# По праву крови

Алина Равилевна Чинючина

Посвящается Йарвену (Сергею Заболотному, Уфа) и Игорю Юрьевичу Красавину

а также - Павлу Колесову, Марии Коновальчик, Светлане Киреевой, Алексею Шамарину - с благодарностью за подаренные образы.


Часть первая

Золотая молодежь


Королевский дворец стоял на высоком холме, и окружавший его огромный парк спускался зеленым полотном до самой реки. Белые стены отражали солнечные лучи; под роскошными старыми дубами и вязами, у мраморных фонтанов еще царила прохлада, но на широких лужайках уже чувствовалось дыхание жаркого Юга во всем его великолепии начала мая.

Пятеро девушек с хохотом гнались за высоким золотоволосым юношей в серо-голубом охотничьем костюме. Пышные юбки колыхались от быстрого бега, позволяя видеть стройные ножки в шелковых чулках. Оглянувшись, юноша запнулся - и с воплем свалился в траву. Да так и остался лежать - хорошенькая, совсем юная девушка с голубой лентой в светлых волосах кинулась на него с визгом и придавила к земле:

- Попался, братик!

- Попался, - смеясь, отбивался юноша. - Попался, согласен, сдаюсь. Отпусти, Изабель!

- Так ему, ваше высочество! - закричали подбежавшие девушки. - За то, что гонял нас все утро!

Изабель, смеясь, отпустила брата, вскочила, перевела дух, отряхнула светлое платье. Невысокая, пухленькая, с еще не сложившейся фигуркой и детскими ямочками на щечках, она была хороша в этот момент, как все это свежее майское утро. Брат гибким движением поднялся на ноги и чмокнул ее в щеку.

- Молодец! Орден тебе за храбрость!

С притворно сердитым видом Изабель поправила на нем отделанный кружевом воротник, вынула травинки из светлых волос:

- Патрик, тебе завтра двадцать лет, а ты все как маленький. Посмотри, на кого похож! Наклонись-ка!

Высокий Патрик покорно опустился на одно колено перед маленькой сестрой, и она, вытащив гребень из мешочка у пояса, принялась приглаживать его спутанные золотые пряди, отряхивать расшитый серебром камзол, хмуря бровки и ворча. Брат сначала терпел - а потом вскочил, подхватил ее на руки и, не обращая внимания на визг, закружил и осторожно уронил в траву. Тут же, хохоча, ухватил в охапку другую девушку - высокую, красивую, черноволосую. Остальные с криками разбежались.

Трое юношей в тени старого дуба, улыбаясь, наблюдали за ними.

- Его высочество сегодня разошелся вовсю, - с легким неодобрением заметил один - плотный, широкоплечий, с темными волосами и хмурыми черными глазами на скуластом лице. - Как бес в него вселился...

- Последний день, - пожал плечами другой - тонкий, изящный синеглазый красавец. - Завтра ему будет не до забав, Ян, вы и сами знаете.

- Можно подумать, Кристиан, совершеннолетие - это что-то вроде отправки на каторгу, - хмыкнул темноглазый Ян.

- Полно вам, - вступился третий - добродушный, круглолицый увалень. - И так весь последний год его высочество работал как...

- Как раб на галерах, - хихикнул красавец Кристиан.

- Уж эти мне ваши сравнения, - поморщился увалень.

- Марк, а почему бы и нет? - заметил Кристиан. - Вспомните, когда в последний раз мы были с ним вместе на охоте?

- Зимой, если мне не изменяет память, - кивнул добродушный Марк.

- Вот именно. А уроки танцев? Принцесса Изабель уже, кажется, ищет себе кавалера на замену. Да и вам ли не знать, виконт, - обратился Кристиан к Яну, - как нагрузил принца Его Величество...

- Да полно, Марк, я шучу, - примирительно откликнулся Ян. - Не слишком много забот прибавится у его высочества - он и сейчас работает в полную силу. Авторитетно заявляю, что не так уж много Патрик бездельничает...

- Да, Ян, - Кристиан хлопнул его по плечу, - ведь бездельничаете вы вместе...

- ... а трудитесь порознь, - захохотал Марк и увернулся от тычка под ребра.

- Кстати, господа, - спросил Ян, - видели ли вы ее высочество принцессу Эвелину Залесскую?

- Видели, - оживились юноши. - Ее высочество изволили прибыть еще вчера вечером. Кристиан, не вы ли говорили, что...

- Да вот же она! - воскликнул Кристиан - и склонился в поклоне перед неторопливо сходившей со ступеней дворца ослепительно красивой, черноволосой и белокожей девушкой.

Царственным кивком отвечая на поклоны и реверансы всех присутствующих, принцесса Эвелина прошествовала мимо, шелестя роскошным темно-алым платьем с лиловой отделкой. Ища глазами принца, она несколько раз в нетерпении раскрыла и сложила веер из красного шелка, украшенный страусиными перьями, - и тут Патрик и Изабель, хохоча, вылетели из-за раскидистого дуба прямо на нее и, едва удерживаясь на развороте, чуть не сбили красавицу с ног.

- Ай, - взвизгнула Изабель - и осеклась под строгим взглядом принцессы.

- Ох, ваше высочество, простите, ради Бога, - Патрик, все еще смеясь, подхватил Эвелину под руку, помогая удержаться на ногах. - Мы не хотели, честное слово...

Эвелина нахмурилась было, но внезапно смягчилась. Глаза ее, устремленные на принца, потеплели, хотя извинений маленькой Изабель она словно не заметила.

Во всей этой шумной компании не участвовала в веселье лишь одна - худенькая, невысокая девушка, похожая на лисичку остреньким личиком и угловатой фигуркой. Чинно, как и полагается фрейлине, она сидела на мраморной скамье неподалеку, рассеянно покачивая маленькой ногой в зеленой туфельке и грустно улыбаясь. Зеленовато-карие глаза ее, не отрываясь, следили за принцем и Эвелиной. Задумавшись, девушка не заметила подходящей к ней Изабель и вздрогнула, когда та опустилась на скамью рядом.

- Вы опять грустите, Вета? - шепотом спросила маленькая принцесса.

Девушка исподлобья взглянула на нее, кивнула - и вздохнула прерывисто, как после долгих слез.

- Сказать по совести, - шепотом проговорила Изабель, доверительно наклоняясь к уху собеседницы, - мне эта Эвелина страшно не понравилась. Она вся какая-то...

Тут Изабель скорчила гримасу и высоко вскинула вздернутый носик. И так похожа она вдруг стала на Эвелину, так забавно-узнаваемо проступила маска надменности на ее милом личике, что Вета прыснула в ладони и поспешно отвернулась. Изабель звонко расхохоталась - но тут же потупилась под искоса брошенным на нее укоризненным взглядом брата.

С появлением красавицы Эвелины веселье в парке словно заморозили. Смех и веселые выкрики сменились чинными, учтивыми речами, ленточки в растрепавшихся волосах девушек мгновенно вернулись на свои места, пышные юбки шелестели тихо и неторопливо, как то положено правилами хорошего тона. И только принц словно не замечал, что воротник его костюма все еще сбился набок, а в растрепанных золотых волосах так и остались несколько запутавшихся травинок, - он учтиво предложил руку своей даме и, улыбаясь, повел ее к изящной, белоколонной беседке в глубине сада.

- Да уж, ее высочество возьмет принца в оборот, - добродушно усмехнулся Марк. - У нее не побегаешь...


Внезапный порыв ветра пригнул верхушки деревьев, рванул ленты из причесок девушек, вызвав бурю возмущения, и хлопнул открытой оконной рамой где-то на верхних этажах дворца. В одно из высоких, стрельчатых окон выглянула рыжебородая голова; только сеточка морщин вокруг серых глаз на моложавом лице и начинающаяся лысина выдавали возраст.

Его Величество король Карл Третий Дюваль оглядел веселящуюся молодежь и вздохнул едва слышно. Затем прикрыл створы - и обернулся вглубь.

В большой, изящно и строго обставленной комнате негромко переговаривались несколько человек, разных по возрасту и по сложению, отличающихся пышностью одежд. Общим было одно - серебряная нашивка на рукаве, означавшая должность учителей их наследных высочеств. Комната именовалась Малой Залой - в ней нередко проходили рабочие заседания Государственного Совета, в отличие от торжественных, предполагавших большую пышность. Сегодняшний совет, несмотря на свою скромность, тоже имел статус государственного, хотя впрямую никто не объявлял об этом.

Королю Карлу Третьему Дювалю недавно исполнилось сорок девять лет. Высокий и когда-то стройный, а теперь изрядно погрузневший, он, тем не менее, казался моложе своих лет - отчасти из-за сияния золотисто-рыжей бороды и шевелюры (когда-то пышной, а теперь прореженной временем), отчасти из-за размашистых, стремительных движений, которые, впрочем, уже не всегда бывали стремительными. Эту порывистость унаследовали все его дети. Правда, в последнее время король больше предпочитал сидеть, чем стоять, и на коня уже не взлетал, хотя и не вползал, как многие из его вельмож. Как сам он любил про себя говаривать, "есть еще стрелы в нашем колчане", но в последние месяцы в глухие часы предрассветной бессонницы частыми гостями в его покоях стали дворцовые лекари.

Карл, как ни странно, был из тех королей, про кого говорят "от добра добра не ищут". В меру жестокий, но не тиран, в меру добрый но не святой, в меру справедливый, но не обожаемый народом, а так - середина на половину. За годы его правления на страну не свалилось ни одного большого народного бунта, неурожаи были в меру, и урожаи давали запасов тоже в меру. Соседи порой грозились - но до открытой войны дело все-таки не дошло, а потому и финансы не претерпели серьезных потерь. Равно открывались и закрывались театры и тюрьмы, налоги не обрекали народ на голодный вой на пустом подворье, но кормили многочисленных чиновников. Чиновники имели возможность подворовывать - но не чрезмерно. При короле не было сделано ни одного сколько-нибудь серьезного научного или географического открытия, но университет, открытый его предшественником, Его Величеством Карлом Вторым, не закрылся, а продолжал существовать, исправно поставляя свою долю беззаботных голодных студентов в столичный котел... Род Дювалей правил страной почти пять сотен лет, и право их на власть ни разу не было оспорено.

Ветерок, влетавший в полуоткрытое окно, шевелил кремовые с розовым занавеси, пускал солнечные зайчики по стенам, начищенным изящным подсвечникам, цветам, в изобилии украшавшим большую и строгую комнату. Цветы были страстью "маленькой принцессы" Изабель; дворцовая оранжерея, зимний сад, комнаты - все цвело и благоухало круглый год. Несмотря на недовольство королевы - не по чину, мол, занятие. Строгие, с изящными резными спинками стулья были отодвинуты от большого стола с мраморной столешницей, но пустовали. Присутствующие послушно и невозмутимо ждали, пока Его Величество изволит уже насмотреться в окно и почтить их своим вниманием. Его Величество нетерпеливо барабанил пальцами по широкому подоконнику.

Наконец, Карл обвел взглядом собравшихся и сел.

- Что ж, господа, - сказал он, - не будем тянуть время. Вы знаете, зачем я вас собрал...

Все закивали, усаживаясь.

- Не в первый раз, - улыбаясь, заметил лорд Лестин.

- И надеюсь, не в последний, - согласился король. - Завтра у нас праздник, а пока...

Гул голосов мгновенно смолк.

- Начнем. Итак, я хотел бы знать, господа, что сейчас представляет собой мой сын. Наследный, - он подчеркнул это слово, - принц.

На мгновение в комнате стало совсем тихо.

- Кто начнет? - спросил король. - Нет, Лестин, вас я попрошу высказаться последним, вы наставник, кому же лучше знать его высочество, как не вам... Мессир Сьерди?

- Извольте, сир, - заворочался в широком кресле маленький и юркий, как колобок, мессир Сьерди. - Языки, литература, искусство. Сразу скажу - у меня претензий к его высочеству нет. Более того, я очень им доволен. Ваше Величество, да вы и сами могли видеть в последний раз, когда у нас гостил король Залесский - им не требовался переводчик... А вообще - пять языков, притом с неплохим произношением, притом практически свободно, с хорошим словарным запасом. Какой-то лучше, какой-то хуже, разумеется, но в целом... Да, и еще - сир, вы, надеюсь, в курсе, что переводы любовной лирики мессира Альгарри, которые ходят по столице, принадлежат перу принца?

- Не слышал, но весьма рад этому обстоятельству, - сказал король. - Что ж, ясно. Дальше. Бовэ?

- Да, Ваше Величество, - привстал смуглый, черноволосый мессир Бовэ. - Астрономия, математика, основы естественных наук. Я бы не стал выражаться так восторженно, сир, как мессир Сьерди, но серьезных оснований для недовольства у меня нет. Принц, скажем так, имеет некоторые познания в моей области. Но... но душу он не вкладывает в мою науку, увы. Это не его склонность, совершенно очевидно. При любом удобном случае его высочество променяет мои занятия...

- ... на охоту или фехтовальный зал, - усмехнулся король. - Знаю. Знакомо.

По комнате раскатился смех. Король, улыбаясь, погладил бороду. В свои двадцать лет он намного охотнее удирал на охоту, нежели проводил время в библиотеке, и это весьма тревожило его матушку, ныне покойную королеву Эльзу.

