# Бумеранг

Виктор Елисеевич Дьяков

Лев Михайлович Глузман - талантливый советский ученый-оборонщик. Он занимается разработкой сугубо оборонительного оружия - зенитных ракет. В этой связи у него нет сомнений, что его оружие не несет никакой глобальной угрозы человечеству, и тем более его родным. Тем не менее, через полтора десятка лет после смерти Льва Михайловича, созданное им, вроде бы совершенное оружие уничтожает мирных людей, в том числе и его близких.

Дьяков Виктор Елисеевич


БУМЕРАНГ


Повесть


Лев Михайлович вглядывался в сидящего напортив него, еще относительно молодого человека, и пытался понять, что тот из себя представляет. То была его, как заведующего лабораторией непосредственная обязанность, определить "ценность" сотрудника, "сосватанного" в его штат. Но в данном конкретном случае имелась одна немаловажная деталь - этого молодого человека, присланного к нему на должность младшего научного сотрудника, он никак не мог "отфутболить", даже при условии, что он ему очень не понравится.

Слухи о том, что к ним в институт из Москвы из одного из тамошних НИИ "ссылают" какого-то проштрафившегося молодого сотрудника, ходили уже достаточно давно. Краем уха слышал об этом и Лев Михайлович, но не придавал никакого значения. Заочно этого "ссыльного" звали "декабристом", по аналогии, ведь его, как и тех, настоящих декабристов из столицы ссылали в Сибирь. Ссылали, правда, не на рудники, а в такой же засекреченный НИИ, родственный тому, где он работал. Что уж там натворил тот "декабрист", никто толком не знал, но ждали его с интересом, начиная с осени 1974 года, но появился он в первых числах декабря, чем дополнительно подтвердил свое заочное прозвище. Впрочем, Лев Михайлович его совсем не ждал, более того не проявлял никакого интереса. Какое ему дело до всех ссыльных, когда у него всегда дел невпроворот. Тем неожиданнее стало известие - "декабриста" определили именно в его лабораторию. Как говорится, не было печали. В этой связи надо бы срочно переговорить с директором института, старым приятелем Льва Михайловича, с которым они вместе и в институте, и в аспирантуре учились. Но как назло того не оказалось на месте, уехал в командировку, а разговаривать с его замом... Этого уже Лев Михайлович не захотел - меж ними уже давно наметилась скрытая, но достаточно явная антипатия. И вот на данном этапе имеем то, что имеем, за окном кабинета легкий декабрьский снежок, чуть вьюжит, а напротив сидит "декабрист", невысокий тщедушный, со смолисто-черным "ежиком" на голове, а Лев Михайлович смотрит то в лежащие перед ним "сопроводительные документы", то на него самого.

- Значит так... эээ ... Карлинский Александр Борисович... Вы, значит закончили МВТУ... аспирантура... так-так, прекрасно... работали младшим научным сотрудником в НИИ имени Кузнецова... очень хорошо... А все-таки, позвольте нескромный вопрос... эээ... как же при таком блестящем образовании и прекрасном месте работы... эээ... вас сюда, к нам? Я понимаю если бы на повышение, в целях, так сказать, укрепления периферийных научных кадров. А тут непонятно, вы и там МНСом числились и сюда вас МНСом. Не соблаговолите разъяснить,- Лев Михайлович тоном по-прежнему изображал вежливо-осторожное радушие, но глаза его излучали неприязненный холод.

- Чего тут разъяснять... с начальством не сработался,- криво-высокомерно усмехнулся тонкими губами "декабрист" и пренебрежительно "кольнул" взглядом своего нового завлаба.

Лев Михайлович выдержал паузу, в надежде что собеседник "расцветит" свой слишком стандартный ответ какими-нибудь подробностями. Но тот сидел в расслабленно-безразличной позе и не счел нужным, что-то добавить. Более того "декабрист", видя, что завлаб замолчал, решил взять "инициативу" в свои руки:

- Я бы хотел узнать, как решится вопрос с моим проживанием. Мне здесь сказали, что я буду жить в общаге, да еще в комнате на четверых. Это что тут у вас такая норма, чтобы научные работники жили как простые работяги.

- К сожалению да. Наши сотрудники даже многие семейные, которые помоложе, живут в общежитии, а уж холостые тем более. Ну, а вы же, как я вижу из документов, тоже не женаты, Александр Борисович?

- Нет, не женат... Но это же черт знает что. Как можно после рабочего дня полноценно отдохнуть в общаге, в одной комнате с совершенно незнакомыми, может быть даже чуждыми по своим пристрастиям людьми!? Я...

- Извините, а в Москве, у вас, что имелась отдельная квартира?- вежливо вклинился в возмущенный монолог собеседника Лев Михайлович.

- Да... Ну, не совсем своя. Я жил с родителями и у меня была своя отдельная комната, и я бы хотел...

- Я слышал, ваш отец влиятельный человек в смежном с нашем министерстве?- вновь вежливо, но твердо перебил Лев Михайлович.

- Да, но это в данном случае к делу не относится.

Лев Михайлович на это вслух ничего не сказал, а про себя подумал: "Еще как относится. Если тебя при таком папаше сюда сослали, что ты такого там наворотил, если даже он не смог помочь...". Вслух же сказал следующее:

- Вообще-то мы отвлеклись, от меня ведь ни каким образом не зависит предоставление вам жилплощади. Я же хотел с вами поговорить конкретно о работе, о тех обязанностях, что вам придется выполнять в нашей лаборатории, согласно занимаемой должности. Я не в праве спрашивать вас о том, чем вы занимались на прежнем месте работы, ведь вы давали подписку о неразглашении. Не так ли?

"Декабрист" вновь криво усмехнулся и сделал круговое движение головой с неопределенной мимикой, что можно было расценить как угодно, но Лев Михайлович поспешил понять это как подтверждение своих слов.

- Ну что ж, тогда не стоит тратить время на посторонние разговоры. Я вас кратко, в общих чертах введу в курс того, чем занимается наша лаборатория...

Выражение лица завлаба оставалось отстраненным, даже равнодушным, под стать равнодушию всей обстановки кабинета: "трехэтажного" тяжелого сейфа, громоздкого письменного стола, кажущимися ненастоящими цветами в глиняных горшках на подоконнике, и прочими, так же кричаще-казенным одинаково-неодушевленным предметами. Даже промокательница папье-маше и массивный, явно еще "сталинский" чернильный прибор на столе, не предполагали наличия здесь какой-либо живой, творческой мысли. Внешне так же смотрелся и хозяин кабинета, доктор наук Лев Михайлович Глузман, сорокашестилетний с глазами навыкате и скошенным назад лбом, глубокими залысинами и одутловатыми щеками со следами порезов от безопасной бритвы. Маленькие глазки под очками с толстыми стеклами, не позволяли в них всматриваться, они словно прятались не только за стеклами очков, но и в глубине глазниц, тоже нестандартно, глубоко вдающихся в череп. В общем, не смотрелся завлаб, и если бы кто-то сказал, что он лучший ученый-разработчик института... Это наверняка бы вызвало как минимум недоверчивые улыбки, а то и откровенный саркастический смех. Кто? Этот со свинячьими глазками и лбом обезьяны, этот мешок с ...!? Ученый!? Видимо, примерно то же думал про себя и "декабрист", не доставивший себе труда даже запомнить имя отчество своего нового начальника. Пребывая в состоянии крайнего возмущения от перспективы жить в общаге, он и говорить-то хотел только на эту тему. Его меньше всего интересовало, чем занимается лаборатория, и чем будет заниматься он. Он вообще приехал сюда не для того чтобы чем-то заниматься, а для того чтобы... выждать. Выждать время, полгода, ну самое большее год, пока в Москве уляжется "волна" от его "фокусов" и он с помощью родственников и прочих покровителей сможет спокойно туда вернуться. Однако завлаб со своим "невидимыми" глазами, уже более не позволял собеседнику "вырулить на бытовую колею", заговорил именно о предстоящей работе:

- Как вам наверняка известно, наш институт занимается разработкой новых типов ракет класса земля-воздух, то есть зенитных ракет. А наша лаборатория конкретно специализируется на радиовзрывателях. Вам приходилось заниматься радиовзрывателями на прежнем месте работы?

Выражение лица "декабриста" говорило о всем чем угодно, кроме желания обсуждать какие-либо радиовзрыватели. Но Лев Михайлович, напротив, будто преобразился, как влюбленный в свое дело профессор в аудитории перед студентами вдохновенно "читал" свою лекцию:

- Сейчас наш институт находится на заключительной стадии разработки абсолютно новой сверхманевренной и помехоустойчивой ракеты. А это означает, что на ней должен стоять абсолютно неподверженный воздействию ни активных, ни пассивных помех радиовзрыватель...

Несмотря на то, что Лев Михайлович говорил, что называется, проникновенно, с неподдельной "болью" за порученное ему и его лаборатории сверхважное дело... "декабрист" совершенно не "въезжал" в эти рассуждения, что и отразилось на его лице. Однако Лев Михайлович, не обратил на это ни малейшего внимания, продолжая свою "вдохновенную лекцию":

- Важнейшей характеристикой радиовзрывателя зенитных ракет является область его срабатывания. Ну, а как сами понимаете, это не что иное, как пространство около ракеты, определяемое геометрическим методом условных центров цели в момент срабатывания радиовзрывателя, то есть в момент подрыва боевой части ракеты...

"Декабрист" совершенно ничего не понимал, выражение его лица уже из пренебрежительного, прошло стадию растерянности и все более отображало нечто вроде ужаса. Но завлаб по- прежнему ничего этого не замечал.

- Ну, а теперь перейдем к математическому отображению этой области,- эти слова Лев Михайлович произнес с особым удовольствием и выражением схожим с тем, с которым гурман собирается отведать свое любимое блюдо, а любитель выпить откупоривает бутылку хорошего вина или водки.- Вероятностным описанием этой области является функция, которая характеризует распределение координат подрыва боевой части ракеты в районе точки встречи. Формула этого события выглядит так,- Лев Михайлович мгновенно написал только что озвученную формулу на маленьком листочке бумаги и подал его "декабристу".

Тот машинально взял этот лист и полный недоумения и безмолвия в него уставился.

Лев Михайлович испытующе посмотрел на "декабриста". С десяток секунд в кабинете царило гробовое молчание. Наконец, так и не найдя что сказать по предложенной к обсуждению формуле, "декабрист" осторожно словно хрупкий предмет, положил листок на стол.

- Извините... дело в том, что я на прежнем месте работы не занимался радиовзрывателями,- от прежнего высокомерия "московского гостя" не осталось и следа, он сразу как-то съежился, уменьшился в размере, постарался глубже втиснуться в стул.

- Ну, да, конечно,- словно спохватился завлаб.- Вам видимо сложно вот так, сразу... ухватить суть,- Лев Михайлович давал понять, что прекрасно осознает трудности нового сотрудника, но в его глубоких, маленьких глазках за толстыми стеклами появилось некое подобие неприязни - собеседник не понимал его "языка". Тем не менее, он не прервал "испытательного разговора". - Действительно, теоретические обоснования поражения цели управляемыми зенитными ракетами имеют свою специфику. Но надеюсь, координатный закон поражения цели... он ведь один для всех классов ракет. Его-то вы наверняка знаете? Эту интегральную функцию я вас спрашивать не буду, боюсь вы обидитесь,- в тоне завлаба все явственнее слышались издевательские нотки.- Я вас лучше... вот, пожалуйста, скажите, что представляет из себя закон вероятного поражения цели в зависимости от ошибок наведения,- Лев Михайлович вновь подал теперь уже чистый листок и сразу ручку, одновременно пристально, словно гипнотизируя вглядываясь в своего нового МНСа.

Но тот не взял, ни того, ни другого, и даже как-то неловко отстранился, будто листок и ручка были раскаленными. Ни один мускул не дрогнул на лице завлаба, он положил не принятый листок перед собой и как обычно искрометно написал длинный ряд математических символов.

- Вы сможете пояснить смысл этой формулы? ...


2


Когда заиндевевший от почти тридцатиградусного мороза Лев Михайлович вечером пришел домой, его с порога, опережая позыв раздеться, встретила вопросом жена:

- Лева, я слышала, того сотрудника, что из Москвы перевели, в твою лабораторию назначили?

Льва Михайловича энергично потиравшего нос... на мгновение аж перекосило от неудовольствия, с которым он и снимал веющие морозной улицей шапку и пальто

- Опять сарафанное радио быстрее любой другой связи сработало... Ну назначили. Только думаю, у нас он недолго задержится,- Лев Михайлович одел тапочки и пошел на кухню, где его по обыкновению должен был ждать ужин.

- Думаешь, здесь для вида покрасуется, а потом его быстренько с повышением назад заберут?- высказала расхожую версию жена, согласно которой блатные столичные "гастролеры" именно для того время от времени ненадолго "засылали" в провинцию, чтобы "отметиться", вроде бы обозначить прохождение служебной ступени, чтобы потом вернуться в Москву на вышестоящую должность.

- Ну, не знаю, с каким таким повышением можно перевести МНСа, который почти ничего не смыслит в высшей математике, и я подозреваю не только в ней. Кстати, Софа, мы сегодня ужинать будем,- сделал попытку перевести разговор на другую тему Лев Михайлович.

- Как это не смыслит... не может быть. Человек из московского НИИ?... Наверное, он нарочно тебя разыграл. Я слышала о нем от нашего завуча. В Москве, еще будучи студентом, он участвовал в КВНовскх программах, которое транслировало телевидение,- возразила жена, не реагируя на попытку мужа перейти к вопросу об ужине.

- Софа, я похож на человека, которого так просто можно разыграть, или который более чем за полчаса разговора не может определить, как заточены у человека мозги? Так вот они у него совершенно не заточены, тупые как те сибирские валенки. Он нуль, чистый нуль. Не удивлюсь, если выяснится, что его именно из-за этого и поперли из Москвы. Но вот зачем его к нам прислали - этого даже я понять не в состоянии. Впрочем, сегодня я и так слишком много времени убил на этого фрукта, вместо того чтобы делом заниматься. Не хватало еще говорить о нем дома, когда пришло время ужинать. Софа, я сегодня в нашей институтской столовой на обед ел такой ужасный суп... Давай поужинаем!- вновь свернул на "пищевую" колею Лев Михайлович.

- Но как же так, Лева... он же еврей... и ничего не смыслит... не могу поверить...- растерянно лепетала жена.

- Слушай, Софа, ты иной раз сталкиваешься в своей школе с тупыми еврейскими детьми? Сталкиваешься, сталкиваешься... сама говорила, и так же вот удивлялась. Так вот, считай, что ко мне в лабораторию непонятно как и с какой целью прислали одного из таких вот тупиц, который, наверное, и в детстве не столько учился, сколько в самодеятельности за школу выступал, в институте вон в КВН играл, в аспирантуре... Не знаю, наверное туда он по блату попал, у него папаша член-кор. Но я клянусь прахом моей мамы, у себя я его терпеть не буду. И все, хватит об этом. Мы сегодня вообще будем ужинать, или нет?- уже возмущенно, но в то же время и достаточно сдержанно вопрошал Лев Михайлович.


Семья Льва Михайловича состояла из четырех человек. Жена Софья Иосифовна, сорока одного года, по профессии преподаватель математики в средней школе. Она имела явно завышенную самооценку как специалист, потому что с золотой медалью закончила школу и пединститут с красным дипломом. Но Лев Михайлович, не имевший ни того, ни другого (потому что при отличном знании точных наук, весьма посредственно успевал по некоторым гуманитарным) частенько "сажал в лужу" жену. Особенно наглядно это получалось, когда она приносила домой из школы кажущиеся ей чертовски сложными алгебраические уравнения или геометрические задачи, которые им спускали с верху для использования на Олимпиадах, чтобы определить одаренных детей. Где же, как не в среде отпрысков научных работников искать таковых. Так вот, те задачи, даже имея ответ, иногда не могли решить по отдельности и скопом преподаватели математики, как района Наукограда, так и всего города. Как же тогда решать их детям, если даже те, кто их учат...?

- Дай папе!- в таких случаях не терпящим возражений тоном требовала старшая дочь Фира.

Софья Иосифовна несмело подвигала тетрадь с суперзадачей мужу. При этом у нее наблюдалось такое выражение, будто она боится... боится, что муж как орех плоскогубцами "расколет" задачу слишком быстро и тем посрамит всех педагогов-математиков, в том числе и ее саму, с ее медалью и красной "коркой". Увы, опасения всегда оправдывались, Лев Михайлович одевал очки, напрягал морщины на своем "неандртальском" лбу, задумывался, и самое большее минут через пять-шесть проведя вычисления в уме называл ответ соответствующий правильному. Потом Софье Михайловне приходилось его упрашивать сделать вычисления на бумаге, чтобы отнести и показать в школе. Но делал это Лев Михайлович крайне неохотно:

- Да, что там писать, попробуй сама, там же ничего сложного.

- Это для тебя ничего сложного, а для нормального человека...

Здесь у Софьи Иосифовны непроизвольно вырвалось ее истинное мнение о муже. Она считала его не совсем нормальным, чем и объясняла поразительные способности Льва Михайловича решать все эти математические задачи. Именно ненормальным, но не феноменально умным. Умный, тем более еврей, по ее твердому убеждению, это не тот, кто может делать какие-то открытия, расчеты, непосильные для подавляющего большинства простых смертных. Нет, умница, это прежде всего тот, кто может достичь "степеней известных", ну и, конечно, обеспечить безбедную жизнь семье, протекцию детям и родственникам. А вот в этом-то аспекте Лев Михайлович, увы, был далеко не так силен как в математике и физике. Правда и здесь Софья Иосифовна мыслила как истая еврейка: истинным гением может быть только еврей, а все эти забравшиеся на вершину власти гои либо бандиты в душе как Сталин, либо большие везунчики, баловни удачи, как Хрущев или Брежнев

Единственно кто в семье безоговорочно считал Льва Михайловича гением, это дочь Фира. В свои пятнадцать она уже обнаруживала твердый характер, и... крайнее недовольство собой. В отличие от матери, которая имела тенденцию к преувеличению собственной значимости, даже несмотря на то, что муж ее время от времени "ставил на место", дочь уже понимала, что унаследовав от отца его ум, она увы, не обладала в той же мере его уникальными способностями. Именно ум и позволял ей видеть отсутствие оных у себя. Еще более ее удручала собственная внешность. А внешность Фире досталась более чем непривлекательная: короткие ноги, тяжелый, но совсем не аппетитный зад, и в то же время непропорционально длинное туловище с худыми острыми плечами. Ко всему и лицом Фира не удалась: лоб отцовский, двойной подбородок матери... Но если у той он смотрелся естественно на фоне ее ладной, кругленькой фигуры, то у в общем-то худощавой во всем кроме зада дочери то был какой-то анахронизм. Ко всему ее волосы цвета вороненой стали, были настолько жесткими, что их даже с помощью бигудей невозможно заставить виться. Если бы Фира пошла хотя бы фигурой в мать. Но то совсем другой тип. У Софьи Иосифовны не было такой ужасной диспропорции между верхними и нижними частями тела, к тому же ее природа при немалой полноте и среднем росте наградила небольшими и удивительно красиво "вылепленными" ладонями рук и ступнями ног. Даже в свои сорок с небольшим, она нет-нет, да и ловила на себе недвусмысленные взгляды мужчин, в том числе и много моложе себя, о чем любила при случае сказать мужу и очень обижалась, видя что тот совершенно никак на это не реагирует:

- Пень бесчувственный, а не мужчина, в голове одни формулы и расчеты...

Увы, дочь даже в свои пятнадцать, таких взглядов не ловила и очень за то переживала. Однажды Лев Михайлович застал ее одну в квартире в слезах, стоящую перед зеркалом. Он стал выяснять, что у нее стряслось. Боготворившая отца Фира запиралась недолго:

Папа... ну почему я такая, ну в кого я уродилась. Ты талантливый, мама красивая... а у меня, ни того, ни другого! Я самой себя стыжусь, я на физкультуру боюсь ходить, чучело какое-то и ничего у меня там не получается. На лыжах ходить - всегда последняя, на бревно гимнастическое боюсь залезать, через козла прыгать тоже. Надо мной все смеются. Ну почему я такая?!

Чтобы утешить дочь Льву Михайловичу ничего не оставалось, как рассказать ей историю зарождения и развития еврейского народа, о которой Фира, как истая советская школьница, прошедшая стадии октябренка-пионера и готовившаяся стать комсомолкой, не имела ни малейшего представления.

