменец, светлый каменный город с величественной старой крепостью, с огибавшей старый город речкой, богатыми лавками, тавернами и многолюдным базаром казался нарядным и сказочным.

В восемьнадцатом в одночасье сменилась власть. В крае уже правили румыны. Дорогу в Каменец-Подольск перекрыла граница по Днестру. Теперь за товаром ездили только в Черновцы, куда путь был в два раза длиннее, чем в Каменец-Подольский. Сметливый Дмитро предложил вывозить товар на базар в Хотине, развозить его по селам уезда. С гордостью, восседая на, заполненой товаром бричке, въезжал в, бывшее родным, село. Дмитро знал, кто его настоящая мать, но относился к ней равнодушно. Михайла, старшего брата, Дмитро почему-то опасался.

Во время одной из поездок в Черновцы дядя сильно промок под ледяным мартовским дождем. Еще в дороге его стало сильно знобить. До перекрестья, тогда там были только три корчмы, еще правил лошадьми. Как повернул на Хотин, потерял сознание. Кони самостоятельно провезли бричку с, лежащим в беспамятстве, лавочником более восьми километров. Через неделю, не приходя в сознание, дядя преставился.

Теперь все заботы о лавке легли на плечи молодого коммерсанта. Дмитро ездил за товаром, а в лавке оставалась тетя. Из одной из поездок в Черновицы привез совсем юную красавицу-гуцулку с черной косой и синими глазами. Тетя отошла от постигшего ее горя, не могла нарадоваться на молодых. Когда Дмитро уезжал за товаром или развозил в бричке товар по селам, всюду брал с собой молодую жену. Скоро живот синеокой красавицы округлился. Тетка запретила невестке ездить в постоянно трясущейся и качающейся до тошноты, бричке. Она уже видела себя бабушкой. Дмитро ездил один.

Если раньше Дмитро возвращался из Каменца в тот же день, то в Черновицы он выезжал после обеда. Ночевал больше на постоялом дворе. После того, как у одного из постояльцев угнали двух выездных жеребцов, ночевать стал в гостинице "Париж", расположенной на Русской улице на пересечении с Главной. Молодой коммерсант уже мог себе позволить переночевать в престижной гостинице. Во дворе гостиницы были охраняемые конюшни. На первом этаже был ресторан, кофейня. Совсем рядом, окружая центральную площадь, располагались оптовые магазины, где Дмитро закупал нужный ему товар. Утром Дмитро сновал по Русскому базару, скупая все, что имело сбыт в уезде.

После одной из поездок в Черновицы Дмитра дома ждала радостная весть. Родился наследник. При крещении назвали его именем буковинского деда - Трояном. Никто не возражал.

Однажды Дмитро зашел в ресторан поужинать. Свободное место было неподалеку от входа. За столом сидели трое. Кивком головы один из них пригласил Дмитра присесть. Пока ждали заказ, трое решили перекинуться в карты. Предложили Дмитру. Прижимистый Дмитро отказался. Трое стали играть каждый за себя. Петро наблюдал, как исчезали в кармане у выигравшего крупные купюры. Дмитро прикинул:

- Такую прибыль можно положить в карман только после двух поездок за товаром и недельной распродажи по селам. А тут за один вечер!

О том, что в карты люди и проигрывают, не подумалось. Он решил попытать счастья. Сдали карты. Скоро Дмитро положил первую выигранную сумму во внутренний карман. Дальше осторожный Дмитро решил не рисковать. Новоиспеченные напарники не возражали. Наутро, накупив полную бричку товара, приехал домой.

Стоит ли Дмитро за прилавком, ездит ли с товаром по бессарабским селам, а перед глазами мелькают карты, шлепаются об стол, разной толщины, пачки денег. Мучительно считал медленно сменяющиеся дни до среды, когда надо было ехать. Четверг и воскресенье издавна были днями большого Русского базара в Черновцах.

Наконец-то! Едва отряхнув дорожную пыль, Дмитро поспешил в ресторан. Но знакомых картежников не было. Взгляд Дмитра лихорадочно блуждал по, заполненному слоистым табачным дымом, залу. Вдоль глухой стены от зала отгородились деревянные кабинки. В крайней Дмитро узнал одного из партнеров-картежников. Подойдя, поздоровался. Из прошлой компании был только один. На душе полегчало. Дмитро был наслышан о бандах картежников, разоряющих новичков. Но он будет осторожным! Сели играть. Не заметил Дмитро быстрых, как молнии взглядов, не почувствовал легких движений ног под столом. Вначале Дмитро проиграл небольшую сумму. Затем два раза выиграл две суммы, одна крупнее другой.

- Тебе везет! - раздался голос, сидящего напротив, игрока. - А может ты только притворяешься новичком, а ты настоящий шулер?

Дмитро самодовольно молча повел головой. Хотелось испытать счастья в третий раз. Но осторожность победила. Он встал и распрощался. Пошел к себе в номер. Следующим днем, погрузив товар, коммерсант, ловко щелкая кнутом и весело посвистывая, ехал по дороге на Хотин.

Если раньше Дмитро ездил в Черновицы раз в две-три недели, сейчас стал отправляться за товаром еженедельно. Товара привозил все меньше. Голова его перестала считать затраты и выручку. В мыслях Дмитра роились карточные комбинации, в которых он, по его собственному мнению, чувствовал себя, как рыба в воде.

Играл Дмитро с переменным успехом. Выиграв, перестал осторожничать, уже не уходил. Надеялся сорвать значительный куш. Почти каждый раз повторялась одна и та же карточная круговерть. Сначала выигрывал, бывало по крупному, потом по крупному проигрывал, но из игры всегда выходил с небольшим выигрышем. В карты втянулся настолько, что, бывало, забывал прикупить товар для лавки.

Круг картежников в основном оставался неизменным. Они уже знали друг друга, знали повадки и манеру игры. Особенную власть над чувствами Дмитра имел, невысокого роста, худой, с тонкими губами и аспидно-черными усами, то ли цыган, то ли мадьяр. Когда начиналась игра, лицо его становилось непроницаемым, словно маска. Ему везло чаще остальных. Словно невзначай он вытаскивал из карманов, перевязанные резинками, пачки денег. Глядя на цыгана, так окрестил его Дмитро, в мозгу проносились шальные мысли:

- Не работает, не стоит за прилавком, а деньгами словно играется. Но не сорит! Несправедливо! С утра до утра сидит за карточным столом, словно родился за ним. Я тоже мог бы ездить сюда только играть и увозить, перевязанные резинками, тугие пачки купюр! А то покинули бы затертый Хотин, перебрались с Оленой и Трояном в город.

Однажды Дмитро стал проигрывать цыгану с самого начала игры. Потом немного отыграл. В это время официант принес на подносе и поставил перед игроками поднос. На подносе стояли рюмки с цуйкой. Все взяли по рюмке. Взял рюмку и малопьющий Дмитро. Цуйка обожгла горло, проникла, казалось, в самую душу. На сердце стало теплее. Проигрыш уже не казался таким значительным. Он рвался отыграть свои деньги, но встал один, другой, и компания распалась. Домой Дмитро впервые ехал без настроения.

В следующую среду Дмитро вез в потайном кармане толстую пачку крупных купюр. Стремясь отыграться за прошлый раз, стал резво поднимать ставки. На непроницаемом лице цыгана на мгновение округлились глаза. Сначала Дмитро выиграл. Ставки увеличивались. Официант удивительно вовремя поставил на столик рюмки с цуйкой. Залпом выпив одну, не заметил, как рука потянулась за другой рюмкой. Проигрыши следовали один за другим. Рука, словно голова не ведала, потянулась за третьей рюмкой.

- Иду на все!

И проиграл. Стал считать деньги, чтобы отдать проигрыш. Не хватает! Одолжил Дмитру нужную сумму под честное слово низенький толстяк. Добрая душа! Толстяк обычно играл редко, больше наблюдал. Отдал Цыгану Дмитро деньги сполна, потому, что карточный долг дело святое! А у толстяка просто занял до следующей среды. Это уже не карточный долг, обычное "взаймы".

Приехал Дмитро в Хотин впервые без товара. Подождал, пока не стемнело, поехал домой. Сказал тетке, что товар разгрузил в лавке. Дни тянулись вязко, ночи еще круче. Ходит ли Дмитро, стоит за прилавком, ложится ли, а перед глазами карты в воздухе порхают, звучно шлепаются об стол. Дмитро потерял аппетит, затем и сон покинул его.

- Где денег взять, чтобы отыграться? - не покидал его вопрос.

Ночью Олена придвинулась к нему, прижалась, обняла. Попыталась поцеловать. Неожиданно для себя Дмитро оттолкнул от себя красавицу жену и не рассчитал. Свалилась Олена с кровати, головой ударилась об стол. А Дмитро и головы не повернул. От отчаяния Олену тянуло завыть по звериному, броситься на обидчика, вцепиться зубами в, одночасье ставшую ненавистной, руку. Нельзя! Троян рядом на кровати посапывает. Тетя в соседней комнате. Золотая душа! Нельзя ее волновать. Повернулась Олена к мужу и вполголоса:

- То-то холодный ты со мной стал! Зазнобу какую в городе себе нашел?

- Дура! - Дмитро впервые среди ночи покинул, ставшую враз ненавистной, супружескую кровать.

Ушел в соседнюю велику хату. В бессарабской части Буковины эту комнату называли и по молдавски: каса маре. Лег на софу, заложил руки за голову. Не идет сон. В голове одна думка не дает уснуть, душу точит. О жене до утра не вспомнил.

- Где взять денег? Долг надо вернуть! И отыграться! Не может ему не везти так постоянно! Выигрывал же раньше! Должен выиграть!

Стало светать. Сначала на фоне светлеющего неба проступили перекрестья оконных перегородок, за ними на потолке стали видны толстые, через всю комнату, балки. Внезапно Дмитро напрягся.

- Балка! Лишь бы на месте все было! Лишь бы не поменяла место!

Дмитро вспомнил. В детстве он не раз видел, как дядя, встав на табурет, доставал из-за балки, что у самого окна, жестяную коробку из под чая. Красивая была коробка! Золотые и красные лаковые узоры по ней расписаны. Дядя в ту коробку укладывал наиболее крупные купюры. Затем коробку снова водружал за балку. Задвинув жестянку поглубже, дядя спускался вниз и ставил табурет в угол.

- Лишь бы на месте! А вдруг там ничего? - по спине Дмитра пошла мелкая дрожь, словно озноб прохватил.

Дмитро на цыпочках прошел в угол касы маре и поставил табурет у окна. Туда же ставил табурет и дядя. Взобрался на табурет и, держась за откос, стал шарить за балкой.

- Есть!

Стараясь не громыхать, осторожно вынул жестянку из выдолбленной ниши и спустился. Руки дрожали. В голове метались обрывки мыслей. Сев на софу, открыл коробку. Сердце гулко забилось, затем сладостно заныло, застенало. Коробка больше, чем наполовину была заполнена крупными купюрами. Перед глазами Дмитра снова замелькали карты. Потом наступило сожаление о происшедшем с женой.

- Как она там, одна?

С тех пор как они поженились, это была первая серьезная размолвка. Считал себя виноватым перед Оленой, но угрызений совести не ощущал. Спрятав под гору вышитых подушек жестянку, на цыпочках прошел в их комнату. Троян, широко раскинувшись, спал на спине. Олена лежала, свернувшись в клубок. Чтобы не потревожить ее сон, несмело вытянулся на краю кровати. Олена не спала. Повернувшись к нему, легла набок, подперев голову рукой. Глаза ее были широко открыты.

- Что с тобой? В последнее время ты сам не свой. Не то, что ко мне, к Трояну редко подходить стал. Что тебя мучает, Дмитро!

- Это пройдет, Олена! Это не то, что ты думаешь! Никого у меня нет. Кроме тебя, мне никакая женщина не нужна, поверь ...

Олена обняла его, прижалась и спросила:

- Правда?

- Правда! Спи!

Олена обняла его сильнее, стала целовать. Дмитро ощутил на своей щеке ее слезы. Раньше в минуту объятий и поцелуев он забывал об усталости, о неудачной сделке и малой прибыли. Почувствовав прижавшееся тело жены, Дмитро забывал обо всем и они сливались в долгом поцелуе ... А сейчас ... Олена его страстно обнимала, а у Дмитра перед глазами вдруг широким веером разлетелись карты. Запестрело все вокруг от кувыркающихся, порхающих как метелики, карт. То хлестко шлепались они об массивную ресторанную столешницу, то бесшумно планировали, каждая в свой черед и на свое место.

Объятия Олены ослабли. Она отвернулась к стене, снова свернулась клубочком, словно пряталась ото всех, и затихла. Дмитро так и лежал с широко открытыми глазами. Его мыслями снова овладел счет. Сколько отдать долга толстяку, на сколько у соседа купить овса, сколько предстоит заплатить за товар, чтобы никто из домашних ничего не заподозрил, сколько ... В ближайшую среду он развернется! Отдаст долг, купит товар и отыграется полностью и выиграет. Сейчас у него денег хватит на самые крупные ставки. И выигрыш будет богатым ... И тогда ... Что будет тогда, он еще не знал. И загадывать не желал. Главное - он отыграется!

В среду Дмитро приехал в город, когда солнце еще стояло высоко. Ходил по городу, подолгу стоял у прилавков, рассматривал товар, приценивался. В одном из магазинов на витрине увидел карманные часы с массивной серебряной цепочкой. Крышка, украшенная барельефом и тонкой резьбой, открывалась, издавая удивительной мелодичности музыку. Дмитро давно хотел такие часы. Старые часы, доставшиеся в наследство от дяди, были без музыки. Кроме того, они часто выходили из строя. Вот и сегодня, решив перед выездом со двора посмотреть, который час, обнаружил, что часы не идут. Он уже видел на себе, пристегнутую к петельке пояса, свисающую модную цепочку.

Но часы остались за стеклом витрины. Дмитро покинул магазин.

- Сейчас не время покупать часы! Каждый лей имеет значение! Деньги нужны для выигрыша! Часы и все остальное куплю потом, когда отыграюсь и верну долги. Но главное, надо вернуть деньги в жестяную коробку и положить ее за балку!

Старые часы Дмитро отдал пожилому, известному своим мастерством, часовщику. Тот обещал починить часы назавтра.

Словно неприкаянный, слонялся Дмитро по центру города. С нарастающим нетерпением поглядывал на, подвешенные к чугунному столбу, огромные часы. Переводил взгляд на часы ратуши. Часы показывали время с разницей в две минуты. Еще никогда так медленно не тянулся день!

Наконец стемнело. В окнах домов зажигались огни. В городе недавно запустили новую электростанцию. Состоятельные горожане постепенно сменяли керосиновые лампы на электрическое освещение.

- Надо только отыграться! И выигрывать! Тогда всей семьей переедем сюда. Тогда проведу электричество и в ...

Дмитро уже видел себя владельцем большого, залитого электрическим светом, магазина.

Дмитро не заметил, когда загорелись разноцветными огнями окна гостиницы и ресторана. На город опускался синий буковинский вечер.

- Пора!

В крайнем слева кабинете ресторана штора была отодвинута. Значит игра еще не шла. Дмитро забыл, что сегодня он не обедал. Но голода, несмотря на, устоявшийся и возбуждающий у клиентов аппетит, запах дорогих закусок и жареного мяса, он не чувствовал. Всем его существом овладела, захватившая все тело, дрожь. Нарастающее возбуждение вызывало в его животе приятное, волнующее подташнивание. Словно перед Рождеством и Пасхой в детстве, когда тетя с дядей дарили ему подарки. В пальцах рук ощутил так знакомый, будоражащий зуд.

В кабине компания в основном была на месте. Не было только малорослого толстяка. Вот и он! Дмитро вслед за ним шагнул в кабину. Как только Дмитро сел, кто-то бесшумно задернул штору.

Игра началась. Но с Дмитром играть не хотели. Он это видел. С достоинством он вытащил толстую пачку денег. Вернул долг толстяку. Убрал деньги во внутренний карман кафтана.

- Играем!

Сдали карты. Игра в этот раз долго шла с переменным успехом. Ставки были небольшими. Официант уже трижды приносил рюмки с цуйкой. Внезапно цыган резко увеличил ставки и выиграл. Кровь прилила в Дмитрову голову. Положил в банк крупную сумму. Стал тянуть карты. Выигрыш! Еще раз сдали карты. Снова Дмитро выиграл! Ставки увеличили, все напряглись. У толстяка на лбу и шее вздулись жилы. Только, играющий против Дмитра, цыган был спокоен и равнодушен, словно происходящее в кабинете его не касалось.

- Иду на все!

У Дмитра потемнело в глазах. Проигрыш! Так по крупному он еще не проигрывал. Но ведь выигрывал?! Дмитро, как заведенный, достал из кармана штанов деньги, предназначенные для покупки товара. Тут сразу на все нужно идти! В этот раз партия должна быть его!

- Иду на все!

Дмитра попросили показать сумму. Подсчитал. Не хватает! Но в этот раз он обязан выиграть. Его черед! Снова выручил толстяк. Одолжил до следующей среды. Есть добрые люди!

- Тяни!

- Карты на стол!

Кабинет вместе с мебелью и людьми закачался. Стало противно тошнить.

- Проигрыш!

Первым поднялся цыган. За ним остальные. Последним покинул кабинет толстяк. Выходя бросил:

- В среду!

Подошел официант с подносом. На нем крует (графинчик - рум) с цуйкой и рюмка. Опрокидывая одну за другой рюмки, Дмитро опустошил крует. Подошедшему официанту сказал, что вернет долг в будущую среду. Официант учтиво поклонился. Дмитро был известным постояльцем!

Утром очнулся от дикой головной боли. Как попал в номер, не помнил. Пошарил по карманам. Пустой бумажник исчез. В поясном кармашке штанов нащупал ключ-жетон от клети, где вчера поставил лошадей. На хотинскую дорогу выехал задолго до обеда.

- Что делать? Где добыть деньги! Ему необходимо вернуть долг толстяку и отыграться за проигрыш.

О тете, которую обокрал, почему-то не вспомнил.

У корчмы кони сами повернули влево, на Хотин. Проехав несколько саженей, Дмитро натянул вожжи так резко, что кони от боли в растянутых губах, заржали. Развернулся, на перекрестке снова повернул влево и стегнул лошадей. Миновали Крокву, а Дмитро продолжал настегивать коней. Дмитро решил проехать по селам, в которые ездил с товаром, где закупал овес. План его был предельно простым и ясным. Чтобы вернуть долг, отыграться и выиграть требуемую сумму, он должен занять деньги. Много!

Наконец на пригорке показался большой дом из крейды, покрытый оцинкованной жестью. Глухой забор из плиточного камня, массивные дубовые ворота. Стучать пришлось долго. Наконец вышел хозяин. Они были знакомы давно. Еще мальцом к нему приезжал Дмитро с покойным дядей. Неоднократно в прошлом давали взаймы друг другу крупные суммы. Потом стали кумовьями. Они доверяли друг другу.

Хозяин пригласил в дом. Усадил за стол, предложил принести графин доброго вина. Дмитро отказался.

- В Вену еду. Привезу два мотора, маслобойку, две мельницы, плуги, швейные машины. Договорился по очень выгодной цене. - Дмитро сам удивился тому, как складно он врал. - Но капитала своего не хватает. Прошу на месяц взаймы под тридцать процентов. Дело выгодное!

По тому, как у хозяина округлились глаза, Дмитро понял, что попал в цель. Уже не думая, продолжал врать резвее:

- Можно под проценты, можно у вас в селе мельницу с маслобойкой поставить. Если пожелаете участвовать, можем владеть на паях. Плюс вы как управляющий ...

- Сколько нужно? - хозяин уже не думал.

Спешил, как бы не ускользнуло из-под носа выгодное дело. Мельница, маслобойка ... Дело надежное ... Так, до конца жизни хватит и детям в наследство останется.

Еще не веря в исход разговора, Дмитро назвал сумму. Она была солидной, не вызывала никаких подозрений. А Дмитро, словно настегивая лошадей, гнал дальше:

- Сегодня надо, кум! Завтра с утра выезжаю на Черновицы, а там поездом. Если не можете, кум, ко мне просился один из Сербичан.

- Сейчас! Только часть денег надо мне занять. Немного не хватает.

Кум побежал к соседу. Скоро вернулся. Вместе сосчитали деньги. Дмитро смотрел на купюры, а перед глазами снова стали порхать карты.

- Расписку будем заверять у нотариуса или в примарии? - спросил, еще до конца не верящий удаче, Дмитро.

- Напишите, кум от руки, свои люди мы!

До вечера Дмитро побывал в четырех селах. Вернулся в Хотин, когда стемнело. Побыв для виду в лавке, прибыл домой. Там все было спокойно.

Словно на горячих угольях прошла неделя. В среду пополудни Дмитро запряг коней. Застоявшиеся за неделю кони несли бричку споро. В "Париже" заказал номер, поставил в клеть коней, засыпал вдоволь овса, клеть запер ключом-жетоном. В городе зашел к часовщику, забрал отремонтированные часы. Еще засветло им снова овладело знакомое возбуждение, зуд в кончиках пальцев... Вернулся в гостиницу. Прилег отдохнуть и ... забылся.

В восемь вечера его словно подбросили пружины. Умылся, оделся, долго прихорашивался перед зеркалом. Довольный собой, в предвкушении предстоящего выигрыша, насвистывая, Дмитро спускался вниз.

- Сегодня он возьмет свое! Не все цыгану праздник! Сегодня они у меня станцуют! Сейчас хватит на все! Долг верну, ставки сразу потребую крупные, чтобы не играться! Потом, в первую очередь, верну тете. Как бы не полезла за балку! Остальные подождут, когда ...

Вся компания была в сборе. Заказали по рюмке цуйки. Как и прошлый раз, вначале игра шла с переменным успехом. Дмитром овладевал, еще не испытанный, безудержный азарт. Он был уверен в своем успехе. Если он выигрывает небольшие суммы, то и на крупных ставках ему должно повезти. Сегодня он был уверен в успехе, как никогда.

Ставки резко повысились. Сначала выиграл Дмитро, потом цыган. Затем снова улыбнулось счастье Дмитру. Он почти восстановил сегодняшнюю проигранную сумму. Вот, выигрыш уже превысил проигрыш. По крупному играли только цыган и Дмитро. Вот сорвал банк цыган! Снова Дмитро! Все! Сейчас ему ничто не помешает. Он уже прикинул, какая карта на руках у цыгана! Все остальное в отбое. Дмитро отлично помнил те карты.

Но что это? Вышедшая в самом начале из игры, карта вновь оказалась в руке цыгана! Не может быть! Дмитро перевернул карты и стал лихорадочно искать. Вот она! Две одинаковых карты в колоде?! Дмитро схватил цыгана за руку и притянул к себе. Из сдвоенной манжеты цыганской рубашки показалась еще одна карта. Мухлюют! Жулик!

- Караул! Поли ...! - голос Дмитра прервался.

Дмитро почувствовал, как что-то острое почти без боли воткнулась в правый бок и проникло вверх, пронзило грудь до самого сердца. У Дмитра перекрыло дыхание. Ни вдохнуть, ни крикнуть ... Задернув плотнее штору, Дмитра быстро обыскали. Забрали остаток денег, часы и ключ-жетон от клети с конями. Двое под руки, словно пьяного выволокли на улицу. Третий, с ключом-жетоном открыл в конюшне клеть и вывел лошадей. Не спеша запряг бричку. Обогнув двор, выехал на Русскую. Там его ждали подельники. Погрузив, еще стонущего, умирающего Дмитра, поехали вниз в сторону Прута. Не доезжая до железнодорожного переезда, еще раз обыскав, Дмитра столкнули с высокой насыпи, оставив умирать в придорожной канаве.

Тело Дмитра обнаружили, идущие утром на базар, жители припрутской окраины. Вызвали полицию. Составив протокол, тело неизвестного перевезли в городской морг. Раздев труп, долго не могли определить, от чего наступила смерть. Один старый служитель морга, осмотрев труп, указал следователям на крошечную, в виде точки, царапину в правом подреберье. Лишь сделав вскрытие, определили причину смерти. Вся брюшная и грудная полости были заполнены черной, частично свернувшейся кровью. Найденный был убит тонкой заостренной спицей. Ее воткнули в правое подреберье снизу вверх. Спица прошла печень, повредила диафрагму и проникла в грудную полость. Найденный погиб от медленной, но массивной кровопотери.

Между тем, следователь, тщательно исследовал одежду и обувь покойного. Не было ни одной зацепки, которая помогла бы установить личность покойного. Повторно осматривая картуз, следователь отогнул клеенчатый отворот околыша головного убора. Без труда прочитал написанное карандашом печатными буквами слово: Павельчук.

Появилась зацепка. Судя по одежде, убитый был сельским. Значит приезжий. Если убили ночью, следовало в первую очередь опросить постоялые дворы и гостиницы. В тот же день в "Париже" сообщили о пропавшем ночью постояльце. Метрдотель опознал труп. Одновременно он сообщил, что их постоялец допоздна засиживался в ресторане. Официант опознал убитого. Сказал, что покойный при жизни каждую среду сидел в кабинете ресторана в компании картежников. По наблюдениям официанта, покойный при жизни проигрывал крупные суммы. Самих картежников и след простыл. Расспросив о приметах, следователь пришел к выводу, что злоумышленники не местные, залетные.

В журнале регистрации был подробный домашний адрес покойного. Через хотинскую жандармерию о случившемся сообщили родным. В тот же день Олена с тетей и малолетним Трояном выехали в Черновицы. Переночевав в родительском доме, Олена оставила Трояна с бабушкой. Вместе с отцом и тетей пошли в морг. Скоро прибыл и следователь. Сначала было опознание. Затем тело забрали и перевезли в Хотин.

Шла спешная подготовка к похоронам. Поскольку в доме денег не было, карманы Дмитра были пусты, запасным ключом тетя открыла лавку и обомлела. Полки были пустыми. Вспомнили, что Дмитра по средам видели, сидящим подолгу в компании картежников. Вспомнила Олена и странное в последнее время поведение мужа. Постепенно стала проясняться жизнь Дмитра в последние недели. Неужели карты?

Но хоронить надо достойно! Тетя, будучи грузной, поставила табуретку и попросила Олену снять жестяную коробку с деньгами. Сумма была немалой. Олена, впервые услышав о тайнике, встала на табурет. Без труда достала и передала тете коробку. Не успела Олена сойти с табурета, как услышала за своей спиной грохот и звук падающего тела. Опрокинув небольшой столик, женщина без чувств повалилась на пол. Тетя дышала тяжело и прерывисто. Из груди вырывался громкий, со стоном храп. Левый глаз ее был широко открытым.

В коробке денег, естественно, не было. Одолжив, Олена, с приехавшими помочь родителями, готовила похороны. Тетя лежала без сознания. Вызванный на дом фельдшер определил: кровоизлияние в мозг. Меж тем, весть о случившемся разлетелась по селам округи. Первыми из четырех сел уезда спешно прибыли кредиторы, давшие взаймы деньги для приобретения в Вене крупной партии товара. О поездке в Вену Олена слышала впервые. Когда приехавшие сообща подсчитали сумму займа, настала очередь потерять сознание Олене. Вызнав подноготную смерти лавочника, кредиторы, тихо посовещавшись, разъехались.

С утра, в день похорон Дмитра, упокоилась тетя. Одновременно приехала, оповещенная о случившемся, мать Дмитра. Ее сопровождали старший сын Михайло и малолетний внук Павел. Процессия была совсем скромной. На кладбище Олену вели под руки. Никто не плакал. А вслед процессии в четырех селах уезда неслись тихие проклятия.

Алкоголизм - узел всех пороков

Алкоголизм делает больше опустошения,

чем три исторических бича вместе взятые:

голод, чума и война

У. Гладстон

Двадцать восьмого июня сорокового года в одночасье перевернулся уклад жизни бессарабского населения. Королевская Румыния отступила за Прут. За сутки территория Бессарабии, включая Буковинскую ее часть, стала Советской. Почти год жили без румын. Поменялся язык общения. Им стал русский. Под утро 22 июня сорок первого года на западе Северной Буковины, слившиеся в непрерывный гул, разрывы и подрагивание земли перевернули очередную страницу в истории края. Гитлер напал на Советский Союз. Очередная смена власти на долгих три с лишним года. В августе сорок четвертого в течение нескольких дней война перекатилась через Бессарабию без крупных сражений. Кровопролитные бои были южнее, в районе Кишинева, Бендер, Вилково и Кагула. В сорок четвертом первого сентября дети Бессарабии пошли в русскую школу.

Это был самый разношерстный за всю историю Хотинской школы первый класс. За парты в классной комнате сели дети от семи до одиннадцати лет. С сорок четвертого в этом самом классе учился грамоте и я. Я сидел за первой партой в третьем ряду. За третьей партой по центру сидел черноволосый сероглазый мальчишка лет десяти. В школу, в отличие от некоторых семилетних, он пришел самостоятельно. Мальчика звали Троян Павельчук. Помню, предметом нашей зависти была его сумка. Меня отправили тогда в школу с полотняной торбой. Троян гордо носил, перекинутую через плечо, настоящей кожи, немецкую офицерскую полевую сумку. Троян говорил, что сумку ему подарил черновицкий дед.

В первых классах разница в возрасте была отчетливой. По мере взросления мы забывали, что пришли в школу разновозрастными, мы все стали просто одноклассниками. Потом нас разделила по возрастам армия. Туда брали не по классам и образованию, а по годам рождения.

Учился Троян легко, но неохотно. Его больше занимали рогатки, самопалы и самодельные ножи - финки. Притащив в школу очередной нож, Троян на уроках, спрятав нож под парту, начищал его суконной тряпкой с глиной до зеркального блеска. Летом, обогнув Хотин, с подельниками совершал набеги на огороды и баштаны Атакских крестьян. В полукилометре от его дома протекал Днестр. В той же компании широким, принесенным паводком с верховья реки, густым бреднем, ловили рыбу. Солили, потом сушили. Тараньку продавали поштучно у пивных, расположившихся в округе знаменитого пивоваренного завода Бронштейна в центре Хотина. Сам Троян, приохотился к пиву с ранних лет.

Потом Трояна все чаще видели выпившим, а то и пьяным.

Закончив семилетку, Троян поступил в ремесленное училище. Я тоже хотел там учиться, но родители убедили меня продолжить учебу в единственной тогда средней школе Хотина. С восьмого класса, помню, обучение в средней школе было платным. За год учебы отец платил 150 рублей. В пятьдесят шестом плату за учебу в средних школах, техникумах и институтах отменили.

Помню, у Трояна еще в семилетке проснулся безудержный интерес к женщинам. Не помню точно, кажется в седьмом классе, он с вожделением рассказывал, как, сидя в кустах желтой акации, наблюдал за прашующей в огороде, молодой соседкой. Она нигде не работала, так как ухаживала за недавно родившейся дочкой. Потом по магале прошел слух, что однажды Троян не выдержал и, напав из-за кустов, отбросил сапу и повалил соседку на землю. Женщина отбивалась, пыталась позвать на помощь. Закрыв ладонью рот и нос, Троян другой рукой сдавил горло. Придушив, он изнасиловал молодую мать прямо в огороде среди бела дня. Скандал тогда удалось замять. Трояна спешно отправили к черновицким родственникам.

Я уже учился в университете, когда Троян вернулся из армии. Высокий, плечистый, с крупными кудрями и серыми глазами, он пользовался успехом у сельских девчат. Потом разразился скандал с его семнадцатилетними соседками-подругами. Одна из них нравилась мне. Обе они были влюблены в Трояна. Демобилизованный воин обесчестил их одну за другой. Одна забеременела.

Скандал замять не удалось. Свадьбе категорически воспротивились родные девушки. Вся магала помнила злоключения и ужасный бесчестный конец его отца, Дмитра. Да и сам Троян вынашивал другие планы. На фоне скандала он спешно покинул Хотин.

Вдогонку неслись проклятия, помирившихся в общей беде, соседок-подруг. Им вторили проклятья и с соседского подворья. Спившийся муж изнасилованной соседки воспылал неукротимой навязчивой ревностью. Ночи напролет он регулярно зверски избивал ни в чем не повинную женщину - давно изнасилованную, придушенную до беспомощного состояния, свою жену.

Каким было мое удивление, когда в вестибюле Черновицкого университета, где я учился, встретил Трояна. На нем был шикарный костюм, редкие в те годы, лакированные туфли. На лацкане пиджака красовался комсомольский значок. Троян уже был инструктором райкома комсомола в одном из районов Буковины. На заочное отделение юридического факультета нашего университета поступил, по сути, без экзаменов, по направлению райкома партии.

По окончании юридического факультета Павельчук Троян был избран вторым секретарем райкома комсомола. Весной был назначен директором строящегося целого комплекса - пионерской деревни в буковом урочище. Это был огромный пионерский лагерь с водоемами, стадионом и оригинальной инфраструктурой. Возможности лагеря позволяли во время летнего отдыха занять детей в спортивных секциях, кружках детского художественного и технического творчества. Уникальный комплекс предполагалось превратить в школу передового опыта области и всей республики.

Поначалу так оно и было. Потом в органы партийного и государственного контроля стали поступать сигналы о бесчинствах руководства лагеря. Лагерь превратили в притон, куда на выходные выезжали избранные работники обкома, облисполкома, а то и залетные высокие гости из Киева и Москвы. Это был тревожный звонок. К расследованию подключились органы прокуратуры, внутренних дел и, как ни странно, КГБ. Были проведены оперативные мероприятия с внедрением в штат лагеря сотрудников правоохранительных органов, больше женщин.

Проверка выявила не только нарушения, но и преступления. На лето специально подбирали девушек-пионервожатых. В выходные дни в лагере устраивались оргии, в которых принимали участие довольно высокопоставленные работники областных и республиканских структур. Шум был большой. Были освобождены от должностей многие ответственные работники области и республики. Весь штатный состав лагеря уволили. Было заведено несколько уголовных дел. О злополучном лагере писали газеты.

Я тогда работал заместителем председателя райисполкома в соседнем районе. Был в курсе событий у соседей. Однажды в самом конце рабочего дня председатель пригласил меня к себе. Протянул мне, отпечатанную на гербовом бланке, бумагу. У меня глаза, простите, на лоб полезли. Это было официальное представление. Обком и облисполком рекомендовали Павельчука Трояна Дмитриевича к нам на работу в качестве заведующего промышленным отделом райисполкома. Мы с тогдашним председателем райисполкома понимали друг друга с полуслова. Назавтра новоприбывшему претенденту на должность заведующего отделом в трудоустройстве было отказано. Отказ мы мотивировали тем, что согласована кандидатура одного из инструкторов райкома партии. С первым секретарем райкома мы заблаговременно переговорили.

После обеда позвонили из ЦК. В ультимативной форме нам предложили трудоустроить Трояна Дмитриевича. Мы поняли, что в лице Павельчука мы приобрели коварного и беспощадного врага. С первых дней его работы стало ясно, что каждый наш шаг становится известным в области и Киеве. Было неприятно и противно. Со мной лично Павельчук общался сквозь зубы и свысока. Вероятно видел себя в кресле председателя райисполкома? Нам приходилось терпеть.

Как говорят, недолго музыка играла. Одна из сотрудниц райкома комсомола была осведомительницей Павельчука. Он помог ей поступить в Московскую высшую школу профсоюзного движения. При оформлении документов требовался медицинский осмотр и обследования. Через несколько дней на стол первого легли результаты лабораторного анализа, из которого следовало, что наша комсомолка заражена сифилисом.

Грянул гром. Работали специалисты, эпидемиологи санэпидстанции, приглашены консультанты из области. Никто не мог предположить, что за короткое время в районе образовался довольно обширный очаг заболевших опасным венерическим заболеванием. В центре скандала оказался наш завотделом исполкома, который и явился источником распространения инфекции. Последовали разборки, в район одна за другой выезжали авторитетные комиссии. В итоге результаты были заслушаны на бюро райкома партии с соответствующими оргвыводами. Павельчука уже никто не пытался защитить. Он подал заявление об увольнении и был таков.

Но не таков был Павельчук, чтобы смириться. Скоро стало известно, что его, как юриста по образованию направили "на укрепление" в РОВД одного из районов. Некоторое время работал во вневедомственной охране, потом перевели дежурным по РОВД. Ответственная служба. Ни шатко ни валко прослужил так капитан Павельчук около трех лет. Поговаривали, что ему скоро должны дать майора.

Однажды в КПЗ стал буянить, задержанный и доставленный за пьяное хулиганство, житель одного из сел района. Остальные задержанные стали барабанить в дверь камеры, требуя усмирить или перевести буянившего в другое помещение. Помощник дежурного, открыв глазок, оценил ситуацию. Молча моргнул и кивнул головой известным, ранее неоднократно попадавшим в КПЗ, нарушителям общественного порядка. Те принялись "усмирять" возмутителя спокойствия. Однако в ответ тот еще больше распалялся. В итоге в камере предварительного заключения на глазах задержанных началось и в отдельной комнате продолжилось избиение несчастного. В истязании активное участие принимал и сам дежурный офицер. Заключенного повалили на пол и продолжали пинать ногами. Нарушитель спокойствия затих. Оставив его на полу и закрыв окованную жестью дверь, дежурные покинули помещение. В отделе установилось спокойствие.

Поздней ночью сержант открыл комнату. Задержанный лежал на полу в той же позе. Тронул ногой. Потом наклонился. Тело уже окоченело. Мгновенно было принято решение. Тело несчастного погрузили в дежурную машину и вывезли за пределы райцентра. Далеко в поле было помещение для хранения удобрений и ядохимикатов. Тело погибшего сгрузили и подвесили к балке, имитировав самоповешение. Вернувшись в РОВД оформили исчезновение заключенного из КПЗ как побег. Якобы предпринятые розыскные мероприятия были безуспешными. Дежурному персоналу дали по выговору, а задержанного объявили в розыск и сразу же начали повторные розыскные мероприятия.

К концу дня задержанного нашли повешенным и провели судебно-медицинскую экспертизу. Версия дежурного подтвердилась. Но кто мог знать, что младшая сестра покойного служила в приемной первого заместителя министра внутренних дел. Родственники потребовали повторной судебно-медицинской экспертизы. Проводил ее, приехавший из столицы республики в составе оперативно-следственной группы, главный судебно-медицинский эксперт. Результаты повторной экспертизы были неутешительными для всего дежурного состава. Следователи работали как с дежурными, так и с заключенными, пребывавшими в ту ночь в камере предварительного заключения. Первыми начали "колоться" арестованные. Потом дежурный состав.

По итогам работы комиссии весь дежурный состав из органов внутренних дел был уволен. Были открыты уголовные дела. Меня только перевели в тот район председателем райисполкома. Уже в служебном порядке я ознакомился с результатами расследования. Лишенный в камере алкоголя, "буйный" задержанный дал приступ белой горячки. Если бы своевременно была вызвана скорая и пациент был бы госпитализирован, все бы обошлось. В итоге состоялся суд. Результаты рассмотрения дела в суде вызвали в районе недоумение. Дежурному офицеру РОВД дали полтора года лишения свободы ...

Отсидев, нашел пристанище по месту лишения свободы. Потом снова появился в районе. Это был уже осколок человека. Возможно болезнь и неумеренное употребление спиртного превратили его в инвалида. Сгорбился, отощал, сник и телом и духом. Впрочем, дух у него и раньше был незавидным. Сошелся с женщиной из той же среды. Устроился на работу посменным сторожем. А больше, ожидая случайного угощения, сидел в чайной. Угостившим его посетителям начинал повествовать истории из так "богатого" его прошлого.

Однажды у меня по служебным вопросам был главный врач районной больницы. Во время разговора вошла секретарь-референт из приемной. Извинившись, попросила разрешения дать телефонную трубку главному врачу. Мобильников тогда не было. По тому, как каменело лицо главного, я понял, что в больнице что-то случилось. Закончив короткий разговор, главный врач, не стесняясь меня, вполголоса выругался.

Попросив прощения за несдержанность, руководитель районного здравоохранения рассказал пренеприятнейшую историю. Несколько дней назад с хирургическим заболеванием в отделение поступил, известный нам, Троян Павельчук. Послеоперационный период протекал без осложнений. Прошлой ночью к нему вызвали дежурного врача. На постельном белье Павельчук шустро ловил "насекомых". Срочно был приглашен нарколог. После осмотра был поставлен диагноз "Алкогольный делирий" и даны назначения. На всякий случай нарколог предписал фиксировать больного к койке, что и было сделано. Павельчук успокоился, лежал, ни с кем не общаясь. Внезапно сел в кровати, порвал фиксирующие пеленки, подбежал к окну и ласточкой, пробив противомоскитную сетку, выпрыгнул в окно пятого этажа. Отреагировать никто не успел.

Продолжение рассказа деда Карпа

В сороковом летом румыны за сутки удрали за Прут. С ними утекли многие, но не Михайло Павельчук. Не мог бросить все свое, подлостью нажитое и награбленное. А тут отразу русские пришли. Притих Михайло, в тревоге ждал мести. Ходил по селу редко, старался быстрее прошмыгнуть мимо людей. Даже здоровкаться первым стал. Все больше сидел дома. Но все было спокойно. Только осенью вызвали Михайла в прокуратуру Хотина. Оказывается какие-то особисты разбирали архивы жандармерии и Сигуранцы. А там черным по белому был расписан каждый шаг Павельчука. На кого донес, кого выдал. Открылись и записки жандарма, который вел учет каждого шага Михайла со своей стороны.

За столом сидел совсем молодой хлопец в гимнастерке без погон. Не били, не пытали, в карцер не сажали. Даже не арестовали. С первых вопросов понял Павельчук, что влип крепко. Расписался Михайла, что не будет никуда выезжать, а следователь ему повестку на послезавтра вручил. Быть с утра. Покинул Михайло прокуратуру, а домой не доехал. Сгинул.

