# Обманная весна

Максим Андреевич Далин

Еще одна повесть из цикла "Лунный Бархат". Личный враг Ильи Гринева - Смерть. Он начинает войну - но возможна ли победа?

... Бой продолжается,

Мой бой продолжается,

Мой бо-о-ой!

(тоном заклинания )

...Скажи, а под тем ли ты солнцем стоишь?...

(вкрадчиво)

... Я - пущенная стрела.

Нет зла в моем сердце, но

Кто-то должен будет упасть

Все равно...

( безмятежно и задумчиво)


Ночь - это бой.

Как всегда. Только теперь город тебе не чужой.

Фонари сеют на грязный снег лиловую мглу, тусклый, обманный, искусственный свет. В окнах кое-где горят редкие огоньки, но это - мнимое тепло. Иногда настороженное ухо ловит свист колес по заледенелой дороге, гул мотора или далекий грохот запоздалого поезда - но это мнимое движение. Истинна только тьма, правдив только холод. Ветер замер в заледеневших стенах, тени затаились в глухих подворотнях, небо затянуто рваными клочьями низких туч - и молчанье, и пустота, и мрак. И твоя собственная смерть подстерегает за каждым углом, твоя собственная смерть приподнимает губу над длинными рысьими клыками, твоя смерть, оставив мотоцикл, сплевывает окурок, твоя смерть следит за тобой, притушив темный огонь зрачков - твоя смерть ждет.

А ты крадешься проходными дворами в насторожившейся вязкой тишине, и слышишь смерть, и вдыхаешь ее сладкий холодный запах, и твои нервы натянуты звенящими струнами, и твоя тень прижимается к стене рядом с тобой. Ты пока живой - пусть смерть призадумается.

Этот город тебе не чужой - смерти тут не место.

День - лживая декорация. Днем люди самодовольны и равнодушны, люди слишком громко говорят, слишком часто хохочут - но это мнимая безопасность. Днем, в будничной суете, они забывают, что смерть стоит за каждым плечом - стоит небу стемнеть. Помнишь только ты.

Ладно. Пусть веселятся. Воевать за них - твое дело. Прочее - не имеет значения.

Весна тоже обманула тебя. Тебе так хотелось солнца, у тебя все вымерзло внутри; тебе так хотелось зелени - твои глаза слишком долго видели только снег, пепел и грязь - и что ж? Лживая картинка у тебя на календаре обещает солнце - а за окном пепел туч, снег, грязь и ледяной ветер вдоль мерзлой земли. Деревья черны, земля звенит под ногами, декабрьские морозы убили твой март. Весны больше нет.

Ночь, по крайней мере, честна. Ночью все имеет свой истинный облик.

И смерть, и ты.


Девушка была восхитительно красива даже сейчас.

Ее волосы цвета темной бронзы рассыпались по грязному снегу тяжелыми мерцающими прядями. Ее лицо, совершенно чистое, матово-белое, с лиловыми тенями вокруг огромных, темных, широко раскрытых глаз, выражало глубокое детское удивление.

Черная дыра между бровями. Длинные подломившиеся ноги в золотистых чулках. Короткая темно-зеленая курточка. Безмерно удивленные вишневые глаза.

- Кончай уже на нее пялиться, - сказал Грин. - Помоги лучше.

Иван с трудом оторвал взгляд от прекрасного удивленного лица.

- Ты, наверное, ошибся, - пробормотал он, еле ворочая языком в высохшем рту. - Ты, Грин, сумасшедший. Это - ошибка. Ты с ума сошел. И убийца.

- Я никогда не ошибаюсь, - сказал Грин. - Отойди от нее подальше. Она - молодая еще, такие обычно не дергаются, но береженого Бог бережет.

Он вытащил из рюкзака заточенную лопату с коротко обрезанной ручкой - как тянут меч из ножен. Иван теперь смотрел на него.

- Лопатой копали могилу, - прокомментировал Грин бесстрастным тоном инструктора. - Серебряный меч или могильный заступ - это то, что подходит лучше всего. Ну, меча у меня нет...

Он отодвинул Ивана в сторону и ногой в тяжелом башмаке откинул длинные волосы с девичьей шеи. Замахнулся лопатой - но Иван перехватил его руку.

Грин раздраженно дернулся.

- У нас времени мало, - бросил не злобно, а раздосадованно. - Она молодая, я думаю, что вполне может объявиться ее хахаль. Они такие вещи отлично чуют. Не хватало еще, чтобы...

Иван отпустил его руку. Девушке уже ничем нельзя было помочь.

- Знал бы, что ты такой слюнтяй, не стал бы связываться, - сказал Грин и с размаху опустил лезвие лопаты на белую шею девушки.

Ее тело содрогнулось. Ивана прошиб холодный пот, когда он увидел, как судорожно сжались и разжались тонкие белые пальцы. Голова отвалилась от шеи со странной легкостью, как будто у девушки не было позвоночника, а тело вылепили из марципана.

И тут Иван услышал этот вопль.

Вопль резанул по ушам, но сильнее - по сердцу, потому что услышался скорее изнутри, чем извне - дикий вой раненного зверя, в неописуемой, нечеловеческой скорби и ярости. "Дии-нкааа!!"

Иван увидел, как в арке, из которой пять минут назад выпорхнула девушка, пляшущие тени собрались в темную фигуру и эта фигура рванулась вперед с нереальной стремительностью.

Иван оцепенел. От материализовавшейся тени исходила смертная злоба и нелюдская хищная сила. Иван понял, что через миг будет убит, но был не в состоянии сдвинуться с места, не говоря уже о попытках защититься. Он успел разглядеть горящие красным глаза существа - и у него за спиной дважды глухо хлопнула "беретта" с глушителем.

Существо медленно осело в снег. Оказалось бледным парнем с блестящими русыми волосами. Его глаза уже не светились, но губы застыли в яростном оскале - из-под них отчетливо виднелись зубы хищника, белые и острые, с длинными лезвиями клыков.

Иван вздрогнул, услышав шаги, и обернулся. Подошел Грин с заступом и пистолетом.

- Убедился, сопляк несчастный?

Иван слова не мог вымолвить в свое оправдание. Грин взглянул на второй труп.

- Постарше, но тоже малолетка.

- Откуда ты знаешь? - спросил Иван сипло.

- Волосы чуток поседели, видишь, а лицо мало изменилось. Когда они старые, то иногда вообще в прах рассыпаются, а иногда седеют и сморщиваются. Этому - лет сорок пять - пятьдесят, не больше. А девка вообще свежачок. Не пуганная. Они не все так легко даются, не надейся.

Грин в один взмах отсек голову и парню. Иван снова увидел, как прошла судорога по телу мертвеца.

- Готовы, - сказал Грин. - Хорошо. Больше, чем по двое, они никогда не тусуются.

- Почему? - спросил Иван машинально.

- Сложно сказать. Они обычно ходят парами, обычно - один помладше, второй - постарше. Я думаю, это старший младшего кусает, убивает и превращает в нежить. Но почему так - Бог весть, - Грин усмехнулся. - Вроде учителя с учеником. Я так думаю. Постой с ними, я подгоню машину.

- Как же?

Иван представил себя в чужом дворе наедине с трупами - и его передернуло.

- Не ссы, малек, - сказал Грин. - У них чутье. Тут вряд ли кто-нибудь живой поблизости. Они не охотились, просто гуляли, а гуляют они в местах безлюдных.

- Почему ты решил, что гуляли?

- Не принюхивались. Девка слишком спокойно выскочила. Ну все, я ушел, - сказал Грин и действительно ушел в подворотню, на улицу, где они оставили автомобиль.

Иван остался во дворе. Тусклый фонарь освещал черные пятна вокруг трупов на утоптанном снегу.

"У них кровь черная, - думал Иван отрешенно. - Как тушь. Черная и блестит. Какой бред, - Иван рассеянно огляделся и остановил взгляд на голове, валяющейся в стороне от тела. Срез шеи казался совсем черным и глянцевитым, как битум на изломе. - У них нет костей? Что у них внутри?"

Иван затрясло от этой мысли. Почему-то это было так ужасно, что он едва удержал ноги на месте.

Послышался гул мотора и шелест шин. Иван дернулся, но сообразил, что это машина Грина, и отошел в сторонку. Раздолбанная рыжая "копейка" причалила к поребрику. В свете фар мостовая, снег, заляпанный черным, кусок газонной ограды, безголовые тела, головы, валяющиеся в грязи, сделались похожи на декорации к дикому спектаклю.

Грин вышел из машины и открыл багажник.

- Помоги их засунуть, - сказал он таким тоном, будто просил помочь погрузить мешок картошки. - В салон лучше не надо - во-первых, заметно, а во-вторых, потом ужасно воняет падалью. Они разлагаются моментом.

- Зачем их засовывать? - пробормотал Иван, досадуя про себя собственной тупости.

- А зачем надо, чтоб вампиры мозолили людям глаза? - ответил Грин вопросом же, подобрал головы и закинул их в багажник. - Ну, чего стоим, кого ждем?

Иван, тщетно пытаясь подавить приступ тошноты и ужаса, заставил себя прикоснуться к телу парня. Труп был холоден, неожиданно тверд, довольно легко сгибался в суставах, как пластмассовый манекен на шарнирах, и оказался неподъемно тяжелым. Иван отнес это за счет своих дрожащих рук и подгибающихся ног, поднял ледяную тяжесть, дрожа от напряжения, бросил в багажник с каменным стуком - и только успел отскочить в сторону. Его вывернуло на обледенелый газон, да так, что омерзительный вкус рвотных масс оказался во рту, в носу, чуть ли не в глазах - и уж явно в душе. Он постоял с минуту, мотая головой, боясь обернуться - и тут ему почудился ужасный смешанный запах ладана и гнилого мяса. Ивана вырвало снова, он стоял и кашлял, а сзади, от автомобиля, слышались такие звуки, будто Грин сыпал в багажник комья стылой земли. Потом раздался мягкий хлопок крышки - Иван понял, что Грин закончил все сам, и обернулся.

- На эту ночь достаточно, - сказал Грин, запирая багажник на ключ. - Молодняк, но все-таки... Ну все, кончай блевать, поехали.

Вид у него при этом был такой, будто состояние Ивана его позабавило, но все-таки не откровенно издевательский. Уже за это Иван был ему горячо благодарен. Вышло неловко.

Иван неуклюже забрался в машину и сел рядом с Грином. Он внутренне окаменел; все происходящее воспринималось как-то отстраненно, будто происходило не с ним, а с героем полузабытого запутанного фильма. События не укладывались в голове, да он и не пытался их уложить. Просто принять.

Принять несколько простых вещей. Я сижу в автомобиле Грина. Грин всегда знает, что делать. У него в багажнике пара трупов, но это не человеческие трупы. Все, вроде бы, понятно?

Этот... это... существо хотело меня убить. Грин опять меня спас, как всегда, когда кто-то хочет убить человека Грина. Одни враги, другие враги - какая разница...

Подумаешь - вампиры. Это нужно просто принять. Не думая. Все.

Грин включил зажигание.

- Грин, - сказал Иван, - он ее любил?

- Кто? - спросил Грин удивленно. - Ты о чем?

- Ну... этот... парень.

- Какой? Слушай, Джон, ты где, вообще?

- Я здесь. Я говорю... ну тот парень... Вампир, - выдавил Иван с диким трудом.

- Что - вампир? - Грин закурил и опустил стекло.

- Это ты - где? Я говорю - он ее любил? Да?

Грин коротко хохотнул, поперхнувшись дымом.

- Ванюха, ты чего? Я же тебе, вроде, все показал. Ты чего, так и не понял? Они оба - нелюди. Твари. Ходячие трупы. Кто кого любил, окстись!

Иван отвернулся.

- Он так... крикнул, - пробормотал он фонарям, мелькающим за стеклом. - Мне даже больно стало... Динка... Ее так зовут - Динка, да?

- У нее это на могилке написано, - бросил Грин, сворачивая на пригородное шоссе. - Ее так звали при жизни. Слушай, ты должен врубиться: если ты со мной, то должен четко себе кое-что представить. Ты много эффектной спецухи увидишь. Тебе батя потом объяснит, как они это делают и зачем это надо. Но все это - обман. Иллюзия. То, что они что-то чувствуют - иллюзия, то, что им больно - иллюзия, то, что они похожи на людей - иллюзия. Это отвлекает от главного: они - твари из ада. И убивают людей. Пьют кровь. Дошло до тебя?

- Она такая красивая была, - сказал Иван, все еще пребывая в шоковом безвременье. - И грустная. А стала...

- Если бы они воняли и разлагались на ходу, все было бы легче. Ты, Вань, такой забавный... по-твоему, враги должны и выглядеть, как враги, да? Чтобы тебе приятно было их отстреливать, как монстров в компьютерной игре, да?

Иван пристыжено молчал. Грин был прав. Грин был необычной личностью, вообще не способной на неправоту. Иван уже давно, еще в горах, понял, что даже если кажется, что Грин неправ, то это так, временное явление, а потом все равно окажется по-гриновски. Вот и сейчас - Ивана трясет, как под первым обстрелом, у Ивана голова пухнет от невозможных событий, Иван растерян - а Грин спокоен. Докурил, выкинул в окно бычок, скинул скорость перед постом ДПС... Лицо такое, как всегда. Ему не кажется, что все рушится, и что нельзя жить в мире, где возможны такие вещи, где мертвые не остаются мертвыми, где...

- Приехали, - сказал Грин и затормозил у обочины.

Вокруг был черный лес в белом снегу. Грин вышел из машины.

- Помогай давай, - сказал он Ивану спокойно и весело. - Чего расселся?

Иван вышел. Было очень холодно и очень темно. Фары выхватывали из темноты кусок обледенелого шоссе и черные прутья, торчащие из снега у обочины. Грин возился с багажником.

- Тяжелые, суки... Знаешь, интересно: пока ходят - легонькие, как перышки, следы в снегу, можно сказать, не продавливаются, а как сдохнут окончательно - гораздо тяжелее, чем средний жмурик. Просто неподъемные... Ну, ты чего, спишь?

Иван послушно взялся за твердую ледяную ногу в золотистом чулке. Его била крупная дрожь.

- Тащи ее сюда. В лес, в снег. Они быстро разлагаются, быстрее, чем люди. За пару недель одни кости останутся, а то и кости рассыплются, так что проблем не возникнет.

Какие проблемы, Грин? О чем ты? О милиции, да? О том, что нас могут искать, что мы убили людей? Они же не люди, да? И это не мы их убили - они уже были мертвые...

Грин вытащил из багажника их головы. Отошел подальше, зашвырнул за деревья. Отряхнул руки.

- Бр-р... - и рассмеялся. Если бы смех прозвучал нервно, Иван, быть может, что-нибудь понял бы.

Безголовые тела забросали снегом. Иван пытался бороться с мерзким ознобом, но его трясло так, что лязгали зубы. Снег казался холоднее, чем всегда - дико, смертельно холодным.

Закончив возню с трупами, сели в машину и Иван включил печку, пытаясь согреться. Теплее не стало. Вдобавок, Ивану показалось, что от печки тянет отвратительным сладковатым душком тухлого мяса, и он снова выключил обогреватель, глотая рвотные спазмы.

Грин взглянул на него, улыбнулся.

- Тебе плохо, малек?

- Нет, мне хорошо, - огрызнулся Иван.

- Все ясно, - Грин протянул руку и вытащил из бардачка плоскую фляжку. - Отхлебни и успокойся.

Иван выпил коньяка, как холодного чая. Потом еще немного. Стало чуть полегче и не так холодно, но острая пружина внутри грудной клетки никак не желала разжиматься.

Грин смотрел вперед, щурил глаза и насвистывал "Прощание славянки". Ивану хотелось с ним заговорить, но он не мог избавиться от ощущения, что опять скажет смешную глупость. Только когда за ветровым стеклом замелькали первые фонари, и пришлось затормозить у светофора, он решился.

- Грин, а их искать будут?

Грин посмотрел, снисходительно улыбаясь, как на ребенка, который боится отпустить папину руку.

- Ты не понимаешь, - сказал он с выражением привычного терпения. - Искать - некого. Они мертвые. Они не существуют. У них нет документов. Они - нечисть. В них никто не верит, милиция тоже не верит. Пойди, подойди к менту и спроси, верит он в вампиров или нет.

- Грин, - сказал Иван, внутренне содрогаясь, - а может, мы с ума сошли? Ведь вампиров действительно не бывает...

Грин рассмеялся.

- Малек, с ума по одиночке сходят. Только гриппом вместе болеют, помнишь? Ты просто неверующий. Мне батя все объяснил. Знаешь, Бог, ангелы, бесы - они все есть, только их не все видят. Для того, чтобы увидеть, нужен толчок. Определенное состояние души. Вот святые, например, те могут...

Иван нервно хихикнул.

- Ты святой, Грин?

Грин отвесил ему подзатыльник.

- Не богохульствуй. Нам это нельзя.

- Тогда как тебе...

- Потом расскажу, - Грин припарковался. - Пойдем ко мне. Не хочу тебя одного оставлять. Можешь глупостей наделать. Ты скажи, главное: ты мне веришь? Лично мне?

Иван на минуту запнулся. Все кругом летело в тартарары, но...

- Верю, - сказал он тихо. - Ты же знаешь.

Они вышли из машины, и Грин захлопнул дверцу.

- Нормально, - сказал он. - Теперь я за тебя спокоен.


Кухня была чистая и даже, в своем роде, уютная, но какая-то нежилая. У стен, выкрашенных дежурной голубой краской с серым бордюром около потолка, стояла стандартная, еще советская мебель из ДСП с белыми панелями, а на ней - толстая белая фаянсовая посуда. Плита сияла девственной чистотой. На окне отсутствовали занавески. У хозяина квартиры отсутствовал культ кухни. Очень чувствовалось, что в этом месте поддерживали чистоту в характерном армейском стиле, без всяких гражданских излишеств, и что питались тут бутербродами, пельменями и сухой лапшой, которую Жорик Замошников называл "бомжатским супчиком". На чистом и пустом столе стояли только громадные чайные чашки, сахарница и бутылка с каким-то тягучим сладким напитком, то ли ликером, то ли бальзамом, который рекомендовалось наливать в тот же чай.

Чай источал пар, был крепок до черноты и сладок, как сироп. Иван согрелся.

Грин сидел на табурете у окна и курил. Теперь на нем были только тельняшка и камуфляжные штаны, закатанные до колен. Именно его фигура, освещенная маленькой лампой, висящей на стене, а не под потолком, делала уютной эту кухню тоталитарного образца. Там, где жил Грин, было спокойно, тепло и не водились ни бесы, ни вампиры. Вокруг Грина стояла осязаемая грубая реальность, и это погружало Ивана в состояние тихого кайфа.

- Ты уверен, что хочешь услышать? - спросил Грин.

- Ну да.

- Неприятно, - Грин уставился на собственные руки и принялся крутить массивный стальной перстень с рельефной волчьей мордой - единственную свою феньку, еще с довоенной жизни используемую, как легальный аналог кастета. - Но если хочешь...

Иван закивал. Грин вытащил еще одну сигарету.

- Первый раз я увидел в горах, - сказал он глухо. - Перед госпиталем. Только тогда глазам не поверил. Думал, что шок у меня - башка-то, сам знаешь... Не хочется вспоминать, но будем уж по-честному.

- Бредил? - спросил Иван.

- Нет. В том-то и дело. Помнишь, когда вечером ждали вертушку, а дождались только к утру?