- Доченька, мы, евреи, появились на свете много тысячелетий назад и существуем как народ значительно дольше всех других народов. Те же русские сформировались как народ всего чуть более тысячи лет назад, большинство других кто чуть больше, кто меньше. Они все много моложе нас. Но судьбе было угодно, чтобы мы все эти тысячелетия жили не на своей земле, а рассеялись среди других народов. Как ни парадоксально, но именно это помогло нам сохраниться до сих пор. Ты же учила Историю Древнего мира, средних веков и все это знаешь. Сколько великих народов сгинуло, а мы по-прежнему существуем. А почему? Потому что мы избрали средством борьбы за существование не силу, а разум. Понимаешь меня? Мы уже в течении многих тысячелетий в первую очередь развиваем разум, а не мышцы. Потому именно из нашей среды вышло так много людей тех профессий, где на первом месте именно разум. А вот выдающиеся спортсмены или воины - это у нас, как правило, редкость. Опять же потому, что наши предки в течении многих поколений занимались в основном умственными занятиями: торговлей, наукой, искусством и тому подобным. Физический труд, особенно тяжелый у нас никогда не был в чести. Для еврея всегда постыдно пахать землю, таскать тяжести или что-то в том же духе. Понимаешь к чему я?... Я ведь тоже в школе не блистал по физкультуре и брат твой не блистает. Все дело в нашей истории. Мы, в своем подавляющем большинстве, не можем равняться в физическом развитии с представителями других народов. И не только мужчины, но и женщины. Ведь еврейки никогда не пасли скот, не доили коров, не работали в поле, не говоря уж о переноски тяжестей или укладки шпал, они и вообще редко работали вне дома. И от тяжелого физического труда их всегда ограждали умные родители и мужья. Теперь ты понимаешь, почему ты физически слабее своих одноклассниц? Это природа и против нее, как говорится, не попрешь. Наверняка и прочие мальчики и девочки из еврейских семей не ходят у вас в школе в передовиках по физкультуре.

- Да... это действительно так. Они все какие-то... дохлые, или рыхлые вроде теста... И мальчишки... на них на некоторых просто противно смотреть,- призналась Фира.

- Ну вот... Тут ничего не поделаешь, то что накапливалось тысячелетиями, в течении одного поколения не изменить, даже если очень упорно заниматься спортом, тренироваться. Потому спортивных чемпионов из евреев или евреек не получается,- констатировал Лев Михайлович.

- Как же пап... А помнишь мама после последних олимпийских игр такая гордая ходила, когда узнала, что американский пловец Спитц еврей. Он на той Олимпиаде семь золотых медалей завоевал. Мама тогда еще говорила, что и самый великий спортсмен тоже еврей,- возразила Фира.

- Ты знаешь дочка, я не сомневаюсь, что это всего лишь исключение,- недоверчиво покачал головой Лев Михайлович. Потом, наверняка этот Спитц не чистый еврей. Видимо, в его родословной присутствуют и другие гены и именно они в первую очередь формировали его организм, гены людей которые физически развивались ходя за плугом, рубя деревья, участвуя в рыцарских турнирах, в войнах или еще в чем-то подобном. Пойми у нас все это давно уже утеряно, и взяться этому неоткуда, разве что от смешанных браков. Ну, а ты еврейка чистая, ведь и я и мама тоже чистые евреи. Так что ничего не остается, кроме как покориться обстоятельствам. Если не суждено быть сильными, надо стремиться к тому что нам суждено - стать умными. Поверь, это очень здорово, ощущать, что ты посредством своего разума можешь то, чего не могут большинство прочих окружающих тебя людей....

Сумел или нет успокоить тогда дочь Лев Михайлович? Но Фира вроде бы больше уже не хандрила и стала еще более серьезно и усидчиво заниматься уроками и буквально за две четверти из хорошистки вышла в отличницы.


3


Двенадцатилетний сын Льва Михайловича Илья, в отличие от старшей сестры, никакого дискомфорта от своей относительной ущербности не испытывал, хотя тоже от природы физическим развитием не отличался. Он целиком и слепо повиновался матери, ходил в музыкальную школу, и хоть не выказал там особых талантов, бросать ее, опять же в отличие от сестры, не собирался. С большой долей вероятности можно было предположить, что из него вырастет дисциплинированный и слабохарактерный еврей, который в семье скорее всего станет подкаблучником, но, как правило, те семьи были довольно дружными и крепкими. Увы, Илье тоже не досталось способностей отца, но он тоже от этого совершенно не страдал. Он, по всей видимости, так же как и мать, не очень верил в гениальность Льва Михайловича, видя в нем скорее некую ненормальность. Действительно, что же он до таких лет сидит в Сибири, и при этом не смог стать ни директором института, ни замом, ни член-кором... То что умеет решать в уме любые задачки? Прекрасно, но где же настоящий, осязаемый результат? А результат - всего лишь завлаб в сорок шесть лет. Так мыслила Софья Иосифовна, так же послушно готов был мыслить и ее сын...


Лев Михайлович имел слабость - любил поесть. Пожалуй, хороший стол он ставил среди своих приоритетов на второе место после математики. Когда он предавался этим своим любимым занятиям, то не отвлекался ни на что постороннее. Так и сейчас, когда вся семья, наконец, села ужинать, он "отдался" восприятию приготовленных женой жареной рыбы с отварным картофелем и все попытки Софьи Иосифовны вновь завести разговор о вновьприбывшем сотруднике-москвиче не имели успеха. После ужина Лев Михайлович обычно отдыхал лежа на диване в спальне, пока вся семья смотрела телевизор в гостиной. Но у жены, что называется свербило, и она прервала его отдых, то есть в лежачий мыслительно-пищеварительный процесс:

- Лева... скажи пожалуйста, ты ведь наверняка знаешь за что этого Карлинского к нам сюда сослали? Тут ходят такие слухи, не то он дочку какого-то академика сделал беременной и отказался жениться, не то...

- Бога ради, Софа!- уже не мог не возмутиться Лев Михайлович.- Тебе, что больше заняться нечем!? Да не знаю я! И вообще, как только приедет из командировки Витя, я сразу пойду к нему и поставлю вопрос, что бы этого шлимазла из моей лаборатории как можно скорее убрали. Все, закончен разговор, дай отдохнуть!...


Те несколько дней, что директор института Виктор Павлович Скворцов находился в командировке, новый МНС к работе так и не приступил. Лев Михайлович неожиданно великодушно позволил ему заняться обустройством на новом месте и прочими личными делами. Обычно он такого своим сотрудникам никогда не позволял. Буквально с первых дней любой новичок получал конкретный план по вхождению в должность расписанный буквально по дням, с тем, чтобы самое большее через две-три недели уже "впрячься" в работу наравне со всеми прочими разработчиками. Такому сотруднику сразу определяли конкретное рабочее место, и ни о каких личных делах и речи не велось. Весь коллектив лаборатории этой снисходительностью завлаба был крайне удивлен... Но приближались новогодние праздники, в институтском буфете стали поступать абхазские мандарины, венгерский консервированный перец "Лечо", марроканские апельсины, московская полукопченая колбаса... Все это необходимо срочно закупать в перерывах между работой, после оной, чтобы и для собственной семьи на Новый год запас сделать и успеть отослать посылку родным, которые, в отличие от всевозможных "почтовоящичных" населенных пунктов, как правило, жили в плохо снабжаемых городах, поселках, селах... В общем, про нового МНСа за всеми этими делами как-то забыли и вспомнили только в связи с тем, что в буфете спросили, делить или нет дефицитные продукты на нового сотрудника. Порешили не делить, и так только с Москвы приехал, где те же апельсины можно без всякого дележа в магазине купить...

И Лев Михайлович как-то закрутился, заработался. Конец года, квартала, надо всю отчетную документацию подбивать, подавать списки на всевозможные премиальные. В общем, когда он, наконец, вспомнил про своего нового сотрудника, который уже две недели числился в его лаборатории, наступило уже 27-е декабря. Вернее, он бы и 27-го не вспомнил, если бы тот сам не пришел... отпрашиваться на новогодние праздники в Москву. Лев Михайлович, внутренне обругав себя за то, что так и не переговорил с директором, все же счел возможным Карлинского отпустить. А сам сделал пометку в своем настольном календаре, уже на новый 1975 год, в первый же рабочий день с глазу на глаз переговорить с директором... Как записал, так и случилось, в январе этот разговор состоялся...


- Витя, зачем ты мне спихнул этого Карлинского?- с места в карьер "пошел" в атаку Лев Михайлович.

Давняя дружба, начавшаяся еще с того, что в студентах Витя Скворцов, частенько списывал рефераты и курсовые у Левы Глузмана... Так вот эта дружба позволяла им общаться безо всякой субординации, и прочих церемоний, когда они оставались без посторонних. Не давая "опомниться" директору Лев Михайлович продолжал "наседать":

- Я не знаю за что его поперли из московского НИИ, но там он, судя по всему, занимался не научной работой. А у меня, сам знаешь, какое положение. В этом полугодии я должен закончить разработку нового радиовзрывателя, и мне такой специалист в кавычках не нужен. Я его проверял... Ну ты же меня знаешь, я первым делом обращаю внимание на то какие у человека мозги. Поверь мне Витя, может он будет неплох на какой-нибудь общественной или административной работе, но мне нужны разработчикики с определенным минимумом физико-математических способностей и знаний. А он... мне кажется он математику даже в объеме средней школы не знает, не говоря уж о дифференциалах и интегралах. Зачем мне такой балласт. Витя, если ты хочешь, чтобы я вовремя сдал радивзрыватель...

Виктор Павлович, видный, представительный с чуть тронутой сединой темно-русой шевелюрой, терпеливо слушал эмоциональную речь завлаба, по ходу пару раз взглянув на часы. Наконец, он негромко перебил:

- Лева, я здесь совершенно не при чем. Не я Карлинского к тебе назначил.

- То есть как не ты? Ты что в этих стенах уже не директор?- не столько с недоумением, сколько с вызовом вопрошал Лев Михайлович.

- Ну не надо вот этого, Лева. Тут все гораздо сложнее, чем ты думаешь. Я не имею права обнародовать всю информацию, но тебе, так и быть, скажу. Этот Карлинский... ну как тебе сказать... понимаешь, он диссидент. Тебе это слово о чем-нибудь говорит?

Лев Михайлович, до того нервно прохаживающийся в процессе своего монолога по просторному директорскому кабинету... Он от неожиданности замер на том самом месте, где его застали слова Виктора Павловича. Он как-то моментально съежился и осторожно приблизился к полированному директорскому столу, присел на краешек стула для посетителей.

- Что ты сказал, Витя?... Он, что против советской власти выступал? И как же его после этого к нам... на режимный объект? Разве так можно?- чуть не с ужасом спрашивал Лев Михайлович.

- Выходит, что можно. Только ты про это никому ни полслова. Понял Лева?... Он работал в НИИ Кузнецова... Ну ты об этом наверняка читал в его сопроводиловке. Не знаю, чем он там занимался как специалист, но Ануфриев говорил, что он агитировал тамошних разработчиков-евреев, подбивал их на выезд в Израиль. Понимаешь в чем тут весь казус? Кого бы другого за такие дела без лишних церемоний посадили, а у него отец, дядя и еще родня в высших сферах имеется. В общем, они его как-то отмазали, но в институте такого никак оставлять нельзя было, и просто так выгнать тоже. Он же знает слишком много, и даже если не петрит в конкретных разработках, то знает всю подноготную и многих специалистов одного из важнейших оборонных НИИ страны. Вот его и решили к нам сплавить, как в наказание, в то же время в закрытый городок, от всех этих иностранцев и посольств подальше. Ну и как я понимаю, чтобы он и из системы не выпал, на виду был, раз посадить никак нельзя. Кстати, за то, что ты его ни с кем не согласовав на Новый год в Москву отпустил, я уже по шее получил,- все также спокойно не повысив голоса директор сделал недвусмысленный выговор старому другу.

- Извини, но я же ничего этого не знал... меня же совершенно не поставили...- искренне оправдывался Лев Михайлович.

- Да я все понимаю... Здесь есть и моя вина. Командировка эта не кстати случилась. Я на Ануфриева понадеялся, а он тоже тебя в известность не поставил, видимо думал, что я успел с тобой переговорить. В общем, несогласование.

- Погоди Витя, а там,- Лев Михайлович ткнул пальцем вверх,- там не боятся, что он и здесь эту свою агитацию вести будет?

Виктор Павлович хитро усмехнулся:

- Ну, конечно, у нас тут тоже евреи есть, но не такие как в Москве, и не в таком количестве. Вот ты, например, стопроцентный советский человек, который этому щенку не по зубам. Правильно я мыслю?

- Правильно,- будто в прострации подтвердил Лев Михайлович, и уже полностью откинувшись на спинку стула в задумчивости снял очки. Через мгновение его будто осенило,- Слушай, теперь я понимаю. Его же специально ко мне определили... меня на вшивость проверить. Так что ли?- одутловатое лицо Льва Михайловича трансформировалось из растерянного в возмущенное, очки вновь обрели привычное место и теперь уже маленькие глазки через линзы негодующе-вопросительно буравили директора.- Ведь у меня в лаборатории, я один еврей, значит...

Директор смущенно кашлянул в кулак и заговорил уже виноватым тоном:

- Поверь мне Лева, это не я, это Ануфриев настоял. А я, что я, я с органами ни в каком виде связей не имею.

- Хоть бы предупредил,- продолжал излучать возмущение Лев Михайлович.

- Да пойми же, никак не мог я. Даже то что сейчас я тебе рассказал... знаешь, что за это я креслом своим поплатиться могу. А тебе, что с того, что ты не знал, я ж тебя знаю, тебя же всей этой диссидентской туфтой не проймешь. Я так прямо и сказал Ануфриеву, а он... ну ты знаешь его, хочет двух зайцев прихлопнуть и Карлинского подловить и тебе хотя бы нервы потрепать, если ничего более существенного не получиться. Ты уж извини, ну не мог я тебя никак предупредить. Тогда бы он и под меня смог подкоп сделать, змей... И прошу тебя, никому ни слова, оба сгорим...

Тем не менее, Лев Михайлович не мог успокоиться и порывался уже покинуть кабинет, но директор, впервые за все время разговора употребив власть, его удержал:

- Да погоди ты, куда бежишь? Успокойся, не дай Бог увидят, что ты как взмыленный от меня выскочил. До Ануфриева дойдет, а он-то уж наверняка догадается, о чем мог быть у нас с тобой разговор. Сядь и на ко вот, водички выпей. Ты же еврей Лева, а потому должен не чувствами, а разумом руководствоваться. Это нам русакам больше подходит, сначала рубаху на груди рвать, а уж потом думать. Пей-пей...

Лев Михайлович, стуча зубами о стекло стакана, выпил-таки предложенную воду и ... действительно успокоился. Затем как-то сразу безвольно обмяк на стуле.

- Ну, вот и хорошо. Давай-ка Лева лучше мы с тобой наметим план действий... Что ты думаешь с этим диссидентом... черт бы его побрал, навязался нам на голову. Как ты думаешь его использовать, куда приткнуть? Если говоришь, что спец он никудышный, то поручи ему какую-нибудь маловажную разработку и чтобы с другими разработчиками поменьше контачил, и пусть себе сидит, ковыряется. И сам с ним напрямую не общайся, чтобы ни малейшего повода не давать ни ему, ни стукачам,- убаюкивающим спокойным тоном "инструктировал" директор.

Лев Михайлович продолжал пребывать в неком полутрансе еще с полминуты. Потом его глаза забегали, лицо стало мимикрировать, что означало возобновление прерванного стрессом мыслительного процесса.

- Прости Витя... спасибо тебе... Я ведь и так многим тебе обязан, и опять ты так рисковал из-за меня. Прости, что я тут на тебя,- с той же искренностью, что и обличал, Лев Михайлович теперь уже извинялся.

- Что ты Лева, какие меж нами могут быть счеты, ты ведь тоже для меня немало сделал, не в последнюю очередь благодаря тебе наш институт в передовых ходит. Ладно, извини, у меня совсем нет времени, в горсовет надо ехать на совещание. Когда ты все-таки надумаешь, куда этого вражину приткнуть, сообщи мне,- директор стал подниматься из-за стола.

- Уже надумал.

- И куда же?- Виктор Павлович вновь опустился в кресло.

- В группу разработчиков предварительно-исполнительного механизма,- уже не дрогнувшим голосом сообщил Лев Михайлович.

- Ты что, с ума сошел!?- директор от такого известия, похоже, забыл про горсовет.- Да его к ПИМу и близко подпускать нельзя!

- Да нет, ты меня не понял. В разработке ПИМа я ему поручу всего лишь схему самоликвидации,- сделал успокаивающий жест Лев Михайлович.

- Хм...- директор задумался.- А ведь ты пожалуй прав. Схема эта действительно маловажная, фактически не боевая, от всех прочих совершенно автономная... Пускай с ней и ковыряется. Ну что ж, выбор твой одобряю. Только это, Лева, ты все же организуй за ним контроль. Если, как ты говоришь, он интеграл от дифференциала не отличает то и там может что-нибудь напортачить. Хоть и не боевая цепь, но не хотелось бы, чтобы он ее запорол.

- Конечно, мы его проверим. Чего там проверять, пару транзисторов, да несколько резисторов с конденсаторами,- заверил Лев Михайлович.


4


Вообще-то, Лев Михайлович очень надеялся, что Карлинский просто не вернется из Москвы. Ведь так для всех, в том числе и для него самого было бы лучше. Приехал, посмотрел, что за жизнь ожидает его в этом сибирском захолустье, и подключив все свои родственные и прочие связи, знакомства... Но, увы, всех устраивающий вариант, скорее всего, не устроил "органы" и Карлинский вновь нарисовался в кабинете Льва Михайловича, аккурат в середине января.

- Здравствуйте, здравствуйте Александр Борисович! Ну, как там столица, как родные?... Ну вот и хорошо, что все так хорошо,- хотя и через силу, но изображал радушие Лев Михайлович.- А мы тут определились с вашим, так сказать, направлением научной деятельности. Присаживайтесь, я введу вас в общих чертах, в курс дела... Значит, вы у нас будете работать в группе, которая занимается разработкой предварительно-исполнительного механизма. Но схема, которую вы лично будете разрабатывать, сугубо автономна. Это цепь самоликвидации ракеты. Она выполняет важнейшую функцию подрыва боевой части в случае пролета ракеты мимо цели, или в случае если цель уже уничтожена другой ракетой. Для того чтобы вы осознали степень важности данной цепи, приведу пример из опыта боевых пусков наших ракет на полигоне. Несколько лет назад, во время выполнения полигонных стрельб одним из зенитно-ракетных дивизионов, ракета вот так же пролетела мимо мишени и цепь самоликвидации не сработала ни в автономном режиме, ни по команде с земли. Наш сибирский полигон на сотни километров удален от населенных пунктов, кругом тайга, и вроде бы ничего страшного в том. Ну, выработает ракета свой ресурс горючего с окислителем и сама упадет. А в тот день как нарочно жара стояла, от земли исходило испарение, что вылилось в образование сильных восходящих потоков воздуха. Вот ракета и попала в этот восходящий поток и вместо положенных ей шестидесяти, ну самое большее восьмидесяти километров пролетела аж двести восемьдесят и приземлилась прямо в леспромхозовском поселке во дворе школы. Хорошо, что было лето, школьники находились на каникулах, и потому никто не пострадал. А ведь могло случиться все гораздо хуже, в том числе и с жертвами. Теперь ясно, разработка какого важного узла вам поручена?

Расписывая важность этой второстепенной цепи и приводя в пример случай с несамоликвидировавшейся ракетой, обросший всевозможными анекдотичными домыслами, в том числе и таким, что та ракета, не просто угодила на школьный двор, а прямо в школьный сортир, в котором за несколько минут до того находилась директор школы... Так вот Лев Михайлович не исключал возможность, что "диссидент" обидится и среагирует соответственно:

- Слушайте, за кого вы меня принимаете!? Я отлично знаю, что в любой ракете любого класса цепь самоликвидации самая маловажная, простая и ею занимаются в последнюю очередь, или между делом и нигде для ее разработки не выделяют персонального разработчика. Вы меня считаете неполноценным!?...

Но "диссидент" не возмутился, он даже как будто испугался:

- Не знаю... смогу ли я... Видите ли, на прежнем месте я вообще-то самостоятельными разработками не занимался. Я, в основном, выполнял задания более опытных сотрудников.

"Какие еще задания, за водкой, что ли, бегал?"- подумал про себя Лев Михайлович, а вслух произнес:

- Не беспокойтесь, вас введут в курс дела и на первых порах помогут. Старший группы разработчиков, в которую вы зачислены, опытный специалист, кандидат наук Потехин Сергей Кузмич, он вас персонально будет курировать. Так что не стесняйтесь, с вопросами к нему...