Появился Михайло Павельчук в селе в сентябре сорок пятого года. Тогда вышел Закон. До пятнадцатого года рождения всех участников войны демобилизовали. Те, кто родились после пятнадцатого года, оставались на действительной. А Павельчуку уже исполнилось сорок пять. Прибыл он в село на закате. За плечами солдатский вещмешок. В руке чемодан немецкий. На груди награды. За отвагу, За боевые заслуги, За Победу над Германией, За взятие Варшавы, за взятие Берлина, ордена за славу и за звезду. И правая сторона груди, что иконостас в церкви. Так и присели все.

Багато рокив потому з"ясувалось, шо Михайло Павельчук не воевал. Служил санитаром в одном из госпиталей. За ранетыми офицерами доглядал. Утку носил, подмывал, спирт и самогон тайно подносил. Перед выпиской, предварительно подпоив, змушував офицерив написать представление к награде. Все писали одно и то же. Нибе (будто - Укр) Михайло Павельчук раненых офицеров з поля боя вытаскал под немецкими пулями. А вин насправди утки з пид офицерских задниц в теплом госпитале таскал.

Тогда сразу районы образовали. Из Хотинского уезда мы попали в Сокирянский район. Вызвали всех фронтовиков в военкомат на учет ставить. Поехал и я. Пришлось и мне на фронте побывать. Правда, не воевал я. В похоронную команду меня определили по годам моим. Тогда русские на фронт брали, починая с 1895 года. Смотрю, Михайло впереди всех. Медалями бренчит. Я, як и бильшисть селян-фронтовиков, медали свои, как вернулся з Ниметчины, в скрыню спрятал. Военком, глядючи на всех, одного Павельчука бачил.

- Настоящий советский воин!

Скорее всего слова военкома рассердили людей. Все помнили этого негидника при румынах. Сообщил кто-то, куда надо. С самых Черновиц приехал майор разбираться. Все правильно, в армии с августа сорок четвертого. Где был до сорок четвертого? Приймакував у одной бабы на Полтавщине в окупации. Справка с управы, вторая с сельсовета, как положено. Воевал. Документы на все ордена и медали.

Дал майор запрос по частям. Все совпало. Воевал таки. Легко ранен в ногу. Майор заставил штаны снять, оглянул ногу. А там два шрама. Нибе пуля зайшла и вышла. Но шила в мешке не сховаешь. Узнали потом люди, что он в учебном полку прикладал до ноги то хлорку, то оцет и бинтовал. И открывались раны. Потому и санитаром в госпиталь определили. Сейчас даже не хромает.

Майор рыл глыбше. Поехал в Хотин. А там, в сорок четвертом перед советским наступлением подожгли жандармерию и архив. Все чисто. А слова людские к делу не пришьешь. И не писал больше никто никуда, и заявления не подавал. Перестали люди верить в правду. А без заявления хода делу не давали.

Как ранетого на фронте и награжденного, определили Михайла на работу учетчиком в МТС. Тракторная станция тоди была в соседнем селе. Там люди не знали его справжного (настоящего). Сидел целый день в тепле, писал гектары, керосин, дизель и запчасти. Приписывал тем, кому верил. А те ему приписаные литры керосина в баняк сливали. И себя не забували. Пошла тоди мода на партию. Когда МТС разогнали, вернулся Михайло в колхоз в бригаду партейным. Выступал на собраниях. Люди, глядючи на него, советской власти и партейным не доверяли. Говорили, шо таки при любой власти наверху плывают, як гавно в води.

Через год посля фронту родилась в семье Павельчуков дочка. Анной похрестили. А она с рождения хворая. Голова, что кулачок, руками и ногами без конца махает, выворачивает. Очи до неба глядят, аж страшно. Только кушала и под себя ходила. Время шло, а Анна, на которую Михайла надежу мав, не ходит и не балакает. Только мычит, шо теля. Куда ее тольки не возили!

В Черневци ездили к профессорам разным. Те руками разводят: такая уродилась. Сказали, шо парализованная еще до рождения. Может оттого, что родители старые, может от болезни. Стал Михайла свое зло на Марии, жене своей вымещать. Бил тихо, шоб нихто не бачив. Все в голову целил кулаком. Шоб синяков не было. Мария молчала. За Ганею доглядала. Обмывала ее, одевала, годувала з ложки. А Ганька под себя ходит, очей своих закатанных не опускает, ревет, як бугай з ранку до ночи. Вся магала слухает, старухи крестятся: то кара господня за грехи отца.

Перестал Михайло возить младшую по докторам, махнул рукой. У самого здоровья не стало. Стал пить без меры. Голова болела, недобачать стал. Все тело лишаями потворними (безобразными) пошло, гули на лбу и шее выросли, Глаза стали гноиться. Пошел до фершала. Тот як глянул, отразу направление в район выписал. Посмотрели Михайла в районе, зробили анализы. На анализе вышла дуже поганая хвороба. Сифилис называется.

Почали Михайла лечить. Болючие уколы пускали, мази разные давали, чтоб мазался. А Михайле в больнице не сидится. Привязался до него самогон, чи он до самогонки. По ночам вставал, искал сто грамм. А тут и сердце болеть стало, воздуха не хватало, когда быстро шел, а потом зовсим тяжко дышал даже сидя. Памороки пошли, руки его трясутся, то ли вид горилки, то ли вид болячки, а може вид страху. Потом ноги перестали слухать. Хочет ногу поставить в одно место, никак не может попасть, заносить его стало в боки, даже тверезого.

А тут еще одна напасть найшла на Михайла. Сбил он для Ганьки пид горихом поднавес. Каждое утро, як сонце поднимется и пригреет, Мария выносила Ганьку и усаживала ее на топчане под горихом. Обкладала подушками, шоб не повалилась. С некоторых пор в село прибилась старая нищенка в лохмотьях с бесагами на плече. Соседка Павельчуков говорила, что странная это была жебрачка. Не похожа на остальных нищих, которые еще в пятидесятые годы проходили через села. Не ходила она по селу и не просила милостыню. Бесаги ее всегда пустыми были, легкими. Сидит старуха на краю канавы, глаз з Ганьки не отводит. А как выйдет Михайла на подворье, жебрачка только на него и глядит. Сумно стало Михайле. Тревога в него вселилася, хоть и незнакомая старуха. Прогнал бы старую, а подойти боится, не пускает его какой-то страх.

Совершенно равнодушно глядела старуха, когда во дворе Павельчуков играл Павел, старший. Когда по улице шел, проводит жебрачка его взглядом и забудет. Появится сам хозяин, а нищая сожмется вся, свою брободу (низко завязанный платок - молд) на самые глаза опустит и глядит. Видно було, шо Михайло той погляд чуял, горбился, старался скорее уйти со двора. На Марию жебрачка глядела прямо, наблюдала, как она меняет Ганьке пеленки, моет ее, вытирает, кормит. Мария як побачит жебрачку, от разу бегом в хату. Вынесет отрезанный кавалок хлеба, протянет его старухе. Та хлеб брала, крестила его и опускала в бесаг. Потом крестила Марию, и при конце, что-то долго бурмотила и трижды широко осеняла знамением себя.

Спать перестал Михайло. Только забудется, а его як в бок хто штовхает (пихает). Мария соседке-куме рассказывала. Вскакуе и начинает дрожать крупно и долго, аж дыхания ему не дает. Плачет постоянно Мария. Говорит, як бы не Ганька, под лед головой пошла бы, шоб отразу и шоб не могла уже спастись.

Старшему Павлу тогда годов двенадцать исполнилось. В школе учился. Вроде нормальный, а только тронет его кто, сказится и бьет чем попало, кусается, плюется. Так и назвали его - "Скаженый". Хлопчику з магалы в драке око повредил. Вытекло совсем, слепой остался. Цвашок (гвоздик) забил в столб коло школы. По тому столбу дети ковзали (скользили) донизу. Один хлопчик яечко себе распорол. Операцию делали, вырезали ранетое яечко. Вспомнили люди, что вся семья от далеких дедов бластаматая. И эти бластаматы. И Михайла, и Павел и Ганька. Никто с ними близко не дружил, а тут совсем сторониться стали.

Ремонтировал осенью Михайло забор. Столб надо было поменять. Почал он его вываживать из земни, и повис на столбе. Потом упал на земню. Павел был с ним. Начал трясти его, а Михайло уже не дышит. Делали скрытие. Оказалось, у него центральна вена в груди лопнула. Всю грудь заполнила кровь.

- Аорта, что ли? - спросил я деда.

- Может и так. Не помятаю точно, да и не говорили ничего. С морга привезли, тихо поховали. Людей на похоронах совсем мало було. Те, шо копали яму и еще несколько человек. Никто не плакал.

Аккумулятор

Закончив рассказ, дед Карпо закурил. Мы с Романом сидели молча. Каждый думал о своем. Роман резко повернулся ко мне:

- Евгений Николаевич! Я тебя приглашаю на завтра на аккумулятор. Нас раками угостить обещают. Таких чистых раков больше нигде нет.

- В каком аккумуляторе раки? О чем ты, Роман?

Роман коротко рассмеялся:

- Это гидротехнический аккумулятор днестровской воды для пиковых нагрузок. Когда спрос на электричество падает, вода закачивается электроэнергией, вырабатываемой другими станциями, в искусственный водоем, расположенный на круче, выше уровня Днестра. Потом, когда пиковая нагрузка возрастает, автоматически открываются шлюзы. Вода вращает турбины гидро-аккумуляторной станции, а выработанная электроэнергия подается в общую сеть..

Наконец, только сейчас я узнал, в чем смысл такого дорогого строительства и накопления воды в водохранилищах, расположенных много выше уровня реки.

Роман повернулся к деду Карпу:

- Дед! Поедем с нами! Увидите гидроузел. Строил его я! С первого самосвала бетона и до ввода в строй. Когда еще будете? А раков мы вам почистим!

- Нет! Хлопци! Раков и сам чищу. Езжайте вдвоем! У вас свои, молодые розмовы!

Мы с Романом весело переглянулись. Мы молодые? Я вспомнил Брежнева, который поздравляя Кунаева с семидесятилетием, сказал:

- Ты у нас, Дин... Динмуху ... Динмухамед, совсем еще юноша!

Это было в январе 1982 года. А 10 ноября того же года ушел в мир иной сам семидесятишестилетний Леонид Ильич Брежнев.

Следующим утром мы с Романом ехали на, расположенное в сорока километрах, гидроаккумуляторное водохранилище Новоднестровской ГАЭС, которое возводил сорок с лишним лет назад сам Роман.

- Я знал, что дед Карпо не поедет с нами. Я его неоднократно приглашал. Вообще, как вернулся с войны, никуда не ездит. Видимо, сидит в нем страх со времени убийств Котовского и его людей. Однажды он проговорился:

- На войне опасно, но было ясно: немец был вон там, за линией фронта. А тут ...

Проехав вдоль узкой, исчезающей под железобетонными блоками ГАЭС, речки Секурянки, мы выехали на берег водохранилища. Оно оказалось впечатляющим, длиной ровно три и шириной более километра в широкой части, гидротехническим сооружением. Железобетонные скосы-берега, более чем восьмидесятиметровая плотина, через которую, словно в никуда, исчезает вода.

- Вода несется с высоты Днестровской кручи около 140 метров через круглый семиметровый, длиной более пятисот метров, железобетонный тоннель в, одну из самых крупных в мире, гидротурбину. Мощность ее более 300 мегаватт, а коэффициент полезного действия также один из самых больших в мире, более 90 %. - с нотками гордости в голосе рассказывал Роман.

Нас приняли, вопреки ожиданиям, не на лоно природы, а в довольно уютном кабинете для "начальства" рабочей столовой. Накрыв стол, девушка-официантка тихо исчезла, оставив меня, как оказалось, с первым, уже бывшим, начальником гидроузла - Романом.

- Бери, накладывай себе салаты, ветчину... Ты вероятно знаешь, что раки нельзя есть на голодный желудок?

Я кивнул. В это время открылась дверь и, в сопровождении официантки, в кабинет вошла пожилая, если не сказать, больше, старше нас с Романом, женщина. Не жеманясь, присела на третий, свободный стул. Роман представил меня, потом женцину:

- Это Катя, со времени открытия строительства шлифовщица механического цеха. Потом много лет, до недавнего времени работала инструментальщицей. Говорят, незаменимых людей нет. Есть! Катя много лет уже была на пенсии, а заменить ее, по настоящему, было некем. Катя сама потом нашла. Сама и научила.

- Помнишь, - продолжал Роман, - дед Карпо рассказывал о старой нищенке, сидевшей на краю канавы напротив подворья Павельчуков? Так вот... Катя расскажет подробнее. Мир тесен ...

Рассказ Кати-инструментальщицы

Не наказанный за предательство один раз

будет предавать всю жизнь.

Майк Тайсон

Сама я родом из небольшого села Борычевки, что под Теребовлей, Тернопольской области. Это было отдельное село, потом его соединяли с Теребовлей, потом опять отделяли. Нас в семье было три сестры. Я самая младшая. Наш батько умер перед самой войной. Когда началась война, я перешла во второй класс. Помню, после жнивья немцы уже были в Теребовле. В нашем селе немцев не было. По селу ходил единственный полицай. Звали его Михаил. Фамилия его была мне тогда неинтересна.

Мама рассказывала, что сразу он прибился к одной разбитной молодке. Жили они как муж с женой. Он чувствовал себя хозяином и на ее подворье и в селе. Заказывал себе обеды и ужин. Люди резали последних кур, готовили. За непослушание бил. Бил он и, приютившую его, хозяйку. Поздней осенью, рассказывала мама мне уже после войны, заразил он свою сожительницу дурной болезнью. Она кричала, проклинала его. Он ее избил так, что она долго не ходила. Потом стал насиловать девушек и молодых женщин по селу. Мужчин, которые пытались вступиться, увозил в Теребовлю в гестапо. А бывало, расстреливал по дороге.

Немцы сильно ему доверяли. В начале сорок второго его перевели в Теребовлю и назначили старшим над полицейскими, которые охраняли еврейское гетто. Жил он при участке, кушать ему носили по заказу местные. Из числа молодых женщин и девушек назначал, кто с ним будет спать. За отказ мог расстрелять. Люди его боялись, детей им пугали.

В начале сорок второго в Теребовлю стали сгонять всех, живших в округе, евреев. Потом группами вывозили в истребительный лагерь. А с апреля сорок второго начали расстреливать людей на месте. Пешком выводили группами недалеко, за несколько километров, возле села Плебановки. Там строили на краю оврага и расстреливали. Люди падали в овраг. Оставались недобитые. После расстрелов стоял стон. Немцы и полицаи после расстрела, подходили к оврагу и стреляли в тех, кто еще шевелился. Так в то лето, мама помнила хорошо, они вывезли и расстреляли в Теребовле более двух с половиной тысяч евреев.

Осенью вышел приказ отправлять молодых в Германию. Парни еще могли спастись от угона. Некоторые удирали, прятались по лесам, у родственников в других селах, куда немцы заезжали редко. Некоторые шли служить в полицию. Вспомнил Михаил и про нашу Борычевку. Приехали с телегами. В первый же день забрали мою старшую сестру, Наталку. Ей уже было около двадцати лет. Мама плакала, кричала, просила сжалиться, не брать. Предложила Михаилу серебряные сережки и тонкое золотое колечко. Лишь бы не отправлял в Германию. Михаил забрал украшения и пообещал сестру в Германию не отправлять. Сказал, только на учет поставят в Теребовле и отпустят домой.

Время шло, а вестей о сестре никаких. Мама хотела пойти в Теребовлю, узнать о дочери. Поздно вечером в окно постучали. Поднесла к окну мама каганец, всмотрелась, а за окном Наталка наша. Впустила ее мама, а Наталка, не раздевшись, опустилась на скамью у дверей. Я тогда не все понимала, потом уже мама разъяснила. В первый же вечер Михаил забрал Наталку с пункта сбора, привел ее домой и изнасиловал. Держал ее дома, выпускал только по надобности. Пригрозил убить, если попытается убежать. Потом часто приходил пьяный, избивал сестру. Сегодня его вызвали в управу. Уходя, забыл закрыть на замок дверь. Так Наталка убежала домой. Там недалеко, через поле всего три километра.

Мама, как сидела, побледнела, повалилась назад без чувств. После войны она мне рассказала, что сразу вспомнила, что Михаил болен дурной болезнью и в нашем селе нескольких женщин заразил. Пришла в чувство мама, стали думать, что делать дальше. Куда Наталку спрятать? Он будет ее искать! В это время у ворот заржала лошадь. Мама быстро спровадила Наталку на чердак. Только успела скрыться Наталка на чердаке, как рванули дверь. Вырвав защелку, в сени ворвался Михаил.

- Где она?

А мама говорить не может, только плечами пожала. Михаил осмотрел комнату, за печкой, под кроватью. Включил фонарик и полез на чердак. Скоро стал спускаться вниз. Я хорошо помню. Косу Наталкину намотал на кулак и тянул сестру вниз, словно мешок. Мама бросилась помочь Наталке. Михаил маму оттолкнул так, что она, упав, ударилась головой о край печки. Поволок полицай Наталку на улицу и больше я сестру в жизни не видела. Мама неподвижно лежала у припечка. Я к ней, а у нее голова в крови. Стала я кровь оттирать. В это время очнулась мама. Перекрестилась.

- Слава Богу, Марийку отправили в Папирню...

Марийка - то моя вторая, средняя сестра. Ей уже исполнилось пятнадцать лет. Папирня это небольшое глухое село, окруженное лесом. В случае чего, можно скрыться в труднопроходимой лесной чаще.

Через несколько дней мама направилась в Теребовлю. У управы случайно сразу же наткнулась на полицая Михаила. Он маму не узнал. Видимо с перепою, долго не мог понять, зачем пришла мама. Потом стал смеяться:

- Наталка уже в Германии. Сама просила ее отправить туда. Там будет работа, еда. А где твоя средняя? Где ты ее прячешь?

Поняла мама, что в опасности и Марийка. Решила пока не ходить в Папирню, чтобы не привлечь внимания полицаев и как бы не выследили Марийку. Однако скоро стало известно, что в Папирню на машине приехали немцы с полицаями. Среди них был и Михаил. Подсказал ему кто-то или случайно так вышло? Они окружили село и стали к церкви сгонять молодежь. Два парня бросились бежать к лесу, так их автоматчики застрелили на виду у всех. После этого никто не пытался бежать.

Под охраной полицаев их повели через лес на станцию Хворостков. Маме поздно сказали. Некоторые шли за детьми и выкупали их по дороге за золотые вещи. Побежала и мама, хотя дома у нас ни денег, ни золота не было. Но было поздно. Молодежь из нескольких сел погрузили в вагоны для скота, прицепили паровоз и отправили. Говорили в Германию. От горя и усталости мама пришла домой черная. Меня в это время мама спрятала в бурте для буряка и картошки. Я с утра лежала в узкой, покрытой кольями и дерном, канаве, пока мама со станции не вернулась.

Когда немцев погнали, Михаил исчез с ними. Мама думала, что в Германию удрал. Но Михайла искали многие жители Теребовли. От одного старого, чудом оставшегося в живых еврея-портного, узнала, что его опознали в гетто, как только он там появился. Сказали, что сам он буковинский. И назвали станцию, где они раньше жили и видели Михаила. Летом сорок шестого, оставив меня у своей тети, мама уехала. До осени она пешком ходила по многим селам, окружавшим станцию. Наконец мама почти случайно наткнулась на Михаила. Оказывается в селе его звали Михайло. Но твердой уверенности не было. Слишком разные были оба Михаила. Расспросив людей, мама уже была уверена. Он!

Вернулась домой, а там следующий удар. В километре от Теребовли в старом лесу добывают песок. Люди добывавшие песок, наткнулись на засыпанное тело женщины. Стали копать, а там не одно тело. Песок сухой, тела не гнили, только высохли. Тогда уже была советская прокуратура и милиция. Стали расследовать. Кто-то во время оккупации видел, как в сторону карьера под утро довольно часто ездил полицейский. Стали вызывать родственников, у которых детей угнали в Германию. Вызвали и маму. Тело Наталки она опознала сразу. Тела Марийки не нашли. Значит она в Германии.

Выходило, что негодяй держал заложниц у себя дома, пользовался, потом под утро, когда все крепко спят, убивал, вывозил в карьер, сталкивал и вслед за каждым телом обрушал берег карьера. Так он хоронил своих жертв и прятал свои злодеяния. Мама сказала следователям, что нашла его и дала адрес. Они записали все и сказали:

- Будьте спокойны. Карателю воздастся по заслугам!

Все были уверены, что Михаила найдут и судят. А вместе с ним разыщут и его подручных. Уставшие от войны и потери своих близких, люди были уверены в справедливости Советской власти.

Между тем, я закончила семь классов и меня направили в Тернопольское ремесленное училище. Там я училась на шлифовщицу и фрезеровщицу. Во время учебы я много раз писала в Министерство иностранных дел, обороны, разные комитеты по делам военнопленных, насильно угнанных в Германию. Пыталась найти Марийку. Отовсюду получала один ответ: в списках нет, не найдено, не значится. По окончании училища в пятьдесят третьем, я была направлена на работу по специальности на строительство Кельменецкого сахарного завода. Завод строили в Нелиповцах. Не хотелось оставлять одну маму, но тогда с направлением на работу было очень строго. За неявку на работу по направлению могли и судить.

Устроилась я на работу, жила в общежитии. С первого сентября пошла в вечернюю школу. Как закончившую ремесленное училище меня приняли сразу в девятый класс. Следующим летом взяла отпуск и поехала домой. А там полная разруха. Мама еще не отошла от потери старших дочерей, а тут и я уехала из дому. Дом перекосился, потолки прогнулись. Предложила я маме поехать ко мне в гости.

Приехали мы, а первые корпуса уже начали сдавать. Вызвал меня начальник отдела кадров на работу. Он жил в том же общежитии.

- Пусть мама устраивается на работу. Пока уборщицей, а потом посмотрим. На двоих вам дадим комнату в общежитии.

Мы даже не думали. Оформилась мама на работу, жизнь стала налаживаться. Но мама узнала, что село, в котором она сразу после войны нашла карателя, находится менее, чем в пятидесяти километрах от сахарного завода. Летом взяла отпуск и говорит:

- Поеду еще раз в то село, где жил негодяй. Посмотрю, заодно узнаю, когда судили и сколько дали.

Уехала мама, где автобусами, где попутками, где пешком. Меня не отпустили. Горячий был на работе период. Уже сдали свеклопункт с кагатными полями, ТЭЦ, гаражи, механическую и столярную мастерские. Шел монтаж оборудования в главном корпусе завода.

Через два дня приезжает мама. На ней лица нет, бледная, дрожит вся.

- Катя, доченька! На свободе этот подонок. Живет лучше нас с тобой. Работает в МТС, але не трактористом, а учетчиком, навроде начальника. Сам сытый ходит, гладкий. Хотела сразу же в милицию или в прокуратуру. Но посидела я возле его дома, пока он был на работе, и решила: повременю пока! Заявить успею. А он никуда не денется. Дом, дети, живет в достатке и спокойно. Вот только с детьми ...

Не стала мама уточнять, что с детьми. Несколько дней сидела, шила из мешков бесаги, с которыми нищие по селам милостыню собирают.

- Мама! Что ты делаешь? Зачем тебе это?

Мама молчала. Но я видела. Мама что-то твердо решила. А раз решила, не буду ей мешать.

- Мама! Ты только остерегайся его там. Он самый, что ни есть, лютый зверь. Не человек он! Никого не пожалеет, в случае чего...

- Потому и бесаги шью, дочка!

Выбрала мама одежду, что похуже, сунула ее в бесаги и пошла. Чтобы не быть узнанной рабочими, мама с бесагами на плече, направилась пешком в, расположенное в четырех километрах, село Новоселицу. Когда я провожала ее взглядом, впервые увидела, как постарела моя мама. Совсем как старуха стала ходить.

Прошло около двух месяцев. В пятницу после обеда мама отправлялась из дому, а в воскресенье вечером возвращалась. Усталая, посеревшая, задумчивая. она скидывала бесаги с плеча, переодевалась и подолгу сидела, вглядываясь в воскресную вечернюю темень. Словно видела за окном нечто, недоступное остальным. На мой вопрос, когда она подаст заявление в прокуратуру, мама тяжело поднимала и опускала руку.

- Не для прокуратуры хожу. У него своя прокуратура...

Мне было непонятно. Я начинала раздражаться. Соседи уже видели странное поведение мамы. Отказалась перейти на сменную работу, несмотря на более высокую оплату. На выходные исчезала. Иногда мне казалось, что война, потеря Наталки и Марии нарушили что-то в психике моей мамы. Что проще? Пойти и заявить куда надо, а лучше сразу и в Киев и в Москву. Ему уже не отвертеться! Столько свидетелей! Но мама продолжала ездить.

Однажды, вернувшись с поездки, тяжело опустилась на стул. Сидела долго. Потом, чего раньше с ней никогда не случалось, открыла кухонный шкафчик, достала бутылку с самогоном и налила полстопки. Постояла, слила несколько капель на половик и еле слышно, про себя, сказала:

- Все! Свершилась прокуратура его. Да упокоятся души моих девчат.

В моей груди стало холодно. Ноги не держали. Я села на кровать.

- Мама! Ты что!? Неужели ты ....?

- Не я ... Судьба ...

Мама выпила самогон и снова села ...

Рассказ матери Екатерины

(со слов ее дочери Кати)

- Мне стало плохо, когда я увидела его живым, невредимым, на свободе. А моих девчат немае. Думала упаду. Злякалась, шо он меня узнает и скроется. О том, что он может расправиться со мной, сначала не думала. Страх перед той звериной пришел позже, когда Михайло ушел далеко в огород. В ту же минуту у меня в голове застрял вопрос, который не оставляет меня и поныне. Как случилось так, что полицай, каратель, убийца стольких молодых девушек, тысяч несчастных евреев в Теребовле, на свободе? Тогда в Теребовле следователи пообещали найти всех предателей и наказать.

Я опустила хустку на самые глаза и присела на край придорожной канавы на другой стороне улицы. Двор Павельчука был как на ладони. Гарный дом, под бляхой. Три старых раскидистых ореха вдоль забора от соседей. Сарай, пристройки ... В тени среднего ореха был устроен топчан, покрытый навесом из дранки. Отдыхать наверное ... А может и спать ...

В это время открылась дверь и на улицу вышла женщина средних лет. В руках ее были одеяло и подушки. Женщина подошла к топчану, застелила его, взбила подушки и вернулась в дом. Скоро она появилась во дворе. На руках она держала девочку. Она уложила девочку полусидя, обставила подушками и погладила по головке. Я всмотрелась. Боже мой!...

Девочка была калекой. Лысая, совсем маленькая, размером с грушку головка, маленькие глаза, лицо серое, морщины как у старухи. Тонкие руки постоянно двигались. Что-то хватали в воздухе, выворачивались, то протягивались к верху, словно пытаясь достать листья ореха, то обвисали. И так без конца. Тонкие ноги, наоборот, лежали на топчане неподвижно. Я поняла, что девочка парализована. В это время со стороны огорода появился сам хозяин. Я встала, чуть отвернулась и наблюдала за ним. Он бросил в загородку, где визжали поросята, охапку травы и, сгорбившись, пошел в дом. В сторону девочки он ни разу не посмотрел. Я поняла, что сейчас он в моих руках. Но писать в прокуратуру даже не подумала. Я уехала сюда, в наше общежитие.

Потом что-то заставляло ездить меня каждую неделю. Я уже не скрывала, что меня интересует подворье Павельчуков, он сам, больная девочка, абсолютно все ... Иногда мне хотелось, чтобы он узнал меня. Хотела посмотреть, каким он будет в ту минуту когда он поймет, что разоблачен, что я наблюдаю за ним давно.

Между тем, я заметила, что Павельчук понял, что я наблюдаю за ним. Я видела, что с каждым днем, он нервничает все больше. Однажды, возвращаясь домой с тракторной бригады, Павельчук заметил меня. А я его заметила гораздо раньше. Увидев меня, он свернул на соседнюю узкую кривую улочку и скрылся. Я поняла, что он меня боится. А я его, к тому времени, бояться перестала.

В начале у меня была думка подать на него заявление позже. Он никуда не скроется, это я видела по его поведению. Но с каждым моим приездом у меня укреплялась уверенность, что подавать на него в суд я не буду. Какая еще тюрьма нужна этой сволочи? Он сам себе устроил тюрьму, а то и похуже, в собственном доме. В тюрьме он будет отдыхать от всех своих проблем, которые сам и сотворил. Для него сейчас жизнь дома страшнее заточения в въязнице (тюрьме).

Однажды Михайло возвращался с огорода. В руках он держал вилы и черенок к ним. Девочка в это время сильнее чем обычно размахивала руками, вращала головой, громко мычала. Павельчук подошел к ореху, встал за топчаном и некоторое время наблюдал за девочкой. Потом лицо его исказилось. Подняв черенок над головой, замахнулся. Медленно опустил палку, долго смотрел на нее, потом отбросил в сторону. Воровато оглядевшись, задержал на мне свой взгляд. Я уже смотрела на него пристально, не таясь и не отрываясь. Плечи его обвисли, он стал ниже ростом. Повернувшись, он медленно пошел в хату.

Наблюдала я и за его женой. Мне казалось, что она многое знает, но не все. Еще не старая женщина, она временами выглядела измученной старухой. Единственное, что держало ее, это дочка-инвалид. Женщина регулярно меняла белье, мыла девочку, подолгу кормила. Кормить ее было очень трудно. Она даже рот не открывала, а если открывала, то тогда, когда не надо было. Кормила и поила ее мама только с ложечки. Девочка поперхивалась, кашляла, давилась. Пища выливалась изо рта, стекала по груди. Мне казалось, что девочка не понимает, что она принимает, необходимую ей, пищу. При этом я ни разу не видела на лице мамы гнева, злобы, ненависти, как и радости и улыбки.

Их сыну в то время уже было лет пятнадцать, если не больше. Внешне похожий на маму, сам худой, нескладный, он дома не держался. Ни разу не видела, чтобы помог отцу или маме. С утра быстро уходил, словно тикал из дому, а когда приходил, сказать не могу, потому, что еще до заката уходила из села я сама. Парень уже давно, не таясь, курил, пару раз видела его пьяным. Один раз недалеко между парубками случилась драка. Мне стало страшно. Он дрался руками, ногами, головой. Так люди дерутся, когда хотят тяжело покалечить, убить или если им безразличны увечья или собственная смерть.

С каждым моим приездом я видела, что сам Михайло сдает. Похудел, осунулся, стал ниже ростом. Все чаще я видела его в сильном подпитии, а то и пьяным. На лице, особенно на шее у него высыпали какие-то красные пятна. Когда шел с работы, казалось, тянул за собой ноги, его шатало. Было видно, что ему стало трудно передвигаться, не хватало воздуха.

- Грехи старые душат. - подумала я тогда.

Однажды, приехав в воскресенье, я так и осталась стоять. Во дворе Павельчуков была небольшая толпа, над дверью было привязано полотенце. К самой двери был прислонен церковный крест, с другой стороны двери стояла крышка гроба.

- Наверное, девочка умерла. Отмучилась, несчастная. - пришло мне в голову.

И сразу же до меня дошло, что гроб предназначен для взрослого покойника. Хоронили хозяина подворья, Михайла Павельчука.

Не жалела я его. Даже о "Царствии ему небесном и земле пухом" не подумала. Да простит меня бог. Но стало легче, что не придется на него подавать заявление в прокуратуру, не будет суда. А я не буду заново переживать сорок второй и сорок третий годы, разрывать старые, и так не заживающие в душе раны от страшной потери двух моих дочерей. Стало легче, что Земля освободилась еще от одного зрадника, зверя. А сколько их еще топчет нашу грешную землю? ...


Отобедав, мы поблагодарили девочку-официантку за обед и Екатерину за рассказ. Заодно я попросил у нее прощения, что заставил вспомнить такие тяжелые моменты своей жизни.

Потом мы взобрались на самую кручу, где легкий верховой ветерок гнал по воде мелкую рябь в водохранилище, таившем в себе огромные запасы будущей электрической энергии. Стоя на самом верху Днестровской кручи, я слушал Романа о его детище - Новоднестровской гидро-аккумуляторной электростанции. Часто ловил себя на мысли, что отвлекаюсь от интересного рассказа и возвращаюсь к событиям, рассказанным пенсионеркой, в прошлом инструментальщицей Екатериной.

Я смог выехать на так полюбившееся мне место рыбалки, отдыха и впечатлений только дней через десять. Не позволяли обстоятельства. Но я не терял времени. Пока свежи в памяти рассказы моих новых знакомых, записывал подробности, которых нельзя упустить. Отдельно записывал возникшие вопросы. Их было много. Когда я, наконец, добрался на самое первое место нашей рыбалки, на мысу заводи, словно договорились, уже рыбачил дед Карпо. Я позвонил Роману. Скоро рыбинспектор прибыл. Сейчас Роман чаще навещал нас на моторной лодке. Оказывается водный путь, по его словам, составляет всего лишь немногим более четырнадцати километров, вместо тридцати по суше.

Роман сообщил, что проездом был на гидроаккумуляторе. Достал из лодки два комплекта судков, в которых была уха, отварная и жареная рыба, котлеты и ярко-оранжевые, в укропной зелени, вареные раки.

- Это деду Карпу компенсация за отказ ехать с нами прошлый раз. - сообщил Роман.

После неоднократных приглашений к нам присоединился и дед Карпо. Я снова убедился, что при всей его общительности, дед Карпо оказался скромным, даже стеснительным напарником, если речь шла о совместных приемах пищи. Полагаю, что такая деликатность деда связана с отсутствием у него зубов.

После царского, по моим меркам, обеда дед Карпо отправился к своим донкам. Роман растянулся на небольшом брезенте. Я, проверив мои удочку и донки, поймал себя на том, что с нетерпением ждал продолжения, обещанного Романом, рассказа о клане бластаматых. Но я не торопил рыбинспектора. Сам решит, когда рассказать. Может и не сегодня. Я вернулся к машинам и прилег неподалеку от Романа.

Заключительный рассказ Романа

Яблоко от яблони далеко не падает...

Поговорка

Несмотря на то, что мне не было и десяти лет, похороны Михайла Павельчука я помню хорошо. Мы жили на соседней улице. С нашего огорода подворье Павельчуков просматривалось как на ладони. Народу на тех похоронах было действительно мало. Священник, словно нехотя, быстро закончил службу. Зарыли Михайла молча. Мама говорила, что никто не плакал. После кладбища большинство сельчан, сославшись на неотложные дела, от поминального обеда отказались. Мои родители, проводив до кладбища, сразу вернулись домой.

Сын Михайла, Павло, после похорон отца, словно с цепи сорвался. Трезвым его видели редко. Сдружился с, вернувшимся из тюрьмы, сельчанином, отсидевшим несколько лет за драку, после которой один из ее участников скончался. В самом начале лета приехала в село милиция и их обоих забрали в КПЗ. Оказалось, что они среди бела дня вдвоем в соседнем селе обворовали колхозную стыну (овчарню). Забрали, еще не сданные на склад, смушки, а так же свежую и посоленую брынзу.

Сидел Павло недолго. После освобождения, по ходатайству милиции и военкомата, его приняли на учебу в училище механизации. За очередную кражу кур выгнали из училища. Вернувшись в село, прибился к одной самогонщице. Почти сразу же сошелся с ее дочкой. Жить перешли в дом Павельчуков, который после смерти матери и сестры, пустовал около двух лет. Через год родился мальчик. Это как раз и есть, известный тебе, Петро, который сейчас браконьерствует на моем участке.

В армию Павла не взяли, как отсидевшего в тюрьме. Но комиссию в военкомате проходил. На обследовании у Павла был выявлен сифилис. Люди скрывают эту позорную болячку, а он, по возвращении из Черновиц, где лечился довольно долго, сам хвастался:

- У меня не простой сифилис, а двойной: врожденный и приобретенный. Меня три месяца всем студентам на лекциях показывали, на мне доктора учились!

В селе Павла сторонились все. Даже в драку с ним боялись вступить. Павло, напившись, кричал на улице или возле магазина:

- А ну, подходьте, будем биться до крови! У меня кровь не простая, сифилисная!

Ни стыда за свою болезнь, ни совести. Одним словом, порченый человек. Однажды, когда Петро был еще маленьким, Павел пропал. Думали, подался куда-то сдуру. Тело Павла, случайно нашли спустя неделю в яру, недалеко от его собственного дома. Голова его была разрублена топором. В руке он сжимал мешок, в котором были три курицы и два петуха. Головы у птиц были оторваны. Топор и убийцу так и не нашли. А может, не очень старательно искали?

Остался из той фамилии один Петро, тезка своего прадеда. Живет совершенно один. Нигде не работает. Непонятно, что он, кроме той рыбешки, что фаткой выцедит, кушает? Как и его прадед, летом и осенью в огородах ворует. Зато нюх на самогон у него отличный. Непонятно, как чует, где и у кого в селе варят самогон? Придет, встанет у ворот, может ждать хоть до самой ночи. Чтобы отвязаться, хозяин вынесет ему в стакане самогон, поставит на столб у калитки и спешно уйдет. А Петро, выпив, сунет стакан в карман и идет домой. А если поставит стакан обратно, никто тот стакан уже не берет. Выбрасывают или разбивают.

Вот такой бластаматый клан. Более у нас в селе Павельчуков нет. Прокляты, как говорят, до седьмого колена ...


31.01.20 г.


Осколок


Учения

Конец апреля шестидесятого. Тоцкий учебный военный полигон Приволжско-Уральского военного округа. Закончились очередные учения. После обеда полевые кухни запылили в направлении Городка. В отдельной роте связи ждали приказ выдвинуться к основному месту дислокации в Оренбурге. Повзводно солдаты сосредоточилась на опушке смешанного леса. Многие деревья засохли на корню и напоминали, покрытые зеленым лишайником, серые скелеты. С западной стороны обугленные ветви деревьев казались обрубленными единым взмахом гигантского топора. Обожженные стволы сосен, словно кровоточа, источают смолу. "Старики", оглядевшись и понизив голос, рассказывали, что шесть лет назад над учебным полигоном была взорвана атомная бомба. Сразу после взрыва, по дымящейся земле пошли в учебную атаку танки.

Призванный прошлой осенью, Мирон Каймак, имевший за плечами десятилетку, закончил курсы радистов в отдельном учебном батальоне связи в Свердловске. За период прошедших учений не спал и не переобувался более двух суток. Во время учений проверяли способность радистов без перерыва на отдых, не раздеваясь и на сухом пайке безошибочно вести передачу и принимать радиограммы. На вторые сутки стало подташнивать. Казалось, закроешь глаза и мгновенно уснешь, как умрешь. А сейчас, когда все кончилось, даже вздремнуть не тянет. С трудом стянув с потных ног сапоги, расстелил влажные портянки на щетине, едва начавшего зеленеть, куста терна. Босые ступни подставил щекочущему ветерку и теплым солнечным лучам. Уложив под голову вещмешок, расслабился, закрыл глаза. Сквозь полудрему слышались голоса солдат, устроивших на опушке леса борцовский ринг. Зрители азартно подбадривали соревнующихся.

Что-то заставило Мирона открыть глаза и скосить взгляд влево. Мимо него, украдкой оглядевшись, в сторону зарослей кустов шиповника прошел, уже сидевший на дембельском чемодане, Степан Уразов. Его настоящее имя было Сыбан. Так писали в увольнительных. За кустами Степан, осмотревшись, присел, вроде по надобности. Мирон видел только сапог старослужащего. Все остальное было скрыто густыми, перекрывающими друг друга, ветвями шиповника. Выждав, Степан сунул руку под прошлогоднюю листву в самом центре куста и вытащил штык-нож в рыжем чехле. Уразов молниеносно разулся и сунул нож за штанину галифе. Намотав портянку, обулся. Немного посидев, похлопал по голенищу сапога и направился к своему отделению.

Мирон вспомнил. Неделю назад, в самый разгар учений в мотострелковом батальоне, прибывшем из Куйбышева, разразился скандал, связанный с пропажей на полигоне штык-ножа к автомату АК-47. Скандал почему-то быстро замяли. Батальон нынешним утром погрузился на грузовики и отбыл.

Пройдя после призыва курс молодого бойца, Мирон знал, что каждый штык-нож для автомата имеет номер и приписан к конкретной воинской части. С ножом в руке можно идти в рукопашную. Одним движением штык-нож крепится к автомату. В лезвии клинка предусмотрено продолговатое отверстие, которое предназначено для соединения штык-ножа с ножнами. Штык-нож, объединенный с ножнами, превращается в ножницы-кусачки, предназначенные для перекусывания колючей проволоки и любых других проводов. Для защиты бойца от удара электрическим током ножны и ручка ножа выполнены снаружи из пластика, который является изолятором. На обухе ножа имеется насечка, необходимая для перепиливания толстой проволоки или иных материалов, которые невозможно перекусить. Ножом с насечкой можно пользоваться как обычным напильником. Ножом можно пилить металл, резать провода под напряжением, откручивать болты.

- Штык-нож может использоваться, как консервный нож, ложка, вилка, лопатка, чистилка для ногтей, шило, ледоруб, молоток, отвертка, открывалка для бутылок! - учил и показывал каждое действие новобранцам, прошедший войну, старшина. - Штык-ножом можно даже рубить дрова. Кто забудет хоть одну возможность штык-ножа может в лихой час погибнуть сам и подвести своих товарищей!