- Да помню, помню. Я бы забыл с удовольствием, но не выходит как-то. Уж отлично помню, как Вадик умер, как Тищенко умер...

- Я тоже умер бы. Помнишь, я стрелял?

- Еще бы. Тогда еще Батуев у тебя ствол забрал, думал, ты бредишь, боялся, что ты кого-нибудь подстрелишь...

- Я подстрелил. В упор садил. У него весь грудак вынесло. Но он, наверное, сходу восстановился, пули-то были обычные, а их серебряными надо... Я, если честно, не видел, куда он делся. Очень темно было и срубать меня начало...

- Кто он? - спросил Иван, чувствуя, что его снова начинает трясти.

Грин раздавил окурок в пепельнице из обрезанной гильзы и тут же закурил снова.

- У меня ужасно болела голова. Больше голова, чем плечо. Прямо хотелось тяпнуть ею о камни, так болела. И вдруг отпустила. Он мне руку положил на лоб.

Грин повернулся к Ивану и пристально посмотрел на него.

- Ты думаешь, умирать больно, да? Страшно? Ни фига подобного. Он мне положил ладонь на лоб, холодную - и все отпустило, жар отпустил, болища... Я смотрел на его незнакомую рожу и думал, что тыщу лет его знаю... и глаза, главное... тебе не объяснить. Всепонимающие. Друга.

Грин взял бутылку с бальзамом, посмотрел на нее, поставил на стол, достал флягу с коньяком и отхлебнул. Иван смотрел на него с ужасом и сочувствием, но Грин этого не видел. Он лежал с простреленным плечом, в темноте, на холодных камнях, под чужой багровой луной - и капелька пота сползла по его виску.

- Он сказал: "Потерпи еще минутку, брат. Все уже кончено. Я пришел тебя отпустить". Слово в слово. И стало так... славно... Дьявол, Ванька! - выкрикнул он. - Мне так хотелось! Так хотелось, чтобы он меня отпустил! Он ко мне нагнулся, так низко, что я почувствовал его дыхание. Лицом. Холодное, и от него пахло ладаном и смертью, спокойной смертью... Я все понял в один момент. У меня АК лежал под рукой - не знаю, откуда силы взялись дотянуться - и я всадил ему очередь прямо в грудь, куда-то между ключиц...

Грин перевел дух - и Иван тоже.

- Потом было ужасно больно, - сказал Грин буднично. - Везде. До утра было дико больно, потом в вертушке тоже... В госпитале говорили, что я три раза подыхал, а меня откачивали. И все время-то у меня было такое чувство, что меня туда, в боль, насильно пихают. Надоело все до тошноты, так надоело - ты представить себе не можешь. Только одно держало: все-таки я живу им всем назло.

- Я помню, - сказал Иван. - Все удивлялись, как ты выжил.

Грин улыбнулся и встал, чтобы открыть форточку. С улицы потянуло февральским морозом.

- Ненавижу этот запах, - сказал Грин, все улыбаясь. - Вот так они и пахнут. Зимой... Знаешь, Ванюха, я ведь до самого дембеля был уверен на все сто, что мне померещилось. Сотрясение мозга, контузия, то, се...

- А может...

- Не может, - Грин снова начал крутить перстень. - Ты сам понимаешь. Я позвонил тебе, потому что из всех наших, во-первых, только ты питерский, а во-вторых, я всегда мог на тебя рассчитывать. Я знаю, что ты иногда в состоянии не рассусоливать, когда надо действовать, что ты умеешь доверять и все такое...

Иван истово кивнул. Грин продолжал.

- Когда уже в Питере я встретил первую... Я сразу понял, что с ней что-то не так. Она была очень красивая, Ванюха... не как вешалки с подиумов, а просто красивая до невозможности и чистая. И такая же ледяная, как тот, в горах... Брат... Меня как током дернуло, и я стал проверять. Я к ней подошел, а она посмотрела на меня... всепонимающе... и говорит: "Тяжело тебе, да?" И до меня дошло, что она имеет в виду - жить!

Грин рассмеялся.

- Тяжело! У нее не было тени. Она была такая же белая, как эта, сегодняшняя, и у нее тоже не было тени и, считай, что не было тела. И этот красный отблеск в глазах, и запах... Они пахнут ладаном и зимой, иногда, сытые, ванилью, иногда, когда боятся - мятой. Всегда - чистотой.

- Значит, они могут бояться? - спросил Иван.

- Что другое, а бояться все могут. Им тоже приятнее ходить, чем лежать в могиле. А может, они боятся, что когда по-настоящему сдохнут, их души прямиком пойдут, куда заслужили. Думаешь, дьявол им припомнит прошлые заслуги?

- Ты так об этом говоришь...

Грин ухмыльнулся криво.

- Ты еще мало хлебнул. Я же сам в церковь пошел только после того, как поговорил с этой, городской - а по уму надо было сразу, как из госпиталя вышел... Нет ведь, я тоже был неверующий дурак и душу свою губил - ты хоть понимаешь, что неверие душу губит?

Иван неопределенно пожал плечами. Это было так дико слышать. Грин говорил о душе серьезно и убежденно. Почему-то от этого мороз бежал по коже, как будто Грин на его глазах превращался в старика. "Какая чушь, - подумал Иван. - Какой я дурак, действительно. Просто когда кто-нибудь не стыдится сказать об очень важных вещах вроде любви и веры, другим кажется, что это... фальшиво. А на самом деле Грин к этому пришел... и мне бы надо..." - но внутри что-то просто дыбом вставало от этих мыслей.

- Батя попался, что надо, - продолжал Грин. - Наверное, Бог его послал. Другой бы в дурку позвонил после моей исповеди, а этот слушать стал. Я потом ему показал кое-что, чтоб он во мне сомневаться перестал - и тогда он мне стал всерьез рассказывать. Знаешь, он много такого рассказал...

Ивану оставалось только удивляться. В глазах Грина загорелся горячий огонек, лицо сделалось одухотворенным и жестоким, он положил руку Ивану на колено - и сжал пальцы.

- Война не кончилась, - сказал он, глядя Ивану в глаза. - Война как раз в самом разгаре. Война между светом и тьмой, понимаешь? И тьма побеждает. Они - слуги дьявола. Ты знай - слуги дьявола не безобразные и не страшные. Они могут быть и очень красивые - это же соблазн, понимаешь? Они выглядят, как эта Динка - а на самом деле это просто мертвецы, представь: жмуры, в которых вселился дьявол. Они тухлые, гниют - а все остальное иллюзия. Дьявол - он отец лжи, понимаешь?

Иван начал понимать.

- Я объявил им войну, - сказал Грин, и это прозвучало без всякого пафоса. - Они убийцы, и судить их на земле нельзя. Они служат злу. Поэтому я их убиваю. Это обламывает дьявола, а их души отправляет в ад. Вот и все. И я просто хочу точно знать, ты со мной или нет.

- Я с тобой, - сказал Иван. - Как я могу тебя бросить в таком деле? Только моим ничего не говори, ладно? А то мама...

- Твоя мама тебя оттуда дождалась, - сказал Грин. - А теперь-то что... Ладно. Теперь по делу. Пули мне на заказ делают. Могильный заступ я достал. Хорошо бы еще серебряный меч, конечно, но это уже очень дорого выходит... Зато у меня есть хороший нож с посеребренным лезвием, и я знаю, где взять второй, для тебя. А еще тебе надо сходить в церковь. Чтобы была хоть относительная защита... сам знаешь. Ты крещеный, кстати?

- Крещеный, - сказал Иван, и получилось виновато. - Только крестик не ношу.

- Носи, - сказал Грин. - Надо. Не просто цацка.

Иван молча кивнул. Он несколько устыдился.

- Завтра к бате сходим, - сказал Грин. - Надо бы сегодня, но я ему звонил утром - он сегодня был занят. И потом, может, к лучшему, что ты уже все видел. Теперь тебе будет легче уверовать. Видел возможности дьявола?

Ивана передернуло. Разговоры о дьяволе и боге перестали казаться фальшивыми. Острая пружина внутри потихоньку разжималась. Стало тепло и заклонило в сон.

- Носом клюешь? - сказал Грин добродушно и насмешливо. - Хорошо. Успокоился. Пойдем поспим.

Он взял со стола чашки и сполоснул под краном. Потом убрал сахарницу и бутылки в шкаф, и стол стал холодным и пустым в стиле кухни. Иван вдруг почувствовал острую жалость к Грину, живущему в каком-то действительно скитском, монашеском одиночестве в этой квартирке, похожей на казарму, где не пахнет даже мимолетным присутствием женщин, моющему чашки, таскающему старую тельняшку и тяжелые шнурованные ботинки и в будни, и в праздники...

- Грин, - окликнул он. - Знаешь, я с тобой пойду, куда скажешь. Я ничего не боюсь.

Грин усмехнулся.

- Пошли спать... герой...

Комната была похожа на кухню. Она выглядела такой же аккуратной и нежилой. Серые обои с розовыми полосками. Люстра с двумя матовыми рожками, тщательно застеленная узкая кровать, старый платяной шкаф со стершимися дверцами, книжный шкаф, продавленное кресло...

- Ложись в постель, - сказал Грин. - Я себе спальник принесу.

Иван рыпнулся возразить, но Грин, как всегда, не стал слушать.

- Тебе надо выспаться, - сказал он тоном, не терпящим возражений. - А я привык.

Ивану оставалось только повиноваться.

Уже в темноте, устроившись на довольно-таки жесткой койке Грина, он смущенно спросил, чувствуя все ту же жалость:

- Слушай, Грин, у тебя же были кое-какие деньги... И ты работаешь... Чего ж ты... ну... поудобнее не устроился?

Грин хмыкнул.

- Оружие на гражданке - штука дорогая, малек, - сказал он и громко зевнул. - И серебро, между прочим, тоже денег стоит, а улетает - мама, не горюй. Машина вот - сам понимаешь, совершенно необходимая вещь, не таскать же их на горбу. И что, по-твоему, важнее: оружие или всякая дурь?

- А... - протянул Иван, чувствуя, как от стыда вспыхнули щеки. - Понятно...

- Спи, достал, - буркнул Грин и, судя по звукам, повернулся на другой бок.


Иван очнулся от кошмаров, когда за окном уже стоял серый день. Он с трудом открыл глаза; все мускулы ныли, голова была тяжела, как кирпич, и гудела, как улей.

Грин сидел в кресле и читал. Спальник был давно убран и комната приведена в идеально-нежилой вид.

- Ни фига себе, - сказал Грин с ухмылкой, отрываясь от книги. - Я думал, ты до вечера дрыхнуть будешь. Уже второй час.

Грин был, как всегда, в полном блеске, и глаза у него светились, и пряжка на ремне горела, и тельняшка смотрелась на его поджарой фигуре роскошнее, чем гусарский доломан.

- Мне такая дрянь снилась, - пожаловался Иван, с трудом садясь. - Мне даже в командировке сны снились спокойнее. А тут - руки какие-то тянулись из асфальта, мозги какие-то размазанные...

Грин приподнял бровь.

- Надо же, - сказал он задумчиво. - А я в горах дрянь смотрел, зато в Питере просто как младенец дрыхну. Восприятие разное. А может, это потому что мы в церкви не были. Иди умойся.

Иван поплелся в ванную, бросив по дороге взгляд на обложку книги Грина. Книга оказалась зачитанным дешевеньким Евангелием.

Иван плескал себе холодной водой в лицо и думал. Грин снова был так же недосягаемо высок, как и два года назад, в учебке, где Грин был старше по статусу, по возрасту, по званию и в принципе. Отношения "духов" с Грином здорово отличались от обычных. Он не гонял "молодняк", считая это, похоже, ниже собственного достоинства - "молодняк" сам лез вон из кожи, "молодняк" набивался Грину в свиту. Грин отмахивался лениво-снисходительно - а спустя некоторое время, Иван заметил, что в свиту Грина напрашиваются и старшие, а он и от них отмахивается с тем же лениво-снисходительным видом. А толкование этого редкого явления заключалось в том, что сам Грин был старшим по жизни. Он был настолько старшим, что это, похоже, чуяли и офицеры. В горах его спокойное превосходство стало еще заметнее.

Иван видел много дешевых понтов, но все понты, кинутые в присутствии Грина, вдребезги разбивались о его каменное спокойствие, веселую готовность к разумному риску и полное отсутствие страха. Иван ему даже завидовать не мог, только восхищался, почти благоговел - но в глубине души ждал, что в Питере, в мирной обстановке, положение переменится, и с Грином можно будет общаться на равных.

Не переменилось. Теперь Грин был, вдобавок, духовно старше.

Ну и ляд с ним, с положением.

Иван вышел из ванной, тряся мокрыми волосами. Из кухни пахло неопределенной едой.

- Жрать будешь? - спросил угадывающийся Грин.

- Ага, только домой позвоню.

Телефонный аппарат был старый, тяжелый, зеленый, растопыренный, как самодовольная лягушка. Он стоял на столике в прихожей, и стула рядом не наблюдалось. Звонить полагалось стоя и быстро - в этом был весь Грин.

- Алло, мама? - говорил Иван в телефонную трубку. - Это я... я, наверное, к вечеру приду... Да нет, это мы тут с другом... служили вместе... Да нет, просто выпили, посидели, спохватились поздно - уже транспорт не ходил... Ну извини, извини. Сегодня я тоже, наверное, поздно приду... Да нет, мы тут в церковь собирались... - последовала долгая пауза. - Нет, все в порядке. Просто он верующий, а я... ну вообще, почему мне с ним не сходить?.. Ну все, целую...

Иван повесил трубку. Интересно, почему ложь вызывает большее доверие, чем полуправда, полуправда - большее, чем правда, а чистой правде вообще не верят?

Иван вошел в кухню. На столе лежала буханка хлеба в пластмассовой тарелке, и стояли две жестяных миски с модернизированным "бомжатским супчиком": Грин добавил в лапшу майонеза, кетчупа, консервированного зеленого горошка и тушенки. "Бомжатский супчик" теперь прикидывался супчиком обыкновенным.

- Ну ты даешь, - сказал Иван, когда попробовал. - Это, оказывается, еще и есть можно...

Грин усмехнулся.

- Фирма веников не вяжет. Конечно, для некоторых, которые живут с мамой и трескают ежедневно домашние пончики с сахарной пудрой, это не еда, но нам, одиноким волкам, никто на вышитой скатерти не подаст, а готовить мы не умеем.

Иван вспомнил историю с мамиными пончиками и рассмеялся.

- Ладно уж, не умеешь...

- Чуть-чуть не считается. Как говорится у новых русских, хочешь жить - умей крутиться...

Слушая Грина, Иван грелся. Было уютно, не по-домашнему, как-то бивуачно уютно. Нам, одиноким волкам, если что-то и нравилось в армейской и военной жизни, то именно этот уют, напоминающий о средневековых солдатах, отдыхавших после штурма крепости. Дома и во всех знакомых Ивану домах было иначе. Неплохо, слов нет, комфортно - но иначе.

- А твоя-то родня где живет? - спросил Иван, доедая лапшу даже не без удовольствия.

- Моя родня - это двоюродная тетка с мужем, - отозвался Грин.

- А остальные-то?

- Мама с папой разбились на машине, когда я в шестой класс ходил, - сказал Грин, собирая грязную посуду. Ничего нельзя было понять по его будничному тону. - Я тебе не говорил? Я с бабкой жил - суперстервозой неосовдепа. Она умерла четыре года назад. Вторая комната - ее, я не люблю там бывать.

- Извини...

- Фигня. Нормальный вопрос нормального человека. А у меня все давно уже пеплом затянулось, так что неважно.

- Помыть посуду?

- Сиди.

Грин мыл миски, звякал ложками, потом расставил их сушиться, сел и закурил. Иван от смущения смотрел в серые небеса за окном и думал.

Уже потом, когда собирались уходить, и Грин что-то искал в своей комнате, Иван приоткрыл дверь во вторую и заглянул. Из-за двери потянуло сандалом, пудрой и лекарствами, старым, непроветриваемым запахом; Иван успел заметить распухший диван в бархатной попоне с бахромой и ковер с багровыми и желтыми жирными цветами. Потом Грин тронул его за плечо.

- Интересуешься сложной бабкиной личностью? - спросил он с чуть заметной тенью насмешки. - Да, тут своего рода музей, угадал.

Иван покраснел и ничего не мог с этим поделать.

- Можно и не тайком, - сказал Грин. - Я уже сказал - любопытство штука нормальная. Нелюбопытны только дебилы.

Иван покивал. Ему было стыдно не столько от того, что он попытался подсмотреть кусок чужой жизни, сколько от того, что он на месте Грина переселился бы в бабкину комнату, слегка переделав ее по своему вкусу. Больше всего на свете Иван боялся сейчас, что Грин каким-нибудь образом догадается, об этих его мыслях.

Грин не догадался или не подал виду. Накинул ветровку, и они вышли из квартиры.


В церкви было... непривычно.

Иван не мог избавиться от ощущения участия в каком-то спектакле, в съемках фильма или чего-то в этом роде. От ощущения... сцены. Тут все было такое. Шоу. Эти образа, эти свечи, эта гулкая полутишина, эти поблескивающие в свете свечей позолотой и цветным стеклом вещицы, которым Иван не знал названия... Бабки в платках, сердитые, с поджатыми губами, посматривающие с молчаливым, но убийственным неодобрением... Грин.

Грин, который выглядел, пожалуй, театральнее всех, но был таким реальным, что Ивана брала оторопь.

Грин замер перед большим образом Божьей Матери. Его губы беззвучно шевелились и, Иван мог поклясться, слеза скользнула вниз по каменной скуле. Ему было наплевать на порицающих старух и на средневековые декорации. Грин снова находился не здесь - Иван дорого дал бы, чтобы понять, где. В раю? Или?..

Иван устал его ждать. Устал укладывать в голове Грина, истово молящегося полчаса подряд, украдкой смотреть на часы и неумело креститься. Поэтому, когда Грин очнулся, тряхнул головой и потянул Ивана за собой, тот пошел с наслаждением ребенка, которого, наконец, отпустили со скучного урока.

- Знаешь, - шепнул Иван с виноватым видом, - не слишком-то я... Как бы это... верующий стал.

Грин хмыкнул. Иван устыдился окончательно. А тут еще батя, товарищ или, может быть, наставник Грина, вышел навстречу - такой же театральный, как все тут, такой большой, бородатый, в облачении, таком же помпезном, как вся здешняя обстановка - и Ивану стало совсем уж неловко от непонятных причин, он смешался и растерялся.

- Товарища привел, Илья? - спросил батя.

- Ага, - сказал Грин, широко улыбнувшись. - Товарища. По оружию. В командировке были вместе, а теперь собираемся вместе чистить город от всяких тухлых гадов.

- Он тоже... видит? - спросил священник, выделив последнее слово.

Грин рассмеялся.

- Ничего он не видит, пока не покажешь. Вы ведь тоже не видели, пока я не показал, отец Николай. Что такого? Это у меня вроде дара или наказания - а остальным легче живется...

Иван не знал, куда деть глаза. Неловкость достигла пика; в церкви, казалось, стояла тропическая жара. Иван знал, что у него горят щеки, горят уши - и ему было до слез стыдно за собственный стыд. Он перестал прислушиваться к словам, очнувшись лишь, когда Грин отправился зажигать свечи.

Отец Николай смотрел строго и испытывающее, но в отсутствие Грина это, почему-то, не вызывало такой невероятной неловкости.

- Отец Николай, - сказал Иван, - а вы не думаете, что Грин - сумасшедший?

Священник помолчал, размышляя.

