# Империя лжи. Вожди. Зиновьев и Каменев

Джордж Ренко

Сегодня кто-то, возможно, и слышал имена Зиновьева и Каменева, но - немногие.

Россия - это страна с непредсказуемым прошлым.


Сегодня кто-то, возможно, и слышал имена Зиновьева и Каменева, но - немногие. Споры идут в основном об Иосифе Сталине и его наследии, толпы россиян в день его рождения несут на его могилку цветы, десятки историков и пропагандистов старательно оправдывают происходившие в эпоху его царствования события, объясняя их жизненной необходимостью и великими целями, стоявшими перед молодым государством рабочих и крестьян. Значительно меньше и уже не всегда в таком же положительном контексте вспоминают Владимира Ленина, хотя его трупик и лежит до сих пор непогребенным на центральной площади страны. Кое-кто может восстановить в памяти имя Льва Троцкого, о котором известно только то, что он был убит ударом ледоруба по черепу. А об остальных "отцах-основателях" советского государства подавляющее большинство населения современной России не знает практически ничего. Просто неинтересно.


А что знали о соратниках Ленина наши деды-победители, скажем, в начале 1950-х? Берем в руки Большую Советскую Энциклопедию, второе издание, тома 17 (подписан к печати 30 октября 1952 г.) и 19 (подписан к печати 16 июня 1053). Находим упоминания об одном Зиновьеве и двух Каменевых:

"Зиновьев, Георгий Терентьевич - русский иконописец 2-й половины 17 в."

"Каменев, Гавриил Петрович (1772-1803) - русский поэт."

"Каменев Лев Львович (1833-86) - русский живописец-пейзажист."


Об иконописце, жившем в 17 веке, энциклопедия помнит, а о революционерах, создателях великого СССР, трудившихся на благо трудового народа менее сорока лет тому назад - нет. Немного странно, не правда ли? Давайте восстановим справедливость и вспомним хотя бы некоторые факты из биографий этих выдающихся политических деятелей первой половины ХХ века.


Я объединил информацию об этих двух государственных деятелях в одной статье, хотя считать Льва Борисовича Каменева вождем было бы не совсем правильно. Сам он, занимая высокие посты в большевистском правительстве, занять главный партийный пост не стремился. Но слишком уж многое его связывает с Григорием Евсеевичем Зиновьевым - и общая политическая деятельность и судьба. Но - по-порядку.


Григорий Евсеевич Зиновьев (Евсей (Овсей) - Гершен (Герш, Гершон, Гирш) Ааронович Радомысльский, иногда именуется по фамилии матери Гирш Апфельбаум), родился 11 (23) сентября 1883 года в городе Елисаветград, с 1924 по 1934 носивший его имя - Зиновьевск.

Председатель Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов 13 (26) декабря 1917 - 26 марта 1926.

Кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) 25 марта 1919 - 8 марта 1921.

Член Политбюро ЦК РСДРП(б) 10 (23) октября 1917 - 4 (17) ноября 1917

Член Политбюро ЦК ВКП(б) 16 марта 1921 - 23 июля 1926

Председатель исполнительного комитета Коммунистического интернационала 4 марта 1919 - 23 июля 1926.


Лев Борисович Каменев (Розенфельд), родился 6 (18) июля 1883 года в Москве. Отец крещеный еврей, мать русская.

2-й председатель Всероссийского ЦИК 27 октября (9 ноября) - 8 (21 ноября) 1917

Председатель Президиума Исполкома Моссовета 14 октября 1918 - 15 января 1926

2-й председатель Совета Труда и Обороны СССР 2 февраля 1924 - 19 января 1926

2-й Народный Комиссар внешней и внутренней торговли СССР 16 января - 14 августа 1926

Полномочный представитель СССР в Италии 26 ноября 1926 - 7 января 1928

Член Политбюро ЦК РСДРП(б) 10 (23) октября 1917 - 4 (17) ноября 1917

Член Политбюро ЦК ВКП(б) 25 марта 1919 - 18 декабря 1925

Кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б) 1 января - 23 октября 1926.


Григорий Евсеевич Зиновьев познакомился с Лениным в 1903 году, установил с ним тесный личный контакт, примкнул к большевикам. После революции 1905 года жил в эмиграции. В 1907 на 5-м съезде партии избран в центральный комитет. В России оставался недолго, вскоре вернулся в эмиграцию.

После Февральской революции вернулся в Россию вместе с Лениным в "пломбированном" вагоне. В июле 1917 обвинен, опять же вместе с Лениным, в шпионаже в пользу Германии и получении немецких денег, и вместе с ним скрывался от суда в знаменитом "шалаше" на станции Разлив.


10 октября на заседании ЦК РСДРП Зиновьев и Каменев выступили против вооруженного восстания. Несмотря на разногласие с самим Лениным по этому вопросу, после Октябрьского переворота Зиновьев занял пост председателя Петроградского совета, стал председателем Комитета революционной обороны Петрограда, членом Реввоенсовета 7-й армии, и выступил активным сторонником Красного террора. Одновременно с 1919 по 1926 был председателем исполнительного комитета Коммунистического интернационала.


В "борьбе с контрреволюцией" проявлял истинно звериную жестокость, которую осуждал даже безжалостный председатель Петроградской ЧК Моисей Урицкий (http://rushist.com/index.php/russia/3416-zinovev-grigorij-evseevich).


По свидетельству П.А. Сорокина, во время Гражданской войны и после неё, Зиновьев, будучи "революционным диктатором" Петрограда с неограниченными полномочиями, выступал как главный организатор политики "красного террора" против петроградской интеллигенции и бывшего дворянства, вплоть до полного физического уничтожения "эксплуататорских классов". В частности, по постановлению Петроградского Совета в 1921 г. были расстреляны участники так называемого "заговора Таганцева", в том числе поэт Николай Гумилев. В действительности дело о заговоре было полностью сфальсифицировано органами Петроградской ЧК. (ВИКИ).


Эта сухая информация не дает достаточно ясного представления о личности Григория Евсеевича, о его человеческих качествах. Поэтому давайте обратимся к воспоминаниям современников, которых судьба прямо или косвенно сталкивала с интересующим нас персонажем.


Вот как характеризует Зиновьева Георгий Александрович Соломон в своей книге под названием "Среди красных вождей" (М., Центрполиграф, 2015):


"Мне подают полученную по прямому проводу шифрованную телеграмму. Она подписана "самим" Зиновьевым. Вот примерный ее текст: "Прошу выдать для надобностей Коминтерна имеющему прибыть в Ревель курьеру Коминтерна товарищу Сливкину двести тысяч германских золотых марок и оказать ему всяческое содействие в осуществлении им возложенного на него поручения по покупкам в Берлине для надобностей Коминтерна товаров. Зиновьев."