Мысли Мирона о возможностях использования штык-ножа прервал зычный голос старшины роты связи:

- Рота-а! Повзводно! Стройсь! По отделениям занять места у машин согласно расписания для следования к пункту назначения! Дежурные в пути остаются у включенных радиостанций! Командиры отделений замыкающие! По местам!

Чуть разбежавшись, солдаты, почти не касаясь перекладин металлических лесенок, без шума взлетели в кузова машин и заняли места. Стоявший на подножке последней машины, командир роты дал отмашку:

- Поехали!

Увольнительная

В субботу после завтрака командир взвода вручил увольнительные второму отделению, показавшему на учениях лучшие результаты в обеспечении связью приданных подразделений и провел инструктаж. В городе ребята разделились. Мирон с земляком Ваней Дьяченко из Чугуева и ефрейтором кавказцем Габитом сначала пошли в кино. Потом был обед в кафе под открытым небом. Глотая слюну, солдаты наблюдали, как за соседним столиком три мужика начальственного вида вливали в себя стопку за стопкой. Но солдаты держались. Мимо столиков уже второй раз прошел комендантский патруль. Скосив глаза, патрульные наблюдали за обедающими вояками.

- Ничего! - вселил в друзей надежду чугуевец Дьяченко. - За путями по Уфимской есть дедок. Самогон варит - глаза вылазят. Тяпнем по стакану! Рядом лес густой, отдохнем подальше от патрульного ока. А потом в часть.

Кавказец пытался отказаться

- Не будь бабой! Все в ажуре! - не унимался Иван.

Дедок жил за железной дорогой в пятидесяти метрах от густого низкорослого леса. Водка у деда действительно оказалась забористой, вот только запах ... Точнее вонь ... Выпив, вояки нашли небольшую прогалину и присели на остатки скирды прошлогоднего сена. Чугуевец и кавказец вздремнули. Мирон сидел и бездумно смотрел на плывущие в небе редкие облака. Он ощущал, разливающееся в груди, уютное тепло. Впервые, за все время с начала учений, все тело Мирона приятно расслабилось. Вскоре хмельная волна поднялась и ударила в голову сначала шумом, напоминающим многоголосый фон коротковолнового диапазона его радиостанции Р-140. Скоро постоянный шум сменился пульсирующими толчками в затылке, стала невыносимой нарастающая боль в висках. Мирон повалился на сено. Открыв глаза, тут же закрыл. Медленно плывущие, облака внезапно ускорили свой бег, стремительно понеслись вверх и назад. Потом тошнотворной каруселью облака закружились вместе с небом. Мирон ощутил нарастающий вал тошноты. Рот внезапно наполнился обильной слюной.

Мирон вскочил. Успел отбежать от стога сена, на котором похрапывали его приятели. На ходу его стошнило. Съеденный обед и выпитый самогон полным ртом устремились на траву. Чтобы не упасть, Мирон ухватился за кривую березку. Вторая волна тошноты была мучительнее первой. Скоро рвать стало нечем, но мучительные конвульсии в животе не прекращались. Держась за березку, Мирон, наклонив голову, открыл рот. Казалось, обильному мучительному потоку слюны не будет конца. Он застонал. Его собственный стон напомнил ему предсмертное мычание скота, которых во времена его детства в соседнем дворе забивали татары. Наконец Мирон перевел дыхание. Повернувшись к стогу сена, посмотрел на товарищей. Они даже не поменяли позы. Чугуевец Дьяченко, широко раскинув руки, спал на спине. По лицу блуждала лукавая улыбка. Во сне Ванька видел нечто приятное и веселое. Кавказец спал ничком. Мирон вытянулся рядом и закрыл глаза. Скоро он провалился в спасительный сон, унесший его от сожаления о выпитом самогоне, от мучительной тошноты и головной боли.

Казалось, Мирон спал одно мгновение. Разбудил его запах табачного дыма и тихий говор сидевших рядом друзей. Во рту пересохло, страшно хотелось пить. В голове продолжало шуметь, на душе было муторно. В который раз он забыл мамино заклинание: не пить!

- Не идет тебе это зелье, сынок! - причитала мама над, стоящим на четвереньках за школой, Мироном. - тебе в рот нельзя брать спиртное. Мирона тогда стошнило за праздничным столом, когда после вручения аттестатов зрелости, учителя, родители и ученики сообща сели праздновать окончание средней школы. То же ему внушали и дядья, старший и младший мамины братья-ветеринары, привозившие в детстве Мирону кобылий кумыс.

- Все отдал бы за глоток кисло-сладкого газированного кобыльего кумыса ... - подумал Мирон, пытаясь вытолкнуть языком и сплюнуть, собравшуюся во рту густую, клейкую, с противной горечью, слюну.

Солнце склонялось к западу. Посвежело. Откуда-то доносилась танцевальная музыка. Ваня Дьяченко встрепенулся:

- По субботам танцы в общежитиях швейной фабрики! А рядом общежития хлопчато-бумажного комбината. Девчата - пальчики оближешь. Пошли!

Кавказец откликнулся охотно. Мироны все было безразлично. Через несколько минут друзья были у дома культуры швейной фабрики. Но войти не успели ...

- Ваши увольнительные документы!

Друзья не заметили, когда возле них, словно из-под земли появился дежурный патруль. Старший лейтенант повторил:

- Предъявите увольнительные!

Бежать было поздно. Солдаты протянули увольнительные. Старший лейтенант внимательно изучал бумаги:

- Вроде все в порядке

Неожиданно офицер прерывисто потянул носом:

- Вы пили кажется ...

- Никак нет! Товарищ старший лейтенант!

- В комендатуру! Там разберутся!

Подъехала комендантская машина. Забравшись в кузов, друзья увидели еще двух незнакомых рядовых.

Ехали недолго, минут пятнадцать. Но за эти минуты одного из солдат-попутчиков два раза стошнило. Глядя на блюющего, Мирон с трудом подавил в себе рвотные позывы. Приехав в комендатуру, всех, за исключением заблевавшего автобудку солдатика, поместили на гауптвахту. Машину отогнали к фонарю освещения:

- Машину отдраить внутри и снаружи! Чтобы блестела, как у кота я..а! Иначе будешь драить до самого утра, а потом еще каждый день до конца гауптвахты!

Ночь провели на нарах по двое. Как только дежурный потушил свет, на невольников набросились клопы. Утром все поднялись с багровыми отечными физиономиями. Особенно досталось чугуевцу.

Капитан

Утром помощник коменданта с капитаном-артиллеристом подошли к, окованной железом, двери гауптвахты. Помощник коменданта откинул глазок и почтительно уступил место капитану. Артиллерист изучал арестованных довольно долго. Почему-то предпочтение отдал Мирону Каймаку, чугуевцу Ивану Дьяченко и кавказцу.

- С этими побеседуешь сам! А третьего, - капитан кивнул в сторону, сидевшего на крайних нарах, Каймака, - проведешь в твой кабинет. Я с ним проведу беседу лично.

- Слушаюсь, товарищ капитан! - вытянулся в струнку майор, помощник коменданта.

Капитан прошел в кабинет помощника коменданта. По-хозяйски расположился за столом, папку положил на стол, фуражку на тумбочку, причесался, подул на расческу и достал папиросы "Север". В этом кабинете капитан бывал не раз. Постучал мундштуком по пачке ...

В дверь постучали:

- Разрешите войти, товарищ капитан?

- Разрешаю ...

- Задержанный радист отдельной роты связи рядовой Каймак по вашему приказанию явился!

- Явился! Явление божье! Не явился, а прибыл!

- Так точно, товарищ капитан! Задержанный радист отдельной роты связи рядовой Каймак по вашему приказанию прибыл!

- Зовут тебя как?

- Мироном! Товарищ капитан! Рядовой Каймак Мирон Макарович!

- Присаживайся, Мирон Макарович! Что за фамилия у тебя такая?

- Фамилия ...

- Что она означает? Не интересовался?

- Не знаю ...

- Откуда родом?

- Крымчанин ...

- Понятно ... Татарин?

- Никак нет, товарищ капитан! Отец был русским, мама белоруска!

- Почему отец был?

- Отец погиб в сорок шестом под Коломыей во время войсковой операции по зачистке Станиславщины от остатков лесных банд.

- В роду татар, турок не было?

- Никак нет, товарищ капитан! Русские мы. Фамилия такая ...

- Каймак в переводе с турецкого означает сметану. Кстати, оладьи, блины на татарском звучит "кыймак". Любишь блины? - глубоко посаженные серые глаза капитана излучали тепло.

- Так точно, товарищ капитан! Люблю!

- И я их люблю! Со сметаной ... Кыймак с каймаком ... А-а ...

Солдат поежился, сжался. Непонятный какой-то капитан! ... Дома мама часто готовила оладьи. Ели со сметаной ...

- Откуда призывался?

- Джанкойский райвоенкомат Крымской области, товарищ капитан!

- Адрес!

- Город Джанкой, Фабричный переу ...

- Адрес, где самогон вам продали! Быстро! Смотри мне в глаза!

Мирон поднял глаза и тут же опустил. У него не было сил смотреть в эти мгновенно изменившиеся, холодные, со свинцовым отливом, всепроникающие глаза. Он почувствовал, подступающую к горлу тошноту. Его потянуло в туалет. Вспомнил, что со вчерашнего обеда в туалете еще не был. Не пустили ...

- Улица Уфимская, номера не запомнил. Домик небольшой, старый. Черные резные наличники. Но рядом длинный сарай и сразу лесок ...

Тяжелый взгляд капитана не отпускал его. Мирон чувствовал себя обессиленным. Ему казалось, что он не в состоянии вдохнуть воздух.

- Это не все ... Что еще? Что скрываешь? За сокрытие ответишь отдельно! Быстро!

Капитан, казалось, читал мысли. Во рту Каймака стало сухо.

- Товарищ капитан! Случайно увидел ... Штык-нож ...

- Кто похитил нож?

- ... Степан Уразов ...

- Как все происходило? Вот лист бумаги, ручка ... Пиши подробно!

Капитан снял трубку телефона:

- Как там дела? ...

Послушав пол-минуты, капитан молча положил трубку. Размял папиросу и, наконец, закурил. Мирон закончил писать.

- Поставь дату ... Время сейчас десять часов и три минуты утра. Записал? Внимательно прочитай еще раз! Распишись!

Подписав рапорт, солдат обессиленно уронил ручку. Ему казалось, что он вот-вот потеряет сознание.

Капитан открыл папку и вытащил еще один лист бумаги:

- Прочти внимательно, запомни каждое слово. Вверху напиши свои фамилию, имя и отчество ... Внизу поставь дату и также распишись! В двух местах!

Каймак начал читать... Взгляд его споткнулся на первых строчках. Это было, отпечатанное на пишущей машинке добровольное согласие информировать обо всем, что происходит в части. Внизу отдельно была отпечатана расписка о неразглашении тайны сотрудничества с органами государственной безопасности.

Мирон опустил взгляд, голова ушла в приподнятые, сразу ставшие узкими, угловатые плечи. Словно защищаясь от удара, солдат сгорбился, голова наклонилась влево.

- Что задумался? Ты ведь сам, добровольно рассказал о самогонщике и хищении штыка! Мы тоже храним тайну, не опасайся! Своих честных и ответственных сотрудников мы всегда защитим ... Если не нарушишь закон ... Разомни пальцы рук! Чтобы подпись была четкой и натуральной!

Мирон, как автомат, положил ручку на стол. Словно ему предстояло взять в онемевшую от холода руку телеграфный ключ Морзе и передать важную радиограмму, потер ладони и размял пальцы. Поставил время, дату, не спеша расписался. Капитан положил обе бумаги в папку из коричневого кожзаменителя и щелкнул замком:

- Я буду сам тебя приглашать для бесед. На случай непредвиденных обстоятельств: горелую спичку обожженной частью воткнешь в трещину на развилке березы, что у угла столовой. Запомни! Все как прежде! Ты не должен давать повода догадаться о твоей работе солдатам и офицерам! Помни! Тебе оказано доверие ... Впредь о выпивке забудь! Будут проверять и тебя! Свободен!

Вернувшись в свой служебный кабинет, на двери которого вместо таблички был прибит жестяной номер, капитан открыл свою коричневую папку. Пробежав глазами текст, достал из стопки на полке новую, тонкого серого картона, папку с надписью: Дело ╧ __. За словом "Начато" _ поставил дату. Несколько секунд смотрел сквозь зарешеченное окно на, медленно меняющие очертания, белые облака.

- Кыймак, коймак, каймак ... Оладьи, блины, сметана, пенки ... А еще кыймак в одном из тюркских наречий означает "Осколок". - капитан был мобилизован в органы госбезопасности сразу после окончания отделения тюркской филологии факультета восточных языков университета.

На лицевой стороне папки, где должна быть фамилия секретного сотрудника, крупными буквами написал: Осколок. Под этой кличкой Каймаку предстояло пройти путь от информатора спецслужб и далее. Капитан достал дырокол. Раздался щелчок. Скрепив оба листа скоросшивателем, разогнул лепестки, закрыл папку и аккуратно завязал тесемки. Открыв нижнее отделение сейфа, отправил туда новое "Дело". Тяжелая дверца закрылась бесшумно. Дважды щелкнул замок ...

Отсидев на гауптвахте положенные десять суток, наказанные радисты продолжили службу. Внешне все было как прежде. Первое время капитан не тревожил Мирона, не давал каких-либо конкретных заданий. Происшедшее на гауптвахте чаще представлялось Каймаку когда-то виденным сном. Даже не кошмарным, как показалось вначале. В увольнительных он стал бывать чаще, но всегда один. Проходя мимо закусочных, буфетов и пивных, глотал обильную слюну:

- Нельзя! ...

Сексот

Скоро редкая увольнительная Мирона обходилась без встреч с капитаном. По внутреннему коммутатору капитан произносил одно, реже два слова. Это было местом предстоящей встречи. Время свиданий было оговорено капитаном раз и навсегда. В парке, в столовой либо в библиотеке капитан встречал Мирона чаще в синем спортивном костюме. Вопросы капитан задавал конкретные, так же коротко давал задания. Создавалось впечатление, что капитан всегда опасался куда-то опоздать. Расспросив и дав поручение, внезапно поднимался и, не прощаясь, уходил.

- Вероятно на встречу с очередным ...

Как назвать свою новую должность или поручение, Мирон не знал. В роте имели хождение тихие разговоры об осведомителях, доносчиках, стукачах, звонарях, наушниках ... Мирон внутренне противился этим определениям. Он себя таковыми не считал. Ближе ему было определение "сексот". Но ему казалось, что и это слово звучит, как ругательство. В своих мыслях он называл себя полным определением новой должности: секретный сотрудник.

По тому, какие вопросы и как их задавал капитан, создавалось впечатление, что офицер сам присутствовал при разговорах солдат в казарме, столовой, во время перекуров.

- В роте я не один, - проносилось в голове у Мирона. - Он все знает. И дает мне об этом понять. Значит проверяет меня, а через меня проверяет остальных! Ему нужна только правда, действительное положение дел ...

Мирон стал строже относиться к себе. Наблюдая за другими, уверенный, что надзирают и за ним, новоиспеченный секретный сотрудник, казалось, следил за собой со стороны. Когда звучала команда "Подъем", он не позволял себе, как прежде, секунду-две с наслаждением вытянуться в койке. Мгновенно вскакивал и одевался, про себя считая секунды, хотя необходимости молниеносно одеваться при побудке и раздеваться при догорающей в пальцах старшины спичке, не было. Так повелось у связистов, метеорологов, шифровальщиков, писарей, переводчиков. Да и строевая подготовка была не так строга, как у царицы полей - пехтуры. Тайно и явно связистов считали солдатской элитой.

Койку Мирон заправлял с удовольствием так, что по краю об острый кант, как говорил старшина, можно было "порезаться". Сапоги стал начищать до зеркального блеска. В каптерке подобрал, оставленную кем-то, из уволенных в запас, обувную щетку. В гарнизонном магазине купил пуделко (круглая жестянная коробочка - укр. польск.) сапожного крема. Второй набор для ухода за обувью хранил в будке нового ЗИЛа под блоком питания радиостанции Р-140.

Куцые часы строевой подготовки в роте Мирон Каймак использовал по полной. По команде "Смирно" он уже не втягивал голову, как раньше, отчего приподнятые плечи казались уже. Его голова гордо восседала над чуть опущенными и расправленными плечами. В нем крепло ощущение собственной значимости и исключительности. Вне дежурства Мирон больше проводил время в учебном классе. Он без устали "набивал" руку в скорости передачи и тренировал слух, упражняясь в скорости безошибочного приема радиотелеграфных сообщений. На прошедших всеармейских соревнованиях по радиоспорту он занял третье место. На его груди красовался знак "Радист первого класса". На погонах появилась третья нашивка. Мирон Каймак стал сержантом.

Марченко

Одновременно, еще с допризывного периода, сержант Каймак от первой до последней страницы изучал журнал "Радио". Свободный от дежурств, Мирон часами изучал армейские средства связи. Изучал схемы новой, только прибывшей в роту, транзисторной аппаратуры. Любые неисправности находил и устранял самостоятельно, качественно и в срок. Заместитель командира роты по материально-техническому обеспечению, коротко называемый зампотехом, старший лейтенант Марченко, не вскрывая, сданной в ремонт радиостанции, поручал ремонт Мирону.

- Разберись! Что неясно, спросишь. С мелкими деталями не возись. Меняй блоки целиком! С деталями будем разбираться на стенде. Передатчик надо вернуть к среде. В четверг танковый батальон отправляется на маневры. Не экономь! Главное - качество и в срок!

Старший лейтенант Марченко, двадцать шестого года рождения, был призван в Саратове в январе сорок пятого. Сразу же был направлен в Оренбург на курсы радистов. До фронта не доехал. Закончилась война. В июле в составе роты связи мотострелковой дивизии оказался на Дальнем Востоке. Повоевать не успел. Приданная второму Дальневосточному фронту рота связи была расположена на окраине Благовещенска. В городе находился штаб второй армии. С октября сорок пятого продолжил действительную в, ставшем родным, Оренбурге. Закончил техникум связи, в котором познакомился с очаровательной телефонисткой Машей.

В пятьдесят девятом в семье Алексея Ивановича Марченко родилась третья дочь. Жили они в двухкомнатной квартире при гарнизонном общежитии. Алексей Иванович дорожил женой и был без ума от подрастающих дочерей. Однажды старший лейтенант пригласил к себе, бывшего в увольнении, Мирона Каймака. В тесной небогатой квартире старшего лейтенанта было удивительно уютно. На стенах два, нарисованных на байковых одеялах, ковра. На одном из них с огромными рогами, стоящий на опушке леса, не то лось, не то олень. На втором изображена пара целующихся лебедей.

На вешалке висел, укрытый целофаном, парадный мундир офицера. Мирон приблизился. Слева на груди медали "За Победу над Германией" и "За Победу над Японией". На правом отвороте кителя масса разных значков, среди которых выделялись "Гвардия", "Почетный радист СССР" и синий знак об окончании техникума. Навесная самодельная этажерка заполнена литературой по радиотехнике. От толстенного "Справочника начинающего радиолюбителя" до разных справочников по электронным приборам, измерительной технике и "Автоматике и телемеханике". Внизу на тумбочке высокая стопка журналов "Радио". В углу комнаты, где спали родители, стоял столик, на котором располагалась любительская коротковолновая радиостанция.

- Работает? - поинтересовался гость.

- Да! - ответила за мужа Мария Кирилловна. - устану за коммутатором, а дома Алексей Иванович стучит ключом далеко за полночь. - и с гордостью продолжила. - Он у нас кандидат в мастера радиолюбительского спорта!

Радиостанция была самодельной. Только некоторые узлы были взяты со старой списанной радиоаппаратуры.

- Разрешают военным из дому выходить на связь? - спросил Мирон.

- Надо получить разрешение ДОСААФ. Но дают разрешение только за подписью нашего войскового начальства. Потом испытывают на мощность, чтобы не превышала допустимую, и лишь после этого присваивают позывные.

- Какова дальность уверенного приема?

- Частично зависит и от мощности. Но распространение коротких радиоволн зависит больше от условий проходимости сигнала в атмосфере. Передача радиостанции коротковолнового диапазона может быть услышана на расстоянии в несколько тысяч километров, но не всегда слышна на близких расстояниях. В ионосфере создаются и постоянно меняются условия для прохождения радиоволн через отражение и преломление. Тем интересен коротковолновый радиоспорт, что можно иметь устойчивую связь с радистом по другую сторону земли. Вам об этом говорили, но ваше дело правильная передача и безошибочный прием радиограмм.

- А как официально можно подтвердить, что связь состоялась? Например на соревнованиях или на класс или разряд?

- Официальным подтверждением служит соответствие записи в аппаратном журнале любительской радиостанции с присланной карточкой. Форма журнала такая же как и у нас на службе. Отмечается позывной вызванной рации, краткое содержание принятого и переданного текста с указанием РСМ по шкале (разборчивость, слышимость и качество модуляции). Отмечается время начала и окончания связи. Плюс отметка об отправлении подтверждающей карточки. Такая же карточка приходит и мне. Тогда связь считается установленной и идет в зачет. Смотри!

На столе рядом с радиостанцией стоял, похожий на библиотечный, ящик с множеством отделений по странам. Мирон наклонился.

- Карточки можно смотреть и брать в руки. Они не секретные. По карточкам подводят итоги соревнований, принимают решения по присвоению разряда и званий. Вон карточки из Австралии, Канады, Бразилии, США, Уругвая ...

Мирон взял в руки несколько карточек. На одной из них действительно написано латынью: "URUGUAY". Каймак изучал карточки, а к нему неодолимо привязались мелодия и слова песни, которую он пел с друзьями, которые провожали его на сборный пункт джанкойского военкомата. За рубашки самой дикой расцветки, пиджаки в крупную клетку, узкие в дудочку брюки, которые приходилось натягивать на ноги с мылом, длинные остроносые туфли их называли стилягами. Позже вошли в моду галстуки-удавки. Стиляга должен был носить на голове высокий кок либо длинные патлы. Мирон на "гражданке" отличался высоченным коком, прилизанными висками и длинными, свисающими за ворот пиджака, темно-русыми патлами. За день до проводов в армию друзья, веселясь, сообща остригли Мирона наголо.

Мы идем по Уругваю, ваю, ваю.

Ночь хоть выколи глаза!

Слышны крики попугаев, гаев, гаев!

И мартышек голоса!

Глупая песенка привязалась прочно и надолго. Она мешала слушать хозяина, думать, задавать вопросы ...

Мария Кирилловна пригласила к столу. Обед казался Мирону царским. В больших пиалах хозяйка подала обжигающую шурпу. На большом блюде горкой высились пышные ароматные манты. Офицер разлил по рюмкам водку. Мирон решил отказаться:

- Не пью! - и честно признался. - Боюсь! Один раз я угодил на гауптвахту. Больше не хочу!

- Бери! Я сам на службе никогда себе не позволяю и не терплю пьяных. Сегодня воскресенье. Через три часа от одной рюмки и запаха не останется! Увольнение заканчивается к шести вечера!

После обеда зампотех с гостем спустились в, примыкающий к высокому забору воинской части, почерневший от времени, деревянный сарай. Сарай одновременно служил и гаражом для мотоцикла ИЖ-49. Мирон впервые для себя осознал, что Иж-49 очень похож на немецкий ДКВ, угнанный соседом во время войны и спрятанный в выработанной штольне старой каменоломни за мусульманским кладбищем. Сначала возились с карбюратором. Затем сняли головку цилиндра.

- Подними и держи на весу! ...

Потом долго мыли руки. Обильно намылив, погружали кисти в мелкий зыбучий песок, оттирали масляную черноту. Затем Мирона снова усадили за стол. Опять, так понравившиеся за обедом, манты. За мантами последовала огромная пиала крепкого горячего чая. Солнце склонилось к горизонту. Начпотех проводил солдата до самой проходной воинской части. Мирон Каймак взглянул на, висящие над дверью проходной, круглые часы. Было без десяти шесть вечера ...

Мирон стал бывать в гостях у начпотеха довольно часто. Ремонтировали мотоцикл, часто ездили за город на реку Урал. Река неширокая, 50-60 метров, но рыбы в Урале было полно. Алексей Иванович предпочитал удить жереха и хариуса. Мирон с удовольствием выдергивал из воды, что попадется. В Джанкое до армии он часто удил карасей, барабульку и плотву в узкой, заросшей щетиной непроходимых камышей, больше похожей на ручей, речке Мирновке. Урал - совсем другое дело. Особенно рыбными были многочисленные старицы, подковообразные узкие водоемы по старому руслу реки. Возвращались всегда с рыбой. Готовить уху начпотех Марии Кирилловне не позволял. Всегда варил сам. Уходил от Марченко Мирон за 10 - 15 минут до истечения, указанного в увольнительной, срока.

- Будешь писать, не забудь передать родителям привет и благодарность за воспитание такого сына. Твоим родителям есть кем гордиться!

Мирон благодарил, обещал написать и отворачивался. Опускал глаза, словно заглядывая внутри самое себя, и тихо вздыхал ...

В пятницу Мирон не дежурил. Занимался ремонтом недавно поступившей в войска портативной транзисторной радиостанции. Начпотех собирался домой. Краем глаза Мирон заметил, что старший лейтенант достал с полки картонную коробку из-под недавно полученных ВЧ блоков. Начпотех укладывал в коробку радиолампы, транзисторы, конденсаторы. Потом, вспомнив, отсыпал горку сопротивлений. Сверху уложил два кварцевых резонатора, закрыл и тщательно перевязал коробку шпагатом. Коробку уложил в портфель и вышел.

Мирон не придал внимания действиям начпотеха. Старший лейтенант, загрузив в портфель детали, часто ездил в, расположенную в противоположном конце города кадрированную дивизию. Начальник штаба дивизии, будучи в сорок пятом майором, служил с Марченко на Дальнем Востоке. По просьбе старого сослуживца, начпотех помогал с ремонтом на месте.

Встреча

В воскресенье капитан назначил Каймаку встречу на Старом кладбище. Проходя мимо Петровского рынка, на пятачке у которого по выходным собирались покупающие и торговавшие радиолюбители, Мирон внезапно увидел помпотеха Марченко в гражданском костюме. Он о чем-то договаривался с рыжеволосым долговязым парнем. Мирон хотел подойти поздороваться, но в этот момент Алексей Иванович открыл свой портфель, достал и передал рыжему картонную коробку. Рыжий вытащил из кармана деньги и сунул их в руку начпотеха. Тот, не считая, спешно сунул деньги в задний карман брюк. Ноги Мирона приросли к булыжнику. Это была та самая коробка, в которую Марченко упаковывал радиодетали.

Каймак отвернулся. Мимо него прошел рыжий. В авоське у него была знакомая коробка. Постояв немного, Мирон настороженно повернул голову. Помпотех уже пересек улицу и свернул на одну из диких извилистых аллей Шевченковского парка. От Петровского рынка до храма святого благоверного Александра Невского, где он должен ждать капитана напрямик через дворы пятнадцать минут хода. Но Мирон пошел вокруг по улицам. Никогда еще двадцать минут не тянулись для него так долго и не летели так стремительно!

Как отнестись к происшедшему и как себя вести с капитаном? Случись это до гауптвахты, Мирон не раздумывая, промолчал бы, прикрыл своего офицера. Лишь позже сказал бы помпотеху, чтобы тот был осмотрительнее. Государство не обеднеет ... Но сейчас?! ... У Алексея Ивановича три малолетних девочки. Одеть-обуть надо! Ковры на байковых одеялах рисовал несколько лет назад солдат-срочник, как он! Красавица Мария Кирилловна одевается со вкусом, но очень скромно. Бывая у них, Мирон однажды видел, как Мария Кирилловна из своего старого платья строчила младшим девочкам сарафаны. Много ли дал помпотеху рыжий за радиодетали? Наверняка много меньше, чем в радиомагазине, иначе купил бы там. Детали не секретные, пожалуй, за исключением кварцевых резонаторов. Да и без них не проблема. Любитель, знающий азбуку Морзе вычислит частоту задающего генератора и ротных радиопередатчиков по шкале своего приемника!

А если это проверка? Может самого помпотеха давно привлекли к сотрудничеству? Не потому ли домой к себе приглашал, на рыбалку возил? Прощупывал, выходит? Нет, с помпотехом все было в норме, вот только рюмка водки! Вдруг капитан с помпотехом договорились в очередной раз проверить его, Каймака? Капитан знает, что самый короткий путь из части к кладбищенской церкви лежит мимо радио-толчка! А если капитан проверяет одновременно Марченко и его, Каймака Мирона? О нем, Мироне, вначале вроде забудут, но потом не простят. Подножку в жизни будут подставлять на каждом шагу.

Родной дядя, старший мамин брат, после войны отказался сотрудничать. Когда его хотели назначить главным ветеринарным врачом, какая-то мандатная комиссия зарубила. Дядя говорил, что кэгэбист уперся, не подписал! Как поступить? Ведь он, Мирон, подписал обязательство докладывать и не разглашать тайны сотрудничества с госбезопасностью! Будь все проклято! И Сыбан-ворюга, и дедок с водкой, и чугуевец Иван, и он сам, Мирон! Проклинать капитана Мирон Каймак даже в мыслях не смел ...

Когда показалась, красного кирпича, чем-то напоминающая мечеть, церковь, Мирон еще ничего не решил. Противоречивые мысли, казалось, изнутри взрывали его мозг. За церковью на пустыре его ждал капитан. Мирон украдкой посмотрел на часы. Он опоздал на целых три минуты.

- Кого встретил?

В груди Мирона что-то оборвалось.

- Знает! Значит проверка!

- Почему опоздал?

- Старшего лейтенанта Марченко встретил!

- Возле радио-рынка?

- Все знает! Значит все таки проверка! - пронеслись спасительные мысли.

- Так точно, на рынке ...

- Рассказывай!

- Старший лейтенант продал рыжему парню радиодетали. - Мирон рассказал о происшествии в техническом классе, перечислил детали. Отдельно выделил кварцевые резонаторы.

Капитан долго и пристально смотрел в глаза Мирона. Слишком долго и пристально. Мирону стало неуютно, как тогда, в комендатуре.

- Что еще? В каких отношениях ты с Марченко?

Мирон рассказал все. О ремонте радиостанций, о поездках начпотеха в штаб дивизии, о приглашении в гости, о мотоцикле, о мантах и шурпе, о поездке на Урал на рыбалку.

- Еще!

Уверенный, что проверка проходит успешно, Мирон решился рассказать о рюмке выпитой водки.

Капитан надолго замолчал. Казалось, он сам был в затруднении.

- Тогда свободен! А я еще посижу немного ...

Отойдя несколько шагов, Мирон оглянулся. Тяжелый взгляд, смотревшего ему вслед капитана, не отпускал его до самого вечера.

Прошла неделя, вторая. Все было как прежде. Помпотех вида не подавал, относился к Мирону по-прежнему, передал привет родителям. В один из понедельников старшина роты объявил построение. Командир роты представил личному составу нового помпотеха, лейтенанта с нагрудным знаком об окончании войскового училища связи.

- Старший лейтенант Марченко находится в отпуске для подготовки к поступлению в военную академию связи имени Буденного. - в конце построения объявил командир роты.

Через пару дней, возвращаясь из технического класса в казарму, Мирон с трудом узнал, идущую к проходной, Марию Кирилловну Марченко. Жена бывшего помпотеха была одета в темное. Она ссутулилась, стала ниже ростом, походка ее стала шаркающей. В животе Мирона стало пусто. Еще в понедельник на построении он допустил настоящую причину назначения нового помпотеха, но его мозг активно сопротивлялся осознанию истинных обстоятельств внезапного отсутствия старшего лейтенанта Марченко.

Между тем в роте поползли слухи, что бывший помпотех арестован и находится в Свердловске в следственном отделе контрразведки. Ведется следствие по факту сбыта гражданским лицам дефицитных дорогостоящих радиодеталей и узлов секретной радиоаппаратуры. Знатоки, понизив голос до шепота, сообщали, что заказали радиодетали и блоки сотрудники контрразведки. Все обстоятельства сбыта и само задержание Марченко были сняты на кинопленку.

Перед сдачей смены Каймак вытащил из тайника, оборудованного между металлической и пресскартонной стенками будки, плоский флакон. Туда Мирон сливал, остававшийся после протирания контактов аппаратуры чистый спирт. Сунув флакон в карман галифе, пошел в класс. Потом в казарму. С трудом дождался сигнала "Отбой". Полежав, с флаконом, закрепленным изолентой к бедру, пошел в туалет. Долил из крана немного воды. В кабинке, жадно опустошил флакон. Через минуту, стараясь не дышать глубоко, прошел к своей койке. Свернувшись так, что колени прикасались к подбородку, укрылся. Почти сразу провалился в мутный и липкий прерывистый сон.


На следующий день, приняв смену, закрыл будку изнутри на ключ, как того требовала инструкция. Через некоторое время услышал отрывистый стук в дверцу будки. Приблизившись, Мирон спросил:

- Кто?

Голос, который он узнал бы из тысячи, назвал, действующий в тот день в роте, пароль. Мирон повернул ключ и открыл дверь. В будку радиостанции вошел, чего раньше никогда не случалось, капитан. Уселся на вертушку у столика:

- Что, мучает? Это нормальная реакция. Насторожило бы если бы не мучило. Не буду скрывать. Тогда на старом кладбище я был озадачен. Потом понял. Ты полагал, что это проверка. Хотя, по сути, так оно и случилось. А преступление должно быть наказуемо! Скрывать не буду. Информацию об аресте, как версию, вбросили, чтобы остальным неповадно было воровать. Жена у Марченко славная, девочек жаль. Но она служит. Ее никто не тронет. Жена за мужа не отвечает. По округу участились случаи воровства. Посылками, бандеролями отправляют домой сами. Находят в городе знакомых, девушек, копят целые склады запчастей, деталей, одежды, даже оружия и боеприпасов. Война, где мародеров расстреливали на месте, похоже ничему не научила ... Помолчав, капитан добавил:

- Тебе пора научиться думать самостоятельно. А пить - дело последнее. Думай!

Курсы немецкого

Следующую встречу капитан назначил на боковой аллее городского сада имени Фрунзе. Мирон прибыл на встречу на пару минут раньше.

- Удивительно! - подумал Мирон. - Недалеко находится управление КГБ. Что бы это значило?

Капитан появился внезапно, словно из-под земли, секунда в секунду. Присели на широкую скамейку. Капитан незаметно огляделся. Они были одни. Помолчав, капитан задал неожиданный вопрос:

- В школе изучал французский?

Мирон кивнул:

- Можно было и не спрашивать. Наверняка личное дело знает наизусть. От иностранного до родственников ...

- Какие еще языки знаешь?

- Я и французского толком не знаю. У нас учительницей была глухая старуха. Сама без конца говорила, потом ставила всем четверки. Немного знаю украинский. Я учился в русской школе. С пятьдесят четвертого года, когда Крым стал украинским, только в пятьдесят седьмом, когда я был в выпускном классе, ввели два урока украинского языка в неделю.

- Сейчас придется изучить немецкий. Не изучать, а изучить! С первого числа едешь на курсы обучения в учебный центр в Куйбышеве. Это целых четыре месяца. Занятия, считай, будут круглосуточными. Если встретишь кого-либо, с кем раньше общался, не подавай вида, что знакомы. Удачи!

Учебный центр числился при кафедре иностранных языков Куйбышевского университета. Учебный класс находился в здании старой гарнизонной гостиницы. Переступив порог учебной комнаты, Мирон Каймак оторопел. В солдатском ХБ без знаков различия за первым столиком по центру сидел капитан. Оглядевшись, Мирон Каймак выбрал свободный второй стол справа. Здороваться оренбуржцы стали на третий день. Первым с сержантом поздоровался, старше всех в группе, военнослужащий без знаков различия.

Жили тут же, на втором этаже трехэтажного здания. На первом этаже располагалась столовая. Все преподаватели, работники столовой и дежурные по гостинице были немцами. Русский язык знали все наставники, но в стенах курсов царил закон: день и ночь все разговоры велись только на немецком языке. Первые две недели курсантам, не изучавшим ранее немецкий, разрешили между собой общаться на русском. Потом русский язык в группе стал "табу".

Система обучения немецкому языку была построена таким образом, что отстающих не было. Первый месяц труднее всех немецкий давался более пожилому военнослужащему в солдатском ХБ без знаков различия. На втором месяце курсанта словно прорвало. Его словарный запас стремительно нарастал. Знание грамматики и произношение позволили ему беседовать с преподавателями на равных. На итоговом занятии, больше походившем на придирчивый экзамен, военнослужащий в ХБ получил высший бал. Высокой была оценка и у Мирона Каймака.

По окончании курсов капитан, одетый в солдатскую форму ХБ, ни с кем не прощаясь, незаметно исчез. Его отсутствие про себя отметил только Мирон Каймак. Остальные курсанты при общении обсуждали только проблемы усвоения немецкого языка. Об остальном все предпочитали молчать.

Вернувшись в роту, Сержант Каймак в соответствии с графиком приступил к дежурствам на радиостанции. Необходимо было восполнить, утраченные за четыре месяца навыки в радиотелеграфе, особенно при передаче. Первое время рука не успевала за текстом. Капитан Мирона не тревожил. В увольнительных сержант стал бывать гораздо реже. Увидев на территории роты, идущую со смены, Марию Кирилловну, Мирон, чтобы избежать встречи, повернул в сторону учебного класса. Сама Мария Кирилловна встреч старательно избегала.

Перелет

Однажды командир роты вызвал сержанта Каймака в кабинет. Вручив выписку из приказа и проездные документы, приказал через час с личными вещами быть на КПП. Вернувшись в класс, Мирон в приказе прочитал, что уже сегодня ему необходимо прибыть в штаб округа в Свердловске. К документам был приложен билет на рейсовый самолет Оренбург - Свердловск. Еще через полтора часа пассажирский ИЛ-14 взмыл в воздух и взял курс на Свердловск.

В аэропорту Свердловска по громкоговорящей связи попросили военнослужащего, прибывшего из Оренбурга с билетом ╧ ... Серия... пройти к справочному бюро. Мирон достал билет. К справочному бюро приглашали его. У стойки его встретил работник аэропорта. Проверив документы, провел в отдельный зал ожидания и вручил документы Каймака капитану-танкисту. В зале, в ожидании рейса, отдыхали около тридцати военнослужащих. Начинало темнеть, когда без объявления рейса военнослужащим приказали пройти к автобусу на посадку. Скоро автобус подкатил вплотную к, в темноте казавшемуся огромным, серо-зеленому ТУ-104. В салоне самолета находилась большая группа военнослужащих. Усадив вновь прибывших, приказали пристегнуть ремни ...

Проснулся Мирон Каймак от вибрации и рева двигателей после касания колес полосы приземления. Снова автобус. Огромные светящиеся буквы извещали, что самолет приземлился в аэропорту Берлин - Бранденбург. По прибытии группу разделили. Каймак оказался в группе из семи человек. Скоро приказали грузиться в небольшой автобус. Через минут сорок Мирон прочитал: Вюнсдорф. Казалось невероятным, что вчера в первой половине дня он находился на территории роты связи в Оренбурге, а глубокой ночью, почти за три тысячи километров, в ранее неизвестном ему, Вюнсдорфе.

Вюнсдорф

После завтрака в столовой для военнослужащих на территории городка, группа вновь разделилась. Каймаку было приказано пройти вы длинное четырехэтажное здание, крыша которого казалась щетиной из-за множества антенн. На входе дежурили лейтенант и ефрейтор. Проверив документы, лейтенант провел Мирона на второй этаж к двери с номером 22. Прикрыв собой панель с множеством кнопок, лейтенант быстро набрал многозначный код. Через несколько секунд щелкнул электромагнит замка, дверь слегка приоткрылась.

- Входите!

В кабинете сидели два майора. Обратившись к, сидевшему за столом, видимо хозяину кабинета, Каймак доложил о прибытии.

- Свободен! - лейтенант чуть слышно прищелкнул каблуками, повернулся и вышел.

- Проходи, сержант!

Сидевший в кресле майор повернулся к сержанту. Мирон с трудом сдержался, чтобы не вздрогнуть. Это был оренбургский капитан, теперь уже майор. Памятуя предупреждение капитана перед Куйбышевскими курсами по немецкому языку, Каймак даже не моргнул. Майор встал и, словно расстались вчера, подал руку:

- Здравствуй Мирон! Рад видеть ... По службе поступаешь в распоряжение товарища майора. По всем остальным вопросам связь тоже через него. Считай, что он - это я! Будь здоров! Будем встречаться! - майор покинул кабинет.

- Зовут меня Владимир Николаевич. Фамилия самая русская - Дубов. Николай Петрович характеризовал вас как честного, бескомпромиссного и ответственного военнослужащего.

Только сейчас Мирон Каймак узнал, как зовут его "крестного". О фамилии спросить не решился. Меньше знаешь, спокойнее спишь. Да и имя-отчество настоящие ли?

- Пойдемте, я ознакомлю вас с рабочим кабинетом. Неделя на освоение, потом спрос по полной.

Они поднялись на третий этаж. Длинный, довольно узкий коридор. На полу пружинящая звукоизолирующая дорожка. Все двери одинаковые. Разные только номера кабинетов. Майор Дубов подвел Мирона к очередной двери. 318 - машинально отметил про себя Мирон.

- Запомни код замка! - показав карточку, сказал Дубов, переходя на "ты". - Он постоянный, если ничего не случится. Знаешь его только ты и я. Открывай!

С памятью у Мирона проблем не было. По роду службы он должен был запоминать длинные ряды и столбцы цифр. Он уверенно набрал код. Дверь отреагировала мгновенно. Раздался щелчок.