- Н-не думаю, - сказал он после длинной паузы. - Ты - Иван? Илья о тебе рассказывал... Так вот, Иван, я бы не называл Илью безумцем. Он... ты ведь, как большинство современных людей, если и веришь, то условно и на всякий случай? Тогда тебе будет сложно принять то, что твой друг - ясновидящий. То, что он наблюдает, выглядит ужасно... но это его удел, судьба, понимаешь? - и вдруг еле заметно улыбнулся. - Илья-бесобой... Он настоящий, Иван. В наше время живут единицы таких, как он. Илья видит первопричину зла.

Иван задумался. Зла он видел достаточно, и ему не казалось, что вампиры - основа чего бы то ни было. Осознавать их реальность было очень страшно и очень гадко, но, по самому большому счету, она ничего не решала. Мир с вампирами, если только суметь принять факт их существования как данность, до смешного мало отличался от мира без вампиров. С точки зрения Ивана, вампиры просто не могли творить больше зла, чем люди - а считать ли злом природные катаклизмы, вроде катастроф и эпидемий, он не понимал.

- Не вампиры же причина всех зол, - ляпнул он раньше, чем хорошенько обдумал форму высказывания.

- Безусловно, - неожиданно согласился отец Николай. - Они только доказывают современным атеистам факт существования причины.

- Дьявола?

- Вот именно.

Иван кивнул, в душе жалея, что ему не страшно и не горько от этих слов. Страстно хотелось проникнуться спокойной убежденностью отца Николая или истовостью Грина, но стоило начать думать о дьяволе, о первопричине зла - и страсть тут же выгорала в дешевую оперетту, в голливудский мистический триллер - Джек Никлсон в главной роли...

- Если существуют вампиры, значит, существует и то, что их создало, - сказал отец Николай, и Иван услышал, как рассмеялся подходящий Грин:

- Доказательство от противного! Забавно, отец Николай! А знаете, что? Вере-то доказательства не нужны, вот в чем дело!

- Видишь, Иван, - улыбнулся и священник, но в этот раз его улыбка показалась Ивану несколько натянутой. - Илья совершенно настоящий, в вере он крепок.

- Ванюха, что ты тут философствуешь? - сказал Грин, щурясь. - Нечего переливать из пустого в порожнее. Есть ходячие дохляки, я их вижу и буду отправлять в ту яму, откуда они выползают. Я ненавижу все противоестественное, а ходячий жмур - противоестественная штука, нет?

- Да, - кивнул отец Николай. - Только это тяжело осознавать. Ты знаешь, как настороженно я относился... к твоим сражениям... пока ты не уничтожил тварь у меня на глазах. Я сам изрядно... скажем, растерялся, когда увидел, что это - не суеверие и не мелкое вранье некоторых современных писак... Забыть было бы куда приятнее, чем помнить... знаешь, Илья... иногда я радуюсь - да, радуюсь тому, что Господь меня уберег от такого дара, как твой.

Полуулыбка Грина стала победительной. Священник сделал короткий вдох, собираясь что-то сказать, но Грин его опередил:

- Только не говорите, что я горжусь, батюшка, - сказал он, махнув рукой. - Я бы гордился, если бы себя переламывал - но мне, действительно, не страшно, понимаете? Это не хвастовство. Мне хорошо. Я чувствую себя на высоте. Я чувствую, что живу не зря - это так сильно, что просто совершенно не страшно. И никогда не было страшно.

- Даже не знаю, хорошо это или плохо, - сказал отец Николай, окончательно мрачнея. - Иногда мне кажется, что в этом есть что-то ужасное.

Грин отрицательно мотнул головой.

- Ничего ужасного, - сказал он насмешливо. - С людьми воевать ужаснее. А вообще, знаете, батюшка... вы - как доктор в полевом госпитале. В войне участвуете, но в атаку не ходите. Поэтому не знаете, что в бою... в бою на страх времени нет. Других эмоций хватает.

Священник чуть нахмурился, но не возразил. Грин заговорил о Иване, о крестике и еще каких-то вещах ритуального толка; градус разговора снизился. Иван слушал вполуха и думал.

Отец Николай, похоже, не был наставником Грина. Между Грином и священником существовала некая очевидная связь, действительно, похожая на связь солдата с врачом; они друг в друге нуждались, но приоритеты имели совершенно разные. Ивану вдруг показалось, что батюшка, пожалуй, боится Грина - и уж совершенно точно боится тех сил из темной реальности, среди которых Грин существует.

Священник не может не общаться с Грином, подумал Иван. Это - его профессиональный долг. Но он не хочет общаться с Грином. Ему неприятно.

Отца Николая отвлекли бабуси в платочках. Они говорили громко и разом; худенькая, носатая старушка, распространяясь об "охальниках, которым что церковь, что кабак - все едино", с плохо скрытой ненавистью посматривала на молодых людей. Грин не стал никого перебивать, усмехнулся жестко и печально, кивнул головой, как отвесил церемониальный поклон, перекрестился и пошел прочь.

Иван догнал его у церковной лавки.

- Держи крестик, - сказал Грин прежде, чем Иван успел задать вопрос. - Надень. И пошли отсюда... пока. Потом к бате домой зайдем, я ему позвоню, договорюсь.

- Мне не очень хочется, - сознался Иван. - Неудобно.

- Неудобно штаны через голову надевать, - хмыкнул Грин. - Нам нужна поддержка по его ведомству. Я больше не мочу тварей при нем - у него нервы еще слабее твоих - но он меня молиться научил, понимаешь? Мы же - дураки невежественные, мы в этом смысле - круглый ноль...

- Но он боится...

- Что б ему не бояться, - Грин откровенно улыбался, обозначив ямочки на щеках. - Я вампиршу завалил в церковном приделе; он знает, что их святая земля или святая вода сами по себе не останавливают. А раньше, хоть и говорил, что главное - вера, все равно, похоже, думал, что и мулек хватит.

Вышли из храма. Пасмурный день никак не хотел светлеть, зимняя хмарь висела над городом. Снег успел потемнеть, но, едва начав таять, снова смерзся в грязные глыбы, а наледь выглядела синяком на исколотой вене. Мир, больной и холодный, ненастоящая весна, обманная весна, декабрьский март, темный и полумертвый - и из всех запахов наиболее отчетлив бензиновый перегар. День похож на сумерки, утро похоже на вечер. Ивану стало зябко.

- Ты праведник, Грин? - спросил он, когда стояли на трамвайной остановке и курили.

Грин коротко рассмеялся, промолчал.

- Ты воюешь за всех? - снова спросил Иван. - И за этих трепаных бабок, которые к твоему Богу никакого отношения не имеют, в смысле - понятия не имеют, как это "любить ближнего"?

Грин пожал плечами.

- Вообще-то, мне наплевать, - сказал он. - Я Богородицу люблю. Очень. А тварей ненавижу. И все. И не доставай меня своей философией. Трамвай идет.


Грин позвонил в одиннадцатом часу.

- Ты бы сказал своему вежливому товарищу, что для бесед существует день, - заметила мама, передавая трубку. - Я, конечно, понимаю все, но тут уже не Кавказ...

- Ты чего так поздно? - сказал в трубку Иван, совершенно автоматически, просто под мамину диктовку.

- У тебя склероз начинается? - саркастически осведомился Грин. - Сегодня - полнолуние. Я с пяти жду твоего звонка. Ты, вообще, как, собираешься идти или передумал?

Иван немедленно затошнило.

- Иду я, иду, - сказал он хмуро. - Просто мама недовольна, что я по ночам...

- Ванюха, сколько тебе лет?

- Я же сказал - иду.

- Уже темно. Через полчаса я за тобой заеду, - гудки.

Иван повесил трубку.

- Мам, - сказал он, - я ухожу.

- Куда опять на ночь глядя? - мама действительно была недовольна.

Мама всегда была страшно недовольна, если Иван собирался отсутствовать дома. Мама с трудом и только под папиным нажимом пережила его службу в армии и его командировку в "горячую точку". Когда Иван вернулся домой, мама вздохнула с облегчением, оттого что ее мальчик теперь будет проводить вечера в кругу семьи, как это было до армии, будь она неладна. И вот теперь - Грин.

- Мама, мне двадцать лет, - сказал Иван, понимая, что это звучит неубедительно.

- Для меня ты всегда будешь моим маленьким Ванюшей, - сказала мама, и это прозвучало убедительно на все сто. - Ты уже забыл, что такое Питер. Ты вернулся с войны целым, слава богу, и я никогда себе не прощу, если какие-нибудь подонки пырнут тебя ножом в подворотне.

- Послушай, мама, но мне нужно...

Глаза мамы наполнились слезами.

- Знаешь, мой дорогой, - сказала она с вселенской печалью в голосе, - я ничего не имею против твоих армейских друзей, но мне кажется, что этот молодой человек...

- Знаешь, - перебил ее Иван жестко, насколько смог, - этот молодой человек был командиром моего отделения. И был ранен, почти смертельно, вытаскивая нас из-под обстрела. Я уж не говорю - раза три спас лично меня. У него никого нет, он живет один, и не вполне оправился от ран. Я могу посидеть с ним вечером?

Мама резко изменила тактику.

- Ты не говорил мне об этом раньше.

- Чтобы тебя не расстраивать, - буркнул Иван.

- Как нехорошо с твоей стороны, Ванюша, что ты до сих пор ни разу не пригласил его к нам, - сказала мама с укоризной. - Мне очень жаль, что я до сих пор не знакома с твоим другом. Ты сам говоришь, что ему грустно в одиночестве вечерами - а что ты сделал, чтобы это изменить? Вы ведь пьете вместе, так? А куда лучше было бы посидеть в домашнем кругу, выпить чайку с пирогом, послушать музыку, побеседовать... Папа отпросился бы пораньше. А то можно позвать Лидочку с подругой...

Иван представил себе Грина в семейном кругу. Ему почему-то стало нехорошо, но он кивнул.

- Хорошо, только в другой раз. Сегодня мы уже договорились.

Мама вышла с удовлетворенным видом. Иван принялся одеваться. Но не успел он застегнуть молнию на куртке, как мама появилась из кухни с пакетом.

- Вот, держи, - сказала она гордо, не смотря на слабые протесты Ивана. - По крайней мере, вы не будете закусывать тухлыми кильками. Я знаю, что это такое - посиделки мужчин в одиночестве. Бери, бери - еще спасибо скажете.

Иван взял пакет и вышел на лестницу. Мама стояла в дверях до тех пор, пока не закрылись двери лифта. В лифте Иван заглянул в пакет.

В большом пакете лежали два сравнительно небольших свертка: в одном обнаружились ветчина и сыр, нарезанные ломтиками, а во втором - пончики в сахарной пудре, еще теплые через пергаментную бумагу.

У Ивана случился кратковременный припадок сдерживаемого истерического хохота, из лифта он вывалился, согнувшись вдвое, но на лестнице успокоился и из подъезда вышел уже с серьезной миной, думая о том, как Грин выскажется по поводу пончиков.

Рыжая "копейка" уже стояла напротив подъезда. Грин курил рядом с машиной.

- Что это у тебя за багаж? - спросил он весело.

Иван опять согнулся крючком.

- Пончики... с сахарной пудрой... - выдавал он сквозь смех. - От мамы... приманка...

- А вот и шиш им, а не приманка, - Грин отобрал у Иван пакет и закинул на заднее сиденье. - Им ни к чему, они хищники, а нам пригодится. Передай привет маме - святая женщина.

- Это тебе приманка, Грин! - корчась от смеха, простонал Иван. - А не вампирам! Это мама хочет заманить тебя в наш семейный круг!

- Точно, святая, - ухмыльнулся Грин, садясь за руль. - Ну, что встал? Пора-а в путь-дорогу...

Вечер валился в ночь.

Зимняя темень, в которой плавали фонари, в центре города была менее непроглядна, чем в новостройках, но с празднично освещенного помпезного Невского свернули на Лиговку, в холодный неуют среди обшарпанных стен. Здесь фасады бывших домов таращились темными глазницами, а стриженые тополи напоминали девочек-сирот - по колено в грязном снегу. Иван пал духом, и старался только не слишком это показывать.

Грин вел машину на очень умеренной скорости. Давал всем редким ночным странникам его обгонять, щурил глаза, насвистывал "Прощание славянки" и очень внимательно глядел по сторонам. Иван сидел рядом и боролся с холодом в животе.

- Неужели ты их прямо так и видишь? - спросил Иван, когда Грин по какому-то наитию свернул с Лиговки в переулок. - Смотришь на прохожих, видишь, кто из них...

Грин повернулся к нему. Иван был в который раз поражен его лицом - в веселом азарте, глаза горят, усмешечка знакомая... А ведь обычно раны и потери полностью, навсегда стирают с лица такую усмешечку - обозначающую удовольствие от дела, удовольствие от риска... еще какого риска!

- Я их сердцем чую! - прошептал Грин проникновенно, пародируя булгаковского Шарикова. - Смотрю, если честно, так, по привычке. Страхуюсь, - пояснил он уже обычным тоном. - И ты запомни: глазами особенно много не увидишь. Учись чуять. Вот тут, где-то поблизости...

- Откуда ты знаешь? - Иван почувствовал только ледяную струйку вдоль спины.

- Да ёлы-палы, Ванька! Напрягись. Ощути - их... как бы сказать-то... их пространство.

Ивана тряхнуло еще сильнее, но он не понимал, от чего: то ли от слов Грина, то ли от проснувшегося чутья. И вдруг навалился нестерпимый панический ужас.

- Грин... - прошептал он сипло. - Здесь что-то...

Грин обернулся снова, улыбнулся прямо-таки лучезарно.

- Ну, слава тебе, Господи, и ты учуял. Здоровый гад. Старичок. Будет весело.

Иван уставился на него дикими глазами. Так он об этом?! Вот об этом ледяном штыке в сердце?! И еще может улыбаться?!

Грин был железный боец. Бог войны. Иван не мог такого постичь.

Грин остановил машину и вышел, захлопнув дверцу. Ивану пришлось последовать за ним, хотя возражало все тело, вся интуиция, весь разум - все вопило о смертельной опасности и, хуже того, о невероятном ужасе, которому нет названия. Он мог действовать только потому, что рядом был Грин, такой же спокойный, как в горах или у себя во дворе. Ужас слепил и сбивал с толку; Иван не мог смотреть вокруг, на страшную желтую стену, черный провал проходного двора и танцующие тени. Иван видел только Грина - как Грин, не торопясь, прищурившись, оценивал обстановку.

- Вот, - шепнул он наконец. - Гляди, прелесть какая.

Иван посмотрел.

Под фонарем обнаружилась худенькая девочка-подросток. Бледная, изящная, с остреньким лисьим личиком нимфетки, с темно-красными кудряшками вокруг молочно-белого личика, с огромными вишневыми глазищами, с трогательно тоненькими ручками и ножками - такие не должны вызывать ничего, кроме умиления... Очевидно, для усиления собственной трогательности, она носила наивный комбинезончик в розовых сердечках и игрушечные сапожки с розовым пушком вокруг лодыжек. Девочка изучала афишу рок-концерта на столбе. Сцена выглядела безопасной и милой, но от девочки волнами исходил цепенящий ужас и тонкий запах цветов, убитых морозом.

- Даже жалко, - шепнул Грин, стоя в тени подворотни. - Как ребеночек... старая сука.

Иван изо всех сил вжался в стену.

- Откуда ты... - Иван прервал новый приступ ужаса.

- Смотри.

Грин вскинул пистолет.

Девочка вдруг резко обернулась и издала змеиный шип, обнажив маленькие клыки. Грин выстрелил - и Иван совершенно четко увидел, как пуля выбила фонтанчик штукатурки из стены: девочка-вампир растворилась в густых тенях, как в темной воде.

- Ах ты... - Грин резко обернулся.

Иван опоздал ровно на секунду - маленькая, очень холодная, совершенно железная рука обхватила его запястье и дернула. Он еле удержался на ногах, но оказался лицом к лицу с диким кошмаром - с девичьими глазами, светящимися спокойной жестокостью. Все тело Ивана будто обмякло. Он забыл о посеребренном ноже, забыл о цели, забыл обо всем. Сопротивляться не было сил, мир помутнел, клыки, кажется, лязгнули у самого носа, хлопнул выстрел или не выстрел, ветер рванул ледяным холодом, кольцо стальных пальцев разжалось, все вдруг спалось, оставив только озноб и тошноту.

Иван осознал себя сидящим на холодном асфальте у страшной желтой стены. Рядом стоял Грин и курил.

- Насиделся? - спросил он сдержанно-иронически. - Здорово. Если ты уже отдохнул, тогда пойдем ее поищем. Упустили.

- Да? - Иван вдруг ощутил приступ сумасшедшего восторга оттого, что вампира уже нет поблизости. - А ты стрелял, да?

- Стрелял, - Грин швырнул окурок. - Ее даже царапнуло. Я только не понимаю, что ты ведешь-то себя, как баран на бойне? Они же чуют страх, блин. Она тебя учуяла, а ты, вместо того, чтобы действовать, расселся тут и загораешь...

- Я не знаю... - Ивану было бы смертельно стыдно, если бы стыд не вытесняла радость избавления. - В прошлый раз они, вроде бы...

- Я же тебе говорил: в прошлый раз они были - молодняк. А эта - старая, лет двести пятьдесят, а то и все триста. Не куснула - скажи спасибо.

Восторг поугас. Иван встал и принялся отряхивать брюки. Грин молча разглядывал его и курил.

- Слушай, - сказал Грин наконец, - ты можешь уйти, если хочешь. Я тебя принуждать и не подумаю. Если не выдерживаешь, давай, брось это дело.

У Ивана на глаза навернулись слезы.

- Я не такой несуразный, как ты думаешь, - сказал он с горчайшей обидой, не на Грина, а на собственную постыдную слабость. - Никуда я не уйду. И тебя не брошу.

- Ты же боишься.

- Ну и что?! - выкрикнул Иван в тоске. - Я и в горах так же боялся - справился же!

И соврал.

Страх в горах и в сравнение не шел с ледяным парализующим ужасом перед разверзнувшейся бездной преисподней. Иван с невероятным наслаждением бросил бы все это - если бы Грин сказал: "Больше не будем, мне надоело". В последнее время Иван изо всех сил заставлял себя веровать истово - но, несмотря на веру и желание бороться со злом в меру своих сил, все равно думал: "Сдались ему эти вампиры..."

- Я попробую ее поискать, - сказал Грин. - Мы в их пространстве, может, получится. А ты можешь идти домой, если хочешь, правда. Метро еще работает.

- Я с тобой, - сказал Иван упрямо, хотя внутренний голос твердил: "Идиот, идиот, беги!" - Я тебя прикрою.

- Хорошо, - сказал Грин. - Пойдем пешком.

Иван взял рюкзак. Факт наличия в рюкзаке могильного заступа его успокаивал больше, чем нож в кармане: Иван точно знал, что вампира можно убить заступом, но сомневался насчет лезвия, покрытого тонюсеньким серебряным напылением. Грин сунул пистолет под куртку за ремень и направился к подворотне.

Ивану волей-неволей пришлось идти следом. Изнанка старого города - дворы-колодцы без единой искорки света, тупики, воняющие мочой, пронизывающий холодный ветер, гуляющий по подворотням, гудящий в проводах, грязная наледь на асфальте - все это было нестерпимо. Одинокий тополь посреди загаженного двора скорчился, как обгорелый труп. Зеленая звезда цинично подмигнула в квадрате неба, в бурых клочьях несущихся туч. Молчанье и тьма высасывали из души последние остатки уверенности в себе.