(дополнение: Сливкин Альберт Моисеевич. Род.1886, г. Двинск (Латвия); еврей, член ВКП(б), обр. низшее, помощник начальника Главного Управления Кинопромышленности СССР, <...> Арест. 3.08.1937. Приговорен ВКВС СССР 15.03.1938 по обв. в провокаторской деятельности в РСДРП. Расстрелян 15.03.1938. Реабилитирован 19.11.1959.)


И вслед за тем ко мне является без доклада и даже не постучав, и сам "курьер" Коминтерна. Это развязный молодой человек типа гостинодворского молодца, всем видом и манерами как бы говорящий: "а мне наплевать!" Он спокойно, не здороваясь и не представляясь, усаживается в кресло и, имитируя своей позой "самого" Зиновьева, говорит:

- Вы и есть товарищ Соломон?... Очень приятно... Я Сливкин... слыхали?... да, это я, товарищ Сливкин... курьер Коминтерна или правильнее, доверенный курьер самого товарища Зиновьева... Еду по личнымпоручениям товарища Зиновьева, - подчеркнул он.

Я по своей натуре вообще не люблю амикошонства и, конечно, появление "товарища" Сливкина при описанных обстоятельствах вызвало у меня обычное в таких случаях впечатление. Я стал упорно молчать и не менее упорно глядеть не столько на него, сколько в него. Люди, знающие меня, говорили мне не раз, что и мое молчание и гляденье "в человека" бывают очень тяжелыми. И, по-видимому, и на Сливкина это произвело удручающее впечатление: он постепенно, по мере того, как говорил и как я молчал, в упор глядя на него, стал как то увядать, в голосе его послышались нотки какой то неуверенности в самом себе и даже легкая дрожь, точно его горло сжимала спазма. И манеры и поза его стали менее бойкими... Я все молчал и глядел...

- Да, по личным поручениям товарища Зиновьева... по самым ответственным поручениям, - как бы взвинчивая себя самого, старался он продолжать, постепенно начиная заикаться: - Мы с товарищем Зиновьевым большие приятели... э-э-э, мы... т. е., он и я... Вот и сейчас я командирован по личному распоряжению товарища Зиновьева... э-э-э... никого другого не захотел послать... э-э-э... пошлем, говорит, товарища Сливкина... он, говорит, как раз для таких деликатных поручений... э-э-э... Меня все знают... вот и в канцелярии у вас... все... э-э-э... спросите, кого хотите про Сливкина, все скажут... э-э-э... душа... э-э-э... человек...

Он окончательно стал увядать. Я был жесток - продолжал молчать и глядеть на него моим тяжелым взглядом...

- А что, собственно, вам угодно? - спросил я его, наконец.

- Извините, товарищ Соломон... э-э-э-... верно, я так без доклада позволил себе войти... извините... может быть, вы заняты?...

- Конечно, занят, - ответил я. - Что же вам, все таки, угодно?

И он объяснил, что явился получить ассигнованные ему двести тысяч германских марок золотом и что, так как он едет с "ответственным" поручением самого товарища Зиновьева то и позволил себе войти ко мне без доклада и даже не постучав. Он предъявил мне соответствующее удостоверение, из которого я узнал, что "он командируется в Берлин для разного рода закупок по спискам Коминтерна, находящимся лично у него, закупки он будет производить лично и совершенно самостоятельно, лично будет сопровождать закупленные товары", что я "должен ему оказывать полное и всемерное содействие, по его требованию предоставлять в его распоряжение необходимых сотрудников..." и что "отчет в израсходовании двухсот тысяч марок Сливкин представит лично Коминтерну".

- Хорошо, - сказал я, прочтя его удостоверение, - идите к главному бухгалтеру, у него имеются все распоряжения...

Он ушел. Была какая-то неувязка в документах. Он кричал, бегал жаловаться, всем и каждому тыча в глаза "товарища Зиновьева", свое "ответственное поручение" и пр.

- Кто такой этот Сливкин? - спросил я Маковецкого, который в качеств управдела должен был все знать.

- Просто прохвост, курьер Коминтерна, - ответил Маковецкий. - Но все дамы Гуковского от него просто без ума. Он всем всегда угождает. Одна говорит: "товарищ Сливкин, привезите мне мыла Коти"... "духов Аткинсона", просит другая. Он всем все обещает и непременно привезет... Вот увидите, и вам привезет какой-нибудь презент, от него не отвяжешься... Но он действительно очень близок к Зиновьеву... должно быть, по исполнению всяких поручений...

И он замолк, так как был человеком скромным и целомудренно не любил касаться житейской грязи...

Перед отъездом Сливкин зашел и ко мне проститься, доложив о себе через курьера.

- Я зашел проститься, - сказал он, - и спросить, нет ли у вас каких либо поручений?... что-нибудь привезти из Берлина?... Пожалуйста не стесняйтесь, все, что угодно... денег у меня достаточно... хватит...

- Нет, благодарю вас, - ответил я, - мне ничего не нужно... Желаю вам счастливого пути...

Он ушел видимо разочарованный...

Недели через три я получаю от него телеграмму из Берлина, в которой он сообщает, что прибудет с "ответственным грузом" такого-то числа с таким-то пароходом и требовал чтобы к пароходной пристани по пристанской ветке были поданы два вагона для перегрузки товара и для немедленной отправки его в Петербург.

Между тем, у нас в это время шла спешная отправка, чуть не по два маршрутных поезда в день, разных очень срочных товаров. И поэтому мой заведующий транспортным отделом, инженер Фенькеви, никак не мог устроить так, чтобы к прибытие парохода затребованные Сливкиным вагоны ждали его. Линия была занята составом, продвинутым к другому пароходу, с которого перегружался спешный груз... Словом, коротко говоря, по техническим условиям было совершенно невозможно немедленно удовлетворить требование Сливкина. И поэтому у Сливкина тотчас же по прибытии начались всевозможные недоразумения с Фенькеви. А. Фенькеви был мужчина серьезный и никому не позволял наступать себе на ногу. Сливкин скандалил, кричал, что его "груз специального назначения", по "требованию Коминтерна", и что "это саботаж". Фенькеви возражал ему серьезными и убедительными доводами... Наконец, Сливкин пришел ко мне с жалобой на Фенькеви. Я вызвал его к себе: в чем дело?...

- Прежде всего - ответил Фенькеви - линия занята маршрутным составом (40 вагонов), линия одна, спятить маршрутный поезд мы не можем, не задержав на два дня срочных грузов - земледельческие орудия, а затем...

- А, понимаю - сказал я. - Когда же вы можете подать два вагона?...

- Завтра в шесть утра. Сегодня к вечеру мы закончим нагрузку, спятим груженный состав ночью и он тотчас же пойдет по расписанию в Москву. И тотчас же будет подан на пристань новый состав в 40 вагонов же и из них два вагона в хвосте поезда остановятся у парохода для тов. Сливкина...