- У меня электромагнит открывает замок нажатием на кнопку с моего рабочего места. А код лейтенант набирал свой личный. - Дубов словно читал мысли Мирона. - Так, что я знаю, кому открываю.

Противоположные стены просторного кабинета были заняты двумя стендами аппаратуры, с которой Мирону предстояло ознакомиться. У каждого стенда стул-вертушка.

- На втором стенде работает вольнонаемная. Зовут ее Света. Сейчас она болеет. Кабинет был временно переключен на дублирующие стенды в других кабинетах. Переключение осуществляется с центральной диспетчерской на время отпуска или болезни оператора ...

- Значит и контроль тут самый плотный и исключает несанкционированные подключения. - подумал Мирон, но промолчал. Для чего предназначена аппаратура? На передатчик не похожа ...

- Каждый оператор отвечает за узкий, но емкий диапазон частот. Запись идет автоматически, но оператор должен реагировать мгновенно на чужие сигналы. Окна, несмотря на то, что прозрачные, а также стены непроницаемы для звуков и радиоволн.

Майор минут пятнадцать вводил Мирона в круг его обязанностей. Из ящика узкого, являющегося продолжением стенда, стола достал папку с инструкциями, приказами и технической документацией.

- Изучай, осваивай! По всем неясным вопросам по прослушиванию эфира обращаться пока к Свете, которая выйдет на службу завтра. Она у нас служит давно. По другим вопросам прямо ко мне. Через месяц сам будешь инструктировать вновь прибывших. Удачи!

Оставшись один, Мирон углубился в изучение инструкций. Все здание представляло собой огромный всечастотный радиоприемник с автоматической записью всех радиосигналов. Ни один сигнал незарегистрированного передатчика не должен пройти мимо внимания оператора. Синхронно вместе с, расположенными в противоположных частях города несколькими пеленгаторами автоматически осуществляется пеленг, вышедшего в эфир радиопередатчика и нанесение самописцем на карту точки с координатами..

- Не зря смена длится только шесть часов. Расслабиться нельзя ...

Мирон подошел к окну. Еще утром, проходя по городку, Мирон отметил, что почти все окна оборудованы зеркальными стеклами. Заглянуть внутрь невозможно даже с самой совершенной оптикой. Судя по направлению теней деревьев, столбов и времени, само здание должно находиться на северо-восточной окраине города. Вдоль дороги тянулась пешеходная дорожка, за которой до бесконечности, куда хватал взгляд, тянулся ухоженный, как городской парк, лес.

Еще не открыв дверь кабинета на следующее утро, Мирон явственно ощутил запах дорогих духов. В кабинете сидела молодая миловидная женщина с одетыми на голову телефонами. Мирон поздоровался и представился.

- Ты и есть мой новый напарник? Очень приятно! Света! Сразу же начнем инструктаж на месте. Обычно я провожу вводные занятия в инструкторской. Посколько это наш общий кабинет, проведем на месте!

Света уселась на вертушку и уверенно защелкала тумблерами на стенде Мирона. Зажглись лампочки, вспыхнули зеленоватым светом экраны осциллографов. Послышалось слабое жужжание, которое заглушили одетые наушники. Суть новой службы Мирон уловил довольно быстро. Уверенный прием морзянки в буквах и цифрах в любых комбинациях в ее родном американском (английском), русском и международном вариантах, пеленг, знание немецкого и, главное, внимание, внимание ...

Прошло несколько месяцев. За это время Мирон Каймак с удивлением отметил, что приходя на смену и выходя из кабинета ни разу не встретил в коридоре сослуживцев. Спросил Свету:

- Мы что, одни на этаже работаем?

Света молча написала на листочке бумаги цифры и подвинула Мирону. Это было время начала их рабочего дня. 9 часов 18 минут утра. Мирона осенило. Скорее всего рабочий график составлен таким образом, чтобы военнослужащие не знали друг друга и не встречались в коридоре. Смена, круглосуточная столовая, где каждый принимал пищу в отведенное ему время, койка в крохотной, на одного человека, комнатушке, прогулки вне смены в одиночку.

Мирон Каймак в Вюнсдорфе чувствовал себя гораздо свободнее, чем в роте связи в Оренбурге. Втянулся в новую службу быстро и безболезненно, изучил вдоль и поперек город и окрестности. Даже с учетом довольно приличных озер в черте города, Вюнсдорф оказался меньше его родного Джанкоя. С удовлетворением убедился, что в первый же день новой службы верно определил местонахождение военного городка. За все время службы в Вюнсдорфе ни разу не почувствовал за собой мало-мальски слежки. А может не заметил?

Походя по городу, Мирон видел многочисленные кафе и пивные. Реже в пивных сидели советские офицеры и старшины. Тогда не считалось зазорным для военнослужащего выпить кружку пива, не более того. Ему было непонятно размеренное, мелкими глотками, прихлебывание пива местными немцами. Он предвкушал поглощение пива крупными глотками до полного насыщения. Учитывая свое положение, опасаясь информации, он изредка покупал пиво в бутылках. Пил в одиночку перед сном в своей комнатушке. Ложился в постель и удовлетворенно отмечал благотворное действие пива, нарастающее ощущение комфорта и покоя.

С напарницей Светой установились нормальные рабочие отношения. Женщина была женой одного из многочисленных замполитов. Закончив в Союзе техникум связи, стала кандидатом в мастера спорта СССР по радио-телеграфному спорту. Была несменяемым чемпионом по радиоспорту объединенной группы войск в Германии. С определенного времени Мирон отметил, что Света стала стала шикарнее одеваться, аромат ее духов казался волнующим. Шутки ее становились все более вызывающими. Света явно строила ему глазки. Но при этом умело держала на расстоянии.

Однажды Света, сняв телефоны, положила их на пластиковый столик стенда, откинулась в своем вращающемся кресле и закрыла глаза. В Светиных наушниках слышались незнакомые речевые шумы. Каймак прислушался. Света слушала запрещенную передачу, то ли "Голоса Америки", то ли "Свободы".

Мирон громко откашлялся. Очнувшись от полудремы, Света встрепенулась и приложила палец к губам. Света призывала держать увиденное и услышанное в тайне. До конца смены делала многообещающие намеки. Мирон мучился недолго. В тот же день попросил о встрече с Зубовым. Обстоятельно и не спеша рассказал о происшедшем. Зубов выслушал Мирона и поблагодарил. На том расстались. По тому, как Света перестала с ним заигрывать и слушать на дежурстве "голоса", Мирон понял: это была очередная проверка, которую он вычислил. Сколько их впереди? В этот период сержант Мирон Каймак на партийном собрании подразделений связи был принят кандидатом в члены КПСС.

Из окна, выходящего на шоссе вдоль ухоженного, как парк, лесного массива Мирон часто видел машину генерал-майора, начальника управления вооружения Западной группы войск. Его водитель Толя служил, как он сам говорил, в свободном полете. Генерал больше сидел в кабинете в Вюнсдорфе либо в, находящемся в сорока километрах от Вюнсдорфа, Берлине. А Толя, в совершенстве знавший немецкий язык, катался сам, часто возил генеральшу в Берлин, Дрезден и Лейпциг. Бывало, ночевал не в казарме, а в городе. Одним словом, служил припеваючи.

Однажды на заднее сиденье генеральской "Волги" уселся немец в штатском, что было категорически запрещено отдельной инструкцией по ГСВГ (группа советских войск в Германии). Машина тронулась и за поворотом исчезла в глубине лесного массива. Не медля, Мирон связался с по внутренней связи с Зубовым. Начальник станции радиоразведки в конце смены вызвал Мирона к себе. Кивком головы молча поблагодарил за информацию. Через пару недель последовал ряд неожиданных арестов. При передаче увесистого свертка с табельными пистолетами были задержаны Толя и немец. Полетели звезды и были преданы военно-полевому суду несколько офицеров от капитана до полковника, от штабного офицера до начальника центрального склада вооружения. Самого генерал-майора приказом по Министерству Обороны перевели с понижением в должности в Союз.

Ничто не дрогнуло в душе сержанта Каймака, когда он узнал об арестах, наладивших на окуппированной территории торговлю оружием и боеприпасами, офицеров. Каймак выполнял свои служебные обязанности, служил осознанно и хладнокровно. Еще через месяц при встрече, назначенной на берегу живописного озера Гроссер, Николай Петрович энергично пожал руку и объявил, что Мирон, закончивший до армии десятилетку, зачислен курсантом на офицерские спецкурсы при Группе войск.

Окончившим курсы рядовым присваивают воинское звание младшего лейтенанта, сержантам - лейтенанта, старшинам - звание старшего лейтенанта. Имея за плечами армейские курсы, новоиспеченные офицеры пользовались преимущественным правом стать кадровыми военными и продолжить учебу в военных учебных заведениях Союза, включая военные академии по воинской специальности. На время курсов от дежурств не освобождали, только меняли смены. Мирон стал работать на стенде радиослежения один.

На первом же занятии курсантов предупредили, что вся программа спецкурсов, в отличие от танкистов, стрелков и связистов, является совершенно секретной. Очередные подписки о неразглашении ... Записи вели в прошнурованных толстых тетрадях с пронумерованными страницами. За пределы учебной комнаты тетради выносить было строжайше запрещено. Самоподготовка по записям проходила в той же комнате. Усвоение пройденного материала проверяли бескомпромиссным опросом по любому разделу независимо от давности изучения. По окончании занятий журналы с записями сдавали под роспись начальнику отделения. Хранились журналы в огромном сейфе. Заместителем начальника курсов и одним из преподавателей в группе был майор Савин. Такова была фамилия Николая Петровича, в прошлом оренбургского капитана.

Мирон Каймак свыкся с мыслью, что его судьба будет связана с Вооруженными силами. Другой жизни он себе уже не представлял. На "гражданку" увольняться он не собирался. Каково же было его удивление, когда по окончании офицерских курсов, еще до присвоения офицерских званий Мирон был зачислен на гарнизонные подготовительные курсы для поступления в технический вуз. По всем предметам, независимо от личного предпочтения, курсантов натаскивали беспощадно. Пришлось Мирону вспомнить и заново изучать пройденное когда-то в средней школе.

В июне шестьдесят третьего на очередном партийном собрании Мирон Каймак был принят в партию. Еще через неделю в штабе части ему были вручены свидетельство об окончании курсов, лейтенантские погоны войск связи и, подписанное начальником штаба управления войск связи объединенной группы советских войск в Германии, направление в один из самых престижных политехнических вузов страны.

В те годы вышло постановление Совета Министров, разрешающее военнослужащим срочной службы на втором и третьем году поступать в высшие учебные заведения. Успешно сдавшие вступительные экзамены зачислялись в вузы вне конкурса, после чего автоматически следовала их демобилизация в запас. Провалившие вступительные экзамены возвращались в часть по месту службы. Так, на третьем году службы в армии, Мирон Каймак попал в Киев.

Киев

Самолет ночью приземлился в новом, еще строящемся аэропорту в Борисполе. С чемоданом в руке и солдатским вещмешком за спиной Мирон Каймак с группой пассажиров пешком прошел до неказистого, приспособленного под аэропорт, старого здания. Новый, еще недостроенный терминал возвышался над всей территорией аэропорта диковинной громадой. При свете строительных прожекторов аркада терминала напоминала сооружение из фантастического фильма о космосе. Небольшой пыльный автобус доставил пассажиров в самый центр города. Сойдя, Мирон Каймак справа увидел огромный блестящий купол цирка.

- Как сейчас добраться до политеха? - услышал он молодой женский голос. Троллейбусом, трамваем?

- Трамваи уже не ходят! - ответила, прилетевшая тем же рейсом из Берлина, девушка в светлом, почти белом платье. - Проще пешком. Тут чуть более двух километров. Я в прошлом году во время каникул целый месяц в политехе провела. Только парк там не освещенный. Вы не в ту сторону, товарищ лейтенант?

Мирон вытянулся с секундным опозданием. Он с трудом привыкал к своему офицерскому званию и обращению. Словно одел маскарадный костюм. Представление закончится, а костюм придется снимать ...

- Так точно! Пойдемте!

Группа из трех девушек и Мирона Каймака тронулась вдоль широкого и прямого Брест-Литовского шоссе. За Воздухофлотским мостом перешли на левую сторону улицы. На стене одного из сохранившихся старых желтых домов Мирон удивленно прочитал на затертой табличке тусклую надпись: Житомирское шоссе. В Киеве он был впервые. После призыва в армию вагон с новобранцами следовал от Симферополя до Харькова. Потом их вагон прицепили к пассажирскому поезду "Харьков-Оренбург".

- Вот и Политехнический парк! - сказала девушка в белом. - Нам налево! Тут в парке по вечерам городские хулиганы пристают.

Мирон выступил впереди группы. С боковой аллеи абитуриенты вышли к главному корпусу. Полукружье лужайки со скверами были подсвечены невидимыми прожекторами. Прожекторами были освещены и башенки на углах корпуса. Площадь устлана полукружьями из полированных булыжников. Одна из освещенных дверей главного корпуса была, несмотря на ночное время, открыта.

- Нам сюда! - уверенно вела группу девушка в белом. - Здесь на период поступления ночью дежурят члены приемной комиссии.

Получив направления в общежития, группа распалась. Мирон попал в комнату на троих на третьем этаже. На соседних койках спали ранее прибывшие абитуриенты. Мирон разделся, лег. В темноте, как более двух лет назад на оренбургской гауптвахте, на него набросились клопы.

Утром, сдав в приемной комиссии документы, по совету принявшего документы преподавателя, поехал знакомиться с городом.

- Списки групп, расписание экзаменов и программы по физике и математике будут завтра на стенде у входа в главный корпус.

Путь в центр города казался длинным, поэтому Мирон провел остаток дня в зоопарке и парке Пушкина. В общежитие идти не хотелось. Едва вспоминал об атаковавших его ночью клопах, все тело начинало чесаться. Вернувшись в общежитие, когда начинало темнеть, застал открытые окна и двери комнаты и специфический запах. Вахтерша сообщила, что в первой половине дня травили клопов. Ночь Мирон провел спокойно, правда утром его подташнивало и болела голова.

Дьяченко

На стенде приемной комиссии висело расписание экзаменов. Первым второго августа был экзамен по физике. Оставшиеся дни Мирон провел в подготовке к экзамену. Первого августа, чтобы отвлечься, вторую половину дня провел в городе. Для начала решил ознакомиться с Крещатиком. Мирон подходил к Бессарабскому рынку, когда его окликнули по фамилии. Мирон обернулся. К нему, раскинув руки для объятий, спешил не кто иной, как чугуевец Ванька Дьяченко. На погонах чугуевца красовалась единственная лычка ефрейтора. После объятий однополчан, Дьяченко изумленно уставился на лейтенантские погоны Каймака:

- Откуда? Когда успел?

- Повезло ... - не вдаваясь в подробности, пояснил Мирон. - Закончил офицерские курсы.

- А я подал документы на агрономический в сельхозакадемии. Родич из Ямполя выбил направление. Тройки и я студент! Тоже поступаешь?

- Да. На радиотехнический в политехе. По армейской профессии.

- Где устроился?

- В общежитии, рядом с учебным корпусом.

- Повезло! А я в спортзале сельхозакадемии. Человек семьдесят на матрасах, не меньше!

- Мы по трое в комнате. Завтра первый экзамен. Физика.

- Здорово! Это надо обмыть!

Мирон не сопротивлялся. Уже час его мучила жажда. Но воды не хотелось. Мирон мечтал о кружке холодного пива.

- Пошли!

Чугуевец, казалось, знал каждую подворотню. Он уверенно провел Мирона за Бессарабку. В проходном переулке в полуподвальном помещении находилась закусочная. Войдя, Ванька громко поздоровался:

- Приветствую, Катюша!

Было видно, что он здесь не первый раз. Уверенно пройдя в темный угол закусочной, усадил Мирона. Сам направился к стойке. Скоро Дьяченко принес две огромных кружки пива, тарелку, на которой высилась горка хлеба, колбаса и копченая скумбрия. Пояс ефрейтора был сильно оттопырен.

- Сюда патрули заглядывают редко. Катюша сказала ...

Ванька достал из-за пояса поллитровку, ухватив зубами язычок, ловко с хлопком откупорил "Московскую". Разлил по стаканам.

- За встречу!

Запив водку пивом, закусили. Чугуевец тут же налил по новой.

- За экзамены!

Тепло приятно разливалось в животе и груди Мирона. Впервые за много месяцев он почувствовал себя уютно. Оба были рады встрече. Ванька казался лучшим и самым надежным другом.

- Будем!

Чугуевец побежал к стойке и снова вернулся с оттопыренным поясом. Мирон хмелел на глазах. Друзья, не стесняясь, со слезами на глазах, часто обнимались. Буфетчица озабоченно поглядывала в их сторону. В это время в закусочную ворвался завсегдатай, известный всей Бессарабке и верхней части Крещатика, нищий бомж Пантюша:

- Атас! Участковый с военным патрулем сюда идет!

Дело приобретало скверный оборот. Для буфетчицы Катюши тоже. Она затолкала лейтенанта и знакомого ефрейтора в подсобку. Успела закрыть на ключ и встала за прилавок. В закусочную вошли четверо: военный патруль во главе со старшим лейтенантом и, известный всей Бессарабке, участковый без трех пальцев на левой кисти лейтенант Бурлака. Войдя, четверка придирчиво осмотрела столики. Бурлака подошел к дверям подсобки. Подергав, повернулся к патрулю:

- Смотались!

Патруль покинул помещение. Минут через десять в закусочную вернулся участковый Бурлака. Подойдя к стойке, облокотился:

- Ну!

Катюша спешно налила в стакан водки. Бурлака, подняв стакан высоко, запрокинул голову и широко открыл рот. Широкой струей водка излилась в глотку блюстителя порядка единственным глотком. Катюша спешно поднесла Бурлаке шмат краковской колбасы. Катюша, которой приглянулся молоденький лейтенант, поманила участкового пальцем. Тот наклонился. Катюша о чем то долго шептала. Бурлака наконец понял:

- Добре! Смерком прийду!

Держась друг за друга, друзья, в сопровождении участкового, покинули закусочную, когда порядком стемнело. На улице Мирон потерял сознание.

Сон был прерывистым, беспокойным. Снилась Мирону девушка в белом платье. Она о чем-то просила его. Потом обняла, стала целовать. От нее исходил запах духов. Точь в точь, как от вольнонаемной Светы, работавшей с ним в одном кабинете на стендах радиослежения. Проснулся оттого, что слишком явно ощущал на своих губах, лице и шее поцелуи. Открыв глаза, увидел, тщательно облизывающую его губы и лицо, черно-пегую дворнягу.

Невидимый снаружи, словно в шалаше, прикрытый лапами серебристой ели, Мирон лежал на толстом слое прошлогодной хвои. Собака, тщательно облизав его губы и шею, благодарная, преданно виляя хвостом, лежала рядом. Мирон не мог сообразить, где он. Вначале показалось, что он лежит неподалеку от одной из аллей Политехнического парка, напротив зоопарка. Отчаянно прозвенев, казалось, совсем рядом гулко промчался трамвай. Наконец он сориентировался. За его спиной, по словам, жившего в одной комнате с ним житомирца, проходит Борщаговская. А парк, наоборот, со стороны Брест-Литовского! Перед ним, примерно в тридцати-сорока метрах, высится здание его радиотехнического факультета. Здание слева - общежитие. Только вход казался с обратной стороны. Рядом старое здание студенческой столовой. Осторожно осмотрелся ...

- Как бы кто не увидел!

Однако все было спокойно. Мирон посмотрел на часы. Была половина пятого утра. Привстав, осмотрел себя. Осторожно отряхнул мундир от приставшей хвои. Удивительно! Нигде ни складки, ни пятнышка. Словно не валялся пьяный под елью до утра. К тому же, ясное дело, его вырвало. Но, отторгнутую колбасу с рыбой, старательно вылизала собака. Потом вспомнил. Сегодня первый экзамен! Физика! Секретарь приемной комиссии на собрании абитуриентов объявил, что военнослужащие, успешно окончившие десятилетку, прошедшие подготовительные курсы и имеющие направление на учебу, могут быть зачислены на факультет после единственного экзамена. Необходимо только сдать на "отлично" физику! Какой там "отлично"? Секретарь приемной комиссии предупредил:

- Не решивший задачу, получает двойку! Не ответивший на один вопрос, сразу теряет два балла. Тройка! Не ответивший на два вопроса, получает двойку!

Голова разваливается от боли! Сухо во рту! Тошнит!

- Как я здесь очутился? Ничего не помню! Главное, не попались на глаза патрулям! Иначе проснулся бы на "губе". И лейтенантские погоны не помогли бы. Скорее наоборот! Второй раз черт меня свел с этим чугуевцем Ванькой! Все! С выпивкой надо кончать! Больше ни ногой! Лишь бы пронесло в этот раз!

В общежитии долго чистил зубы. Почистил и погладил мундир. Надел свежую рубашку. Есть не хотелось. В столовой взял порцию манной каши, на которую раздатчица положила кусочек сливочного масла. Глядя на манку, Мирон почему-то вспомнил черно-пегую дворнягу. Едва подавил в себе рвоту...

- Почему мне приснилась девушка в белом платье? Кто она? Как ее зовут?

Жадно выпив три стакана, подкрашенного жженым сахаром, чая, Мирон покинул столовую. В комнате еще раз пересмотрел конспекты с подготовительных курсов. Строчки плавали, сливались перед глазами в серое пятно.

- Будь, что будет! Вперед! Ни пуха ни пера! ...

Экзамен

... Вытащив из общей стопки билет, протянул его экзаменатору. Глаза преподавателя, ненамного старше Мирона, казалось, буравили его насквозь. Пересеченный множеством горизонтальных морщин, лоб казался неестественно высоким. Больше похожие на рога, узкие залысины. Записав номер билета, экзаменатор долго выбирал из стопки, отпечатанную на пишущей машинке, задачу.

Сев за указанный экзаменатором стол, ознакомился с билетом. Билет нормальный, хоть иди без подготовки! Стал читать условие задачи ... Почему преподаватель так долго выбирал? Мирон ожидал задачу по электричеству, оптике, на худой конец по теплотехнике. А тут задача на движение ... Механика ... То ли восьмой, то ли девятый класс ...

Волею случая история донесла происшествие с задачей по физике без купюр, то-есть, в неизмененном виде, без сокращений. Итак, условие:

Мотоциклист по пути из пункта А в пункт Б два часа ехал со скоростью 50 км/час. Полтора часа пути он ехал со скоростью 60 км/час. Оставшиеся два с половиной часа скорость его составила 80 км/час. Какова средняя скорость мотоциклиста?

Мирон решил для начала справиться с задачей. Еще раз перечитал условие. В это время, преподаватель, принимавший экзамен у абитуриентов соседнего ряда, громко сказал:

- Двойка! С такими знаниями самое место в ремесленном училище!

Белобрысый, видимо только окончивший среднюю школу, паренек, уныло поплелся к выходу из аудитории. Мирон представил, выходящим из аудитории, себя ... Тряхнув головой, снова вернулся к условию задачи. А в голове звенящая пустота. Ни одной мысли!

В который раз он вчитывался в условие простой, он был в этом уверен, задачи. В голове тупо мелькали какие-то цифры, перед глазами зачем-то несколько раз промчался мотоцикл без мотоциклиста. Не отдавая себе отчета, лишь бы скорее избавиться от навязчивого видения мотоцикла, Мирон, как автомат, написал: 50+60+80=180. 180:3= 60 км/час.

- Прошу! - экзаменатор указал Мирону на освободившийся перед ним стул. - Дайте решение задачи!

Мирон протянул, помеченный штампом деканата факультета, лист с решением задачи. Экзаменатор стал читать. Затем на том же листе, что-то написал и протянул Мирону его решение задачи с чистым проштампованным листом.

Мирон замедленно вникал в написанное преподавателем. Наконец разобрал:

- Зная v и t вычислить S каждого отрезка пути. Сумма трех S делится на сумму трех t. Это и есть V ср. Ответ: 65 км/час.

Переписать на чистый лист! Подписать!

Чувствуя прилив жара к голове, покалывание сотен иголок по лицу и шее, Мирон склонил голову. Взял авторучку и быстро переписал. В армии, принимая радиограммы, необходимо было писать быстро и разборчиво. Забрав оба листа, преподаватель один лист сложил вчетверо и сунул в карман пиджака. Второй положил на угол стола.

- Первый вопрос билета! Прошу!

Мирон начал отвечать. Экзаменатор взял экзаменационный лист и что-то написал. Мирону было все равно. Лишь бы кончился этот постыдный кошмар. Прикинул, что сегодня же пойдет в агентство Аэрофлота оформить проездные документы на авиарейс Киев - Берлин. Дослуживать до конца ноября. Выдавив из себя "До свидания", как и проваливший экзамен паренек, не оглянувшись, поплелся к выходу.

Едва прикрыл за собой дверь аудитории, ожидающие своей очереди абитуриенты, больше девушки, бросились к нему:

- Ну как? Сдал?

Мирон отрешенно махнул рукой. Одна из девушек выхватила из руки лейтенанта экзаменационный лист и, едва взглянув, воскликнула:

- Сила! Студент! ... - и вернула экзаменационный лист.

Мирон посмотрел на лист. Напротив предмета "Физика" в строке красовалась надпись: "5" и в скобках (Отлично). Мирон снова, как во время экзамена, ощутил острый прилив крови к голове и покалывание иголок. Наклонив голову, он покинул вестибюль.

Покинув корпус, Мирон вышел на Политехническую. Помимо воли взгляд его уперся в серебристую ель, давшую ему приют и ночлег прошлой ночью. Новоявленный студент спешно повернул направо. Почему-то опасался увидеть черно-пегую собачку, свидетельницу его ночного неприглядного состояния. Выйдя на Полевую, повернул вниз. Решил отойти от перипетий прошедших суток на одной из скамеек липовой аллеи.

Неподалеку от химического корпуса ноги сами понесли его через улицу к гастроному. Вечером абитуриенты, разыграв жребий на пальцах, бегали в гастроном за сигаретами, пакетами кефира, колбасой. После напряженного дня подготовки позволяли себе выпить по бутылке пива. Купив бутылку пива, Мирон завернул ее в цилиндр из, купленной в газетном киоске, газеты. Присев на скамейку, верток с пивом положил рядом. Посидев, развернул сверток. После событий на Бессарабке и "успешно" сданного экзамена, хотелось пить. Одновременно вспомнил омерзительно накатывающее опьянение в закусочной, сухость во рту и противное послевкусие под елью утром.

В Вюнсдорфе он позволял себе выпить бутылку пива. Но там было только пиво. А тут даже не помнит, сколько выпили водки!

- С пива все начинается! - Противоречивые мысли больно сталкивались и разрывались в его голове. - Это всего лишь пиво! Как кумыс! Только ячменный ...

Вкус кумыса Мирон вынес из детства. У мамы после извещения о гибели на Станиславщине отца открылось кровохарканье. Она таяла на глазах. Дядя Жора, младший мамин брат, постоянно привозил из-под Симферополя настоящий кумыс. За одно лето мама стала здоровой. Ежедневно по стопке кумыса мама наливала и Мирону. До сих пор память сохранила газированный кисло-сладкий вкус напитка. Потом кумыс начинал горчить и мама допивала его одна.

Не разворачивая цилиндра, об край скамейки открыл бутылку. Рассчитывал по паре глотков растянуть удовольствие и утолить жажду. После первого глотка уже не мог оторвать бутылку от губ. Почувствовал, как с последним глотком в желудок отправилась пивная пена. С облегчением глубоко вздохнул. Опустив газетный цилиндр с бутылкой в мусорную урну, откинулся назад. Прикрыв глаза, чувствовал, как в груди разливается теплая приятная нега.

Словно очнувшись, резко сел прямо. Вытащил из внутреннего кармана кителя, сложенный вчетверо, листок бумаги. Развернул. Пятерка по физике на месте. Только сейчас по настоящему осознал, что он уже студент радиотехнического факультета.

- Почему "Отлично"? Задача не решена. Это уже двойка! Ответил только на часть первого вопроса! Офицеры им нужны, что ли? Я не после училища, после офицерских курсов!

Возвращаясь в общежитие, подошел к доске объявлений и информации приемной комиссии. На листе бумаги были отпечатаны фамилии военнослужащих, сдавших экзамен на отлично и подлежащих зачислению на радиотехнический факультет института. В списке Мирон Каймак увидел свою фамилию. Рядом висело, прикрепленное кнопкой и написанное от руки, объявление:

- "Всем абитуриентам, сдавшим физику на "Отлично" завтра к 10 00 быть в аудитории ╧ 2 факультета. Деканат".

Студент

Наутро собравшихся поздравил декан факультета и зачитал, уже подписанный, приказ ректора о зачислении военнослужащих студентами. В институт необходимо прибыть 30 августа 1963 года ... Вечером следующего дня поезд "Киев-Симферополь" увез студента Мирона Каймака на юг. На столике перед ним, изредка тихо позванивая на стыках, стояли три бутылки минеральной воды "Лужанская".

О своем поступлении и приезде домой Мирон маму не предупредил. Опасался неудачи на вступительных экзаменах. В случае провала, ему, без продления отпуска на поступление, предстояло немедленное возвращение в часть для продолжения службы. Не сообщил Мирон в письме и о присвоении ему офицерского звания. Приезд Мирона явился для родни радостной, близкой к шоку, неожиданностью. Мама не знала, куда усадить сына. Приехал из Зеленогорского дядя, младший брат мамы. В кумысном хозяйстве он работал ветеринарным фельдшером. Как и много лет назад, решил порадовать племянника кумысом. Мирон долго и задумчиво смотрел на укупоренные, похожие на пивные бутылки с кумысом. Затем молча отрицательно покачал головой. Точно так же отнесся лейтенант к предложению, встретивших его в городе, друзей и одноклассников обмыть лейтенантские звездочки и поступление в институт.

Утро тридцатого августа Мирон Каймак встретил в Киеве. Он уверенно прошел к станции метро. Политехнический институт был совсем рядом, на соседней станции. Снова, уже так знакомый парк. Проходя по боковой аллее, внезапно вспомнил девушку в светлом платье:

- Поступала ли она? На какой факультет? А может она киевлянка и случайно оказалась попутчицей?

Поймал себя на том, что не помнит ее лица. У него прекрасная память на лица, голоса людей, номера телефонов. Еще не прозвучал в конце радиограммы личный позывной на другом конце связи, он по почерку передачи, по необъяснимым особенностям тональности, безошибочно знал, какой личный номер сейчас прозвучит в наушниках. Он прекрасно помнит лица всех учителей с первого класса, соучеников, сослуживцев в армии. Помнит, однажды увиденных на экзамене преподавателей и поступающих. А лица девушки в белом платье вспомнить не мог. Он мог описать отдельно лоб, брови, глаза, нос, губы, длинную шею, светло-русые волосы. А вспомнить лицо полностью никак не удавалось. И, чем больше старался он собрать лицо целиком, тем больше оно расплывалось, как потерявшая резкость фотография.

Доска объявлений перед факультетским корпусом была сплошь заклеена бумагами. Перед щитом толпилась небольшая группа. Подойдя ближе, Мирон увидел списки сдавших вступительные экзамены и прошедших по конкурсу. Отдельно были списки не прошедших конкурс. Там же было указано, в каком кабинете необходимо получить документы. Отдельно было отпечатано, в какие ВУЗы Киева могли подать,не прошедшие конкурс и какие баллы проходные. Наконец, Мирон увидел приказ о зачислении и список студентов радиотехнического факультета по группам. В первой же группе на первом месте увидел свою фамилию и через тире - Староста. Дальше список был отпечатан в алфавитном порядке.

В студенческом профкоме Мирон Каймак получил направление на заселение в общежитие. Его комната на троих оказалась в том же общежитии, где жил абитуриентом, только на втором этаже. Остаток дня прошел в хозяйственных хлопотах. Общие тетради, альбомы, карандаши. Не удержался и купил самую большую и дорогую готовальню.

Лавра

Следующим утром первокурсников привлекли к установке мебели в аудиториях и лабораторных залах. Как старых друзей, увидел, знакомые ему с армейского времени в Оренбурге магазины сопротивлений, емкостей, электроизмерительные приборы, частотомеры, генераторы сигналов, электронно-лучевые осциллографы. Вторую половину дня студенты были предоставлены сами себе.

Купив в киоске туристическую карту Киева, решил ознакомиться с городом пешком. Для начала, Мирон, сам неверующий, решил посетить Киево-Печерскую лавру. Родители мамы, гродненские католики, волею судьбы после гражданской войны оказались в Крыму. Действующий костел был в Ялте и, кажется, в одном из городов южного берега Крыма. Находящийся в тридцати пяти километрах от Джанкоя, Александровский костел, был закрыт в начале тридцатых. Мамины братья пережили отсутствие католического храма весьма безболезненно. Набожная мама долго ходила молиться к, напоминающему католический, каменному кресту на подворье старой, тоже закрытой Покровской церкви.

Бывшая с учениками в Киеве, пожилая учительница Джанкойской школы привезла набор открыток с изображениями Киево-Печерской лавры. Мама так долго рассматривала открытки с храмами, музеями и иконами, что учительница подарила ей набор открыток. С тех пор мама никуда не ходила. Когда выдавалась свободная от работы минута, мама раскладывала на столе иконостас из красочных открыток, рассматривала и подолгу молилась. Провожая Мирона в Киев, мама просила его пойти в Печерскую лавру, посетить все храмы. Мирон пообещал ...

При переходе с Крещатика на Леси Украинки, Мирона привлек запах краковской колбасы, напомнивший ему события месячной давности. Он проходил по знакомому переулку, в котором находилась памятная закусочная. Из дверей доносился характерный для пьяных заведений, галдеж. Ему показалось, что он услышал повелевающий голос буфетчицы Екатерины. Ее имя, в мельчайших подробностях лицо, голос, Мирон, бывший тогда в состоянии опьянения, запомнил. А лица девушки в белом, сегодня, трезвый, вспомнить не может. Втянув голову в плечи, Мирон проскользнул мимо дверей заведения и по Леси Украинки, сверяясь с туристической картой, направился к лавре.

На стене у входной арки была приклеено, напечатанное на бумаге в клетку, объявление: Для экскурсантов открыта только часть ближних пещер. Мирон, увидев группу посетителей, которым экскурсовод рассказывала о пещерах, присоединился к ней. Экскурсовод сказала:

- Пройдем в пещеры. Сейчас другая группа покидает ее, и мы сможем осмотреть нетленные мощи. Храмы посетим позже!

На небольшой площадке у входа в пещеры стоял худощавый высокий молодой человек в черном плаще. Возможно монах, а может просто похож на затворника? Мирону почему-то пришла в голову мысль, что монах немой. Он общался с экскурсантами молча, даже без жестов. На глиняном выступе стоял его портфель с пачкой чистой белой бумаги. На откинутом клапане портфеля были наклеены, вырезанные из белой бумаги, портреты в профиль. Одним из вырезанных изображений был профиль самого художника. Сходство было поразительным.

От заказчиков не было отбоя. Молодой человек поворачивал заказчика в профиль. Начиналось невообразимое. Ножницы, словно с разбега вонзались в бумагу и начинали, не отрываясь, ее кромсать. Все, казалось, происходило молниеносно. Правая рука казалась неподвижной, только пальцы, вибрируя, шевелили бранши ножниц. Левая рука крутила бумагу так, что трудно было уследить, тем более, осмыслить. Словно ниоткуда в левой руке художника появился профиль, стриженной под мальчика, черноволосой девушки. Сходство было фантастическим. Несмотря на сплошь белую бумагу, была иллюзия, что мальчишеская стрижка у девушки была черного цвета. Протянув девушке ее бумажную копию, молодой монах (Мирон, наконец, увидел рядом с портфелем черную камилавку), взял протянутый рубль. На место ушедшей девушки в качестве натурщиц встали мама с маленькой дочкой.

В составе цепочки экскурсантов Мирон медленно продвигался в темень пещеры. В цепочке справа посетители так же медленно двигались к выходу. Взгляд Мирона впился в лицо, выходящей из полутьмы подземелья, девушки. Это была она! Разделенные глинисто-песчаным невысоким барьером они двигались навстречу друг другу. Поравнявшись, девушка видимо ощутила его напряженный взор. Чуть повернув голову, скользнула по нему взглядом. Сегодня она была в голубой блузке и серой юбке. Но он ее узнал. Узнала ли она его? Его потянуло вернуться.

Но, увлекаемый потоком людей в один ряд в узком, на одного человека, проходе, он мог двигаться только в глубину подземелья. На входе успел заметить: впереди девушки двигалась, схожая с ней, женщина средних лет. Вплотную за девушкой к выходу из пещер шел мужчина. Он был в сером костюме, но Мирон готов поспорить, что он военный. Принадлежность к воинскому сословию выдавали его выправка и осанка. Выйдя с группой из лабиринта пещер, в одиночку обследовал музеи и храмы. Пристально всматривался в лица. Видимо девушка с родителями покинула лавру после выхода из пещер.

Наутро было собрание факультета. Председательствовал декан, он же заведующий основной кафедрой. К концу собрания пришли комсомольцы и профкомовцы старших курсов. Группы разделились в разных углах аудитории. Представили старост групп. Сразу же, видимо по анкетным данным, комсомольцы и профкомовцы рекомендовали кандидатуры комсоргов и профоргов групп. Никто не возразил. На доске объявлений деканата вывесили расписание лекций, семинаров и лабораторных занятий. Начались студенческие будни.

Будни

На первых же лекциях Мирон по настоящему оценил глубину теоретических знаний и практических навыков оренбургского помпотеха, арестованного с подачи его, Каймака, Алексея Ивановича Марченко. Имея за плечами техникум связи, старший лейтенант в процессе их общения поднимал вопросы теоретической физики, электроники, часть из которых профессурой на лекциях преподносилась, как откровение. По настоящему Мирону были интересны лабораторно-технические занятия. Знакомый с основами электроники, имеющий практические навыки конструирования и ремонта радиоаппарауры и использования в работе различных контрольно - измерительных приборов, Мирон был на голову выше своих коллег по первому курсу.

Почти на каждом занятии Мирон вспоминал помпотеха. Воспоминание его не носили приятный характер. Чем дальше, тем больше Мирон Каймак осознавал степень своего губительного участия в судьбе старшего лейтенанта Марченко и его семьи. Среди прочих вопросов, которые задавал он себе, некоторые стали навязчивыми. Особо болезненными были размышления Мирона о его тогдашнем поступке в отношении помпотеха. Как бы он поступил сейчас? Сообщил бы капитану он сегодня о продаже деталей на радио-рынке? И самый главный: подписал бы сегодня студент Каймак обязательство сообщать капитану об, имевших место в роте, любых нарушениях? Если бы можно было повернуть время назад! Не выпей он тогда стакан вонючего самогона, его совесть была бы чиста, жизнь его складывалась бы по другому.

- По другому? Как?

Анализируя события прошедших двух лет, он давал себе трезвый отчет, что, начиная с памятного утра на гауптвахте оренбургского гарнизона, его жизнь ему как бы и не принадлежала. Арест помпотеха, трагедия в его небогатой семье, другие события, несли с собой сержанта Каймака, как волны неодолимого потока. Курсы немецкого языка, служба в Германии, Света, арест генеральского водителя Анатолия, специальные офицерские и подготовительные курсы, присвоение офицерского звания ... Да и его поступление в институт! Его никто не спрашивал: куда он хочет поступать, кем в жизни он, Мирон Каймак, хочет стать? Его просто, вне его воли, несло по жизни, как щепку. Он был послушным винтиком в могучей, не знающей пощады, упрека и мук совести, машине, именуемой органами государственной безопасности?

Дневные занятия, лекции, лабораторные работы, расчеты, черчение, подготовка к семинарам занимали все его время. Только ночью ему некуда было спрятаться от навязчивых, самоуничижительных мыслей. Сон куда-то убегал, перед глазами вставал старший лейтенант Марченко, его жена Мария Кирилловна, намалеванные красками на байковых одеялах, "ковры". В такие минуты он почти всегда без злобы и обид вспоминал чугуевца Дьяченко. Утоляя неуемную жажду спиртного, Ванька пил водку жадно, с прихлебом, со свистом присасывая попутно воздух. Появись сейчас Ванька, Мирон, заливая душевный пожар, выпил бы с ним. Ни с кем другим почему-то пить не хотелось. В такие мгновения Мирону казалось, что он испытывает к Ваньке какую-то особую нежность. Где сейчас Ванька? ...

Утром снова аудитория, лекция, лаборатории, читальный зал ... Ночные мысли о Ваньке Дьяченко, о водке днем казались дикими. Размывались и все чаще казались когда-то виденным сном воспоминания о службе в армии, о Дьяченко, о майоре Савине. Кстати:

- Как он там в Германии? - и облегченно вздыхал. - Оторвался ...

Мирон жадно кинулся в круговерть институтских событий. Заседание старостата, распределение стипендий, заселение нового, недавно сданного в строй, общежития. Стало для него неожиданностью избрание на факультетской комсомольской конференции секретарем комсомольского бюро младших курсов факультета. Молодой коммунист, офицер ...

Завтракали, обедали и ужинали студенты в, расположенной неподалеку от учебного корпуса, столовой. С начала шестидесятых для увеличения пропускной способности столовых и удобства обслуживания внедрены, так называемые, комплексные обеды. Хлеб в те годы был бесплатным приложением к студенческому обеду. В зависимости от цены, студентам предлагались три-четыре различных комплекта блюд. Разнились, как правило вторые блюда. От классических студенческих котлет до гуляша и бефстроганова. Вернувшись в общежитие после ужина в столовой Мирон ощутил, доносящийся со стороны бытового блока необычный, будоражащий аромат чего-то очень вкусного. По запаху вспомнить блюдо не мог, но готов был поклясться, что это еда из его детства.