Иван вытащил заступ из рюкзака и сжал в руке гладкую рукоять, которая казалась теплой на контрасте с жутким холодом ночи. Это простое действие успокоило его, как успокаивало, бывало, наличие полного боекомплекта. Иван сосредоточился изо всех душевных сил, желая действительно ощутить присутствие затаившейся твари из ада.

И ощутил. Свежий холодный ветер вдруг донес тошнотворный запах распада. Ивану захотелось обнаружить его источник, несмотря на все объяснения Грина, и он решительно повернул к освещенному проему арки, ведущему на большую улицу.

- Ты куда? - спросил Грин удивленно. Он держался самых темных мест и выглядел, как ищейка, пытающаяся взять след.

- Мертвечиной воняет, чуешь? - Ивана занесло. Страх вдруг исчез, пришла злость, желание что-то доказать себе, даже намек на азарт. - Может, трупак ходячий?

- Чушь, вампиры так никогда не пахнут, - отмахнулся Грин. - Она бродит где-то тут, я чувствую, а тебя понесло Бог весть куда...

- Грин, я тоже чую кое-что! - в неожиданном и радостном волнении Иван даже повысил голос. - Хочешь, посмотрим - и назад?

- Ладно, - Грин вытащил пачку сигарет. - Только быстро.

Они прошли под аркой.

Улица была ярко освещена фонарями. Ночной магазинчик с водкой и шоколадом сиял и переливался золотыми и красными лампочками. Улица казалась спокойной, как девичья спальня - если бы не усиливающийся запах падали, смешанный с жирной струей дешевого и ядовитого дезодоранта и жевательной резинки "Дирол".

Грин сплюнул и закурил.

- Это не вампир, - сказал он небрежно. - Зря тащились. Упустили ее. Теперь уж не найдем.

Плотный мужик в кожаной куртке, не торопясь, вышел из магазинчика с блоком сигарет под мышкой. Он лениво жевал резинку, распространяя запах искусственной мяты - и, почему-то, гнилого мяса. Иван взглянул ему в лицо - застывшее и синюшно-бледное, с маленькими и запавшими глазками, и еще что-то неприятное было в его лице...

Мужик уже прошел, а Иван все смотрел ему вслед, пытаясь сообразить, что с ним не так - и тут заговорил Грин.

- Чч-ч... ляд знает, что, - сказал он озадаченно. - У этой штуки тени нет. Это не вампир, но и не человек.

Иван оглянулся - и увидел яркий блик на стволе пистолета.

- Точно? - спросил он радостно.

- Присмотрись.

Мужик вразвалку уходил прочь, ступая грузно и неуклюже. Его фигура, лишенная теней, выглядела на освещенной улице абсолютно неестественно, как неумело сделанный фотомонтаж. Ивана захватил восторг охотничьей удачи и свободы от страха.

- Гадюка! - прокричал он шепотом. - Замаскировался!

Грин выстрелил.

Мужик дернулся вперед и чуть не упал, утробно взревел - и вдруг, повернувшись на каблуках, с рычанием тяжело побежал к Ивану и Грину. Он растопырил руки и оскалился; в его голове зияла дыра, через которую на бледную неподвижную морду текло что-то черно-зеленое.

Грин выстрелил еще дважды. Пули притормаживали тяжелый топот твари, но не останавливали его - из дыр при каждом шаге выплескивалась тухлая жижа, от трупной вони перехватывало дыхание.

- Сука... - пробормотал Грин. - Вот сука...

Ивану показалось, что его командир пребывает в секундном замешательстве, и эта мысль подействовала, как вдохновение. Иван кинулся вперед, держа лопату, как секиру - и нанес монстру рубящий удар под челюсть.

Голова отлетела, клацнув зубами на лету. Безголовое тело взмахнуло руками, сделало еще шаг - и осело на заплеванный лед. И, оказавшись на земле, остатки твари начали распадаться с чудовищной быстротой.

Осклизлая плоть слезла с костей в считанные секунды, сами кости побелели, пожелтели - и рассыпались пылью в гнойной луже, которая обволокла истлевшую кожаную куртку, полуразложившиеся штаны и сапоги. Серо-зеленая слизь булькнула и успокоилась.

Грин тряхнул головой.

- А ты что видишь? - спросил он.

- Сопли.

- Правильно, - Грин улыбнулся. - Молодец. Завалил ты его круто. Только это был не вампир.

- Как?!

- В смысле - бес, конечно, но какой-то другой породы. Но все равно, молодец. Пошли к машине, здесь воняет.

Прошли по улице. Прямая дорога сильно сократила расстояние. По пути Иван тщетно пытался обтереть лезвие заступа об снег, но оно все равно воняло.

- Святой водой сполоснем, не мучайся, - сказал Грин, отпирая машину. - О, слушай, Ванюша, у нас же тут пончики твоей матушки! Как это мы забыли... Хочешь?

Иван поперхнулся и закашлялся.

- Нет, пока не хочу, - буркнул обиженно.

- Не хочешь - я тебя не заставляю, - сказал Грин с невозмутимой улыбкой и вытащил пончик из пакета. - Да ну, неудачная сегодня какая-то охота. Трупак противный, никакой радости...

- Ну почему? - возразил Иван, которого радость просто переполняла. - Все очень здорово!

- Не-а, - промычал Грин с набитым ртом и продолжал, проглотив кусок пончика, - этого гада я чувствую как-то не так, как обычно. Не то, что ни жарко, ни холодно - а даже... не знаю. Сладкого хочется.

- Сладкого тебе хронически хочется, - Иван улыбнулся, вспоминая, как в командировке Грин страдал от отсутствия сахара, и как мог пробить пару дырок в крышке банки со сгущенкой и выпить ее целиком, не запивая водой. - Чудно только, что сейчас вдруг. Гад кислый?

- Просто тухлый, - фыркнул Грин, слизывая с губ сахарную пудру. - Поехали до дому; все настроение перебил, сука...

Иван слушал, и неуловимые мутные образы, не облеченные ни словами, ни конкретным видеорядом, проходили по его сознанию, как рябь по воде.

Включить зажигание Грин не успел. Его рука замерла в сантиметре от ключа - и так же жестко замерло лицо. Он только слизнул сахарную крупинку из уголка губ.

- Что... - начал Иван, но Грин остановил его одним взглядом, открыл дверцу машины так бережно, будто она была стеклянная, и вытек на улицу нереально беззвучно.

Иван с полминуты раздумывал, стоит ли следовать за Грином; Грин, между тем, поменял обойму, сделал свободной рукой жест, который можно было трактовать только как "вперед!", и быстро пошел прочь от автомобиля. Выдернуть из рюкзака лопату и догнать его, было делом мгновений.

- Да что случилось? - спросил Иван шепотом.

- Гада чую, - шепнул Грин. - Рядом.

В следующий миг в ближайшей подворотне возникла высокая темная фигура, освещенная тусклой лампочкой. Грин вскинул пистолет, но тень демона мелькнула и пропала.

- За мной! - приказал Грин тихо и побежал во двор. Иван бежал за ним, слыша дробный грохот собственных шагов и размышляя с досадой, почему Грин в своих тяжелых башмаках ступает неслышно и легко, как кошка, а фирменные кроссовки создают столько шума.

За узкой, серо-желтой кишкой подворотни оказался темный гулкий колодец - и перепуганные голуби взлетели с суматошным шумом, отдавшимся в стенах, стеклах и жестяных стоках. На первый взгляд, двор был пуст; Иван вздохнул и хотел весело сообщить о своем разочаровании - но Грин толкнул его, указав куда-то вбок. Темная фигура невесомо скользнула в дверь подъезда, а Иван вдруг ощутил давящий нестерпимый ужас.

Грин оказался у двери в три прыжка. Распахнул дверь, выплеснув на себя и асфальт волну тусклого желтого света - и выстрелил трижды подряд. Иван, холодея, услышал кошачий визг - и Грин крикнул:

- Сюда, живо!

Иван с заступом наперевес рванулся к нему. Грин держал дверь, чтобы она не захлопнулась. Девочка-демон в розовом комбинезончике, залитом черном, вцепившись ручонками в простреленную грудь, извивалась на грязных ступеньках.

Иван, внутренне сжавшись от дикого ужаса, занес лопату над ее головой - и она, вдруг взглянув на него, прошипела:

- Я тебя пощадила, смертный!

Иван невольно удержал руку. Грин обжег его яростным взглядом - и тут низкий и нежный голос из темноты отчетливо, с неизбывной горечью, произнес:

- Он - первый, кого ты пощадила. И то - из страха.

- Предатель! - взвизгнула вампирша, пытаясь подняться. Черная кровь текла у нее изо рта между оскаленных клыков, рыжие кудряшки на глазах обернулись седой пыльной паклей - и лицо, уже совсем не детское, а, скорее, старческое, лицо молодящейся карлицы, исказилось свирепой злобой. Грин подошел на шаг, всадил пулю в ее оскаленную кошачью пасть - и резко обернулся.

Ствол пистолета ткнулся в грудь высокого парня в темном плаще. Иван смотрел в лицо тихого демона, белое и точное, как у статуи, с красными огнями глаз - и не мог уложить происходящее в голове.

- Ты - вампир, - сказал Грин незнакомцу. Видимо, ему тоже было не уловить логики событий, оттого он не спешил нажимать на курок.

- Искал меня, Ван Хельсинг? - прорычал бледный демон с печальной усмешкой, казавшейся невозможно живой. - Я звал тебя.

- Ты - вампир, - повторил Грин с некоторым даже сочувствием. - Я тебя убью. Сейчас.

Вампир кивнул и улыбнулся.

- Сначала закончите с ней. Я никуда не денусь.

- Иван, добей ее, - приказал Грин, не оборачиваясь и не опуская пистолета.

Иван с опаской приблизился к издыхающей вампирше - и увидел, что тут ему уже нечего делать. Она горела; непонятно откуда взявшийся внутренний жар уже превратил в обугленный дымящийся череп ее обманчиво детское лицо, руки тлели, как головни в костре, пальцы скрючились - и в швы комбинезончика просачивались струйки дыма.

- Она, похоже, готова, - пробормотал Иван, которого так и не отпускал холодный озноб. Один вампир больше не существовал, но другой так и стоял, подставляя себя под выстрел, и его доверительный тон был хуже, чем звериный рык сгоревшей вампирши. Этот бес притворялся человеческим существом искуснее, чем все, которых Иван видел раньше - поэтому, очевидно, представлял большую опасность.

Ивану хотелось трясти головой, чтобы очнуться от кошмара. Он помимо воли ждал, что печальный мертвец повернется к нему и дружески скажет: "Я пришел отпустить тебя, брат" - и тогда, как бы все это не закончилось, эти слова будут всю жизнь преследовать Ивана в снах.

Но Грин выглядел совершенно спокойно. Впрочем, он уже пережил подобное.

- Ты, значит, ее вломил, - задумчиво сказал Грин, разглядывая своего визави удивленно и оценивающе. - Ты и себя вломил... Не понимаю...

- Она - моя дочь во Тьме, - сказал вампир. - Мы долго не виделись, но нынче мне удалось ее найти. Когда-то я нарушил Кодекс, Ван Хельсинг. Теперь настал удачный момент за это заплатить.

- Офигеть... - протянул Грин, качая головой. - Приступ совести, что ли?

- Я устал от долгой вины, Илья, - сказал вампир. Его улыбка, грустная и дружеская, не открывающая клыков, выглядела все более и более человеческой. - Нам с тобой удалось отчасти исправить мою ошибку. Теперь опусти меня в небытие - это будет доброе дело.

- Я все равно не понимаю, - сказал Грин.

- Наверное, тебе и не надо. Ты вершишь Предопределенность - это хорошо. Стреляй, - сказал вампир, чуть подавшись навстречу выстрелу, как кошка подается навстречу ласкающей руке.

Иван наблюдал за этой безумной сценой, содрогаясь от ужаса. Он не верил ни единому слову мертвеца именно из-за того, что тот говорил страшно убедительно - и больше всего боялся, что Грин не выстрелит. Но Грин кивнул - и нажал на курок.

Тело вампира грохнулось навзничь. Грин присел рядом на корточки, глядя в потускневшие вишневые глаза мертвеца, посидел несколько секунд - и обернулся к Ивану:

- Дай мне заступ на минутку. Надо как следует - чтобы не встал.

- Я и сам могу, - вырвалось у Ивана, но Грин поднялся и взял заступ у него из рук.

- Не спорь, салага, - сказал он так весело, что в голове у Ивана все пошло враздрай. - Тебе же противно их трогать лишний раз? Ну так мне вот не противно, - и, нагнувшись к трупу, опустил его веки. - Ну... покойся. Дай тебе Бог твоего небытия, старина. Ад гораздо неприятнее.

Грин занес заступ - но тело вампира вдруг вспыхнуло бездымным синеватым пламенем, высоким и неярким, и за несколько секунд превратилось в кучку серого пепла. В пепле тускло блеснули цепочка какого-то темного металла и что-то, напоминающее оплавленный циферблат наручных часов.

- Вот и чудно, - удовлетворенно сказал Грин и улыбнулся. - Пошли к машине, Ванюха. Утро скоро.


Потом вампиры были еще, но, благодарение Богу, обычно у них не хватало времени на разговоры.

После той ночи, когда вампир подставился под выстрел, Грин здорово не поладил с отцом Николаем. Боевые товарищи гостили у бати, и Грину, пожалуй, не стоило распространяться о совести бесов.

- Ты не находишь, что это звучит, как компромисс? - спросил отец Николай.

- Ничего я не нахожу, - сказал Грин. - Это вамп выдал, что его мучает совесть, а я просто повторяю. Он сказал, что устал от вины, потому что та, вторая... Он ее... ну как сказать... укусил? Обратил? Короче она вышла какая-то не такая - и это его мучает. Не то, что он убивал людей, а то, что его... эта самая... ученица...

- Илья, ты хорошо понимаешь, что говоришь? - спросил отец Николай. - Ты сам сказал: ему наплевать на то, что он убивал. Какая совесть?

- Не такая, как у людей. Другие принципы. И он совершенно не боялся умереть... в смысле - лечь не боялся. Я среди тварей такого раньше не видел.

- А тебе не кажется, что это соблазн? - сердито сказал отец Николай. - Раньше ты их истреблял и об нравственных муках нечисти не задумывался. Все было чисто и просто, правда? Ты сражаешься за престол Света - а они враги. Они не должны существовать...

- А если существуют? - спросил Грин с досадой. - А вообще, отец Николай, почему те, кто не должен существовать, существуют? Вот - изначально? Зачем они рождаются? Кому нужна эта война между Светом и Тьмой? Тьме? Или Свету?

- То, что ты говоришь - на грани, - на щеке отца Николая дернулся мускул, а Иван толкнул Грина в бок. - Ты читал о том, с чего началась это война. И мы с тобой это уже обсуждали. Ты снова начинаешь?

- Я не понимаю, - сказал Грин, мрачнея. - Я, чч-ч... простите, батя, я - солдат. И я сейчас это так вижу: если враг был изначально слабее, так почему ж его не уничтожили сразу? Почему оставили у себя в тылу целое гнездо недобитков, откуда ползут диверсанты? А если враг сильнее, то на фига нужна эта деза?.. Нет, дайте мне сказать! Зачем все время твердить, что у наших больше возможностей? Чтобы сторонников вербовать? Так вот я и так на светлой стороне - я и буду на светлой стороне, хоть если бы мы даже проигрывали! Потому что это правильно! Но вранье меня оскорбляет.

- Илья, то, что ты наговорил, оскорбляет меня, - Иван чувствовал, что отцу Николаю стоит большого труда сдерживаться, и ему самому тоже было тяжело сдерживаться. Грина понесло. - Разве истинно верующий может сомневаться в силе Отца Небесного? - спросил батя весомо и хмуро. - Ты можешь только служить и благодарить, служить и благодарить - тебе дарована жизнь, тебе дарованы возможности делать жизнь лучше, у тебя дар видеть то, чего не видят другие, ты по натуре праведник... и ты готов вот так легко все это отмести?

Грин выслушал, окаменев лицом.

- Я не отметаю, - сказал он тихо, когда отец Николай высказался. - Я готов драться с нечистью хоть у них в тылу. Я вообще на все готов. Но я хочу знать правду.

- Господь сказал: "Я есть Истина".

- Да понимаю я! И не спорю! Я вообще не так глобально, я хочу только конкретного ответа на конкретный вопрос: почему тут, на Земле, творится чч... всякая фигня, а на небе и не почешутся? Я не себе помощи прошу. Я солдат. Я про других. Про тех, кто сам защититься не может.

Отец Николай вздохнул.

- Начинается... Илья, не стоит уподобляться самовлюбленным щенкам, которые думают, что небеса должны все за них решить.

- Батя, за что мы бьемся? За добро тут, у нас дома, или - за царствие небесное?

- Что касается лично тебя, Илья, - сказал отец Николай, - то тебе неплохо бы подумать о своей душе.

- А если я не хочу воевать за зарплату? - спросил Грин безнадежно. - А если любая корысть, даже такая, мне противна, что тогда? И еще - если тот вамп при жизни был хорошим парнем, который не смог сопротивляться? Как вы, отец Николай, и как мой Ванька, а? И рядом человека со стволом не нашлось?

- Как легко этот бес заставил тебя сомневаться, - усмехнулся батя. - А ведь ты сам сказал, что он вовсе не пытался раскаиваться в убийствах. Мало же тебе надо, чтобы сломаться, Илья.

Грин встал. Его запал уже прошел, он погас, его лицо уже выражало привычное терпение - обыкновенную реакцию на невозможность объяснить. Иван, уверенный, что отцу Николаю можно объяснить все, потянул его за рукав обратно на стул, но Грин только чуть усмехнулся.

- Я не сломался, батя, - сказал он уже очень спокойно, без тени запальчивости. - Я хочу кое-что для себя решить, а вы меня даже не слушаете. Все общие слова, общие слова... А Евангелие я и сам перечитаю, если что. Ванюха, ты со мной?

- До свидания, отец Николай, - пробормотал Иван, краснея. - Вы меня простите, я с ним по дороге поговорю. Он устал до смерти - днем работает, ночью воюет...

- Приходи, когда отдохнешь, Илья, - сказал батя. - И постарайся не прислушиваться к лжи.

- Я видел очень немного таких, которые врут под дулом, - сказал Грин холодно. - До свидания, отец Николай. Простите.

Иван догнал его уже на лестничной площадке; матушка закрыла за Иваном дверь и вид при этом имела огорченный.

Грин спускался по лестнице, насвистывая "Прощание славянки", но казался, скорее, злым, чем веселым.

- Грин, - сказал Иван обиженно, - ты что, с цепи сорвался?

- Не виси на ушах, - сказал Грин. - Мои уши могут не выдержать такого количества лапши.

- Ты что, Грин! Ведь батя прав!

Грин вышел из подъезда. День был совершенно сер, сер целиком, серое небо отражалось в сером осевшем снегу, зажатое серыми стенами - и не виделось в этой серой мути никакого просвета. По сравнению с ночью чуть потеплело - но теплом влажным и гнилым, и промозглая сырость, осенняя сырость в марте, пронизывала до костей. Грин остановился, вдыхая тяжелый сырой воздух, постоял с минуту, глубоко дыша, и принялся чиркать дешевенькой зажигалкой, пытаясь прикурить. Ивану хотелось заглянуть ему в глаза, но взгляд Грина скользил по мокрым черным ветвям, не останавливаясь на лице друга.