Испытания новой ракеты назначили на середину лета, и потому все отделы и лаборатории института, что называется "подметки рвали", чтобы к сроку подготовить свои узлы на все сто, чтобы, упаси Бог, не произошло сбоя во время контрольных испытаний на глазах у членной госкомиссии. И коллектив разработчиков в лаборатории Глузмана тоже старался изо всех сил, случалось, и после работы оставались, а если возникала сложная неисправность, тормозившая всю работу, так и ночью приходилось работать. В условиях этой штурмовщины Лев Михайлович вскоре и думать забыл о "диссиденте" Карлинском. Не до него и не до цепи самоликвидации было, когда проблемы возникали в важнейших точках разрабатываемого радиовзрывателя. Например в бортовом радиопередатчике, задача которого облучать цель на последнем этапе сближения с ней ракеты, или в приемнике отраженных сигналов, или что-то не шло в самом ПИМе- предварительно исполнительном механизме, в котором цепь самоликвидации как его составная часть была крайне маловажным и проста как в теоретическом так и практическом исполнении. Более того, она фактически являлась аналогом такой же цепи в предыдущей модификации ракеты и должна претерпеть лишь небольшие изменения, касающиеся параметров элементов цепи. В то же время прочие составные части ПИМа, как и весь радиовзрыватель от предыдущих модификаций имел очень большие отличия. Эти отличия, позволяющие максимально согласовать область разлета осколков боевой части с движением цели, а также максимально защитить радиовзрыватель от дестабилизирущего воздействия любых видов помех, и являлись детищем Льва Михайловича, плодами его работы последних пяти лет. Потому именно он и был двигателем, мозгом, руководящей и направляющей силой в создании этого суперрадиовзрывателя для суперракеты.

Вот в кабинет к завлабу заглядывает с чертежами схем и расчетами старший группы, занимающийся передатчиком. У него что-то "не бьет" с расчетами. Лев Михайлович берет бумаги, "ныряет" в любимый им мир цифр и математических символов и поняв, что с наскоку данную электрорадиоцепь не взять даже ему, говорит:

- Оставьте эти расчеты у меня, я над ними подумаю, но и вы сами тоже помозгуйте, попробуйте применить другой алгоритм решения.

Лев Михайлович не бросается "сломя голову" на передатчик, ведь у него не одна такая группа, и он из кабинета идет взглянуть, что у "приемников" и на лету включившись в процесс, со стороны видит ошибку:

- Нет-нет, сюда этот конденсатор не пойдет, он недостаточно термостойкий и при нагреве оболочки ракеты постоянную составляющую не отфильтрует, а значит и помеху не подавит, подберите другой... Как это другого типа нет?... Ну и что с того, что он платиновый? Мы же тут не бирюльки играем, а госзаказ выполняем. Я этому кладовщику записку напишу, пусть только попробует не выдать. Эдак он нас в целях экономии одними бумажными кондерами снабжать будет...

Заходит к пимовцам... Здесь все на мази, вопросов и проблем вроде нет. Обращается к Потехину:

- Есть трудности Сергей Кузмич?

По самому ПИМу пока вреде все в норме, идем по графику. Но вот как быть с Карлинским? Боюсь, он сам самоликвидацию не сделает, а у меня все руки до него не доходят, то одно, то другое. Приглядываюсь, сидит элементы подбирает, а как-то все это у него без души, механически. Такое впечатление, что каждую минуту ждет вызова из Москвы, чтобы все бросить и уехать. И потом я заметил он все делает без всяких расчетов, наобум,- вполголоса, чтобы никто не слышал жаловался Потехин.

- Не бери в голову Сергей Кузмич. Ты главное ПИМ сделай к сроку, а эту цепочку мы и за один день сконстролим. Все навалимся и сделаем. Сам знаешь сейчас она не к спеху...

Тут же Лев Михайлович забывает, о чем говорил ему Потехин, ибо его сознание уже всецело переключилось на проблему с приемником. Он возвращается в кабинет, достает расчеты и углубляется в дебри интегралов, дифференциалов, степеней, вероятностей, диаграмм направленности, частоты Доплера, радиальной скорости, частотной модуляции... Он отрешается от всего, ибо то был его мир, в котором он ориентировался как никто другой, в котором он жил с удовольствием, и не без сожаления возвращался из него в мир реальный. Но и в реальном мире, дома, после работы Лев Михайлович уединившись где-нибудь в уголке гостиной или в спальне на диване, доставал из портфеля расчеты (которые строжайше запрещалось выносить за территорию института) и вновь с удовольствием уходил в свой мир, не реагируя ни на телевизор, ни на домочадцев.


5


Заместитель директора института Николай Константинович Ануфриев, неоднократно намекал директору, что у него к нему имеется важный конфиденциальный разговор. "Какой еще разговор,- подумал Виктор Павлович.- Март месяц, работы на всех участках невпроворот, а он наверняка о своем будет, как вшивый о бане." То что Ануфриев ставленник "конторы" в институте знали немногие, но директор знал это точно. Он не хотел лишний раз встречаться с этим замаскированным гебешником, но разговор, тем не менее, состоялся.

Несмотря на то, что директор всем своим видом показывал, что его это всячески тяготит, Ануфриев, усевшись в "гостевое" кресло, сразу дал понять, что зашел "всерьез и надолго".

- Мне с вами, Виктор Павлович, необходимо решить всего один вопрос,- Ануфриев дружелюбно улыбался, словно не замечая пасмурного лица директора.- Поверьте, я бы не побеспокоил вас по пустякам,- при этих словах Ануфриев трансформировал лучезарную улыбку в серьезно-ответственную мину.

- Никак, что-то угрожает нашему выполнению госзаказа. Уж не диверсант ли пробрался в наши ряды?- иронически усмехнулся директор.

- Напрасно смеетесь, Виктор Павлович. Такая опасность существует всегда и в данный момент имеет место нечто в этом роде,- последние слова Ануфриев произнес чуть приглушенно, как бы придавая им особое значение.

- Да, ну... И кто же этот злодей, жаждущий выкрасть схемы и расчеты нашей ракеты? Что-то наши особисты ни о чем таком не докладывали. Неужто вы свое собственное расследование провели и лично выявили агента иностранных спецслужб?- тем не менее, продолжил ерничать с наисерьезнейшим выражением лица директор.

- Эх, Виктор Павлович, Виктор Павлович!... Не любите вы меня,- с сожалением и осуждением отреагировал Ануфриев. А за что не любите? За то, что я бдительность проявляю? Да поймите вы, я это делаю не для того чтобы мешать научному процессу, и что я вам не враг, а друг. Вы, спору нет, умеете отлично организовать работу... Но во все мелочи вникнуть просто невозможно. Вот я, по мере сил и пытаюсь вам помочь, за людишками слежу, выявляю, кто чем дышит. То, что особый отдел за режим секретности отвечает, это понятно. Но за людей, за их умонастроения, к сожалению такой штатной единицы, ну вроде замполита в армии, в нашем штатном расписании не предусмотрено, а это дело, поверьте мне, ох какое нужное. Ведь случись чего, вам же первому отвечать. Понимаете?- вкрадчиво и в то же время доверительно говорил Ануфриев.

- Ну ладно, я все понял Николай Константинович. Давайте прекратим эти намеки и перейдем конкретно к делу. Что там у вас?- явно поторопил директор, не проявляя встречных чувств.

- И опять вы не понимаете. Я это по вашему тону чувствую. Вы считаете, что я перестраховываюсь.

На этот раз реплика Ануфриева повисла в домашней уютной ауре кабинета. Виктор Павлович в отличие от прочих руководителей такого ранга не терпел излишней казенщины и свой кабинет любил всячески одомашнивать. Для этого он часто делал всевозможные ремонты, передвигал мебель, приносил из дома некоторые обиходные вещи и цветы...

Директор молчал явно не собирался втягиваться в дискуссию на тему: "ты меня уважаешь?", надеясь, что Ануфриев так скорее выговорится и уйдет. Зам это почувствовал и поняв, что его попытки перевести беседу в русло "разговора по душам", в очередной раз потерпел неудачу, был вынужден-таки и в самом деле перейти "к делу":

- До меня дошли сведения, что небезызвестный Карлинский, которого нам сплавили из Москвы, сейчас в лаборатории Глузмана занимается разработкой какого-то узла новой ракеты. Вы это санкционировали, Виктор Павлович?

- Да, санкционировал. Если вы беспокоитесь, что он может кому-то выдать наши секреты, то совершенно напрасно. Во-первых узел самоликвидации, который он разрабатывает, вернее будет сказать дорабатывает, как таковой крайне маловажен и представляет из себя простейшую схему. К тому же как специалист он исключительно малокомпетентен, и потому ни при каких условиях не сможет что-то понять в работе других разработчиков. Да, в общем, он и не проявляет к тому никакого интереса. Ну и потом... ну не шпион Карлинский, неужто вам это не ясно. И вообще, как мне кажется, его и к нам-то прислали потому, что не знали куда деть. Как специалист он нуль, но как говориться раз попал в систему, то теперь уже дешевле терпеть его некомпетентность, чем выпустить. Хотя по мне, лучше бы его выгнали. Даже если бы он и попал в поле зрения какой-нибудь разведки, ничего бы путного им сообщить не смог,- пренебрежительно резюмировал свои слова директор.

- Удивительное дело, еврей, после МВТУ и аспирантуры и ничего не смыслит в науке. Я, признаться, впервые такого встречаю,- недоуменно покачал головой Ануфриев.

- Я удивляюсь не тому, что он не смыслит, а тому, что его в Москве в нашу систему взяли, неужто не видели, что он из себя представляет,- высказал свое мнение Скворцов.

- Ну, это-то как раз объяснить можно. Сейчас по блату и в аспирантуру, и в те же НИИ устраиваются... Да-да, в Москве таких немало, ведь места-то теплые, престижные, спецснабжение и заработки хорошие. Ну а то, что голова не всегда хорошо варит, так это ерунда, для таких всегда какая-нибудь попутная халявная работа найдется. Главное у такого блатного товарища будет стаж работы в научном учреждении, и при кормушке хорошей, и из Москвы никуда уезжать не надо, тот же диплом отрабатывать. Но такие ребята, как правило, не из евреев бывают, а из детей каких-нибудь шишек, руководителей ВУЗов, при которых их потом и в аспирантурах оставляют. А евреи, те обычно в науке тянут. А здесь, все с точностью до наоборот, просто чудеса... Ну ладно, Виктор Павлович, мы несколько отвлеклись. Я, собственно, вот что хотел вам сказать-то. Вы, конечно, в курсе, за что конкретно к нам сослали Карлинского? Вовсе не за его профнепригодность. Так вот, довожу до вашего сведения, здесь он тоже начал заниматься тем же, чем в Москве,- заговорщецки понизил голос Ануфриев.

- Не может быть! Это невозможно! В институте он находится под постоянным контролем. И потом, кого он может подбивать эмигрировать в Израиль, если рядом с ним нет ни одного еврея. Во всей лаборатории там один еврей, но это заведующий Глузман, а я ручаюсь, что подобного разговора меж ними просто не может быть,- явно заволновался директор, отчего его речь стала напоминать скороговорку, с проглатыванием окончаний.

Данное обстоятельство не укрылось от внимания Ануфриева. Более того, по всему он рассчитывал на такую болезненную реакцию директора.

- Я вас понимаю Виктор Павлович, Глузман ваш однокашник, но...- Ануфриев замолчал, испытующе глядя на собеседника...- но в данном случае вы конечно правы, однако я имею в виду другое. Да в стенах института Карлинский таких разговоров не ведет. Он действует не напрямую, а, как бы, в обход. Он сумел за это время познакомиться с членами семей ряда наших сотрудников, и сотрудников других размещенных в Наукограде НИИ. Он же большой знаток богемной московской жизни и этим привлек в первую очередь жен многих научных сотрудников. Он налево и направо хвастает своими знакомствами в театральной, писательской и кинематографической среде, обещает помощь в поступлении детей в ГИТИС, ВГИК, Гнесинку и прочие московские богемные ВУЗы. Это он в нашей науке ничего не смыслит, а во всем остальном очень даже сведущ. Ну, а провинциальные дамы они всегда любили слушать брехню столичных хлюстов. Вспомните гоголевского "Ревизора". Вот и у нас тут в городке есть своего рода "салоны", где собираются на соответствующие "посиделки" скучающие бабенки. А Карлинский там в последнее время самый модный персонаж. Это он у себя в лаборатории последний человек, а в салоне госпожи Верпаковской, есть такая жена начальника отдела соседнего с нами НИИ... Так вот там он едва ли не первый, стишки почитывает, шуточки-каламбуры и все другое, и его слушают с открытыми ртами. Ну а потом, само-собой, те бабенки идут по домам и проводят соответствующую работу со своими мужьями.

- Вы хотите сказать, что там же он встречается с еврейками и призывает их воздействовать на мужей, чтобы склонить их к выезду в Израиль?- прямо, без обиняков спросил директор.

- Не только с еврейками, но и с русскими и прочими, у которых мужья евреи. А в нашем институте таковые есть, а если брать целиком весь наш городок, то потенциальная аудитория у Карлинского получается немаленькая. А запудрить мозги какой-нибудь недалекой бабенке возможностью выехать за границу не так уж сложно. Они же почти все уверены, что за бугром везде лучше, чем у нас. Вон сколько их еще девчонками за студентов-иностранцев замуж выходят. И за кого? За негров и арабов из самых нищих стран. Каждая надеется, что там она жить лучше будет чем здесь. Ну, а что касается Глузмана... он сам, конечно, ни сном ни духом, он весь в работе. А вот супруга его, она одна из тех, кто регулярно общается именно с этим Карлинским. Сведения вполне достоверные,- пресек возможные возражения насчет неправдоподобности сказанного Ануфриев.

- Ну и что с того?- директор пока не переварил то, что услышал и был несколько растерян

Ануфриев, по всему, хороший физиономист с удовлетворением отметил этот факт. Тем временем Скворцов несколько успокоился, выпив воды из стоящего на тумбочке рядом со столом сифона.

- Даже если и ваши сведения верны... у нас сейчас слава Богу не сталинские времена, и если Карлинского не арестовали до сих пор, значит не за что, а то что он говорит... Как известно, у нас в Конституции отдельной строкой прописана свобода слова, и каждый волен излагать свое личное мнение,- не очень уверенно произнес Виктор Павлович.

- Так-то оно так, но если дело кончится тем, что один из наших ведущих специалистов, каким безусловно является Лев Михайлович Глузман, вдруг, под влиянием той же жены подаст заявление на выезд... Его, конечно, никуда не выпустят, это понятно. Но каковы будут последствия для всего руководства института и для вас лично?

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Скворцов шевелил желавками и напряженно размышлял.

- Нет, это невозможно. Я Глузмана очень хорошо знаю, он стопроцентный советский человек, коммунист,- наконец произнес он.

- Виктор Павлович, среди тех, кто под влиянием близких подавал заявление на выезд в Израиль, были даже Герои Советского Союза, не говоря уж о Героях соцтруда,- укоризненно заметил Ануфриев.

- Нет, хоть тридцать жен его будут уговаривать, он не бросит работу, она для него все, он не мыслит себя без нее, я в этом уверен,- нервно, словно самого себя убеждая, говорил директор.

- Ну что ж, ваша уверенность... это хорошо. Допустим, что все так. Но ведь кроме Глузмана есть и другие, не все же не мыслят себя без этой работы... Я все же вот что думаю, вам Виктор Павлович надо выходить на Москву, напрямую на министра и в личной беседе просить, не слишком это афишируя, под любым предлогом, без шума убрать Карлинского от нас. Ну, зачем нам эта головная боль. При ваших личных отношениях с министром, думаю, такая просьба вполне возможна,- вкрадчиво закончил свою мысль Ануфриев.

Директор вновь задумался и при всей своей нелюбви к заму на этот раз вынужден был констатировать, что тот абсолютно прав, более того, проявляет дальновидность, беспокоится не только о себе, но и о репутации всего института.

- По телефону такой вопрос не решить и за несколько дней командировки, боюсь, тоже. А вот на испытаниях нашей ракеты, летом... если все пройдет успешно, я попробую в неформальной обстановке попросить об этом министра. Но до того, ничего не поделаешь, придется нам здесь его терпеть. Думаю, за это время он не успеет нам большую подлянку сделать,- вновь усмехнулся директор, но на этот раз усмешка получилась у него довольно невеселой, скорее даже мрачной.


6


В периоды, когда Лев Михайлович находился в состоянии очередного "мозгового штурма", он как бы дистанцировался от всего, что не касалось его непосредственной работы. В апреле как раз и наступил такой период. Работа по окончательной "доводке" нового радиовзрывателя вышла, образно говоря, на финишную прямую. В группах разработчиков, где по той или иной причине работа стопорилась, в качестве аварийной команды подключался лично Лев Михайлович и... дело сразу или не сразу, но сдвигалось с мертвой точки и вновь входило в фазу поступательного движения. В математических расчетах ему не было равных, но когда все параметры той или иной схемы уже просчитаны, радиоэлементы спаяны и идет стендовая проверка... Здесь уже на первое место выходит не математика и даже не совсем физика, а особая "наука о контактах", которой вроде бы не существовало в теории, но на практике с ней сталкивались постоянно как разработчики, так и эксплуатационники. И в этом, казалось бы, скучном и нудном деле, поиске неисправностей, большинство из которых так или иначе оказывались связаны именно с контактами, удивительное упорство, "нюх" и изобретательность опять-таки проявлял Лев Михайлович. Хотя, в общем-то, это была совсем не его обязанность, выискивать где не контачит.

- Вот, посмотрите, Лев Михайлович,- сокрушался, беспомощно разводя руками старший группы.- Вроде все должно работать, а на выходе ноль, нет импульса запуска. С ног сбились, никакими законами это не объяснить... Вот видите, если блок ставим в положение для ремонта, все работает. Назад в стенд задвигаем, начинаем проверять - ничего нет. Только вот так, ни в одном другом положении не работает.

- Визуально весь монтаж просмотрели?- спрашивает зав.лаб.

- Да не то что просмотрели, прощупали пропаяли несколько раз. Вроде все нормально, пайка качественная, кабеля и дорожки в печатных платах исправны, все "прозванивается".

- Осциллографом прохождение сигнала смотрели?

- Ну, за кого вы нас... Конечно смотрели, хотя как его посмотришь когда блок в стенде, а в выдвинутом положении все прекрасно все импульсы на месте. Но мне почему-то кажется, что все дело вот в этой интегро-дифференцирующей цепи, хотя мы уже все элементы в ней поменяли и никакого эффекта. Боюсь, всю схему, все элементы перепаивать придется, а это с настройкой лишних два дня работы, да и реле менять, а они с золотыми контактами, на них отдельный акт составлять надо на списание драгметаллов, иначе другие не выдадут. В общем, много мороки,- продолжал плакаться старший группы с красными от бессонной ночи глазами.

- Значит, говорите, вроде все в норме, и в то же время ничего нет, и ни осциллографом ни тестером определить ничего нельзя?- все глубже входил в курс дела Лев Михайлович, все больше концентрируясь и превращаясь в единый мыслящий орган. При этом все прочие органы, даже пищеварения как бы прекращали временно функционировать, чтобы не забирать лишнюю энергию целиком предназначенную для мыслительного процесса...


Вся группа разработчиков теперь уже во главе с самим завлабом, уладив формальности с секретной частью особого отдела, остается работать уже на вторую подряд ночь. На Льва Михайловича все они надеются как на Бога, надеются, что третью ночь они все-таки уже будут ночевать дома. Ведь еще не было случая, чтобы "сам" Глузман не мог найти причину любой, самой сложной неисправности, не мог запустить самую незапускающуюся схему. Да и как же иначе, ведь он лично все это продумывал, рассчитывал и конструировал, и в его расчетах и конструкции ошибок просто не могло быть. Он в это сам верил непоколебимо, и эта уверенность вселяла веру и в его подчиненных.

Но на этот раз неисправность казалась просто "неуловимой", из ряда вон выходящей. Все вроде должно работать, но не работало, за исключением одного положения вне стенда, да еще под неким определенным углом, находясь на выдвижном ремонтном "столе". Но находиться под таким углом на ракете данный блок никак не мог, ведь ракета в полете все время меняет свое положение.

К двум часам ночи половина группы уже была не в состоянии ни о чем думать и дремала прямо на своих рабочих местах. Сохраняли работоспособность лишь завлаб, старший группы и монтажница, девушка с разогретым паяльником в руке, которой Лев Михайлович время от времени отдавал распоряжения:

- Зина, вот этот контакт пропаяй получше... Вот этот резистор замени, что-то он мне не нравится, как-то потемнел неестественно...

Ничего не помогало. Импульс, который должен формироваться на выходе данной схемы и запускать передатчик не вырабатывался, ни в одном положении испытываемого блока, кроме того самого. То был парадокс, нонсенс... К четырем часам утра упал головой на стол окончательно обессилев старший группы, дремала в промежутках между пайками и монтажница... около пяти часов все это сонное царство разбудила громкая русская матерная брань. Мужчины недоуменно крутили головами, женщины изумленно таращили глаза, впервые слыша такое из уст обычно вежливого и интеллигентного завлаба. Самым цензурным словом в его тираде было слово "суки":

- ... суки... сколько раз я им говорил, с такой элементной базой далеко не уедешь! Разве можно создавать современную боевую технику, по-прежнему используя лампы? Это же пещерный век радиотехники, а у нас до сих пор не удосужились разработать полупроводниковые аналоги всех видов ламп! Убожество... стыдоба на весь мир, на современной ракете... лампы!...

Все слушали эмоциональную ругань шефа, постепенно осознавая, что причина неисправности, наконец-то определена.