Войдя в комнату, стал раздеваться. Открылась дверь, и в комнату, держа перед собой шкварчащую сковороду, вошел винничанин Петро Стецула. Дразнящий запах стал невыносим. Стецула водрузил на стол сковороду с кровяной колбасой, разогретой с томленым луком. Мирон проглотил слюну. Братья мамы, оба ветеринары, старший врач, младший фельдшер, любили и часто делали кровяную колбасу. Называли дядья кровянку по-белорусски: кишка (с ударением на А). В качестве гостинца привозили Мирону. Мама кровянку не делала, так как ближайшие соседи - татары кровянку не ели и запаха ее не переносили. Закрыв на кухне форточку, чтобы не оскорбить религиозные чувства соседей, мама томила кровянку с луком. В дошкольном возрасте Мирон готов был питаться одной кровянкой с томленым луком, даже без хлеба.

- Угости! Петро!

Кровянка оказалась вкусной, как в детстве. С того вечера однокурсники время от времени по очереди покупали кровянку и томили ее с луком. Не доверяя Мирону, священнодействовал на кухне всегда Петро Стецула.

Ксюша

Однажды, возвращаясь из гастронома на, на пересечении аллей у химического корпуса Мирон буквально столкнулся со спешащей куда-то девушкой. Бумажный пакет открылся и Мирон едва успел подхватить падающий круг кровянки.

- Прошу прощения!

- Это я прошу прощения!

Мирон поднял глаза. Перед ним стояла та самая девушка в белом, когда он впервые прилетел в Киев и потом видел ее в лавре. Девушка его узнала:

- Почему вы не в мундире?

Мирон еще не оправился от неожиданной встречи. Он стоял, держа в одной руке бумажный пакет с кровянкой, другая рука судорожно сжимала второй кружок.

- Можно я помогу?

Девушка взяла пакет и, забрав у Мирона второй кружок кровянки, уложила его в пакет. Наклонив голову, судорожно вдохнула:

- Кровянка! Блютворст! Обожаю! Даже запах! - через секунду спохватилась. - Здравствуйте!

Мироном овладел другой запах, вернее тонкий аромат. Это не были изысканные духи, не запах дорогого мыла. Он мучительно пытался вспомнить, чем пахнут волосы, стоящей перед ним девушки. С усилием сдержался, чтобы не наклониться и не вобрать в себя тонкий, волнующий, исходящий от волос девушки, аромат. Вспомнил! Это был, знакомый с детства, запах японской айвы. Впервые он увидел и попробовал японскую айву в саду старшего дяди-ветеринара, работавшего тогда в кумысном хозяйстве в крохотном селе Пчелиное недалеко от южного побережья Крыма. Тогда, по ассоциации с названием крохотного селения, у маленького Мирона возникло и укрепилось убеждение, что так должен пахнуть пчелиный мед.

Весной айва зацветала красно-оранжевым облаком крупных цветов. К концу цветения появлялись, сначала мелкие, розово-бронзового цвета, листочки. Вырастая, листочки становились темно-зелеными. Они были настолько блестящими, что Мирон видел в каждом листке отражение силуэта своей головы. Весной и летом, когда плодов айвы не было, Мирон любил растирать между пальцами айвовые листья и вдыхать их будоражащий запах. Сейчас, стоящая перед ним девушка источала, едва уловимое дурманящее благоухание растертого айвового листа.

Мирона же против его воли потянуло на кулинарные темы:

- Кровянка приобретает изумительный вкус, если ее разогреть с предварительно томленым луком ...

- Хочу ... Кровянку с луком ...

- Тогда приглашаю! Не откажете?

Поднявшись на второй этаж общежития, Мирон без стука открыл дверь. Петро в спортивном костюме лежал на койке. При виде девушки глаза его округлились.

- Вот ... Решил угостить кровянкой с луком ... - демонстрируя Петру пакет, запнулся Мирон.

Петро достал из тумбочки две больших луковицы, взял пакет с кровянкой, нож и выскочил из комнаты:

- Я быстро!

Мирон благодарно посмотрел ему вслед.

- Меня зовут Ксения! Папа зовет Ксюшей... Бабушка называла Аксиньей. А вас?

- У меня имя не модное. Или старомодное? Я Мирон!

- Редкое и странное имя! Что оно означает?

- Я пытался узнать еще в школе. Учительница истории старалась объяснить значение имен всех учеников. Говорила, что мое имя происходит от древнегреческого слова "Миро". Душистая, благоуханная смола ... От нее - мироносица. Масло "Миро" использовалось при церковных ритуалах. Отсюда, якобы произошло слово "миропомазанник". О значении своей фамилии я узнал в армии ...

Открылась дверь. Войдя, Петро, опасаясь обжечься, спешно положил на стол сковороду, успев подложить под нее кусок толстого картона. Достал из своей тумбочки батон и положил на стол.

- Приятного аппетита!

В этот миг открылась дверь. Мирон не успел увидеть входящего. Петро грудью вытолкнул гостя в коридор и плотно притянул за собой дверь. Мирон из своей тумбочки достал ложку и вилку. Вилку отдал гостье. Порезал батон. Девушка прыснула:

- Я как знала, копила аппетит с самого утра. Не успела пообедать! Или не хотела?

Набрав вилкой кровянку, отправила в рот. Стала жевать.

- А можно, поменяемся? Я буду есть ложкой!

Мирон с улыбкой протянул Ксении ложку. Несмотря на то, что они встретились не более двадцати минут назад, у него возникло ощущение, что они знакомы давно, с самого рождения. Мирон протянул кусок батона.

- Угу ... Про хлеб я забыла!

Оба рассмеялись. Стало удивительно легко ...

- Кстати ... - спросил Мирон. - Блютворст на немецком означает - кровяная колбаса. Откуда вы знаете немецкий?

- Среднюю школу я окончила в Германии. Школа русская, при Советском посольстве. Но в отличие от школ в Союзе, у нас было шесть уроков немецкого языка в неделю.

Сковорода стремительно пустела.

- Как в такую тоненькую девочку уместилось столько кровянки. - весело подумал Мирон. - И не заметно.

Совсем по детски гостья провела рукой по животу:

- Царский ужин! Давно так вкусно не ела. А киевская кровянка, да еще с луком, вкуснее немецкой!

- Это, выходит вас при посольстве кормили кровянкой?

- Нет! Мы ели дома. Папа тоже любит кровянку. Покупал по дороге в магазине при мясокомбинате. Часто приносил еще теплую. Когда папа разогревал кровянку, мама уходила в город. Она не переносит запаха этой колбасы. - помолчав, добавила. - Еще я люблю ливерную ...

- Вы жили в Берлине?

- Нет. В Берлине я училась. А возили нас за тридцать пять километров, из Вюнсдорфа ...

У Мирона отвисла челюсть:

- Вы жили в Вюнсдорфе? Я там служил. И мы ни разу не встретились.

- Зато встретились здесь, в Киеве!

- В Вюнсдорфе служит ваш папа? - Мирон вспомнил поход в лавру.

- Только давай на "ты"! После такой колбасы неудобно как-то на "вы".- шутя предложила девушка.

- Давай!

- Папа заместитель начальника управления химических войск. Они с мамой закончили химический факультет в Киеве в сорок первом. Родители в прошлом году показали мне сохранившийся учебный корпус. У меня был старший брат. - скороговоркой выстреливала о себе сведения гостья. - В сорок третьем в эвакуации задохнулся кедровым орешком. Дедушка не успел даже на улицу вынести. Я родилась в сорок пятом. Так и кочуем за папиной службой. А в прошлом году родители оставили меня у маминой подруги. Она профессор-химик. Я каждый день ходила с ней в институт и решила стать химиком. Моя мама несколько лет не работает ...

Длительная тирада не мешала Ксении оперативно управляться с ужином. Кровянка таяла на глазах. Глядя на, уплетающую кровянку, нечаянную гостью и слушая ее рассказ девушки о себе, Мирон с улыбкой вспомнил, прочитанный в Вюнсдорфе рассказ О.Генри "Вождь краснокожих". Куском хлеба Мирон вытер сковороду. Крошки кровянки отправил в рот. Потом был чай, который в те годы в студенческих общежитиях пили из поллитровых банок.

Мирон вышел проводить Ксению. Гуляли по аллеям Политехнического парка, вспоминали небольшой уютный Вюнсдорф и сообща удивлялись, что ни разу там не встретились. От общежития радиотехнического факультета до общежития химиков расстояние не более трехсот метров. Преодолели этот путь наши герои за два с половиной часа.

Очарование

Жизнь Мирона, казалось, еще никогда не была такой насыщенной. Общежитие, завтрак, занятия, обед, библиотека, лаборатория, ужин, общежитие. Сейчас между ужином и общежитием вклинилась целая жизнь. Это были недолгие часы встреч с Ксенией. Мирон, сам относившийся к занятиям в институте ответственно, был поражен почти патологически добросовестным отношением этого ребенка, как он про себя ее называл, к учебе, граничащим с педантизмом, ее тщательностью, скрупулезностью, аккуратностью при подготовке к занятиям. Оторвавшись от его губ, могла посмотреть на часы, и, забыв сказать "До встречи" убежать готовиться к завтрашним занятиям.

Сдав последний экзамен во время весенней сессии, Ксения улетела в Москву, где служил ее дядя. Там же были в гостях родители. Полковник находился в очередном отпуске. Мирон, тянувший с отъездом в Джанкой, получил телеграмму:

"Прибываю завтра. Борисполь 10 - 40. Встречай."

Купив самый большой букет цветов, Мирон прибыл в Борисполь за час до прилета самолета. Чтобы не завяли цветы, ждал в тени павильона перед терминалом. Наконец объявили о посадке самолета. Мирон поспешил в зал для встречающих. Ксению Мирон увидел сразу же, как она вышла из автобуса. За ней, он их узнал сразу, шли ее родители.

После знакомства, забрав багаж, по приглашению полковника, прошли в ресторан. Через два с половиной часа родителям предстоял перелет Киев - Берлин. После обеда объявили регистрацию билетов и почти сразу была объявлена посадка на рейс. Прощаясь, мама Ксении, обращаясь к Ксении, просила обоих быть умницами.

- Да, мама! Я буду стараться! Мирон и без того умница!

Когда самолет выруливал на взлетную полосу, объявили о посадке в экспресс-автобус "Аэропорт "Борисполь" - Площадь Победы". Потом они пешком повторили прошлогодний маршрут до Политеха с той разницей, что сейчас оба больше молчали. Не сговариваясь, прошли в общежитие радиотехнического факультета. Отдав Мирону ключ, дежурившая тетя Дуня отдала Мирону письмо от мамы. Когда Мирон с Ксенией стали подниматься по лестнице, женщина, не поднимая над стойкой руки, вслед украдкой их перекрестила.

Дверь комнаты оказалась открытой. Спеша в аэропорт, Мирон забыл закрыть ее на ключ. Зато сейчас щелчок замка, закрываемой изнутри двери, прозвучал дважды. Второй раз замок дважды щелкнул утром. Открылась дверь. В коридор Мирон вышел один. Снова дважды прозвучал щелчок, закрываемой со стороны коридора, двери. С пустой авоськой Мирон направился на Полевую. Вернулся с той же авоськой, из которой торчали горлышки бутылок с минеральной водой. Из бумажного кулька выглядывали два больших черных круга кровянки. Три большие луковицы нашлись в тумбочке, уехавшего в Винницу на каникулы, Петра Стецулы.

15 октября позвонил из Москвы дядя Ксении, полковник, старший адъютант министра обороны. Сказал, что в понедельник, 19 октября летит в составе делегации Министерства Обороны в Югославию на празднование 20-летия освобождения Белграда от немецких оккупантов Выбил место для Ксении.

- После торжеств мы с дядей полетим в Берлин. Он там будет целую неделю. - сообщила Ксения. - Там я поставлю родителей в известность о наших отношениях и попрошу у них благословения. Скажу, чтобы готовились к лету навестить внука. Жаль, что летим не вместе.

- Правда? А мне почему не сказала? - Мирону казалось, что он ослышался. Весть была ошеломляющей.

- Не была уверена сама. А сейчас вот сказала ... Это точно ...

До вечера гуляли по парку. За ужином в столовой Мирон удалял редкие кости и подкладывал Ксении самые лакомые кусочки рыбы.

- Ты бы мне еще в рот ложил! - по детски прыснув, сказала девушка.

- Угадала! Мне хочется кормить тебя с ложечки!

... В аэропорт приехали за полтора часа до отлета. Взявшись за руки, гуляли, продолжали знакомство с новым, огромным необычным терминалом Борисполя. Объявили посадку. Словно стесняясь на людях, целомудренно обнялись. Неловкий поцелуй Мирона пришелся в темя девушки. Ксения откинула голову:

- Так всегда целовал меня папа. Хотя с тобой я почему-то часто чувствую себя, как дочь. В пятницу встречай! Номер рейса и время прилета я сообщу телеграммой из Вюнсдорфа.

Мирон прошел на террасу для провожающих. Ксения повернулась и помахала рукой дважды: входя в автобус и поднимаясь по трапу самолета. Стремительно взмывший в небо самолет скрылся в далекой серо-голубой дымке, а Мирон еще долго смотрел вслед.

Катастрофа

... В понедельник, 19 октября Мирон допоздна занимался в лаборатории. Подготовившись к завтрашнему семинару по философии, знакомился с новыми, разработанными на оборонном предприятии "Орион", универсальными электронными блоками. У истоков появления блоков стояли сотрудники их кафедры и института физики Академии Наук. На стене электрические часы чуть слышно отщелкивали минуты. Было без двух минут одиннадцать вечера. Вспомнив, что в Дворце Съездов в Москве сегодня чествовали космонавтов, прибавил громкость, в стоящей на тумбочке, радиоточке.

- Ксюша, вероятно, давно в Белграде ... А может уже десятые сны видит ...

Прозвучал сигнал начала нового часа. Два тире и точка.

- Буква "Г". - навязчиво пронеслось на автомате в мозгу.

- Говорит Москва! Передаем последние известия! Крушение самолета Советских ВВС ИЛ-18 в Белграде. При заходе на посадку в аэропорту Белграда (Югославия) произошла авиакатастрофа. В результате крушения погибла советская военная делегация, летевшая на празднование 20-летия освобождения Белграда от немецких оккупантов. Перед приземлением на взлетно-посадочную полосу самолёт по неустановленной причине отклонился от курса, столкнулся с горой Авала в 180 метрах от её вершины и взорвался. В результате катастрофы погибли 18 человек, в том числе 7 членов делегации и 11 членов экипажа ... (Это было единственное сообщение по радио, которое больше не повторяли. Радио, телевидение, газеты молчали. Словно ничего не было). Сообщение, как и тысячи услышанных ранее, лишь слегка коснулось сознания. Через мгновения оцепенение овладело Мироном и уже не отпускало:

- Авиакатастрофа? Белград ... Празднование 20-летия ... Столкнулся с горой ... Ксюша-а! Девочка моя теплая! Нет! Не может быть! За что? ...

...Мирон Каймак, доложивший в свое время майору Зубову в Вюнсдорфе о вольнонаемной Свете, слушающей "голоса", прошел в соседний кабинет лаборатории. Включил, недавно полученный кафедрой для изучения и подбора оптимальных режимов, радиоприемник. Прошедший этапы НИР (научно-исследовательские разработки) и ОКР (опытно-конструкторские работы) последний всеволновый, еще секретный радиоприемник с комбинированными узлами (электронные лампы, полупроводники и первые микросхемы - самые последние достижения советской микроэлектроники). Суперновшеством в приемнике был блок усиления промежуточной частоты. А самым секретным тогда считался помехоподавляющий фильтр исключительно на первых советских микросхемах). Забыв изнутри закрыть лабораторию, до утра слушал все передачи "голосов" на русском и немецком языках. Прослушал несколько выпусков новостей радио "Свобода". Все те же слова: Время, место катастрофы, цель полета. Только с количеством погибших неувязка. "Радио Свобода" передала дословно: В результате катастрофы погибли тридцать три человека! Не восемнадцать! Тридцать три!

В самолете были, выходит, еще пятнадцать человек! Пять членов экипажа и десять пассажиров! Десять пассажиров? Нет! Не десять! Одиннадцать! Один пассажир погиб, так и не родившись! Выходит они не человеки? Кто же они? Работники Министерства Обороны? Просто пассажиры, как его Ксения, позвонившая перед вылетом, что летит с дядей спецрейсом Министерства Обороны! Казалось: что может быть надежнее? Выходит, остальные не человеки? - безостановочно стучал в виски и затылок вопрос.

(Через добрый десяток лет об авиакатастрофе под Белградом Мирон Макарович Каймак прочитал в воспоминаниях начальника центра подготовки космонавтов Н.П.Каманина (Скрытый космос.1964. 19 0ктября).

Комарову, Феоктистову и Егорову вручили награды. Микоян и Косыгин поздравили награжденных. В ходе торжеств я узнал от Раисы Яковлевны Малиновской жуткую новость. На самолете ИЛ-18 недалеко от Белграда разбилась наша военная делегация. Погибли 17 человек, в том числе маршал С.С.Бирюзов, начальник административного отдела ЦК КПСС Н.Р.Миронов и другие товарищи. За 6 дней до катастрофы, 13 октября, этот самолет с тем же экипажем доставил из Кустаная на космодром "Байконур" космонавтов Владимира Комарова, Константина феоктистова и Бориса Егорова после их приземления в капсуле корабля "Восход-!".

Опустив голову на стол, Мирон окунулся в полусон, в полузабытье, в полубред, как в спасение. В окнах стояла светлеющая осенняя синева, когда его разбудила уборщица. Еще не очнувшись, он сидел с открытыми глазами, не понимая, почему он здесь, в лаборатории, что здесь делает эта женщина в синем халате? Потом, сжав кулаки, заскрипел зубами. Из него вырвалось, больше похожее на звериный рык, рыдание. Уборщица попятилась и спешно покинула лабораторию ...

Не заходя к себе, немытый, в помятом костюме направился в общежитие химфака. Дверь в комнату Ксении была приоткрыта. Забыв постучать, вошел. Несмотря на ранний час, девушки уже не спали. Сидели за столом. На четвертом, в торце стола, стуле всегда сидела Ксюша. Сейчас стул пустой ...

Нет! Неправда!

Ксения сейчас войдет и привычно сядет на свой стул спиной к окну! По тому, как мгновенно округлились глаза девушек, Мирон понял:

- Они что-то знают! Говорили о нас? И расстегнутый портфель Ксении на столе ... Зачем?

Одна из девушек достала из кармашка портфеля, так знакомую Мирону, миниатюрную записную книжку. Ксюша привезла эту книжку в августе из Вюнсдорфа, когда гостила у родителей! Девушка открыла книжку и молча протянула ее Мирону. На обороте обложки Ксениной рукой были написаны Вюнсдорфовские номера двух телефонов: домашнего и отцовского служебного. Номера телефонов были Мироны знакомыми. Он не раз провожал Ксению на переговорный пункт, откуда она заказывала разговор с Вюнсдорфом. Сунув записную книжку в карман, не прощаясь, вышел.

В переговорной на Воздухофлотской были две дежурные телефонистки и единственный ожидающий. Вспомнив, что в Германии время сдвинуто на час позже, по срочному заказал квартиру родителей. Минут через десять из громкоговорителя раздался голос оператора:

- Ожидающие Германию-Вюнсдорф, пройдите в четвертую кабину!

На ватных ногах Мирон прошел в кабину. Забыв закрыть дверь, снял трубку:

- Алло!

- Кто звонит? - приглушенный женский голос спросил по-русски. Потом переспросил на немецком. - Wer spricht ? Wer ruft an?

- Это Мирон! Киев ... Ксения ...

В трубке послышалось негромкое рыдание. В жилах Мирона, казалось, застыла кровь. Почему-то налилась свинцом поясница. Появилась сильная боль в руках до самых локтей. Казалось, болит внутри костей ...

- Нету нашей Ксюши! ... Нет! ... Она звонила перед вылетом из Москвы. Не удержалась ... Поделилась радостью. Мирон! Сынок! - в трубке раздались прерывистые короткие гудки.

Мирон повесил трубку. Выходя из кабины, снова забыл закрыть дверь.

Покинув переговорную, Мирон побрел к центру. Миновав памятник Щорсу, перешел Крещатик. Ноги понесли его в проходной переулок. Пять ступенек в полуподвал. Закусочная была полупустой. За прилавком в коротком белом фартуке стоял полный мужик с казацкими усами. Силился вспомнить, как звали буфетчицу:

- Какая разница?

Попросил налить водки, заказал пельмени. Сел за стол. Не дожидаясь пельменей, вылил в себя водку. Неподвижный взгляд уперся в глубокую царапину на голубой столешнице.

- Ваши пельмени!

С пустым стаканом подошел к стойке. Забрав пельмени, попросил налить полный стакан. Выпив, стал тыкать вилкой пельмени. Есть не хотелось. Была только неуемная жажда, потребность залить в себе нечто сухое и горячее.

На стул справа грузно опустился мужчина средних лет в полинялом милицейском кителе без погон и, несмотря на теплую осень, в черной шапке ушанке.

- Здоров!

Каймак поднял голову. Небритое испитое лицо, отечные веки, на левой руке не хватает трех пальцев.

- Не помнишь? А я помню, тебя зовут Мирон! Бурлака все-о помнит!

Силясь вспомнить, Мирон напряг память. Бесполезно!

- За политехом позапрошлым летом мы тебя уложили под елкой!

Мирон кивнул. Из внутреннего кармана вытащил десять рублей:

- Принеси бутылку водки и закуски. На твой вкус!

Схватив десятку, назвавшийся Бурлакой, исчез. Прошло несколько минут. Каймак успел опорожнить стакан и съел несколько пельменей. Словно появившись ниоткуда, Бурлака стоял у буфетной стойки. Буфетчик крупными кусками нарезал хлеб, колбасу, искромсал селедку. Положив все на стол, Бурлака выдохнул:

- Рассказывай! Какая беда приключилась?

Каймак рассказал о своем студенчестве, Ксении, самолете, катастрофе и телефонном разговоре. Бурлака внимательно слушал:

- Слушай, друг Мирон! Водку больше не пей! Вижу! Поешь! Выпей пива, утоли жажду! А я, так и быть ... пострадаю за тебя!

Бурлака пил, жадно ел. Мирон расползался на глазах. Скоро уронил голову на стол. Прикончив Мироновы пельмени, Бурлака тяжело поднялся:

- Поехали, студент!

Очнулся Мирон затемно, под той же, приютившей его позапрошлым летом, елью. Холод, казалось, проник во все его члены, сковал насквозь. Руки, ноги сгибались и разгибались с трудом. Челюсть казалась чужой. Болела голова. Тошнило. Страшно хотелось пить и в туалет. Справив нужду, отряхнул одежду и пошел в общежитие. Двери были закрыты изнутри. Через стеклянные проемы дверей посмотрел на часы над столом вахтерши тети Дуни. Было около шести утра. Решив не беспокоить женщину, прислонился к стене и стоя задремал.

Со скрипом открылась массивная дверь. За долгие годы службы у тети Дуни выработалась удивительная чувствительность. Ее будили шаги студентов на улице, шарканье обуви по крыльцу общежития. Она открыла дверь:

- Входи, Мирон! Какое горе! ...

- Знают уже! Вероятно девочки с химического приходили ...

Петро, уложив, дрожащего от холода приятеля, тщательно укрыл, подоткнул одеяло. Подумав, сверху накинул еще свое одеяло. Сам с чайником пошел на кухню ... Закипятив воду, разбудил Мирона и заставил выпить три стакана крепкого горячего чая. Снова укрыл двумя одеялами и ушел на занятия.

До конца недели Мирон на занятиях не появлялся. Спал до свиных голосов. Проснувшись, жадно выпивал бутылку пива. Аппетит пропал. Потом Каймак отправлялся в гастроном на Полевой. Возвращался с авоськой в которой всегда виднелась бутылка водки, несколько бутылок пива, колбаса или сыр. Первые три-четыре дня ребята из чувства солидарности выпивали с Мироном по стопке водки. Первый от угощения отказался Петро, за ним остальные ребята.

- Мирон! Не зальешь горе водкой! Сопьешься!

Временами Петру казалось, что Мирон пьет не с горя. Каймак превратил свое студенческое бытие в ритуал. С утра занятия, потом столовая, библиотека, лаборатория, комитет комсомола. Вечером он спускался вниз по Полевой и наполнял авоську. Часто усаживался на дальнюю скамейку в парке напротив Полевого переулка и начинал пиршество. Потом подолгу дремал. И лишь когда на парк спускался синий осенний вечер, Мирон уходил в общежитие.

Темнело, когда, запрокинув голову, Мирон из горлышка опустошал бутылку водки, рядом раздался молодой женский голос:

- Как же он переживает!

Мирон оторвался от бутылки. Перед ним остановились, возвращающиеся из магазина, девчата из Ксениной комнаты.

- Ничего он не переживает! - это был голос самой старшей девушки, поступившей в институт после техникума и двух лет работы. - Переживают не так! Алкоголик! Размазня!

Следующим вечером, впервые за месяц после гибели Ксении, Мирон ужинал в студенческой столовой ...

Первые шаги

Мирон жил, как заведенный автомат. Его маршрут был очерчен общежитием, кафедрой, библиотекой и столовой. В сравнении с другими ребятами, поступившими в институт после армейской службы, учеба ему давалась легко. Особое удовлетворение приносили занятия в лаборатории. В отличие от однокурсников, строго следующих инструкциям и методическим рекомендациям, Мирон, с одной стороны, осознанно стремился к чистоте физического эксперимента, с другой, самостоятельно менял условия и изучал влияние различных факторов на конечный результат.

Если большинство студентов под руководством преподавателей проводили научно-технические эксперименты прикладного плана, Мирона влекло углубленное исследование фундаментальных вопросов методологии научных исследований. Его вниманием овладели проблемы организации экспериментальной практики и стабильной воспроизводимости эксперимента в физике, влияния различных факторов на конечный результат эксперимента в любой области электроники. Он начал изучение литературы по теоретическим основам интерпретации полученных результатов и определения статистической погрешности. Конечной целью была все та же чистота эксперимента, как основа достоверности научного поиска. Мирон поделился своими мыслями с профессором Харитоном Ефимовичем Холодовским. Тот надолго замолчал. Потом сказал:

- Это целая философия! Если хочешь, наука наук ... Это проблема относительности и абсолютности научного познания. Начать следует с базовых основ методологии научного исследования. Дерзай! Но не забывай еще об одном, о времени. О времени, как о философской категории и физической величине. Жизнь коротка ...

Увлечение теоретическими основами методологии физического исследования не осталось незамеченным. Доклады Мирона Каймака на студенческих конференциях и форумах молодых ученых отличались объемностью и глубиной интерпретации полученных данных. В своих выводах студент Каймак всегда оставлял место для пункта, в котором обосновывал необходимость решения вытекающих из доклада задач на уровне концептуальных проблем, реализуемых на уровне идей. Некоторым многое было непонятным, но этим самым часто внушало уважение к докладчику. О Каймаке заговорили, как о перспективном молодом ученом, поставившим во главу угла степень новизны исследования. Повторяемость решения проблемы стала критерием достоверности достигнутых результатов.

Не обошлось без неприязненности. Группа молодых преподавателей кафедры физики присвоила студенту кличку "Фи-фи", что, в отличие от бытовавшего в те годы выражения "физик-лирик", означало "физик - философ". Кличка быстро распространилась с легкой руки доцента, принимавшего в свое время у Каймака вступительный экзамен по физике. Тогда негласным условным знаком на экзаменационном листе экзаменатор получил, неизвестно от какой инстанции института, указание оценить знания абитуриента на "отлично". Кличка к Каймаку приклеилась надолго.

Вместе с тем, с конца шестидесятых, задолго до появления локальных компьютерных сетей, Мирона Каймака, как будущего профессионала, способного обеспечить нетрадиционный многогранный охват решаемой проблемы и умеющего правильно поставить цели и найти эффективные способы их достижения, стали называть системщиком.

Работа в библиотеке не ограничивалась изучением монографий, научных статей, тезисов докладов, переводов иностранной литературы. По совету заведующего, недавно созданного при институте, патентного отдела, Мирон изучал и по разделам тщательно систематизировал имеющиеся отечественные и зарубежные приоритетные наработки. Редкий патентный поиск не заканчивался оформлением заявки в Государственный комитет по делам изобретений. Сотрудники кафедр недоумевали. Подчас недели и месяцы патентного поиска не давали им выхода на собственное изобретение. Каймак же, вникнув в суть чужого изобретения, непонятным наитием находил в формуле, незамеченные самим автором, резервы новаций. Тут же рождалась формула очередного изобретения.

Все было предельно просто! Понятие изобретения включает триаду: новизна технического решения, существенность отличия от выбранного прототипа и полезность изобретения! Неважно, велика ли доля новизны в техническом решении. Важно ее показать! Главное, чтобы отличие преподнести существенным! И полезность, то есть применение обосновать убедительно. Применение - использование. Использование - польза, полезность ... Корень один!

В какой-то момент удачливого изобретателя осенило. При изучении уже известных изобретений в его мозгу вне желания включалась система поиска, анализа и творческого синтеза технических решений. Матрицей его системе послужил алгоритм мышления разведчика, усвоенный им на офицерских спецкурсах в Вюнсдорфе. И это еще не все! Заявку пока желательно подавать следует в соавторстве! Пока! Одиноким безвестным изобретателям отказывают чаще! И заявителем должен выступить не автор, а учреждение, институт, Академия. Так весомее. Плюс, не дожидаясь заключения от головных учреждений, сопроводить заявку минимум двумя отзывами! Нацелить в нужном направлении рецензентов!

Пути господни неисповедимы

Периодически какой-то внутренний импульс заставлял Мирона спуститься по боковой аллее парка до памятной скамейки. Вспоминая Ксению, он подолгу сидел, пытаясь воспроизвести в памяти ее образ. Как и три года назад, лицо ее, как в струях ливня, все чаще расплывалось, теряло свои характерные очертания. Несколько оставшихся фотографий Ксении были далеки от оригинала. Кроме того, по выражению самой Ксении, она не была фотогеничной и не любила фотографироваться. Образ ее постепенно размывался временем. Оставалась светлая грусть.

Начинало темнеть, когда, не спросив разрешения, кто-то присел рядом. Слишком близко. Незнакомые так не садятся. Боковым зрением Мирон уловил, что это был средних лет мужчина. Не студент, на преподавателя не похож... В груди Мирона закипало раздражение, желание подняться и уйти в общежитие. В это время раздался приглушенный голос:

- Здравствуй, лейтенант Каймак!

Мирон узнал бы этот голос из тысячи. Он вспоминал его довольно часто, почему-то особенно в последние недели:

- Забыли? И слава богу ...

Не поворачивая головы и стараясь не напрячься, не вздрогнуть, Мирон так же тихо произнес:

- Здравия желаю, товарищ майор!

- Подполковник, Мирон ...

Подполковник Савин был одет в темно-серую тройку. Галстук то-ли красный, то-ли бордовый. В сумерках не разобрать. Светлая рубашка.

- Здравия желаю, товарищ подпол..!

- Николай Петрович! Мирон Макарович ... Понял, что ты освоился. Плюс комсомольская работа, наука ... Приветствую! Поставлена задача столбить ведущие в науке должности нашими кадрами.

- Стараюсь, Николай Петрович!

- Меня перевели в Киев. Полагаю, что это надолго. Характер нашего общения остается прежним. Ты не рядовой информатор. Ты штатный сотрудник ... Привыкай! В соответствии с штатным расписанием у тебя, кроме стипендии, будет оклад. Учитывая твое студенчество, нагрузка твоя будет небольшой, но насыщенной, важной ... У тебя пока будет только три сотрудника. Сведения, полученные от них, будут плотно перекрываться информацией из других источников. Нам ошибаться нельзя!

- Нужна достоверная информация о каналах утечки секретных материалов по незащищенным патентом и авторскими свидетельствами разработкам, о набирающей силу коррупции, как при поступлении в вузы, так и подборе преподавательских кадров. Сватовство, кумовство, блат, как и принцип "рука руку моет", должны быть как на ладони. Остальное не наше дело. Устранением этих уродств будут заниматься другие службы.

Плюс националистическое движение. Это выходит на первый план. В западных областях находят схроны с оружием и боеприпасами послевоенного производства. Продукты питания, сырокопченые колбасы, сыры, консервы, постоянно обновляются. К отдельным схронам тянутся подземные силовые кабели. Ведется подрывная работа среди преподавательского состава ВУЗов и студенческой среды. Одним из твоих негласных сотрудников будет декан.

- Как же так? Я студент, а он декан, заслуженный, лауреат!

- Декан - генерал в своей епархии. В нашей службе он рядовой. И, случается, генералы часто забывают, какие обстоятельства помогли им получить генеральскую должность в другой ипостаси. А ты уже кадровый офицер! Привыкай, уживайся в таких отношениях! Не ты первый!

Мирон понял, что сведения, получаемые от его информаторов он обязан систематизировать и перепроверять. Он допускал, что и его работу, в том числе по агентам, будут анализировать другие. Возможно, его же подопечные. Проверяемые будут проверять его, проверяющего ...

Почти три года было спокойно! И снова!

Во рту и глотке Мирона пересохло, густая слизь приклеила язык к небу, в горле противно запершило. Он вспомнил, с каким вожделением на этой самой лавочке он крупными глотками вливал в себя пиво. У него судорожно дернулся вверх кадык. Это движение не ускользнуло от Савина:

- Еще одно ... Ты родился не для употребления алкоголя. Просто ты такой, таков организм, такова твоя реакция. Другие себе позволяют, а тебе нельзя! Иначе, Мирон, алкоголь употребит тебя ... Я не беру в рот этого зелья со студенческих лет, с тех пор, когда был на практике в Иране. Там сплошь трезвенники. Только курят, как черти. Нюхают, правда ... Я не пью и не чувствую себя обделенным судьбой. Просто необходимо скорректировать и поставить во главу угла, наряду с профессиональными, и личные приоритеты. И последнее. Никогда не распивать алкоголь с информаторами. Встречаться будем только на квартирах. Адрес и время я укажу. Встречи с информаторами по устным паролям. Первый номер по вторникам, второй по четвергам, третий в пятницу. На случай экстренной встречи за оконную ручку над твоей кроватью вставишь свернутую газету или позвонишь. Номер сообщу позже ...

Во вторник после второй пары Мирон попросил декана принять его по неотложному вопросу. Профессор неохотно согласился:

- У меня на это время назначена встреча. Да ладно! Заходи! До пятнадцати успеем ...

В течение нескольких минут Мирон обстоятельно, и вместе с тем, оперативно оговорил нерешенные проблемы. Протянул заявление на имя декана от однокурсника, получившего в сессии тройку, с просьбой назначить стипендию. Декан спешно сунул заявление в папку:

- Поможем! - взглянув на стенные часы, спросил: - Все?

Секундная стрелка приблизилась к двенадцати. Мирон вполголоса назвал пароль. Декан целую минуту молча следил за секундной стрелкой. Потом вздохнул:

- Пути господни неисповедимы ...

Плох тот солдат...

Как во время службы в армии Мирон не представлял себя вне вооруженных сил, так и сейчас, он не видел себя вне факультетской лаборатории. В городе бывал крайне редко. Свой выход в город по известной причине ассоциировал с переулком у Бессарабки и закусочной. Ребята ходили в кино, некоторые стали увлеченными театралами. Многие образовывали семейные пары. Однокурсницы всерьез и в шутку приглашали Мирона на танцы. Танцевальные вечера у него вызывали неприятные ассоциации с домом культуры швейной фабрики в Оренбурге. За четыре года, побывав один раз при поступлении, так и не удосужился сходить, в, расположенный через проспект, зоопарк.

Все Софийские достопримечательности от площади, собора до колокольни, музеи, Михайлов монастырь, Золотые ворота, Сиреневая горка ... За исключением Печерской лавры, увиденной перед первым курсом, все исторические места остались вне внимания студента Каймака. Поймал себя на мысли, что и в лавру не сможет пойти. Боялся разрушить в своей памяти светлое лицо, поднимающейся из темноты подземелья, Ксении. Да и сама Ксения медленно уходила в забвение. Все чаще он не мог вспомнить ее лица.

Лаборатория стала его домом. Если был занят допоздна, оставался до утра на кушетке в лаборантской. После четвертого курса декан, он же заведующий кафедрой профессор Холодовский пригласил Мирона в свой кабинет.

- Пора выходить в свет. У тебя позади завидный патентный поиск, приличный задел по теоретическим основам методологии научных исследований и анизотропии свойств полупроводниковых кристаллов, достаточно публикаций и авторских свидетельств. Пора подумать об оформлении кандидатской. Глиняный с пятого курса - талантливейший парень, но слишком широко раскинул свои сети. Самое интересное ... На кандидатскую материал размытый, а докторская при доработке получится талантливая. Парадокс!

- Не рано ли думать о диссертации, Харитон Ефимович!

- Рано не бывает. Бывает поздно! Возьми Алексея Арсентьевича Корсуна! Двадцать шесть лет, кандидат наук, уже доцент, на всех парах гонит докторскую. Я подал его кандидатуру как резерв на заведование кафедрой. А может вторую откроем! Положим, сначала курс, потом кафедру жидко-кристаллических полупроводниковых сплавов. На пятки Корсуну наступает Глиняный! Ты чем хуже? Методику электролитно - плазменного насыщения полупроводниковых сплавов позаимствуешь у Делиевой. В Академии Наук я вопрос утрясу. Разрешат использовать и методику и аппаратуру. Дерзай!

Покинув кабинет, Каймак долго бродил по парку. Беседа с Харитоном Ефимовичем разбудила в душе Каймака подспудные, спрятанные на самом дне души и до сих пор дремавшие приоритеты. То о чем он втайне мечтал, и боялся в этом себе признаться, шло в руки самостоятельно. Он был уверен: декан будет на его стороне. То, что он в себе раньше давил, прятал, вдруг оказалось востребованным. Власть! ...

- Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом! Почему нет!

На прошедшей недавно отчетно-выборной конференции института студента Каймака избрали членом парткома института. Секретарем парткома, по рекомендации ЦК Компартии республики, была избрана фронтовичка, бывший третий секретарь Житомирского обкома. Тут же, проведя открытое заседание парткома, по предложению проректора по учебной работе, Мирон стал заместителем секретаря парткома по учебной работе. Закрытие партийной конференции ознаменовалось тысячеголосым воодушевленным исполнением "Интернационала".

Мысли Мирона вернулись к возможным конкурентам. Итак ... Глиняный ... В школу пошел пяти лет. Среднюю школу окончил с золотой медалью в пятнадцать. Поступил в институт. До третьего курса занимался только учебой. С четвертого увлекся кремний-германиевыми сплавами. Интересно ... Как это? Кандидатская расплылась, а докторская будет уникальной! К тому же два авторских свидетельства ...Корсун ... Его ровесник ... Уже доцент. После лекций, семинаров и лабораторных занятий мечется между кафедрой, институтом физики Академии Наук и Патоновским институтом электросварки. Сам о научной работе не распространяется, но утверждают, что работа связана с космическими и оборонными технологиями.

На правах заместителя секретаря парткома и по своим, уже наработанным, каналам выяснил, что родители Корсуна и дядя в сорок девятом были репрессированы. Десятилетний Алеша в ту ночь спал у бабушки. Сообразив, что ее дочь с мужем "поднимают на Сибiр", старушка спрятала внука в огромную скриню (сундук) и укрыла подушками. Так и провел ночь Алеша. Потом стало трудно дышать. Кричать и стучать боялся. Нащупав на дне скрини немецкий штык, догадался просунуть лезвие под тяжелую крышку и дать доступ воздуху. В пятьдесят пятом мама вернулась одна. Отца придавило сосной на лесозаготовках. Комсомольцем никогда не был. В партию не вступает. Утверждает, что еще не "созрел".

- С Корсуном все ясно. Вот только как в доценты пролез, беспартийный? Ладно ... И с Глиняным погодим. Время пока есть!

Пора обживаться своими людьми, которые должны помнить, что своим продвижением они обязаны ему, Каймаку. Тем более, что на последней встрече Савин поставил задачу расширить круг своих информаторов. Только работать с каждым отдельно. Таковы правила работы с агентурой. Каждый должен знать только его, иметь выход только на него, Каймака. Действовать осмотрительно, не давать повода заподозрить, куда идет информация. Привлекать из тех, кто в свое время оступился и, кого он в свое время выручил, помог с общежитием, стипендией... Приемы вербовки Каймак усвоил на спецкурсах в Германии.

Что это было?

Перед зимней сессией в аудиториях института, на лестничных клетках, в туалетах, а то и просто на скамейках в парке появились, кем-то разбросанные, отпечатанные под копирку на пишущей машинке, листовки. Выяснилось, что листовки были разбросаны и наклеены во многих ВУЗах, научно-исследовательских институтах Киева, в институтах Академии Наук. В них говорилось о засильи москалей и жидов в науке. Сообщалось о достижениях и самодостаточности украинской науки, необходимости учреждения в Киеве автономного аналога Союзного Госкомизобретений - Украинского государственного комитета по делам изобретений и открытий. Ниже были приведены данные о количестве отказных решений украинским исследователям и, практически одновременно, о регистрации и признании изобретениями и открытиями по указанным тематикам и аналогичной формулой заявок коренных москвичей.