- Батя прав, - повторил Иван. - Им нельзя доверять. Это - провокация, это поддельное все. Это специально, чтобы задурить тебе голову, как ты не понимаешь!

Грин смерил его медленным взглядом.

- Ну ты-то откуда знаешь, Ванька? - спросил он с досадой. - Что ты о вампах знаешь, и что ты вообще знаешь? Ты же ничего не чувствуешь.

- Если ты пожалел того... беса... - еле выдавил Иван, - то что ж стрелял?

- А вот это - правильный вопрос, инспектор! - сообщил Грин тоном Уилла Смита и неожиданно улыбнулся. - Только это ужасно трудно объяснить. Даже тебе - а уж бате и подавно.

И больше он ничего на эту тему не сказал, хотя Иван и пытался расспрашивать.


Восьмого марта Грин сидел в комнате Ивана, пил мартини и скучал.

Грин выглядел в комнате Ивана совершенно неестественно, как выглядел бы гранатомет посреди праздничного стола, на крахмальной скатерти, в окружении фарфоровых тарелок с деликатесами. Такое сочетание вызовет у любого более-менее здравомыслящего человека нервозность и тревогу.

Комната была убрана мамой Ивана в высшей степени тщательно; Иван всегда чувствовал себя в ней очень комфортно, но когда рассеянный взгляд Грина останавливался на атласных шторках с фестончиками или на мамином покрывале цвета английского флага - Иван краснел и делал вид, что в комнате слишком жарко.

Грин оживился, когда по радио запели в маршевом ритме под довольно-таки неприятную музыку:

- ...Как будто с экрана косится луна на нас мокрой совой!

И ангел мой бешеный, и звезды повешены вниз головой!

Взгляни, а под тем ли ты солнцем стоишь -

Клянись же, ешь землю, что вместе со мною сгоришь! - он даже улыбнулся и начал постукивать по столу костяшками пальцев в такт, но тут пришли девушки, и Иван поспешно выключил радио.

Музыка такого рода раздражала и маму Ивана, и девушек; как только появились гости, хозяин тут же запустил музыкальный центр - у него были записи современной танцевальной музыки, куда веселее, чем мрачные марши с сомнительными словами. Но Грин отсел от колонок подальше.

Иван видел, что Грин скучает, но не мог изменить этого положения вещей. Вроде бы, он организовал решительно все, что необходимо для веселья: девушек, музыку, мамину роскошную стряпню, столько спиртного, чтобы дойти до нужной кондиции самим и угостить девушек до теплого молочного свечения и расслабленной мягкости... Пришла, наконец, даже Лидочкина подруга, Мариша, улыбчивая брюнеточка, сдобная, как булочка, вся в маковых точечках родинок.

А Грин принес охапку роз - и подарил их маме Ивана, с нахальной и галантной миной. Мама растаяла, как девочка, порозовела и выскочила в кухню - зато Лидочка и Мариша хихикали на диване, пожирая Грина глазами. Он и не подумал привести себя в праздничный вид - а возможно, у него просто не было подходящих для этого вещей; но в неизменной тельняшке и камуфляжных штанах Грин ухитрялся выглядеть блестяще, как тореадор на арене. От него несло резвящимся хищником. В его глазах, в усмешке, в ободранных и обожженных руках с обломанными ногтями и аристократически узкой и длинной кистью, в его веселом спокойствии доминанта явно содержался какой-то афродизиак, на расстоянии убивающий женскую волю. Иван здорово нервничал бы, если бы Лидочка рассматривала так кого-нибудь другого... но на Грина она могла глазеть совершенно свободно. Это казалось безопасным.

Грин скользил по телам девушек рассеянным взглядом, как по потолку и по стенам. Сперва он ел; это выглядело не как праздничное обжорство, а как обычное утоление голода привычно полуголодным человеком. Потом он взял бокал с мартини и уселся в кресло, задумчиво рассматривая мокрый тополь и серое небо в окне. И все.

Девушки без конца меняли записи. Музыка гремела так, что, очевидно, на лестнице можно было различить слова песенок. Им хотелось танцевать; Лидочка вытащила Ивана на середину комнаты, Грин наблюдал за ними с веселым изумлением, от которого у Ивана горели уши. Мариша пристроилась на подлокотнике кресла; расстегнутых пуговиц на блузке постепенно становилось все больше.

- Говорят, вы с Ваней вместе воевали? - мурлыкнула она, обещая тоном все, что можно.

Грин молча кивнул, заставив бедную девушку тщетно придумывать следующий вопрос. На придумывание ушло минуты полторы. Грин смотрел на облака; его взгляд уходил в небеса на два сантиметра выше Маришиной груди.

- Ты танцевать не любишь? - придумала Мариша.

Грин пожал плечами. Иван испытал приступ острой жалости к девушке.

- Он такую музыку не любит, - сказал Иван. - И вообще музыку не особенно любит.

- А что ты любишь? - радостно спросила Мариша, одарив Ивана благодарным взглядом.

- Тишину и одиночество, - так же радостно сообщил Грин.

- Может, погуляем? - тут же спросила Мариша.

- Вдвоем - это уже не одиночество, - сказал Грин. - Вдвоем - это ты у меня будешь брать интервью всю дорогу. Да?

- А "Грин" - это "зеленый" по-английски, - заметила Лидочка булавочным тоном. - Как бакс?

- Шикарная женщина, - сказал Грин в пространство. - Из всего зеленого в мире ее интересуют только баксы...

Мариша хихикнула и ёрзнула на неудобном подлокотнике, приподнявшись на два недостающих сантиметра. Грин с комическим удивлением уставился на ее бюст:

- Ух ты!

Лидочка прыснула. Иван секунду пытался подавить смешок, но все же не удержался и хохотнул. Мариша ядовито спросила:

- Точно зеленый, Лида? Может, какого другого цвета?

- Красно-коричневый, - ухмыльнулся Грин. Будь у него вампирские клыки - он показал бы их в подробностях. - Не наживите врага, фройляйн. Были бы диссиденты - а крематорий найдется... Кстати о сиськах. Полагается только смотреть, или потрогать тоже позволяют?

Мариша вспыхнула, а Грин лапнул ее с вивисекторски-бесстрастной, почти издевательской миной и презрительно констатировал:

- Так себе. Разве что в праздник и спьяну... Есть что совать под нос!

Краска слетела с Маришиного лица. Она наотмашь врезала Грину по скуле и выскочила из комнаты. Лидочка выскочила за ней - утешать в кухне рыдающую подругу. Напоследок она успела одарить Грина уничтожающим взглядом.

Иван, так и не успевший никак отреагировать на действо, занявшее, от силы, секунд пять, стоял посреди комнаты, чувствуя на лице идиотскую улыбку, а глубже - крайнюю досаду.

- Ванюха, я, пожалуй, пойду, - безмятежно сказал Грин, даже не стирая с лица отпечатка Маришиных пальцев. - Скоро стемнеет, хочу пройтись. Ты со мной?

- Грин, ты что творишь? Не чересчур?

Грин пожал плечами, встал и вышел в коридор. Иван выскочил за ним, думая, что выглядит точно так же, как Лидочка.

- Грин... ты чего бесишься?

Взгляд Грина снова стал веселым и удивленным.

- Я бешусь? Я никому грубого слова не сказал.

- Ты ее обидел...

- Иван, я не терплю блудливых сучек, в течке не соображающих, что они несут. Если твою Лидочку задело рикошетом - прости.

Иван замолчал. Дождался, пока Грин закончит зашнуровывать ботинки.

- Жаль, что уходишь.

- Прости. Душно.

Это "душно" вдруг все перевернуло, осветило другим светом.

- Погоди, я с тобой все-таки.

Вечер, бурый и ледяной, с пустым слепым небом без луны, источал тревожный резкий запах. Дынная зимняя свежесть ушла, дымный аромат весны еще даже не угадывался; пахло больным снегом, бензином и догоревшей, умирающей мимозой. Этот запах, холод и мрак оживили Грина; в его глазах появился блеск, а в движениях - звериная настороженность. При Грине не было ни пистолета, ни заступа, ни автомобиля - но он охотился, и холодная сила, как статическое электричество, окружала его вполне осязаемым коконом.

Грин обмакнул пальцы в холодный ветер, как в воду, и поднес к лицу.

- Вань, ты замечал когда-нибудь, что воздух на вкус разный? Когда тварь рядом, ветер отдает ладаном и ванилью...

Иван зябко передернул плечами.

- Слушай, сегодня восьмое марта... Может, без вампиров обойдемся?

- Праздник не церковный, - возразил Грин. - И я тебя не тянул.

Иван остановился.

- Грин, я не понимаю! Уходить от девушек, чтобы гоняться за нечистью?! За ходячими трупами? Грин, ты отдыхаешь когда-нибудь?

Улыбка Грина стала опасной.

- От охоты? Нет.

- Тебе не кажется, что это ненормально? Грин, у тебя девушка есть?

- Не нуждаюсь... - Грин вдруг приподнял бровь. - Ой, Ванечка! Никак, ты меня сосватать хочешь? Как я тронут...

- Да не сосватать, а вообще... Ну что ты так Маришку? Допустим, она потаскушка, но ведь милая же...

- Иван, ты пошел со мной, чтобы учить меня жить? - Грин по-прежнему не повышал тона, но звук его голоса Ивану совсем не нравился. - Напрасно. Я не терплю, когда на меня давят. И не считаю чем-то соблазнительным грязную возню, вокруг которой поднимают столько шума.

Иван слегка опешил.

- Ты про секс вообще, что ли? - спросил он потрясенно.

- Да. Удовлетворен?

- Как же ты живешь? - Иван постарался, чтобы сочувствия было незаметно. - Порнуху смотришь?

Грин скривился.

- То есть, своих случек не хочу, но подглядываю за чужими? Иван, прекрати. Мне уже противно. Мы с тобой друзья, но всему есть предел. Не лезь ты в мою личную жизнь, Бога ради!

Иван понял, что еще одно слово может спровоцировать серьезную ссору, но ссориться с Грином совершенно не хотелось. Он уже чувствовал себя виноватым, но кое-что выяснить страшно хотелось, и с языка сорвалось-таки:

- Так ты живешь только ради отстрела вампиров, что ли? Работаешь на пули и бензин для тачки, живешь, как в казарме, питаешься одноразовыми макаронами - только для того, чтобы охотиться на нечисть? Это у тебя хобби такое?

Грин с любопытством наблюдал за ним. Выслушав все, неожиданно дружески улыбнулся.

- Видишь ли, это называется не "хобби", а "смысл". Смысл жизни. И он заключается не в валянии с девкой и не в зашибании бабла, а в уничтожении тварей, убивающих людей. Что бы ни говорил батя насчет того, что я сломался - это, имей в виду, лажа. Понятно? Ради этого я выжил, Иван. И я ловлю вышесредний кайф, если мне удается завалить какую-нибудь старую тварь, которая столетиями сосала кровь - это тебе понятно? И, что показательно, даже некоторые твари считают меня правым.

- Что ж ссорился с отцом Николаем? - спросил Иван не без яда.

Грин пожал плечами.

- Батя... он - мужик правильный, Ванюха, но он не думает. Совсем. Он только повторяет то, чему его научили - и некоторых вещей в упор не видит. И он думает, что веру можно доказать, и что Бог будет ему помогать только за то, что он - священник. Ага. Уже. Я, понимаешь, точно знаю, что помощь высших сил - это сказка для дураков, а вера, которой нужны доказательства - не вера, а пошлятина. Мне доказательств не нужно - я чувствую, что все правильно. И я люблю Богородицу - просто так, не важно, сможет она мне помочь или нет. Просто люблю, как свою маму. И ничего мне за это не надо, ни спасения души, ни рая, ни другой премии. Просто не могу по-другому.

Иван чувствовал себя так, будто к его щекам приложили два основательно нагретых утюга. Он отвернулся, надеясь, что в темноте не видно, как горит его лицо, и сказал:

- Считаешь меня пошлым быдлом, да? У которого на уме только девки и бабло?

Грин, улыбаясь, хлопнул его по спине.

- Считаю, что у тебя есть неплохой шанс. Ты ведь все-таки пошел со мной, значит, в тебе есть что-то... Вот батя меня благословляет, святой воды всегда нальет, исповедь выслушает - но ни за что не пойдет со мной ночью их выслеживать. Духу не хватает. А ты ходишь. Ликвиднул вот одного.

У Ивана слегка отлегло от сердца. Он уже хотел сказать, что страшно рад доверию, что на него всегда можно положиться - но тут лицо Грина изменилось. Он мгновенно подобрался и даже принюхался, как пес, взявший след.

- Что случилось? - прошептал Иван, холодея.

- Гад рядом, - ответил Грин, не шевеля губами. - А я без пистолета.

Иван хотел уже сказать, что ничего не чувствует - но темная волна нестерпимого ужаса накрыла его с головой. Смерть дохнула в лицо, и дыхание смерти было ледяным и ванильным.

- Бежим?! - шепнул Иван отчаянно, еле удерживаясь от падения в панику - и поразился выражению хищного наслаждения на лице своего друга.

В руке Грина фокусным образом появился нож. Грин выщелкнул лезвие и медленно повернулся.

Из сумрака и света фонарей собралась высокая и тонкая призрачная фигура. Вампир без возраста, снежный эльф с жестоким белым лицом, темноволосый, темноглазый, в длинном темно-зеленом пальто, скользнул по грязной бугристой наледи, словно поземка, гонимая ветром - и остановился в трех шагах от Грина.

Грин смерил его взглядом с явственным выражением злобного ликования на лице. Вампир улыбнулся, открыв клыки.

- Я без пистолета, сука, - сказал Грин нежно, - но лезвие ножа посеребрено. У меня есть настроение содрать шкуру с твоей трупной морды и забрать ее на память, так что подходи, моя радость.

- У тебя очаровательная претензия быть современным Ван Хельсингом, Илья, - прорычал вампир низко и так же издевательски-ласково, как Грин; его голос словно вынул из Ивана кости. - Милый сумасброд, видишь ли, мне лично ты глубоко симпатичен, но твоя бесцеремонная манера красть силу не всем по вкусу. Я знаю многих, кто желал бы наказать тебя за это.

- Пусть рискнут, - предложил Грин, безмятежно улыбаясь.

- Ты рискуешь, - возразил вампир. - О тебе говорят в "Лунном Бархате". Не стоит перегибать, Илья. Ты вот-вот нарушишь равновесие.

- Офигеть! - насмешливо протянул Грин. Его глаза горели. - Бесы прислали парламентера!

Вампир провел пальцами по воздуху рядом с его лицом - и облизал пальцы. Грин усмехнулся.

- Сладко, - голос вампира ушел в инфразвуковые низы. - Мы могли бы познакомиться поближе, Илья. Я попытаюсь тебя убить, ты попытаешься меня убить... этот стиль восхитителен на вкус...

Грин сделал приглашающий жест свободной рукой:

- Начинай. Развлечемся.

Смех вампира отдался эхом где-то в темных дворах.

- Сегодня у тебя нет шансов, Илья. Я подожду момента, когда мы будем на равных. Кстати, "Грин" означает "зеленый", да? Зеленый всегда был цветом Инобытия, мистер Ван Хельсинг!

Потусторонняя фигура нырнула во мрак, как в воду. Грин сплюнул.

- Кто на кого охотится, чч-ч...

Иван потихоньку опомнился. Вампир вызвал у него приступ ужаса, нестерпимого, как ожог. Ах, если бы сила воли и тревога за Грина удержали Ивана на месте - но, в действительности, нерассуждающий парализующий страх был так силен, что он просто не мог ни сопротивляться, ни бежать. Оставалось только радоваться, что Грин озирается по сторонам, кажется, ничего не заметив.

- Я рискую, слыхал? - говорил Грин, морща нос и щурясь. - Они бы меня наказать хотели. Сс-суки трепаные, твари. Я им еще объясню, кто кого будет наказывать. Обо мне говорят в "Лунном Бархате". Ладно. Узнаем, где этот поганый бархат.

- Как? - спросил Иван, наконец, справившийся с виной и стыдом.

Грин сморщил нос и прищурился.

- Как на войне, - сказал он, достал сигареты с зажигалкой и принялся прикуривать. - Ветер, чч.... Неважно. Мы с тобой, Ванюха, подстрелим одного из них, но не станем отрубать ему башку, пока не поговорим. А разговор у нас будет третьей степени - и мы посмотрим, сколько времени такая тварь будет молчать с серебром под шкурой. Славно бы именно с этим потолковать... гаденыш. Милый сумасброд. Гнида гнилая.

- Хорошая идея, - сказал Иван, который ни одной секунды так не думал.

Грин выдохнул дым и затянулся ветром, как сигаретой:

- Дергаем по домам, Ванек. Завтра поохотимся, - и его лицо снова выражало жестокое наслаждение.


В этот раз Грин решил не ехать в центр.

- Центр - отличное место для охоты на старых, - пояснил он Ивану, хмуро его слушающему. - Молодняк живет в новостройках. Старые гады, правда, тоже любят тут побродить, но в основном - малолетки. Сам знаешь.

- Я знаю, - отозвался Иван. - Грин, я хотел попросить кой о чем.

- Валяй.

- Чтобы не женщина.

- А разница?

Иван замялся.

- Ну?

- Как-то не по себе пытать женщину, даже если она тварь. Одно дело - застрелить и все...

Грин усмехнулся.

- Ах, рыцарь... якорь печального образа! Ты до сих пор не понял, что вампир есть вампир, оно, без пола - все равно, как оно выглядит? Вы с батей так славно спелись: "Видимость! Иллюзия!" - а теперь тебе жаль девочку?

Иван помотал головой. Он бы ни за что не признался в своих подлинных резонах. Ему было страшно заговаривать с вампиром, с пленным, предположим, с раненым, дело не в этом - разговаривать с монстром и все. Неизвестно, как это будет. А если он скажет, как Грину: "Потерпи, я пришел тебя отпустить"? Или: "Я устал от долгой вины", - или еще что-нибудь, разумное, грустное, что не ассоциируется с нечистью, трупом, адом? Это и так ударит по нервам до сильной боли... а если вампир, кроме прочего, будет девушкой? Очень красивой, хоть и иллюзорно, хрупкой, хоть и опасной... "Дии-нкаа!!"

Иван встряхнулся.

- Ну тебе что, трудно?

- Да мне все равно, - сказал Грин с довольной усмешкой. - Ты что, боишься, что гадина тебя обольстит?

- Глупо.

- Ладно, не психуй. Мужик так мужик, договорились, - сказал Грин и включил зажигание.

Выехали со двора.

Весенняя ночь снова была холодна безжалостным декабрьским холодом. Вдоль пустынных улиц между голых деревьев, похожих на схемы человеческих легких, нарисованные тушью на грязно-бурой бумаге, гулял ветер. Город был пропитан лиловым искусственным светом и казался оцепеневшим или неживым. Ни одного случайного прохожего на улицах - а окна гасли и гасли на глазах...

Весна все лгала и не приходила. Крохотная оттепель тоже была обманом, цинично данной фальшивой надеждой. Едва появившись, лужи схватились льдом, в них вмерзла городская дрянь. Плоская белесая луна неподвижно стояла в мутном растрепанном небе - ветер не трогал облака, ему хватало веселья внизу, на земле. Он раскачивал ветви, раскачивал дорожные знаки, свистел в проводах, выл в лестничных клетках...

Грин бросил машину у супермаркета.

- Что за фигня? Не чувствую ни чч-ч... ни пса не чувствую, машина мешает. Пройдемся?