- Нет, я должен спешить! К чорту орудия, пусть подождут, ведь мои грузы по личному распоряжению тов. Зиновьева... я буду жаловаться, пошлю телеграмму - кричал Сливкин.

- Ладно, - ответил я, - делайте, что хотите, я не могу отменить срочных грузов...

Сливкин, разумеется, посылал телеграммы... В ответ получались резкие ответы, запросы. Я не отвечал. Но тут вышло еще недоразумение. Сливкин настаивал на том, чтобы оба его товарные вагоны были завтра прицеплены к пассажирскому поезду. Железнодорожная администрация, конечно, наотрез отказала в этом. Хлопотал Маковецкий, Фенькеви - администрация стояла на своем: только министр может разрешить это. И я должен был обратиться лично к министру, который в конце концов и разрешил это, лишь для меня...

Все мы были измучены этим грузом "для надобности Коминтерна". Все сбились с ног, бегали, писались бумаги, посылались телеграммы... И дорогое время нескольких человек тратилось в угоду Зиновьева... его брюха... Фенькеви лично руководил перегрузкой. Когда все было, наконец, окончено, он явился дать мне отчет. Он был мрачен и раздражен.

- А что это за груз? - спросил я вскользь.

- Извините, Георгий Александрович, - я не могу спокойно об этом говорить... Столько всяких передряг, столько гадостей, жалоб, кляуз... и из-за чего?... Противно, тьфу, этакая гадость!.. Все это предметы для стола и тела "товарища" Зиновьева, - с озлоблением произнес он это имя. - "Ответственный груз", ха-ха-ха!.. Всех подняли на ноги, вас, всю администрацию железной дороги, министра, мы все скакали, все дела забросили... Как же, помилуйте!

У Зиновьева, у этого паршивого Гришки, царскому повару (Зиновьев по слухам, принял к себе на службу бывшего царского повара) не хватает разных деликатесов, трюфелей и, чорт знает, чего еще, для стола его барина... Ананасы, мандарины, бананы, разные фрукты в сахар, сардинки... А там народ голодает, обовшивел... армия в рогожевых шинелях... А мы должны ублажать толстое брюхо ожиревшего на советских хлебах Зиновьева... Гадость!.. Извините не могу сдержаться... А потом еще драгоценное белье для Лилиной и всяких других "содкомок", духи, мыла, всякие инструменты для маникюра, кружева и чорт его знает, что... Ха, "ответственный груз", - передразнил он Сливкина и отплюнулся. - Народные деньги, куда они идут! Поверите, мне было стыдно, когда грузили эти товары, сгореть хотелось! Не знаю, откуда, но все знали какие это грузы...

Обыватели, простые обыватели смеялись... зло смеялись, - люди говорили не стесняясь: "смотрите, куда советские тратят деньги голодных крестьян и рабочих... ха, ха, ха, небось, Гришка Зиновьев их лопает да на своих девок тратит"...

Все было уложено. Сливкин ухал со своим "специальным грузом для надобностей Коминтерна". Перед отъездом он зашел ко мне проститься. Он был доволен: так хорошо услужил начальству... А я был зол... Прощаясь, он протянул мне какую то коробку и сказал:

- А вот это вам, товарищ Соломон, маленький презент для вашей супруги, флакон духов, настоящее "Коти"...

- Благодарю вас, - резко ответил я, - ни я, ни моя жена не употребляем духов "Коти"...

- Помилуйте, товарищ, это от чистого сердца...

- Я уже сказал вам, - почти закричал я, - не нужно... Прощайте...

А Сливкин был действительно рубаха - парень. Всем служащим Гуковского и самому Гуковскому он привез разные "презенты". Мои же сотрудники и сотрудницы, как и я, отклонили эти "презенты".

Сливкин приезжал еще раз или два и все с "ответственными" поручениями для Коминтерна, правда, не столь обильными. А вскоре прибыл и сам Зиновьев. Я просто не узнал его. Я помнил его встречаясь с ним несколько раз в редакции "Правды" еще до большевицкого переворота: это был худощавый юркий парень... По подлой обязанности службы (вспоминаю об этом с отвращением) я должен был выехать на вокзал навстречу ему. Он ехал в Берлин. Ехал с целой свитой... Теперь это был растолстевший малый с жирным противным лицом, обрамленным густыми, курчавыми волосами и с громадным брюхом...

Гуковский устроил ему в своем кабинете роскошный прием, в котором и мне пришлось участвовать. Он сидел в кресле с надменным видом выставив вперед свое толстое брюхо и напоминал всей своей фигурой какого то уродливого китайского божка. Держал он себя важно... нет, не важно, а нагло. Этот отжиревший на выжатых из голодного населения деньгах, каналья едва говорил, впрочем, он не говорил, а вещал... Он ясно дал мне понять, что очень был "удивлен" тем, что я, бывая в Петербурге, не счел нужным ни разу зайти к нему (на поклон?)... Я недолго участвовал в этом приеме и скоро ушел. Зиновьев уехал без меня. И Гуковский потом мне "дружески" пенял:

- Товарищ Зиновьев был очень удивлен, неприятно удивлен, что вас не было на пароходе, когда он уезжал... Он спрашивал о вас... хотел еще поговорить с вами...

Потому в свое время, на обратном пути в Петербург Зиновьев снова остановился в Ревеле. Он вез с собою какое то колоссальное количество "ответственного" груза "для надобностей Коминтерна". Я не помню точно, но у меня осталось в памяти, что груз состоял из 75-ти громадных ящиков, в которых находились апельсины, мандарины, бананы, консервы, мыла, духи... но я не бакалейный и не галантерейный торговец, чтобы помнить всю спецификацию этого награбленного у русского мужика товара... Мои сотрудники снова должны были хлопотать чтобы нагрузить и отправить весь этот груз... для брюха Зиновьева и его "содкомов"...

Но эти деньги тратились, так сказать, у меня на виду. А как тратились те колоссальные средства, которые я должен был постоянно проводить по разным адресам, мне неизвестно... Может быть, когда-нибудь и это откроется... Может быть, откроется также и то, что Зиновьев не только "пожирал" народные средства, но еще и обагрял свои руки народной кровью...

Так один из моих сотрудников Бреслав (Бреслав - по профессии кожевник, человек малограмотный. В настоящее время, судя по газетам, он назначен заместителем торгпреда в Париже. - Автор.) рассказывал мне, как на его глазах произошла сцена, которую даже он не мог забыть... Он находился в Смольном, когда туда к Зиновьеву пришла какая то депутация матросов из трех человек. Зиновьев принял их и почти тотчас же выскочив из своего кабинета, позвал стражу и приказал:

- Уведите этих мерзавцев на двор, приставьте к стенке и расстреляйте! Это контрреволюционеры...