Вместе с тем, в листовках обосновывалась необходимость образования на Украине отдельной Высшей Аттестационной комиссии по утверждению защищенных диссертаций на соискание ученой степени кандидатов и докторов наук и присвоения ученых званий доцента, профессора, члена-корреспондента и действительного члена Академии наук. Отдельным пунктом в листовке был призыв не посылать ежегодные и перспективные планы научно-исследовательских работ на утверждение в Союзные головные научные учреждения. В качестве доказательства были приведены данные о том, как из планов научно-исследовательских институтов Союзных республик отбирают самое ценное и актуальное. При преимущественном финансировании союзных научно-исследовательских институтов запланированные работы выполнялись в Москве быстрее и на более высоком организационном и технически качественном уровне. Перечислялись крохотные государства, имеющие собственные патентные институты: Швейцария, Люксембург, Мальта, Лихтенштейн и другие ... В конце воззвания был лозунг:

- Хватит кормить идеями москалей! Москалям хватит Москвы!

На субботу Мирону Каймаку была назначена встреча на одной из конспиративных квартир. Говорил в основном подполковник Савин:

- Экспертиза листовок показала, что распространяли только копии. С помощью сравнительной технической экспертизы выяснили, что шрифты на машинке перепаяны минимум с десяти, а то и больше списанных и сданных на переплавку печатных машин Львова, Ужгорода, Винницы и Одессы. Некоторые печатные машины были списаны еще до войны. Помогли, бессрочно хранящиеся у нас и в МВД, оттиски образцов. Как минимум одна пишущая машина осталась неустановленной.

- Во главе стоят не мальчики из ремесленных училищ или студенты и даже не из "западенского лисового братерства". Это люди посерьезнее. Скорее всего сидят в кожаных теплых креслах и носят партийные билеты. Это те, кто рвется к власти и дополнительной жирной кормушке. А дети только исполнители.

- Наверняка у них своя контрразведка. Возможны отставники, пенсионеры и отчисленные профессионалы, потому будь внимателен. Еще одно. Достоверно вышедшему на след авторов и распространителей этой листовки сотруднику органов госбезопасности полагается внеочередное присвоение воинского звания. В поисковых мероприятиях задействовано большое количество людей. Шанс найти ничтожно мал. Случайность маловероятна. Но вопрос остается на контроле. - Савин поднял указательный палец вверх.

В шестидесятых копировальные машины были относительной редкостью. Казанский оптико-механический завод выпускал ротационные электрографические машины (РЭМ). Грозненский завод полиграфических машин под маркой "ЭРА" выпускал малоформатные аппараты, работающие не только с рулонной, но и с листовой бумагой.

В те годы копировальная аппаратура стояла на учете и была под пристальным вниманием первых отделов учреждений (КГБ). На выходные и праздничные дни помещения опечатывались. Студентам они были недоступны. Но не зря говорят, что голь на выдумки хитра. Освоенный со школы, метод копирования был предельно прост. В ученическую ручку вместо пера вставляли зуб от расчески и через копирку передавливали нужные рисунки, технические чертежи, схемы и печатные платы. Часто методом пользовались любители-радиоконструкторы. С армейских времен схемы из журнала "Радио" и других изданий копировал и Мирон.

Мирону понадобилось скопировать, опубликованную в иностранном журнале, схему электронного преобразователя частоты импульсов. Журнал необходимо было вернуть утром. Недавно установленная в библиотеке копировальная "ЭРА" была опечатана на ночь. Поскольку схема была несложной, Мирон решил скопировать ее от руки. Копирки у него не было, на Мирон помнил, что у запасливого Петра Стецулы в папке лежала копирка нескольких цветов. Открыв папку, вытащил черную копирку. По неистребимой привычке проверять степень износа бумаги, посмотрел на свет и замер. На копирке был пробит единственный четкий след, так знакомой ему листовки ...

Мирон почувствовал, как его бросило в пот. Аккуратно вложив лист копирку на место, завязал тесемки папки. Папку положил на место. Вспомнив, слегка повернул. В таком положении папка находилась, когда он открыл ящик стола. Пересел на свою койку.

- Повезло, что один в комнате. - пронеслось в мыслях.

Четыре года в одной комнате! Вступительные экзамены, занятия в лаборатории, Ксения, кровянка с томленым луком ... Вспомнил, как Петро выталкивал однокурсника в коридор, когда у него в гостях была Ксения, как Петро менял последние пять рублей и три из них одалживал до стипендии ему, Мирону Каймаку. Вспомнил, как Петро больше недели подкармливал одногруппника, в одночасье проигравшего в покер месячную стипендию. Выигравший, безмятежно положил деньги в карман и спокойно удалился. Присутствовавший при проигрыше, Петро сокрушенно качнул головой и целую неделю ежедневно покупал по две бутылки кефира и хлеб за 16 копеек. Так и питались вдвоем: утром и вечером по четвертушке хлеба и по стакану кефира.

Все промелькнуло и исчезло ... На место воспоминаний поселился страх. А если это тонко продуманная очередная проверка его, Мирона? Сам Петро в мыслях Мирона оставался где-то далеко, и вроде ни при чем. А если Петро тоже сотрудничает? Что будет с Петром, Мирон даже не думал. Что будет с ним? С Мироном Каймаком? Каймак не Стецула! Все его существо заполнил безотчетный страх ... Пронзительный, леденящий ... И тут же: вышедшему на след авторов и распространителей этой листовки сотруднику органов госбезопасности полагается внеочередное присвоение воинского звания.

Еще раз осмотрев комнату, тумбочку Петра Стецулы, покинул комнату. Спустился по Политехнической до станции метро. Крайняя будка была свободной. Опустив монету, набрал номер. Трубку сняли сразу. Не представляясь, назвал несколько цифр.

- Зубр!

Покинув телефонную будку, перешел на противоположную сторону Брест-Литовской. У входа в зоопарк всего несколько недель назад была установлена бронзовая фигура зубра. Несмотря на недавнее появление, фигура приобрела известность, особенно у молодежи. Сейчас свидания влюбленных назначались у зубра. Через минут пятнадцать, не доезжая остановки, остановилось такси. Из машины вышел человек средних лет. Мирон вышел из-за бронзовой фигуры. Миновав переулок, свернули на Василевскую.

- Что стряслось? - голос приехавшего казался недовольным. - Рассказывай!

Мирон обстоятельно рассказал о находке в папке однокурсника.

- Ошибка исключена?

- На просвет читается легко. Это листовка!

- Ложись спать! Все как обычно ...

Под утро в правом крыле второго этажа общежития случилось короткое замыкание. Когда студенты уходили на занятия, у распределительных коробок в коридоре работали, вызванные извещенным комендантом, два электрика. Прозванивали провода, искали место замыкания. Проверив коридор, попросили дежурную открыть комнаты. Вскоре поврежденная сеть была восстановлена, загорелись лампочки. Проверив все розетки, электрики покинули здание общежития.

После обеда Петро Стецула вернулся с занятий. Переодевшись, решил пойти пообедать. В это время в дверь постучали.

- Да! Войдите!

Войдя, гости попросили Петра открыть папку. Студент был совершенно спокоен. Развязал и открыл папку.

- Это ваши бумаги и копирка?

- Да! Мои!

Общежитие гости с Петром Стецулой покинули через запасной выход.

Мирон, не зная о дневном визите гостей, ушедших с Петром, с нарастающим внутренним напряжением ждал последующих событий. В памяти сохранилась история с помпотехом Марченко в Оренбурге, кадровый цунами, который смел с высоких должностей офицеров Группы советских войск в Германии.

Петро Стецула появился в общежитии ближе к вечеру. Возвращение Стецулы Мирон воспринял двояко. С облегчением и настороженностью. Переодевшись, Стецула улегся в койке поверх покрывала. Без того малоразговорчивый, заложив руки за голову, долго молчал. Мирону показалось, что Стецула уснул с открытыми глазами. Отреагировал ли Савин? Если не отреагировал, то почему? Если принял меры, почему Стецула на свободе? Почему молчит? Очередная проверка или ему, Мирону, удалось ухватить ниточку, распутывая которую органы выйдут на авторов листовки? Улучив момент, когда Петро вышел на кухню за чайником, Мирон выдвинул ящик стола. Папки не было. Куда делась папка? Вопросы роились в голове Мирона и ни на один из них не было вразумительного ответа.

Дни сменялись неделями. К концу второго месяца Мирона на конспиративную квартиру вызвал к себе Савин.

- Для начала поздравляю с присвоением внеочередного воинского звания, товарищ капитан!

- Служу ... Спасибо, Николай Петрович! Но почему капитан? За что?

- Два месяца назад тебе было присвоено очередное звание старшего лейтенанта. Но у нас тоже водятся бюрократы. А звание капитана присвоено за выход на авторов памятной листовки.

Мирон отказывался что либо понимать. Почему тогда Петро Стецула на свободе? Выходит, он сотрудник или сейчас завербовали? Как в папке Стецулы оказалась копирка с тисненной листовкой? Куда делась сама папка?

В мыслях Мирона прозвучала, произнесенная деканом, библейская фраза из послания апостола Павла к Римлянам:

- Пути господни неисповедимы ...

Синдром кукушонка

После защиты диплома на "отлично" Василию Глиняному была предложена должность старшего лаборанта кафедры. Вместо заболевшего старейшего ассистента кафедры Василю пришлось взять на себя его группы. Одновременно Василий Иванович сократил объем самой диссертации, сделал ее более компактной и соответствующей требованиям, предъявляемым к диссертациям на соискание ученой степени кандидата технических наук. Мирон Каймак понял, что основной момент он упустил.

- Как притормозить защиту?

Найти решение помогла сама жизнь. Остался в прошлом хрущевский угар по сокращению вооруженных сил. Уволенными в запас оказались более одного миллиона призванных на действительную службу. Плюс офицеры и старшины. Итого миллион и двести тысяч. Уже через 5-6 лет в войсках почувствовалась нехватка командного состава. Особо остро возник дефицит младших офицеров на взводном и ротном уровнях. Резко возросло техническое оснащение вооруженных сил. Канула в лету доктрина боя, где лейтенант, поднимая бойцов в атаку, бежал впереди цепи. В армии стали востребованы технически грамотные офицеры.

Тогда и был принят закон о призыве в ряды вооруженных сил недавно закончивших ВУЗы офицеров запаса. На два года из общества вырывались преподаватели ВУЗов, агрономы, математики, физики, юристы и врачи. Как заместитель секретаря парткома по учебной работе, Мирон Каймак был в самой гуще событий. Руководство института старалось сохранить педагогический и научный потенциал коллектива. В военкоматы представляли списки нерадивых, неугодных, неспособных к научной и педагогической деятельности сотрудников призывного возраста. Но военкоматы сами владели информацией об офицерском резерве. Начиналось "перетягивание каната", завершающееся торгом.

С факультета предполагалось призвать двух ассистентов. Одним из них оказался Василь Глиняный. Весной ему исполнилось двадцать. Это была лакомая приманка. Совсем юный, отличник, с высшим образованием специалист был более перспективным для призыва. Из такого, если поработать, поощрить и пообещать, за два года можно выковать кадрового офицера. Часть призванных оставались в армии. Призыву Глиняного воспротивился декан, он же научный руководитель, партбюро факультета и научная часть института. В открытую идти против собственного шефа Мирон Каймак не осмелился. К рассмотрению были представлены кандидатуры еще двух ассистентов, так называемых, пристяжных.

Подошло время медицинской комиссии. У одного кандидата обнаружились, не выявленные ранее, грубые нарушения на электрокардиограмме. У второго ассистента, рослого красавца-гуцула с вислыми длинными, цвета вороньего крыла, усами на медкомиссии оказалось такое высокое давление, что кардиолог в призыве категорически отказал. Обоим была определена степень годности в вооруженных силах: не годен в мирное время, годен к нестроевой службе в военное время. Поговаривали, что у гуцула давление было нормальным. Но неведомым способом аутотренинга он мог на короткое время поднимать зашкаливающее артериальное давление.

На пути к вершине оставался единственный возможный конкурент. Им был Алексей Арсентьевич Корсун. Готовую докторскую диссертацию Корсун подавал к защите два раза. Каждый раз по различным причинам в приеме к защите диссертации ему отказывали. Основной консультант Борис Евгеньевич Патон, тогда Президент Академии Наук Украины, при всей своей интеллигентности и деликатности был взбешен. Тема диссертации по согласованию с Министерством Обороны была объявлена закрытой. Защита, о ней Каймак не ведал, состоялась в Московском государственном техническом университете им. Н. Э. Ба́умана. По возвращении в Киев Корсуна перевели заведовать научно-техническим отделом космических технологий института электросварки АН УССР. Так, еще не закончив ВУЗа и не став кандидатом наук, Мирон Каймак устранил сразу двух возможных конкурентов.

Через добрый десяток лет Мирон Макарович Каймак, декан факультета и заведующий кафедрой радиоэлектроники политехнического института принимал участие в работе Всесоюзного конгресса по фундаментальным и прикладным вопросам жидко-кристаллических сред. В перерыве между заседаниями свежеиспеченный профессор Каймак едва не столкнулся в вестибюле с академиком Патоном. При встрече доброе, по-детски улыбчивое лицо мэтра науки не изменилось. Его кроткие, чуть прищуренные глаза смотрели прямо. Мирон Макарович почувствовал, что с виду мягкий наивный взгляд просвечивает его насквозь, до самой диафрагмы, до нудьги в костях. Ему, как когда-то под взглядом капитана Савина в Оренбурге, захотелось в туалет.

- Вычислил! Как? По каким каналам пробил? Странный ... Ни разу не попытался мстить! ...

С информаторами не пить

Защита диплома проходила в актовом зале факультета. В заключении по защите диплома было указано, что дипломный проект Каймака после доработки и некоторых дополнительных исследований прикладного плана, рекомендовать как работу, соответствующую требованиям, предъявляемым к диссертациям на соискание ученой степени кандидата технических наук.

На заседании комиссии по распределению выпускников факультета Мирону Каймаку была предложена работа в качестве ассистента на родной кафедре. После распределения, глубокой ночью, случайно очутившись у газетного киоска между учебным корпусом и общежитием, прохожие могли наблюдать удивительное, хоть и неприглядное зрелище. Со стороны станции метро по центральной аллее Политехнического парка, вычерчивая синусоиды и поддерживая друг друга, шли двое пьяных. Один из них, среднего роста, плотного телосложения, одетый в серый макинтош и с, такого же цвета, фетровой шляпой на голове, поддерживал высокого худощавого молодого человека с непокрытой головой в, модном в те годы, болоньевом плаще.

Старший подталкивал молодого в сторону лабораторного корпуса. Сопротивляясь, молодой размахнулся и сбил с головы старшего шляпу, которая в полете зацепилась и повисла на розовом кусте. После пьяных препираний, вновь, любовно поддерживая друг друга, направились в сторону лабораторного корпуса. Старший собственным ключом открыл боковую, служащую запасным выходом, узкую дверь. Затем была долгая возня с, запираемым изнутри, замком. Пьяными были выпускник капитан Каймак и его информатор декан, профессор Холодовский. Начинало светать, когда профессорскую шляпу с розового куста снял и надел себе на голову, случайно проходивший мимо, бомж.

Кандитатская

В круговерти занятий со студентами, работой в лаборатории и институте физики Академии наук прошел, пожалуй, самый спокойный и размеренный за прошедший период, год. Подполковник Савин не тревожил. За год Мирон Макарович Каймак проделал серию экспериментов, реструктурировал работу и подготовил к защите кандидатскую диссертацию.

Документы по защите диссертации Мирона Каймака приняла его коллега, секретарь специализированного Совета Валентина Андреевна Делиева. Подготовившая к защите докторскую диссертацию по вопросам влияния физических факторов на возможности электролитно-плазменного насыщения полупроводниковых сплавов, была полностью в курсе исследования Каймака. Более того, в свое время она любезно предоставила Мирону, разработанные ею совместно с покойным мужем методики эксперимента. Оригинальная технология Делиевых, использованная на сплавах Каймака, стала доброй половиной его кандидатской диссертации.

Валентина Андреевна оказалась старше Мирона всего лишь на два года. После защиты кандидатской вскоре была назначена ученым секретарем специализированного совета по защите диссертаций. Все инструкции ВАК, казалось, были разложены в ее голове по ячейкам. Она никогда ничего не забывала, и в нужный момент вытаскивала из своих анналов памяти нужную информацию. Ее предшественник был придирчивый педантичный, старый доцент, закончивший институт задолго до войны. Он был поражен тем, что впервые в своей практике не мог придраться к оформлению диссертации и сопроводительных документов соискателя Делиевой.

История назначения Делиевой на должность ученого секретаря специализированного совета по защите кандидатских и докторских диссертаций примечательна. Перед госпитализацией на плановую операцию, доцент выбрал Делиеву в качестве временной преемницы. Операция, за ней вторая, потом длительное восстановительное лечение затянулись. Когда старый секретарь вышел на работу, оказалось, что за время его отсутствия были защищены три кандидатских и одна докторская диссертация. Претензий по оформлению соответствующих документов не было. Беспорядочно заваленный бумагами кабинет ученого секретаря Валентина Андреевна привела в порядок, установила новую мебель. Старый доцент самостоятельно отказался от должности и вернулся в преподавательской работе. В качестве его преемника окончательно утвердили Валентину Андреевну Делиеву.

Покойный муж Валентины Андреевны, профессор Рустам Алиевич Делиев, намного старше жены, был заведующим лабораторией ионо-плазменных технологий Академии Наук. Часть разработанных и внедренных наработок были засекречены, так как имели прямое отношение к развивающимся космическим технологиям и оборонной промышленности. На лейпцигской ярмарке коллективом института физики были выставлены запатентованные и уже опубликованные в открытой печати технологии и агрегаты для ионо-плазменной обработки материалов. Профессор в тот день был занят в других павильонах с коллегами из Бауманского института. С основами плазменных технологий и результатами их внедрения в промышленное производство западных коллег знакомил его заместитель. Завербованный там же представителями спецслужб запада, заместитель Делиева за копеечную плату выдал секретные, подготовленные к подаче в Госкомизобретений технологии, которые уже через несколько дней были запатентованы в Великобритании.

Разразился скандал на уровне Союзного правительства и Комитета Госбезопасности. Профессора Делиева свалил обширный инфаркт миокарда. На вторые сутки профессор скончался. Следствием был установлен истинный виновник утечки информации. Последовало немедленное увольнение, арест, потом был суд. В результате предательства государству нанесен ущерб в миллионы долларов, а страной было утеряно приоритетное право патентообладателя уникальной технологии. Единственной дочери Рустама Алиевича и Валентины Андреевны тогда едва исполнилось три месяца.

Просмотрев диссертацию и материалы к ее защите, Валентина Андреевна посоветовала дополнить справочные материалы и подать работу на внутреннюю защиту. Согласовав с профессором Холодовским кандидатуры официальных оппонентов, предложила направить работу на внешний отзыв о научно-практической ценности диссертации в другое учреждение.

- Текст внешнего отзыва набросаешь сам. Так им будет легче ориентироваться. И сразу садись за автореферат. Я проверю сама. На будущей неделе необходимо подать на официальную защиту. На ближайшем заседании совета утвердят ведущее учреждение и оппонентов. И сразу можно отдавать в печать автореферат. По библиотекам разослать успеешь. Если с рефератом справишься до будущей недели, я протолкну защиту в ноябре. Есть окно. Иначе надо ждать января!

- Я успею, Валентина Андреевна! Успеете ли вы проверить? Суббота, воскресенье выходные.

- Приезжай в субботу к обеду на нашу дачу в Святошино. По Живописной до Шепетовской, не доезжая ставов. Там близко, метров пятьсот от Брест-Литовской. Слева остается угол леса, направо до озерца у дороги. Над воротами флюгер с ветрячком. Это и есть наша дача. Там и поработаем. Заодно пообедаешь с нами на свежем воздухе!

Маленькая Ксюша

В субботу, купив цветы и коробку конфет, Мирон к одиннадцати дернул за веревочку колокольчика над деревянной калиткой дачи Делиевых. На сигнал отликнулась небольшая лохматая дворняга. За ней к калитке спешил невысокий коренастый молодой человек в спортивном костюме. Валентина Андреевна сидела за столиком под, увитым диким виноградом, навесом. Рядом стояла молодая девушка. Женщины возились с овощами. Валентина Андреевна представила гостя:

- Будьте знакомы. Мирон наш преподаватель. Готовится к защите кандидатской! А это мой брат Сергей, студент института физкультуры. Его жена Юля, учится в медицинском.

- Неудобно, Валентина Андреевна! Вы заняты, а я со своими вопросами ...

- Очень даже удобно! Мы уже заканчиваем. До обеда успею прочесть автореферат. Пообедаем вместе.

- Мама! Мама! Кто пришел? - из камышового шалаша на берегу крохотного озерца выбралась девочка лет трех и направилась к столу. - Как тебя зовут?

- Меня зовут Мирон! А тебя как зовут?

- Ксюша!

Мирон долго смотрел поверх запруды, за которой в метрах двухстах виднелось большое озеро.

- Ты плачешь? - вернул его к действительности голос девочки.

- Нет, Ксюша, не плачу! Я просто задумался ...

- Давай папку с авторефератом. С овощами Юля с Сережей справятся без меня! А я тем временем вычитаю. - Валентина Андреевна направилась к дому. - Я проверю одна. Так лучше думается. Потом обсудим вместе ... А пока можешь порыбачить! Удочки на берегу под облепихой ...

Мирон подошел к берегу небольшого озера. На его площади едва бы уместилась волейбольная площадка. Зеленоватая вода была почти прозрачной. Густой стайкой играли уклейки, изредка мелькали небольшие карасики. Мирон посмотрел на, прислоненные и скрытые в густых ветвях облепихи, орешниковые удилищи ... Раздался голос, протянувшей к нему руки, маленькой Ксюши:

- Мирон! Подними высоко!

Мирон наклонился и поднял девочку на руки. Ксюша прижалась к нему и обвила его шею теплыми ручонками.

- Мирон! Ты большой! Далеко видно! А Сережа маленький!

А Мирона захватило и не отпускало нарастающее волнение. Маленькая Ксюша источала аромат, растертого между пальцами, айвового листа. У Мирона слегка закружилась голова. Он отошел от берега:

- Не хватает еще свалиться с ребенком в воду!

Он попытался опустить Ксюшу на землю. Но она только сильнее обняла его шею. Не отдавая себе отчета, Мирон наклонил голову и чуть прикоснулся губами к бархатному локотку Ксюши. В ответ девочка прижалась своей щекой к уху Мирона:

- Мирон! Ты хороший! Я люблю тебя! Ты мой папа?

Только сейчас Мирон увидел короткую тень. Он повернул голову. Рядом стояла Валентина Андреевна. На растерянном бледном лице выделялись, ставшие круглыми, глаза.

- Давно она стоит? Что она видела и слышала?

Валентина Андреевна стояла, безвольно опустив руки:

- Что я хотела спросить? Ладно! Играйте, я потом!

Втянув голову, повернулась и пошла в дом. Ее спина ссутулилась, приподнятые плечи стали совсем узкими ...

Ксюша не отпускала Мирона до самого обеда. Когда Юля пригласила к столу, маме пришлось долго уговаривать Ксюшу спуститься с рук Мирона. Но уселась она поближе, между Мироном и Валентиной Андреевной. Девочка, кого-то копируя, покровительствовала Мирону и все время пыталась за ним ухаживать. Обед прошел в неловком молчании. После обеда женщины, отказавшись от помощи Мирона, убрали стол. Валентина Андреевна, разложив бумаги, пригласила Мирона для обсуждения автореферата. Ксюша чинно сидела рядом с Мироном. Однако скоро, несмотря на протесты мамы, переселилась на его колено. Замечаний по автореферату было мало. Обсуждая будущий автореферат, Мирон все время ощущал на своей ноге, непривычное для него, приятно щемящее тепло маленького тельца Ксюши.

Валентина Андреевна попросила Мирона записать номер телефона стенографистки, которая подрабатывала в выходные и праздничные дни печатанием статей и диссертаций. Мирон, поблагодарив и еще раз извинившись, стал собирать бумаги.

- Мирон! Ты уходишь? Придешь ко мне?

Чтобы не расстраивать девочку, Мирон пообещал навестить.

Неожиданно, сославшись на разыгравшуюся мигрень, засобиралась Валентина Андреевна. Ксюша вдруг заартачилась и стала хныкать. Только сейчас взрослые вспомнили, что ребенок с самого утра в движении и на эмоциях. Днем ее спать не укладывали. Юля, взяв племянницу за руку, пошла в дом. Ксюша не раз оставалась с Юлей и Сергеем на несколько дней, когда Валентина Андреевна улетала на различные научные форумы.

Мирон взял из рук Валентины Андреевны баул с зимними вещами. В троллейбусе и в метро больше молчали. Наконец Валентина Андреевна, остановившись у арки проходного двора на Ярославовом Валу, сказала:

- Вот мы на месте! Спасибо! - после короткой паузы предложила. - На чай не зайдешь, Мирон Макарович? У меня чаи самые разные: от индийского до белого гималайского ...

- Хочу! ... - поднимая баул, не думая, повторил Мирон, услышанное им шесть лет назад на аллее Политехнического парка. - Крепкий чай без сахара.

Аромат айвового листа

Валентина Андреевна открыла дверь квартиры включила в прихожей свет. Войдя, Мирон ощутил желание вдохнуть полной грудью и не выдыхать. В квартире витал аромат раздавленного айвового листа ...

... Пробуждение было мгновенным, волнующим и чуть тревожным, как в детстве, когда во время каникул предстояло ехать к дядьям в Зеленогорское. Слышалось приглушенное позвякивание посуды на кухне, где вечером пили чай. На противоположной стене подрагивали отраженные солнечные блики. Через спинку стула были перекинуты его отглаженные брюки. На приоткрытой дверце шкафа на плечиках висела его вечная, со студенческой поры, модная в те годы, нейлоновая сорочка. Только сейчас она отличалась от нее же прежней, неестественной ослепительной белизной.

- Доброе утро!

В гостинную вошла Валентина Андреевна. Она была одета в длинный до пят, цветастый халат. Мирон почему-то вспомнил, что после вечернего чая хозяйка попросила его называть ее Валей.

- Отдохнул? Завтрак, можно сказать, готов! Свежее полотенце в ванной. Вода горячая, можешь принять душ. - Женщина, опустив глаза, деликатно вышла в коридор и, прикрыв дверь, скрылась в смежной комнате.

Войдя в ванную, Мирон осмотрелся. Пол был влажным. Вытираясь, всмотрелся в встроенное в пол-стены, высокое, от пола до потолка, зеркало. Потер, отросшую за два дня, щетину. Выйдя в гостинную, услышал, как Валентина Андреевна, в мыслях он называл ее по прежнему полным именем, звенит вилками и ложками на кухне. Почему-то, крадучись, быстро прошел к стулу и стал одеваться.

Завтракали больше молча. У обоих глаза были нацелены в тарелки. На миг поднимая, останавливали взгляд на лице напротив. Его взгляд был, если не растерянным, то больше вопросительным. Валентина Андреевна смущенно улыбалась. К чаю они смотрели друг на друга смелее. Во взглядах обоих сквозили вопросы, одобрение и доброе лукавство.

После завтрака хозяйка провела гостя в библиотеку, которая служила и кабинетом. Жестом указала на, уставленные книгами, открытые книжные полки:

- Знакомься!

Из прихожей Валентина Андреевна говорила с кем-то по телефону. Потом раздался звонок. В гостинную вошла женщина, с которой хозяйка оговаривала объем печатных работ и сроки исполнения:

- Срочность будет оплачена. Все в четырех экземплярах! До завтрашнего утра успеете, Соня?

- Да. Вам работу принести в совет?

Щелкнул замок входной двери. Стенографистка ушла. В груди Мирона поселилась неясная тревога и сомнение в реальности происходящего. В кабинет вошла Валентина Андреевна. Мирон встал. Женщина подошла к нему вплотную. Опустив голову, уткнулась лбом в его грудь. Одной рукой Мирон обнял талию, другой ласкал крупные золотистые локоны. Затем бережно распахнул полы халата ...

Где был, когда не был?

... - Что будем делать?

- Мне надо съездить на дачу забрать Ксюшу. Ей завтра в садик, а Сереже и Юле с утра в университет. Ты чем намерен заняться сегодня?

- Мне будет место на даче?

- Спрашиваешь? Думаю Ксюша будет рада!

- А ты?

- Зачем спрашиваешь? Сам знаешь! - отвернувшись, подошла к окну. - Господи! Мне еще не верится! Не думала и не гадала ...

... Когда они вошли во двор дачи, к ним навстречу с воплем кинулась Ксюша. За ней с радостным лаем мчался кудлатый пес.

- Мирон! Я знала! Ты придешь ко мне!

Сидевший к калитке спиной, Сергей повернулся. Глаза его расширились. Не то отказываясь верить глазам, то ли отряхиваясь, широко покачал головой. Из дома вышла Юля. Ее лицо было безмятежным:

- Во время прибыли! Точно к обеду!

Обед проходил оживленнее, чем вчера. Оживление привносила Ксения, с самого начала усевшаяся на колене Мирона. Выбирая самые мелкие грибы в сметанном соусе, накалывала их на вилку и старательно кормила Мирона. Выпив компот, повернулась к гостю:

- Мирон! Где был, когда не был?

На лицах обедающих в первые мгновения отразилось недоумение. Первым сориентировался Сергей:

- Мирон был в отпуску!

Отпуск для Ксюши был слишком весомой причиной, чтобы с ней не считаться. В отпуске мама не ходила на работу, не ругалась по телефону, возила Ксюшу к бабушке в Чернигов, вдвоем с Ксюшей ездили в зоопарк.

Это мой Мирон!

Свои отношения Мирон с Валентиной обнародовали после защиты кандидатской диссертации. Документы в ВАК и копию диссертации для микрокопирования в диссертационный фонд готовила в основном Валентина Андреевна.

- Мне эта работа привычнее. А ты начинай разбирать завалы заявок Рустама Алиевича. Он многого не успел отправить в Госкомизобретений. У него были серьезные наработки по циклотронному резонансу поглощения и отражения, а также по микроэлектронным технологиям. Это уже завтрашний день радиоэлектроники. Потом, сразу после защиты моей докторской, подключусь я.

- Как? Не дождавшись утверждения ВАК кандидатской, сразу приниматься за докторскую? Не слишком ли демонстративно?

- Демонстрировать никто не собирается. У покойного Рустама Алиевича завершенных экспериментов хватит на две докторские. Тебе с твоими наработками в патентоведении и методологии научных исследований необходимо изучить и оценить результаты его исследований на предмет подачи заявок в Госкомизобретений. У тебя это получится быстрее и результативнее, чем у кого бы то ни было. Когда будут приняты положительные решения по заявкам, можно будет публиковать по частям результаты технических экспериментов. Разумеется, уже за твоим авторством.

-Так просто?

У Мирона Каймака захватило дыхание. Он никогда не предполагал, что сумеет оказаться так близко к защите докторской.

Новый год и Рождество праздновали втроем, так как Сережа с Юлей, чтобы не стеснять "молодоженов", гостили в Чернигове. Особо счастливой была Ксюша. Она полностью овладела ситуацией, Мироном, присвоила все его домашнее время и пространство вокруг него. С младенчества Ксюша спала сама. Об этом позаботилась ее черниговская бабушка, заслуженный педагог. Это было после внезапной кончины Рустама Алиевича, когда бабушка увезла внучку почти на целый год в Чернигов. Вернувшись, почти полуторагодовалая Ксюша спала одна. Умаявшись, Ксюша могла свалиться и уснуть крепким сном младенца где угодно: в кресле, на полу под журнальным столиком, на обувной тумбочке в прихожей.

Однажды Валентина Андреевна гостила на даче у знакомых в Ирпени. Когда стемнело, малышка забралась на заднее сиденье, первой попавшей на ее пути, "Лады". Гости разъехались. Собралась с сослуживцами домой и Валентина Андреевна. А Ксюши нет. Пьяных не было, но мигом протрезвели все подвыпившие представители мужской половины. Поиски велись во дворах соседей, на лугу вдоль речки, за которой чернотой выделялся сосновый лес. О речке и сосновой роще боялись думать. Кто-то надоумил позвонить в милицию и поднять по тревоге всех соседей. Не успели. Со стороны Подгорной, мигая габаритами и сигналя, спускалась "Лада". На заднем сиденье, невзирая на гудки сирены, досматривала десятые сны Ксюша. Девочку в машине обнаружили, приехав домой в Червоный хутор на Левобережье. Это сорок километров кратчайшим путем.

Когда Мирон окончательно перевез свои скудные пожитки и стал жить у Валентины Андреевны, Ксюша долго не могла уснуть, требуя, чтобы Мирон рассказывал ей сказки. По утрам они спешили встать до пробуждения девочки. Проснувшись, Ксюша спешила в родительскую спальню, забиралась в постель и спешно расталкивала взрослых, устраиваясь между ними. Скоро ее колени и локотки выталкивали маму на самый край постели. Повернувшись и прижавшись к Мирону Макаровичу, требовала:

- Мирон! Рассказывай!

Девочка без конца могла слушать Мироновы сказки, прочитанное из книг, на ходу вымышленные, совсем не детские истории. Важным было то, что все это рассказывал Мирон и обращался к ней, Ксюше. Приехавшая на субботу и воскресенье из Чернигова бабушка, понаблюдав, поставила диагноз:

- Валя! Ксюша тебя просто ревнует к Мирону!

При этом Ксюша называла Мирона только по имени. Никто не пытался убедить малышку называть отчима по другому. Когда Ксюша пошла в школу, Мирон сам расставил родственные отношения на свои места. Он напомнил, что отцом Ксюши является знаменитый ученый Рустам Алиевич Делиев.

- Ты должна носить его фамилию и чтить его память. А с тобой мы всегда будем друзьями. Я рад, что ты называешь меня просто Мирон.

Если погибшая Ксения чаще ощущала себя в роли дочери Мирона, то психологическое взаимодействие Мирона с Валентиной Андреевной больше можно было квалифицировать, как отношения "сын-мать". В их отношениях не полыхало пламя. Это был семейный и деловой союз двух, делающих одно дело, друзей. В этом союзе всегда доминировала миниатюрная хрупкая Валентина Андреевна. Мирон не ощущал в себе потребности что-либо менять в характере их взаимоотношений.

Отношения Валентины Андреевны к Мирону подсознательно сказались и на отношении к Мирону, подросшей Ксюши. Девочка воспринимала Мирона, как доброго, всесильного и безотказного старшего брата. С самого начала их общения Ксюша по настоящему привязалась к отчиму, предпочитая его общество. Командовала девочка Мироном с особым азартом. Будучи дошкольницей, пристрастилась к рыбной ловле. Увлекся и Мирон. Озерцо в огороде дачи зарыбляли регулярно. При этом Ксюша требовала, чтобы водная фауна ее хозяйства была самой разнообразной. В озере плавали карпы, окуни, пескари и плотва. Мирон привез и выпустил трех сомят и щук. В качестве санитаров появились в озере раки. Не приживались в водоеме судаки. После зарыбления, независимо от возраста, судаки вскоре всплывали брюшками кверху. Валентина Андреевна деланно возмущалась:

- Вы еще крокодила в озеро выпустите!

Ксюша тут же повернулась к Мирону:

- Мирон! Нам очень нужен еще крокодил!

Настоящим праздником для Ксюши были выезды на отдых, особенно с ночевками. Днепровская ривьера, Шацкие озера либо Анапа ... Независимо от места отдыха девочка всюду чувствовала себя уютнее, нежели к киевской квартире. На пляже Мирон поступал в полное ее распоряжение. Ксюша укладывала Мирона на песок и им же укрывала его полностью так, что открытым оставалось только лицо. Как ящерица ползала по отчиму, заставляла исполнять роль коня. Устав, просто растягивалась на спине Мирона и млела, впитывая в себя тепло от солнечных лучей и снизу от спины отчима.

Сама Ксюша, видимо вобрав в себя южные гены Рустама Алиевича, с первого дня отдыха могла загорать часами, заставляя при этом загорать рядом Мирона. Кожа Мирона "сгорала" под солнечными лучами за полчаса. Потом начиналось азартное лечение. К слову, Ксюша все делала с необыкновенным азартом. Вечером разными мазями она мазала Миронову спину. Позже, когда боли от ожога становились нетерпимыми, вела его на берег и подолгу обливала больные места водой. Волдыри на спине Мирона становились объектом ее лекарского творчества. Конфисковав мамин маникюрный набор, Ксюша подолгу "оперировала" Мирона, отдирая и срезая, висящую лоскутами, кожу. Глядя на них, отдыхающие, особенно женщины, комментировали:

- Вы только посмотрите, как девочка обожает папу!

Тут же следовал немедленный ответ Ксюши:

- Это не папа! Это мой Мирон!

Ни разу не посетивший за годы студенчества, находившийся буквально через дорогу от института зоопарк, с Ксюшей Мирон невольно стал его завсегдатаем. Забыв о еде и воде, Ксюша с утра до вечера могла водить маму с Мироном по запутанным аллеям зверинца. А в следующее воскресенье снова будила взрослых и требовала посвятить день зоопарку. Особой ее любовью пользовались кошачьи, хищные птицы и обезьяний павильон. Однажды они остановились у вольеры с недавно привезенными рысями. Ксюша неожиданно вскочила на спину Мирона, обняв руками его плечи и обхватив ногами, впилась зубами в его шею.

- Что ты подумал, Мирон? - минутой позже спросила Ксюша.

- А что можно подумать, когда смотришь на рысей и чувствуешь, как чьи-то зубы в тот миг впиваются тебе в шею?

До самого вечера Ксюша выглядела чрезвычайно удовлетворенной.

В другой раз, обходя павильон с земноводными, Мирон и Валентина Андреевна почти одновременно обнаружили, что Ксюши с ними нет. Вспомнили, что в павильон девочка вошла вместе с ними. Разделившись, обежали по кругу павильон. Миновав террариумы с пресмыкаюшимися, столкнулись в противоположном секторе. Мирон, ощущая, как противно собирается и двигается между лопатками кожа, выскочил на территорию. Выбежав за ним, Валентина Андреевна устремилась к вольерам с хищными пернатыми. Ксюша любила подолгу стоять и смотреть на чистящих оперение орлов. Сосредоточенно наблюдала за, рвущими клювами и острыми когтями мясо, лысоголовыми грифами. Валентина Андреевна приходила в ужас:

- Откуда у нее такая ненормальное любопытство?

У вольер с пернатыми Ксюши не было. В растерянности остановились:

- Я знаю, где она! Побежали! - Мирон повернул к обезъяннику.

Подбегая к сектору с человекообразными, увидели, собравшуюся полукругом у клетки с гиббоном, плотную толпу. Впереди толпы у самой клетки стояла Ксюша. Отодвинув стоящих впереди посетителей, Валентина Андреевна замерла. Глаза ее округлились, открытый от растерянности рот она прикрыла ладонью. Стоя перед клеткой, Ксюша, широко расставив ноги, приседала, качалась из стороны в сторону, оттопыривала собственные уши, пучила глаза и выталкивала языком нижнюю губу. Морщила лицо, поворачивала голову и строила обезьяне самые разнообразные рожи. Собравшиеся зрители наблюдали за происходящим с большим интересом. Гиббон, не отрывая от Ксюши взгляда, изредка похлопывал себя по макушке. Раздался озабоченный женский голос:

- Есть родители у этого ребенка? Где они?

Валентина Андреевна подалась вперед. Мирон придержал ее за плечи и кивком указал на Ксюшу. Девочка, глядя на обезьяну, стала похлопывать себя по голове. Толпа реагировала весьма оживленно. Озадаченный гиббон повернулся к зрителям спиной и хлопнул себя по красному заду. Ксюша не заставила себя долго ждать. Повернувшись к вольере спиной, наклонилась и похлопала себя по ягодице. Раздался дружный хохот одобрения. Дальнейшее представление прервала Валентина Андреевна. Взяв шестилетнюю Ксюшу за руку, молча увела ее от вольеры.

В школу пошла охотно, училась легко, хоть и неровно. Все школьные происшествия, неприятности и секреты доверяла вначале Мирону. Затем, как заговорщики, тихо обсуждали, что из происшедшего при ее активном участии в школе, можно обнародовать:

- Мирон, миленький, только не говори пока ей! Подождем несколько дней! Когда станет добрее ...

Олимп

Между тем, защитив докторскую, Валентина Андреевна целиком окунулась в, оставшиеся после покойного мужа, записи. Одно за другим из Госкомизобретений приходили положительные решения на поданные заявки. В республиканских и союзных журналах печатались Мироновы статьи, в большинстве фундаментального плана. Мирона Макаровича стали чаще приглашать на Всесоюзные и Международные симпозиумы, его стали больше цитировать. Получая положительные решения и авторские свидетельства на изобретения своего предшественника, Мирон Макарович скоро сам уверовал в собственную исключительность и в свое несомненное единоличное авторство зарегистрированных изобретений и опубликованных статей.

Время шло. Заявки на изобретения, глубоко аргументированные статьи, доклады сыпались из Мирона Макаровича, как из рога изобилия. Несколько изобретений и одно открытие были переведены и обозначены грифом "Секретно. Только для служебного пользования". На заседании специализированного совета Академии Наук было принято и отправлено в ВАК представление. Вскоре, в виде исключения, без защиты диссертации, на основании совместного представления Государственного комитета СССР по науке и технике и Академии наук СССР, автору открытий и крупных изобретений, обеспечивающих значительный вклад в ускорение научно-технического прогресса и зарегистрированных в Государственном комитете по изобретениям и открытиям при Государственном комитете СССР по науке и технике Мирону Макаровичу Каймаку была утверждена ученая степень доктора технических наук. Вскоре, по ходатайству ученого совета Политехнического института, Государственным комитетом СССР по народному образованию доктору технических наук М.М.Каймаку было присвоено ученое звание профессора.