Иван кивнул. Ему не очень хотелось вылезать из машины, бродить по темному парку, состоящему из голых деревьев и обледенелой грязи, но его грела надежда. Возьмем "языка", думал он страстно, выясним, где их штаб-квартира, уничтожим - и любимый город сможет спать спокойно. Охота прекратится, хочется думать...

Если раньше не убьют. Вампиры уже знают про Грина. Они знают его имя, знают, где его найти. Ивану очень хотелось верить, что спокойная сила Грина хотя бы уравнивает шансы - но тело знало, что все это чушь. Зло - сильнее. Зло - ужасно. Грин, пожалуй, отчасти прав, когда говорит, что светлым силам нет до человека дела. Люди такие уязвимые... Нельзя быть чересчур самоуверенным, нельзя, нельзя.

Иначе не доживем до Армагеддона.

Грин прошел через парк до высоток. Вид у него был небрежный, прогулочный, он только что не насвистывал своих маршей - Иван просто шел рядом и тихо молился, чтобы нынче ночью никто не встретился. Было совершенно очевидно, что их пространство, как говорил Грин, в этот раз так и не дало о себе знать.

Иван уже надеялся, что встречи с вампиром удастся избежать, но у высоток Грин неожиданно сделал стойку.

Серебряная "тойота", хорошенькая, как игрушка, плавно, с чуть слышным урчанием и шелестом, въехала на площадку между домами, где стояли автомобили жильцов, замерла и погасила фары.

- Шикарная машина, - небрежно сказал Иван, и тут же приступ холодного ужаса ударил под дых.

- Шикарный хозяин, - снизив голос, пробормотал Грин. - Обратил внимание? У него под зеркалом летучая мышь висит игрушечная. Шутка юмора...

Иван вдохнул и резко выдохнул. Страх отпустил вместе со столбняком, оставшись только в виде озноба. Это было приятно.

Владелец машины вышел и захлопнул дверь.

- Подходящий экземпляр? - спросил Грин вполголоса. - Как для твоих нежных нервов?

- Женщина! - прошептал Иван с досадой. - Ты же обещал, Грин!

Грин взглянул на него смеющимися яростными глазами:

- Ты, наверное, ошалел, Иван. Я что, сортировать их подрядился для твоего удовольствия? Полночи бродили без толку, наконец, нашлось хоть что-то - и я должен ее отпустить, потому что у тебя рыцарство в заднице взыграло?

- Грин...

- Все. Хватит сопли мотать. Работаем.

Девушка-вампир заперла машину, тряхнула головой, сбрасывая с лица челку, засунула руки в карманы куртки и, не торопясь, пошла по улице в сторону от наблюдавших.

- Вроде не слишком старая, - сказал Грин.

- Как ты определяешь? - спросил Иван. - У меня до сих пор не получается. Разве что, вроде, не очень сильная гадина...

- Не знаю, - сказал Грин и усмехнулся, вытаскивая пистолет. - Чую. Давай за ней.

Иван пошел. Ему было очень неспокойно. Он уже очень хорошо знал, что чутье вампиров тоньше, чем у псов, и был уверен, что девка их чует и играет, как кошка с мышью. Грин же, судя по лицу, как всегда, чувствовал только охотничий азарт.

Улица была совершенно пустынна. Сугробы грязного снега возвышались по обе стороны от полоски сухого серого асфальта, ярко освещенной фонарями, и вампирша брела по этой сухой полоске, время от времени останавливаясь и прислушиваясь.

- Нам повезло, - шепнул Грин еле слышно. - Ей не до нас. Похоже, кого-то выслеживает.

- Откуда ты знаешь?

- Да очевидно! Сейчас - смотри внимательно!

Когда девка остановилась очередной раз, повернувшись лицом к единственному освещенному окну в доме напротив, Грин тщательно прицелился и выстрелил.

Вампирша издала короткий пронзительный вопль и повалилась на асфальт, подтянув к себе простреленную ногу. Грин и Иван подбежали к ней. Она вывернулась, повернувшись к ним лицом, и зашипела, как бродячая кошка, загнанная в угол. Иван отчетливо видел длинные острия клыков в ее верхней челюсти.

- Заткнись, - приказал Грин, поднимая пистолет. - Башку прострелю.

Девка затихла, зажимая рану на колене таким знакомым человеческим движением, что Ивану на миг даже стало жаль ее. Грин вынул из кармана посеребренные наручники.

- Руки!

Вампирша подняла голову. Ее глаза отчетливо светились красным, но не менее отчетливо в них светилось и страдание. Она прихватила клыком нижнюю губу и на белой коже показался ручеек черной крови.

- Руки, я сказал! - рявкнул Грин, приставив пистолет к его голове. - Думаешь, не выстрелю, стерва?

Вампирша с усилием оторвала ладонь, вымазанную в черной крови, от колена и протянула руки вперед. Грин защелкнул на них "браслеты". Белоснежная кожа на запястьях моментально задымилась, и на ней появились темные полосы.

- Сс-сволочь, - простонала девка, срывая голос на кошачье шипение, - Зачем? Снимите это! Я никуда не денусь, ты слышишь? Мне ужасно больно.

- Потерпишь, - усмехнулся Грин и протянул Ивану "беретту". - Подержи. Я пригоню машину.

Иван взял ствол, горячий от выстрела и от гриновых рук. Грин кивнул и исчез. Девка смотрела на Ивана снизу вверх. Будь она такой, какие ему нравились - теплой пышечкой - мучить ее было бы нестерпимо, но, к счастью Ивана, темная красота вампира не вызывала в нем нежности. Высокая и жесткая; длинная шея, длинные руки и ноги, длинные пальцы. Крохотная грудь. Резкие черты, острый профиль, жестко очерченные скулы. Короткие, очень густые волосы, роскошная челка. Вишневые глаза с кровавым отсветом - и они показались Ивану влажными.

"Слезы выступили? - подумал Иван. - Они могут плакать? Ей, вправду, больно? Что она чувствует, дохлая? Какая, однако, опасная девка... Как паучиха или змея - явно и очевидно ядовитая".

- Понравилось смотреть? - прошипела вампирша. - Не боишься, что глаза выскочат?

- Тебя, что ли, бояться? - хмыкнул Иван, стараясь держать оружие крепче и прилагая массу усилий к тому, чтобы не лязгали зубы. - Ты же скоро отправишься в пекло, тварь.

- Ах, какой ты грозный, - насмешливо протянула девка. - Страшный... зайчик. Храбрый - когда ты с другом, а медведь без друга, да?

Иван сжал зубы и пнул ее в бок носком ботинка. Вампирша охнула и закашлялась; пока она пыталась вздохнуть, Иван чувствовал себя на высоте. Он видел черное обугленное мясо под "браслетами" на ее запястьях, ее светлую брючину, набухшую черной, как тушь, кровью, чуял запах горелой плоти - и понимал, что девка ранена и менее опасна, чем обычно. Лучше бы, конечно, было пристрелить ее... но насмешливые угрозы вчерашнего вампира могли оказаться серьезными...

- Боишься смерти... зайчик? - спросила девка, отдышавшись.

Она могла ощущать боль; Иван видел, как напряжено ее тело и как замерло лицо - будто у человека, прошитого пулями насквозь. Но злоба этой гадины была сильнее боли - и злоба заставляла ее смеяться, когда зрачки с багровым туманом внутри дико расширены, а пальцы свела судорога.

- Вот смешно было бы встретить тебя в потемках - одного, зайчик, - продолжала вампирша. - Просто подойти, дунуть сзади в затылок и посмотреть, как ты окочуришься от ужаса, бедняжка...

- Заткнись! - зарычал Иван. Его колотило от ужаса и ярости. Он снова пнул девку, теперь в живот. Он окончательно перестал видеть в этом существе что-то, напоминающее человека - нет, фикция, иллюзия, подделка, Грин прав.

Тварь. Подлая тварь.

Рыжий гринов "лимузин" затормозил на мостовой в трех метрах от них. Грин открыл дверцу и приказал:

- Тащи ее сюда.

- Вставай! - рявкнул Иван.

Девка рассмеялась. Слезы уже явно текли по ее лицу, оставляя на белой коже темные полосы, но само лицо было спокойным и жестким.

- Я не могу встать, - сказал она. - Я не могу встать на эту ногу. Ты слепой или идиот?

- Пуля застряла, - сказал Грин удовлетворенно. - Серебро. Восстановиться не может. Я ж говорю - тащи. Она легкая и, я думаю, дурить не будет.

Иван так не думал.

Он нагнулся к вампирше и потянул ее вверх за воротник. От прикосновения к нечисти его опять перетряхнуло, но злость в который раз помогла справиться со страхом. Девка, действительно, была легкой, она была очень легкой, до странности, как подделка, а не живое тело. Она оперлась на целое колено, так и вытягивая руки вперед - и вдруг дернулась к Ивану, лязгнув клыками в миллиметре от его локтя.

- Сука! - вскрикнул Иван, шарахнувшись в сторону.

- Вот это номер, - удивленно протянул Грин, как-то неожиданно оказавшись уже не в автомобиле, а рядом. - Ни фига себе, еще и кусается... Ну ты молодчина, что не выстрелил.

Иван смутился. Вампирша вызвала у него приступ паники такой силы, что он забыл про пистолет. Теперь надо было как-то восстанавливать статус.

Он повернулся к девке. Вампирша лежала на асфальте, заляпанном черной кровью, опираясь на локти - и смеялась сквозь слезы. Ивану вдруг стало совершенно очевидно, что тварь его поняла, поняла его детский неразмышляющий ужас, Иван вспомнил "всепонимающие глаза" - и опасливый страх сменился горячей мстительной яростью. Он нагнулся, схватил девку за шиворот, вздернул на ноги, злорадно отметив, как она вывернулась от боли - и ударил по лицу рукоятью пистолета. Вампирша попыталась отстраниться, прикрывшись скованными руками, и Иван перехватил цепочку между "браслетами" и рванул вниз. Девка издала пронзительный вопль, Иван ударил ее еще раз - и тут ощутил руку на своем плече.

- Ух ты! - присвистнул Грин. - Как разошелся! Рыцарь, рыцарь... как жалел женщин, я подохну с тобой, старина! Ладно, давай ее на заднее сиденье и сам туда. Надо присматривать за барышней.

Иван впихнул девку в салон, стукнув ее головой о крышу машины. Усаживаясь сам, оттолкнул ее ноги, отчего вампирша взвизгнула, как замученная кошка. С удовольствием взглянул на ее лицо - мокрое от слез, зеленовато-белое с черно-синим пятном на скуле, осунувшееся - но обнаружил, что тварь каким-то образом ухитрилась не растерять инфернальный шарм до конца. Она смотрела на Ивана и улыбалась сквозь судороги боли - чему, мать ее?! "Всепонимающе"...

Ночные улицы были пусты, и Грин гнал, как на загородной трассе. Минут через пять, никак не больше, машина остановилась у его дома.

Девку вытащили из салона, втолкнули в подъезд и волоком подняли по лестнице, задевая больным коленом за ступеньки. Она почти не сопротивлялась, только резко вдыхала сквозь зубы и всхлипывала, когда ей причиняли особенно сильную боль. Захлопнув входную дверь, и Иван, и Грин вздохнули облегченно. Иван с удивлением заметил, что облегченно вздохнула и вампирша.

Грин втащил девку в комнату, оставил лежать на полу и включил свет. Иван вошел следом. При ярком электрическом свете вампирша выглядела гораздо более потрепанной, грязной, больной и усталой, чем в сумраке, но синяк на скуле начал выцветать. "Восстанавливается, - подумал Иван с гадливостью. - Жаль, что у "беретты"" рукоять не посеребренная".

Он окончательно перестал видеть в существе, вымазанном черной кровью, женщину, девушку, что-то, связанное с любовью, с сексом - даже с похотью. Он ненавидел эту гадину - и ждал момента, когда можно будет отрезать ей голову и увезти мерзкий труп подальше отсюда.

Грин сел в кресло. Куртка на нем была расстегнута и распахнута так, что виднелась тельняшка - Иван подумал, что Грин похож на десантника времен Великой Отечественной, который собирается допрашивать фашистку. Девка улеглась на полу поудобнее, взглянула на Грина с любопытством.

- Как звать? - спросил Грин.

- Кого? - спросила вампирша, улыбнувшись окровавленными губами.

- Как меня - я и сам знаю.

- Лукс.

- Что за Лукс?

- Так меня зовут Князья. Вообще-то, это моя фамилия... при жизни.

Грин и Иван переглянулись. Они слушали вампира первый раз, и услышанное было не очень-то понятно.

- Князья - твои хозяева? - спросил Грин.

- Хозяева Ночей. У меня нет хозяев. О, храбрый юноша, мистер Ван Хельсинг, сними, пожалуйста, наручники, я не могу разговаривать, мне ужасно больно. Тяжело сосредоточиться.

- Нет хозяев? А дьявол? - у Грина был вид человека, поймавшего на слове.

Девка рассмеялась.

- Ты хотел порасспрашивать меня о дьяволе, Илья? Я его никогда не видала и нет надежды. Мало кто из Князей верит в эту... сказку.

Лицо Грина окаменело, глаза сузились. Иван подумал, что Грин просто взбешен, но он спокойно сказал:

- Если такая проницательная, что ж меня Грином не назвала?

- Я думала, ты не любишь прозвищ, - сказала девка. - Что такое "Грин"? Тебя так звали твои... хозяева?

- Она издевается? - спросил Иван, взглянув на Грина. - Может, влепить суке, чтоб говорила по существу?

- Погоди, - Грин несколько секунд молчал и разглядывал вампиршу. - Ладно. Как тебя звать по-настоящему?

- Кому это интересно? - девка пожала плечами и ее лицо дернулось от боли. - Антонина Львовна Лукс. Это было давно.

- Когда?

- Невежливо спрашивать даму о возрасте, - сказала вампирша, усмехнувшись, и добавила после паузы. - С июля тридцать восьмого. Доволен?

- Тогда издохла?

- Перешла.

- Куда, на хрен, ты перешла? Говорить по-человечески разучилась?

Вампирша вздохнула и подтянула к себе раненую ногу.

- Наивничаешь, Ван Хельсинг? Ты не знаешь, что такое Инобытие? Ты? Ты ведь уже умирал...

Грин сощурился.

- Ну и что? Я - живой!

Девка потянулась всем телом, стараясь как можно меньше двигать закованными руками.

- В некотором роде. Но не настолько, как думаешь.

Грин нагнулся к ней так низко, что Иван испугался за его лицо:

- А ты думаешь, что тебе сейчас больно, бедная сучка? - спросил он проникновенно. - Совершенно напрасно. Ты понятия не имеешь, что можешь узнать в этом направлении...

Вампирша улыбнулась неожиданной улыбкой, теплой, похожей на человеческую - только клыки ее выдавали:

- Ну почему же, Грин. Я знаю. Как ты думаешь, для чего я искала тебя нынешней ночью?

Грин рассмеялся коротким злым смешком, а Иван, впервые за время их ночных странствий, до конца, телом, кровью и костями, уверовал в дьявола и его силу.

Искала? Либо ложь, либо хуже, чем ложь.

- Я не знаю, - сказал Грин. - Если только ты вправду меня искала. Чтобы убить?

- Нет, - девка развалилась по полу и снова потянулась, как кошка. Обугленная кожа на ее запястьях задымилась, но лицо выражало болезненную мечтательность и казалось очень одухотворенным. Иллюзия высшей пробы, подумал Иван и содрогнулся. Замечательная иллюзия. - Видишь ли, - продолжала вампирша, касаясь ботинка Грина кончиками пальцев, - мы с тобой принадлежим Предопределенности, Ван Хельсинг.

- Божий промысел? - спросил Грин насмешливо.

- У каждого - свое время жизни и время смерти, - сказала вампирша. - Отказался от легкой смерти, экселенц?

Иван слушал и ужасался силе дьявола. Гадина не просто читала мысли. Она каким-то образом видела гриново прошлое. Иван чувствовал, что вампирша наступает своими словами на самые больные места. И эта шлюха дьявола еще пытается всех уверить, что дьявол - сказка! Да вот же именно то, о чем говорили батя и Грин вместе - иллюзия, соблазн и провокация. Иван ждал, что Грин заставит вампиршу замолчать, но Грин слушал и улыбался. В этом было нечто абсолютно неправильное.

- И откуда ты все знаешь? - спросил Грин якобы игриво. - От дьявола, которого нет?

- Ах, будто мне неоткуда узнать, - фыркнула вампирша. - Скольких ты касался, Грин? Со сколькими обменялся силой? Скольких отпустил? Да о тебе все знают всё! Даже о том, что ты до сих пор вспоминаешь того, с Кавказа - и тебя бросает в жар, когда ты заново переживаешь ту автоматную очередь. Ведь это был первый раз, когда ты попробовал Силу на вкус, экселенц. Понравилось, да?

Лицо Грина становилось все напряженнее. Он облизывал и кусал губы, крутил перстень, но не перебивал; только когда девка умолкла, медленно проговорил:

- Мне хотелось бороться со злом...

Вампирша улыбнулась нежно и чуть снисходительно.

- Тебе, возможно, хотелось бороться со смертью и с порядком вещей... "Таков наш жребий, всех живущих - умирать", - вот что тебя грызло, это понятно. Только дело не только в этом. Тебе хотелось охоты. Вампирской охоты.

Ивана передернуло. Он стиснул в кармане рукоять ножа - но Грин только порывисто вздохнул и тихо сказал:

- Я не такой, как вы!

- Это точно, - сказала девка. - Ты еще живой, хоть уже рядом с Инобытием. Но в сущности, у нас много общего. Мы все блюдем Кодекс. Есть такая штука... Линия...

Грин еще сильнее подался вперед. Кивнул.

- Так вот, - продолжала вампирша. - Мы слышим Зов уставших людей... а ты... ты ведь имеешь претензию отпускать Хозяев? - и хихикнула, тут же скривившись от боли.

- Вообще-то, вы все и так мертвые, - сказал Грин. В его тоне появилась странная растяжка, он дышал глубоко и медленно, как человек, пытающийся успокоиться. - Все логично, нет?

- Ты же знаешь, зачем нужны вампиры, экселенц, - вампирша оперлась на локти, снизу вверх заглядывая ему в глаза. - Ты помнишь - тот парень, в горах, он ведь пришел, чтобы помочь тебе, насколько это было в его силах. Облегчить твои муки. Ты ведь мысленно звал на помощь, правда? Только тебе не такой помощи хотелось, ты был морально не готов - и упорно считал смерть страшным злом. Тебя учили выживать любой ценой - сама мысль о том, что смерть может быть благом, не укладывается у тебя в голове.

- Лгать себе... тяжело, - криво усмехнулся Грин. - Но не лгать... иногда просто невозможно. А вы все равно - зло. И смерть - зло.

- Так говорят христиане, - сказала девка. - А ты заставил себя в это поверить и видишь лицо собственной матери на всех образах Богородицы, да? Ты любишь, Грин, можешь любить - поэтому тебя и зовут уставшие. Твои выстрелы - как наши поцелуи. Ты чувствуешь больше, чем хочешь показать. Я права?

Грин полез в карман - Иван был уверен, что за ножом - и вытащил связку ключей. Присел рядом с вампиршей, готовно протянувшей руки. Иван, несколько секунд молча наблюдавший за этим безумным действом, наконец обрел дар речи и выдохнул:

- Грин, что ты делаешь, опомнись!

- "Браслеты" с нее снимаю, - сказал Грин буднично и спокойно. - Чч-ч... замок заело.