Приказ был тотчас же исполнен без суда и следствия..."


Будучи членом Политбюро, еще при жизни Ленина Зиновьев начал борьбу за высшую должность в большевистской иерархии. Главным конкурентом в этой борьбе Григорий Евсеевич видел Льва Давидовича Троцкого, поэтому привлек на свою сторону Каменева и Сталина, поскольку не считал малообразованного грузина потенциальным соперником. Зиновьев сыграл важную роль в возвышении Сталина. Именно по идее Зиновьева в 1922 году Каменев предложил назначить Сталина на пост Генерального секретаря ЦК РКП(б).


На 12-м (1923) и 13-м (1924) съездах партии Зиновьев выступал с политическими отчетами центрального комитета, то есть, играл роль первого лица в партии. Пропагандировал ленинское наследие, печатая огромное количество книг со своими статьями, речами и т. д. Было начато издание его собрания сочинений. (ВИКИ).


В этот временной период вся полнота власти в стране принадлежала "тройке": Зиновьев - Каменев - Сталин. Об этом написал в своих воспоминаниях Борис Бажанов ("Воспоминания бывшего секретаря Сталина", Франция, Третья волна, 1980):


"Накануне заседания Политбюро Зиновьев, Каменев и Сталин собираются, сначала чаще на квартире Зиновьева, потом обычно в кабинете Сталина в ЦК. Официально - для утверждения повестки Политбюро. Никаким уставом или регламентом вопрос об утверждении повестки не предусмотрен. Ее могу утверждать я, может утверждать Сталин. Но утверждает ее тройка, и это заседание тройки и есть настоящее заседание секретного правительства, решающее, вернее, предрешающее все главные вопросы. На заседании только четыре человека - тройка и я. Я докладываю вкратце всякий вопрос, который предлагается на повестку Политбюро, докладываю суть и особенности. Формально тройка решает, ставить ли вопрос на заседании Политбюро или дать ему другое направление. На самом деле члены тройки сговариваются, как этот вопрос должен быть решен на завтрашнем заседании Политбюро, обдумывают решение, распределяют даже между собой роли при обсуждении вопроса на завтрашнем заседании.


Я не записываю никаких решений, но все по существу предрешено здесь. Завтра на заседании Политбюро будет обсуждение, будут приняты решения, но все главное обсуждено здесь, в тесном кругу; обсуждено откровенно, между собой (друг друга нечего стесняться) и между подлинными держателями власти. Собственно, это и есть настоящее правительство, и моя роль первого докладчика по всем вопросам и неизбежного конфидента во всех секретах и закулисных решениях гораздо больше, чем простого секретаря Политбюро. <...>


Заседания Политбюро происходили обычно в зале заседаний Совнаркома СССР. Почти во всю длину длинного, но не широкого зала тянется стол, вернее, два, так как посередине его проход. Стол покрыт красным сукном. В одном конце стола кресло председателя. Здесь заседал всегда Ленин. Теперь в этом кресле сидит Каменев, который председательствует на заседаниях Политбюро. Члены Политбюро сидят по обе стороны стола лицом друг к другу. По левую руку от Каменева - Сталин. По правую - Зиновьев."


Однако реальное старшинство в тройке пока окончательно не определилось, Зиновьев и Каменев явно недооценивают Сталина:


"В середине декабря ГПУ робко пытается поставить Политбюро в известность о том, что в большей части партийных организаций большинство не на стороне ЦК. Я констатирую, что в огромной ячейке самого ЦК большинство голосует против ЦК. Я запрашиваю секретаря Московского комитета партии Зеленского о результатах голосований в Московской организации. Я получаю паническую сводку - ЦК потерял большинство в столичной организации, наиболее важной в стране; по ней равняются провинциальные организации.

На заседании тройки (утверждение повестки) я докладываю рапорт Зеленского. Для тройки это неожиданный удар.

Конечно, вопросу придается первостепенное значение. Зиновьев произносит длинную речь.

<...> Потом берет слово Каменев. Он обращает внимание на то, что политические процессы в стране могут быть выражены только через партию; <...> надо вернуться к ленинской постановке вопроса о смычке рабочего класса и крестьянства.


Пока речи идут на этих высотах, Сталин молчит и сосет свою трубку. Собственно говоря, его мнение Зиновьеву и Каменеву не интересно - они убеждены, что в вопросах политической стратегии мнение Сталина интереса вообще не представляет. Но Каменев человек очень вежливый и тактичный. Поэтому он говорит: "А вы, товарищ Сталин, что вы думаете по этому вопросу?" - "А, - говорит товарищ Сталин, - по какому именно вопросу?" (Действительно, вопросов было поднято много). Каменев, стараясь снизойти до уровня Сталина, говорит: "А вот по вопросу, как завоевать большинство в партии". - "Знаете, товарищи, - говорит Сталин, - что я думаю по этому поводу: я считаю, что совершенно неважно, кто и как будет в партии голосовать; но вот что чрезвычайно важно, это - кто и как будет считать голоса". Даже Каменев, который уже должен знать Сталина, выразительно откашливается. <...>


В связи со смертью Ленина и связанной с ней суматохой пленумы ЦК следуют один за другим. За первым январским пленумом ЦК следует экстренный пленум после смерти Ленина, затем в январе еще один; только что в начале января были произведены все назначения и переназначения союзных наркомов, и уже снова происходит перераспределение важных мест. Кого назначить председателем Совнаркома на место Ленина? Ни в Политбюро, ни даже в тройке согласия нет. Члены тройки боятся, что если будет назначен один из них, для страны это будет указанием, что он окончательно наследует Ленину - как номер 1 режима, а это не устраивает остальных членов тройки. В конце концов сходятся на кандидатуре Рыкова: политически он фигура бледная, и его пост главы правительства будет более декоративным, чем реальным (вроде как Калинин, председатель ВЦИК, формально нечто вроде президента республики, а на самом деле - ничто). До этого Рыков был председателем Высшего Совета Народного Хозяйства.


Но в связи с созданием СССР реорганизуется СТО - Совет Труда и Обороны. Во главе его - Каменев, и фактически руководство всеми хозяйственными наркоматами (ВСНХ, Госплан, НКФин, НКТорг, НКЗем и т. д. - переходит к СТО; это еще ограничивает важность рыковского поста председателя Совнаркома. Реорганизуется ГПУ, превращаясь в ОГПУ с властью над всем СССР."


Интриги в ЦК партии идут с переменным успехом. Троцкий, Зиновьев, Каменев и Сталин свились в один клубок:


"Зиновьев в тройке яростно требовал окончательного свержения Троцкого. В январе 1925 года произошел пленум ЦК, на котором Зиновьев и Каменев предложили исключить Троцкого из партии. Сталин выступил против этого предложения, разыгрывая роль миротворца.