- Дозволено ли будет мне вставить свое слово? - спросил статный красавец Эжер. Король кивнул. - Лучшего ученика я не желал бы, Ваше Величество. Да вы и сами знаете - на осеннем турнире меч победителя достался его высочеству. При том, что бойцы выходили на арену инкогнито, дабы не проигрывать друг другу по соображениям этикета. С уверенностью могу утверждать, что сейчас принц является первым клинком если не всего королевства, то уж Западного Предела - с гарантией. Кстати, второй клинок - тоже наш, - задумчиво сказал он, - это сын виконта Дейка, но не суть важно... О чем я, собственно. Да, и не менее искусен принц в верховой езде и стрельбе. Танцует великолепно, вы сами видели, сэр Гэлон и наши дамы, - Эжер улыбнулся, - его высочеством очень довольны. Ну, про охоту говорить не стану, вы сами все знаете, сир...

- Хорошо, - довольным голосом сказал король. - Дальше. Марч?

- Охотно, Ваше Величество, - гулко пробасил из угла лорд Марч, грузный, седой толстяк. - История, генеалогия, дипломатия, военное дело. В принципе, я очень доволен принцем в изучении истории и генеалогии. Но вот дипломатия... и ведь что самое обидное, - воскликнул он, - его высочество прекрасно разбирается в, так сказать, предмете. Но почему же он на практике свои знания не применяет? Ведь совершенно же не желает ни управлять людьми, ни подчинять их себе...

- Поддерживаю полностью и безмерно огорчен, - буркнул лорд Лестин. Воспитатель наследного принца, он имел право вступать в разговор с королем. - Ваше Величество, я...

- Погодите, Лестин, - остановил его король. - Погодите, вам говорить последним. Продолжайте, Марч...

- Да, собственно, продолжать-то и нечего. Такое впечатление, что принц вырос не на земле грешной, а в каком-то раю, что ли... где все идеально, все по справедливости. А так ведь не бывает. И невозможно срубить дерева, чтобы щепки не полетели, и нельзя лужу перейти, сапог не испачкав. А он... - Марч помрачнел, - его высочество то есть... то ли не понимает, то ли не хочет понимать...

- Ясно, - буркнул Карл. - Дальше.

- Моя очередь, - вздохнул совершенно лысый мессир Теодор, вертя в руках перо. - Законы, право, экономика, государственное устройство. Сир, я даже не знаю, что сказать. С одной стороны, как и говорил лорд Марч, - поклон в сторону, - его высочество в предмете разбирается. С другой - я уже устал от него отбиваться. И то ему не так, и это не этак. Принц прекрасно осведомлен, какой сложной у нас является государственная машина, и при всем при том горит желанием - не побоюсь этого выражения - изменить все во благо государства. А то, что благо это каждый понимает по-своему, и уж тем более, насколько все завязано... ох. Ей-Богу, у меня иногда возникает ощущение, что передо мной не наследный принц, а... не знаю, - он замялся, - студент какой-то... вольнодумный.

- Да молод еще, - проворчал Марч. - Молод, вот и горит стремлением мир изменить. - Что мы, все в этом возрасте были...

- Все или не все, - возразил ему Теодор, - но его высочество не имеет права на такие заблуждения. Ошибки правителей слишком дорого обходятся государству...

- Да-а-а-а, - протянул король. - Что ж, ладно. Ну, Лестин, теперь вы. С вами Патрик более откровенен и открыт, чем с остальными, вы проводите с ним больше времени. Что вы скажете о принце?

- Я могу сказать, сир, - медленно, взвешивая слова, заговорил коренастый, седобородый лорд Лестин, - что мой воспитанник прежде всего человек, со всеми человеческими слабостями и недостатками. И нельзя об этом забывать. Более того, принц еще действительно очень молод, и большинство его заблуждений свойственны юности, это, так сказать, проходящее...

- Надеюсь, - обронил словно про себя Марч.

- Я в этом уверен. Если говорить объективно, как воспитателю, как наставнику наследного принца, то, разумеется, многие претензии, высказанные здесь, не лишены оснований. Его высочество действительно несдержан, пылок... вспыльчив, я бы сказал, скор в речах и поступках, мечтает переделать мир и превратить его в идеальный, - Лестин усмехнулся. - Не принимает полутонов - либо белое, либо черное, и никакой середины. Презирает ложь, предательство и подлость... но я не скажу, что это плохо, вот в чем дело.

- Не забывайте, что принципы короля и обывателя совершенно различны, - заметил кто-то.

- Да, - согласился Лестин. - Но, положа руку на сердце, разве честь и порядочность уже являются мусором, который валяется на дороге? Разве короли не должны держать слово? А все это Патрик умеет, будьте уверены. Он никогда - никогда, подчеркиваю! - не оставит своих обещаний невыполненными. Он держит слово, кому бы его ни дал. Он презирает лжецов... и, насколько я помню, сам во лжи замечен не был, даже в убыток себе. Он умеет дружить, сир, поглядите на нашу молодежь, они же за него в огонь и в воду пойдут... и не только дамы, - улыбнулся он. - И, как я понимаю, принц умеет любить...

- Вот только не надо про любовь к фрейлинам, - поморщился король. - Или, тем более, к...

- Сир, но вы же понимаете, что это всего лишь физиология? - улыбнулся Лестин. - Его высочество - нормальный, здоровый молодой мужчина, уже не мальчик, со всеми следующими отсюда... в конце концов, это была не моя идея, - тактично напомнил он. - А в Эвелину Залесскую Патрик, по всему, влюблен, и посмотрите - с каким достоинством он...

- Хватит, хватит петь дифирамбы, - усмехнулся король.

- Да я еще не начинал, Ваше Величество! Я забыл сказать, что наследный принц еще и добрый, ко всему, и открытый, и смелый... Честное слово, если бы это был мой сын, я гордился бы тем, что воспитал его - таким... - закончил он.

Король задумчиво побарабанил пальцами по столу и попросил:

- Лестин, переверните медаль...

- Извольте, сир. Оборотная сторона такова, - он вздохнул. - Вспыльчив. Несдержан в поступках и речах. Дерзок, и не только с теми, с кем позволяет положение. Совершенно не желает - заметьте, не не способен, а именно не желает! - идти на компромисс. Не отступает от принципов даже там, где это необходимо. Памятлив... я бы не сказал - злопамятен, но не склонен прощать - особенно в тех вещах, которые для него субъективно важны. Очень часто поступает, не заботясь о последствиях. Говорит то, что думает, и не всегда тогда, когда это нужно, чаще наоборот... да вспомните недавний скандал в Государственном Совете! Черное - белое, белое - черное, и никаких полутонов, либо враг, либо друг, но никак не союзник. Согласитесь, сир, это не те качества, которые нужны настоящему королю, - Лестин поклонился.

Король помолчал. Притихли и все остальные.

- Что ж... благодарю вас, господа. Ваши наблюдения и оценки вполне согласуются с моими, и приятно осознавать, что собственного сына я все-таки знаю и, смею надеяться, понимаю. Если вам больше нечего добавить к сказанному...

- Прошу прощения, сир, - поклонился Эжер, - у меня вопрос, но касательно не его высочества, а вашей дочери.

- Дочери? - удивился король. - У вас?

- Да, ваше величество. Принцесса Изабель выразила желание обучаться моей науке. Смею ли я надеяться, что вы дадите разрешение?

- Изабель? - приподнял брови Карл. - Зачем ей фехтование? Верховой езды будет вполне достаточно, Эжер, можете сказать принцессе, что я запретил.

- Как вам будет угодно, сир...

С грохотом сдвинулись стулья, кабинет загудел от шума голосов.

- Лестин, останьтесь, - попросил король, не двигаясь с места.

Несколько минут они сидели в тишине. Сонная весенняя муха звучно билась о стекло, не замечая открытой створки рядом, пока король не встал и не распахнул окно настежь.

- Душно как, - вздохнул он, снова садясь. - Что ж, Лестин... у меня к вам разговор... который должен остаться между нами, кто бы ни интересовался им. Понимаете?

- Я к услугам вашего величества, - поклонился лорд.

- Я хочу задать вам вопрос, Лестин. Странный, быть может...

Карл помолчал.

- Как вы считаете, способен ли мой сын стать настоящим правителем?

- Вопрос требует честного ответа? - тихо уточнил Лестин.

- Разумеется, - нахмурился король.

Лорд помолчал.

- Я отвечу, ваше величество. - Он твердо взглянул в глаза королю. - Я считаю - да, сможет.

Карл шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла.

- При всех его недостатках, - продолжал Лестин, - Патрик умен и умеет держать слово. И такие понятия, как честь и долг, для него не пустой звук. А для правителя это очень важно. Со временем он станет более реально относиться к жизни, романтические идеалы юности уступят место трезвому разуму. Я уверен, что это произойдет, его высочество слишком умен для того, чтобы всю жизнь носить розовые очки.

- Я ведь могу и не дожить... - грустно сказал король в пространство. И потер левую сторону груди. - Могу ведь и не успеть, вот в чем дело...

- Что-то случилось, сир? - быстро спросил Лестин, и в голосе его плеснулась неподдельная тревога.

Карл грустно усмехнулся.

- Это рано или поздно все равно случится. Старость, Лестин, старость. Сегодня утром я понял, что мой сын вырос. А я уже давно не тот пылкий юнец, каким был когда-то. Да что я тебе говорю - ты же сам все помнишь, старый друг... Это грустно - понимать, что твое время уходит...

- Ваше величество, - улыбнулся Лестин, - вам ли говорить о возрасте! В ваши годы рано думать о покое, и вы...

- Не в том дело, что я, - перебил король. - А в том, чтобы Патрик успел, понимаешь? Успел вырасти, набраться сил, обзавестись сторонниками и союзниками. Все, о чем мы говорили сегодня, я сам прекрасно знаю. И знаю, что большинство из этих проблем преходящи. Но нет у нас времени, Лестин, нет, потому что нет никакой гарантии, что я проживу достаточно долго, чтобы... - он шумно вздохнул и умолк.

За окном раздался звонкий смех и нежный перелив флейты. Карл тяжело поднялся - торопливо вскочил и Лестин, - несколько раз смерил шагами комнату, потом снова сел.

- Сегодня утром я имел неприятный разговор с женой, - сказал король, наконец, очень тихо. - Вирджиния недовольна сыном... недовольна настолько, что... что мне это горько слышать. Ей неприятно видеть, что и Патрик, и Изабель взяли от меня гораздо больше, чем от нее. Ей обидно. Ты же знаешь, она никогда меня не любила... - признался он. - Увы, у династических браков, при всех их плюсах, есть один очень большой минус - редко какая пара становится действительно парой, парной, поддержкой. Вот я завтра объявлю о помолвке Патрика и Эвелины... а ведь неизвестно, чем обернется этот брак. Смешно так говорить, Лестин, но я, как и любой отец, хочу видеть свое дитя счастливым. Будет ли Патрик счастлив с этой девушкой? Просто, по-человечески счастлив - как мужчина, как муж и отец... И я не знаю ответа...

- Судя по всему, - слегка неуверенно выговорил Лестин, - их высочества вполне понравились друг другу... разве нет?

- Может, и да, - с горькой усталостью ответил король. - А может, и нет...

Он встал, подошел к распахнутому окну и долго-долго вглядывался в раскинувшийся за окном город - столицу, которую он любил, почти как родное свое дитя.

- Ладно. Что-то я разоткровенничался сегодня... Видно, и правда старею. Грустно мне, - пожаловался он.

- Завтра праздник, ваше величество, - напомнил Лестин.

- Да... завтра праздник. Двойной, причем, - совершеннолетие принца и помолвка. Господи Боже, двадцать лет! - вздохнул он. - Ладно, Лестин, идите. И... и спасибо вам, мой друг. Спасибо, что вы были со мной откровенны...


* * *


Вета, Иветта Радич, фрейлина ее высочества принцессы Изабель, на вопрос, счастлива ли она, не смогла бы ответить однозначно.

С одной стороны, ей ли жаловаться на жизнь! Месту во дворце, которое она занимала, могли позавидовать многие; отец, граф Радич, обер-камергер, немало потрудился, устраивая дочь фрейлиной в свиту принцессы. Мать и отец любили ее так, как любят лишь поздних детей, рожденных под старость, ставших утешением и радостью, особенно если старший сын - обормот и разгильдяй. Вета получила хорошее образование в закрытом пансионе мадам Равен, хорошо танцевала, а знатность и заслуги отца открывали возможность удачного брака. О чем еще мечтать девице семнадцати лет?

С другой стороны, Вета совершенно точно считала себя несчастной. Она была влюблена. Разумеется, без взаимности. Разумеется, безутешно - как и полагается героиням любимых ею романов. И очень банально, сквозь слезы говорила она себе. Объект ее чувств угадывался без труда. В кого еще может влюбиться юная леди при дворе, если не в его высочество наследного принца?

И конечно же, сам Патрик о чувствах влюбленной фрейлины не имел ни малейшего понятия.

Как это случилось, Вета сама не понимала. Они были знакомы с раннего детства; Вета хорошо помнила худого, лохматого мальчишку, скорого на смех и озорные проделки. Вокруг него постоянно крутилось с десяток приятелей, в числе которых нередко оказывались и наиболее отчаянные девочки из окружения принцессы Изабель - тогда еще младшей, а потому любовно считаемой "малышкой". Брат и сестра всегда были очень дружны, несмотря на четырехлетнюю разницу в возрасте, а потому и игры у них часто бывали общие. В компании приятелей принца не было свойственной мальчишкам этого возраста жестокости - быть может, оттого, что никогда не был жестоким сам принц. Девчонок не гоняли, но принимали только самых достойных - тех, кто не боялся лазить по деревьям, прыгать с высоты, кататься на лыжах с крутой горки у пруда, ввязываться в бои в снежном городке. Маленькая Вета отчаянностью не отличалась, но ее почему-то принимали - быть может, оттого, что и трусливой она не была, несмотря на внешнюю скромность. Так или иначе, но, уезжая в пансион, Вета сберегла в памяти очень теплые воспоминания о шумной ватаге, заводилой в которой был смешливый длинноносый мальчишка, к которому тогда чаще обращались просто по имени, а не "ваше высочество".