Ивану вдруг стало страшно, как никогда. Дикий, цепенящий ужас сделал все его тело ватным, а ноги - непослушными. На его глазах Грином овладевал дьявол. Иван увидел, как это бывает. Его замутило от мысли о том, чем это может кончиться - но он не мог выдавить ни единого слова.

Грин отшвырнул наручники в сторону. Девка даже не попыталась напасть - но она сделала хуже: привалилась головой к плечу Грина, дружеским, теплейшим движением. По разумению Ивана, Грин должен бы был отпрянуть в сторону, содрогнувшись всем телом, но он даже не пошевелился. Он смотрел на запястья вампирши - сквозь обугленную плоть просвечивали белые кости, но при этом тварь могла двигать пальцами, будто были целы ее сухожилия и нервы.

"Фикция, - думал Иван, обливаясь холодным потом, но все еще молча. - Иллюзия. Она делала вид. И теперь делает вид... Господи!" Он принялся молиться про себя, от этого сделалось полегче - но только ему. Грин по-прежнему сидел на полу рядом с девкой и не скидывал ее голову с плеча.

И от прикосновения к ходячему мертвяку ему не было ни страшно, ни отвратительно; только между бровями пролегла пара ассиметричных морщин, а взгляд стал таким же болезненно мечтательным, как и у твари.

- Линия... - пробормотал Грин задумчиво. - Ты тоже видишь эту линию? В смысле - чуешь?

Вампирша тихонько потерлась щекой об его плечо:

- Когда меня зовут. Умирающие. Чтобы я помогла им уйти с миром.

Грин вдруг улыбнулся, опасно, как на охоте, и рывком повернул к себе ее лицо:

- Тонька, - сказал он очень тихо, - да, мне нравится убивать... вас. Любовь? Не знаю, но... в чем-то ты права. И ты говоришь, что те, убитые - сами подставились? Смертники? Линия?

- Отпускаешь уставших, - ответила девка еще тише. - Это милосердно. Я слышала, ты убил кого-то, нарушившего Кодекс... Благородно... Но я думала о другом. О том обмене Силой, который... бывает только по любви, по любви и боли... по общей боли... это очень наше, экселенц. Ты ведь это еще с гор понимаешь...

Грин ухмыльнулся, причем, как показалось Иван, несколько даже польщенно. Снова облизнул губы и кивнул. Иван не выдержал и тряхнул его за плечо.

- Ты что, Грин?! - окликнул он более грубо, чем хотел. - Ты же хотел выяснить, где эти гады собираются! Ты забыл?

Грин обернулся, длинно и медленно проведя ладонью по щеке вампирши. Секунду у него был вид человека, которого внезапно разбудили, но он достаточно быстро собрался.

- Погоди, - сказал он, хмурясь. - Какая разница... Это уже не так важно. Я должен кое в чем разобраться.

Иван воздел руки.

- Грин, что ты творишь? Прости, но я уже понимать перестал.

Грин встал с пола и принялся крутить перстень. Вампирша наблюдала за ним, глядя снизу вверх светящимися глазами.

- Знаешь, Ванюха, - сказал Грин после сильно затянувшейся паузы, - нам с тобой надо поговорить. С глазу на глаз. По делу.

- А эту? - Иван показал на девку стволом. - Грохнуть?

- Нет, - отрезал Грин, и глаза у него тоже светились. - Пойдем в кухню.

- Чтоб она смылась? - спросил Иван недоуменно. - Грин, ты чего, она же смоется! Они же через стены ходят!

- Ходят. Но не с серебром в колене.

- Слушай, Грин, - сказал Иван умоляюще, - надень на нее "браслеты" хотя бы?

Взгляд Грина сделался абсолютно непреклонным, не потеплев даже от улыбки.

- Мы ей руки до костей сожгли, - сказал он. - Она до сих пор не восстановилась - смотри.

Грин нагнулся, взял девку за руку спокойно и легко, как серпентолог берет ядовитую змею, поднял к глазам Ивана обгорелое запястье. Вампирша не восстановилась, но начала восстанавливаться - кости уже не торчали так заметно - и по-прежнему не сопротивлялась. Ивана поразила Гринова отвага, граничащая с бравадой - ну зачем он показывает, что ему все нипочем? А если тварь нападет?

- Она пальцами двигает, - сказал Иван. - Ты зря думаешь, что она такой уж беспомощная.

- Без "браслетов" будет нормально, - Грин отпустил руку девки - и вдруг запустил пальцы в ее волосы. И лицо у Грина сделалось какое-то... неотмирное... - Ты же будешь тихонько сидеть, гадюка? - спросил он то ли угрожающе, то ли нежно, запрокинув ее голову назад. - Будешь ведь?

- Буду, - прошептала вампирша чуть слышно. - Разумеется, буду. Знаешь - буду делать все, что скажешь. Линия, экселенц, ты - моя линия... мне ли противиться судьбе?

В глазах Грина вспыхнули холодные огоньки. Он медленным ленивым движением отпустил волосы девки и влепил ей затрещину - вовсе не шутя, но с какой-то неприличной расстановкой.

- Пойдем, - приказал Ивану, смотрящему на происходящее во все глаза. - Пойдем, я сказал!

Ивану ничего не оставалось, как выйти за ним. Он тщательно закрыл за собой дверь, еще успев заметить лицо вампирши - задумчивое и, как будто, пьяное.


Выйдя на кухню, Грин первым делом распахнул форточку и высунулся туда чуть ли не по пояс. Иван растерянно наблюдал, как он часто и глубоко дышит. Холодная ночь постепенно катилась к утру; небо стало темнее, и ни одно окно не горело в доме напротив - наступил самый глухой и сонный час.

Грин отдышался и обернулся.

- Слушай, Грин, - сказал Иван, - что с тобой происходит, а? Знаешь, меня что-то совершенно не радует, что мы поймали живьем эту погань... потому что она на тебя плохо действует.

- Надо будет там окно занавесить, - сказал Грин, будто не слышал. - День, конечно, будет пасмурный, но солнце и за облаками солнце...

- Ты хочешь ее тут на целый день оставить? - Иван был шокирован до глубины души. - На целый день?

Грин вытащил из пачки сигарету и закурил. Несколько минут следил за перетекающими струйками дыма. Наконец сказал:

- Я хочу оставить ее насовсем.

Иван сел.

- Как?

- Просто, - сказал Грин, как всегда говорил Грин. Спокойно, уверенно и жестко. - Она моя. Моя добыча. Мне принадлежит. Я ее хочу... в смысле, себе оставить хочу. Она мне дает... сама... что у других забираю, когда отстреливаю. Это тяжело объяснить. Просто - прими как данность.

Иван почувствовал, как изнутри снова поднимается паника.

- Грин, - зачастил он, - ну что ты говоришь? Тебе ж и на живых-то потаскух было наплевать... что тебе дохлая? Слушай, давай шлепнем эту мразь и к бате сходим посоветоваться... с тобой что-то не то происходит. Ты помнишь, как меня учил?..

Грин усмехнулся, потушил сигарету, положил Ивану руку на плечо - снова пришла минутка, когда он стал самим собой.

- Знаешь, Ванюха, - сказал он грустно, - похоже, я втянул тебя... не туда.

Иван задохнулся, схватил Грина за руки, заглянул в лицо, сказал в ужасе:

- Как - не туда? Мы же столько сделали с тобой! Мы же воины света, мы спасали людей от дьявола, все так здорово получалось, и батя...

- Идиоты мы, а не воины света, - сказал Грин.

Его голос был ровен, лицо отрешенно спокойно.

- Грин, - сказал Иван умоляюще, - ну приди в себя! Ты же сам понимаешь, что это наваждение! Иллюзия! Помнишь, ты мне сам говорил и батя то же самое всегда говорит! Ты же не хочешь быть под властью дьявола, правда?

- Надули нас с тобой, - проговорил Грин, опять так, будто не слышал Ивана. - Надули.

- Очнись, Грин! Кто надул? Батя!?

- Ну почему... его тоже надули. Нас всех надувают. Все - неправда.

- А что - правда?! - выкрикнул Иван в отчаянии. - То, что эта мразь несет?!

Грин взял со стола "беретту" и принялся ее осматривать.

- Пристрелишь ее? - спросил Иван с надеждой.

Грин крутил в руках пистолет и думал. Потом медленно проговорил:

- Шел бы ты домой, Иван. Иди, подумай, и я тоже подумаю, а завтра поговорим. Сегодня, по-моему, не выйдет разговора.

- А как же вампирша? - спросил Иван потерянно.

- С вампиршей я сам разберусь, - Грин сунул пистолет в карман куртки, как в кобуру. - Не беспокойся, она меня не тронет.

- Откуда ты знаешь?

- Чувствую... Ну все, иди поспи, увидимся утром.

- Может я у тебя, а? - спросил Иван с последней надеждой. - Так спокойнее...

Грин вдруг взорвался.

- Черт подери, Иван, ты мне веришь?

Именно эта вспышка и то, что Грин впервые после командировки помянул нечистого, окончательно убедили Ивана в полной ненормальности происходящего.

- Ты прав, - сказал он, глядя Грину в глаза. - Я тебе верю. Я пойду посплю.

Говоря это, Иван испытывал жуткие муки совести - он сознательно врал Грину в первый раз за все немалое время их знакомства.


Иван брел по улице непонятно куда.

Идти домой он не мог - это стало бы окончательным предательством. Грин был в беде, в большой беде, в такой беде, из которой обязательно нужно вытащить, иначе наступит что-то ужасное невыразимо. Наконец-то у Ивана появилось долгожданное и истово вымоленное чувство, что Грин от него зависит. От этого чувства внутри сжималось и болело, но оно же грело его, как внутреннее солнце.

Если Иван кем-то в жизни искренне восхищался, так именно Грином. Грин был его кумиром с того самого момента, когда Иван впервые его увидел. И теперь...

Город был темен и холоден. Мартовская ночь пахла вьюжным февралем. Оцепеневшая земля стыла под смерзшимся грязным снегом без признаков жизни; темное небо с неоновыми отсветами, бурое, низкое, зимнее небо лежало на крышах высоток. Иван мерз от мысли, что это тоже похоже на козни дьявола - холодная весна, которая без лета перейдет в осень. Бесовщина была в этой ночи, безмолвной, глухой, с мертвенным небом, застывшей землей и голыми черными ветвями деревьев. По асфальту под северным ветром извивались тонкие белые хлыстики поземки. Холодный ужас, мертвая злоба, цепенящая жуть была эта ночь - и Иван ускорял шаги.

Ему не давал покоя безумный допрос, превратившийся в беседу. Мертвая девка вызывала не брезгливость и отвращение - как бы этого хотелось! - а ужас и ярость. То, что он говорила...

На что она намекала, говоря, что Грин такой же, как нечисть? Как она посмела сказать, что Грин наслаждается убийствами?! Почему Грин не возражал? И... Господи, как получилось, что Грин так смотрел на нее? Просто - внезапно - приступ похоти? Просто секс?! С мертвецом? У Грина?

Не может быть.

Зачем им сдалась эта тварь, будь она проклята? Может, лучше было отстреливать гадов по одному, в конце концов, это принесло бы свои плоды... Вряд ли какой-нибудь гад посмел бы сунуться под пули, как грозился тот, вчерашний... Нет, дело в том, что Грину захотелось отомстить за насмешку или что-то себе доказать... да и тебе хотелось до смерти побыстрее со всем этим разделаться, оставить, забыть!

Иван потер виски - и вдруг дикая мысль кинула его в жар.

Он уже час, по крайней мере, шляется по улице, а ни одного вампира, ни одной твари - хотя места-то вроде, те же самые. Без Грина - какое у Грина удивительное чутье! Он всегда как будто знает, на что смотреть - а почему, собственно? Вот и говорит всегда: этот, мол, сильный, а этот - так себе, этот молодой, а этот старый... откуда он знает? Для Ивана все вампиры на одно лицо. И все излучают этот кромешный нестерпимый ужас... которого, похоже, никогда не чувствует Грин.

Иван вспомнил, как спокойно Грин взял тварь за руку. За голую кисть - легко, а Ивана всегда передергивает, если он случайно прикасается к обнаженной коже нечисти...

Иван не выдержал. Он решительно повернулся и пошел обратно к дому Грина.


В подъезде Грина стоял дивный запах ванили и ладана.

Ивана всегда коробило, что твари пахнут так... церковно. Сера, гниение, тухлая плоть - это было бы куда тяжелее переносить, но это было бы совершенно естественно, а этот сладкий нежный запах сбивал с толку, смущал и злил. Но в этот раз Ивана куда сильнее смутило другое: почему ваниль?

Раненые, испуганные, издыхающие твари либо не пахнут вовсе, либо пахнут холодом и мятой.

Иван убрал руку от звонка и вытащил из кармана ключ, взятый у Грина "на всякий пожарный" и до сих пор никогда не использовавшийся. Он ужасно жалел, что всегда был у Грина на подхвате, поэтому у него не было своего пистолета. Где-то гринова "беретта" - она бы пригодилась.

Петли, аккуратно смазанные по гринову обыкновению, не скрипнули. Иван вошел.

В квартире было темно, только тонкая полоска желтого света просачивалась в темный и тесный коридор из-под двери в комнату. Было тихо, но не совсем - этакая живая, не сонная тишина.

У Ивана стоял ледяной комок между желудком и ребрами, когда он открывал дверь в комнату. Он был готов ко всему, к самому худшему - к внезапному нападению, к луже крови, даже к тому, что Грин может быть тяжело ранен или убит... но вдруг выяснилось, что все самое худшее представлявшееся - не худшее и не все.

На него никто не напал. Его вообще не заметили.

Девка полулежала на кровати Грина, накрытой куском полиэтилена поверх покрывала. Ее грязная куртка цвета хаки валялась на полу. Вампирша была босая - Иван отлично разглядел маленькие нежные ступни, слишком совершенные, чтобы принадлежать человеку - и светлая брючина на раненой ноге оказалась разрезанной до самого бедра. Грин стоял около кровати на коленях, держа в руке свой знаменитый нож; он делал надрез чуть ниже ее колена, там, где в ногу вошла пуля. Из-под лезвия текла черная кровь, входное отверстие на ноге, белой и гладкой, похожей на полированный мрамор, обуглилось по краям, и нож скрипел по обугленной плоти, будто резал пенопласт. Грин выглядел так, будто оказывал первую помощь кому-нибудь из отделения после боевой операции - по крайней мере, со спины было похоже.

А вампирша вцепилась в край подушки тонкими пальцами, поголубевшими на сгибах. Ее запрокинутое лицо с полузакрытыми глазами выражало какую-то пьяную неотмирность, запредельную боль и запредельное наслаждение вместе. Мечтательная мука - и Иван помимо воли подумал, что нестерпимо тяжко видеть это выражение на лице чужой женщины, кто бы она не была.

Когда Грин раздвинул края разреза и в черном блеснуло серебро, вампирша беззвучно выдохнула сквозь зубы и из уголка ее глаза скользнула кровавая капля.

- Чуточку неприятно? - сказал Грин, и Иван не узнал его голос. Тут такая была... беззлобная жестокость... переходящая непонятно во что. - Может, бросим так?

- Нет, - шепнула вампирша еле слышно. - Вытащи ее.

- Если я чуток промахнусь, ты же восстановишься? - хрипло спросил Грин.

- Да. Ты не должен сомневаться. Я в тебе не сомневаюсь.

Когда Грин выдергивал пулю, по телу вампирши прошла судорога. Конечно, им было не до Ивана, который стоял в дверном проеме, не в силах пошевелиться. Грин слишком увлекся, у его мертвой девки не хватало сил - а Иван никак не мог понять, как к этому относиться. Что это такое? Извращенный приступ гуманизма?

- Смотри, вот она, - сказал Грин, крутя кусочек расплющенного серебра в окровавленных пальцах. - Хочешь?

Вампирша дернулась. Грин поднял руку к ее лицу, едва не касаясь серебром кожи:

- Ну что ж ты? Возьми на память.

Вампирша отстранялась, Грин протягивал руку дальше, его девка вжалась в подушку спиной и плечами, вздернула верхнюю губу - вероятно, машинально, потому что выглядела не агрессивно. Грин хлестнул ее по лицу тыльной стороной ладони - скорее, обозначив, изобразив удар, чем ударив.

- Огрызаться, тварь?

- Я не хотела, - кротко прошептала вампирша, облизнув губы. Подняла глаза - и увидела Ивана.

Грин проследил за ее взглядом, обернулся - лицо у него было совершенно каменное.

- Ты что тут делаешь? - спросил он ледяным голосом.

- А ты?! - выдохнул Иван.

Грин встал, швырнул пулю на пол и медленно пошел к нему.

- Это не твое дело, - рубил он наотмашь, и Ивану показалось, что воздух между ними похолодел, а стены покрылись изморозью. - Я сказал - убирайся. Убирайся - или я тебя вышвырну к черту.

Ивана затрясло.

- Грин, - пробормотал он, чуть не плача, - ну пожалуйста! Я же помочь хотел...

- Ключ отдай, - перебил Грин.

Иван положил на выступ книжного шкафа влажный от пота ключ, который все еще держал в руке. У него дрожали губы и руки, и дрожь никак не хотела униматься.

- Грин... я же хотел...

- Я разговаривал с тобой, как с человеком, - на лице Грина появилась ужасная гримаса презрения, обращающего в ноль. - Я, как с товарищем, с тобой разговаривал, доверял тебе, у меня от тебя никаких секретов не было - а ты за мной шпионишь. Да я тебя видеть не хочу после этого.

- Грин, - сказал Иван, еле сохраняя лицо, - только скажи - это из-за гадины, да?

- Не твое дело, - отрезал Грин. Он остановился, скрестив руки на груди, сузив глаза в щели, и вся фигура выражала: "Я жду, когда ты уйдешь".

- Ну хорошо, - сказал Иван и помимо воли шмыгнул носом. - Я ухожу. Только скажи - тебе позвонить можно?

- Нет.

- А к бате ты сходишь?

- Нет.

- Но почему?

- Не твое дело.

- Знаешь, - не выдержал Иван, - ты душу губишь. Ты сейчас не сам говоришь, Грин - в тебя дьявол вселился, правда, только ты не понимаешь...

Его перебил смех вампирши.

Иван обернулся, будто его ударили. Мертвая девка лежала спиной на гриновой подушке и истерически хохотала, вытирая слезы. Грин в два шага оказался рядом с кроватью, коротко и сильно врезав ей под ребра. Смех оборвался.

- С тобой, Тонька, я потом поговорю, - сказал Грин вампирше, судорожно глотавшей воздух, и рявкнул на Ивана, - Ты что, еще здесь?!

Иван не выдержал. Он выбежал из комнаты, потом из квартиры, хлопнув дверью, потом, хлопнув дверью - из подъезда. Ветер швырнул ему в горячее лицо горсть снежных колючек, но это уже не имело значения. Некоторое время Иван шел куда-то, не разбирая дороги, потом ему попалась скамейка в каком-то загаженном сквере, он сел на эту скамейку и разрыдался.

Ивану казалось, что у него разрывается сердце.


День наступил серый, как шаровая краска.

Серые низкие тучи бродили в белесых небесах. Грязный снег примерз к серому асфальту. Серенький полусвет между серыми домами поднял Ивана с постели, тоскливый свет холодной весны, выродившейся в зиму.

Иван постоял в ванной, переглядываясь со страшным отражением в зеркале - "Слушай, рожа, ты моя? Ну, свинья!" Почистил зубы - не следовало вчера жрать из горлышка водку из непроясненной дряни, купленную в случайном ларьке: во рту кошкин дом. Плеснул в лицо водой - но на черные полосы под глазами это особенно не повлияло.