Сталин уговаривал пленум не только не исключать Троцкого из партии, но поставить его и членом ЦК, и членом Политбюро. Правда, выступления и политические позиции Троцкого были осуждены. Но, главное, наступил момент, чтобы удалить его от Красной Армии. Замена ему была давно подготовлена в лице его заместителя Фрунзе. Фрунзе Сталина не очень устраивал, но Зиновьев и Каменев были за него, и в результате длинных предварительных торгов на тройке Сталин согласился назначить Фрунзе на место Троцкого Наркомвоеном и председателем Реввоенсовета, а Ворошилова его заместителем. <...>


Если попытаться восстановить, какова была основная политическая мысль Троцкого, то не так легко разобраться в горе ложных обвинений, которую беспрерывно громоздили против него сначала зиновьевцы, потом сталинцы, потом сталинские наследники. Во всяком случае, уже в то время, когда эта борьба происходила внутри партии, и я был ее свидетелем, для меня, как и для всех большевистских верхов, была ясна лживость и надуманность большинства разногласий. Нужно было повергнуть соперника и завладеть властью. Но нельзя было иметь такой вид, что это безыдейная борьба пауков в банке. Надо было делать вид, что борьба высокоидейная и разногласия необычайно важны: от того или другого их решения зависит будто бы чуть ли не все будущее революции. <...>


... в этот момент (март 1925 года) опять началась грызня, между Зиновьевым и Сталиным: Зиновьев не терпел экскурсий Сталина в область общей стратегии и находил смехотворными его попытки выступать в роли теоретика и стратега. На мартовском пленуме произошли стычки, и Сталин отомстил Зиновьеву, показавши ему, что большинство в ЦК стоит больше, чем какая-то там стратегия. На пленуме тезисы Зиновьева к Исполкому Коминтерна были отвергнуты по вздорным мотивам спора о словах - идет ли речь об "окончательной" победе социализма или нет. В апреле Зиновьев и Каменев на Политбюро удвоили атаки против сталинского социализма в одной стране - надо было не допустить, чтобы Сталин ставил свою кандидатуру в стратеги и вожди революции."


Кроме внутрипартийной борьбы за власть во весь рост встал и вопрос о дальнейшем пути, по которому должно пойти экономическое и политическое развитие страны. НЭП убедительно продемонстрировал свои экономические преимущества, но само его существование шло в разрез с коммунистическим догматизмом:


"Практически это был прежде всего вопрос о деревне. Дать возможность как-то медленно эволюционировать крестьянству и его хозяйству, не разрушая их, или разгромить крестьянство, ни перед чем не останавливаясь (по марксистской догме крестьянство - это мелкие собственники, элемент мелкобуржуазный). Тут, конечно, был и вопрос, есть ли возможность это сделать. Ленин опасался, что власть не обладает достаточными силами, и предпочитал решение постепенное с добровольным и медленным вовлечением крестьянства в колхозы ("кооперативы"). Сейчас по оценке Сталина гигантский полицейский аппарат (с опорой на армию) достиг такой силы, что создание искомой всероссийской каторги было возможно.


Но каков лучший путь? Кое-чему научившиеся практики Бухарин и Рыков считали, что надо продолжать ленинский путь НЭПа. В апреле 1925 года Бухарин на собрании московского актива сделал свое знаменитое заявление, что "коллективизация - не столбовая дорога к социализму" и что надо ставить ставку на развитие крестьянского хозяйства, бросив даже крестьянам лозунг "обогащайтесь!". Строго говоря, это был выбор: идти ли по дороге человеческой, здравого смысла (и тогда эта дорога не коммунистическая) или пойти по дороге коммунистической мясорубки.


Характерно, что самые талантливые бухарины, сокольниковы, красины, сырцовы поняли (как, видимо, понял и Ленин), что налицо был провал коммунизма и что надо переходить на дорогу здравого смысла. Ярые фанатики, как Троцкий, бесчестные комбинаторы, искавшие лишь власти, как Зиновьев, и вполне аморальная публика, как Сталин, из разных соображений сошлись на том же: продолжать силой внедрение коммунизма.


Но это произошло не сразу. В 1925 году зиновьевский клан ничего не имел против бухаринской позиции. Понадобилось его удаление от власти в 1926 году, чтобы он сделал вольт-фас и стал защищать рецепты Троцкого о сверхиндустриализации и нажиме на деревню. А Сталин, не особенно углубляясь в идеи, больше подчинял все своим комбинациям. В 1926 году, выбросив Зиновьева и Каменева, он поддержал против них позицию Бухарина. И до конца 1927 года, громя зиновьевско-троцкистский блок, он занимает эту позицию. Но в конце 1927 года он решает отделаться от старых членов Политбюро - Бухарина, Рыкова и Томского. И тогда он без всякого смущения берет всю политику Зиновьева и Троцкого, которую он все время осуждал и громил. Теперь он и за сверхиндустриализацию, и за насильственную коллективизацию и разгром деревни. И когда декабрьский съезд 1927 года дает ему наконец твердое и непоколебимое большинство в ЦК (плод многих лет неустанной работы), он эту попытку принимает, выбрасывает старых членов Политбюро и теперь уже спокойно через горы трупов идет к своему коммунизму."


Сталин лучше своих противников понимал смысл выражения "кадры решают всё" и переиграл самоуверенного Зиновьева во внутриполитических интригах, как младенца. После смерти Ленина в 1924 был проведён массовый набор в партию рабочих ("ленинский призыв"). В то время, как его противники занимались болтовней и выпячиванием своих заслуг, Сталин грамотно отобрал из этих новобранцев нужных ему людей, заручился их поддержкой и добился большинства своих сторонников на местах и в высших партийных слоях.


"В 1922 году болезнь выводит Ленина из строя; центральной властью становится Политбюро без Ленина. Это означает борьбу за наследство. Зиновьев и Каменев, подхватившие власть, считают, что их власть обеспечена тем, что у них в руках Политбюро. Сталин и Молотов видят дальше. Политбюро избирается Центральным Комитетом. Имейте в своих руках большинство Центрального Комитета, и вы выберете Политбюро, как вам нужно. Поставьте всюду своих секретарей губкомов, и большинство съезда и ЦК за вами.


Почему-то Зиновьев этого не хочет видеть. Он так поглощен борьбой за уничтожение Троцкого по старым ленинским рецептам - грызни внутри ЦК, что сталинскую работу по подбору всего своего состава в партийном аппарате (а она длится и 1922, и 1923, и 1924, и 1925 годы) он не видит. В результате в 1922, 1923 и 1924 годах страной правит тройка, а в 1925 году, с ее разрывом, - политбюро. Но с января 1926 года Сталин после съезда пожинает плоды своей многолетней работы - свой ЦК, свое Политбюро - и становится лидером. <...>


В течение трех лет Григорий Евсеевич Зиновьев был номер 1 коммунизма и затем в течение десяти лет постепенно спускался в подвал Лубянки, где он и закончил свою жизнь. Заменив Ленина на посту лидера, он все же партией, как настоящий вождь, принят не был. На первый взгляд может показаться, что это облегчило его поражение. На самом деле победа или поражение в этой борьбе за власть определялись другими причинами, чем популярность, чем признание превосходства." (Б. Бажанов, "Воспоминания бывшего секретаря Сталина").