Вернувшись из пансиона, Вета загрустила. Никого из прежних подруг в столице не осталось. Одни, подобно ей, еще учились, другие уже вышли замуж и уехали - разница в два года порой бывает очень велика для девочек, подходящих к порогу новой жизни. Ее снова определили фрейлиной в свиту принцессы Изабель, но Вета даже самой себе не хотела признаться в том, что страшно напугана. Она боялась найти манерную девицу вместо милой хохотушки, надменных франтов вместо прежних приятелей по играм. В пансионе Вету учили этикету и танцам, языкам и рисованию, все это она знала очень хорошо, но была совершенно не искушенной в науке общения с противоположным полом. Мальчики, юноши, мужчины - кто они такие, на каком языке с ними разговаривать? Проведя почти семь лет в обществе исключительно женском, знала она, конечно, немало, но знание это было теоретическим - мало ли о чем болтают в спальне старших воспитанниц, когда потушен свет и полагается спать. Брат Веты давно жил отдельно от семьи. Отец и раньше бывал дома так редко, что они почти не встречались. А прежние приятели остались в прошлом - там, где можно было вместе носиться по парку, играть в снежки и наперегонки скакать верхом. Та жизнь кончилась, а новая еще не начиналась, и Бог весть, какой она будет.

Так или примерно так рассуждала новоявленная фрейлина, бредя по коридорам дворца в первый день своей новой службы. Во дворце, по большому счету, до фрейлин никому нет никакого дела. Принцесса с утра занималась математикой в своих покоях, прочие фрейлины куда-то разбежались, и она шла по узкому коридору, соединявшему библиотеку с фехтовальным залом, в полном одиночестве. И всерьез уже подумывала, вопреки своим обязанностям, укрыться в библиотеке, зарыться в спасительную тишину книг. Там она, по крайней мере, всегда чувствовала себя в своей тарелке. Вета любила читать - к удивленному недоумению большинства своих подруг, полагавших чтение занятием совершенно излишним для девушки. Но как странно и счастливо порой было думать о том, что книги, которые она держит в руках, держали, быть может, много лет назад люди, которых она не знала никогда... какими они были, о чем мечтали, кого любили? Бог весть...

Коридор резко изогнулся и превратился в широкую галерею, выходящую рядом высоких окон на дворцовый сад. Солнечные лучи частой сеткой золотых пылинок пронизывали коридор насквозь, и на минуту Вету охватило ощущение нереальности. Ей показалось вдруг, что она идет по золотому мосту... куда? Навстречу чему-то новому - чему? На мгновение почудилось, что там, за поворотом коридора, в пыльной тени остается вся ее прежняя жизнь - а, в сущности, так оно и было. Тихо было, как никогда не бывает тихо во дворце, и звук ее шагов отдавался под высокими сводами, придавая происходящему привкус странной сказки.

Дверь библиотеки, до которой оставалось всего несколько шагов, распахнулась, и кто-то, нагруженный книгами так, что не видно было лица, боком протиснулся в проем, попытался закрыть дверь ногой, разронял толстые фолианты и вполголоса, но от души чертыхнулся. Вета бросилась помогать, они столкнулись лбами - и посмотрели друг на друга.

Незадачливый книжник покраснел и быстро извинился:

- Простите, леди, я не предполагал, что встречу здесь даму, - и залился краской еще больше. - Хотя меня это, конечно, не извиняет. Хорош принц...

А Вета смотрела на него, на тонкое его лицо с выразительными чертами, всматривалась в сине-серые глаза и понимала, что погибла. Человек, стоящий, вернее, сидящий на корточках перед ней - тот, за кого она может отдать жизнь. За кого будет молить Святую Деву и молиться, прося у Нее счастья - с ним. И что она, наверное, знала это всегда, только не смогла разглядеть сразу в лохматом мальчике свое будущее счастье.

А он и сейчас был лохматым, только волосы его не торчали в разные стороны, как прежде, а пышной золотой шапкой обрамляли лицо. И он смотрел на нее огромными своими глазами чуть удивленно, истолковав, очевидно, ее молчание по-своему.

- Надеюсь, вы не сочтете меня грубияном, леди? Я не задел вас случайно этой кипой?

Вета спохватилась, что слишком долго молчит, и, наверное, ей нужно хотя бы поздороваться.

- Вы - новенькая? - спросил принц, когда они в четыре руки собирали несчастные книги, то и дело соприкасаясь рукавами, отчего Вета замирала и вздрагивала. - Очевидно, фрейлина моей сестры?

Вета посмотрела на него.

- Ваше высочество... вы меня, значит, совсем не помните?

Принц перетащил уже собранные книги на подоконник, отряхнул ладони и осторожно потянул ее за руку, поворачивая лицом к свету.

- Вета? - неуверенно спросил он по прошествии пары секунд. - Иветта Радич?

Она кивнула и присела в реверансе.

- Боже мой, Вета, - Патрик звонко рассмеялся. - Не ожидал вас увидеть - здесь. Вы, значит, вернулись? Как вы выросли... и как изменились! Я вас и не узнал сразу...

- Вы тоже, ваше высочество... - пролепетала Вета.

Патрик замахал руками:

- Прошу вас, не нужно церемоний. Просто - Патрик. Ведь мы же старые друзья, правда?

- Ваше высочество! - раздался сердитый окрик в конце коридора, и из-за поворота вынырнул толстяк в черной с золотом одежде. Вета с трудом вспомнила, что это кто-то из придворных учителей. - Куда вы пропали?

- Простите, Вета, - торопливо сказал принц, - я вынужден откланяться. Сейчас буду выслушивать мораль на тему "вместо того, чтобы прилежно изучать науки, вы, ваше высочество, болтаете в коридоре"... - он хихикнул, - с хорошенькой девушкой. Встретимся вечером, хорошо?

Он ухватил с подоконника стопку книг и зашагал по коридору. А Вета стояла и смотрела ему вслед.

Ей казалось, что все это происходит не с ней. Так не бывает. Единственное, искрой промелькнувшее мгновение счастья - и вот уже он уходит, и всегда будет уходить от нее, вот угораздило же - влюбиться в наследного принца, кто она такая, чтобы быть с ним рядом. Ей не надо многого - только видеть его, говорить с ним, но ведь и это - на бегу, мило и ни о чем. У ее счастья был явственный привкус горечи - им никогда не быть вместе.

Никогда. У наследников престола иная судьба, им сватают в жены дочерей иностранных правителей, а не дурнушек-фрейлин. Где были ее глаза? Как могла она влюбиться в того, о ком даже мечтать не положено? Мечтают о принце многие, вот только для этого нужно стать либо прекрасной принцессой, либо Золушкой - не менее прекрасной. Вета не была ни той, ни другой.


Она и вправду не могла считаться красивой. Остренькое скуластое личико с заметной россыпью веснушек, пепельно-серые прямые волосы, не ложащиеся в прическу, глаза - не карие и не зеленые, а что-то среднее... отец говорил: "Когда ты злишься - у тебя глаза зеленые, как у кошки, и зрачки узкие". Плоская фигура с едва наметившимися бедрами и грудью - в семнадцать лет Вета еще не сформировалась и на фоне пышных, вполне зрелых девушек-ровесниц выглядела подростком. Впрочем, откровенной уродиной ее назвать тоже не решались; кроме того, Вета была добра и открыта, хоть и не вполне уверенна в себе. Она любила людей - и люди отвечали ей тем же. По крайней мере, с ней хотели общаться. А еще Вета искренне верила, что счастье ее где-то совсем неподалеку, и вот-вот случится с ней что-то очень хорошее; не всегда ей быть серой мышкой, и найдется и для нее прекрасный принц...

Но пока что принц нашелся не для нее, а для заграничной принцессы Эвелины Агусты Клементины Залесской, всячески выгодной как с точки зрения дипломатии, так и с точки зрения внешности и будущего потомства. Принцесса была высока ростом, имела блестящие, черные как смоль волосы, яркие черные глаза, очень белую кожу и пышную грудь. Они с Патриком неплохо смотрелись рядом - очень разные, но тем и красивы. И, надо сказать, жених привлекательностью - по крайней мере, так казалось Вете - невесте ничуть не уступал. И, похоже, влюблен был в свою нареченную по уши.

Поварившись в дворцовом котле, Вета не была, конечно, столь наивной, чтобы думать, что принц никогда... ничего... и так далее, шепот среди юных фрейлин о нем ходил, уверенно ходил. Но после появления в его жизни Эвелины количество шепчущихся поубавилось. Патрик, кажется, и в самом деле хранил верность своей избраннице.

Так что Вете оставалось лишь тихо рыдать в подушку да краснеть при встречах. И стараться, чтобы смущение ее было не так заметно.

Она и принц сталкивались на дню по двадцать раз, болтали - то на бегу, мимоходом, то неторопливо и обстоятельно, и случалось им скакать рядом на охоте, и в танцевальном зале Патрик нередко удостаивал фрейлину Радич своим вниманием. Конечно, все это по-дружески, открыто и ласково... только по-дружески, вот в чем дело! Вета изо всех сил старалась не показать, что видит в принце кого-то большего, чем просто товарища по детским играм и его наследное высочество, и это даже получалось. И только она одна знала, каких трудов ей стоило не краснеть, когда пальцы их соприкасались в танце; спокойно и обстоятельно доказывать ему, почему вишневое варенье лучше клубничного; смеяться, глядя, как Патрик улыбается кому-то другому, не ей, не ей.

Принцесса Изабель и принц Патрик остались по-прежнему дружны, компании их все так же держались вместе, а потому не проходило дня, чтобы не затевались поездки верхом, увеселительные прогулки, балы, приемы - все это, не считая просто вечеров "поболтать", в которые Изабель и Патрик часто уединялись "пошептаться", предоставляя остальной компании развлекаться самостоятельно. Вета не знала, о чем они "шепчутся".

Судя по тому, с какой нежностью и добротой относился Патрик ко всем выходкам и капризам младшей сестры, по тому, как преданно смотрела на брата Изабель и каким важным являлось для нее его мнение, говорили они наедине о том, что важно и значимо для них - двоих. Делились ли тайнами, строили ли планы на будущее - никто не знал. Но очевидно, что такие тихие вечера стали для обоих отдушиной от суеты и многолюдья дворцовой жизни.

Принц и принцесса внешне походили друг на друга только золотыми волосами и одинаковыми легкими улыбками. В облике их причудливо и по-разному соединились черты отца и матери: Патрик тонкостью черт и изяществом фигуры, пластичностью и легкостью походки пошел в королеву, а цвет и разрез глаз унаследовал отцовский, Изабель же взяла от короля крепко сбитую фигуру и вздернутый нос, очаровательно сочетавшийся с темными миндалевидными глазами матери и ее же ямочками на щеках. И уж несомненно от отца досталось обоим умение радоваться жизни так светло и открыто, что это заражало окружающих. Королева Вирджиния, надменная и суровая, улыбалась очень редко, но так же редко и выходила из себя, внушая детям благоговейный страх перед ее выдержкой и умением владеть собой.

Никогда, ни разу не спускалась Ее Величество вечерами к детям. Принц и все три принцессы посещали ее покои лишь для того, чтобы пожелать матери доброго утра или спокойной ночи, а утешение и любовь обретали друг в друге и в отце. Что думала по этому поводу сама королева, ревновала ли, видя, как тянутся к рыжебородому королю ее дети, оставалось загадкой. Втайне не одна Вета восхищалась железной выдержкой Ее Величества - многие пытались подражать первой леди государства в манерах и хладнокровии. Но умение одинаково ровно вести себя в гневе и радости королеве, кажется, дано было от рождения; среди молодых очень немногие могли похвастаться таким же даром природы - лишь у Патрика и Изабель, да и то очень редко, в гневе так же леденели глаза и таким же тихим и ровным становился голос. И уж никак не свойственно это было Карлу - в гневе Его Величество был слышен в самых дальних уголках дворца.

В отсутствие принца и принцессы компания не скучала, чаще всего разбиваясь на парочки. Его Величество Карл Третий тоже нередко удостаивал своим вниманием забавы молодежи. Раз, а то и два в неделю вечерами он заглядывал в "детский сад", как в шутку называл покои дочери, и, судя по всему, забавлялся от души. Игры в фанты, шарады, загадки - над выдумками и шутками короля хохотали все, и часто бывало, что молодежь валилась с ног от смеха, а Его Величество лишь добродушно улыбался.

Молодой двор, как называли во дворце приближенных принца и принцессы, был очень пестрым как по возрасту, так и по положению. Свита принца насчитывала около полутора десятков человек, и большую часть из них Вета знала с детства. Старшему из них - барону Кристиану Крайку - пошел двадцать четвертый год, младшему - графу Марку де Воллю - не исполнилось и семнадцати. Будущие советники, командиры полков и когорт, министры и интриганы, а пока - беспечные и легкие на подъем мальчишки, не обремененные державной ответственностью. Охоты, балы, хохот и споры до рассвета, ночные скачки верхом и легкий, ни к чему не обязывающий флирт. Правда, в последние месяцы Патрик заметно отошел от большинства забав - Его Величество, не дожидаясь совершеннолетия сына, так нагрузил его делами, что принц зачастую видел друзей лишь рано утром или поздно вечером. Но груз этот казался пока не столь тяжким. Все еще впереди...