- Лев Михайлович... нашли... скажите, что, дифцепь?- с надеждой спрашивал старший группы, все время успокаивавший себя тем, что мыслил в правильном направлении.

- Да, какая там дифцепь, вы же ее трижды перепаивали и все без толку,- отмахнулся завлаб как от назойливой мухи.

- Неужто лампа?- сделал вывод из услышанных в промежутках между матерных проклятий в адрес именно лампы один из разработчиков.- Но мы же ее раз пять меняли.

- В том-то и дело, что не сама лампа, а ламповая панель. Весь секрет в том, что одна из ножек лампы буквально доли миллиметра не доходила до панельного контакта. Получался невидимый глазом зазор. А что это означает?... Вот именно, в цепи как бы присутствует лишнее сопротивление и импульс гасится на этом невидимом резисторе. Вот и все - схема не работает,- подвел итог завлаб.

- Но как же она тогда работала под этим чертовым углом на выносном столике?- задал вполне резонный вопрос старший группы, да и остальные разработчики тоже не могли этого уяснить.

- Все просто. Именно в этом положении этот микронный зазор исчезает под действием наклона всего блока. Вот я сейчас подогнул ножки лампы пинцетом и всё, сейчас работает постоянно, под любым углом, хоть вверх ногами его переверните... Уф, запарился я что-то. Ладно, сейчас срочно перепаивайте ламповую панель, прогоните быстро регламент и по домам, до обеда всем спать. А после опять прогон...

Вся группа с ужасом представила, чтобы стало, если бы им на помощь не пришел Глузман, как это случалось в большинстве прочих лабораторий, где завлабы не "снисходили" до поиска каких-то там неисправностей, чем должны были заниматься рядовые разработчики. Ведь даже если бы они стали менять подряд все элементы схемы подряд: резисторы, конденсаторы, индуктивности, трансформаторы, реле, диоды... поменять ламповую панель все равно вряд ли догадались бы, ведь ее даже как радиоэлемент не воспринимали, так держатель лампы, гнездо. Даже если бы догадались и заменили, то случилось бы это скорее всего в самую последнюю очередь, через два-три дня и столько же бессонных ночей, не раньше. А тут их шеф за несколько часов сделал то, что оказалось не под силу почти десятку человек, среди которых имелись люди со степенями...

Сам же Лев Михайлович домой вообще не пошел, лишь сделал предупредительный звонок жене. Уже приближалось начало нового рабочего дня, и он должен был координировать работу двух прочих групп разработчиков входивших в его лабораторию. Потому он лишь пошел к себе в кабинет и прикорнул на кушетке, такое иногда случалось в его научной практике и официально именовалось: выполнять свой служебный долг не считаясь с личным временем. В советских оборонных НИИ очень многие научные работники применяли этот "метод работы". Большинство, конечно, делало это вынужденно, но Лев Михайлович к данному большинству не относился - он это делал в охотку, ведь он занимался своим любимым делом, которому он, казалось, готов был посвящать все двадцать четыре часа в сутки. Вот и сейчас лежа на кушетке в своем кабинете, он не горевал о том, что не смог по человечески поспать, более того о том, что остался без ужина и скорее всего и без завтрака, он тоже не думал. Его обуревали сугубо рабочие мысли: "...нет с лампой в электронной начинке радиовзрыватель не будет работать со стопроцентной стабильностью. Вон, даже от одной некачественной ламповой панели как все зависит, вернее от одного из ее восьми контактов. Нет с лампой нельзя пускать его в производство, даже если испытания пройдут успешно. Мало ли что может случиться с ракетой в полете, и как там на высоте поведут себя эти контакты. Нет, он за свою работу отвечает и потому добьется стопроцентной гарантии...".

Едва начался рабочий день Лев Михайлович, так и не позавтракав, едва ополоснув лицо пошел к директору, где стал горячо доказывать, что от лампы в радиовзрывателе необходимо отказаться, что вместо нее необходим полупроводниковый аналог, что весь мир уже на полупроводниках, в Америке вон даже микросхемы разработаны, а у нас пещерный век, до сих пор никак без ламп обойтись не могут... Он просил Виктора Павловича выйти на Москву, там наверняка в НИИ где разрабатывают элементную базу для "тактиков" и "стратегов" есть разработки полупроводниковых аналогов электронных ламп и не только триодов, но и пентодов, который и был ему нужен. Ведь не может же современная стратегическая ракета лететь по баллистической траектории с лампами в своих бортовых системах. Нет наверняка у них все лучшее и передовое, так пусть же и с ПВО поделятся... В общем, убедил Лев Михайлович директора и тот сразу же стал созваниваться с соответствующими инстанциями.


Домой Лев Михайлович пришел только вечером на второй день. И только тут, когда "войска" осуществлявшие мозговой штурм взяли, наконец, передышку, проснулись и дремавшие во время оного прочие органы, которые все эти двое суток за счет своих жизненных ресурсов подпитывали ударную работу мозга: сердце заныло, желудок заболел, кишечник начало пучить, легкие вместе с кашлем выделяли нехорошую мокроту... Он никогда не жаловался на здоровье, крайне редко брал больничный, а недомогания переносил в основном на ногах и ко всему этому, как сам привык, так и приучил окружающих, как на работе, так и дома. Потому и в этот раз никто из домочадцев особого внимания не обратил, на то что Лев Михайлович кашляет и отхаркивается, слишком долго сидит в туалете... Никто особого беспокойства не проявил, разве что Фира укоризненно заметила:

- Папа... ты так сильно кашляешь, прими какую-нибудь таблетку.

- А, ерунда, само пройдет,- по обыкновению отмахнулся Лев Михайлович.

Несмотря на неважное самочувствие, настроение у него было приподнятое. Лев Михайлович не сомневался, что уже по всему институту идет слух о его очередной победе, о том, что он "взял" очередную "мертвую" неисправность. Наверняка разработчики всего института переговариваются меж собой:

- Слышали Глузман-то, за ночь нашел неисправность которую до того два дня не могли всей группой определить... Нуу, Михалыч это голова, не то что некоторые, он кого хочешь заменит, на любом месте сработает, хоть старшим группы, хоть рядовым разработчиком, он в любом вопросе дока, не то что наш, сидит весь день в кабинете с гордым видом, никогда не выйдет чтобы помочь, да и толку с него... Все бы руководители такие как Глузман были давно бы Америку по всем статьям обошли и в оборонке и в космосе...

Лев Михайлович был тщеславен, и ему очень нравилось, что он пользуется уважением, что им восхищаются. И вот в этот довольно радостный день, даже несмотря на то, что его измученный организм функционировал не лучшим образом, отчего даже во время ужина он не испытал обычного удовольствия от еды... В этот вечер, когда Лев Михайлович отсидев минут пятнадцать в туалете собирался прилечь на своей любимой тахте, и наконец, хоть немного передохнуть после напряженной "мозговой войны"... К нему подсела Софья Иосифовна, и явно не замечая крайней усталости мужа, вдруг ему объявила:

- Лева, мне необходимо с тобой серьезно поговорить...


7


Лев Михайлович, несмотря на то, что непосредственно участвовал в разработке ракетного оружия, сам он являлся человеком в общем достаточно тихим и мирным. Таким же, как и его предки, что на протяжении нескольких поколений жили в местечке Сурож Брянской области. До революции Глузманы занимались бакалейной торговлей. После... отец Льва Михайловича, которому от предков просто не мог перейти окончательно реквизированный после НЭПа магазин... Так вот, отец Михаил Израилевич вовремя успел окончить пединститут и стал преподавателем математики в школе. В общем, все предки Льва Михайловича были обыкновенные евреи-обыватели, которые никуда не рвались, ни до революции, ни во время, ни после, они сидели дома и терпеливо сносили ворчание вечно недовольных жен. Вот и Лев Михайлович с молоком матери впитал этот своеобразный семейный местечковый кодекс: жена дома имеет моральное право "пилить", а муж обязан слушать, впрочем, не обязательно обращая на то особое внимание. Соблюдение этого правила всегда служило залогом мира и благоденствия в еврейских семьях Сурожа, да и не только его. Вот и сейчас, несмотря на то, что Лев Михайлович нуждался в отдыхе, он готов был выслушать все, что могла ему сообщать жена: о детях, соседях, родственниках, о том, что в ближайшее время ему необходимо купить во внутриинститутском закрытом буфете-распределителе. Вся это, как правило, не задерживалась в его загруженной совсем иной информацией голове, говоря проще, влетало в одно ухо и вылетало через другое. Так всегда поступали умные мужчины в еврейских семьях в местечке Сурож, так всегда поступал и выходец из того местечка Лев Михайлович (Лейба сын Мойши) Глузман. Но увы, то что сейчас говорила Софья Иосифовна выпустить через "второе ухо" не получилось, это хоть и против воли пришлось "записать на корку", проанализировать и срочно делать соответствующие выводы. Так что не суждено было Льву Михайловичу в тот вечер после столь тяжелых дня, ночи и еще одного дня спокойно полежать, отдохнуть.


- Лева, я уже давно хотела с тобой об этом поговорить, но как-то все не получалось. Эта твоя работа... Не знаю, ты же днюешь и ночуешь в своем институте,- начала Софья Иосифовна.

- Софа, ну ты же знаешь, мы же готовимся к сдаче большого проекта, в котором я играю далеко не последнюю роль,- усталым голосом отвечал Лев Михайлович.- Знаешь, я сегодня что-то замотался, давай завтра поговорим.

- Ты каждый день такой замотанный. Так мы никогда не поговорим, а это очень важно, от этого зависит будущее наше и наших детей,- напористо и как всегда без малейшего сомнения в своей правоте говорила Софья Иосифовна.

- Ну... если ты так настаиваешь... ради будущего...- понуро улыбнулся Лев Михайлович.

- У тебя в лаборатории работает Саша Карлинский. Помнишь, ты о нем отзывался не с лучшей стороны,- в голосе жены слышались неодобрительные нотки.

- Я и сейчас о нем также отзовусь, безынициативный тупица, натуральный балласт. Была бы моя воля, давно бы от него избавился.

- Ну, так вот, а я тебе ответственно заявляю, что он умнейший человек... Он человек из другого мира и мыслит другими категориями, и потому тебе, замкнутому в себе технократу он совершенно непонятен. Тебе нравится жить здесь как медведю в берлоге и ничего не знать кроме своей работы, а другие так не могут. Я, например, не хочу заживо здесь себя хоронить!- Софья Иосифовна на последних словах повысила голос и гордо вскинула голову, вроде чеховской героини.

Но Лев Михайлович как раз концовку "пламенной" речи жены как-то не уяснил, он напротив воспринял первую часть, где говорилось о Карлинском.

- Что-то не заметил я в нем... эээ этих самых категорий, которыми он мыслит, недоступных таким как я, никаких способностей, ни нормальных, ни паронормальных,- саркастически отозвался на пафосное высказывание жены Лев Михайлович.- Если человека столько лет учили, а он не бельмеса не смыслит в электорадиоцепях...

- Да кому они нужны, эти твои цепи... А Саша, он в Москве был знаком с такими людьми, с такими... Впрочем тебе их имена ни о чем не скажут, ты же невежда, типичный физико-математический червь. А он, он по настоящему широко образованный, высокоинтеллектуальный человек. Просто у него гуманитарный склад ума. Он так увлекательно говорит, убеждает,- Софья Иосифовна зажмурилась чуть не в экстазе.

- Вот и шел бы в гуманитарии. К нам-то зачем полез, чье-то место и в институте, и в аспирантуре занимал. И здесь и себя и нас мучает,- выразил вполне обоснованное недоумение Лев Михайлович

Софья Иосифовна моментально вышла из состояния полуэкстаза и ответила вполне трезво:

- В этом тоже сказывается, прежде всего, его практический ум, чего Лева, кстати, всегда недоставало тебе. Одна из моих подруг ему задавала примерно тот же вопрос. Так вот он ответил, что в технический ВУЗ, ему как еврею было легче поступить, к тому же у него все родственники ученые-технари. Вот они ему и помогли. А в НИИ он пошел, потому что там лучше платят и закрытое спецснабжение. И здесь, у нас он никогда бы не оказался, если бы не его самоотверженная гражданская позиция,- Софья Иосифовна вдруг осеклась, сообразив, что сказала нечто лишнее.

- Гражданская позиция? Какая гражданская позиция!?... Ничего не понимаю... И потом откуда ты этого Карлинского знаешь?- уставший мозг Льва Михайловича, хоть и с некоторой паузой, смог-таки перестроиться и начал функционировать в житейском ключе.

Софье Иосифовне ничего не оставалось, как рассказать все:

- Я познакомилась с ним через нашего завуча Веру Сальц. Он вроде бы был знаком с ее братом. Но это не суть важно. Так вот если хочешь знать, его сослали к нам за то, что он в своем московском институте открывал глаза ученым-евреям на их истинное положение и советовал, понимаешь, всего лишь советовал добиваться права выезда в Израиль.

- Ну, если ты это знаешь, признаюсь и я это знал,- равнодушно потянулся Лев Михайлович и устало полуприкрыл глаза словно собираясь, наконец, вздремнуть, прямо так, сидя на диване.

- Как!? Ты знал и ничего мне не сказал!?- возмутил открывшийся факт Софью Иосифовну.

- Да, не сказал. И лучше бы ты этого вообще не знала,- по-прежнему без эмоций ответил Лев Михайлович.

- Так значит тебе все равно!? Ты, что не понимаешь, что обречен работать в этой холодной сибирской дыре до самой пенсии!?... А потом... потом куда мы денемся, куда поедем!? Нам, скорее всего, придется остаться здесь, жить до самой смерти. Раньше в Сибирь ссылали, гнали на каторгу... и ты тоже обрек нас на пожизненную каторгу!... Если тебе плевать на себя, меня... подумай о детях,- Софья Иосифовна достала и кармашка домашнего халата платок, собираясь сначала вроде бы просто высморкаться, но тут же нахлынули слезы и ее сморкание трансформировалось во всхлипы.

- Софочка... ну я тебя прошу... ну не надо...Ты хочешь, чтобы твой плач услышали дети, или соседи?- морщась и начиная массировать виски, умолял Лев Михайлович.

- Пусть... пусть все слышат! Фира... ты добился своего, она растет такой же как ты. Она вечно мне перечит, грубит, и эти ее мысли... Ведь она же всему у тебя учится,- продолжала причитать сквозь слезы жена.

- Чему она у меня учится? Да, я уже забыл, когда с ней по настоящему и разговаривал. Она же не со мной, а с тобой большую часть времени проводит, и в школе, и дома,- не принял обвинений в свой адрес Лев Михайлович.

- Да ты можешь и так, не разговаривая внушать свои дурные мысли. Я ей твержу, что самые великие евреи двадцатого века это Троцкий, Каменев, Зиновьев, потому что они руководили сотнями тысяч людей. Говорю, что Троцкий был председателем реввоенсовета, то есть возглавлял всю Красную Армию, а этот грузинский бандит и его последыши украли его славу, присвоили его заслуги, опорочили его имя, имя великого полководца. Представляешь, она в это не верит и говорит мне, что все эти революционеры вместе взятые не стоят ногтя одного Ландау, или еще кого-то, первый раз его фамилию услышала, какого-то Канторовича... Кто это?

- Канторович это ученый-экономист, нобелевский лауреат,- не отпуская висков, отозвался Лев Михайлович

- И чем он руководит?

- Понятия не имею. Софа, я тебя умоляю, не навязывай своего мировоззрения детям... Троцкий? Ну, разве так можно. Это же небезопасно. Ты нас всех когда-нибудь под колпак КГБ подведешь. И эта твоя болезненная тяга к руководству. Ну не всем же дано командовать тысячами и сотнями тысяч, миллионами. Пойми в нашей семье все не такие, и не надо мечтать о лаврах ни Наполеона, ни Троцкого. Потом... Троцкий же до сих пор не реабилитирован, как и Зиновьев с Каменевым, - как можно спокойнее старался говорить Лев Михайлович.

- Потому их и не реабилитируют до сих пор, что они евреи. Потому и нам здесь никогда не будет нормальной жизни. Я уже здесь не могу, просто задыхаюсь. Я устала, устала подчиняться всяким дуракам и дурам. Если бы не дискриминация по национальному признаку я бы уже давно как минимум директором школы должна стать, а ты член-кором академии и возглавлять институт да не тот, в которым ты работаешь, а центральный, московский. А я вон даже в завучи пробиться не могу, а ты из завлабов выбиться. И в Москву тебя никогда не переведут, по той же причине. Ты со всем этим смирился, а я не могу, не хочу!- Софья Иосифовна перегнулась пополам, и уткнувшись головой в диванный валик почти беззвучно зарыдала.

Софья Иосифовна всегда выглядела притягательно-аппетитно, особенно сзади и в основном для мужчин ценящих в женщинах этакую сдобную объемность. При, в общем-то, среднем, типично еврейском лице, круглом и носатом, у нее была можно сказать совсем не еврейская фигура. Обычно худые еврейки внешне выглядят болезненными, а полные рыхлыми, и у них, как правило, непропорционально короткие, некрасивые ноги (возможно потому, что многие поколения еврейских женщин сидели дома и не "наматывали" версты и мили в поисках продуктов собирательства или пропавшей скотины, как шиксы-плебейки, или регулярно танцуя на тех же балах как шиксы-дворянки). Однако Софья Иосифовна с самого детства пошла не в породу, она имела мелкокостную, но в то же время упругую, налитую фигуру, округлую в нужных местах и с хорошими визуально-приятными пропорциями длины ног и туловища. Она не походила ни на своих соплеменниц, ни на большинство русских женщин, в том числе и на своих коллег-педагогов, вышедших из сословий, которые в России до 1917 года считались низшими. В основном эти коллеги были по-пролетарски костисты, большеруки, большеноги, мужиковаты. С возрастом Софья Иосифовна полнела, особенно после родов, но опять же полнота не обезобразила ее как большинство прочих евреек, она оставалась по-прежнему рельефной и аппетитной.

И вот сейчас Лев Михайлович, видя как в беззвучных рыданиях сотрясаются эти объемные, красивые бедра, округлые плечи, как белеют ее сочные колени и икры... Нет, он не испытывал никакого мужского "аппетита", ведь в физическом плане он являлся обыкновенным евреем и "воспламениться" не мог, как это случается с представителями более "молодых" наций при виде красивого женского тела. Он как и полагалось человеку, у которого разум многократно превалирует над инстинктами, думал совсем о другом, он про себя на чем свет стоит клял того неведомого чиновника, который решил перевести этого треклятого диссидента к ним в институт. Мало ему забот на работе, теперь вот и дома тоже...

- Этот шлимазл вас там подбивает морочить головы своим мужьям, в общем, занялся тем же чем и в Москве занимался?- уже не обращая внимания на плач жены, жестко, не по-домашнему, а как разговаривал с подчиненными у себя в лаборатории, спросил Лев Михайлович.

Софья Иосифовна сразу перестала плакать, разогнулась, вытерла слезы и заговорила жалостным, просящим тоном:

- Пойми Лева, здесь у нас и наших детей нет перспективы, нет будущего. Нельзя просто сидеть сложа руки и ждать. Ведь уже несколько лет, как евреям разрешают выезжать по израильской визе. Не всем разрешают, но если бороться... Очень многим удалось добиться такого права и уехать. Сколько поэтов, художников, писателей, врачей, да и простых людей уже эмигрировали. А там ведь нет здешних запретов, нет прописки, там свобода передвижения, можно жить не то, что в любом месте, в любой понравившейся тебе стране. Не понравится в Израиле, можно переехать в Америку, или Европу.

- Ты хоть понимаешь, что говоришь!?- Лев Михайлович уже не держался за виски, его возглас был более чем возмущенным.

- Я все отлично понимаю. Я не хочу до конца жизни сидеть в Сибири, не хочу чтобы меня схоронили в этой мерзлой земле. Я хочу, чтобы мои дети были свободными...

- Да, подожди ты, Софа... Здесь ты живешь в квартире со всеми удобствами, а что у твоих родителей было в Суроже?... Вспомни, дом с печкой и удобствами на улице. Конечно, там климат теплее и помидоры с яблоками растут, но горячей воды в доме не было и за холодной на колонку надо ходить. Забыла?... И потом, как ты можешь говорить за всех. Ну, Илья ладно, он куда ты скажешь, туда и поедет. А Фира? Ты уверена, что она горит желанием ехать в Израиль, или еще куда-то? Она ведь вообще к евреям и всему еврейскому, в отличие от тебя, относится довольно равнодушно. Ну а мне... какую судьбу ты уготовила там мне? Что я буду делать в том же Израиле?- вопрос прозвучал одновременно зла и саркастично.

- Ну как... неужто там такой специалист как ты не найдет чем заняться?- не очень уверенно проговорила Софья Иосифовна.