Поняв свой катастрофический промах, в 1926 году Зиновьев бросился искать поддержки у своего старого врага Троцкого, но было уже поздно. На следующий год он был исключен из партии и снят со всех должностей.


После этого Сталин развлекался игрой в кошки-мышки со своим противником. В 1928 году он допустил восстановление Зиновьева в партии, но в 1932-м последовало новое исключение Григория Евсеевича из партийных рядов, теперь уже со ссылкой на 4 года в Кустанай. В 1933 Сталин опять восстановил его в партии и в феврале 1934 допустил до участия в 17-м съезде партии. В ожидании достойного места в пирамиде власти и возвращения партийных привилегий Зиновьев выступил с покаянием и славословиями в адрес Сталина.


Но всё произошло с точностью до наоборот: в декабре того же 1934 года НКВД Григория Евсеевича арестовал и вскоре он был осужден на 10 лет по делу "Московского центра". Из тюремной камеры бывший вершитель судеб человеческих пишет раболепные письма своему новому хозяину: "В моей душе горит желание: доказать Вам, что я больше не враг. Нет того требования, которого я не исполнил бы, чтобы доказать это... Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Вас и других членов Политбюро в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял всё, что я готов сделать всё, чтобы заслужить прощение, снисхождение..." Можно себе представить, с каким наслаждением Иосиф Виссарионович читал эти всхлипы и вопли о пощаде.


Длительный процесс подготовки к судебному спектаклю над Зиновьевым, Каменевым и их сторонниками детально описал невозвращенец Александр Орлов (Лев Лазаревич Фельбин) в своей книге "Тайная история сталинских преступлений" (М., Всемирное слово, 1991). Кстати, интересно отметить, что при переиздании этой книги в 2014 году (М., Алгоритм) издательство, учитывая появление в стране новой когорты сталинистов и возросшую любовь к тирану среди россиянского населения, во избежание неприятностей изменило название на "Тайная история сталинского времени". Видимо редакция почувствовала, что говорить о преступлениях вновь входящего в моду "великого вождя" стало рискованно.

Итак, что же поведал читателям бывший сталинский шпион и диверсант?


"Согласно сталинскому плану, следовало доставить в Москву из ссылки и различных тюрем около трёхсот бывших участников оппозиции, имена которых были широко известны, подвергнуть их "обработке", в результате которой примерно пятая часть узников окажется сломленной, и набрать таким образом группу из пятидесяти или шестидесяти человек, сознавшихся, что они участвовали в заговоре, возглавляемом Зиновьевым, Каменевым и Троцким. Затем, используя эти показания, организаторы судебного процесса смогут направить его острие против Зиновьева и Каменева и методами угроз, обещаний и прочих приёмов из арсенала следствия, заставить самих этих деятелей признать, что они возглавляли заговор против Сталина и советского правительства.


Чтобы ускорить осуществление сталинского плана, было решено подсадить в камеры к обвиняемым несколько тайных агентов НКВД, которые и на предварительном следствии, и перед судом изображали бы участников заговора и выдавали Зиновьева и Каменева за своих предводителей. <...>


Организаторы процесса, которым удалось припереть Зиновьева и Каменева к стене, сделали всё необходимое, чтобы не дать им покончить жизнь самоубийством. В одиночные камеры, где они содержались, под видом арестованных оппозиционеров были подсажены агенты НКВД, неусыпно следившие за обоими и информировавшие руководителей следствия об их настроении и о каждом произнесённом ими слове. <...>


Зиновьев страдал астмой и мучился от жары. Вскоре его страдания усугубились: его начали изводить приступы колик в печени. Он катался по полу и умолял, чтобы пришёл Кушнер - врач, который мог бы сделать инъекцию и перевести его в тюремную больницу. Но Кушнер неизменно отвечал, что не имеет права сделать ни то, ни другое без специального разрешения Ягоды. Его функции ограничивались тем, что он выписывал Зиновьеву какое-то лекарство, от которого тому становилось ещё хуже. Было сделано всё, чтобы полностью измотать Зиновьева и довести его до такого состояния, когда бы он был готов на всё. Конечно, при этом Кушнер был обязан следить, чтобы Зиновьев, чего доброго, не умер.


Даже смерть не должна была избавить Зиновьева от той, ещё более горькой судьбы, какую уготовил ему Сталин.


Тем временем Миронов продолжал допрашивать Каменева. Он вслух, в его присутствии, анализировал положение дел и пытался убедить его, что у него нет иного выбора, кроме как принять условия Сталина и тем самым спасти себя и свою семью. <...>


Однажды вечером, когда у Миронова в кабинете был Каменев, туда зашёл Ежов. Он ещё раз завёл мучительно длинный разговор с Каменевым, стараясь внушить ему, что как бы он ни сопротивлялся, отвертеться от суда ему не удастся и что только подчинение воле Политбюро может спасти его самого и его сына. Каменев молчал. Тогда Ежов снял телефонную трубку и в его присутствии приказал Молчанову доставить во внутреннюю тюрьму сына Каменева и готовить его к суду вместе с другими обвиняемыми по делу "троцкистско-зиновьевского террористического центра".


Следователи передавали Зиновьеву и Каменеву обещание Сталина сохранить жизнь им самим и их семьям, если они согласятся участвовать в судебном процессе. В конце концов Зиновьева вынудили согласиться явиться на суд. Несмотря на некоторые колебания и возражения Каменев согласился с ним, выдвинув условие: Сталин должен подтвердить свои обещания в присутствии всех членов Политбюро. Тогда им немедленно была устроена встреча со Сталиным в Кремле. Рассказывает следователь Миронов:


"Ягода встретил нас в приёмной и проводил в кабинет Сталина. Из членов Политбюро, кроме Сталина, там был только Ворошилов. Он сидел справа от Сталина. Слева сидел Ежов, Зиновьев и Каменев вошли молча и остановились посередине кабинета. Они ни с кем не поздоровались. Сталин показал рукой на ряд стульев. Мы все сели - я рядом с Каменевым, а Молчанов - с Зиновьевым.

- Ну, что скажете? - спросил Сталин, внезапно посмотрев на Зиновьева и Каменева, Те обменялись взглядами.

- Нам сказали, что наше дело будет рассматриваться на заседании Политбюро, - сказал Каменев.