Лучшим другом принца был Ян Дейк, сын виконта Рауля Дейка, занимавшего при дворе какую-то совершенно незаметную должность, но известного одиннадцатью детьми, из которых десять - дочери. Виконт был богат, но подрастающие девочки грозили в ближайшем будущем изрядно уменьшить его состояние. Злые языки шептались о том, какие надежды возлагал виконт на сына в будущем; действительно, месту Яна при особе принца можно было позавидовать. Никто не знал, что думает по этому поводу сам молодой виконт - со стороны казалось, будто шепотки и слухи занимают его меньше всех остальных. И уж тем более не обращал на это внимания Патрик. Дружба этих двоих была действительно дружбой, какая складывается иногда у очень разных меж собой людей. Неторопливый, обстоятельный и рассудительный Ян и смешливый, легкий на подъем, открытый Патрик не имели, кажется, ни одной общей черты, но изгибы их характеров удачно дополняли друг друга. С недавних пор третьим к этому дуэту присоединился Марк де Волль, самый младший в окружении принца, но серьезный и спокойный не по годам.

Среди фрейлин принцессы Изабель - девушек от тринадцати до восемнадцати лет - были как дочери старинных, прославленных знатностью и достоинством родов, так и девочки из семей совсем небогатых, взятых ко двору не столько за заслуги родителей, сколько по чьей-то неведомой протекции. На самом деле, фрейлин, конечно, было намного больше, но многие - склочные и завистливые девицы - пришлись не по сердцу веселой и ласковой Изабель и не входили в "круг избранных", собиравшихся вечерами в покоях принцессы. Самой яркой и неординарной личностью в свите считалась, несомненно, Жанна Боваль - высокая, очень яркая и жизнерадостная брюнетка, затмевающая красотой почти всех девушек дворца. Самая старшая, восемнадцатилетняя, последнее время Жанна гораздо больше времени проводила с молодыми людьми из окружения принца, чем с фрейлинами; прекрасная наездница, она не пропускала ни одной охоты или верховой прогулки, не отставала от мужчин ни на шаг, звонко смеялась и явно отдала бы предпочтение принцу - когда бы он уделил ей хоть чуточку больше внимания.

В последнее время, однако, Изабель явно выделяла из большинства фрейлин незаметную Вету, Бог весть почему; принцесса делилась с ней некоторыми своими секретами и - так уж получилось - стала невольной хранительницей сердечной тайны своей фрейлины.

Совсем уж детским садом, по выражению Его Величества, считался пятилетний принц Август - троюродный брат их высочеств, боковая ветвь рода, и две шестилетки-близняшки, младшие дочери короля, курносые колобки Агнесса и Бланка. Эти трое малышей хвостиком таскались за старшими и очень ловко умели удирать от нянек в им одним известном направлении.

Что рассказывала брату Изабель о своих подругах, неизвестно. Но маленькая принцесса (маленькой ее считали по-прежнему с подачи брата) на диво умела хранить чужие тайны. Если, конечно, ее об этом предупреждали.


Изабель-то как раз и нашла Вету в один уже декабрьский день в зимней оранжерее. Четыре месяца минуло со дня их первой встречи с принцем, но отношения ни на йоту не изменились. Патрик видел в ней лишь подружку по прежним играм, фрейлину сестры, девушку, с которой можно приятно побеседовать - в том числе и на "умные темы", - но не более. Он держался равно дружески, ласково и открыто со всеми, но если раньше, по слухам, то одна, то другая фрейлина удостаивалась чуть более пристального внимания, то со времени появления в его жизни Эвелины не стало даже этого. А Вета боялась даже намекнуть ему о своих чувствах. Гордость и воспитание заставляли ее молчать. Что сказал бы отец, узнав, что она "вешается на шею мужчине"? Тем более, если этот мужчина - его наследное высочество.

Потому и сбежала она от развеселой компании, играющей в снежки во дворе, потому и спряталась в этом безлюдном уголке дворца - чтобы погрустить вволю над своей неудавшейся жизнью. В этот день Патрик был свободен от дел; пользуясь возможностью, он веселился вовсю, явно отдавая предпочтение Жанне Боваль. Та от всей души кокетничала, польщенная вниманием принца. Впрочем, возможно, что она просто походила внешне на невесту Патрика, и тот, глядя на нее, мог вспоминать надменную улыбку и черные волосы своей Эвелины.

В огромной оранжерее, сплошь заставленной растениями, было тепло и тихо. Так странно было видеть этот островок лета в заснеженный декабрьский день. В последнее время Вета часто приходила сюда; здесь всегда было тихо и как-то по-особенному уютно, здесь можно было и поплакать вволю, пока не видит никто, и помечтать, глядя на диковинные растения.

Спрятавшись под раскидистыми листьями какой-то заморской ярко-зеленой пальмы, прижавшись лбом к стеклу, Вета молча смотрела на занесенный снегом двор. Яркими пятнами мелькали на белом платья девушек, снежная пыль висела в воздухе. Внезапно входная дверь негромко стукнула; Вета обернулась было испуганно - и вздохнула с облегчением, увидев, что это всего лишь Изабель.

- Что случилось, Вета? - тихонько спросила принцесса, подходя. - Вы исчезли... я так и подумала, что вы прячетесь здесь. Я заметила, что вы давно уже грустны и о чем-то думаете. Вас что-то тревожит?

Вета посмотрела на нее - и опустила голову.

- Какие-то неприятности? - так же тихо предположила Изабель. - Я же вижу, как вы страдаете... Я могу помочь?

Вете очень хотелось ответить, что все в порядке, и помощи не нужно, но... но в глазах принцессы светилось искреннее участие и готовность помочь.

- Случилось.

- Если не секрет, Вета, что же?

- Влюбилась, - ровным голосом сообщила Вета, глядя в сторону.

Изабель ахнула и просияла, всплеснула руками.

- Так это же чудесно!

- Чего уж лучше, - прошептала Вета, украдкой вытирая наворачивающиеся слезы.

- А в кого?

Вета запнулась. Сказать? Или не надо? Наверное, лучше не надо... но тяжесть, лежащая на душе уже несколько месяцев, так измучила ее, что не было сил носить все это в одиночку.

- Секрет, да? - понимающе спросила принцесса.

- Не знаю, - вздохнула Вета. - Может, и не секрет. А смеяться не станете?

- Да вы что! - возмутилась принцесса.

- В его наследное высочество принца Патрика, - сообщила Вета с горьким смешком.

У Изабель распахнулись глаза.

- Правда?

- Правда...

- Да-а-а, - протянула принцесса озадаченно и совсем по-взрослому. - И давно?

Вета всхлипнула. По атласу платья скатилась прозрачная капля, оставив темное пятнышко.

- С первого дня, как только увидела его... уже четыре месяца. Ни о ком другом и думать не могу... и поделать с собой ничего не могу, - шептала она, вытирая мокрые щеки ладонями. - Сил моих больше нет... Он мне по ночам снится, днем от встречи до встречи живу. А он... его высочество... меня даже не замечает. Я понимаю, что глупо это, что смешно, что я ему не пара, но... ничего не сделаешь, это сильнее меня...

Изабель обняла ее, осторожно погладила по голове, стараясь не помять прическу.

- Зачем же плакать...

- А что мне еще остается? - выкрикнула Вета, вырываясь. - Что? Даже если я ему все расскажу, что за этим последует? Ваше высочество, вам ли объяснять! Ведь у него невеста есть...

- Есть, - тихо согласилась Изабель. - Правда, помолвка еще не объявлена, но это вопрос времени...

- Вот видите. Разве я могу? Вот представьте, в вас влюбился бы сейчас... - она запнулась, - ну, вот хотя бы лакей ваш. Вы бы восприняли его всерьез?

- Но, Вета, - возмутилась Изабель, - вы-то не лакей!

- А что толку? - горько проговорила Вета. - Все равно мне... я ему не пара.

Принцесса вздохнула. Оборвала, не глядя, лист с ближайшего куста фиалок и спросила:

- А Патрик-то знает о ваших чувствах?

- Нет, конечно...

- Может, ему сказать?

- Что вы! - вскинулась Вета. - Ваше высочество, прошу вас - не надо...

- Вам виднее, конечно, - вздохнула Изабель. - Но, может, все-таки?...

- Нет, ни за что!

- Может, и зря, - подумав, сказала Изабель. - Патрик ведь очень хорошо к вам относится, Вета, он вас уважает... и откуда вы знаете, вдруг он тоже...

Принцесса умолкла, и ясно видно было - лгать она не умеет, а сказать правду не может.

Вета горько хмыкнула, погладила пальцами пушистые соцветия.

- Ну, ваше высочество... как вы себе это представляете? Вот приду я к нему и скажу: так, мол, и так, люблю я вас, принц. И что дальше? Да он посмеется надо мной!

- Патрик никогда ни над кем не смеется, - строго возразила Изабель. - Он благороден и...

- Я боюсь, - прошептала Вета. - Боюсь...

- А лучше мучиться в одиночку?

Вета усмехнулась сквозь слезы.

- Предлагаете нам мучиться вместе? И вам не жалко брата, ваше высочество? -пошутила она невесело.

- Жалко, - твердо сказала Изабель. - Но вас мне тоже жалко, Вета. А хотите, я с ним сама поговорю?

Вета покачала головой.

- Спасибо вам, ваше высочество, - она сжала руку Изабель. - Простите меня...

- Да что вы, Вета! Знаете... я подумаю, как вам помочь. А пока, - принцесса улыбнулась, - вы, если хотите, можете в любое время говорить со мной о Патрике. Я ведь знаю, как это тяжело - когда никому рассказать не можешь...

Так горько и по-взрослому устало прозвучали эти слова от всегда смеющейся пятнадцатилетней девушки, что Вета задумалась невольно: а что ее гнетет? Неужели есть где-то человек, тронувший сердце наследной принцессы? Будь к ней, милостив, Боже, не дай ей влюбиться в того, с кем вместе не быть им никогда...

Весь тот день Изабель не отпускала от себя несчастную фрейлину ни на шаг, особенно ласково разговаривала с ней, угощала пирожными, старалась развеселить. Остальные, не понимая причин такого внимания, лишь перешептывались недоуменно. Вета видела, что фрейлины не воспринимают ее всерьез; так, серая мышка, мало ли что там она себе думает. Она не блистала особенными талантами ни в чем, кроме разве что, танцев, не обладала ни ярким темпераментом Жанны, ни умением искрометно шутить, как Маргарита Этескье, ни неистощимой фантазией на шалости, как сама принцесса. Так с чего бы вдруг? Эти шепотки и косые взгляды еще больше задевали девушку; она старалась не показывать виду, гордо держа голову прямо, но каждый взгляд, каждое слово, произнесенное за ее спиной, резали ножом. Ей казалось, что все уже знают, как эта вот нескладеха влюбилась в принца. И все смеются над ней.


Тем вечером в покоях принцессы собралось, как обычно, около полутора десятков человек. Не слишком большая комната, выходившая окнами на запад, не казалась тесной; молодые люди сидели на нешироких диванах, обтянутых нежно-кремовой тканью, в низких старинных креслах, а кое-кто и прямо на полу, на разбросанных там и тут вышитых подушках. Короткий зимний день давно угас, сквозь узкую щель в светлых портьерах заглядывала в окна почти полная луна. Нежно пела флейта в руках Жанны, то тут, то там звенели голоса и смех, но обычного искрометного веселья не было - быть может, оттого, что притихшей и задумчивой была в этот вечер сама Изабель. Она свернулась клубочком, подобрав ноги, на маленьком диванчике и негромко беседовала о чем-то с Марком де Воллем. Вета, по обыкновению, спрятавшись в угол с рукоделием, не спускала упорного взгляда с принца.

Патрик тоже казался сумрачным и усталым, неохотно отвечал на вопросы и почти не улыбался. Молча сидел в глубоком кресле, прячущемся в широкой нише, вертел в руках неоконченную вышивку сестры и невидящим взглядом смотрел куда-то в пространство. Вета только сейчас заметила, как осунулось его лицо, какая упрямая складка пролегла меж бровей, и острая жалость сжала ее сердце.

Изабель тоже с тревогой поглядывала на брата и, наконец, пробравшись к нему и тронув за плечо, обеспокоенно спросила:

- Ты здоров?

- Да, не беспокойся, - негромко ответил принц. - Устал немного...

- Что-то случилось? - не отставала сестра.

Патрик слабо улыбнулся:

- Нет, что ты... Я же говорю - просто устал. Успокойся...

Улыбка эта успокоила принцессу, она присела рядом на ручку кресла и погладила Патрика по руке.

- Где ты был так долго?

- Да так... разное... с документами сидел...

- Что, ваше высочество, тяжела доля наследного принца? - попробовал было пошутить Артур ван Херек.

Патрик поднял на него взгляд и спокойно ответил:

- В самый раз.

- Такова судьба, - перебила принцесса и скорчила уморительную рожицу. - За право носить вот это, - она дотронулась до вышитого на рукаве брата герба, - можно и поработать.

Принц шутливо дунул сестре в лицо - разлетелись пушистые локоны, Изабель дернула его за ухо.

- Взаимный обмен любезностями состоялся, - констатировал с притворной серьезностью Марк, а Изабель, оглянувшись, показала ему язык.

- Фи, ваше высочество. Как неэстетично, - укоризненно протянула Жанна.

- Смотри, увидит когда-нибудь матушка, - предостерег Изабель брат. Принцесса показала язык и ему и рассмеялась.