- Чем же это я там смогу заняться... телевизоры пойду чинить, или радиоприемники!? Пойми, Израиль это очень маленькая страна, которой совсем не нужны такие ученые как я. Я не сомневаюсь, что им не нужно и столько художников, артистов, поэтов, писателей, режиссеров, что собрались отсюда уезжать. Куда они все пойдут, в кибуцы, землю пахать? Или ты думаешь, что я со своей профессией смогу пристроиться где-то в Европе? Вряд ли. Запомни, в мире всего две страны, где в таких больших количествах и в таком обширном ассортименте разрабатывается такого рода вооружения, которыми я занимаюсь. Это СССР и США. Так что мне ничего другого не остается, как после Израиля ехать в Америку, работать там, предварительно продав все те секреты, что я знаю... Ты хоть понимаешь, что это не возможно в принципе!? Меня отсюда никогда не выпустят, и я бы на их месте не выпустил. Я слишком ценный специалист и слишком много знаю. Меня убить куда выгоднее, чем выпустить. Но даже не в этом главное... Софа, мы с тобой столько времени живем вместе, ты мать моих детей, и тем не менее так и не поняла - я ведь не хочу иной жизни, и никогда не хотел. Я доволен своей работой и своим положением. Я не хочу быть директором института. Витьке Скворцову это подходит, а мне нет, на его месте и я бы не наукой, а всякой административно-хозяйственной белибердой занимался бы. Да, я не руковожу многими тысячами людей, как руководил твой кумир Троцкий, я руковожу всего двумя десятками человек, но даже если бы я не руководил никем, но имел возможность заниматься любимым делом, я был бы счастлив... Понимаешь?...


8


Отец Льва Михайловича, 74-х летний Михаил Израилевич, давно уже собирался посетить семью сына, да все как-то не получалось. Не получалось в основном из-за слабого здоровья супруги и неблизкого перекладного пути из Сурожа. Постоянно нуждающуюся во внимании и уходе жену никак нельзя было оставить одну. Но в 1973 году жена не перенесла очередного инфаркта и... возможность съездить к сыну, наконец, появилась. Тяжелый на подъем Михаил Израилевич смог собраться только к апрелю 1975 года. Представления о Сибири у старика оказались явно устаревшие и когда он, обливаясь потом, в теплом зимнем пальто и цигейковой шапке вышел из вагона на новосибирском вокзале, встречавший его сын не мог сдержать смеха:

- Папа... ну ты даешь! В апреле у нас тут тоже весна.

- Пар костей не ломит,- поговоркой откликнулся отец, обнимая сына, которого не видел со времени похорон жены...


Квартира и стол, которым его встретила невестка, старику очень понравились.

- Лева, у тебя действительно четыре комнаты и кухня... центральное отопление... ванна и туалет раздельные... балкон!?... Извини, я тебе не верил,- растерянно бормотал Михаил Израилевич, переходя из комнаты в комнату, заглядывая в туалет и ванную.

- У вас тут даже красную икру дают... колбаса... апельсины... Хорошо тут вас снабжают,- удивлялся он и за столом, отдавая должное не только необычно богатому для советской действительности тех лет ассортименту дефицитных продуктов, но и кулинарному искусству невестки. Софья Иосифовна, как и положено, желая ублажить свекра, к тому же своего бывшего школьного учителя, приготовила настоящий форшмак. С этой целью она буквально умолила заведующую школьной столовой, продать ей дефицитной селедки, что называется "из-под прилавка".

Чувствовалось, что отец хочет о многом поговорить с сыном. Но в первый день по приезду допоздна засиделись за столом, на второй Лев Михайлович как обычно задержался в Институте, на третий... Лишь на четвертый, в субботу, в выходной, они, наконец уединились - у Софьи Иосифовны и детей в школе была шестидневка.

- Лева, все-таки скажи мне, как тебе удалось выбить себе четырехкомнатную квартиру, да еще с такой большой кухней?- этот вопрос старик стеснялся задавать сыну в присутствии невестки и внуков. Он считал сына изначально недостаточно практичным в житейских делах, чтобы добиться такой квартиры.

- Папа, я ничего не выбивал, мне просто положена такая квартира, по составу семьи и наличию у меня научной степени,- со снисходительной улыбкой ответил отцу Лев Михайлович.

- У нас в стране многим многое положено, а многодетные семьи живут в лучшем случае в двухкомнатных барачных квартирах с удобствами во дворе. Помнишь Цилю Коган, с тобой в одном классе училась?

- Папа, у нас тут закрытый научный городок и квартиры в основном служебно-должностные,- не захотел говорить о тяжкой доле своей бывшей однокласснице Лев Михайлович.

- Но Лева... так могут жить только очень большие начальники. Ты что здесь такой большой начальник? Не пойму я, за что тебе дали целых четыре комнаты... Может я чего-то не знаю?- по прежнему недоумевал Михаил Израилевич.

Отец никак не мог усидеть на месте, ибо когда в квартире присутствовали все домочадцы, он себя сдерживал, но сейчас... Он вставал и вновь ходил из комнаты в комнату, одобрительно осматривал ковры на стенах, чуть не вплотную приближая к ним глаза, стараясь рассмотреть вытканный на них рисунок и в очках, и без оных, то же в отношении хрусталя в "стенке", солидно смотревшихся собраний сочинений на книжной полке, долго со всех сторон почти обнюхивал цветной телевизор "Радуга"...

- У нас наверное на всей улице нет ни одного цветного телевизора, даже у самых богатых, кладовщика и начальника ОРСа... А квартиры... нет ни у кого нет таких квартир, даже у райкомовского начальства...- задумчиво, себе под нос бубнил Михаил Израилевич.

- Папа, я начальник небольшой, но меня очень ценят и потому квартиру выделили какую положено, три комнаты нам положено как семье с двумя разнополыми детьми, и еще одну как доктору наук под кабинет... Понимаешь? Ну Софа, конечно, этот кабинет у меня отобрала и сделала вот гостиную. Так вот и живем, одна комната у дочери, вторая у сына, спальня и гостиная. Так что никаких излишеств. Не пойму, чему ты так удивляешься,- пожал плечами Лев Михайлович.

- Да-да... по комнате на детей... отдельная спальня и гостиная... Так я жил только в детстве... Хотя нет, у твоего дедушки как ты знаешь было два сына и две дочери и у нас в доме было две детских, для мальчиков, и для девочек. Но без центрального отопления и горячей воды... Но все это было, сам понимаешь, очень давно, до революции. А сейчас... сейчас так как ты живут только очень большие начальники, не ниже секретаря райкома,- все никак не мог уразуметь жилищные условия сына старик, проживший всю свою взрослую жизнь в небольшом частном доме с печкой и огородом.

Однако Лев Михайлович уже почти десять лет жил в этой квартире, привык и воспринимал ее как само-собой разумеющееся. Он как-то успел позабыть и условия своей жизни в детстве, в Суроже, потом ленинградскую студенческую общагу, потом аспирантскую, тесноту МНС-ных и СНС-ных квартир-малогабариток. Он не то чтобы забыл напрочь, он об этом уже давно не думал, его голова целиком и полностью была занята другим. У Михаила Израилевича, условия жизни сына вызвали не только удивление, но и гордость - никто из его племянников и племянниц детей его братьев и сестер так не жили. Кем бы они ни были: товароведами, портными, директорами магазинов, женами завхозов и артистов... Большинство из них имели деньги, машины, дачи... но такой квартиры не имел никто. Старик с вожделением думал о том, как он вернется в Сурож, пойдет в гости к еще живым братьям и сестре, посетит тех племянников, что остались жить на родине и гордо всем им поведает, как хорошо устроил свою жизнь его сын - объяснимое удовольствие, одно из немногих, что доступно пожилым людям.

Когда встречаются после долгой разлуки русские отец с сыном, они обязательно сядут за стол и разговаривают под водку с огурчиком... У евреев не так, разговоры такого рода, как правило происходят на трезвую голову.

- Лева, сынок, ты не представляешь как я рад, что ты все-таки живешь как человек. Мне почему-то все время казалось, что ты никогда не будешь иметь приличного жилья и хорошо кушать. Извини, Лева, но ты всегда очень несерьезно относился к материальной стороне жизни. Я потому и так настаивал на твоей женитьбе на Софочке. Да, она не очень умна, хоть и училась всегда на отлично, но она очень, очень трезвомыслящая, хозяйственная и у нее твердый характер. Я это еще тогда, когда она девочкой была заметил. Ну и потом, я же с ее родителями работал вместе. Потому мне вдвойне радостно, что я не ошибся и не сделал тебе плохо, посоветовав взять в жены именно ее. Ведь вся эта обстановка, домашний уют... это ведь она, верно?- Михаил Израилевич спрашивал с надеждой, что он хоть как-то содействовал жизненным успехам сына.

Лев Михайлович понимал состояние отца, его мучения с тех давних пор, когда он буквально заставил жениться сына на дочери своих коллег, таких же как он школьных учителей. Он переживал по этому поводу вот уже шестнадцать лет.

- Папа, я благодарен тебе. Софа прекрасная хозяйка и мать и с ней я могу спокойно, ни на что не отвлекаясь, заниматься научной работой. И не кори себя пожалуйста, сам я бы вряд ли нашел себе такую жену,- дипломатично ответил Лев Михайлович.

- Спасибо тебе за твои слова сынок... Я очень, очень боялся, что ты на меня в обиде... И еще... Я давно хотел тебе во всем этом признаться, но как-то не мог решиться, сначала считал тебя недостаточно взрослым, потом твоя мать была против...

Михаил Израилевич подошел к окну и поглядел сквозь тюль на ровный дворик обступленный стационарными пяти и девятиэтажками. Когда он приехал вроде бы уже наступила весна, но буквально за один день погода резко изменилась, подул северный ветер с Арктики, нахлынули низкие тучи низвергая холодный дождь, грозящий перейти в снег.

- И все-таки холодно здесь у вас. Помнишь, у нас в Суроже уже грядки в это время начинают копать, а тут...- старик вздохнул и словно окончательно приняв какое-то важное решение, заговорил твердо, как многие годы говорил, объясняя урок у классной доски.- Я ведь не только потому, что с родителями Софочки хотел породниться так на тебя давил, когда ты приехал после окончания аспирантуры и сообщил, что получил направление. Я, как и мать, очень хотел увидеть внуков еще при своей жизни. А у тебя тогда даже и девушки никакой не было. Ты был весь в учебе, так же как сейчас в работе, ни о чем больше и не думал. А Софа, она кроме всех тех качеств еврейской девушки из хорошей семьи имела и имеет еще одно, она не по-еврейски красиво, просто замечательно сложена. А я, вернее мы с матерью, хотели не просто внуков, а красивых внуков... И вот, что я вижу, ни твой сын, ни твоя дочь внешне не пошли в нее, в их породу, они пошли в нашу... и я... я еще почему-то и поэтому чувствовал себя виноватым... Но раз ты счастлив с Софой, то я... я... спасибо тебе, ты снял камень с моей души,- старик не мог сдержать слезу.

- Папа, папа... ну зачем ты так долго все это в себе держал? Давно бы все вот так обсудили и не мучался бы... И мама, она ведь получается и умерла с этим... Ну не знаю, как так можно,- недоумевал Лев Михайлович.

- Когда ты приезжал к нам с семьей в отпуска, мне казалось, что у вас в отношениях не все в порядке. Извини, но я не верил, что вы здесь так хорошо живете. Но сейчас... сейчас я по настоящему успокоился и рад за тебя. Жаль, что мать так ни разу у вас не побывала, не порадовалась, она бы...

- Папа!- перебил отца Лев Михайлович,- Не все можно измерить материальным достатком. Но если ты так считаешь, то пусть. И насчет Софы, да она очень много сделала, чтобы создать из этой квартиры уютное жилье. Но не забывай, что квартиру эту дали не ей, а мне, и как бы по твоему я не был непрактичен, но я не рядовой сотрудник, я ученый, которого очень ценят. Ты вот квартирой все восхищаешься, а еще не разу не спросил, сколько я зарабатываю. Я даже догадываюсь почему, боишься расстроиться, потому что уверен, сыновья и зятья твоих братьев и сестер в своих магазинах и на складах имеют больше меня. Так вот, со всеми секретными, сибирскими и докторскими добавками, плюс премиальные мой оклад в среднем около четырехсот пятидесяти рублей в месяц. Причем эти деньги я имею вполне на законных основаниях и не трясусь от страха перед ОБХСС, как некоторые из моих двоюродных братьев. Понимаешь, четыреста пятьдесят чистыми, а Софа получает всего сто шестьдесят. Почти все эти продукты, что ты видишь на нашем столе, их же в свободной продаже нет, это куплено в нашем закрытом институтском магазине. Понимаешь, как бы ни был я непрактичен, семью содержу, кормлю прежде всего я!

- Лева, сынок... Ну почему ты так обижаешься? Я не умаляю твоих достоинств, я же всегда верил в твой талант. Но я все время так боялся, что ты не сможешь... как бы это сказать... извлечь из своего таланта хоть какую-то выгоду, реальную пользу для своей семьи. Ведь с одаренными людьми так нередко случается,- несколько растерянно оправдывался Михаил Израилевич.

- Ну, а что касается твоих внуков... Почему ты так переживаешь, что они не красивы, не унаследовали Софину внешность, а пошли в нашу породу? Я вообще не вижу никакой причины для пессимизма по этому поводу. Илья и Фира, они хорошо учатся. Вспомни, как ты не раз говорил, что житейский это основное качество для любой женщины. А Фира именно такая. И потом я вообще не пойму, откуда у тебя это блажь, иметь именно красивых внуков. Помнишь, как сам меня учил, наш народ самый старый на планете, оттого в нашей среде довольно часто встречаются внешне ущербные и мужчины и женщины. Так чего же ты ждешь от своих внуков? Твои внуки евреи, они и выглядят как евреи,- уверенно полемизировал с отцом Лев Михайлович...


Вообще-то Лев Михайлович был чрезмерно рад, что наконец-то они с отцом могли вот так наедине безо всяких ограничений поговорить друг с другом. Последний раз они так разговаривали "по душам" когда Лева еще в школу ходил. Потом как-то все не получалось. За столь продолжительный срок и у отца и у сына скопилось много такого, что они не могли высказать никому, ни дома, ни на работе. Михаил Израилевич, так же как и сын был по жизни человеком очень одиноким, и хоть ставший всего лишь школьным учителем, но всю жизнь он как истый еврей ее, эту жизнь, внимательно наблюдал, анализировал и "собирал факты", и, конечно, делал свои собственные выводы. Эти выводы он тоже мог поведать только сыну. Ровесник века, в молодости он сумел выжить в революцию, в годы всевозможных чисток, и в тридцатые, и в сороковые и в пятидесятые избежал репрессий, по состоянию здоровья избежал и фронта. В те годы поговорка "молчание - золото", звучала несколько иначе, "молчание - жизнь". Но вечно молчать невозможно, и Михаил Израилевич уже давно жаждал поделиться своим "богатством" с сыном.


- Ты спрашиваешь, почему я так переживаю за внешность Фиры и Ильи?... Я не переживаю, я сожалею. Когда рос ты... ну, в общем, то что ты уродился таким как ты есть, стопроцентным евреем, талантливым, но не красавцем, это было вполне ожидаемо. И дед твой и прадед великолепно считали. В своем магазине они могли обходиться без счет и всяких записей, и ни когда не ошибались ни на одну копейку. Ну и я... я когда в школе учился, а потом в институте всегда был отличником по математике. Вот и результат - ты унаследовал развитые твоими предками способности. Ну, а если ты помнишь фотографии дедушек и прадедушек, бабушек и пробабушек, то так же станет ясно, откуда у нас с тобой такая внешность. Так вот, для чего я так хотел, чтобы ты взял в жены именно Софу!?- вдруг повысил голос Михаил Израилевич.

В гостинной, где отец сидел на тахте, а сын на мягком стуле, повисла пауза, Лев Михайлович ждал, что еще скажет отец, а тот вдруг замолчал.

- Наверное узнал, что в ее родословной, тоже имеются какие-то уходящие вглубь поколений традиции. Ее же родители гуманитарии были... Неужто хотел видеть внуков этакими всесторонне одаренными вундеркиндами!?- с улыбкой предположил Лев Михайлович.

- Чушь ты говоришь сынок, или специально надо мной смеешься. Отец Софы, в молодости его звали Иоська-недотепа, был далеко не семи пядей, да и мать тоже... Они правда оба были удивительно усидчивые и старательные, но талантов особых Бог им не отпустил,- Михаил Израилевич огляделся по сторонам, словно опасался, что его могут подслушать уже умершие родители Софьи Иосифовны. Но в квартире кроме них никого не было, а до прихода невестки и внуков оставалось еще не менее пары часов.- Тут совсем другое. Тебя ни разу не мучила мысль, почему твоя Софа фигурой совсем не напоминает еврейку?

Лев Михайлович, никак не ожидавший такого вопроса удивленно воззрился на отца и по его глазам безошибочно определил, что тот хочет сообщить ему нечто еще более неожиданное и важное. На вопрос он отреагировал вопросом:

- И почему же?

- Дело в том, что я узнал... еще от твоего деда с бабкой, что в жилах твоей Софы течет не только еврейская кровь, но и русская, и не какая-то там плебейская, а самая настоящая господская, дворянская. У ее бабки в девичестве, когда она училась на каких-то курсах, тогда ведь модно это было, вот молоденькие взбалмошные бабенки и подавались в эти самые курсистки. Жила она где-то в не то в Курске, не то в Брянске, квартиру снимала, и там у нее случился роман с молодым помещиком. Помещик, естественно удовлетворил свою похоть и ее бросил, и она беременная не кончив курсов вернулась в Сурож. А уж там, чтобы позор прикрыть отец ее срочно выдал замуж за приказчика из своей рыбной лавки. Тот происходил из бедной еврейской семьи, ну и согласился смыть позор за хорошее приданное и долю в торговле. Потому мать Софы официально вроде бы родилась от еврея. В ней самой ее половина русской крови как-то не очень была заметна, зато куда сильнее проявилась в дочери. Ну, это ты и сам можешь видеть,- Михаил Израилевич в бессилии откинулся на спинку дивана, вид его был усталый, он словно сделал какую-то тяжелую работу.

- Н-да... вот так новость,- ошарашено почесал затылок Лев Михайлович и сняв очки отрешенно уставился куда-то в непогоду за окном.- А сама-то Софа... получается, что совершенно не в курсе?

- Конечно... У них ведь в семье на это строгое табу наложено. Я сам-то случайно узнал, от матери твоей, а она в свою очередь своих родителей разговор тоже случайно подслушала. Потом я уж и сам справки осторожно наводил. Все точно - Софа на четверть русская, дворянка, хоть сома о том понятия не имеет. Да так может оно и лучше, потому что не мучается никакой раздвоенностью, как это часто случается у полукровок. А так, как я убедился, из нее получилась хорошая еврейская жена,- удовлетворенно заключил Михаил Израилевич.

- Погоди отец, но это как-то все... Ты знаешь, я бы не сказал что она и на русскую похожа. Может тот помещик вовсе не русский был?- выразил сомнение Лев Михайлович.

- Лева ты за свою жизнь видел в основном только один тип русских. Был и другой... до революции. Ты же знаешь среди русских, как в любой другой нации имелась небольшая прослойка, которая на протяжении многих поколений не занималась тяжелым физическим трудом. Как нетрудно догадаться - это дворяне. И если мужчины-дворяне еще в какой-то степени развивали физическую силу, служа в армии, обучаясь владеть оружием, верховой езде, то женщины-дворянки, не работали и потому не имели особых физических нагрузок, но с другой стороны чисто женскую функцию деторождения они выполняли, и часто имели по-многу детей, ничуть не меньше простолюдинок. Оттого в первую очередь в среде помещиков появился этот особый женский тип, как результат легкой жизни, хорошего питания и частых родов. Такой тип Лев Толстой передал в образе Анны Карениной. Помнишь, маленькие ручки, маленькие ножки, узкие но полные плечи, широкие бедра и пышные формы... У твоей Софы точно такая же фигура, она ей через мать от того помещика досталась, от его древа...


9


После того субботнего разговора уже не только отец горел желанием пообщаться с сыном наедине, но и сын... Лев Михайлович теперь старался не задерживаться без особых причин на работе, потому что появилось нечто, что тянуло его уже домой. Он открыл для себя то, о чем не догадывался всю свою предыдущую жизнь - как интересно общаться и обмениваться мыслями с собственным отцом. За те полторы недели, что Михаил Израилевич пробыл в гостях у сына после той памятной субботы, они редкий вечер не находили возможность уединиться, когда все остальные домочадцы бывали чем-то заняты: кухонными делами, смотрели телевизор, делали уроки... Но все же откровенно делится мыслями они не могли, ибо их вполне могли услышать и Софья Иосифовна, и дети... И лишь еще один раз, когда вечером Софья Иосифовна задержалась в школе на родительском собрании, а дети до поздна гуляли на улице они вновь получили возможность свободно продолжить тот свой "субботний" разговор. Лев Михайлович заговорил о детях:

- Теперь я понимаю, почему Фира так сторонится евреев. У нее все подружки русские, да и мальчишки с которыми она как-то контачит тоже. Она на инстинктивном уровне отторгает многое, что так или иначе связано с евреями. Особенно любит на этой почве доводить мать.