- Ванюша, кушать будешь? - спросила мама, и надо было что-то ответить.

- Мне не хочется, - сказал Иван.

- Лидочка звонила, - сказала мама, выходя из кухни в коридор. - Просила, чтоб ты перезвонил, когда проснешься.

- Я позвоню потом, - сказал Иван.

- Ты бы не обижал ее, - сказала мама, вытирая руки кухонным полотенцем. - Хорошая девочка... Что у тебя с лицом? Ужас же...

- Голова болит, - сказал Иван вяло.

Мама еще что-то лепетала о "таблеточке", о "кефирчике", еще о чем-то, но Иван не слышал, во всяком случае, в сознание ее слова не проникали. Он заставил себя одеться и выйти из дома.

На улице было очень холодно. Какая-то мелкая сухая крупа скупо сыпалась с неба на вымерзшую землю. Прохожие бежали мимо черные, нахохленные, спрятав обветренные лица в воротники - и прохожие были февральские, и ветер был февральский, и пахло злым февралем, и март был только на календаре с глянцевой картинкой, изображающей желтые вербовые шарики.

Трамвай трясся, ныл, визжал, свистел - и в конце концов остановился. Иван немного посидел - и вышел из вагона, с приступом тошноты увидав длинную вереницу трамвайных составов, растянутую на полкилометра суставчатую красно-белую кишку, вдоль которой, ругаясь, брели изгнанные пассажиры. Иван стукнул себя кулаком по колену и пошел пешком. Он надеялся только, что батя будет дома.

Отец Николай был дома. Он открыл дверь на звонок, улыбнулся в бороду - и нахмурился, когда встретился с Иваном взглядом.

- Иван, - спросил, отходя в коридор и давая дорогу, - что-то случилось? Худо?

- Хуже некуда, - сказал Иван, входя.

Ему очень надо было кому-то выплакаться, кому-то, знающему об их с Грином делах, верящему, понимающему - и он выплакался и выговорился за травником с медом, в милейшей батиной кухне, перед чудесным ликом Казанской Божьей Матери, как больше не мог бы нигде.

Отец Николай не перебивал, только все больше и больше мрачнел. Когда Иван рассказывал об их с Грином последнем разговоре, батя смотрел уже мрачнее тучи.

И решительно встал, когда рассказ был закончен.

- Мне всегда казалось, что Илья играет с огнем, - сказал он глухо. - Доигрался.

- Он не виноват, - сказал Иван. - Все из-за этой твари.

- Я предупреждал его, - сказал батя. - Я все время ему напоминал, что с сущностями из преисподней нельзя разговаривать. С ними нельзя идти на компромиссы. Зло ломало людей куда более сильных, чем Илья, людей святой жизни иногда - а Илья слишком ко многому относился небрежно...

- Отец Николай, - сказал Иван возмущенно, - почему вы говорите об Илье чуть ли не в прошедшем времени? Он же жив, он придет в себя - ему просто нужно помочь...

- Надеюсь, - сказал батя. - Нам надо пойти к нему, что бы он тебе не говорил. Он не властен над собой, поэтому его слова не стоит принимать близко к сердцу. Его квартиру надо освятить. Если дьяволица еще там, то ее необходимо уничтожить. А что делать Илье - это мы с тобой поймем, когда поговорим с ним самим. Надеюсь, зло не овладело его душой окончательно.

Иван кивнул. С его плеч свалился камень, а с души - гора. Отец Николай, как бы то ни он не общался с Грином, был одним из немногих людей, которые всегда знали, как надо на самом деле. Вот сейчас мы придем к Грину и вытащим его на свет из тьмы. Наверное, ему придется долго бороться, как тем одержимым, о которых как-то рассказывал батя, но это уже не так страшно, как его чужое ледяное лицо и закатывающийся смех мертвячки.

И Иван подал отцу Николаю пальто, поздоровался с выглянувшей из комнаты матушкой, перекрестился и еще раз перекрестился и успокоился.


В подъезде Грина воняло кошками и перегаром. На его лестничной площадке опрокинулась банка с хабариками. Серый свет лежал на бетоне бледными квадратами. Ивану отчего-то снова стало не по себе.

Батя подошел к двери в квартиру Грина и позвонил. Звонок гулко продребезжал в пустоте. Батя позвонил еще и еще раз. За дверью не было слышно решительно ничего.

- Он не собирался уходить? - спросил батя.

- Не знаю, - сказал Иван, холодея. - Он был очень странный. Я не знаю, что он собирался. Обычно он спал днем, если не работал. Сегодня у него выходной.

- А ты его рабочий телефон знаешь?

- Сейчас, - Иван полез в записную книжку мобильника. - Сейчас.

- Жаль, что у него самого нет переносного телефона.

- Жаль... Алло... здравствуйте... А Илья Гринев сегодня работает? А когда? Извините, спасибо... Нет, отец Николай, - сказал Иван, засовывая мобильник в карман. - Он не работает сегодня. И вообще, вчера вечером звонил и попросил неделю за свой счет.

- Совсем плохо дело... А ключ, ты говоришь, он забрал?

- Забрал...

- И что ты предлагаешь?

- Я не знаю... мне что-то...

- Да уж, - батя оперся о дверь, и дверь неожиданно распахнулась под его весом настежь.

Иван чуть не закричал. Отец Николай перекрестился и шагнул в квартиру.

Уже из коридора, в открытую комнатную дверь они оба увидели Грина.

Грин лежал на полу лицом вниз, в тельняшке, закатанных штанах и босой. В комнате был тот сухой казарменный порядок, какой всегда был в комнате Грина.

Иван кинулся вперед, рухнул на колени, потянул Грина за плечо. Отяжелевшее тело перевернулось, будто нехотя - и Иван увидел его лицо, белое и спокойное, на котором померещилась надменная и ироническая полуулыбка.


После похорон Грина Иван неделю пил.

Мир вокруг постепенно просыпался, будто тело Грина отогрело землю; пошли теплые дожди, деревья стояли в зеленом дыму и молодая трава поднялась так быстро, будто устала дожидаться. Весна по-прежнему оставалась пасмурной и холодной, но уже не было ощущения, что лето никогда не наступит. А Грина не было.

Квартиру Грина забрала его тетка со своим мужем - и они вдвоем выкинули на ближайшую помойку гриново барахло - обшарпанный шкаф, книги, армейскую койку... Иван глядел, как дождь течет на оголенные пружины - и ему хотелось плакать, пить и бить кулаком по бетонной ограде.

"Беретта" Грина, обоймы с серебряными пулями, нож, могильный заступ и фляга - все, что осталось у Ивана. На эти вещи гринова родня не претендовала. Пистолет, заряженный серебром, Иван всюду таскал с собой даже при свете дня. На любые могущие образоваться проблемы с властями ему было наплевать.

Врач, писавший заключение о смерти, объяснил Ивану, что Грина добили последствия тяжелого ранения - сердце не выдержало. Сам Иван так не думал.

Дверь в его квартиру была открыта. Комната была убрана так тщательно, чтобы никому и в голову не пришло что-нибудь заподозрить. Никаких следов мертвой девки нигде не было. И после этого кто-то будет утверждать, что Грин умер от сердца?!

Отец Николай отпевал Грина, но с Иваном основательно поссорился. Батя считал, что Грин сам виноват в смерти без покаяния, и твердил, что гордыня и излишняя самоуверенность привели Грина в ад. Иван не мог в это поверить. Батя считал, что с охотой на вампиров теперь покончено и что Ивану надо бы съездить по святым местам - даже пытался писать какому-то своему знакомому игумену. Иван кивал, изображая согласие, но собирался мстить.

После того, как на девятый день, Иван отплакался на могиле Грина - "Гринева Ильи Антоновича" - кто он такой, собственно? может быть тут похоронен кто-нибудь совершенно посторонний? - после того, как оказалось, что пить больше невозможно, Иван почувствовал решимость и злобу.

Вечером он собрал рюкзак, сунул за ремень пистолет и вышел из дома. Его слегка волновало отсутствие колес - но, на худой конец, существуют подвалы и канализационные люки, тело нечисти разлагается быстро - как-нибудь уладится. Иван думал о том, что сделает с мертвой девкой по имени Антонина, когда эта тварь попадется ему на пути. Раскромсать на части подлую гадину. Перед отправкой в ад причинить такую боль, чтобы осознала и раскаялась напоследок. За Грина...

Господи, благослови...

Ее серебристый автомобиль тогда бросили на площадке у кирпичных высоток. Зачем-то она тут парковалась - живет рядом? Дела у нее поблизости? Как бы то ни было, выслеживать ее тут -стопроцентный верняк.

Иван вышел на площадку. На ней рядком стояли голубой горбатый "запорожец", темная "копейка" и какая-то нарядная иномарка спортивного стиля. Ничего похожего на серебряную "тойоту" Антонины.

Иван прошелся вдоль домов, по темной аллее, густо и пышно заросшей кустами боярышника и акации - вампиров к таким местечкам магнитом тянет. Он ждал, что из тени привычно повеет ладаном, холодом и нестерпимым ужасом - но ощущение вампира не приходило.

Иван вздохнул, поправил на плече лямку рюкзака и отправился бродить по самым опасным местам. Он зашел в круглосуточный супермаркет, около которого подкарауливали вампиров, по крайней мере, трижды, надеясь хотя бы след присутствия учуять, но следов не было. Тогда Иван принялся обходить пустыри и скверы, темные проходные дворы, пустынные улицы...

Ночь была темна и насмешлива. Несколько раз принимался моросить дождь. Пахло березой и тополями, пахло травой и просыпающимся миром. Вдоль улиц летел холодный ветер; фонари чуть заметно покачивались и со свистом раскачивалась табличка на автобусной остановке. Окна светились тускло. Сверху на Ивана глядело всклокоченное небо.

Ночь была совершенно реальна.

Из ночи исчезли крадущиеся тени и туман, пахнущий ладаном. Все монстры, все ужасные сущности провалились в собственное призрачное небытие; мертвецы спали в могилах. Ивану хотелось вызвать у себя ощущение этого щекочущего озноба, неторопливой жути - но он не мог его вспомнить.

В подворотне пили пиво и орали песню веселые гопники. Около ночного бара околачивались две раскрашенные девицы в мини-юбках. Запоздавшая толстая усталая тетка возвращалась домой с ночной смены. На перекрестке остановился служебный автобус. За прохожими по подсохшему асфальту тянулись жирные темные тени. Молодой, криминального вида, смуглый южанин обогнал Ивана и ушел по своим делам - Иван отчетливо слышал дробный стук его туфель и потихоньку впадал в отчаяние...

Только в седьмом часу утра, замерзший и усталый до глубины души, Иван вернулся домой, закинул рюкзак в угол и кинулся на постель лицом в подушку...


Иван устроился на работу в начале мая. Теперь он целыми днями собирал дорогую мебель и так уматывался, что, вернувшись домой, спал, как убитый. Отец и мама не дергали его; они понимали, что внезапная смерть боевого товарища, которого война сумела найти и в мирном Питере, выбила Ивана из колеи и с нервами у него нехорошо.

Лидочка не лезла в глаза. Приходила в выходные, приносила пирожки с вареньем, обнимала, бодалась, как кошка... Иногда у Ивана случались приступы желания прижать ее к себе, мягкую, теплую, живую - ничего не говоря, просто потому что хотелось хоть на некоторое время забыть выражение неотмирного наслаждения и муки на прекрасном лице демоницы. В таких случаях Лидочка оставалась надолго - но память не отпускала. Иван закрывал глаза - и видел Грина в тельняшке с закатанными рукавами, касающегося голой, белой, фарфорово-нежной ноги вампирши в черных кляксочках крови, видел ее прозрачные пальцы, вцепившиеся в подушку, ее влажные вишневые глаза, взгляд, полный обожания и надежды...

И никакие ухищрения не вызывали никаких подобных красок на милом Лидочкином личике. Не то, чтобы это было обидно или огорчительно... Просто Ивану страстно хотелось думать, что некоторые вещи достижимы, возможны в обычной повседневной жизни... но и это была только иллюзия, демонский морок.

В сентябре стало заметно, что Лидочка ждет ребенка. Родители - и Лидочкины, и Ивановы - скорее радовались, чем огорчались. В конце ноября Иван и Лидочка поженились. Их обвенчал отец Николай, который тоже был рад, что Иван образумился.

Все было, как положено. Тихо, спокойно и мирно.

Только иногда Ивана тянуло выйти ночью на улицу. Он брал пистолет с серебряной обоймой, вскидывал на плечо рюкзак, который никогда не распаковывался и который Лидочка периодически перекладывала с места на место, и осторожно уходил, стараясь не разбудить домашних. В такие ночи он бродил по городу до утра.

Всегда было одно и то же. Ночь молчала. Ночь была трезва, насмешлива и реальна. В ночи не было никаких тайн, ни прекрасных, ни страшных. Иван бродил, бродил - и ждал откровения, но откровения не наступало. Все потустороннее в мире перестало существовать, как не существовало до того телефонного звонка от Грина, после которого они вдвоем расстреляли первую парочку вампиров.

Он часто ходил к площадке между высотками. Машины на ней менялись, но ни разу здесь не припарковалась серебряная "тойота". Сначала Иван приходил и днем, пытаясь расспрашивать собачников и прогуливающихся старушек, но серебряного автомобиля с плюшевым нетопырем на веревочке под зеркалом никто не видел. И Иван думал, что может быть, он перепутал, и машина вампирши была не "тойотой", а "вольво", к примеру, или "ауди", и не серебряной, а белой или цвета металлик... И был ли там плюшевый нетопырь? Кажется, это был красный чертик... или пластмассовый скелетик со светящимися глазами... Что там могла придумать эта Алевтина... Анжелина... как там звали мертвую тварь и какое это теперь имеет значение...

К следующей весне Ивану начало казаться, что вся безумная история с охотой на вампиров была только путанным бредовым сном. Иван приходил на кладбище, к маленькой гранитной плите с надписью "Гринев Илья Антонович, 198... - 200..." - и ему представлялось, что Грина привезли с Кавказа в цинке... или он умер в госпитале? И от жалости к Грину у него наворачивались слезы на глаза - Грин умер так рано и так трагично, не успев ни жениться, ни устроиться в жизни... ничего после себя не оставив...

Когда у Лидочки родился сын, Иван погасил мгновенный порыв назвать его Ильей и назвал Сергеем в честь деда. Пистолет с серебряными пулями плотно занял место в ящике стола - Иван вынимал его только для того, чтобы почистить. Ребенка крестил отец Николай; он шутил с Лидочкой, весело поговорил с Иваном - и в один прекрасный момент Иван явственно осознал, что батя совершенно ничего не помнит.

Ужас, восторг, азарт, страсть растворились в прошлом, умерли вместе с Грином.


Даже теплой весной в Питер приходят холода, когда цветет черемуха.

Холодные ветры с Финского залива несут в отогревшийся город серые тучи, дождь, острый внезапный удар севера. Холодные ветры несут легкую медовую пыльцу кустов, похожих на майские облака; хмурятся и жмурятся бесчисленные одуванчики - они не любят, когда холодно и сыро. Белые ночи приходят вслед за холодами - и после двенадцати город синий, синий и лиловый, и пахнущий дождем и черемухой, и ветер все нашептывает что-то деревьям, все нашептывает...

Черемуха зацвела, и стало холодно.

Иван шел домой с вечерней смены. Выполняя срочный заказ, он задержался, зато задержка принесла лишние деньги и возможность заглянуть по дороге в ночной супермаркет. Иван нес большой пакет, а в пакете лежали банка оливок, пара бутылок пива, персиковый компот, кусок отличного свиного окорока, памперсы и песочный торт с вареньем. По этому поводу у Ивана было прекрасное настроение. Он шел в холодном меду черемухового запаха и с удовольствием думал об ужине и о том, что Сережка, может быть, даст сегодня поспать.

Двор был похож на парк. Двор благоухал сырой травой, березой, тополями и мокрой живой землей, но черемуха перебивала все, парила над двором медовым ангелом, белела в синем сумраке спустившимися туманами - а рядом с ней белели цветущие яблони, вишня - впору по-японски любоваться цветущей сакурой - молодая слива и впервые в жизни робко раскрывшая несколько цветков айва. Небеса, заплаканные, заспанные, холодные и синие, смотрели на все это сверху, и бледная луна ныряла в рваных весенних тучах, не в силах решить, светить ей сегодня, или спрятаться окончательно.

Иван, по большому счету, не было дела ни до чего из вышеперечисленного. Когда у человека начинается жизнь, которую называют правильной, и которая ограничивается домом, работой и телевизором, едва различимым от утомления, его начинают интересовать более простые вещи. Покой. Одиночество. Ужин. Выходной. Когда Иван начинал размышлять, он приходил к выводу, что с возрастом он стал здравомыслящим. Родители и Лидочка соглашались.

Вероятно, именно это приобретенное здравомыслие и провело его мимо двух темных фигур в тени черемухи. Иван не видел, просто не видел. Запах ладана и холода так смешался с медом и вечерней свежестью, что и более чувствительный человек, чем Иван, перепутал бы. Впрочем, Иван не принюхивался.

Тонька сорвала соцветие черемухи, похожее на облачко медового крема, дурачась, махнула им перед носом Грина. Грин шлепнул ее по руке.

- Смотри, экселенц, твой смертный товарищ, - сказала Тонька, облизнув губы.

- Заткни хлебало, - сказал Грин.

- Я голодна, а мы охотимся, фельдмаршал, - сказала Тонька с чуть заметной улыбкой. - Если ты и впредь будешь лупить меня вместо ужина, еще через месяц меня можно будет использовать в индустрии ужасов.

Грин поймал ее руку и вывернул пальцы.

- Я не понял, ты что, слышала Зов? - осведомился он подчеркнуто любезно. - Давно кодекс не нарушала, паршивка? Может, пальцы сломать? Ты ведь восстановишься, детка?

- Ох... нет, не стоит, фюрер, я поняла...

- Как ты меня назвала, малютка?

- Нет, нет, генерал, тебе послышалось!.. О... нет, я поняла!

Грин усмехнулся, отпустил ее руку, обнял за талию, рывком притянул к себе.

- Он будет жить, - сказал грустно. - Он будет жить долго. Правильно, как полагается. Он умрет в пятьдесят три, от сердечного приступа. И я приду поцеловать его на прощанье. Ты же знаешь.

- Знаю, - ответила Тонька в тон, прильнув к Грину всем телом. - Дразню тебя, прости. Я думала, ты с ним поговорить захочешь.

Грин, с некоторой неохотой отпустив Тоньку, вытащил пачку сигарет, зажигалку, закурил, проводил взглядом удаляющуюся плотную фигуру. Когда Иван свернул к подъезду и хлопнула входная дверь, Грин вздохнул и бросил хабарик.

- О чем я буду с ним говорить... Все, пошли. На центрах поохотимся, - сказал он и пошел к стоящей у обочины серебряной "тойоте" с плюшевым нетопырем на веревочке под зеркалом. - Тут что-то не зовет никто.

- У меня болят пальцы, веди сам, - сказала Тонька и открыла дверцу.

Грин вынул из бардачка "беретту", проверил предохранитель - и сунул пистолет за ремень.

- К чему сегодня, экселенц? - спросила Тонька. - Скоро Троица, может, обойдемся?

- Встречу Лекса - пристрелю суку, - сказал Грин с жестокой усмешкой. - Кто убивает без Зова - недостоин Вечности, гнида.