- Все собираюсь спросить - как вам в Совете, ваше высочество? - спросил Кристиан Крайк, подходя к ним и опускаясь прямо на пол.

- Нормально, - пожал плечами принц. - Сижу, молчу. Слушаю. Разбираюсь, вникаю. Я пока там на положении вот этой леди, - он постучал пальцами по мраморной фигурке одной из древних богинь (Вета так и не выучилась различать, какой именно). - Или вот этой, - он кивнул на полосатую кошку, которая терлась пушистым боком о его ноги. - Все слышу, все понимаю, а вот сказать - увы. Пока права голоса я не имею.

- И долго еще иметь не будете, - заметил Марк.

- Да, - согласился принц. - До совершеннолетия. То есть высказывать-то свое мнение я могу, но голос мой - совещательный, не больше. Когда отец объявит меня наследником, тогда - да... потом получу право подписи. А когда отец велит "принимать дела" - про то мне не ведомо...

- Представляете, ваше высочество, если Его Величество вдруг передумает? - опять пошутил Артур. - Да и объявит наследником не вас, а... а...

- ... а маленького Августа? - подхватил Кристиан.

Патрик опять пожал плечами, не принимая шутки.

- Значит, так и будет.

- Ваше высочество, так получается, ваша метка здесь совсем ни при чем? - спросил вдруг Марк.

"Какая метка?" - подумала Вета, внимательно слушавшая их разговор, но спросить не решилась.

- Какая метка? - донесся из противоположного угла удивленный голос.

Молодежь притихла, все с интересом обернулись в сторону говорившего, потом головы, как по команде, повернулись к Патрику.

- А, пустяки, - с легкой неохотой ответил принц. - У нас в роду существует поверье, что королем может стать лишь тот из Дювалей, у кого на спине есть метка - родинка в виде креста под левой лопаткой.

- И что, у всех правящих королей она есть... была? - удивился Кристиан.

- Ну... да, - подумав, ответил Патрик. - Деда я не застал в живых, но отец говорил, что у него - была. И у Его Величества есть.

- А у королевы?

- Нет. Это только мужская примета...

- А у вас?

- И у меня... вон, принцесса может подтвердить...

Изабель согласно наклонила голову.

- Да бабкины сказки, - усомнился Кристиан.

Патрик хмыкнул.

- Бабкины - не бабкины, но факт остается фактом: таки да, родинка, таки да, в виде креста...

- А у Августа?

Патрик опять подумал.

- Честно сказать, не помню... не приглядывался. Кажется, нет...

Коротко хлопнула дверь, в комнату быстрым шагом вошел виконт Дейк. Резко остановившись, выдохнул, взъерошил волосы - и удовлетворенно кивнул, поймав взгляд принца. Патрик осторожно высвободился из рук сестры, встал, мотнул головой в сторону. Оба отошли к окну, присели на широкий подоконник. Вету, устроившуюся на невысоком пуфе в углу и сливающуюся светлым платьем с тяжелой портьерой, ни тот, ни другой, кажется, не заметили.

- Что? - тихо спросил принц.

- Есть... А у вас?

- Много чего, - вздохнул Патрик.

- Там - действительно факты?

- Да. Цифры, отчеты...

- Стейф?

- Не только он, но большей частью - да.

- И - что теперь?

- Что теперь? - усмехнулся принц. - Через два дня - Совет. Говорил ведь я отцу, говорил, - прибавил он с досадой. - Теперь придется выкладывать все как есть...

- Ваше высочество... Может, не стоит?

- Стоит, Янек, стоит, - жестко проговорил Патрик. - Это дело чести.

- Ох, принц...

- Патрик! - прозвенел на всю комнату голос Изабель. - Завтра - урок танцев... мне опять искать себе пару или ты соизволишь осчастливить нас своим присутствием?

Патрик спрыгнул с подоконника, лицо его осветилось улыбкой.

- Я постараюсь, малышка, - мягко ответил он. - Если отец не...

- Отец не, отец не, - перебила его сестра. - Знаю, что отец не. А сам-то ты? Или ты теперь совсем "фигура номинальная"?

- С чего это вдруг? - рассмеялся брат.

Изабель опять скорчила гримасу.

- У меня уже на языке оскомина от этих слов. Все, как сговорились, твердят в один голос: вы, ваше высочество, до совершеннолетия фигура номинальная...

- Зато так безопаснее, - тихо заметил Ян за его спиной.

В возникшей вдруг паузе, как иногда бывает это среди шумной беседы, слова эти прозвучали неожиданно громко.

У принцессы испуганно округлились глаза.

- Как это? Патрик, ты...

- Кому я нужен? - фыркнул Патрик. - Разве что мессир Теодор съест на следующем уроке... или лорд Марч опять выбранит за нелюбовь к древним грекам...

Изабель рассмеялась звонко. Взаимная нелюбовь мессира Теодора и принца была известна всему дворцу. Тем не менее, Вета заметила, что сам Патрик не улыбнулся даже, а состроил Яну гримасу, смысл которой был "Думай головой, что говорить при дамах...".

- Кстати, господа, - вмешалась Жанна, поправляя кружевной волан на платье, - разъясните для совсем глупых, - она притворно вздохнула, - каков смысл этого вот ограничения: совершеннолетие - только в двадцать лет?

- В двадцать лет ума нет..., - начал Кристиан.

- Это у кого как, - перебила Изабель. - Женщины, между прочим, взрослеют намного раньше мужчин. Нас уже в семнадцать замуж выдают, а если мы можем управлять мужем, то королевством-то...

- Молчи уж, - рассмеялся принц. - Управится она...

- По закону, обнародованному Его Величеством Эдуардом Двадцать Пятым, права голоса женщины лишены в делах равно церковных и светских. Ибо...

- "Негоже лилиям прясть", - сердито вспомнила Изабель. - А потому - сиди и молчи, так, что ли? Патрик, может, хоть ты отменишь этот дурацкий закон?

- Что я, совсем из ума выжил? - захохотал принц. - Чтобы потом прятаться от тебя по всему дворцу, когда на тебя нападет охота давать советы?

- К тому времени, как ты сможешь издавать законы, ты поумнеешь, - заявила Изабель.

- Попробуй уговорить отца, - предложил Патрик. - Все больше шансов, чем меня...

Молодые люди оживились.

- Да, господа, вообще положение наследного принца - совершеннолетнего - при здравствующем короле весьма и весьма двусмысленное. Принц имеет право подписи и использования Печати наравне с государем, право голоса в Совете, право замещать короля в его отсутствие, право вести армию в бой в случае войны... Спрашивается - зачем при таких правах еще и король?

Все расхохотались.

- А затем, господа, - вмешался Ян, - чтобы было кому встать пораньше...

- Да! И мотаться, сбивая ноги в государственных делах...

- А в ответ: "Осади, друг, ерунду творишь", - Ян так удачно скопировал короля, что все снова рассмеялись.

- Ага, а ему в ответ: "Сир, а не поехать ли вам... на войну?"

- Нет, лучше на охоту!

- Кстати, об охоте. Господа, а не поехать ли нам на охоту?

- В такую погоду?

- А почему нет? Костер, вино - что еще нужно?

- И ни одного зайца вокруг, все от мороза попрятались.

- Да если даже и так? Отдохнем от любопытства герцога Гайцберга.

В комнате стало тихо.

- Не поминай всуе, - буркнул Ян.

- Только его здесь не хватало, - поддержал Патрик и вздохнул.

- Ваше высочество, а как герцог отнесся к вашему заявлению?

- Это какому еще?

- Касательно суда присяжных.

- Да никак, - с досадой ответил Патрик. - Сказал, что решать этот важный вопрос не ему одному, а Совету и в первую очередь Его Величеству, но...

- Но и ежу ясно, что он по этому поводу думает, - закончил Ян.

- Станет он ограничивать сам себя! - фыркнула Жанна.

- Господа, оставим герцога, Бог с ним, - предложил Патрик. - Была идея про охоту... хорошая идея!

- А когда? - блестя глазами, загорелся Марк.

- Завтра? - быстро сказал Ян.

- Ох, нет, - огорчился Патрик, - завтра я нужен отцу.

- А если в субботу?

- Можно подумать. Малышка, ты как? - обернулся принц к сестре.

- Я - как ты, - заявила она и с обожанием посмотрела на брата.

Патрик рассмеялся.

- Вот и ладно.

Большие часы над камином гулко пробили одиннадцать раз.

- Не пора ли нам расходиться, господа? - вмешалась Жанна.

Изабель, шелестя юбками, подбежала к Вете.

- Я все устрою, - шепнула она. - Завтра.

Вета посмотрела на нее с тревогой и недоумением.


* * *


По высоким залам, по гулким коридорам шепотком расползались слухи.

- Говорят, Его Величество болен?

- С чего вы взяли?

- Ну как же, ведь все знают...

- Полно болтать глупости...

- А вы разве не присутствовали на последнем заседании Совета?

- Увы, нет, я был в отсутствии, и....

- Что-то новенькое?

- Ах, господа, вы не знаете? Говорят, что Его Величество во всеуслышание объявил принца наследником...

- За год до совершеннолетия? Не городите чушь, милейший...

- Если я горожу чушь, то спросите уж тогда, отчего принц получил право присутствия в Государственном Совете и право голоса, пусть и совещательного? Король едва ли в открытую сказал: готовьтесь, мол, господа, работать вам вскорости с принцем...

- Ну и... И что такого? Естественный ход дел...

- Так срочно? А вы заметили, как плохо выглядит король? Когда Его Величество последний раз устраивали охоту? Все больше молодежь балуется...

- Право же, если только на основании этого делать выводы...

- Не пришлось бы вскорости кричать - "Король умер, да здравствует король!"

- Сказать по совести, мне бы ох как не хотелось говорить такое.

- Отчего же?

- Тише, господа... прошу вас...

Осторожные взгляды, боязливые голоса.

- Дай Боже здравия Его Величеству Карлу Третьему, вот что я хотел сказать.

- Совершенно верно!

- Вы правы, милорд, не станем торопить события...

- И тем не менее...

- Тише, господа... тише...


* * *


В королевском дворце Империи балы любили всегда. Знал толк в танцах сам король; королева Вирджиния разбиралась в бальных фигурах лучше даже, чем в схемах вышивки; обожала порхать на паркете малышка Изабель. Патрику больше по душе была верховая езда, но от посещения уроков он никогда не отказывался, а глядя на него, не отлынивали и остальные юноши. Поэтому дам и кавалеров на уроках сэра Гэлона было всегда примерно поровну.

Но предстоящий бал, устраиваемый по случаю совершеннолетия принца и одновременно помолвки его высочества с принцессой Залесской, должен был превзойти все ожидания. Доподлинно было известно, что Его Величество выписал из-за границы пороховых дел мастера, который обещал устроить в столице доселе невиданный фейерверк. Королевский оркестр в поте лица разучивал новые мелодии. Уже месяца за полтора до бала маленькая принцесса взбаламутила едва ли не весь дворец рассуждениями на тему "что бы такое подарить принцу, чтобы было необычно". Сэр Гэлон спешно разучивал с молодым двором новые фигуры, придворные модистки и портнихи сбились с ног, готовя наряды для королевы и всех трех принцесс. И только сам Патрик, казалось, не обращал на суматоху совершенно никакого внимания.

Вета ждала этого бала с нетерпением, смешанным с легким испугом и волнением. Она боялась осрамиться.

Вета любила танцевать почти больше всего в жизни и, надо сказать, получалось у нее очень даже неплохо. В пансионе ее выделяли даже среди способных учениц, и мессир Тюссо, учитель танцев, ставил ее в пример едва ли не на каждом занятии. Правду сказать, старенький учитель хвалил даже самых безнадежных "дубочек", как называли их меж собой ученицы. Но Вета привыкла считать себя если уж не самой способной, то, по крайней мере, не без изящества.

Здесь же все оказалось совсем по-другому. То ли метода обучения дворцового учителя была иной, чем у добродушного мессира Тюссо, то ли занимались они лучше, то ли школы их разнились... Многие танцы Вета вообще увидела впервые, а те, что знала, здесь исполняли совершенно по-другому. В любимом ею чинном па де грасе дамы меняли партнеров совсем иначе, в менуэте иной была постановка рук и поклоны. И даже фигурный вальс, который, кажется, в целом свете танцуют одинаково, здесь звучал совсем не так! В огромной зале эхо путало объяснения и отрывистые команды сэра Гэлона, солнечные лучи, льющиеся сквозь высокие окна, ослепляли, приходилось перебегать с места на место. И хотя суеты и толкотни было в целом меньше, чем в пансионе, Вета никак не могла сосредоточиться, плохо понимала, что следует делать - и сама себя чувствовала, как водится, круглой дурой.

Впрочем, она не растерялась бы так, если б не принц. В первое ее посещение танцевального зала Патрика не было - его увез с собой отец, и это дало Вете возможность без смущения присматриваться к движениям девушек, внимательно слушать громкие "раз-два-три-четыре" сэра Гэлона, и даже кое-что запоминать. Но вот второй раз! Вете казалось, что весь мир обрушится тотчас же, если она неверно ступит, повернется не в такт или неправильно подаст руку, а потому именно так у нее и получалось. Под взглядом принца она краснела, бледнела и все делала неправильно - при том, что его высочество и взглянул-то в ее сторону всего дважды. Вета отчаянно ругала себя, украдкой кусала губы и щипала себя за локти - не помогало, и на глаза от отчаяния наворачивались слезы.