- Ты хочешь сказать, что та осьмушка русской крови, что в ней течет, пересилила всю остальную еврейскую,- сделал вывод из слов сына Михаил Израилевич.

- В ее умонастроении - безусловно.

- Лева в этом нет ничего плохого, так как ни что иное, как одна из форм выживания. Мы ведь не имеем равных в деле выживания. Нас гоняли, унижали, уничтожали, а мы все равно выживали, находили места, страны, где можно жить и растить потомство. Наши далекие предки были современниками древних египтян, вавилонян, ассирийцев и многих других. Где те народы? А мы вот они, сохранили себя и свое первородство. Мы живем уже совсем в другом мире, среди куда более молодых чем мы народов. Они моложе и сильнее нас, но мы мудрее, опытнее. Пройдут еще тысячи лет, и многих из существующих ныне народов тоже не будет, появятся другие, а мы, мы останемся, став еще старше и мудрее. Но чтобы поддержать наше стареющее тело и не превратиться в некое подобие уелсовского "великого лунария"... Помнишь, ты в детстве любил читать фантастику и роман Уэллса "Путешествие с Земли на Луну", и там описано, что луняне так развили свои мозги в ущерб развитию тела, что с трудом передвигались на своих хилых ножках едва перенося свои огромных размеров мозги. Так вот, Лева, потому нам и необходимы эти контакты с более молодыми народами, чтобы вливать в наше стареющее тело молодую здоровую кровь. И такое постоянно случается, иной раз даже через насилие. Знаешь, что нам пришлось пережить в Гражданскую войну? О том не принято говорить, но нас местечковых евреев грабили, убивали и насиловали все кому не лень, и белые, и красные, не говоря уж о всяких там зеленых и прочих бандитах. И среди наших родственников были пострадавшие, и далеко не все еврейские женщина в Суроже не стали рожать после тех насилий, любыми способами избавляясь от плода...

Лев Михайлович внимательно слушал отца. Все это так не походило на то, что он слышал от него в детстве и юности, не говоря уж о том, что он изучал по гуманитарным дисциплинам в школе и институте, что он читал в газетах, слышал по радио и смотрел по телевизору. И весь тот официоз, сейчас становился для него таким мелким, локальным и даже каким-то несущественным, на фоне той глобальной идеи, которую ему рисовал отец. Этот невзрачный, скромный, и казалось бы стопроцентный советский пенсионер, сейчас ворочал в своей голове не "десятками губерний" как Ленин в стихотворной поэме Маяковского, а тысячелетиями, судьбами всего человечества. И в сравнении собственные переживания Льва Михайловича, связанные с работой, его радиовзрывателем, казались такими мелкими, несущественными...

- Наша основная сила знаешь в чем?- спросил вдруг отец.

- Ну, ты же сам сказал, в мудрости, огромном историческом опыте, накопленном евреями за несколько тысячелетий,- ответил Лев Михайлович.

- Не только. Мы выжили в первую очередь потому, что научились терпеть обиды и унижения и при этом не стремимся во чтобы то ни стало отомстить обидчикам. Нас ведь всегда обижали сильные мира сего, начиная от фараонов и кончая Гитлером и Сталиным. А почему?- вновь спросил отец.

- Не знаю, как-то не задумывался,- пожал плечами Лев Михайлович.

- Да нет, ты знаешь, но сам себе в том признаться боишься. Нас не любили и не любят едва ли не все народы живущие и жившие на земле. Эта нелюбовь сродни тому, как не любят молодые стариков, которые пытаются их учить жить и постоянно доказывают, что они умнее их. Эта нелюбовь не раз переходила в нетерпимость, ненависть. И самое страшное, что сами евреи эту ненависть часто провоцируют,- убежденно провозгласил Михаил Израилевич.

- Подожди отец... здесь я с тобой не согласен. Как же мы можем сами провоцировать ненависть к себе. Что же нам нарочно заставлять наших детей учиться не на пятерки, а на двойки, не поступать в ВУЗы, не делать открытия, не заниматься искусством, литературой и тому подобным, потому что мы во всех этих сферах человеческой деятельности, требующих умственных усилий, очень часто добиваемся успеха?- с долей возмущения возразил Лев Михайлович.

- Да нет Лева, не подводи всех евреев под один стандарт, этакое среднестатистическое "мы". И послушай отца, у меня все же более тридцати лет педстажа. Поверь, среди евреев этих самых талантов в процентном отношении не больше чем в среде любого другого народа. Бог, как его не называй, своими "поцелуями" примерно поровну всех наделяет. Но опять же, потому что мы старше и избрали в качестве национальной доминанты развитие не физических и даже не моральных качеств, это так широко распространенное среди более молодых народов молодечество, пассионарность. Этот идиотизм можно еще именовать и смелостью и мужеством и способностью на поступок. Нет, эту детскую болезнь человечества мы пережили еще несколько тысячелетий назад. Наша догма, развитие разума во всех его аспектах и в этом мы намного опережаем любой другой народ. Еще наши далекие предки так выстроили внутри еврейской семьи систему воспитания и образования молодого поколения, что у нас почти ни один талантливый человек не пропадает, почти каждый реализуется. Более того, не только настоящие таланты, но и просто способные евреи часто добиваются успехов, которых от них вроде бы и не ждут, они упорным трудом развивают эти способности до уровня таланта. Но понимаешь, все это привело к тому, что у некоторых евреев, как говорят сантехники "срывает резьбу". В результате уже и не талантливые, а просто способные, а иногда даже и бесталанные евреи начинают искренне считать себя гениями, только потому, что они евреи. По совокупности этих причин в ряде важнейших, наиболее престижных видов человеческой деятельности евреев становится слишком много, этот процент во много раз превышает их долю в численности населения той или иной страны, а можно сказать и всего человечества. Причем ряд из них ведут себя настолько нагло и вызывающе, часто лезут в те сферы, куда бы им не следовало лезть, во власть, например. Понимаешь меня?

Лев Михайлович собрал морщины на своем покатом лбу, но так до конца и не мог постичь мысль отца, тем не менее промолчал, продолжая слушать.

- Ну вот, к примеру, кто сомневается в гениальности Аркадия Райкина, или Фаины Раневской? Никто. Это всеми любимые артисты и никто не ставит им в вину, что они евреи и занимают или занимали на сцене не свои места. То же самое можно сказать про таких людей как Ландау или Пастернак. Но когда нагло лезут на самый верх хоть в артисты, хоть в ученые не столько за счет таланта, сколько за счет изощренной хитрости и изворотливости, которая, кстати, тоже "шлифовалась" не лучшими представителями нашего народа тысячелетиями и теперь служит оружием опять же далеко не лучшим нынешним евреям, которые мнят себя гениями... Вот это все вызывает уже ответную ненависть в первую очередь в среде интеллигенции того народа, среди которого живут те или иные евреи,- отец сделал паузу и пытливо посмотрел на сына.- Тот по-прежнему молчал. Тогда Лев Израилевич продолжил.- Ты вот говоришь, Фира достает мать тем, что в грош не ставит тех евреев-революционеров, которых перебил этот грузинский бандит? Действительно, очень умная девочка, она совершенно права, как говорится, устами младенца глаголет истина. Все эти Троцкие, Зиновьевы, Каменевы, Свердловы, Радеки и им подобные, именно они своими действиями привели к власти Сталина. Они очень хотели руководить Россией, русским народом, а вот русский народ сбросив царя не захотел чтобы им управляли евреи. Они предпочли грузина с уголовными наклонностями. По настоящему умный человек, прежде всего не должен считать себя умнее всех, даже если он еврей,- наставительно произнес последнюю фразу Михаил Израилевич.

Лев Михайлович немного подумав, и убедившись, что отец кончил излагать свои мысли, произнес:

- Так что же ты хочешь сказать, что и в приходе Гитлера к власти в Германии тоже евреи виноваты?

- А как же! Да если бы немецкие евреи были более скромны и осмотрительны, не выпячивали свое богатство и успешность, хотя бы в период когда Германию и большинство немцев унизили Версальским миром и разорили экономическим кризисом, поумерили бы свои аппетиты не одевали бы жен и дочерей в меха и жемчуга, когда большинство немцев просто голодало... Да разве смог бы Гитлер поднять такую волну антисемитизма и на этой волне прийти к власти? Именно немецкие евреи-рвачи во многом повинны в том, что миллионы евреев погибли в концлагерях и душегубках. Ты не помнишь, потому что совсем маленьким был, в войну, перед эвакуацией из Сурожа, многие тамошние и русские, и украинцы кричали нам вслед: вот придут немцы вас, гадов, достанут и к стенке поставят, а кого не поставят, мы сами добьем. А ты знаешь, что во время оккупации и в Киеве, и в Харькове, и в Литве не немцы, а полицаи из местных в основном вылавливали и уничтожали евреев, и не только по приказу, но и по личной инициативе, из чувства ненависти. И нас бы такая судьба ожидала, если бы не успели эвакуироваться. В христианском вероучении есть такое понятие, гордыня, и им объясняются едва ли не все беды. Очень мудрое утверждение. Гордыня евреев в том, что далеко не самые умные евреи своими деяниями и поступками возбуждают к себе вселенскую неприязнь, которая оборачивается бумерангом и бьет уже по всем евреям: погромами, делом Бейлиса, газовыми камерами, борьбой с космополитизмом, делом врачей-убийц. Не так же просто и Гитлер, и Сталин, а в средние века испанская королева Изабелла, или тот же фараон в древности могли осуществлять преследования евреев на государственном уровне? Нет, они опирались на одобрение своих деяний большинством населения стран, которые возглавляли. Тот факт, что в Гражданскую войну многие евреи стали видными большевиками вовсе не спасло простых евреев, не то что от массовых репрессий со стороны белых и зеленых, но и от тех же красных. Ну, об этом я уже тебе говорил. Я же хочу только заострить твое внимание на том, что после Отечественной войны стали в открытую говорить о евреях, погибших в немецких концлагерях и даже удосужились подсчитать, что там их погибло шесть миллионов. Так вот, сколько нас погибло в гражданскую войну и в сталинских лагерях никто и не считал, но поверь тот счет тоже шел бы на миллионы. Не слишком ли большая цена за то, что кто-то удовлетворил свою гордыню. Ладно если бы все эти Троцкие, Каменевы, Доры Явлинские, да всякие Джеки Алтаузены ответили за свои деяния только своими жизнями, нет из-за них же огромное количество совершенно невинных, мирных евреев пострадало, которые не делали революций, не работали в ЧК, не писали стишки с призывами снести памятник Минину и Пожарскому. Все эти шлимазлы поставили под угрозу само существование еврейского народа. А мы ведь действительно самый уникальный народ, нам возможно предначертано просуществовать от начала до конца человечества, во всяком случае до конца его обитания на планете Земля, и в этом наша богоизбранность. А поступки всех этих гордецов-героев, ставят нас на уровень всех прочих народов, для которых именно гордыня, а не разум превыше всего. Из-за таких деятелей и мы рискуем исчезнуть, сгореть в огне вселенской ненависти...

В комнате вновь повисло молчание, нарушаемое лишь проникающим через открытую форточку заоконным шумовым фоном. Лев Михайлович даже своим натренированным аналитическим умом не мог мгновенно, также как он "щелкал" математические задачи, объять, осознать высказывания отца.

- А ты Лева, в своей научной деятельности не делаешь ничего, что может вот также ударить бумерангом?... Тебя не обвинят, как сейчас уже заочно обвиняют и Эйнштейна и Оппенгеймера, обвиняют их прежде всего как евреев, как врагов человечества, создавших оружия, которое грозит гибелью всей планете? Обрати внимание, Курчатова за те же деяния, почему-то не обвиняют, вернее его оправдывают, де он бомбу был вынужден сделать, в ответ, опять же на то, что сделал Оппенгеймер.

- Я?... Лев Михайлович явно растерялся.- А что я могу такого сделать, чтобы меня проклинали, и потом, например от этого плохо станет моим детям, или даже всем евреям?

- Ну, как же, ты же как-никак, работаешь в оборонном НИИ, имеешь такую квартиру, кушаешь спецпаек... За так все это не дают, я то знаю,- пояснил свой вопрос Михаил Израилевич.

- Нет, отец... У нас разрабатывают чисто оборонительное оружие. А что касается вопросов уничтожения человечества, то я к этому не имею ни какого отношения. По этому поводу пусть совесть болит у тех, кто разрабатывает ядерные боеприпасы и средства их доставки. А наш институт тут никаким боком. Может потому и сидим тут в Сибири, а не в Москве,- уже со вздохом пояснил ситуацию Лев Михайлович.

- Ну дай-то... Хотя, знаешь, иной раз вроде бы и не виноват, и все делаешь как лучше, а получается, как я уже говорил... бумерангом. Вон, тот же Маркс, когда разрабатывал свои социальные и экономические теории, вряд ли думал, что через много лет после его смерти, его учение взорвет мир и в том огне наряду со всеми сгорят и многие миллионы его соплеменников. А ведь тоже сидел в кабинете, и хотел как лучше, творил... Потому, будь осторожен сынок, не допусти какой-нибудь ошибки. Хоть, как ты говоришь, и оборонительное твое оружие, а все же оружие и создается, как ни крути для убийства.

- Папа, в американских НИИ, или как их там именуют, я уверен, тоже полно евреев, и они так же разрабатывают всякие виды высокотехнологичного оружия... Риск, конечно, всегда существует, но благодаря нашим параллельным усилиям мы поддерживаем паритет сил между Западом и Востоком, что в конце концов и обеспечивает невозможность ядерной войны, ибо развязать ее все равно что совершить самоубийство,- на этот раз уверенно и безапелляционно заявил Лев Михайлович.

- Так-то оно так... но вспомни гордецов, или авантюристов всех мастей, а то и обыкновенных дураков. Иногда они добиваются неограниченной власти. И тогда не такие как ты, а они будут принимать решение, как и против кого применять оружие, которое вы создаете...


10


В один из тех же ненастных апрельских дней, когда уже стало ясно, что институт находится на завершающей стадии выполнения поставленной задачи - разработки ракеты нового поколения для зенитно-ракетного комплекса... Виктор Павлович Скворцов в этой связи пребывал в несколько расслабленном состоянии и не так "подгонял" отделы и лаборатории, как все предыдущие месяцы. Он взял небольшой "тайм-аут" и сидел в основном в кабинете, занимаясь чисто "бумажными" делами, которые за время "штурмовщины" несколько подзапустил. В один из этих "расслабленных" дней, к нему в кабинет без предварительного согласования заявился Ануфриев. Причем его вид говорил сам за себя: зам находился еще в более "расслабленном" состоянии чем директор, более того, он не совсем твердо держался на ногах.

- Разговор есть, Виктор Павлович,- Ануфриев не походил сам на себя и говорил довольно развязно, ко всему он без приглашения уселся напротив директора.

Если бы не спокойно-удовлетворенное состояние, директор, конечно бы, не потерпел такой фамильярности... но сейчас он лишь снисходительно заметил:

- Что такое Николай Константинович, впервые вас таким вижу. Что-то случилось, вы опять насчет Карлинского?

- Да черт с ним с Карлинским,- неожиданно резко, с гримасой отвращения отреагировал Ануфриев. Если его в Москве не смогли под статью подвести за антисоветчину, то мне и подавно не удастся. У него такие покровители, что нам не по зубам. Пусть, что хочет, то и делает, хоть весь институт сагитирует в Израиль ехать и евреев, и не евреев. Мне сейчас все едино,- зам бессильно махнул рукой.- Сколько раз я уже по своим каналам о нем в Москву докладывал - как об стену горох, никто не почесался. А мне, что больше всех надо? Везде, понимаете, везде они, куда ни плюнь. Как тут с ними бороться? - казалось Ануфриев, вот-вот зальется пьяными слезами.

- Ну-ну, успокойся, Николай Константинович... - директору вдруг стало жаль зама, и он решил временно, пока тот не слишком трезв, перейти на более свойский стиль общения.- Ты это... нако вот, водички выпей... Ты чем причастился-то так в разгар рабочего дня, не спиртом случайно? Тогда тебе воду лучше не пить, еще сильнее развезет,- с подозрительной усмешкой спросил Виктор Павлович.

- Так-точно... спирт... В лаборатории у Богачева угостили,- откровенно сознался чем вызвана его развязность и пессимизм Ануфриев.- Они там что-то отмечают.

- Ох уроды... в рабочее время, куда начальник отдела смотрит. И Богачев... он что прямо с подчиненными спирт трескает?!... Ну я ему!- возмутился директор.

- Не в рабочее, а в обеденный перерыв,- уже слегка заплетающимся языком счел нужным уточнить Ануфриев.

- И ты, значит, тоже с ними?... Ну хорош... Да как теперь они после обеда работать будут, если они там все примерно такие как ты!? А от тебя Николай Константинович я такого никак не ожидал. И это спирт тебе в голову стукнул, что ты решил прямо ко мне в таком виде заявиться?- от благодушного настроения директора не осталось и следа.

- Палыч... подожди... не шуми... Пойми их, они же столько во внерабочее время и по выходным провкалывали. Ну, прости ты их... они ей, Богу, имеют право на временный расслабон. Пусть отдохнут. Сам знаешь, они же потом сторицей отработают,- тоже перейдя на "ты", уже в открытую вступился за угостивших его разработчиков Ануфриев.

И директор под его аргументами действительно как-то "оттаял" и убрал руку от "внутреннего" телефона, по которому он уже собирался звонить начальнику отдела, чтобы тот разобрался с "загулявшей" лабораторией.

- Ты, Палыч, лучше объясни мне, почему у нас в высших сферах так много жидов? Насколько я знаю их в стране всего-то два миллиона, как тех же латышей, или туркмен. А где мы латышей видим... Ну в политбюро Пельше сидит, в балете Лиепа танцует, да в кино Артмане играет, ну еще один-два где-нибудь заметно мелькают и все. Туркмен вообще нигде не видно. А жиды, ну везде, кругом, куда ни плюнь. Телевизор включаешь, там на эстраде сплошные Кобзоны, Мулерманы, Мондрусы, в кинофильмах одни евреи играют, даже графов и царей они играют, даже фашистов сплошь евреи играют. Юмористы - все евреи, Карцев... этот Жванецкий... Да ладно, захватили они весь театральный и артистический мир, но я недавно такое узнал,- Ануфриев резко понизил голос и наклонился в сторону директора... Наш-то, председатель КГБ... так вот он оказывается тоже замаскированный еврей.

- Что-что... это ты про Андропова?... Не может быть!- из уст всегда сдержанного директора совершенно непроизвольно вырвался полувскрик.

Виктор Павлович, в общем-то, никогда не был антисемитом, но тем не менее не мог вот так просто поверить, что во главе такого ведомства могли поставить еврея. Это было слишком даже для его, в общем-то достаточно интернационального советского сознания.

- Точно... данные абсолютно достоверные, от верных людей, моих старых друзей. Поверишь, я даже про это говорить боюсь, вот только тебе как русскому человеку... Ты только никому... Да это еще не все... жена у Брежнева тоже еврейка... сто процентов. Теперь прикинь, половина академии наук, половина писателей, журналистов, артистов, художников, лучшие шахматисты почти все... все евреи... Сотая часть от всего населения Союза, а захватили столько престижных и командных мест... Ты знаешь почему их в Израиль стали выпускать?... Потому что во время какого-то заграничного визита Брежнева к его жене обратились тамошние евреи, дескать Виктория помоги своему народу. Вот она и помогла, уговорила Леню начать их выпускать... Понимаешь, как тут с ними бороться, если все у них в руках, даже КГБ, даже генсек... Я на днях просматривал личные дела всех наших разработчиков... У Богачева у единственного в лаборатории нет ни одного еврея... Вот потому я сегодня и не отказался с ними выпить... по-русски... А кто у нас в институте лучшим специалистом слывет а?... Верно, Глузман. Ты мне скажи, Палыч, почему так, что мы, русаки, совсем выродились, безмозглые что ли?... А может действительно правы те, кто говорят, что всех лучших русских в семнадцатом году перебили, да выгнали? Вот ты Глузмана хорошо знаешь... Почему он у нас первый ученый, а не Богачев, или вот ты хотя бы, образование ведь у вас одинаковое?... Скажи...- выпитый спирт, видимо, действовал все сильнее, Ануфриев произносил слова все с большим трудом, его пьяно качнуло в сторону, и лишь ухватившись за стол он удержался на стуле. Тем не менее, по всему, он не собирался уходить не получив ответа на свои вопросы.