- Перед вами как раз комиссия Политбюро, уполномоченная выслушать всё, что вы скажете, - ответил Сталин. Каменев пожал плечами и окинул Зиновьева вопросительным взглядом. Зиновьев встал и заговорил.


Он начал с того, что за последние несколько лет ему и Каменеву давалось немало обещаний, из которых ни одно не выполнено, и спрашивал, как же после всего этого они могут полагаться на новые обещания. Ведь, когда после смерти Кирова их заставили признать, что они несут моральную ответственность за это убийство, Ягода передал им личное обещание Сталина, что это - последняя их жертва. Тем не менее, теперь против них готовится позорнейшее судилище, которое покроет грязью не только их, но и всю партию.


Зиновьев взывал к благоразумию Сталина, заклиная его отменить судебный процесс и доказывая, что он бросит на Советский Союз пятно небывалого позора. "Подумайте только, - умолял Зиновьев со слезами в голосе, - вы хотите изобразить членов ленинского Политбюро и личных друзей Ленина беспринципными бандитами, а нашу большевистскую партию, партию пролетарской революции, представить змеиным гнездом интриг, предательства и убийств... Если бы Владимир Ильич был жив, если б он видел всё это! - воскликнул Зиновьев и разразился рыданиями.


Ему налили воды. Сталин выждал, пока Зиновьев успокоится, и негромко сказал: "Теперь поздно плакать. О чём вы думали, когда вступали на путь борьбы с ЦК? ЦК не раз предупреждал вас, что ваша фракционная борьба кончится плачевно. Вы не послушали, - а она действительно кончилась плачевно. Даже теперь вам говорят: подчинитесь воле партии - и вам и всем тем, кого вы завели в болото, будет сохранена жизнь. Но вы опять не хотите слушать. Так что вам останется благодарить только самих себя, если дело закончится ещё более плачевно, так скверно, что хуже не бывает".


- А где гарантия, что вы нас не расстреляете? - наивно спросил Каменев.

- Гарантия? - переспросил Сталин. - Какая, собственно, тут может быть гарантия? Это просто смешно! Может быть, вы хотите официального соглашения, заверенного Лигой Наций? - Сталин иронически усмехнулся. - Зиновьев и Каменев, очевидно, забывают, что они не на базаре, где идёт торг насчёт украденной лошади, а на Политбюро коммунистической партии большевиков. Если заверения, данные Политбюро, для них недостаточны, - тогда, товарищи, я не знаю, есть ли смысл продолжать с ними разговор.


- Каменев и Зиновьев ведут себя так, - вмешался Ворошилов, - словно они имеют право диктовать Политбюро свои условия. Это возмутительно! Если у них осталась хоть капля здравого смысла, они должны стать на колени перед товарищем Сталиным за то, что он сохраняет им жизнь. Если они не желают спасать свою шкуру, пусть подыхают. Чёрт с ними!


Сталин поднялся со стула и, заложив руки за спину, начал прохаживаться по кабинету.

- Было время, - заговорил он, - когда Каменев и Зиновьев отличались ясностью мышления и способностью подходить к вопросам диалектически. Сейчас они рассуждают, как обыватели. Да, товарищи, как самые отсталые обыватели. Они себе внушили, что мы организуем судебный процесс специально для того, чтобы их расстрелять. Это просто неумно! Как будто мы не можем расстрелять их без всякого суда, если сочтём нужным. Они забывают три вещи:

первое - судебный процесс направлен не против них, а против Троцкого, заклятого врага нашей партии;

второе - если мы их не расстреляли, когда они активно боролись против ЦК, то почему мы должны расстрелять их после того, как они помогут ЦК в его борьбе против Троцкого?

третье - товарищи также забывают (Миронов особо подчеркнул то обстоятельство, что Сталин назвал Зиновьева и Каменева товарищами), что мы, большевики, являемся учениками и последователями Ленина и что мы не хотим проливать кровь старых партийцев, какие бы тяжкие грехи по отношению к партии за ними ни числились.


Последние слова, добавил Миронов, были произнесены Сталиным с глубоким чувством и прозвучали искренне и убедительно.

"Зиновьев и Каменев, - продолжал Миронов свой рассказ, - обменялись многозначительными взглядами. Затем Каменев встал и от имени их обоих заявил, что они согласны предстать перед судом, если им обещают, что никого из старых большевиков не ждёт расстрел, что их семьи не будут подвергаться преследованиям и что впредь за прошлое участие в оппозиции не будут выноситься смертные приговоры. - Это само собой понятно, - отозвался Сталин."


И вот наступил день судилища - 19 августа 1936 года.


"В зале суда там и сям были рассажены группы сотрудников НКВД, прошедшие специальную тренировку. При первых признаках опасности, по сигналу обвинителя, они были готовы вскочить с мест и громкими криками заглушить слова подсудимого. Такое поведение "зала" должно было послужить председательствующему предлогом, чтобы прервать судебное заседание для "восстановления тишины и порядка". Само собой разумеется, что "бунтовщик" никогда больше не появится в зале суда.


Последним штрихом, завершающим следственную подготовку к процессу, была ободряющая беседа, которую Ягода и Ежов провели с главными обвиняемыми - Зиновьевым, Каменевым, Евдокимовым, Бакаевым, Мрачковским и Тер-Ваганяном. Ежов от имени Сталина ещё раз заверил их, что если они будут соблюдать на процессе данные ими обязательства, то всё, что им обещали, будет скрупулёзно выполнено. Он предостерег своих "собеседников", чтобы они не пытались даже исподтишка протаскивать на суде свою политическую линию. Ежов предупредил также, что Политбюро считает их связанными общей ответственностью: если кто-то из них "совершит вероломство", это будет рассматриваться как организованное неповиновение всех. <...>


Подсудимые выглядели менее измотанными, чем в следовательских кабинетах. За последнюю пару недель они несколько прибавили в весе, и им была дана возможность выспаться. Тем не менее, землистые лица и тёмные круги под глазами ясно говорили о том, что им пришлось перенести.


Впрочем, несколько человек на той же скамье подсудимых отличались вполне здоровой внешностью, что особенно бросалось в глаза в сочетании с их непринужденной манерой держаться, резко контрастировавшей с вялостью и скованностью или, напротив, нервной развязностью остальных. Опытный глаз, таким образом, сразу отличал настоящих подсудимых от фиктивных.