А Патрик в тот раз от души веселился, составляя пару Изабель и вполголоса комментируя сэра Гэлона - так, что соседние пары давились со смеху. Ничего не подозревающий учитель с подозрением поглядывал в их сторону несколько раз, а когда понял, в чем дело, то, подойдя, вполголоса, но довольно строго сказал принцу несколько слов. Вета не слышала, что именно, но порядок в зале был восстановлен.

Какие-то пары были здесь сложившимися, какие-то образовывались на каждом уроке сами собой. Принц почти всегда приглашал Изабель, а когда маленькой принцессе надоедало танцевать с братом, то у его высочества не бывало трудностей с выбором дамы. Вета не раз видела, как краснели и опускали глаза девушки, когда Патрик протягивал какой-нибудь из них руку; впрочем, принц соблюдал справедливость и по возможности не обделял вниманием никого. Редко какая фрейлина могла похвастаться, что его высочество вставал с ней в пару больше двух раз подряд.

В паре с Ветой стоял в тот раз изящный красавец Кристиан Крайк. Первые несколько танцев Вете казалось, что он едва удерживал на лице маску благопристойности, сквозь которую отчетливо проступало надменное "Боже, избавь меня от этой неуклюжей девицы!". Жесты его, поклоны, подачи руки были полны снисходительной усталости, которая доводила девушку едва ли не до слез. Мир рушился на глазах. Вета забыла уже, что прошлый урок было для нее вполне удачным, и ругала себя от всей души.

Спустя какое-то время в зал заглянул Его Величество. Музыка мгновенно смолкла, пары присели в глубоких поклонах, сэр Гэлон поспешил к двери, но король махнул рукой, что означало, видимо, "продолжайте, меня здесь не было" и, отыскав взглядом сына, кивком головы поманил его за собой. Принц торопливо, едва соблюдая приличия, поклонился своей даме - и выскочил наружу, хлопнув дверью.

Мир померк, но дышать почему-то сразу стало легче. Вета снова обрела способность смотреть по сторонам и слышать музыку. Следующую за тем польку она оттанцевала так, что Кристиан посмотрел на нее с удивлением и, кажется, даже с одобрением. Но что Вете было до его одобрения...

В тот день дам в зале было больше, чем кавалеров, и трем или четырем девушкам приходилось стоять у стены. Сэр Гэлон, соблюдая справедливость, каждый раз перемешивал пары по своему разумению, и выходило так, что все свои любимые танцы Вета вынуждена была пропускать. Привыкнув в пансионе танцевать со стульями или с подругами, она кусала губы от обиды. Отчего и здесь нельзя так же?

Когда громкий голос сэра Гэлона раскатился по залу, объявляя ее любимый вальс "Маргарита", Вета почувствовала, что сейчас заплачет. Подходили молодые люди, но взгляды их были обращены на других. Вета уже свыклась с мыслью, что останется сегодня без пары, поэтому, уныло опустив голову, просто отошла к стене, чтобы не мешать остальным девушкам. И услышала рядом:

- Позвольте вас пригласить...

Вета вскинула глаза - и едва не вскрикнула. Прямо перед ней склонилась в поклоне золотоволосая голова; узкая ладонь, протянутая ей, принадлежала принцу. Очевидно, он вернулся в зал так, что этого никто не заметил.

Почувствовав, как дрожат колени, Вета торопливо присела в реверансе. Они были последней парой и едва успели встать в круг, как зазвучали первые такты вальса.

Она все забыла! Совсем забыла! Движения сразу стали корявыми и беспомощными, руки дрожали и повороты получались настолько неуклюжими, что хотелось плакать. Как же, должно быть, смешно выглядит она со стороны!

- Спокойнее, Вета, - сказал Патрик вполголоса. - Не торопитесь... Раз-два-три... раз-два-три...

Ах, эта "рамка" вальса, в которой сильные и надежные руки держат тебя так, что никуда ты уже не денешься! Эти чинные фигуры и поклоны, этот строгий этикет... и легкий, незаметный разговор сплетенных пальцев, взглядов, улыбок! Принц вел ее изящно и ловко, умело обходя остальные пары - так, что Вете ни о чем даже думать было не надо, просто подчиниться ему... стало легко и спокойно, если бы он вел ее вот так всю жизнь! С ним не нужно было думать о том, какое движение должно быть следующим... оказывается, с хорошим кавалером вообще не нужно ни о чем думать - просто слушаться его и слушать ритм. Музыка кружила голову; стены, фигуры, лица слились в одну полосу, сердце билось испуганно и часто. Патрик смотрел на нее очень серьезно и по-доброму, а Вета то отводила глаза, боясь, что выдаст себя, выдаст с головой, то глядела на него, глядела, глядела... и снова боялась, что все чувства сейчас написаны у нее на лице, что все видят и понимают, о чем думает она в эту минуту. Пальцы ее, лежащие на плече принца, задрожали...

Когда закончилась мелодия и Патрик, сделав последний поворот, остановился, Вета от волнения едва не упала. Впервые в жизни у нее закружилась голова. Принц аккуратно и бережно удержал ее и улыбнулся.

- Развернитесь в другую сторону, - посоветовал он - и ловко крутнул ее в противоположном вращении. Потом довел до места - и поклонился. И, улыбнувшись, сказал:

- Спасибо.

Вета присела в реверансе, не чуя под собой ног. А когда Патрик отошел на безопасное расстояние, судорожно прижала ладони к горящим щекам.

С тех пор минул почти год, новая фрейлина попривыкла к дворцовым правилам, и сэр Гэлон все чаще ставил ее в пример другим. Но что с того? Все равно она некрасивая...


* * *


Редко кому удается устоять перед целым каскадом устремленных на тебя восхищенных взглядов и льстивых улыбок. Особенно, если тебе девятнадцать лет. Особенно, если взгляды эти принадлежат девушкам столь откровенно привлекательным, что порой дух захватывает. Особенно, если любая почтет за честь удостоиться твоего благосклонного внимания. И уж тем более, если ты - наследный принц.

Наследным принцам полагается быть невероятно красивыми. Наследные принцы должны быть очень галантными и почему-то писать стихи. И именно наследным принцам почти предписывается время от времени увлекаться молоденькими фрейлинами или горничными, чтобы потом, когда придет пора жениться на Золушке, не ударить в грязь лицом перед невестой.

Порой Патрик от души проклинал этот обычай. И внешность свою иногда проклинал тоже; какой насмешкой казалась эта неведомо зачем доставшаяся ему красота, от которой у окружавших его девиц порой перехватывало дыхание. В нем видят лишь лицо - и титул, а то, что скрывается за этим блестящим фасадом, никому не интересно. Одна лишь Изабель могла понять это...

Не проходило и недели, чтобы Патрик не находил исписанные косыми девичьими строчками листы, вышитые платки, цветы, обвязанные лентами. Со всеми девушками держался он одинаково легко и шутливо, с ласковой беспечностью, но чего ему это стоило! И лишь оставаясь один или в обществе Яна Дейка, принц отводил душу, яростно ругаясь или горько сетуя на жизнь. Ян - даром, что в тени друга, а успех у молодых барышень имел едва ли не больший, чем Патрик - относился к этому проще и спокойнее и лишь пожимал плечами в ответ на проклятия принца.

А с недавних пор прибавилось еще одно наказание - откровенные взгляды герцогини фон Тьерри, подданной Элалии, прибывшей к ним в свите посольства короля Йорека. Она знала пять языков и говорила на них почти без акцента, прилично разбиралась в живописи и в архитектуре, с ней можно было спорить и доказывать - как с мужчиной, с равным, без скидок на женские глупости. Патрик уважал и ценил рыжеволосую гостью за острый ум, за начитанность и образованность, но - не более. А вот красивая, тонкая сорокалетняя Анна фон Тьерри, совершенно очевидно, удостоила вниманием молодого принца. Она не пропускала ни одной вечеринки, сопровождала принца на охоте, спускалась в "детский сад" вечерами - и если слова ее были вполне невинны и полны достоинства, то взгляды, взгляды...

Нельзя сказать, чтобы его высочество был совсем уж святым. Будучи молодым и здоровым, уже не мальчиком, а мужчиной, он позволял себе многое - но лишь с теми, кто по положению своему не мог претендовать ни на что большее. Ходили слухи, что при дворце обретаются девицы, специально для этой цели подобранные королем в свиту. Ни одна из фрейлин не могла похвастаться его вниманием - именно таким вниманием. Поклоны, комплименты, прогулки и танцы - но не более. К частым признаниям и посланиям девушек принц относился как к щебету птиц за окном - и даже не потому, что не верил им. Верил, наверное, как не верить... Но ответить взаимностью смог бы лишь, когда в душе родилось большое чувство. А пока нет его - будут лишь внешние знаки внимания. Для серьезных и откровенных бесед у него есть сестра... и кому-то нужно будет очень постараться, чтобы занять ее место.

После первой своей полудетской влюбленности в отцовскую горничную в четырнадцать лет Патрик не мог назвать ни одного имени, которое заставило бы его трепетать и не спать ночами. Короткие, мимолетные увлечения - и ничего большее. А потом появилась - она... ее высочество принцесса Эвелина; даже брак в интересах государства может обернуться счастьем, если в глазах избранницы видишь улыбку и тепло.

Патрик понимал, конечно, что положение накладывает на него определенные обязательства. Династические браки не всегда бывают удачными; и трижды счастлив будет тот правитель, кому повезет найти в предназначенной ему невесте - друга, любимую, единственную. И когда год назад, во время визита в Залесье черноволосая девушка взглянула на него серьезно и слегка надменно, он и не заметил одобрительной улыбки на лице отца. Просто понял, что перед ним стоит его счастье. А то, что ее высочество Эвелина Залесская - выгодная партия, узнал уже потом. Судьба оказалась благосклонна к ним - это ли не чудо? И пусть помолвка станет возможной лишь после совершеннолетия, пусть видеться часто им не удастся - неважно. Полная достоинства, даже чуть высокомерная Эвелина смотрела на него иначе, чем на других, и в глазах ее вспыхивали искорки...

А он боялся даже коснуться ее руки; он, легко и непринужденно выдававший девушкам комплименты и стихи, не мог даже признаться, что влюблен; он дышать на нее не смел, и если бы только она захотела - достал бы, наверное, луну с неба. Чего же еще желать от жизни?

За целый год - время то тянулось томительными минутами без нее, то летело часами, когда выпадало счастье быть рядом, дышать одним воздухом, говорить с ней - Патрик и Эвелина виделись едва ли несколько раз. Впрочем, какая разница - ведь у них будет еще время узнать друг друга... после свадьбы весь мир будет принадлежать только им двоим...

Исчерканные горячими любовными признаниями в стихах листки, безжалостно скомканные и выброшенные в корзину, подбирали украдкой горничные. Сколько молодых оболтусов посвящало их потом своим любимым, никто не считал.

Жизнь кружилась на кончике пера и на острие клинка, летела бок о бок с горячим конем на охоте, сверкала и искрилась брызгами вина на летнем закате. Скоро, совсем скоро он будет счастлив.

Где было Патрику заметить другие глаза, устремленные на него с тоской и отчаянной надеждой...


* * *


Королевские фрейлины совсем не обязаны были находиться при особах Ее Величества и ее высочества безвылазно. Девушки, имеющие родственников или родителей в столице, имели право на ночь покинуть дворец. Вот только пользоваться такой возможностью фрейлины из свиты принцессы Изабель не спешили.

В самом деле, куда как интереснее до рассвета болтать и смеяться в просторной спальне, чем выслушивать скучные нравоучения бабушек или тетушек. Весело ли - чинно вышивать вечерами, как подобает приличной девице из хорошей семьи, в то время как там - смех, прогулки верхом, флирт или балы. Кому захочется коротать вечера в обществе родителей, если семнадцать лет, летние долгие закаты, прогулки парами; и пусть строгий дворцовый этикет не допускает откровенных слов, но откровенные взгляды в уставе не упомянуты, а значит - разрешены. Грудной, заливистый смех, галантные комплименты и букеты уж всяко лучше, чем одинокие вечера в своей спальне или возня с детьми, пусть даже горячо любимыми племянниками.

Случалось, Вета уставала от суеты и многолюдья придворной жизни. Дворцовые правила требовали, чтобы фрейлины находились при августейших особах с раннего утра и до позднего вечера, а балы во дворце заканчивались далеко за полночь. Денежного довольствия девушкам не полагалось, и тем, кто не имел в столице родных, приходилось порой нелегко. Наряды, ароматическая вода и украшения требуют средств, а среди фрейлин были как очень богатые, так и откровенно бедные. Слава Богу, Вета не относилась ко вторым. Но и к категории первых ее причислить можно было с большой натяжкой.

Отец Веты - обер-камергер Карел Радич - был человеком строгим и бескомпромиссным. Злые языки поговаривали, что из-за этой прямолинейности и не задалась его когда-то стремительно начинавшаяся карьера. Графу повезло хотя бы в том, что у него не было вороха дочерей на выданье, как у того же виконта Дейка. Но у него был сын. И в этом, как говорили те же злые языки, графу не повезло вдвойне.

Брата Йозефа Вета помнила не так чтобы очень хорошо. Старше ее на семь лет, Йозеф уехал в кадетский корпус, когда Вета была еще совсем маленькой. И потом приезжал домой лишь на недолгое время отпуска, и она не успевала привыкнуть к выходкам долговязого и язвительного мальчишки, который шутки ради мог дернуть за косу, подкинуть в карман лягушку, толкнуть в грязь. Йозеф рос на удивление злым и скрытным; мог нагрубить исподтишка - и обернуть дело так, что виноватой оказывалась сестра; мог орать на дворню и раздавать затрещины - а в присутствии матери, всегда безукоризненно вежливой со слугами, выглядеть воспитанным и добрым; мог втихомолку нашептывать гадости, улыбаясь при этом очаровательной улыбкой. Прямолинейная - в отца - Вета такого понять и принять не могла, и отношения ее с братом были далеки от идеальных.