Еще через год профессора Холодовского пригласили заведовать многочисленными лабораториями микроэлектроники в институте физики Академии Наук. В обозримом будущем отдельно от института физики предполагалось открыть институт микроэлектроники. На свое место декана Харитон Ефимович настоятельно рекомендовал профессора Каймака.

Съезд партии

Меж тем, Мирон Макарович достиг возраста Христа. Валентине Андреевне минуло тридцать пять. На прошедшей вузовской партийной конференции, прошедшей после Всесоюзного обмена партийных документов, профессора Каймака избрали секретарем орготдела парткома института, то есть вторым лицом в партийной иерархии института. Сам первый секретарь парткома был номенклатурой Центрального Комитета компартии Украины. В декабре семьдесят пятого доцент Каймак был избран делегатом на ХХV партийный съезд республики.

В перерыве между заседаниями партийного форума, проходившего в, построенном всего лишь три года назад дворце "Украина", Мирона Макаровича хлопнули по плечу. В нем мгновенно вскипел протест. Мирон Макарович уже много лет не позволял себе ни с кем панибратских отношений. Но решил не реагировать. Мало ли что, кому показалось. В этот момент Мирон Макарович почувствовал гораздо более сильный хлопок по другому плечу. Вспомнил! Так привлекали внимание, здоровались и выражали свои эмоции в армии. Мирон Макарович повернулся:

- Мирон!

- Ванька!

- Сколько лет, сколько зим!

Бывшие однополчане обнялись и отошли к колонне.

- Ты где обосновался?

- В Киеве. В Политехе!

В это время прозвучал сигнал, приглашающий делегатов занять свои места в зале заседаний. Иван Дьяченко вытащил из кармана пиджака визитную карточку и протянул:

- Возьми визитку. Вечером надо встретиться! В восемь в гостинице!

Во время заседания Мирон Макарович прочитал:

Дьяченко Иван Петрович,

Первый секретарь Ямпольского РК КПУ,

член ЦК КП Украины.

- Ничего себе! Ну и Ванька! Надо встретиться ...

Вечером, предъявив на входе в гостиницу "Москва" мандат делегата съезда, Мирон Макарович прошел в холл. Сидевший на, окружавшей мраморную колонну, мягкой скамье, Иван Дьяченко, резво вскочил и бросился навстречу. Снова последовали объятия. В номере Иван Петрович позвонил:

- Ужин на двоих в номер! Да. На ваше усмотрение!

Потом снова снял трубку:

- Степа! Давай все сюда, как я сказал!

Повернувшись к гостю, сказал:

- Мирон! Рассказывай!

Через минут десять в дверь номера постучали. Открылась дверь. В комнату с кожаным баулом вошел высокий с рыжеватыми кудрями парень. Открыв баул, стал перегружать в шкаф многочисленные бутылки и свертки. Закрыв шкаф, спросил:

- Когда мне прибыть?

- До утра свободен! Встретимся в "Украине". Подгребай к десяти!

- Доброй ночи, Иван Петрович!

Степа исчез. Через пару минут в дверь снова постучали. В номер вкатили столик с подносами. Переложив подносы на стол, парень в черном фраке и девушка с кружевным фартуком и таким же кокошником, неслышно закрыв за собой дверь, удалились. Иван Петрович закрыл дверь изнутри.

- Все! Мы вдвоем! Считай, сколько лет не виделись! Что будешь пить? Водка, коньяк, виски?

- В принципе я не пью. Плохо переношу все напитки.

- Такого не бывает! Давай начнем с коньяка!

Разлив коньяк, поднял рюмку:

- За встречу! Будьмо!

Коньяк чуть обжег глотку, приятное тепло прошло по груди вниз. Мирон потянулся за бутербродом с икрой. Ванька снова наполнил рюмки. Потекла беседа со взаимным рассказом о прожитых годах.

- Я служил по третьему году. На осень ожидал дембель. - начал свой рассказ Ванька. - Но в часть из Ямполя пришло направление для поступления в Киевскую сельхозакадемию. Я никогда не был в Ямполе! На направлении подпись моего дальнего родича и односельчанина Василия Николаевича. Он был первым в Ямполе. Мы оба полтавчане, из Веселой Долины. После войны моих родителей направили в Чугуев. Там и остались. Приехал после дембеля я в Ямполь. А Василий Николаевич уже председатель облисполкома в Виннице. Сначала я был бригадиром. Потом заместителем директора сахарного завода и секретарем парторганизации. Потом зам председателя райисполкома. Затем вторым секретарем райкома. Василий Николаевич в это время стал первым в Виннице. А я первым в Ямполе. - Между рюмками обстоятельно рассказывал о себе Ванька. - Ты выпей! Осетринку возьми к коньячку!

Мирон чувствовал в себе необыкновенную легкость. Словно не прошло более десяти лет после оренбургской роты связи. Ванькин голос убаюкивал, словно гипнотизировал:

- Еще по одной, Мирон! Хай сгинут наши вороги!

Ванька, качаясь, сидел напротив. Такое милое, родное армейское лицо! Мирон через стол полез обниматься. Что-то громко зазвенело. Ванька успел подхватить, падающие в тарелки, бутылки. Неожиданно в номере пол встал на место стены. Ванька успел подхватить заваливающегося набок Мирона.

- Да ты брат, как не умел пить, так и не научился! Слаб! Быстро тебя догнало! Тебе бы мои нагрузки! Тренироваться надо! Я буду твоим тренером, брат!

Мирон порывался куда-то идти. Привстал, осмотрел комнату. Номер кружился вместе с потолком и Ванькой. Потом на Мирона навалилась кровать. Защищаясь от падающей не него кровати, Мирон подставил руку. Послышался звон разбитого плафона бра над Ванькиной кроватью... Брызнула кровь ...

Утром однополчане проснулись в одной кровати. Простынь, подушка и сорочки делегатов были измазаны кровью. Рука Мирона была забинтована туалетной бумагой. Рулон валялся на полу. Однако стол был тщательно прибран. Подносы с использованной посудой находились в углу стола. Свежевыбритый Ванька перед зеркалом приводил себя в порядок. Приняв душ, Каймак поднял за плечики свою рубашку. Ванька, вытащив ворох рубашек, выбрал белую и протянул Мирону:

- Надевай!

После вечернего заседания второго дня Иван Петрович Дьяченко пригласил Мирона в свой номер. Мирон, памятуя утреннее состояние с трудом дал себя уговорить. Позвонив Валентине Андреевне, Мирон Макарович прошел к стоянке автомобилей делегатов съезда. Иван Петрович с Степой ждали его в машине. Подрулив к гостинице, Степа выгрузил, оказавшийся в "Волге", вчерашний баул. Мирон ощутил противное подташнивание. Дал себе слово больше не пить, тем более, что сегодня ему предстоит возвращение домой. Когда в перерыве позвонил Валентине Андреевне, в ее голосе Мирон Макарович уловил недовольные нотки. Вот только рубашка! С рукой как-нибудь объяснится.

В номере было идеально прибрано. Свежая постель, бра в порядке. Нигде ни капли крови. В шкафу висели обе идеально выстиранные и отглаженные рубашки. Когда посетил туалет, заметил совершенно новый рулон туалетной бумаги другого цвета. Помыв руки, вернулся в комнату. Степа успел оперативно накрыть стол.

- Присаживайся, перекусим, чем бог послал! - вытирая руки, пригласил Ванька.

Отказывался Мирон недолго. Иван Петрович пообещал отпустить после единственной рюмки.

- Понимаю! - посочувствовал Мирону, присутствовавший при телефонном разговоре с Валентиной Андреевной, Иван. У меня дома такэ самэ ... Но моя начала привыкать. Понимает, работа такая!

Поднимая рюмку, Мирон спросил:

- Ваня! Ты столько раз менял работу с повышением. Для того, чтобы освоиться на новом месте и показать результаты, нужны хотя бы два года! Неужели ты все так быстро ставишь на рельсы?

- Не будь младенцем, Мирон! Я больше года ни в одном кресле не сидел. Это сейчас, уже будучи первым, я третий год секретарствую. Не важен стаж, важны качественные ступени служебного роста. Еще год похозяйствую в районе. Потом меня ждет понижение! Но высокое! ...

- Не понял, Ванька! Что-то мутишь? Это как понять, высокое понижение? Объясни!

- Не буду пока раскрывать секреты партийного и государственного строительства! Убедишься сам! Сейчас важно удержать на уровне район после Василия Николаевича! Толковый мужик, но крутой! Приезжай в район, приглашаю с семьей. Отличный отдых на берегу Днестра, рыбные озера! А на новом месте работы я буду присылать за тобой транспорт ... Или самолет.

Переодев сорочку, Мирон Макарлович попрощался. Ванька наливая себе очередную, на прощанье сказал:

- В холле тебя ждет Степа. Подвезет, куда скажешь ...

Вернувшись домой, Мирон Макарович переоделся в домашнее. Убирая рубашку, Валентина Андреевна внимательно осмотрела воротник. Пожала плечами:

- Что с твоей рукой? ...

Миаз

После известного, объявленного и нашумевшего на весь мир, заявления о перестройке, ускорении научно-технического прогресса, продвижение талантливой молодежи в науке стало прерогативой деятельности Мирона Макаровича. Осмелившийся помочь студентам без его благословения, любой преподаватель факультета подвергался негласной обструкции со стороны декана. Как-то после лекции к нему подошел третьекурсник и попросил выслушать его идею. Каймак, не откладывая, пригласил студента в кабинет:

- Садись напротив! Слушаю тебя!

Чуть заикаясь, студент начал излагать суть проблемы, нерешенные вопросы которой привели его к профессору. Речь шла о сравнительно недавнем революционном изобретении и внедрении пьезоэлектрического, двигателя. Сама идея исключала редукторный механизм передачи вращения вала.

- Параллельно с заданием преподавателя я самостоятельно пытался изучить факторы, влияющие на параметрическую резонансную частоту пьезоэлектрического двигателя. Основным неблагоприятным фактором, осложняющим управление частотой и, естественно, скоростью вращения является температурный уход резонансной частоты. Для стабилизации необходима температурная компенсация сдвига резонансной частоты.

Студент запнулся от дважды упомянутой резонансной частоты, ладонью вытер потный лоб.

- Как тебя зовут?

- Сева ...

- Сева, не волнуйся! Рассказывай спокойно, как ты рассказываешь прочитанное в книге или фильм! Ты не на экзамене!

- Для температурной стабилизации резонансной частоты немцы, японцы и американцы используют схему обычного температурного микродатчика. Но он регистрирует температуру внутри устройства, образованного неподвижным ротором и вращающимся статором без точной локализации точки сдвига температуры по ходу бегущей волны. Я предлагаю компенсаторный четырех-плечный мост температурных микродатчиков. По сути мост термосопротивлений ...

Мирон Макарович оценил идею, едва взглянув на, нарисованные от руки, схему и эскиз:

- Как минимум кандидатская диссертация и авторские свидетельства на способ и устройство для его осуществления! - пронеслось в мозгу профессора. - Это будет очередной редкой монетой в моем ученом кошельке! Я подготовлю заявки в Госкомитет. Работа накатанная, большого труда мне это не составит. Увидев написанную мной заявку, студент почтет за необходимость просить меня быть его соавтором. Парень толковый, диссертацию защитит. Присмотримся, может и на кафедре пристроим. А там он еще кое-что придумает! А я, как руководитель, буду одним из двух авторов как минимум двух изобретений! В алфавитном порядке моя фамилия в авторском свидетельстве будет стоять первой. Я - Каймак, он - Шумаков.

Талант

Мирона Каймака никогда не тянуло сесть за руль. Сотрудники института покупали автомобили, меняли "Москвича" на "Ладу", "Ладу" на "Волгу". Некоторые ассистенты, прорывая дипломатические и юридические кордоны, уезжали в Иран, в Африку и на Кубу. Вернувшись, приобретали в "Березке" лучшие экспортные варианты советских автомобилей. Некоторые, на зависть коллегам и соседям пригоняли, только появляющиеся на улицах Киева, иномарки. Машины становились визитной карточкой их владельцев. Некоторые, оформив на родственников, катались по доверенности на нескольких машинах. Появились, приобретенные по заоблачным ценам, в основном американские и японские мотоциклы - Доджи, Ямахи и Харлеи.

На факультете на машинах не ездили только самые бедные ассистенты и декан Мирон Макарович Каймак. У него, несмотря на солидные накопления, не возникало мысли купить машину и сесть за руль. Старый доцент, недавно поменявший разваливающийся с войны старинный "Хорьх" на "Москвич", в кругу институтских автолюбителей как то сказал:

- За руль, как правило, не садятся алкоголики. Вероятно боятся отлучения от водки.

Доставшаяся в наследство от Рустама Алиевича Делиева легендарная "Победа" покрывалась пылью на глубине нескольких метров в гараже, устроенном в начале шестидесятых в составе гаражного кооператива, состоявшего из киевской элиты. Гараж находился в шести-семи минутах ходьбы от квартиры на Ярославовом валу.

На крутом, не подлежащем застройке, склоне между Подолом и Крещатым Яром выровняли террасу. Гаражи не возводили, а рыли в глинисто-песчаном грунте склона. Обустройство вели по всем правилам строительного искусства. В гаражах с тамбурами, как и в пещерах киевской лавры, из-за характера супесчаного грунта, даже в самые лютые зимы температура не опускалась ниже нуля. Стараниями городского начальства и начальства завода "Киев-кабель", ставших членами кооператива, был подведен силовой кабель, установлены электросчетчики.

Покойный Рустам Алиевич как и многие другие владельцы гаражей, зарылся глубоко. Кроме тамбура и собственно гаража, была обустроена смотровая яма. В те годы для творческой элиты стало модным ухаживать за автомобилями по выходным дням. Некоторые утверждали, что это и есть самый эффективный отдых. Не отставал от своих собратьев по автоделу и профессор Делиев. Он самостоятельно постоянно совершенствовал свою бежевую, с луженым кузовом, "Победу". Поставил волговский передок. Потом настала очередь движка. Родной двигатель Рустам Алиевич заменил мотором от недавно появившейся на дорогах ГАЗ-24. Потом настала очередь коробки передач. Затем установил карбюратор от "Лады". Еще раньше самостоятельно поменял электрооборудование и поставил электронное зажигание. Один кузов не трогал профессор Делиев. Не соблазнило его, вместо узкого и низкого, и широкое, с отличным обзором, лобовое волговское стекло.

Предусмотрительно профессор обустроил и две смежные комнаты. Сам рассчитал и смонтировал эффективную естественную вентиляцию. Одна комната служила продовольственным складом. Назначению другого помещения трудно подобрать определение. В комнате стояли стол, стулья, огромный, бывший в использовании, кожаный диван. Одну стену занимали книжные полки. Зная характер Рустама Алиевича и почти двадцатилетнюю разницу в возрасте между профессором и Валентиной Андреевной, трудно было предположить, что это была комната, предназначенная для тайных свиданий кавказца. Рустам Алиевич шутил, что ему, как потомку древних горских народов, тысячелетиями живших в горных пещерах, на глубине четырех метров всегда лучше думалось. Он мог добровольно заточить себя в подземелье на двое-трое суток. О еде он вспоминал, когда в гараж приходила Валентина Андреевна. Она приносила с собой горячий обед и наполняла холодильник. Накормив, как неразумного дитя, мужа, Валентина Андреевна, старалась поскорее покинуть его подземную обитель. В комнате за гаражом родились несколько открытий, десятки изобретений. Там же писались доклады, порождавшие белых и черных завистников и вызывавшие на научных форумах ожесточенные споры.

Сам профессор Делиев утверждал, что настоящий мужчина должен, если не быть лихим наездником, то хотя бы безукоризненно водить машину, быть превосходным рыболовом и лучше всех жарить шашлыки. Что касается легенд о любвеобильности, которую испокон веков приписывают кавказцам, и которые с удовольствием поддерживают сами аборигены, Рустам Алиевич утверждал:

- В поиске женщин и ухаживаниях за ними участвует, заключенная в мужчине, женщина. Чем значительнее в мужчине доля женского начала, тем назойливее и обворожительнее он ухаживает за особами противоположного пола.

Валентина Андреевна, в самом начале их совместной семейной жизни годившаяся ему в дочки, в таких случаях подходила к Рустаму Алиевичу. Обняв, с улыбкой прикасалась губами к небольшой, расположенной на самой макушке мужниной головы, круглой проплешине.

Форестье

Мирон Макарович, получивший в наследство от талантливого Делиева жену, дочку, квартиру, гараж с "Победой" и научные наработки, позволившие невиданными темпами стать доктором наук, с легкой руки институтских острословов, в среде электрофизиков получил, заменившее "Фи-Фи", укоренившееся надолго, прозвище "Форестье". Случайно узнавший об этом, не читавший Мопасана и не зная, кто такой Форестье, Каймак окольными путями вышел на роман "Милый друг". Опасаясь, по известной причине, прочтения романа на работе и дома, Мирон Макарович залпом проглотил роман на глубине четырех метров, в подземном обиталище своего предшественника.

По прочтении романа, Мирон Макарович, длительное время не употреблявший алкоголь, вскрыл, хранящийся в подземелье, погребок с уникальной коллекцией лучших кавказских вин и коньяков. Уникальной работы, украшенный резьбой и медной инкрустацией, кованый дубовый погребок был подарен покойному Рустаму Алиевичу на юбилей, сработавшим художественное изделие, дагестанским родственником.

Если на кафедре мало кто обеспокоился исчезновением заведующего, то трехдневное отсутствие дома подвигло Валентину Андреевну на поиски Каймака. Перед тем, как обратиться в милицию, Валентина Андреевна предприняла самостоятельные поиски. Начать решила с гаража, несмотря на то, что Мирон Макарович никогда не стремился сесть за руль "Победы" и не жаловал, постоянно напоминающее ему о талантливом предшественнике, само творческое подземелье.

Мирона Макаровича она нашла, валяющимся на диване, окруженным пустыми бутылками, в самом безобразном состоянии. Он пребывал в тяжелом похмелье. Подземелье было насыщено вонью, которую не спутаешь ни с чем. В гараже не было элементарных условий для отправления физиологических нужд. На всю террасу с гаражами был предусмотрен единственный, разделенный на мужскую и женскую половины, туалет. Стараясь не дышать глубоко, Валентина Андреевна пригласила Каймака в тамбур.

- Я не требую никаких клятв. Даю неделю для приведения себя и гаража в порядок. Если мое пожелание не будет исполнено или в будущем повторится подобное безобразие, дорогу домой можешь забыть. Я не могу позволить травмировать душу девочки. Живи, где знаешь!

На работе профессор Каймак появился через три дня, домой пришел ровно через неделю. Он не раз порывался что-то сказать в свое оправдание, но каждый раз хрупкая Валентина Андреевна останавливала его властным взглядом. На сторону Каймака неожиданно встала, уже студентка первого курса университета, Ксюша. Пока Валентина Андреевна была дома, дочь, запершись, сидела в своей комнате. Когда мама уходила в институт физики, дочь немедленно направлялась в кабинет к Мирону Макаровичу. Подойдя к отчиму, обнимала его голову:

- Мирон! Не бери в голову, перемелется, мука будет! У мамы климакс! Ты должен понять!

Ксюша не знала об истинной причине размолвки взрослых.

Днестр

В августе позвонил Иван Дьяченко:

- Мирон! Завтра пятница. К часу дня тебе необходимо быть в аэропорту "Жуляны". Обратишься к дежурному диспетчеру. Он организует посадку. Пилоты в курсе. Летишь в Винницу. Я тебя встречу! Дальше летим вдвоем!

- Что взять с собой?

- Себя любимого! Сегодня ты летишь один! Потом будем договариваться!

В пятницу чешский самолет "Морава" с единственным пассажиром Мироном Каймаком приземлился на короткой резервной полосе Винницкого аэропорта. Едва выключили двигатель, как открылась дверь и в самолет поднялся Дьяченко. Он еще больше раздался в плечах, в интонациях стали резче императивные нотки:

- Поехали!

Рассчитанная на четырех , "Морава" с двумя пассажирами на борту приземлилась на взлетно-посадочной полосе за Могилев-Подольском. У леса их ждала служебная машина Винницкого обкома. За рулем был все тот же ямпольский Степа. Выяснилось, что Иван Петрович отправил машину к месту отдыха днем раньше. Проехав Могилев - Подольский, машина везла их вверх вдоль Днестра. В нескольких километрах от города, проехав небольшую рощицу, Степа свернул налево. В полукилометре виднелась широкая лента Днестра, отсвечивающая в лучах, опускающегося к высокому горизонту, солнца. На противоположном молдавском берегу примерно в полутора километрах по склону горы множеством кривых улочек раскинулось село.

За поворотом открылось небольшое, чуть больше ста метров длиной, узкое озеро. На берегу стоял дом-сторожка с пристройками и навесом, под которым дымился мангал. Из дома вышел молодой человек в спортивном костюме:

- С прибытием, Иван Петрович!

- Здравствуй, Саша! Вижу, подсуетились?

- Уха готова, шашлыки нанизаны, остальное на столе и в холодильниках!

- Спасибо!

- Рыбачить будете, Иван Петрович?

Дьяченко повернулся к Каймаку:

- Рыбачить не желаешь? Пока будут жариться шашлыки посидим на берегу после перелета!

Дьяченко распорядился:

- Саша! Накройте нам столик на берегу под тентом. Совместим приятное с ... приятным! Порыбачим и там же пообедаем!

Дьяченко с гостем спустились к самому берегу. Вода была на удивление прозрачной. Было видно, как в толще воды мелькают темные силуэты рыб. Мирон повернулся:

- Иван Петрович! Тут масса рыбы! Откуда в таком маленьком озере? Не запускаете, случайно из других водоемов?

- Точно! Вода тут частично родниковая, но основная подпитка идет из артезианской скважины. Вода неожиданно оказалась великолепной средой для рыбы! Вон оттуда самотеком идет! - объяснял Иван, показывая башню на вершине пологого холма. А рыба регулярно завозится с рыбхозов. Карпов и судаков закупаем в Молдавии...

- Ваня! Непонятно! Ты вроде был в Ямполе. Степа с машиной из Винницы приехал. А отдыхаем в Могилев-Подольске!

- Я уже год как в Виннице! Заведую орготделом обкома партии. Обычно это уровень роста для председателя райисполкома или второго секретаря райкома. Потому и понижение высокое - Иван рассмеялся. - Меня устраивает! Выше не хочу. С высоты падать больнее! А тут до пенсии вся область моя! Повезло. Квартиру дали в обкомовском новом доме почти сразу. Тогда же и перевез семью. С собой из Ямполя забрал в Винницу Степу. Нормально!

- Почему мы не в Ямполе или Виннице?

- Есть поговорка, Мирон! Где живешь, там не ... - помолчав, добавил. - Так что эта зона и к твоим услугам. Можно с семьей.

Иван повернулся к дому.

- Ребята, можно подавать!

Саша с Толей оперативно накрыли стол холодными закусками, поставили и открыли бутылки ...

- Скажете, когда шашлыки подавать.

- Минут через тридцать! Остальное по ходу будет видно.

- Здесь кто-нибудь охраняет, ухаживает? - спросил Мирон, указывая на разбитые клумбы, небольшой аккуратный огород.

- Здесь дежурят по суткам! Ребята числятся по вневедомственной охране ...

- Кто здесь отдыхает, Ваня?

- Это место заприметил и застолбил Василий Николаевич вскоре после того, как стал председателем облисполкома. Тогда же и уже будучи первым, построил четырехкомнатную сторожку с кухней, почистил озеро, развил инфраструктуру, подвел подпитку водоема, поставили трансформатор ...

- Кто здесь может отдыхать?

- Конечно, не все! Обком, ЦК звонят шефу. Он, как говорят, дает мне наряд. Первый отсюда, с Могилева может, но обязан позвонить мне, чтобы не было накладки. Захочешь отдохнуть, позвони за три дня. В сторожке две комнаты предусмотрены под гостиницу. Устрою!

Возвращался Мирон Макарович Каймак в Киев в воскресенье после обеда в удивительно трезвом состоянии. Он все время о чем-то напряженно и тяжело думал.

Гоморра

Однажды профессору Каймаку понадобились рукописи Рустама Алиевича. Захватив, висящий в прихожей на вешалке, ключ, прошел к гаражам. Открыв наружную дверь, вошел в тамбур. Дверь в гараж была чуть приоткрытой. Мирон Макарович отлично помнил, что прошлый раз, уходя, он закрыл обе двери на два поворота ключа. Внутри было тихо. Захватив, прислоненный к стене тамбура ломик, осторожно вошел в гараж. Никого. Стараясь ступать на цыпочках, обошел "Победу". Через закрытую дверь подземного кабинета доносился неясный говор. Занеся для удара ломик, профессор рванул дверь и быстро вошел в комнату. За столом сидели двое: Ксюша и молодой человек. На столе стояла коробка дорогих конфет и минеральная вода.

Увидев профессора Каймака молодой человек вскочил. Мирон Макарович узнал его. Это был сын того самого доцента-иуды, продавшего англичанам материалы нескольких не запатентованных разработок покойного Рустама Алиевича Делиева. Ксюша, опустив глаза, продолжала сидеть. Мирон Макарович шагнул вперед. Не отрывая взгляда от лома в руках профессора, юноша стремительно обогнул стол с противоположной стороны и стремглав бросился вон. Громко хлопнула наружная дверь.

- Хорош кавалер! Бросил девушку и смылся! Яблоко от яблони недалеко падает!

Бросив в угол ломик, профессор Каймак подошел к столу:

- Ты в курсе, что подлость его отца была причиной инфаркта у Рустама Алиевича, твоего отца? Мама тебя не похвалила бы за одно общение с ним!

Ксюша смотрела на отчима остекленевшими глазами. Рот был приоткрыт гримасой ужаса. Такой Ксюшу Каймак еще не видел.

- Только маме не говори, прошу тебя! Мирон, миленький, прошу! Она меня за одну его фамилию придушит! - заскулила, поднимаясь, Ксюша.

- Не скажу! Но чтобы этого больше не было!

Ксюша разрыдалась. Подойдя к Мирону Макаровичу, лбом уткнулась ему в грудь. Плечи ее дрожали. Отчим погладил ее по волосам:

- Вы давно в отношениях?

- Скоро год, Мирон ... Мирон Макарович, - между рыданиями с трудом выдавила из себя Ксюша. - после весенней ... сессии.

Всхлипывая, Ксюша стала громко икать. Мирон Макарович продолжал гладить ее волосы. Незаметно для обоих успокоительное поглаживание головы приемной дочери превратилось в ласкания, весьма далекие от отеческих. Голову Мирона Макаровича окутал плотный туман с запахом раздавленного айвового листа. С трудом отдавая себе отчет, Мирон Макарович прижал Ксению к груди. Она стала дрожать так, что не могла дышать. Ноги ее подкосились, руки бессильно опустились. Чтобы не дать ей упасть, отчим подхватил ее. Рука его случайно скользнула вверх по ее обнаженному бедру. Голову Каймака словно окатило кипятком. Выше Ксюшиного бедра всего-то - в чем мать родила. С этого мгновения Каймак перестал себя контролировать.

Он набросился на Ксению, которую, как родную дочь, казалось еще вчера носил на руках, потом на закорках. Накинулся, как настигший свою жертву, дикий зверь. Растерявшаяся, она даже не пыталась защититься. Повалив ее на диван, он овладел ею молниеносно. Такого необузданного животного возбуждения Каймак еще не испытывал. В памяти на миг воскресла Ксения, Ксюша, Аксинья с ее целомудренной стеснительностью, наивной откровенностью и детским бесстрашием одновременно. Воскресла и исчезла ...

Под ним вибрировало, трепетало, задыхалось и пело согласием юное тело другой Ксении. Едва слышное, короткое, легкое, как выдох, "А-а" вдруг сменялось длительным отсутствием дыхания. За молчанием следовали дикие нечленораздельные вскрики, прерываемые, казалось, нескончаемым громким с надрывом стоном, переходящим в трубное рычание. Ее трепет и неестественный для ее хрупкого тельца, утробный рык подстегнули естество Каймака. В этом было нечто нечеловеческое. Он насиловал падчерицу, к которой все годы относился, как к родной дочери, с ожесточением, граничащим с сумасшествием. Терзал хрупкое тельце со свирепым сладострастием, словно стремился разорвать ее, поломать кости, раздавить своей тяжестью и отомстить кому-то третьему одновременно ...

- Над нами четыре метра глины ... Как в могиле ... - мелькнула мысль. - Не должны услышать! ...

На мгновения к нему возвращался рассудок. Осознание, что они глубоко под землей, придало ему сил. Он чувствовал, что она умирает и вновь оживает, казалось, бесконечное число раз. Наконец он ощутил в себе приближение урагана, способного смести все, этот подвал, гараж, и его самого. Если бы над ним приподняли нож гильотины и приказали остановить, овладевшее им безумие, он предпочел бы гильотину.

Опустошив, закрутивший их смерч опустил обоих на старый диван. Наступило долгое молчание.

- Не знала, что так бывает ... - всхлипнув, тихо произнесла Ксения.

Словно стесняясь, девушка отвернулась к стене. Прижав сведенные к груди локти, свернулась клубочком и затихла.

Мирон Макарович сидел на самом краешке дивана. Молчание затянулось. Мысли куда-то испарились.

- Что ей сказать? Как извиниться? - в нем нарастал страх.

Все закружилось в его мозгу бешеной пляской.

- Обвинят в изнасиловании? Посадят! Конец всему! Не сдержался! - он ощутил себя падающим в бездну.

- Спасибо ... - против воли неожиданно вырвалось из него.

Ксения медленно повернулась. Привстала и без стеснения, как когда-то в детстве, одернула и поправила юбку:

- Разве так бывает? - она приблизила к нему свои сухие глаза. - Слушай, папочка!

В груди Каймака стало пусто. Она впервые назвала его так. Как ему показалось, с издевкой ... С угрозой?

- Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал!

Каймак не верил своим ушам. Он ожидал слезы, обвинения, истерику, угрозы рассказать маме.

- И еще ... Мирон! Я не хочу тебя терять. До сих пор все было назло тебе! Назло вам! И не хочу делить тебя ни с кем. Даже с ней ... Слышишь?

Приведя себя в порядок, открыла дверь комнаты:

- Уйдем порознь! Буду дома через час-полтора. Пока ...

Выскользнув за дверь, тут же вернулась:

- Мирон! Все двери открыты настежь! - и исчезла.

Шестьсот метров, отделяющие Ярославов Вал от гаражей, Мирон Макарович, вместо обычных шести - семи минут, преодолел за двадцать. Дойдя до угла квартала, Каймак, не раздумывая, повернул направо. Пешком спустился до цирка. Через пятнадцать минут открыл кабинет. На столе не прекращал трезвонить телефон.

- Алло!

- Ты где был? Я звонила тебе в деканат.

- Был в канцелярии.

- Что у тебя с голосом? Ты в порядке?

- Да. Все в порядке. Через час буду дома.

Положив трубку, достал коньяк. Налил полную рюмку. Минуту подержал в руке. Потом вылил коньяк в раковину умывальника ...

Войдя дома в прихожую, услышал шум пылесоса. Ксюша убирала в своей комнате и громко пела. Меж тем обстановка дома накалялась. Валентина Андреевна пребывала в депрессии. Глядя ей в спину, Мирон Макарович постоянно задавал себе вопрос:

- Знает что-либо или догадывается?

Ксюша с каждым днем становилась развязнее с Мироном и все более раздражительной с матерью. Уходя в город, проводила указательным пальцем по зеркалу или стене вертикальную линию. Этот жест означал, что через час она ждет отчима в комнате за гаражом. Сознание и чувства Мирона Макаровича окончательно разделились. Он отдавал себе отчет в двойственности своего положения. Несмотря на возрастные изменения и то, что Валентина Андреевна не занималась регулярной гимнастикой, она отлично сохранила очаровательные формы. Но, глядя на нее, Каймак представлял другое, еще не наполненное женственной прелестью, худощавое угловатое, но вызывающее животное желание, тело ее дочери. Скоро, пребывая в постели с одной, для усиления влечения воскрешал в памяти другую. Постоянное раздвоение его внимания, как и частое чередование партнерского стереотипа требовали разрешения. Он избрал, как ему казалось, самый верный вариант. При том, что обе женщины не терпят алкоголь, тем не менее отношенческие проблемы Мирон Макарович разрешал парой бокалов вина. Через короткое время сшибка в его мозгу привела к полному бессилию с обеими.

Пуща-Водица

В начале июля восемьдесят пятого на специализированном совете в институте физики Академии наук были защищены две диссертации: докторская и кандидатская. Официальным оппонентом на защите докторской был профессор Каймак. После защиты, по издавна установившейся неписаной традиции полагался банкет. После майского горбачевского "сухого" закона коллективные застолья, особенно банкеты после защиты диссертаций стали вне закона. В виде отрыжки, свалившейся на общество, гласности, фотографии застолий помещались в центральные газеты, писались, с упоминанием действительных фамилий, статьи. За обнародованием фотографий и статеек следовали заседания парткомов, собрания трудовых коллективов, вызовы на всенародное осуждение в размноживщихся, как грибы, пресловутых, "обществах трезвости". Стали модными, так называемые, "сопроводиловки" в Высшую Аттестационную Комиссию, в результате заседания которой следовал ряд отказов в подтверждении ученой степени. Свою антиалкогольную миссию исполняла и отчитывалась в обществе трезвости о количестве сломанных судеб и союзная ВАК.

Но сломать традицию окончательно было невозможно. Одним из самых распространенных приемов "обхода" указа стало празднование под видом дня рождения или именин в сельских домах, глухих отдаленных лесничествах, а то и просто на лоно природы. Наиболее престижным районом стала Пуща-Водица. Банкеты устраивали в чаще девственного леса, вплотную подступавшего к берегам тихой Котурки. Машины оставляли на глухой просеке неподалеку от Гостопольского шоссе. Около километра участники предстоящего лесного банкета тащили на себе, попутно поминая отцов антиалкогольного закона Горбачева с Лигачевым, многочисленные сумки и баулы. По утоптанной тропе безошибочно выходили на зыбкий болотистый берег Котурки.

Банкет был в разгаре, еще произносились, в очередности с соответствием табели о рангах, застольные речи и поздравления, когда Мирон Макарович Каймак ощутил приближение тошноты. Не привлекая внимания, он по английски углубился в чащу густого леса. По пути невольно обратил внимание на обилие смолы и наплывы коры с западной части толстенных стволов сосен. То были незажившие с войны раны ни в чем не повинных деревьев с, вросшими вглубь ствола, немецкими пулями. Успел вспомнить, что здесь, по рассказам его старого доцента, проходили жестокие бои за Киев. Наткнувшись на, заросший кустарником и высокой травой, когда-то глубокий овраг, спустился на, устланное толстым слоем прошлогодних листьев, самое дно. Успел! На дне оврага его одолела так знакомая мучительная тошнота с последующим освобождением желудка от всего выпитого и съеденного. Отойдя, по "наработанному" охранительному рефлексу, подальше от места происшествия, свалился.

Закончившие банкет, участники торжества стали собираться. Зная, что за собой надо оставить чистую поляну, тщательно прибрали. Остатки еды и пустые бутылки, сложив в мешок, отнесли и оставили за кустом терновника на склоне упомянутого оврага. Лишь выйдя к машинам, обнаружили, что отсутствует основной официальный оппонент. Все уехали, за исключением двоих супругов и аспиранта, приехавших на банкет в одной машине с профессором Каймаком. Вернувшись на место пиршества и разделив прилегающую к речке площадь на квадраты, с громкими криками стали искать Мирона Макаровича. Решив, что взрослый человек, выйдя на трассу, уехал в город попутным транспортом, участники банкета уехали домой. Такое уже случалось.

Если о месте торжественных пикников якобы не знали блюстители сухого закона и морали, то берег Котурки был хорошо знаком и освоен, промышлявшими пустыми бутылками и чем бог послал, бомжами. В тот день склоны оврага обследовала странная пара с иссохшими испитыми серыми лицами. Впереди, чуть пошатываясь, резво шагала молодуха в вычурном цветастом, с чужого плеча, кримпленовом платье. За ней нетвердыми ногами выступал, одетый, несмотря на июльскую духоту, в военный китель и синие штаны "галифе", старик. Ноги бомжа были обуты в матерчатые домашние тапки. На левой руке не хватало трех пальцев.

Увидев неподвижно лежащего за кустом человека, молодуха вскрикнула и бросилась к старику. Бомжам только не хватало наткнуться на, лежащий в лесу, труп. За этим следовал арест, несколько суток КПЗ, но самое главное, вольные жители города на весь период следствия лишались основного: возможности регулярно смочить горло и облегчить душу стаканом вина. Пара приблизилась к лежащему. Старик наклонился:

- Живой! Дышит... Пьяный в дупель!

Молодуха резво сунула руку во внутренний карман. Вытащила массивный кожаный бумажник. Щелкнула кнопка. В бумажнике оказались два удостоверения в пухлых кожаных красных корочках. Красные корочки возымели на старика магическое воздействие. Он ударил молодуху по руке и вырвал бумажник:

- Не тронь, дура!

Старик развернув корочки. Молодуха сбоку инструктировала:

- Документы трогать не будем! Возьмем деньги и свалим!

Старик, вынув из бокового кармана кителя дорогие женские очки, одел их на нос и стал изучать корочки. Внезапно он наклонился и бережно повернул спящего лицом вверх:

- Мирон! Друг! Вот где довелось свидеться. Вон, каков ты важный, а меня не послушался. Говорил тебе, не пей, Мирон!

Повернувшись к молодухе, строго предупредил:

- Копейки чтоб не пропало! Это Мирон! Мой самый лучший друг! Понимающий мужик! И не жлоб! Поняла?

Порывшись в бумажнике, обнаружил пачку двадцатипятирублевых купюр. Вытащив банкноту, пачку бережно водрузил на место.

- Это на дорогу! Чужого нам не надо!

Найденные бутылки и пакет с остатками еды пировавших собрал в мешок. Тщательно обследовал траву вокруг места, где лежал, найденный под кустом, Мирон. Скомандовал молодухе:

- Берем!

Заведя с обеих сторон безвольные руки Каймака за собственные шеи, с трудом подняли. Свой мешок старик повесил найденышу на шею.

- Пошагали!

Задыхаясь и падая от усталости доволокли Каймака до трассы. Уложив пьяного на край кювета, старик стал останавливать, движущиеся в сторону города, машины. Темнело. Наконец показался приближающийся зеленый огонек такси. Машина остановилась. Разглядев остановивших, водитель включил скорость. Придерживая открытую дверь, бомж помахал перед глазами водителя двадцатипятирублевкой.

- Деньги есть! Нам до политеха!

Пока укладывали пьяного и усаживались сами, водитель всматривался в пассажиров. Такую странную компанию ему возить не доводилось. Старик сел на переднее сиденье.

- До политеха! Но не до метро! Проедешь до Саксаганского, направо, и снова направо обратно по Борщаговской!

- Это дальше ... Платить больше!

- То тебя не стосуется (не касается)! Я плачу!

Ехали медленно. Дорога была загруженной. В городе окончательно стемнело. Скоро, незаметно потянув носом, водитель приоткрыл ветровое стекло справа. Наконец бомж распорядился:

- Направо по Полевой! Стоп!

Бомж посмотрел на счетчик. Проехали ровно двадцать километров. К оплате ровно четыре рубля. Бомж протянул банкноту. Водитель стал отсчитывать сдачу.

- Дай пятнадцать рублей. Тебе красненькая! - щедро распорядился бомж. - помоги человеку выйти из машины!

Втроем с трудом выволокли из машины спящего пассажира. Вдвоем с молодухой поволокли пьяного в гору. У второй аллеи повернули направо. Бомж безошибочно вышел на, выросшую за два десятилетия, ель.

- Вот мы и дома, слава богу!

Повернулся с молодухе:

- Я остаюсь с Мироном! Вот тебе пятерка! Поужинаешь в пельменной. Хватит и на сто грамм. Утром жди. Вернемся в Пущу-Водицу. Там осталась масса добра!

Выхватив из рук Бурлаки пять рублей, молодуха через парк поспешила к станции метро.

Начинало светать, когда Мирона разбудили позывы исполнить естественные надобности. Долго не мог сообразить, где он находится. Наконец распознал факультетский корпус. Мирон Макарович как сквозь туман вспомнил вчерашнюю защиту диссертации, когда он выступал официальным оппонентом. Что было дальше и до сегодняшнего утра из памяти выпало, было покрыто полной неизвестностью. Рядом под елью лежал дурно одетый старик. Мирон Макарович присмотрелся. Лицо незнакомое. На левой руке не хватает трех пальцев. Что-то зашевелилось в памяти Мирона Каймака и тут же безнадежно угасло.

- Каким образом я здесь очутился? Плохо дело! Надо завязывать!

Завязать и покончить с выпивкой Мирон Макарович обещал себе много раз. Вот только пока не получалось.

Профессор Каймак огляделся вокруг. Пока никого не было в сквере, надо было покидать место его ночного пристанища. На этой территории - самый главный - он сам.

- Меня любой узнает!

В это время старик зашевелился, открыл глаза.

- Приветствую, Мирон! Третий раз провожаю ... сюда. Первый раз мы волокли тебя с Ванькой! Крепкий хлопец! Далеко пойдет! Второй раз я тебя тащил с Бессарабки, когда у тебя было горе! Помнишь? А я помню! У меня памя-ать! На фронте я служил в разведке, потом в милиции. Лейтенант Бурлака, не помнишь ? ...

Мирон Макарович согласно кивнул. Но припомнить старика не мог. Беспалая рука что-то смутно напоминала ... Полный провал! Профессор снова оглядел аллеи:

- Надо уходить! Пошли!