Среди этих последних выделялся Исаак Рейнгольд. Холёное лицо, пышущее здоровьем, и элегантный костюм делали его похожим на актера - любимца публики. Заняв место с краю второго ряда, сразу у барьера, он сидел с таким выражением, словно оказался в трамвае, в обществе случайных пассажиров. Не спуская глаз с государственного обвинителя, он всем своим видом выражал готовность по первому знаку вскочить и прийти ему на помощь. Неподалеку от него сидел тайный агент НКВД Валентин Ольберг, пришибленный своим неожиданным соседством с Зиновьевым и Каменевым и украдкой поглядывавший на них со смешанным выражением страха и почтения. Фриц Давид и Берман-Юрин, секретные представители НКВД в германской компартии, с деловым видом просматривали свои записи, откровенно готовясь к моменту, когда государственный обвинитель предоставит им возможность исполнить свой партийный долг. Из пятерых фиктивных обвиняемых только один Пикель сидел с апатичным и грустным видом. <...>


Председательствующий Ульрих начал первое заседание суда с формального установления личности обвиняемых. Затем он объявил, что подсудимые отказались от защитников и поэтому им будет предоставлена возможность самим осуществить свою защиту.


Кому-нибудь может показаться странным, почему вдруг все шестнадцать обвиняемых, зная, что на карту поставлены их жизни, не пожелали прибегнуть к помощи защитников, которые обязаны были попытаться хоть как-то помочь им. Однако этот феномен имеет своё объяснение, притом совсем простое: перед началом суда обвиняемым пришлось дать обещание, что они все, как один, откажутся от адвокатов. Мало того, они пообещали, что и сами они в свою очередь даже пальцем не шевельнут, чтобы защитить самих себя. И действительно, когда их спросили, что они могут сказать в свою защиту, все единогласно заявили, что сказать им нечего. <...>


Хотя государственный обвинитель не смог представить Зиновьеву, Каменеву и другим старым большевикам никаких доказательств их участия в убийстве Кирова, они один за другим признали себя виновными в этом преступлении. <...>


Невзирая на то, что подсудимые полностью выполнили обязательства, данные следствию, Вышинский подчеркнул, что они в ряде случаев "не сказали всего", правда, не объясняя, что конкретно они утаили от суда. С другой стороны, Вышинский остался вполне доволен показаниями пяти мнимых обвиняемых - Рейнгольда, Пикеля, Ольберга, Фрица Давида и Берман-Юрина. Он похвалил, в частности, Рейнгольда и Пикеля, побуждая их тем самым к ещё более яростным нападкам на остальных подсудимых. Вышинский как будто не замечал, что в своей роли обвиняемого Рейнгольд уж слишком старается и переигрывает. <...>


Для Вышинского не составляло труда состряпать свою громовую обвинительную речь, обличавшую подсудимых, которые не только не оказали ему сопротивления, а напротив, сделали всё, чтобы поддержать выдвинутые против них обвинения. Приписывая им самые чудовищные преступления, он не принимал во внимание даже то очевидное для всех обстоятельство, что некоторые из обвиняемых были физически не в состоянии совершить эти преступления, поскольку находились в то время либо в тюрьме, либо в отдалённой ссылке. "Я требую, - прокричал Вышинский, заканчивая свою речь, - чтобы эти бешеные псы были расстреляны, все до одного!" <...>


"Последние слова" подсудимых являются едва ли не самой драматичной частью всего процесса. В надежде уберечь от сталинского мщения свои семьи и тысячи своих сторонников они достигают здесь крайних пределов самоуничижения. Зная коварство Сталина, они стараются даже перевыполнить обязательства, выжатые из них на следствии, - лишь бы не дать Сталину хоть малейшего повода нарушить его собственное обещание. Они клеймят себя как беспринципных бандитов и фашистов и тут же восхваляют Сталина, которого в душе считают узурпатором и изменником делу революции. <...>


- Партия, - говорил Зиновьев в своём последнем слове, - видела, куда мы идём, и предостерегала нас. В одном из своих выступлений Сталин подчеркнул, что эти тенденции среди оппозиции могут привести к тому, что она захочет силой навязать партии свою волю... Но мы не внимали этим предупреждениям.


Подсудимый Каменев в последнем слове сказал:

- В третий раз я предстал перед пролетарским судом... Дважды мне сохранили жизнь. Но есть предел великодушию пролетариата, и мы дошли до этого предела.


Вот уж, действительно, необычайное явление! Очутившись на краю пропасти, под гнётом обвинения, старые большевики рвутся на помощь Сталину, вместо того чтобы спасать себя, - будто не им грозит смертная казнь. А ведь из простого чувства самосохранения они должны были хотя бы в последнем слове сделать отчаянную попытку защитить себя и спастись, а вместо этого они тратят последние минуты жизни на восхваление своего палача. Они заверяют окружающих, что он всегда был слишком терпелив и слишком великодушен по отношению к ним, так что теперь имеет право их уничтожить... <...>


Все участники сталинских процессов знали, что каждый из них, будь то обвиняемый или защитник, прокурор или судья, действует не по своей воле, а вынужден играть роль, назначенную ему в строгом соответствии с заранее подготовленным сценарием. Перед каждым маячит роковая дилемма. Для обвиняемого она выглядит так: играть роль уголовного преступника - или погубить не только себя, но и свою семью. Для обвинителя и председателя трибунала - провести судебный спектакль, назначенный Сталиным, без сучка и задоринки или погибнуть ни за что, за малейшую ошибку, которая даст повод заподозрить, что всё дело шито белыми нитками. Для защитника - в точности исполнить тайную инструкцию, полученную от прокурора, или разделить судьбу своих подзащитных... <...>


Рейнгольд, Пикель и три тайных агента НКВД - Ольберг, Фриц Давид и Берман-Юрин - также произнесли каждый своё "последнее слово". Все они, за исключением Ольберга, заверили суд, что считают для себя невозможным просить о снисхождении. Как и подобает фиктивным обвиняемым, они были уверены, что их жизням ничто не угрожает.


23 августа, в 7 часов 30 минут вечера, судьи удалились в совещательную комнату. Вскоре к ним присоединился Ягода. Текст приговора был заготовлен заранее; на его переписку требовалось часа два, не более. Однако судьи оставались в совещательной комнате целых семь часов. В 2 часа 30 минут ночи, то есть, значит, уже 24 августа, они вновь заняли места за судейским столом. В мёртвой тишине председательствующий Ульрих начал чтение приговора. Когда через четверть часа монотонного чтения он дошёл до его заключительной части, определявшей меру наказания подсудимым, во всех концах зала послышалось нервное покашливание. Выждав, пока восстановится тишина, председательствующий перечислил одного за другим всех обвиняемых и после долгой паузы закончил объявлением, что все они приговариваются к высшей мере наказания - смертной казни "через расстрел". <...>


По советским законам, лицам, приговорённым к смертной казни, предоставляется 72 часа для подачи просьбы о помиловании. Как правило, смертный приговор не приводится в исполнение, пока этот срок не истечёт, даже если в помиловании успели отказать до его окончания. Но в данном случае Сталин пренебрег этим правилом. Утром 25 августа, спустя сутки после оглашения приговора, московские газеты вышли уже с официальным сообщением о том, что приговор приведён в исполнение. Все шестнадцать подсудимых были расстреляны."


Включая провокаторов - фиктивных обвиняемых.