Потом она уехала - и семь долгих лет сама видела родных лишь два месяца в году. А когда, закончив пансион, вернулась в столицу, Йозефа уже не застала.

Отец говорил о причинах отъезда старшего сына неохотно. Потом, окольными путями, Вета выяснила у матери: Йозеф, будучи сильно пьян, с двумя дружками ввязался в драку с королевскими гвардейцами. Молодой Радич и до этой истории не показывал себя образцом воспитанности. Дуэли, карты, вино - развеселая компания не стеснялась в развлечениях. Могли и рога наставить какому-нибудь мещанину; да и мелкие дворяне, имеющие молодых жен, поносили знатных балбесов про себя и в открытую. В тот раз то ли какому-то из них надоели собственные ветвистые рога, то ли карты так легли, но графу Радичу стоило больших трудов спасти сына от неприятностей. Он отправил беспутного отпрыска из столицы - от греха подальше. Впрочем, от греха-то как раз не получилось - Йозеф и в провинции ухитрялся найти себе развлечение. Читая письма сына, Карел вполголоса ругался; все они были на один манер: проигрался в карты, прошу денег.

Не сказать, что граф чувствовал себя стесненным в средствах, но и назвать семью Радичей богатой тоже было нельзя. Вете не приходилось краснеть перед другими девушками за свои немодные, перешитые платья, как Анне Лувье, или прятаться, стыдясь поношенных туфель. Но когда улыбающаяся, ослепительно хорошенькая Маргарита Этескье вплывала в комнату в новом платье - каком-нибудь этаком, сплошь изукрашенном заграничным кружевом, или демонстрировала усыпанные изумрудами колье и серьги, объясняя, что "так сейчас носят" - Вете оставалось лишь вздыхать.

Тем не менее, обделенной себя фрейлина Радич не чувствовала - по крайней мере, в части нарядов и родительского внимания. Милена и Карел, словно стыдясь непутевого сына, старались как можно внимательнее относиться к воспитанию дочери. Граф держал дочь в строгости, но любовь отца Вета чувствовала и по-своему ценила. И видела, как скучает по ней мать, когда она надолго задерживается во дворце.

Зимой она особенно любила бывать дома. Летом - что! Лето манит и зовет алыми теплыми закатами, рассветной прохладой на набережной, топотом копыт на верховой прогулке. Совсем иное дело - зима. Во дворце сейчас шум и гам, а дома - так спокойно; потрескивает огонь в камине, темно-красное кресло, любимое с детства, поскрипывает едва слышно - мать склонилась над вышивкой. Задернуты тяжелые портеры, зимний вечер метет пургу, а в комнате так тепло и уютно. Можно поваляться на кровати днем, не заботясь о приличиях, можно попросить горячего молока - и оно будет подогрето именно так, как надо, без пенки. Можно посидеть рядом с мамой, прижавшись щекой к ее ладони. Все рассказать ей... все... ну или почти все. Можно просто побыть в одиночестве в своей комнате, перебирая в памяти обрывки разговоров - с ним...

Бывая дома по нескольку часов, Вета долго не замечала, что мать улыбается все реже и реже, что отец хмурится и все чаще ворчит на "современную молодежь, которая горазда только деньги с родителей тянуть". Краем уха слышала она разговоры родителей о том, в какую цену продать одно из родовых имений, чтобы не продешевить, но поскорее вышло. Все это ее не касалось, это были заботы старших, взрослых, с которыми они разберутся без нее.

Однажды, уже в феврале, Вета выпросила у принцессы два дня отпуска. Устала. Как-то сразу и резко ей стало все равно. Не радовали ни зимние забавы, ни санные катания за городом, ни все более крепнущая дружба с Изабель, ни даже любимые уроки танцев - ничего. Клонило в сон, постоянно болела голова. Маленькая принцесса как раз простудилась, несколько дней не выходила из своих покоев, а между фрейлинами то и дело вспыхивали мелкие ссоры и капризы. Словом - сбежала, и слава Богу.

А всего-то, оказывается, и нужно было - выспаться. Вета пролежала в постели целый день. Приходила мать, садилась на краешек кровати - Вета гладила ее теплые пальцы, целовала ее в щеку и отговаривалась усталостью. Она то просыпалась внезапно, то снова впадала в сон. То бралась за книгу - но пролистав несколько страниц, снова закрывала глаза. Уютное гнездышко в кровати - вот и все, что нужно в жизни. Отчего-то было жалко себя - так жалко, что хотелось плакать; а через несколько минут снисходило странное спокойствие, которое вполне можно было назвать счастьем. Вазочка с щербетом на столике, любимая книжка со сказками, большие оранжевые яблоки у руки. Она сама себе завидовала...

Провалявшись в постели в сладкой полудреме целый день, утром следующего дня Вета проснулась вполне здоровой и веселой. Едва взошедшее солнце стелило косые лучи по стенам. Оранжевые блики плясали по темно-ореховому бабушкиному комоду, по зеркальцу на бюро, высвечивали на стене портрет прапрабабки - строгой красавицы в пышном платье - и почему Вета на нее ну нисколечко не похожа?

Девушка сладко потянулась и поняла, что жизнь определенно становится лучше. Перевела взгляд - и замерла от восхищения: рядом на стуле висело новое платье. Вета рывком откинула одеяло и вскочила. Ой, какая прелесть!

Платье было сшито из бледно-розовой тафты - как раз того оттенка, который Вета любила, не поросячье-кричащий, холодный цвет, модный в ту зиму в столице, а теплый отблеск летнего заката, оживлявший ее лицо и глаза. Широкие каскады кремовых кружев сбегали к запястьям, пенились у подола. И, что самое необычное, шнуровка на платье была не на спине, а по бокам - так, по слухам, носили сейчас модницы за границей.

К платью обнаружились легкие кремовые туфельки без каблуков, завязывающиеся лентами вокруг лодыжек. Вета бросилась к зеркалу, собрала и приподняла густые волосы. Уложить на затылке узлом или сделать локоны? Нет, локоны разовьются уже через несколько часов, пусть будет узел - но пышный, он хорошо смотрится с таким вот полукруглым вырезом. Укрепить шпильками с маленькими жемчужинами - строго и просто, а к платью у нее есть чудесный веер, как раз в тон, крестная подарила на прошлые именины. И пусть эта дуреха горничная Агнесса хоть что-нибудь попробует перепутать!

Спустившись в столовую, Вета первым делом раздвинула тяжелые портьеры на окнах. Пусть всегда будет солнце! Сияющие лучи заискрились в замороженных высоких окнах, и Вета зажмурилась. Ей вдруг захотелось смеяться и петь - просто так, ни от чего и ни о чем, от жизни. Пусть скажет кто-нибудь, что сегодня она не хороша!

Легкий перестук каблуков в коридоре - мама идет. Милена Радич вошла в столовую обычной своей стремительной походкой, и выражение лица ее было таким же, как всегда, и так же аккуратно застегнуто на все пуговицы темно-синее платье с золотым поясом. Но единого взгляда на нее хватило Вете, чтобы понять, как огорчена графиня - горькие складки залегли у губ, темно-серые глаза смотрели устало и горько.

- Что с вами, матушка? - спросила Вета, стремительно ощущая, как уходит, меркнет радость.

Едва качнулась в знаке отрицания высокая прическа: ничего, мол. Но сбить Вету было не так-то просто.

- От Йозефа? - спросила она быстро и тихо - за дверью уже слышна была тяжелая поступь отца.

Милена кивнула едва заметно и приложила палец к губам. Вета вздохнула едва слышно - да разве от отца можно что-то утаить?

Граф Радич, как обычно по утрам, был немногословен и деловит. Поцеловав дочь и коротко кивнув жене, он взглянул на Вету с откровенным удовольствием:

- Что, девочка, понравилось платье?

- Ой, папочка... - восхищенно воскликнула девушка, но отец не дал ей закончить:

- Ты у меня красавица! А локоны зачем убрала? Выпусти, тебе так лучше, - он потрепал ее по щеке и уткнулся в тарелку.

Но когда подали десерт, граф спросил небрежно, словно мимоходом:

- Что, письмо от Йошки было?

И удивленно поднял голову на воцарившуюся тишину.

- Было? - переспросил граф, глядя на жену и хмурясь.

- Да, - ответила Милена едва слышно.

- И что пишет этот бездельник? Почему мне не показала? Дай-ка сюда! - он протянул руку.

В протянутую руку лег узкий сиреневый конверт. По тому, как посуровело лицо отца, как хмурились, подрагивая, кустистые темные брови, Вета поняла, что ничего хорошего брат не написал. Мельком подумала даже, а стоило ли вообще писать...

- Так, - спокойно произнес граф, отшвыривая листы. - Понятно. Опять влип, - он усмехнулся. - Ничего иного я и не ждал. Ну, дрянь! - рявкнул он, сорвавшись, и в гневе грохнул кулаком по столу. Вскочив, стремительно зашагал по столовой, пинками отшвыривая стулья, попадавшиеся на пути.

Графиня молчала, не опуская головы, глядя мимо мужа.

- Каков щенок! - кипятился Карел. - Мало ему было того, что в прошлый раз едва из долгов вылезли! Мало было, что дуэль его посмешищем стала, на всю столицу ославился, так нет же - опять, изволите видеть, ввязался... с-скотина! Стоило для этого отсылать его прочь... Ну, я этого так не оставлю!

Стремительно выскочил он из комнаты, бросив через плечо жене:

- Денег ему посылать не смей, поняла? Сам разберусь!

Прогрохотали по коридору его сапоги, и все стихло.

Вета оглянулась на мать. Та сидела по-прежнему прямая и строгая, но по щекам ее катились мелкие, как бусины, слезы.

- Мамочка! - острая жалость сдавила сердце, Вета вскочила, бросилась к ней, обняла. - Ну перестаньте, что вы, в самом деле... Не плачьте, не плачьте...

- Кто бы мог подумать, - шептала мать... - Где, как, когда? Почему он таким стал... Не ходи за мной! - велела она дочери и, ломко поднявшись, вышла на холодную веранду.

Вета посмотрела ей вслед. Мать облокотилась о резные перила и стояла молча, словно не замечая холода. Потом развернулась и простучала каблуками по ступеням в сад. Вета вздохнула - плакать пошла, понятно, - и кинулась вслед за матерью с шубой в руках.

Вернувшись к себе, Вета постояла у окна, глядя в заснеженный сад. Тягостное ощущение, оставшееся после утренней истории, испарялось, улетучивалось. В самом деле, впереди такой чудесный день, день отдыха и покоя, стоит ли портить себе настроение? С легким чувством стыда за свой эгоизм Вета поняла, что проблемы с братом касаются ее сейчас совсем мало. Но ведь она здесь и правда - ни при чем?

Чем бы таким заняться? Можно съездить в город, в модную лавку, приглядеть перчатки к новому платью. Можно не спеша прогуляться пешком по заснеженным улицам - вдыхая морозный воздух, любоваться кружевом инея на ветвях, жмуриться от ослепительного зимнего солнца, смотреть в высокое небо, на лица прохожих. Можно попросить у отца лошадь и поехать кататься верхом. Вернуться домой к обеду, замерзнув как следует, и с удовольствием выпить горячего вина с пряностями. На исходе дня долго-долго стоять у окна, ловить отблески заката на окнах, любоваться сиянием угасающего дня. А когда совсем стемнеет, спрятаться с вышивкой в объятиях старого кресла. Хорошо. А еще можно попросить кухарку Балинду, у которой Вета с детства любимица, испечь ее любимое пирожное к ужину.

В дверь коротко постучали и, не дожидаясь ответа, отворили ее властной рукой. В комнату шагнул отец, окинул дочь внимательным взглядом.

- Ты здесь? Вот хорошо. Иветта, у меня разговор к тебе есть...

Послушно опустилась Вета на стул. Отец отвел глаза, окинул взглядом залитую солнцем комнату, словно видел ее впервые, усмехнулся, погладил пальцами вышивки дочери на стене, взял в руки игрушечного медвежонка, все еще жившего на комоде, потрогал пуговичный нос. Сел напротив.

- Вета... - необычно мягко проговорил он. - Вчера я имел важный разговор с герцогом Гайцбергом. Разговор касается тебя...

- Меня? - с испуганным недоумением спросила девушка. Что может быть нужно герцогу Гайцбергу от нее, девочки, фрейлины?

- Тебя, доченька. - Отец помолчал. - Герцог просит твоей руки для своего племянника Эрика.

Вета глухо охнула и отшатнулась, прижав руки к губам.

- Что ты? - удивленно спросил Карел. - Чего испугалась?

- Герцог... - прошептала Вета.

Герцог Гайцберг занимал при дворе должность министра внутренних дел, по существу же являлся шефом полиции тайной и явной. Чистота нравов, преступления уголовные и политические, тюрьмы и каторги огромной страны находились в его ведении. Судя по всему, дело это приносило герцогу немалое удовлетворение. Казалось, он с легкостью жертвовал хорошим к нему отношением (а на такой должности врагов будет много, хоть из кожи вон лезь) в обмен на порядок в делах. Гайцберг, казалось, не мыслил для себя удовольствия большего, чем устранение очередного беспорядка в делах равно великих и малых. Жизнь его была неотделима от звона ключей и кандалов, сырого запаха тюрем, сероватых листов опросных дел, бесстрастных голосов судей, проклятий и мольбы родственников осужденных. За глаза над ним посмеивались за неодолимую страсть к порядку, в лицо же мало кто осмеливался высказать ему не то что порицание, но и простое недовольство. Наверное, в своем деле этот человек был незаменим. Во дворце его уважали, но боялись.