Вдвоем с бывшим лейтенантом Бурлакой выползли на аллею. Мирон Макарович нащупал в потайном кармане пиджака ключи. На месте ... Как много лет назад профессор Холодовский, так сейчас профессор Каймак, доставшимся в наследство ключом, открыл боковую, служащую запасным выходом, узкую дверь. Затем так же долго запирал замок изнутри. Мирон Макарович провел гостя в, так называемый кабинет за кабинетом. Это была небольшая комната с двумя креслами, холодильником и чайником на тумбочке. Профессор открыл холодильник. Достал початую бутылку "Наполеона". Налил по полной рюмке:

- Давай!

- Стоп, Мирон! Я первый!

Чуть звякнув своей рюмкой о рюмку профессора, Бурлака мгновенно опрокинул содержимое в глотку. Затем, как фокусник, с удивительной точностью отлил в свою рюмку половину коньяка Каймака:

- А теперь вдвоем!

Бурлака внимательно наблюдал, как Мирон Макарович, подавляя отвращение, пил мелкими глотками коньяк. Следил за подрагивающим подбородком, прижатыми к рюмке и побелевшими в центре губами, тесно зажмуренными глазами, мелко дрожащими пальцами и судорожно скачущим кадыком профессора. Все отметил про себя, бывший разведчик, лейтенант милиции, нынешний бомж Бурлака.

- Тебе хватит пол-рюмки, Мирон! Как раз для опохмелки! А я, так и быть, пострадаю! Мирон! Друг! Ты большой человек! Завязывай, пока не поздно! Христа ради прошу! Посмотри на меня! Ты не хочешь быть таким!

Мирон Макарович Каймак согласно кивнул головой. Он уже ждал ухода бомжа Бурлаки. Открыл шкаф. Достал свои слегка поношенные коричневые туфли. Колодка была ему неудобна, пакистанская ...

- Обувай!

Бурлака резво снял тапки, обул на босу ногу туфли.

- В самый раз!

Мирон Макарович подал новый синий лабораторный халат:

- Одевай!

Бурлака с трудом верил в нечаянно привалившее счастье. Из, встроенного в стену, узкого шкафа профессор достал свой кожаный старый, но еще добротный портфель.

- Тапки в портфель!

Подумав, достал из холодильника бутылку водки и сунул Бурлаке в портфель. Достал бумажник, вытащил пачку двадцатипятирублевок.

- Стоп! Стоп, Мирон! Бурлака тоже не жлоб! - продемонстрировал, оставшиеся от сдачи десять рублей.

- Мирон, червонец от сдачи за такси остался! Мне хватит!

Профессор по пожарной лестнице проводил гостя до запасного выхода.

- Спасибо! Бывай!

Захлопнув за уходящим гостем дверь, дважды повернул ключ. Поднялся на второй этаж. В аудитории переговаривались, начавшие уборку, технички. Профессор прошел в "кабинет за кабинетом". Налил полную рюмку "Наполеона". Не боясь расплескать, поднял рюмку. Рука не дрожала. Не спеша, выпил. Отрезал тонкий ломтик лимона, обмакнул в сахар и отправил в рот.

Пинок в зад

Второй раз профессор Каймак побывал в днестровской вотчине Дьяченко ровно через два года. Как обычно, в четверг ему позвонил Иван Петрович и пригласил погостить до воскресенья. Соблазнил рыбалкой и похвастался новым приобретением, которое они опробуют на Днестре:

- В пятницу бери семью и приезжай в Жуляны. "Морава" будет ждать тебя там же.

Вернувшись домой, Мирон Макарович за ужином сообщил:

- В пятницу на два дня нас всех приглашают на берег Днестра. Рыбалка, мангал, видеомагнитофоны в каждой комнате. Летим самолетом!

Валентина Андреевна отнеслась к приглашению прохладно:

- Ни здоровья ни настроения для путешествия у меня нет. Кроме того у меня накопилось много домашней работы. Н успеваю ...

Неожиданно воспылала желанием путешествовать и отдохнуть на Днестре Ксюша.

- А я поеду! Тысячу лет не отдыхала на природе! Дача не в счет!

В пятницу путешественники проделали тот же путь, что и два года назад. Поднявшийся в Виннице на борт самолета Дьяченко округлил глаза.

- Жене нездоровится. Осталась дома. Решили отдохнуть с дочкой. Будьте знакомы!

После церемонии знакомства Ксюша чуть слышно хмыкнула ...

Степа, встретивший самолет с шефом и гостями, скоро довез их до места отдыха. Снова рыбалка, обед на открытом воздухе, шашлык, уха ... Отдых. Вечером снова рыбалка, ужин, телевизор. Уставшие Мирон Макарович и Иван Петрович уснули быстро. В соседней комнате Ксюша далеко за полночь смотрела видеофильмы. Потом, не потушив свет, уснула.

Утром после завтрака к стойбищу отдыхающих прибыла новая, редкого бутылочного цвета, "Волга". Это была, недавно появившаяся у высокого республиканского начальства, ГАЗ-3102 или, как ее успели прозвать "ноль вторая". На заднем сиденье сидел единственный пассажир. Выйдя из машины, высокий, спортивного телосложения с волнистой русой шевелюрой, молодой человек лет двадцати пяти, здороваясь, коротко представился:

- Вадим ...

Иван Петрович поздоровался с гостем с некоторым почтением. Ксюша, знакомясь, шутливо сделала книксен с полупоклоном и представилась:

- Аксинья! Можно просто Ксюша!

У Мирона Макаровича испортилось настроение. Он молча ушел к своим удочкам ...

Иван Петрович представил гостя:

- Вадим у нас молодой ученый-океанолог института морской биологии Академии наук. Недавно вернулся из Одессы. Работал в режимной глубоководной океанологической лаборатории на глубине нескольких сот метров. Кандидат гидрологических наук. Будущей весной отправляется на Кубу. Правильно представляю, Вадим?

- Да. Спасибо, Иван Петрович! Вы, как всегда, точны и лаконичны!

- Сегодня Вадим покатает вас на скоростном катере. До нижней плотины гидроузла ровно десять километров. Туда и обратно Вадим домчал меня за двадцать минут.

- А вы не отправитесь с нами, Иван Петрович?

- Изволь, Вадим! Эти скорости не для меня! У меня от мельтешения берегов кружится голова. Вот Ксюше и продемонстрируешь возможности речной техники. На повороте реки не вырони и не оставь девушку в Лядове! И вместе с катером не взлетите в воздух! Пошли!

Все спустились к берегу Днестра. От нечего делать спустился и Мирон Макарович. Настроение его было самым мрачным. К недавно сбитому деревянному причалу с перилами и широкой двустворчатой калиткой, был принайтован небольшой катер белого цвета с голубой и оранжевой полосами по длине. В передней части располагалась, крытая куполом из толстого плексигласа, сферическая каюта на двоих. За каютой на небольшой палубе вдоль бортов располагались, снабженные привязными ремнями, скамьи.

Вадим, как в истребителе, сдвинул фонарь и приглашающим жестом указал на кресло рядом с собой. Ксюша легко впорхнула в каюту. Вадим легко задвинул купол фонаря. Ксюша резво покачала ладошкой. Саша отдал концы. Нажатие кнопки, и швартовый канат втянуло в верхнее отверстие борта за каютой. Катер плавно сдвинулся по течению. Послышался звук стартера. Мотор работал практически неслышно. Катер двинулся вверх по течению и вдруг стал стремительно набирать скорость. Через минуту катер скрылся за островом.

Вернулись речные путешественники часа через три.

- Как раз к обеду подоспели! - принимая швартовый, крикнул Степа и внимательно посмотрел на Вадима.

Возбужденная Ксюша выскочила на причал. Обычно матово-смуглое, сейчас, порозовевшее от ветра и солнца, лицо ее чуть лоснилось. Взгляд слегка запавших за время речного путешествия глаз был восторженным. Она резво подбежала к накрытому столу:

- До чего интересно! Там такие горы! Такие крутые склоны! Дух захватывает! Красота! За горами, покрытые густым лесом, острова. Много-о! Такой живописной природы я не видела! А скорость! Вода чистая, чистая! Жаль не взяла с собой купальник! Как же я проголодалась!

Во время обеда Мирон Макарович удивительно быстро охмелел. Отобедав, спал до самого ужина. За ужином профессор почти ничего не ел. Подливал себе самостоятельно. Еще не подали ароматную уху, когда Мирон Макарович со стуком уронил голову на стол. Ужин закончили в молчании.

В воскресенье с утра к месту отдыха подъехал новый милицейский УАЗик. За рулем сидел, одетый с иголочки, щеголеватый майор. С Иваном Петровичем, Вадимом и Степой майор милиции поздоровался, как со старыми знакомыми. После завтрака майор пригласил Мирона Макаровича пройти с ним к причалу. Облокотившись о перила, долго молчал. Потом закурил. Не докурив, нервным щелчком послал сигарету далеко в воду:

- Меня просили передать вам, Мирон Макарович ... - помолчав, продолжил. - Вы разжалованы и уволены в запас по состоянию здоровья, лейтенант Каймак!

После обеда Степа подвез пассажиров к взлетно-посадочной полосе, где их ждал самолет. Мирона Макаровича в "Мораву" грузили Степа с Сашей. Иван Петрович сегодня решил ехать в Винницу со Степой. Самолет с двумя пассажирами на борту резво взмыл в воздух и сразу взял курс на Киев. Из груди спящего Мирона Макаровича периодически вырывался болезненный, с жалобным надрывом, стон. С лица Ксюши до конца полета не сходила томная, то ли загадочная, то ли лукавая улыбка.

Как нашкодивший кот, Мирон Макарович появился дома во вторник. Трезвый, бритый, свеже подстриженный. Ходил ниже травы и тише воды. Пытался помочь Валентине Андреевне на кухне, пропылесосил, чего раньше никогда не делал, гостиную, тщательно вымыл и до блеска протер высокие старинные входные двери. Ксюша стала молчаливой. На ее лице часто появлялась та же томная, сейчас больше блудливая улыбка. Валентина Андреевна, как и Ксюша, молчала, старалась уйти из дома пораньше и прийти, как можно позже. Сам Мирон Макарович, казалось, стал ниже ростом, ходил как побитый пес. В отсутствие Валентины Андреевны почти все время проводил на кухне. К ее приходу всегда был готов ужин. Когда уже нечего было делать, чистил до блеска кухонную посуду. Потом настал черед ванной и унитаза.

Как-то после обеда решил пойти и убрать в гараже. Пройдя Львовскую площадь, увидел припаркованную на широком тротуаре между деревьями "ноль вторую" Волгу бутылочного цвета:

- Точь в точь как у Вадима-океанолога ... подумал Мирон Макарович.

Спустившись к гаражам, увидел запертую дверь Делиевского гаража. Однако наружного, со сложным секретом, замка не было:

- В гараже кто-то есть! Ксюша? - Каймак вспомнил, стоявшую у Львовской площади, "ноль вторую" бутылочного цвета.

Отойдя подальше, присел на большой камень, кем-то предусмотрительно привезенный и вкопанный на самом углу обрыва. Ждать пришлось долго. Профессор задремал. Очнулся от знакомого звука закрываемой двери. Вадим по-хозяйски закрыл гараж на наружный замок и протянул Ксюше ключи. Затем молодые люди направились в сторону Ярославова Вала. Чуть погодя, Каймак отправился за ними. На тротуаре Вадим открыл знакомую, бутылочного цвета "Волгу". Усадив Ксюшу на заднее сиденье, сам сел на водительское место. Чуть переваливаясь, машина съехала на проезжую часть. Опустив руки почти до колен, Мирон Макарович еще долго стоял на углу Львовской площади.

- Не нашли во всем Киеве другого места. - тоскливо подумал незадачливый Мирон Макарович Каймак.

Сгорбившись, спотыкаясь и шаркая ногами по ровному асфальту, тихо побрел домой.

Страх

Подкатили нежданные и такие неоднозначные девяностые. Свершилось то, о чем предупреждал и с чем боролся подполковник Савин. Вчера еще тайно мечтавшие, сегодня некоторые уже всерьез задумались о своем месте в круговерти событий.

- Ждать и бояться решения почти таинственной ВАК будут и сейчас! Вот только ВАК своя будет, местная. И уже Мирон Макарович будет среди тех, кто наверху; решать, кого пропустить, а кого "не пущать"! Пусть продолжают бояться и ждут решения другие. А сейчас, в центре научного мироздания у самого верха, а может и на самом сияющем пике вершины окажется он, Мирон Каймак! Пусть по каменистым тропам науки карабкаются другие! А он уже прочно стоит на своей столбовой дороге. У каждого своя! Башковитый мужик, этот Карла ... - мысли профессора запнулись, заметались. Почти сразу вспомнил:

- Маркс! Но тут Маркс все же немного ошибся!

- Самый первый президент, сын капрала польской армии. В шестидесятом скромный преподаватель политэкономии в Черновицком торгово-экономическом техникуме. Следующей его ступенью была должность методиста дома политпросвещения. По счастливой случайности жил на престижном втором этаже элитного дома, который был построен в начале двадцатого века специально для самого знатного румынского купечества. Окна квартиры выходили на угол Соборной площади и во двор, построенной еще австрийцами, черновицкой, не к ночи будет помянутой, тюрьмы.

- Главный идеолог коммунистов, ставший президентом незалежной самостийной страны, в одном из телеинтервью вспоминал, как, будучи десятилетним мальцом, носил бандеровцам в лес еду. Студентом подрабатывал натурщиком для скульптора, создавшего памятник, боровшемуся за советскую власть, Н.Щорсу в Киеве. Стал основным инициатором распада СССР. Но главное усвоил в свое время будущий президент: чем выше ступень партийного роста, власти, тем престижнее этаж проживания.

- Что для красного словца, вспомнить ему, Каймаку? Внезапно грудь пронзил острый, как кинжал, страх... Пронзительный, леденящий, всепроникающий и сковывающий мысли, страх! Капитан, майор, подполковник Савин! Помпотех Марченко, водитель Толя, аресты в Германии, исчезнувший с поля зрения по окончании института, Петро Стецула! И много других! Тут же перед глазами встала телепередача прямой трансляции съезда депутатов. Совсем молодой депутат, вчерашний студент Мирона Макаровича громогласно призывал к люстрации всех, кто сотрудничал с прежней властью, особенно явных и тайных кэгэбистов:

- Выгнать всех из влады! Опубликовать списки в газетах, чтобы знали все! Геть! В см╕тт╓вий (мусорный) бак! Знищити до ...... матер╕!

Вспомнил, предложенную кем-то из депутатов и опубликоввнную в газете, эмблему будущего люстрационного комитета: косо-срезанный нож гильотины в виде трезубца. А внизу полукружье для шеи! Мирон Макарович увидел перед собой, закрывшую полукружье основания, свою голову, свое, искаженное предсмертным страхом лицо. Открыл холодильник, достал бутылку с початой водкой. Налил полный стакан. Стал жадно глотать. На середине стакана в рвотном движении споткнулся кадык. Но страх оказался сильнее рвотного позыва! Затолкал обратно! Проглотил! Еще пол стакана! Теперь Мирон Макарович засыпал и просыпался с единственной мыслью: Люстрация! Перед глазами вставала гильотина с трезубцем. Мирон Макарович покрывался обильным липким потом ... Утром, едва открыв кабинет, дрожащей рукой наливал полстакана ...

Страх стал неизбавимым спутником Мирона Макаровича, и как Вечный Жид Агасфер, обречен вечно скитаться в душе профессора.

- Одно слава богу! Уволили меня без выходного пособия с понижением военного звания до лейтенанта, каким демобилизовался в запас. Надо тщательно продумать, с чем я не был согласен? Будущий секретарь по идеологии, потом президент не желал быть под пяткой у парторга курса. И я был не согласным с проводимой в КГБ работой, если меня так жестоко унизили, снизили ... Ах да! Понизили! Надо подумать, подобно президенту, о своих, спасенных мной, Мироном Каймаком, бандеровцах! Стоп! Архивы! У них все было в аккурат! Подшивалось и нумеровалось ... Где они, те архивы? Вывезли в Москву? Делать им больше нечего! Для вывоза есть дела поважнее списков тайной агентуры! Почему-то, в который раз вспомнил Ваньку Дьяченко:

- Крепко держал пьянку мужик!

Стукнувшись лбом об стол, замер в неподвижности. Потом поднял голову. Невидящий взгляд был устремлен в никуда:

- Ваньке-то что сделается? Еще не горела земля под ногами, задымилась только! А Ванька за своим всемогущим, уже Киевским родичем Василием Николаевичем умотал в Москву. Наверное и дело свое по-крупному завел!

Сейчас, Мирон Макарович читал и по телику смотрел: стало модным пилить государственное и партийное добро!

- Казнокрады бессовестные! А мне не повезло! Надо думать ...

Липкий страх с новой силой пронизывал нутро профессора Каймака от затылка до самых пят. Потной дрожащей рукой он наливал очередные сто грамм ...

Если раньше Валентина Андреевна открыто выказывала ему недовольство его постоянным состоянием подпития, в последнее время женщина молчала. Мирон Макарович понимал, что это то затишье, после которого грянет гром и разразится буря. Ксюша, после известных событий, молчала, но отчима не видела в упор. Каймак, поднеся рюмку к губам, каждый раз давал себе слово, что это последний прием алкоголя в его жизни. Он был искренне уверен, что до конца жизни он проживет трезвенником. Но на следующий день он говорил себе:

- Последняя будет сегодня!

Между тем, совершенно трезвому Мирону Макаровичу уже достаточно было прокашляться, чтобы его одолевали неукротимые, мучительные и длительные позывы на рвоту. Спасала очередная рюмка ...

Выдворение

Как-то вернувшись домой, Мирон Макарович открыл входную дверь. В прихожей на полу стоял его, много лет пылившийся на антресолях, старый, еще армейский чемодан. Рядом находились несколько новых одинаковых сумок. За сумками, словно преграждая Мирону Макаровичу вход в квартиру, в ряд стояли Сергей и Юля. Каймак оценил ситуацию, едва увидев на полу свое армейское приданое. Он давно предполагал подобный исход, но, как страус, прятал голову в песок. Остановиться и жить на трезвую голову у него не было ни желания, ни сил. Наклонился, взял чемодан, потянулся за сумками.

- Ключи, Мирон!

Мирон Макарович опустил чемодан и выпрямился. Сергей протянул широкую борцовскую ладонь. Отдав ключи от квартиры, посмотрел Сергею в глаза.

- Валя просила передать, что ей не о чем с тобой говорить. Сказала, что время разговоров ушло ... Ты человек взрослый. Это твой выбор! ...

С трудом захватив в две руки все сумки и чемодан, Каймак вышел. Дверь закрылась. Уже спускаясь на первый этаж, услышал как дважды щелкнул, повернутый в замке, ключ. Такси пришлось ждать недолго. Погрузив багаж, сел на заднее сиденье:

- На Политехническую ...

Гарсоньетка

После сдачи в эксплуатацию очередного "изделия" и проведенных испытаний профессор Каймак получил от оборонного ведомства единовременную выплату за командировочные, разработку и испытание секретного агрегата. Отдельно получил солидную сумму премиальных. Предусмотрительно придержав щедрое вознаграждение, втайне от Валентины Андреевны купил однокомнатную квартиру, так называемую "гарсоньетку". Шестиэтажный, желтого кирпича старинный дом находился по, все той же Политехнической, в пятистах метрах от главного корпуса института. Четырехметровые потолки позволили заменить книжные шкафы и прочую мебель стеллажами и полками. В строительном азарте Мирон Макарович обустроил круговыми полками стены туалета. Однажды, приставив стремянку, под самым потолком долго искал, оставшийся от прежних жильцов, старый заварной чайник. Локтем нечаянно задел тяжелый молоток, который в падении попутно разбил низко расположенную лампочку и расколотил вдребезги унитаз. Глядя на многочисленные осколки, незадачливый хозяин почесал затылок и про себя промолвил:

- А не дай бог ночью! ...

Ближе к утру, еще затемно, обращение к богу исполнилось с точностью до наоборот ...

Единственным "point noire" угловой гарсоньетки было то, что находилась она на шестом этаже в самом конце длинного темного коридора. Собаки за закрытыми дверями квартир еще при выходе из лифта неведомо как, опознавали, возвращающегося по коридору в свою комнату, профессора. Его передвижение по коридору сопровождалось дружным многоголосым и долго непрекращающимся громким лаем.

Если с входной стороны коридор был чуть освещен, пробивающимся сквозь густую сетку лифта светом, то противоположная сторона, в отличие от остальных этажей, была глухо замурованной.

История двадцатипятиметрового темного коридора дома по своему примечательна. Добротный дом был построен в середине тридцатых из оранжево-желтого огнеупорного керамического кирпича, вырабатываемого на Житомирщине заключенными одного из лагерей ГУЛАГа. Дом возводился специально для командного состава Киевского НКВД. Строительство дома контролировалось не только заключенным прорабом, но и еще двумя, знающими строительство, сотрудниками комиссариата. Отклонение от строительных чертежей каралось нещадно. Дом был сдан в эксплуатацию не с опережением плана строительных работ, а минута в минуту в срок. При сдаче дома в эксплуатацию, заключенного прораба освободили. На шестом этаже ему выделили однокомнатную квартиру. Ту самую, в которой проживает сейчас профессор Каймак. Приказом прораба утвердили в должности, равной управдому, с той разницей, что за все дефекты строительства он теперь отвечал собственной свободой и жизнью.

Дом был заселен высшим сословием НКВД. Нижние этажи с много-комнатными квартирами освоили те, кто рангом повыше. С каждым этажом вверх должности жильцов становились менее значимыми. Шестой этаж заселили сотрудники из охраны, котельщики и электрики. Крайнюю угловую квартиру, напротив поселившегося прораба занимал начальник капитального строительства ведомства. По достоверным сведениям свою карьеру в ЧК он начинал при Дзержинском, чем чрезвычайно гордился. Поскольку ему причитались две комнаты, с благоволения высшего начальства, главный прораб Киевского НКВД у самых дверей прораба строительства возвел глухую стенку, которая с юга закрыла доступ света. Таким образом, квартира начальника управления капстроительства стала трехкомнатной. Позже на шестом этаже поселили лифтера, считавшегося на службе круглосуточно. Так продолжалось до самой войны.

Когда Киев был занят немцами, дом был заселен гестапо и СС в алгоритме, сохранившемся со времен НКВД. В сорок четвертом дом был разминирован. Квартиры были распределены между ответственными работниками ЦК и совмина. Позже квартиры заселялись администрацией политехнического института при соблюдении критериев, установленных в тридцатых НКВД. Работники котельной, сантехники, электрики, дворники и лифтер жили в городе.

Внутри, образованной крутой круговой лестницей, шахты находится лифт. Он часто ломался, в огромной клети дурно пахло. Прихватившие однажды профессора по дороге домой естественные позывы, заставили его ускорить шаг. Войдя в подъезд, нажал кнопку вызова лифта. Характерных щелчков, свидетельствующих о включении механизма спуска клети, Каймак не услышал. Некто, покинув лифт, не прикрыл обе двери. Заблокированный на пятом этаже лифт, стал бесполезным. Чертыхнувшись, Мирон Макарович стал подниматься пешком. На уровне второго этажа профессорские тормозные охранительные механизмы не сработали. С тех пор естественные отправления Каймака часто свершались там, где его настигали первые позывы.

Случилось так, что за короткое время Каймак лишился большинства зубов. Остатки корней удалили. Долго ходил в поликлинику. Привыкший у Валентины Андреевны к обильным столам, осунулся, похудел. Хождения по стоматологическим мукам увенчались двумя съемными челюстями. Выйдя из поликлиники, вскоре вернулся к доктору с покрасневшими глазами и в слезах.

- Доктор! Мне с протезами не напортачили? Видимо жмут, где не надо. Как поставили, рвота не прекращается.

Видавший виды, примерно одного возраста с пациентом, доктор пристально посмотрел в глаза Каймаку. Спросил прямо:

- Вы не алкоголик?

Адаптировавшийся к вставным челюстям, Мирон Макарович, тем не менее, протез одевал только на работу. Вопросы приема пищи решил своеобразно. На ужин Каймак готовил себе сарму. Так соседи-татары в Джанкое называли голубцы, приготовленные из риса с мясом, завернутых в виноградные и капустные листья. Голубцы татары томили в бараньем жиру. Виноградные листья Каймак, перегнувшись через окно, срывал с древнего куста полудикого винограда, преодолевшего тридцатиметровую высоту и уже расстелившего свои лозы по крыше дома. Голубцы не заворачивал, варил ленивыми. Мелко резал виноградные листья, капусту, сардельки. Напротив метро "Политеха" в отделе детского питания гастронома покупал дешевое говяжье либо куриное пюре. Перемешивал с рисовой кашей и долго варил. С мягкой "сармой" его беззубые челюсти и язык управлялись великолепно. Мирон Макарович готов был дать голову на отсечение, уверяя себя, что вкус и аромат приготовленного им блюда такой же, как в детстве у татарской сармы.

Освободив от листьев толстый ствол и многочисленные лозы, Каймак раскрыл секрет появления в своей квартире полчищ мышей. Будучи уверенным, что мыши прорыли норы в древних стенах, постоянно травил грызунов, ставил разные мышеловки. Так продолжалось, пока Мирон Макарович не увидел, снующих по толстому виноградному стволу вверх и вниз, мышей.

- Вот откуда у меня в квартире мыши! Потому и засечены окна на всех этажах вдоль виноградного ствола! Может и решетки у всех? Может просто не видны решетки за плотной мелкоячеистой сеткой? А мне не сказали ... - с внезапной обидой возмущался про себя профессор Каймак.

Теперь послеобеденное время до самого вечера Мирон Макарович продуктивно посвящал борьбе с нашествием грызунов. Приставив к стволу швабру, задергивал занавеску, оставляя небольшую щель. Как только на уровне швабры показывалась мышь, профессор с силой резко толкал своим орудием ствол, отряхивая, как груши с дерева, жирных мышей. Перегнувшись через подоконник, наблюдал, как зверьки шлепались об асфальт. Удовлетворение и восторг от собственной ловкости и гибели мыши были едва ли не большими, чем когда-то от получения очередного авторского свидетельства на изобретение.

Кувыркание с Олимпа

На фоне громких событий, связанных с перестройкой и последующим развалом страны, последовал приказ ректора об освобождении профессора Каймака Мирона Макаровича от должности декана. Через несколько дней на заседании ученого совета профессора освободили от занимаемой должности заведующего кафедрой с последующим переводом его в научные консультанты с сохранением за ним кабинета на том же этаже. Судьбоносные по своей персоне приказ и решение Каймак выслушал совершенно равнодушно, словно речь шла о совершенно другом человеке. Удовлетворенной была реакция на известие, что сейчас его новый кабинет будет напротив туалета. Последний год его все чаще беспокоило частое неодолимое желание срочно опорожнить мочевой пузырь. Слушая приказ ректора и решение совета, он мысленно прикидывал: через сколько минут он сможет вернуться в кабинет и открыть холодильник? Затем налить полную рюмку крепчайшего самогона. Дважды перегнанный буряковый самогон был привезен в достаточном количестве отстающим студентом с Хмельниччины за день до дифференцированного зачета, считай экзамена.

В последнее время в дневном расписании передвижений и поступков профессора появился обязательный, если не навязчивый ритуал. Если раньше он засиживался в лаборатории допоздна, то сейчас, едва мог дождаться пятнадцати часов. Это было положенное профессору-консультанту время для отсиживания. Ровно в три Каймак собирал портфель и выходил к станции метро. На Крещатике пересаживался на Оболонскую линию. Выходил у дворца "Украина". С нудьгой предвкушения под ложечкой и зудом в ногах спешил по Немецкой в самый дальний угол Владимирского рынка. К этому времени очередей в забегаловках уже не было. Маловероятной была возможность встретить кого-либо из знакомых. Мирону Макаровичу давно приглянулась старая, окрашенная зеленой краской, деревянная будка самой верхней забегаловки рынка с широкой откидывающейся круговой полкой вместо столика.

Увидев постоянного клиента, пожилая полная буфетчица кричала через окошко помощнице и наливала полстакана водки. Долго наполняла, ожидая, когда осядет пена, кружку с пивом. Помощница подавала пару горячих, уже порезанных баварских сосисок, прикрытых двумя кусочками хлеба. Мирон Макарович выпивал два глотка водки, что соответствовало пятидесяти граммам. Оставшуюся водку наливал в кружку с пивом. Лениво тыкая вилкой в кружки сосисок, профессор мелкими глотками прихлебывал "ерша". Подолгу смотрел через Красноармейскую на, начинающее ветшать, шелушащееся здание дворца "Украина". Делегатом он сидел центре партера рядом с Ванькой Дьяченко, тогда тот был первым в Ямполе. Вполуха слушали выступающих и, поглядывая на часы, ждали перерыва. В буфете их ждала рюмка крымского коньяка "Ай Петри" и бутерброд с икрой либо осетриной на выбор.

Одинокий бывший декан полюбил деревенские студенческие свадьбы. Узнав о предстоящем бракосочетании студентов, старался поздравить заранее. Иногда не раз. Живо интересовался, где будет свадьба. Брачующиеся вынуждены были почитать за невежливость не пригласить знатного педагога на торжество. Мирон Макарович ездил со студентами в самые глухие села, где выступал в роли свадебного генерала. Когда-то запевавший на комсомольских и партийных форумах "Интернационал", сейчас Каймак блеющим голосом чаще затягивал свадебные песни: от протяжной "Горила сосна, пылала", залихватской "Тещу в чоботы взуваю" до ностальгической "Ой, служив я у пана". Восторгу пирующих не было предела. Никогда не любивший танцевать, выходил в самую гущу танцующих. Под любые мелодии неизменно танцевал некий гибрид гопака с полькой. Все чаще забывающий, каков текущий день недели, никогда не забывал своих "свадебных крестников". Студенты шутили, что отметившиеся в памяти Каймака на свадьбах студенты, об оценке на экзамене могли не беспокоиться.

Водитель, возвращающегося из области, с очередной сельской студенческой свадьбы, автобуса, по просьбе пассажиров, на минуту притормозил. Юноши и девушки по известной причине разошлись в разные стороны, сопровождающего дорогу, леса. Держась за поручни, спустился и профессор. При возвращении в автобус его немилосердно стошнило. Вместе с содержимым желудка на обочину выпала вставная верхняя челюсть, на которую тут же, не удержав равновесия, почетный пассажир наступил. Раздался хруст. Убрав ногу, профессор посмотрел на осколки, махнул рукой и прошел в автобус. Автобус тронулся.

В пути студентка, сидевшая с профессром в одном ряду по ту сторону прохода, толкнула сидящего рядом с ней кавалера и кивком указала на Каймака. Студент присмотрелся. На фоне вечернего неба темнел четкий силуэт совершенно незнакомого старика: усохшая шея, выдающийся вперед острый подбородок, вытянутый, враз заострившийся нос, впалый рот и, сразу ставшая уродливо короткой, скошенная кзади, верхняя губа.

- Мефистофель! - прошептала другу на ухо студентка.

Бегство от страха

Неверующий смолоду, в восточном углу комнаты Мирон Макарович повесил католическое распятие. Будучи в лавре, купил картонный, красочно расписанный, православный иконостас. К террасе, откуда вел вход в ближние пещеры и, где он увидел, выходящую из подземелья, его Ксению, не пошел. О пещерах и Ксюше Мирон Макарович просто не вспомнил...

По ночам Мирона Макаровича часто будил мочевой пузырь. Улегшись снова, часами не мог уснуть. Снотворные помогали мало. Выпив очередные сто грамм, ненадолго забывался. Несмотря на жаркое лето и, накалившуюся за день, находившуюся на последнем этаже, квартиру, у него стали мерзнуть ноги. На ночь одевал теплые шерстяные носки. В бессоннице к нему вернулся страх. Больше всего Каймак боялся люстрации. Его болезненное воображение рисовало ему жуткую картину. Схватив Мирона Макаровича за руки и ноги, Петро Стецула, Алексей Арсеньевич Корсун, Василь Глиняный и бывший лейтенант Бурлака с размаха бросали его в, наполненный нечистотами и, расположенный почему-то в аудитории, огромный черный мусорный бак. Враз вспотевший, Каймак просыпался. И тут же в мыслях вставал вопрос:

- Как звали бывшего милиционера Бурлаку? Неужели я забыл?

Чем больше Мирон Макарович пытался вспомнить, тем отчетливее осознавал, что восстановить имя, три раза проводившего его под серебристую ель в сквере у факультета, Бурлаки, ему не под силу. Тут же, казалось, вопреки всем законам логики, перед глазами отчетливо встали строчки стихотворения, которое он, тогда учившийся в четвертом классе, с пафосом читал во время концерта в Джанкойском районном доме культуры на день тридцатилетия Советской Армии:

...

Был трудный бой.

Всё нынче, как спросонку,

И только не могу себе простить:

Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,

Но как зовут, забыл его спросить.

К страху люстрации неожиданно присоединился нарастающий страх быть ночью обворованным или убитым. Последующие дни Мирон Макарович посвятил замене старого, клейменого немецким штампом Круппа, прослужившего без малого полвека, исправного добротного замка. Затем вмонтировал цепочку с задвижкой. Наконец, вставил, много лет назад подаренный ему на оборонном режимном предприятии, кодовый механический замок. Отряхивая с виноградного ствола мышей, внезапно задумался:

- Виноград! По стволу, привязанному к кручьям в стене, можно забраться в любую квартиру! Не потому ли, у живущих на первом и втором этаже дома, выходящие во двор окна, зарешечены? Нет! Проще спуститься по винограду с крыши.

Предложив жильцам уничтожить виноградный куст, встретил дружный отпор. Начиная с полдня до самого вечера густые виноградные лозы и листья создавали в комнатах уютную тень и предохраняли от перегрева стену. Не советуясь ни с кем, Каймак пригласил, много старше его самого, дворника Васюту. Щуплый, но еще юркий Васюта, несмотря на возраст, лазил по деревьям, легко взбирался на крышу дома. Рассказывали, что после занятия немцами Киева совсем молодой Васюта на спор ночью залез на самый высокий в парке пирамидальный тополь и на самой верхушке водрузил красный флаг. Эффект от появления флага недалеко от жилого дома гестапо и СС, был шумным. Полагая, что ночью в город вернулись части Красной армии или вошли партизаны, немцы подняли переполох. Залезть на крохкий тополь и снять флаг не рискнул никто даже из команды, расквартированных в городе, горных егерей. Закончилось происшествие тем, что немцы установили на крыше ближайшего дома пулемет. Несколькими очередями Васютин флаг был сбит.

Васюта, привязав для страховки себя за ногу веревкой, перепилил виноградный ствол на уровне пола квартиры Каймака. Забравшись на крышу, перепилил ствол и там. Отрезок ствола, длиной более четырех метров, втащил на крышу. Магарыч пили вдвоем до глубокой ночи. Проснулись "валетами" на единственном широком диване. Опохмелившись, долго плакали от счастья, целовались и клялись друг другу в вечной дружбе. Когда хозяин вышел провожать, ставшего за ночь лучшим другом, Васюту, обнаружил, что входная дверь квартиры не была заперта ни на один из двух, недавно вмонтированных, надежных и секретных замков.

Порт-система

Между тем, кожа и глаза Мирона Макаровича пожелтели. Он потерял аппетит, похудел. В, ставшем широким, воротнике можно было уместить еще одну шею профессора. Появились боли в подреберье, постоянное подташнивание, которое ненадолго исчезало после очередного приема единственного Каймакового лекарства - рюмки водки. Мирона Макаровича стали беспокоить головные боли. С нарастанием желтухи у ухудшилась память. Он не помнил элементарных формул. По настоятельному совету нового декана, взял отпуск.

Несмотря на исхудание, у профессора Каймака стал быстро расти живот, все тело оказалось усыпанным красными звездчатыми высыпаниями. К немалому его удивлению, на фоне общей желтушности, ярко покраснели ладони. Усилилась отрыжка, во рту установилась постоянная горечь. Вокруг пупа появился огромный синяк с расходящимися во все стороны извилистыми голубыми лучами. Было трудно дышать. Стало постоянно ныть, никогда не болевшее сердце. Боли в сердце усиливались, когда, устав от перехода из туалета на кухню, ложился на диван передохнуть.

Пришедший навестить своего нового друга, Васюта, увидев состояние Мирона Макаровича, выбежал. Стихающий по мере удаления топот ботинок сменился клацаньем дверей лифта. Минут через пятнадцать Васюта появился со старым морщинистым и иссохшим фельдшером. Тот немедленно вызвал "Скорую". Уезжая на "Скорой", Мирон Макарович оставил Васюте денег. Пациента доставили в хирургическую клинику. В приемном отделении его осмотрел молодой хирург. Вызвал заведующего отделением. Вместе осматривали больного минут двадцать. Вскоре пришла лаборантка, которая взяла для анализа кровь.

- Напряженный асцит. - сказал заведующий. - Делай лапароцентез.

Мирон Макарович почувствовал легкий укол ниже пупка.

- Тазик!

Послышалось легкое журчание, наконец сменившееся частыми каплями. Мирон Макарович с облегчением почувствовал в животе пустоту.

- Хорош! - послышался голос старшего.

Над Мироном Макаровичем склонилось лицо молодого доктора:

- Положим вас в отделение. Нужна капельница и серьезное лечение.

Мирон Макарович вспомнил об, оставшихся в тумбочке у дивана, трех бутылках "Столичной". Резко качнул головой:

- Нет! Не могу! Обстоятельства!

Над Мироном Макаровичем наклонилось лицо заведующего:

- Это твой выбор! - раздельно выговорил, кем-то сказанные раньше слова, заведующий. - Накладываем порт-систему! Проведешь инструктаж!

Снова легкий укол. Что-то живое совсем не больно ползало по животу Мирона Макаровича. Потом раздался голос заведующего:

- Выпустите еще немного! Сейчас можно! Пластырь!

Между тем, в глазах Мирона Макаровича посветлело. Стала отчетливо видной круглая лампа под потолком. Боли в животе прошли. Стало легче дышать. Захотелось что-нибудь пожевать.

- Рюмочку водки бы сейчас! - подумал пациент. - И сардельку ...

- Пить нельзя категорически! - словно услышал его мысли заведующий. - Раз в пять-шесть дней, как увеличится живот, выпускать понемногу струйкой. Как начнет капать, прекратить! На контроль к хирургу в поликлинику ...

Ближе к вечеру за пациентом на такси приехал Васюта, которому, уезжая на "Скорой", Мирон Макарович оставил денег. Держа под руку, новый друг проводил Мирона Макаровича в машину. По дороге к машине Мирон Макарович чувствовал себя почти здоровым. Хотелось подпрыгнуть и ускорить шаг.

- Там в тумбочке ... Быстрее, Васюта! ...

Финал

Васюта навещал Мирона Макаровича почти ежедневно. Приносил из магазина детского питания овощные, плодовые, мясные и рыбные питательные пасты и соки. Как ребенку, на мелкой терке натирал морковку. На перевернутом электрообогревателе Васюта испек картошку. Выбрав ложкой пушистую мякоть, кормил Мирона Макаровича, заставляя запивать катрошку кефиром. Присыпав солью, хрустящую кожуру Васюта ел сам.

Мирон Макарович доставал из заветной тумбочки бутылку. Васюта приносил чисто вымытые стаканы. Разливал Мирон Макарович. Васюта озабоченно спрашивал, сколько жидкости Мирон Макарович выпустил с утра. Заворожено следил, чтобы водки в стакане профессора было ровно столько же, сколько выпустил друг из собственного живота желтенькой водички. Эти ценные медицинские познания Васюта получил у пивного ларька за зоопарком.

- Мирон! Друг! Пиво ни-ни! Знающие люди сказали!

Между тем, Мирон Макарович почувствовал, что стало трудно глотать. Вернее, глотать мог, но даже мясная паста останавливалась в груди комом. Полужидкие пасты и пюре приходилось запивать соком или водой. Однажды в глазах потемнело. Очнулся на полу. Поднимаясь, заметил на рубашке и полу темные полосы. Присмотрелся. Это была почти черная вперемежку с красным кровь. Мирон Макарович смотрел на нее совершенно равнодушно, словно это была не кровь, и не его. Слабость погнала его в постель. Только укрылся, как почувствовал необходимость срочно бежать в туалет. Одеяло откинуть не успел. Внизу живота громко заурчало. Из Мирона Макаровича с глухим бульканьем излилось нечто теплое.

Полежав, решил пройти в ванную. В коридоре ощутил необычайную сонливость. Решил отдохнуть в прихожей. Опустился на пол, затем, чувствуя, что темнеет в глазах, прилег на циновку и свернулся клубочком. Почувствовал себя маленьким мальчиком, улегшимся в кровати после дневной беготни. Стало удивительно тепло и покойно на душе.

- Мама укрыла теплым одеялом. - вяло подумалось маленькому Мирону. - Ноги немытые . Не заметила мама ... В Мирновке завтра помою .

Мирон Макарович, выше среднего роста упитанный мужчина, действительно усох и сморщился до размеров подростка. Свернувшись, он легко разместился на небольшой циновке.

Маленькому Мирону неодолимо хотелось спать. Он беспрестанно и сладко зевал. В нем крепло благостное ощущение погружения в глубокий спасительный сон ...


Дверь квартиры была открыта, вернее взломана слесарем в присутствии управдома, милиции и, ставшего лучшим другом Мирона Макаровича, - Васюты. Последние дни Васюта приходил реже. Начался обильный листопад. Работы стало невпроворот. Постучав, Васюта уходил. Милицию вызвали соседи. Причиной тому стало невыносимое зловоние в коридоре и коллективный нескончаемый, усиливающийся по ночам, тоскливый собачий вой.


06 12 20 г.