Виктор Павлович никак не ожидал, что их панибратский разговор повернет в такое "русло". Впервые за два года совместной работы директор и зам так непринужденно и откровенно общались. Если до того директор довольно успешно выстраивал против Ануфриева "стену" сухих официальных отношений, то сейчас, против него же нетрезвого оказался настолько "беззащитным", что почти сразу сблизился с ним, на казалось бы официально несуществующей в Союзе почве - они оба являлись русскими. И, пожалуй, именно этот "пьяный напор" и то, что зам явно "вывернул" наружу свое нутро привел к ответной откровенности:

- Ох не знаю, что тебе и сказать Константиныч... вернее догадываюсь... Да, я действительно знаю Леву Глузмана уже более двадцати лет. Как один наш общий институтский знакомый говорил, всех бы евреев перебил, одного Левку оставил. И ведь многие у нас так мыслят, в целом к евреям относятся плохо, но к тем с которыми дружили персонально, относились очень хорошо. А Лева, он ведь действительно очень хороший мужик, без этой знаешь еврейской хитроватости, двойного дна. Ну а то, что он обладает редкими способностями и упорством - это факт, который он не раз доказывал и когда учился, и здесь. Вот жена его, та совсем другая, эта всегда с какой-то подковыркой смотрит, и без слов видно, что сказать хочет, дескать, все вы русские тупое быдло.

- Ну ладно, то что твой Лева сам по себе действительно нормальный мужик, я пожалуй согласен. Но я тебя про другое спрашиваю. Почему именно он и никто другой обладает такими редкими способностями, именно еврей, а не русский, хохол, или татарин. У нас тут собраны сотни человек с высшим техническим образованием, многие имеют степени, даже докторские. А все равно лучший изо всех еврей. И ведь в большинстве других НИИ точно такая же картина. Да чего там НИИ, вон я с гуманитариями разговаривал, лучший советский киноартист Смоктуновский, киноактриса Раневская, лучшая балерина Плисецкая... Вот как ты мне на этот вопрос ответишь?- Ануфриев, навалился грудью на стол, видимо опасаясь, что его снова "качнет", и упер немигающий взор на директора.

- Ну, как тебе... Ты же сам частично на свой же вопрос и ответил чуть раньше. Действительно, и в гражданскую войну очень много образованных русских было уничтожено и изгнано. Вон Сикорский в Америке, а не у нас вертолеты изобретал, Зворыкин первый кинескоп опять же не у нас а за бугром сконструировал, да и много таких примеров, просто у нас их скрывают. Ну а широкие народные массы у нас до революции были сплошь либо неграмотны, либо малограмотны. Они, конечно, получили возможность учиться, ну то есть такие как мы с тобой и тот же Богачев... Я, признаюсь тебе, и сам над этим думал, почему, например тот же Королев добился таких больших успехов в освоении космоса, а как умер, так вся наша космическая наука забуксовала. Королев русский, но он из среды старой русской интеллигенции. Понимаешь, за ним много поколений образованных людей, культурная обстановка окружала его с детства, он впитывал ее с детства. Потому он и в гимназии и дальше начинал уже учебу с более высокого уровня, чем такие как мы с тобой. А вместо него встали как раз такие же как мы с тобой, у которых родители читали по складам, а деды вообще вместо подписи крест ставили. Не можем мы, нынешние русские интеллигенты вышедшие из рабочих и крестьян, то есть интеллигенты в первом поколении полноценно заменить старую русскую интеллигенцию из дворян и других дореволюционных привилегированных классов, купцов, духовенства. Хоть я сейчас, возможно, скажу антисоветскую, крамольную мысль, но чтобы воспроизводить тех же гениев, одной большевистской атаки не достаточно, надо несколько поколений воспроизводящих друг друга в спокойных условиях высокообразованных и высококультурных людей. Конечно, бывают исключения. Тот же Ломоносов сразу в первом поколении стал ученым, но даже он если быть до конца откровенным стал первым крупным русским ученым, именно крупным, но вовсе не великим, как его именуют. Открытия его в масштабе мировой науки не так уж велики. Ну, открыл он атмосферу на Венере, но даже это открытие он сделал одновременно с каким-то американцем. Так того американца даже имени мало кто знает, а не то что великим или выдающимся ученым считают. Ломоносов далеко не ровня Эйлеру, Гельвецию, Ньютону, ученым творившим примерно в то же время что и он, не ровня и более поздним, нашим Лобачевскому и Менделееву, потому что его сдерживало то что он слишком поздно выучился и не рос с детства в окружении грамотных людей, не имел образованных, культурных родителей. Конечно, благодаря природным способностям и упорству он высоко поднялся, но несомненно то что он был интеллигентом в первом поколении сильно ограничило его возможности. То же самое можно сказать и о многих нынешних наших научных работников. А вот Лева... у него ведь отец не из навоза, он учитель математики, совсем недавно он у него гостил. И более далекие предки, насколько я знаю, не землю пахали, и не на заводах вкалывали, а торговлей занимались, тоже мозг тренировали и все были грамотные. У них там в местечке, откуда он родом, еще в прошлом веке, в черте оседлости, свои школы организовали и уже сто и более лет назад все дети поголовно учились. А у меня, сто лет назад, даже плуга не знали, сохой пахали и избу по-черному топили, о школах и слыхом не слыхали, и почти у всех так. Вот и прикинь, даже при равных способностях, кто в той же науке большего добьется, кто с детства окружен грамотными много читавшими и много знающими родичами, или такой как я, или ты, или тот же Богачев, у которого прадед бурлаком по Оке ходил. Постигаешь мою мысль? Потому, даже Ломоносов, при всех своих сверхспособностях и тяге к учебе так и не поднялся до уровня Ньютона или Эйлера.

- Потому и мы с тобой не такие как твой Лева?- не то спросил, не то констатировал факт Ануфриев.

- Да нет, тут не совсем то. С Левой мог бы потягаться русский обладающий такими же способностями от природы... Ну, а мы с тобой, боюсь если бы даже занялись не руководящей, а чисто научной деятельностью, нам бы с ним никак не сравниться. Он, я тебе повторяю, уникум, особенно в вопросах математики. Он еще в институте выделялся. У нас на курсе таких трое было, он и еще пара светлых голов. Один русский, второй точно не знаю, не то хохол, не то белорус, а может еще кто, я его плохо знал и фамилию забыл, какая-то типа польской. Они на спор дифференциальные уравнения любой сложности без бумаги в уме решали и преподавателя вопросами могли забить. Ну и что на выходе, где они? Один вообще институт не закончил, спился. Второй хоть и кончил, но тоже куда-то сгинул без следа. А Лева вот он, краса и гордость нашего НИИ. После института его в аспирантуру не по блату, а именно как светлую голову взяли, ну а меня как общественника, активиста и кандидата в члены КПСС. У нас в аспирантуре где-то половина была подающих надежды, а вторая половина блатных, типа вот этого Карлинского и активистов-общественников, типа меня...

Виктор Павлович редко курил, но сейчас у него спонтанно появилось нестерпимое желание. Он достал пачку болгарских сигарет закурил, глубоко затянулся, будто жаждущий приник к освежающему источнику.

- Дай сигаретку, Палыч... Да это я не хуже тебя знаю, как в эти аспирантуры да адьюнктуры поступают, хоть самому и не пришлось учиться. Но кое что ты мне разьяснил... спасибо. Значит верно говорят, без евреев наша наука не потянет это соревнование с американцами, ни в космосе, ни в области вооружений?- Ануфриев вытащил из протянутой пачки сигарету

- Константиныч, еще не известно у кого в соответствующих структурах больше евреев, у нас, или у них,- выпустил через нос дымную струйку директор, давая прикурить Ануфриеву от своей сигареты.

- И опять ты в точку попал. Слушай, а может специально всю эту гонку вооружений жидье устроило, что бы и тут и там на теплых местах сидеть, дескать без нас вы в этих делах никак не обойдетесь. А тем временем кто-то на них пашет, сеет, хлеб убирает, бревна таскает, а они математикой, физикой занимаются, на скрипочках поигрывают. Я на заводах у станков никогда ни одного еврея не видел, не говоря уж о сельском хозяйстве. Наверное, и в Америке вряд ли есть фермеры-евреи, зато ученых и миллиардеров, пруд пруди. Как думаешь Палыч?- Ануфриев вроде несколько оклемался, во всяком случае язык уже не заплетался и его больше не качало.

- Да ну тебя, Константиныч... Понесло тебя куда-то. Я тебе объясняю ситуацию на основе достоверных фактов, а у тебя одни фантазии, чуть что сразу всемирный еврейский заговор видишь. Уж очень ты к ним неравнодушен. Не завидуй, будь терпимее. Поверь, с евреями можно жить и тем более работать. Ладно, гляжу ты сегодня не в форме... давай-ка лучше домой иди, я тебя отпускаю, поспи. И ступай через черный ход, а то увидят тебя такого, что подумают... зам директора и под шафе. Знаешь, как от тебя спиртягой прет? Иди, Константиныч, иди. А я все же прикажу начальнику отдела взгреть Богачева, чтобы неповадно было,- директор взялся за трубку внутриинститутского телефона...


11


К июню завершили все предварительные разработки и на заводе при НИИ приступили к сборке опытных образцов. В августе на полигоне госкомиссия должна была принимать новую ракету, а весь июнь и июль отводился под контрольные испытания. Непосредственно до схемы самоликвидации у Льва Михайловича руки все не доходили. За Карлинским по прежнему "приглядывал" старший группы Потехин. Но он тоже по горло был занят доводкой других более важных узлов ПИМа. Контрольные пуски на полигоне имели целью выявить те неисправности систем ракеты, которые невозможно определить в лабораторных условиях. Устранение этих неисправностей и окончательная доводка осуществлялась уже в ходе стрельб. Ракета полетела только с третьего раза, потом возникли проблемы стыковки с наводящей ракету станцией, ну а в конце-концов самым слабым местом оказалась головка самонаведения, которую разрабатывала спиртолюбивая лаборатория Богачева. В ликвидации больших и малых неурядиц приняли участие все лучшие специалисты института, и конечно же Лев Михайлович, в своем лице представлявшей нечто вроде институтской службы техпомощи. Он помогал, если не с удовольствием, то в охотку, и всякий раз забывая о сне и даже о еде. Он так любил сам процесс поиска неисправностей, ему очень нравилось, что на него надеяться, ему верят, считают лучшим...

Когда ракета, наконец, стала наводиться и поражать мишени, выяснилось, что радиовзрыватель - это единственный узел, который почти не нуждается в доводке. Он работал отлично, и область разлета осколков надежно "накрывала" любую даже самую маневренную мишень, независимо от интенсивности помех. А "почти" относилось, увы, к схеме самоликвидации. Отданная на откуп Карлинскому, она оказалось единственной до конца не проработанной схемой относящейся к радиовзрывателю. Самого "диссидента" в командировку на полигон не взяли, резонно решив, что такой балласт возить с собой ни к чему, да и схема за которую он отвечал была настолько маловажна и второстепенна... Так казалось всем без исключения. Карлинского с подачи Ануфриева, даже посчитали возможным отпустить в отпуск, дабы он убрался в свою Москву и не "канифолил мозги" жен ученых, пока их мужья находятся в командировке на полигоне.

Во время очередной испытательной стрельбы выпустили две ракеты по одной мишени. Уже первая поразила цель, а вторая должна была самоликвидироваться по команде с земли. Команду подали, но самоподрыва не последовало. Ракета самопроизвольно пролетела еще несколько километров и упала в безлюдной тайге. Потом за ней послали тягач, привезли, разобрали и выяснили, что "диссидент" сконстролил такую схему самоликвидации, которая совершенно не соответствовала параметрам новой ракеты, и естественно просто не могла на ней работать. Как на это не обратили внимания еще во время стендовых испытаний? То была какая-то необъяснимая случайность, там ее проверяли всего раз, и в тот раз она каким-то чудом сработала - видимо Карлинский был по природе редкий везунец, к тому же на эту схему вообще обращали минимум внимания - сработала и ладно, зачем перепроверять такую ерунду. Не обратили внимания и на маловажный инцидент с отсутствием самоподрыва и на полигоне, ведь в том же пуске в очередной раз выявили крайне нестабильную работу головки самонаведения. Этот недостаток надо было устранять в первую очередь. А схема самоликвидации? Да кому она нужна, никто не сомневался, что на нее члены госкомиссии вообще внимания не обратят. Ведь оценку новой ракете будут давать по стабильности поражения мишений, а не по стабильности ее самоликвидации.

Лев Михайлович, впрочем, стал переживать за самоликвидацию и хотел заняться схемой лично, и если бы ему дали такую возможность... Но ему не дали. Директор лично попросил его срочно "впрячься" в работу по устранению неполадок в головке самонаведения, выручить Богачева. А на робкую реплику Льва Михайловича: "Витя... у меня же самоликвидация не работает", директор его возмущенно осадил:

- Побойся Бога, Лева, какая самоликвидация! Если "головку" до ума не доведем, нам всем тут наши собственные головы поотрывают, понимаешь? У Богачева полный завал, не знает что делать. А кто ему лучше, чем ты сможет помочь? А эту самоликвидацию поручи старшему группы ПИМа. Целый кандидат наук, пусть делает, раз Карлинского не смог проконтролировать...

Потехин хоть и являлся кандидатом наук, но имея такого завлаба привык прятаться за его "широкую спину", знал, что тот всегда поможет и подправит. Потому, получив задание прямо на месте "пересчитать" и доработать схему самоликвидации... Он это добросовестно сделал, но в полигонных условиях оказалось крайне сложно сделать все то, что не удосужился сделать Карлинский во время лабораторных испытаний на стенде. И в этот раз Потехин очень надеялся, что поможет Лев Михайлович, все проверит, укажет, поправит... Но Лев Михайлович на этот раз не смог, ибо до самых августовских показательных стрельб для госкомиссии был полностью задействован на доводке головки самонаведения, отдавая этому делу как всегда всего себя. Потому схема самоликвидации пошла без его "рифтовки", в том виде в каком ее смог собрать Потехин. И если бы на контрольных пусках она не сработала... Но она сработала и в целом испытания прошли блестяще, и ракету приняли на вооружение и все ее схемы и узлы утвердили, после чего всю документацию передали на предприятия оборонной промышленности для массового производства и перевооружения войск.

Потехин честно доложил завлабу, что не уверен в стабильной работе собранной им схемы самоликвидации. Транзистор, основной элемент, вырабатывавший импульс для подрыва не всегда его формировал с требуемыми параметрами: нужной крутизной переднего фронта и плоской вершиной. Иногда он получался чрезмерно "заваленный" и "остроконечный".

- Схему всю "пересчитал" проверил?- задал вопрос Лев Михайлович.

На что услышал естественный ответ добросовестного, но во всем остальном достаточно среднего советского научного работника, который в свои сорок два года, благодаря работе под началом сильного руководителя достиг "кандидатского потолка" и отлично осознавал, что для "доктора" у него нет ни способностей, ни связей:

- Вы же знаете, это невозможно сделать здесь, в полевых условиях без ЭВМ и стендовых проверок.- И тут же откровенно добавил.- Я думал, что вы найдете время и сами подключитесь...

Лев Михайлович пошел к директору и заявил, что с самоликвидацией проблемы и ее надо по-новой серьезно "прощупать". Но Виктор Павлович не разделил беспокойства старого друга:

- Лева, голубчик ты мой! Да наплюй ты на нее. Такую махину дел своротили, ты один сколько сделал, чудо-радиовзрыватель сконструировал, головку самонаведения, которой у Богачева двадцать рыл два года занимались, сколько спирта дармового выжрали за это время, а толком так и не сделали, чуть нас всех под монастырь не подвели... А ты, ты ее за две недели прямо здесь в поле до ума довел. Да ты спаситель наш, Лева. Представляешь, с министром говорил... доволен... меня хочет на героя соцтруда представить... Лева, ты меня знаешь, я в долгу не останусь. Мне Министр приказал списки на награждение предствавить... я тебя на Трудовое Красное Знамя подам, сдохну, а тебе орден пробью. Ну, а с орденом ты точно на повышение пойдешь, отдел возглавишь...

Лев Михайлович слегка покраснел от смущения и сняв очки теребил их в руках:

- Спасибо Витя... ты настоящий друг... Но все-таки, как же быть с самоликвидацией, мало ли чего?

- Забудь Лева... Во время приемных стрельб она сработала?... Сработала. Какие к тебе претензии? Никаких. Все, наша ракета уже принята на вооружение. Так что успокойся и выбрось из головы. Пора уже о будущем думать. Уверен, у тебя уже есть на этот счет гипотетические наметки. Так, что жду от тебя новых идей и предложений. И еще, Лева, это только между нами. Мне тут намекнули, что в ближайшем будущем я уйду в Москву, в один из тамошних НИИ. Если выгорит, я, кровь из носу, и тебя тоже перетащу, верь мне. А с этой самоликвидацией, если у тебя так свербит, можешь внести предложение на ее доработку...

Так и не суждено было Льву Михайловичу самому заняться этой злополучной схемой. Сначала, после триумфального возвращения с полигона он ушел в заслуженный отпуск. Всей семьей они отдыхали по путевке в Сочи. Потом... потом пришлось ехать в Сурож, хоронить отца. Всего-то полгода и прожил Михаил Израилевич после посещения семьи сына, так что получалось приезжал как бы проститься. Потом... потом Виктору Павловичу "пришла" звезда Героя Соцтруда, Богачеву "Трудовое Красное Знамя", а Льву Михайловичу "Знак почета". Начались отмечания, банкеты, пьянки-гулянки... Лев Михайлович любил поесть, но здесь поводов для чревоугодия было слишком. У него и до того нередко болел желудок и кишечник, на что он не обращал никакого внимания. Но здесь на одном из "обмываний" ему стало плохо прямо за столом, боли из эпизодических стали постоянными. Пришлось госпитализироваться...


И все - у Льва Михайловича, до того никогда не прибегавшему к помощи медиков, за исключением стоматологов... у него обнаружили рак поджелудочной железы. Ему про то, конечно, не сообщили, но он и сам осознавал, что его дела неважные и естественно о схеме самоликвидации уже не вспоминал. Он еще мог приказать своему мозгу делать сложнейшие расчеты, но он уже не мог отдавать приказы организму, подточенному многолетним невниманием к собственному здоровью, особенно в периоды когда он весь отдавался любимому делу и непроизвольно расходовал НЗ своих жизненных сил, для того чтобы делать свои "секретные" разработки удивлявшие и восхищавшие окружающих, обеспечиваших ему уважение и авторитет в узком кругу научных работников-оборонцев... В один из погожих апрельских дней 1977 года, как раз через два года после его последнего разговора с отцом, Лев Михайлович Глузман сорока восьми лет, доктор..., кавалер..., коммунист, скончался. До своих последних дней он верил, что сможет перебороть болезнь, подняться и вернуться к своей работе... насладиться ею. Не все получают удовлетворение от чего-то низкого, постыдного, но умирают все одинаково, все равно от водки, СПИДа... или научной деятельности. Он же на больничной койки мечтал вернуться в свою лабораторию, не зная что Скворцова, переведенного в Москву, уже сменил Ануфриев, что в институте, "кто надо" уже знали о его смертельной болезни, и потому на его место уже назначили нового завлаба... О так до конца и не доработанной схеме самолквидации в своих полубеспамятных грезах Лев Михайлович не думал, как и о предостережениях отца о "бумеранге". Да и как можно было предположить, что именно эта злополучная схема по стечению обстоятельств, оставшаяся вне его внимания выступит в роли того "бумеранга".


После смерти мужа Софья Иосифовна с удвоенной упорством и энергией начала хлопотать о предоставление семье права выезда на историческую родину. Хлопотала более четырех лет. За эти годы ее русофобские настроения достигли своего апогея. Она уже не испытывая сдерживающего влияния Льва Михайловича во всеуслышание хаяла Советский Союз и все русское, начиная от климата и кончая балалайками. На этой почве у нее участились ссоры с дочерью. Фира, напротив, становилась все более, не то что советской, сколько именно русской. При получении паспорта, она даже настояла, чтобы ее имя, значащееся в свидетельстве о рождении, Эсфирь, заменили на Елизавету. И когда она поступала в Новосибирский электротехнический институт, там ее уже звали Лизой. А когда в 1982 году разрешение на выезд было, наконец, получено Фира-Лиза, уже готовившаяся к защите диплома, ехать в Израиль наотрез отказалась...

Софья Иосифовна поехала с сыном, едва он закончил школу, она очень хотела, чтобы высшее образование Илья получил именно там, не сомневаясь, что все заграничное, в том числе и образование лучше советского, русского. Они ехали не наобум и не в пустоту. Ее родной брат и двоюродная сестра сумели выехать в Израиль еще во второй половине семидесятых годов. В письмах, они хоть и без излишних восторгов отзывались о жизни на "земле обетованной", но и не отговаривали, дипломатично уходя от прямых вопросов общими ответами типа, жить здесь можно, разве что после Сибири покажется жарковато...


Родственники, конечно, на первых порах помогли, но действительность так отличалась от того, что рисовала в своем воображении Софья Иосифовна... Израиль оказался, увы, совсем не раем. Самой неприятной проблемой явилось то, что Софья Иосифовна оказалась неспособной быстро выучить новый язык. А без хорошего знания иврита, да еще с учетом того, что ей уже исполнилось пятьдесят... В общем, ни о какой работе по специальности не могло быть и речи. Родственники помогли, брат взял ее работать продавцом в свой магазин... где он занимался наследственным делом, торговал рыбой. Зато на удивление легко и органично вписался в новую жизнь сын. Он не пошел учиться, он тоже пошел к дяде помогать ему в семейном бизнесе. Довольно скоро Илья преуспел на данном поприще, и стал уже не подручным, а компаньоном дяди. Видимо сыграли роль наследственные гены, дядя и племянник составили успешный торговый тандем. Их торговля так процветала, что Софья Иосифовна могла уже не позориться за прилавком, а просто жить за счет сына. Тем не менее, она была крайне недовольна таким "раскладом". И частенько выговаривала брату, за то, что тот из ее сына, который должен был быть таким же ученым как его отец, сделал торговца рыбой. На что брат резонно отвечал:

- Софа, здесь не Союз, здесь не делают ракеты и здесь не нужно много ученых, а торговцы рыбой здесь нужны и очень уважаемы...

В сознании Софьи Иосифовны после всех ее неосуществившихся чаяний случился бы неминуемый надлом, если бы не одно непредвиденное обстоятельство. Брат во время одного из семейных праздничных застолий, будучи уже на поддаче, сделал замечания племяннику за то что он слишком уж осторожно цедит водку сквозь зубы:

- Кто же так пьет?! Ты что не видел, как пьют русские?! В тебе же тоже есть русская кровь, вот учись,- и дядя легко одним махом опрокинул в себя рюмку водки, ничуть не поморщившись.

То, что слетело с языка подвыпившего дяди, в тот момент не дошло до сознания племянника, но не ускользнуло от внимания сидевший рядом и, конечно, совершенно трезвой Софьи Иосифовны. Она не отстала от брата до тех пор, пока тот не признался о грехе их бабушки. Как младший брат оказался в курсе того, что до своих пятидесяти лет не знала старшая сестра?... Дело в том, что брат всю свою жизнь до эмиграции прожил в Суроже в доме своих родителей. И у него имелось куда больше и времени и возможностей узнать даже о такой тщательно скрываемой семейной тайне, чем у сестры, уехавшей оттуда фактически в семнадцать лет учиться в институт, а после окончания почти сразу же вышедшей замуж. Сестра брату поверила сразу, они никогда не врали друг другу. Конечно, она была потрясена. Но это потрясение, как ни странно, со временем вернуло ей стимул жизни. Началась коренная "ломка" ее, казалось бы, монументального мировоззрения. Она не сразу, но бесповоротно скорректировала свои взгляды. Теперь она уже уверовала в то, что люди "высшей пробы" это не просто евреи, а те, кто появились на свет от смешанных браков именно с русскими, желательно благородными, и их потомки. Именно с русскими, даже украинская кровь Софьей Иосифовной ценилась намного ниже, не говоря уж о других. В этой связи из ее комнате убрали портреты Троцкого, Каменева, Зиновьева и заменены на изображения смешанных "дворянско-еврейских" артистов: Юрия Казакова в образе красавца Педро Зуриты из фильма "Человек Амфибия", Андрея Миронова, исполняющего свой "Остров невезения". А Иннокентий Смоктуновский, несмотря на то, что его русская мать была простолюдинкой, ею теперь уже безоговорочно признавался величайшим киноартистом всех времен и народов. А когда Софья Иосифовна принялась энергично выяснять кто же еще из известных людей той же "высшей пробы", и оказалось, что и кинорежиссер Эльдар Рязанов с ней "одной крови", она уже безоговорочно и свято верила в то, что это "племя" самое перспективное и выдающееся на планете, к которому принадлежала и она, и ее дети.

Открывшаяся ненароком тайна и смена мировоззрений Софьи Иосифовны положила конец затянувшейся ссоре между матерью и дочерью. Илья с Фирой-Лизой переписывались регулярно, а вот Софья Иосифовна демонстративно не отвечала на письма дочери. Сейчас же переписку срочно возобновили. Фира-Лиза в 1986 году вышла замуж за русского парня своего бывшего однокурсника по институту, чем уже совершенно не травмировала мать, а совсем наоборот. Она работала инженером на почтовоящичном предприятии в Новосибирске, куда ей помог устроиться не кто иной, как ставший к тому временем замминистра Виктор Павлович Скворцов. В 1988 году Софья Иосифовна из письма узнала, что стала бабушкой, у дочери родился сын. Теперь уже она буквально рвалась в Россию, в Сибирь к дочери, посмотреть внука, тем более, что в связи с Перестройкой в Союзе посещение родственников стало вполне возможным делом. Но с оформление документов получилась задержка, и тут задумал жениться сын.

Когда Илья отбывал обязательную воинскую повинность в армии обороны Израиля, там он познакомился с русскоязычной девушкой, так же призванной в армию... Софью Иосифовну совершенно не расстроило, что при скрупулезном исследовании родословной еврейской крови в жилах суженой сына оказался весьма незначительный процент, главное вся остальная русская с небольшой примесью белорусской. При знакомстве с будущей невестой, она лишь поинтересовалась из каких мест она родом и кто ее родители... и всячески давала понять, что они "одной крови", причем очень качественной.

В характере Софьи Иосифовны всегда имело место одна незыблемая черта - ненависть. Но в свете смены мировоззренческих ориентиров... нет она не исчезла, она сменила направление. Сейчас с той же силой, с какой раньше она ненавидела русских, она ненавидела, просто терпеть не могла "черных" евреев, то есть израильтян выходцев из Африки и прочих стран так называемого третьего мира. С ними у нее случалось немало бытовых конфликтов с самого начала их пребывания в Израиле. "Русские" евреи, как правило, были более образованные, предприимчивые и потому более успешные, чем "черные" евреи. Вообще-то Софья Иосифовна уже не могла жить без "тихой ненависти" к кому-то из рядом живущих, а "теоретическое обоснование" уже формировалось в ходе самого "процесса". Позже к не совсем полноценным евреям Софья Иосифовна стала также относить и некоторых бывших советских евреев из среды тех, кто имел кавказскую и среднеазиатскую кровь. Казалось в столь сложной "мозаике" нелегко ориентироваться, но Софья Иосифовна довольно органично существовала и даже не без успеха агитировала "переходить" в свою новую веру всех ее окружающих, в первую очередь, конечно, семью брата, сына, сноху и ее родственников...

Поехать в Сибирь у Софьи Иосифовны получилось только после развала Союза, в 1994 году, когда у дочери уже появился второй ребенок, девочка, а у сына со снохой свой сын. Вместе с Фирой-Лизой они пошли на могилу Льва Михайловича. Дочь за могилой ухаживала и та была в отличном состоянии. Нет, Софья Иосифовна не лила слез, не вспоминала совместно прожитые годы, она мысленно отчитывалась перед мужем, что дети выращены, поставлены на ноги, что уже есть трое внуков и все живут неплохо, так что Лев Михайлович может быть спокоен. Сама она не считала себя ни в чем неправой, ни в мыслях, ни в поступках, и верила что впереди у нее и ее близких все будет также хорошо.

Она не могла знать, что "нечто", случайно недоделанное когда-то Львом Михайловичем, с подачи некогда обожаемого ею диссидента Карлинского... Кстати Карлинский сгоношив уезжать из страны столько людей, сам ни из Союза, ни из России не уехал. В Перестройку он сумел сколотить некий капиталец, потом ловко воспользовался постсоветской приватизацией, и стал весьма заметным богачем... Так вот это "нечто" уже "описало круг" и наподобие бумеранга было готово вернуться, чтобы нанести смертельный удар уже не мертвому Льву Михайловичу, а по его живущим близким...


12


Та, последняя ракета, что разрабатывалась при активном участии Льва Михайловича Глузмана, успешно несла службу в линейных частях войск ПВО СССР. Во время учебных стрельб эти ракеты, как правило, без промаха и сбоев поражали любые мишени. Радиовзрыватель вообще работал безотказно. Вот только схема самоликвидации где-то в одном случае из десяти-двенадцати не срабатывала. Но так как случалось это нечасто, и те несамоликвидировавшиеся ракеты падали не причиняя никакого вреда на территории прилегающих к полигонам, то есть либо в безлюдной сибирской тайге, либо в столь же необитаемой казахстанской солончаковой степи-пустыне... В общем, на эти мелочи внимания почти не обращали, и схему эту так никто и не удосужился распорядиться доработать. Потом уже в России эти ракеты стали заменять на новые, модернизированные, твердотопливные. Старые же остались только на вооружении войск ПВО новых государств, образовавшихся после развала СССР.

Летом 2002 года войска ПВО Украины решили провести учебные стрельбы своих зенитно- ракетных комплексов. Раньше, в советскую бытность, стрелять ездили на уже упоминавшиеся полигоны в Сибири и Казахстане, расположенные в местах удаленных как от людских поселений, так и от трасс рейсовых самолетов. Но казахстанский полигон после развала Союза фактически перестал функционировать. Сибирский действовал, там по прежнему тренировались российские ракетчики и испытывались новые средства ПВО. Но ехать в Сибирь и платить "клятим москалям" за использование полигона, украинскому оборонному ведомству показалось "западло". Потому они надумали срочно "организовать" свой собственный полигон и проводить учебные стрельбы там. Более подходящего места, чем Крым не нашли! Сектор стрельбы располагался прямо над акваторией Черного моря и несколько в стороне от международной авиатрассы...


Сыну Ильи Лёве, бабушка с детства внушала мысль, что он является потомком невероятно талантливого деда, в честь которого его и назвали. И потому он чуть ли не обязан унаследовать его таланты. После его рождения Софья Иосифовна уже только и занималась воспитанием внука, фактически отстранив от этого дела не только сына, но и сноху. По спутниковой антенне она и сама постоянно смотрела передачи российского телевидения и к тому же приучила маленького Леву. Так и не выучившись толком говорить на иврите, Софья Иосифовна буквально заставила и сына и невестку дома говорить только по-русски, что бы внук рос в соответствующей среде. Так что не было ничего удивительного в том, что к своим тринадцати годам Лева по-русски говорил едва ли не лучше чем на иврите, и полностью уверовал как в то, что он потомок великого ученого, так и в то, что является носителем невероятно "качественной" крови, возникшей в результате "многократного русско-еврейского синтеза". Волевая бабушка доминировала в доме, и будущее внука определила она же - он поедет в Россию, в Новосибирск и там же окончит ВУЗ. Все израильское ей уже окончательно разонравилось, в том числе и образование. Если, живя в Союзе, она иной раз чуть не силком заставляла семью есть еврейские национальные блюда, то здесь также заставляла сноху или готовила сама в основном русские, особенно полюбила пельмени и всевозможные щи. И еще, она очень хотела, чтобы все ее внуки, наконец, встретились. С этой целью она вознамерилась лично везти Леву в Новосибирск, познакомить с теткой и двоюродными братом и сестрой, благо прямой самолет сибирской авиакомпании летал прямо из Тель-Авива в Новосибирск...


Зенитно-ракетные комплексы, что находились на вооружении украинских ПВО, были в основном старые, разрабатывались в шестидесятые-семидесятые годы. Модернизировать их после развала Союза Украине оказалось накладно, и потому стреляли старые комплексы старыми ракетами, коих в советское время произвели в огромном количестве, впрок. В том числе стреляли и ракетами, которые разрабатывались в НИИ, руководимом Виктором Павловичем Скворцовым, ракетами, радиовзрыватель на которой был создан под руководством Льва Михайловича Глузмана.

Стрельбы, в общем, проходили успешно. Старая советская техника, даже та, что выработала все сроки и подлежала списанию, работала по-прежнему надежно. Не мудрено, ведь ее в свое время разрабатывали лучшие умы не существующей больше великой страны. Так уж в той стране все было устроено, она работала в основном на гонку вооружений. Потому, производя низкокачественные и в недостаточном количестве товары народного потребления, продукты сельского хозяйства, она в то же время создавала высокотехнологичное, сверхнадежное и долговечное оружие. На это и рассчитывало украинское командование.

Один из выехавших на свежеиспеченный полигон зенитно-ракетный дивизион обстреливал средневысотную мишень, которую запустили над морем. Мишень - это радиоуправляемая с земли крылатая ракета, обладающая примерной скоростью, маневренностью и отражающей поверхностью истребителя или бомбардировщика. Эту мишень вовремя "засекли", взяли на автоматическое сопровождение и, как и положено по правилам стрельбы зенитными ракетами, обстреляли очередью из трех ракет... тех самых, на которых стояли глузмановские радиовзрыватели. Правила стрельбы рекомендовали стрелять тремя ракетами в реальном бою, чтобы увеличить вероятность поражения цели. Если летчик сумеет увернуться от первой, то от второй уже вряд ли, а от третий тем более. Непилотируемая мишень, конечно же, не обладала способностями маневрировать как пилотируемый самолет, и потому три ракеты по ней выпустили, чтобы проверить как эти "старушки", которым исполнилось по двадцать и более лет (для ракеты возраст весьма почтенный), поведут себя в реальном деле. Годы для "старушек" не стали помехой. Уже первая ракета поразила мишень и та, развалившись на куски, упала в воды Черного моря. Двум другим, выпущенным вслед за первой с интервалом в шесть секунд, мишени уже не досталось, и их надо было самоликвидировать.

- Цель поражена первой ракетой!- доложил офицер наведения.

- Самоликвидировать оставшиеся изделия!- тут же отдал команду командир дивизиона.

Офицер наведения нажал кнопку, которой подавалась команда на самоподрыв ракеты... Вторая ракета тут же послушно взорвалась, развалившись на мелкие фрагменты и ее отметка исчезла с экранов мониторов.

- Изделие по второму каналу самоликвидировано!- монотонно-спокойно доложил офицер наведения.

Он тут же нажал соответствующую кнопку для самоликвидации последней, третьей ракеты...

- Изделие по третьему каналу не самоликвидируется!!- голос офицера наведения непроизвольно дрогнул

- Как не самоликвидируется... ты что!? Жми еще!- заволновался уже и командир дивизиона.

Офицер наведения до боли в пальце давил и давил кнопку, но отметка от третьей ракеты не пропадала с экрана, продолжая лететь все дальше... за пределы "видимости" станции наведения, в сторону границы сектора стрельбы...

- Не самоликвидируется!- уже чуть не плача воскликнул офицер наведения.

Командир дивизиона и сам видел, что ракета улетает, что она более ему неподвластна.

- Черт с ней... еще несколько километров пролетит и сама упадет, а внизу там всюду море. Слушай мою команду! Никому лишнего языком не трёкать, третья ракета тоже самоликвидировалась. Поняли!?- он предупредил всех присутствующих в кабине управления солдат и офицеров, лиц боевого расчета, чтобы они случайно "не вынесли сор из избы". Да и какой там "сор", так пустяк. Дивизион успешно справился с боевой задачей, ну а то что одна из ракет не самоликвидировалась, и просто упала в море... Так кому это интересно, как она туда упала, в виде мелких фрагментов или целиком. А если и заинтересуются... так глубина Черного моря две тысячи метров, поди узнай в каком виде она под этой толщей воды лежит...

Но третьей ракете не суждено было просто так упасть в море, ни болванкой, ни в виде осколков, ей выпало выполнить то, ради чего ее создавали лучшие умы страны Советов - поразить цель. Какую цель? Ей было все равно. Орудие убийства, вышедшее из подчинения становится слепым, становится... бумерангом. Посланный с земли радиосигнал самоликвидации поступил на базу того самого транзистора, который "открывался" и формировал импульс на подрыв боевой части ракеты. Транзистор оказался одним из тех десяти, из той самой серии, которую так и не удосужился забраковать недалекий Карлинский, а потом то же не успел сделать из-за недостатка времени и отсутсвия условий старший группы, и до которого так и не дошли руки самого Льва Михайловича... Транзистор "открылся" под действием радиокоманды с земли, но на его коллекторной нагрузке выработался настолько некачественный импульс, что он не смог запустить схему подрыва точек инициирования БЧ, то есть самоликвидировать ракету. Так что она продолжала себе лететь, и действительно пролетела бы еще пять-десять километров, после чего неминуемо бы рухнула в море, выработав весь горюче-окислительный ресурс. Но как говориться, раз в жизни и незаряженное ружье стреляет.

Воздух над морем в тот день имел разную температуру и более холодный опускался вниз, а более теплый наоборот стремился вверх. Ракета попала именно в этот восходящий теплый поток и потому полетела быстрее и выше, чем значилось в ее тактико-техничиских характеристиках. Она вылетела далеко за сектор стрельбы, израсходовав относительно немного топлива: ей помогли как восходящие потоки воздуха, так и его разряженность на большой высоте. Она оказалась совершенно свободной, и пока в зону обнаружения ее бортовой приемной антенны не попал сигнал какой-то цели, она летела по той траектории, которую ей задали с земли. Но как только бортовой приемник зарегистрировал сигнал отраженный от цели... от цели с очень большой отражающей поверхностью в этот момент как и полагалось включилась головка самонаведения... Та самая, в доводке которой тоже самое активное участие принял Лев Михайлович. И все, недолгая свобода ракеты закончилась, она вновь стала выполнять команды, но уже не людей, а созданного ими ограниченного электронного мозга, счетно-решающего прибора, в функции которого входило автономное наведение ракеты на цель, когда таковое уже невозможно со станции наведения. То, что разрабатывал лично Лев Михайлович всегда отличалось сверхнадежностью. Потому головка оказалась столь же надежной, как и радиовзрыватель. Безошибочное устройство, точно вывело ракету на эту так доверчиво притянувшую ее большую и не совершавшую никакого защитного маневра цель...


Софья Иосифовна сидела в кресле рядом с внуком и дремала, предчувствуя встречу с местами, где она прожила, как ей сейчас уже казалось, лучшую часть своей жизни. Даже не Сурож, а именно Сибирь, она теперь считала своей истинной родиной. Она предвосхищала встречу с дочерью, как она будет помогать адаптироваться внуку, которого через три года собиралась там же "отдать" в институт. В ее мечтах все внуки должны стать большими людьми, ведь они имели гениального деда и такую "качественную" кровь. И всем им учеными становиться вовсе не обязательно, в России ведь теперь тоже капитализм и никто не запрещает заниматься любой деятельностью, не запрещено и становиться богатым, владельцем "заводов, домов, пароходов...". А чем ее внуки хуже всех этих Ходорковских, Абрамовичей, Ваксельбергов?... Они лучше их, ведь те евреи чистые, со старой гнилой кровью в жилах, хоть и со светлыми мозгами. А ее потомки кроме таких же мозгов имеют куда более здоровую кровь. И все дороги им теперь открыты. Можно и не в олигархи, можно куда угодно, но чтобы руководить...

В полусне Софье Иосифовне рисовались самые радужные картины будущего... Да-да именно из них и таких как они будет создана новая каста, которая совместит в себе лучшее, что есть в обоих народах и несомненно будет править в этой стране, именно им в первую очередь будут принадлежать ее богатства... То был счастливый сон, безо всяких тревожных предчувствий.

Лева-младший сидел в кресле у окна, стараясь не обращать внимания на периодически всхрапывающую бабушку. Он смотрел в иллюминатор и видел внизу голубое-голубое море без конца и края. Его старшие родичи так много ему рассказывали о России, своей Родине, что он и сам очень хотел ее увидеть, познакомиться со своими российскими родственниками. В отличие от бабушки он ни о чем не мечтал, он просто смотрел на эту залитую солнцем голубую бездну, что со всех сторон окружала самолет. Он сразу заметил в этой глобальной голубизне явно не вписывающийся в ее мирный, вечный покой, посторонний предмет. Что-то серебристое и продолговатое, оно снизу и сбоку приближалось, оставляя за собой инверсный след... Лева впервые летел на самолете. Израиль страна маленькая и там довольно быстро можно доехать из конца в конец на автомобиле... Что это такое? Может другой самолет? Но почему такой маленький, и что за след за собой оставляет, как истребители, которые ему приходилось видеть на воздушных парадах. Он хотел спросить бабушку, но та так спокойно и счастливо улыбалась во сне, что Лева не стал ее будить. Он вновь повернулся к иллюминатору. Это неведомое, оставляющее след было уже совсем близко...


При подлете к цели в радиовзрывателе автоматически начинал работать счетчик считывавший отраженные от цели импульсы. Счетно-решающий прибор ПИМа был устроен так, что в зависимости от соотношения скоростей ракеты и цели корректировался момент подрыва с тем, чтобы "накрыть" цель максимальным количеством осколков взорвавшейся ракеты. В разработке своего радиовзрывателя Лев Михайлович достиг просто фантастического процента "накрытия", до восьмидесяти процентов осколков: шариков, рифленых кусочков стали из которых состояла собственно боевая часть и прочих составных частей ракеты... Эти восемьдесят процентов со страшной силой прорезали, рвали, кромсали цель не оставляя ей ни единого шанса...


Лева-младший не успел ничего понять и даже почувствовать. Когда самолет подбросило после разрыва, один из рифленых осколков, пронзив корпус самолета попал ему прямо в сердце, и он уже не чувствовал ни ужасов разгерметизации, ни перепада давления, перегрузок возникших при падении вспоротого и расчлененного самолета, ни сам момент падения в воду с девятикилометровой высоты. Так и не проснувшись, то есть счастливой во сне погибла и Софья Иосифовна...