Худой, быстрый, черноволосый, горбоносым профилем напоминавший хищную птицу, герцог Гайцберг умел совершенно неслышно появляться в самых разных местах в самое неподходящее время. Много подслушанных разговоров были не прерваны вовремя из-за того, что герцога не заметили. Скажешь что в его адрес, смотришь - а он уже рядом стоит, покашливает в кулак и смотрит на тебя с таким нехорошим любопытством, словно размышляет: сейчас тебя к ногтю прижать или погодить немного. Министры, фрейлины, челядь, даже сама королева герцога старались избегать. Его Величество Карл, тем не менее, своего министра ценил. При дворе Гайцберг появлялся чаще всего в компании графа Диколи, возглавлявшего военное министерство.

Молодой двор, с присущим молодости бескомпромиссным презрением, не раз проезжался по адресу герцога - но в узком кругу. Даже принцесса при встрече с ним опускала глаза и торопливо пробегала мимо. Впрочем, принц точно так же высказывал полнейшее к герцогу равнодушие, прикрытое маской вежливости и учтивости. Сам же Гайцберг к персонам их высочеств и их свите не проявлял, казалось, ни малейшего интереса; так ли это на самом деле, никто не знал.

А Вета герцога боялась. Боялась до дрожи в коленках, до холодного пота на висках. Казалось бы, нет оснований для страха - она благовоспитанная девочка, ни разу не нарушившая ни одного закона, даже в мыслях не имеющая ничего против короля, короны и закона. Но всякий раз, когда навстречу ей в коридоре попадалась худая фигура в черном камзоле, у Веты леденело внутри, она торопливо приседала в реверансе и спешила проскочить мимо; Гайцберг же кивал с отстраненным видом - скорее всего, он фрейлин вообще не различал. Чего же бояться?

Бог весть, может, племянник был совсем не похож на дядю. Может, он добрый и мягкий, может, он не имеет никакого отношения к делам дяди. Но...

- Нет... - прошептала Вета онемевшими губами. - Не надо...

- Почему? - очень ласково спросил Карел. - Эрик Гайцберг богат, довольно хорош собой... а что старше тебя на десять лет, так это делу не помеха. Я вот тоже старше твоей матери - и ничего, живем. Подумай. Сам герцог принадлежит к роду Дювалей, пусть и к боковой ветви, пусть и дальняя родня, но все же... Шутка ли - с королем породниться! И ничего, что Эрик - только лишь его племянник, все равно - такие женихи на дороге не валяются...

Вета опустила голову. Сказать "Я люблю другого" было невозможно.

- Я не люблю его, - выговорила она с отчаянием. - Я его вообще не знаю!

- Ну и что же? - на редкость терпеливо ответил отец. - Браки не по любви заключаются, а по доброй воле да по выгоде.

Он, казалось, выжидал. Вета молчала.

- Ну, так что же ты? - так же ласково спросил Карел.

- Нет... - тихо прошептала она.

- Не хочешь? - отец вздохнул. - Признаться, я иного ответа и не ждал от тебя, молода еще. Но подумай... Неволить тебя я не стану, сама знаешь. Просто - подумай, ладно?

Вета кивнула с несчастным видом. Как она могла "подумать", если сердце ее навсегда занято? И как она могла признаться в этом, если точно известно, что он никогда принадлежать ей не будет...

- Нет... - опять прошептала девушка.

- Что ж... - отец поднялся. - Как знаешь, как хочешь. Я неволить не стану, - снова повторил он, - и торопиться нам пока некуда - ты молода. Как решишь, так и будет. Это все, что я хотел тебе сказать...

Он погладил дочь по плечу и вышел, мягко притворив дверь.


* * *


Несколько дней после этого разговора Вета ходила сама не своя. Она ни минуты не раскаивалась в своем решении и не собиралась менять его. Отец больше не спрашивал ни о чем, мать попыталась было завести речь о замужестве, но услышав решительное "Нет", отступилась. Вернувшись во дворец, Вета почувствовала, что боится собственной тени. За каждым поворотом ей мерещился строгий герцог; вот-вот придут по ее душу грозные гвардейцы - а подать сюда эту фрейлину, что смела отказать моему племяннику, мне, самому герцогу! Вета старалась держаться в толпе и ни на шаг не отходила от принцессы, словно надеялась, что малышка Изабель сможет ее защитить. Она кинулась бы в ноги к принцу, если бы могла, или к королеве, если б не боялась, что ее поднимут на смех! Вздрагивала от каждого шороха, невпопад отвечала на обращенные к ней вопросы и все чаще ловила на себе недоумевающий взгляд Изабель.

Но минуло три дня, а арестовывать ее никто не пришел, Гайцберг при случайных встречах по-прежнему вел себя с ней как с пустым местом, и Вета почувствовала, что напряжение слегка отпустило ее. Она даже посмеиваться начала сама над собой - эка дурочка, сватов испугалась. Если так от женихов бегать, просидишь старой девой всю жизнь.

И, как назло, Патрика в эти дни она почти не видела. Принц исчезал по своим делам с самого утра, а вечерами приходил к сестре уже очень поздно, вымотанный и мрачный. Точно так же не видно было и Яна Дейка, и Вета сделала вывод, что пропадают эти двое где-то вместе. Изабель на ее осторожный вопрос, вздохнув, пожала плечами:

- У него свои дела....

Вета уже свыклась с мыслью, что никогда, никогда принц принадлежать ей не будет. Ей достаточно было видеть его каждый день, разговаривать с ним - пусть вполне о невинных вещах - в присутствии даже посторонних, улыбаться ему - пусть даже как друг. Пусть, пусть. Лишь бы он был рядом. И короткий этот ответ окатил ее ледяной водой. В самом деле, у него свои дела... мужские, государственные. Кто она такая, чтобы вмешиваться в них?

В эту ночь она не спала. Уже погасли свечи, уже все затихло во дворце, а она еще долго стояла у окна, кутаясь в шаль. Ей было холодно и спокойно. Все, решено. Надо выбросить из головы эту дурь. Сегодня, сейчас.

- Он мне не нужен, - сказала Вета вслух и поразилась, как глухо звучит ее голос. - Не нужен. Никогда.

И пролежала, не смыкая глаз, почти до рассвета.

Утром она взглянула на себя в зеркало и удивилась. Ей казалось, что после такой ночи лицо ее должна заливать бледность - как у героинь любимых романов, а глаза будут обязательно "полны роковой тоски". А на нее смотрела все такая же свежая мордашка, и даже на щеках цвел утренний румянец.

Утром принцесса Изабель, таинственно поблескивая глазами, поманила ее за собой. В полутемной гардеробной схватила за руку и оглянулась - не видит ли кто. Глаза принцессы горели огнем возбуждения.

- Вета, я все устроила, - прошептала ей Изабель. - Сегодня после Совета Патрик будет ждать вас в оранжерее. Я сказала ему, что вы хотите сообщить нечто очень важное...

- Какого Совета? - непонимающе спросила Вета. Имя Патрика, как обычно, выбило у нее способность соображать.

- Совет сегодня, - объяснила ей Изабель, как маленькой. - Государственный. Ну, заседание же, Вета, понимаете?

- И что?

- Так вот, Патрик, - терпеливо, почти по складам повторила принцесса, - после заседания будет вас ждать...

- А почему после-то? - Вета почувствовала, что ее несет.

- Потому что он занят, он будет там. А потом вы с ним поговорите. Ясно?

Фрейлина, наконец, поняла.

- Что? Ох, ваше высочество, - испуганно выговорила Вета. - Зачем?!

- А разве не надо было? - вдруг огорчилась Изабель. - Вы же сами...

Вета опустила голову.

- Боюсь я... - призналась она.

- Да чего боитесь-то? - шепотом возмутилась Изабель. - Что он, съест вас? Да вы же с ним по двадцать раз на дню встречаетесь и разговариваете... чего же бояться? Патрик не кусается, честное слово!

- Да знаю я, - Вета едва сдержала улыбку. - Но...

- Вы хотите мучиться еще Бог знает сколько времени? - сердито спросила принцесса. - В общем, так, дорогая моя. Или вы сегодня же ему все выкладываете, или... на мою помощь больше не рассчитывайте! Мне тоже не очень-то хочется видеть в свите унылые физиономии, а не... - голос строгий, но глаза смеются, и даже капелька вопроса: не обидится ли фрейлина, не слишком ли. - Вам все ясно, Иветта?

- Все, ваше высочество, - вздохнула девушка.


Высокие двери Малой Залы - золоченые, узорные, на них выгравированы львы, птицы и герб дома Дювалей - щит и олень на зеленом поле. Все это Вета в совершенстве изучила за те полчаса, что пряталась в смежной с Залой Совета комнате, ожидая принца.

Комната эта была проходной, и обычно здесь то и дело сновали слуги с подносами, придворные, советники, солдаты всех мастей и министры короля, и все они могли бы окинуть взглядом растрепанную фрейлину с красными пятнами на щеках и как минимум поинтересоваться, что она тут делает. Но сегодня здесь ни души. Как же... идет заседание Государственного Совета. Совета? Какого Совета? Какой может быть Совет, если сегодня она признается в любви?

Порядочной девушке вообще-то следовало бы опоздать на свидание в назначенное место, а не слоняться уныло под дверью, ожидая, когда его высочество соизволит обратить на нее внимание. Но Вета уже решила, что сегодня она непорядочная девушка. Горели и страшно чесались ладони, немели губы. Как жаль, что на ней это лиловое платье, оно ей совершенно не идет, руки торчат, как палки. Гораздо лучше было бы надеть то новое, розовое с кремовым. В нем она бы чувствовала себя увереннее. И волосы у нее причесаны не так, как надо бы, просто уложены косы вокруг головы. Ах, какая досада! И корсет для розового можно было бы затянуть не так туго, ей ведь совсем нечем дышать... и новый веер - подарок мамы - подошел бы гораздо лучше.

Она в сотый раз пыталась представить себе, что и в какой последовательности скажет принцу, сбивалась на первом же слове и, наконец, махнула рукой. Какая уж теперь разница...

Минуты текли потихоньку, но из соседней залы не слышно было ни шагов, ни грохота отодвигаемых стульев, а между тем Совет заседал уже часа два, если не более. Мельком Вета подумала, а не ушли ли они через другой выход, и тихонько подкралась к двери, приложила ухо к замочной скважине. Нет... кажется, там кто-то говорит...

Она отскочила, как ошпаренная, потому что высокие створы, ведущие в коридор, распахнулись, и в комнату заглянула Изабель. Увидела Вету - и удивилась.

- Вы здесь! А я думала, вы в оранжерее, Вета...

- Боюсь упустить... - прошептала Вета.

- Что, Патрик все еще не выходил?

Вета молча кивнула.

Вслед за принцессой в комнату просочились несколько фрейлин.

- Ваше высочество, - протянула Роза фон Стейк, - пойдемте играть в салочки?

Изабель отмахнулась с досадой, на цыпочках подошла и самым непозволительным образом изогнулась, прикладывая ухо к замочной скважине.

- Закройте меня, - прошептала она тихонько, и фрейлины поспешили отгородить от посторонних взглядов столь неподобающую картину. Вета пригнулась вместе с ней. Кто-то - кажется, Анна Лувье - невежливо хихикнул, Изабель сердито замахала на них рукой.

За дверью слышался негромкий - не разобрать слов - голос, принадлежащий, кажется, принцу. Он говорил спокойно, размеренно и довольно долго. У Веты затекла шея, она выпрямилась. Последовавшая за тем пауза взорвалась множеством гневных возгласов, негодующим шумом. Изабель и Вета переглянулись.

В общем возмущенном хоре отчетливо выделялся хриплый, громкий голос герцога Гайцберга и еще один, девушки так и не смогли разобрать, чей именно - этот словно оправдывался, визгливо и негодующе, почти срываясь. Наконец, все перекрыл густой бас короля - и голоса, словно по команде, смолкли.

Загремели отодвигаемые стулья, послышались шаги. А что, если он уйдет через другой вход? Девушки едва успели отскочить - дверь открылась, Патрик направился было к выходу, но остановился, увидев сестру. Лицо его осталось напряженным и замкнутым, но глаза потеплели. Тихонько выдохнув сквозь сжатые зубы, он кивком ответил на реверансы фрейлин.

- Что случилось? - подбежала к брату Изабель. - Вы так кричали, что...

- Его Величество сейчас в гневе, - с нервным смешком сообщил Патрик. - Ты к нему пока не подходи - неприятностей не оберешься.

Высокие створы снова с треском распахнулись, король крупными шагами направился к выходу из комнаты. На пороге оглянулся, не останавливаясь, бросил резко:

- Принц, вы мне нужны. Следуйте за мной.

- Чего и следовало ожидать, - пожал плечами Патрик и, осторожно отстранив с дороги Изабель, послушно пошел вслед за отцом.

Изабель с тревогой посмотрела ему вслед.

- Ваше высочество, - подал голос кто-то из фрейлин - новенькая, видно, не знает еще, что в эти минуты принцессе лучше не перечить. - Ну пойдемте же играть в салочки? Это ведь мужские дела, верно?

Изабель вспыхнула и обернулась, ища глазами говорившую. Хотела что-то сказать, но махнула рукой и стремительно выбежала вслед за отцом и братом.

- Ну вот, - уныло протянула Маргарита. - Поиграли...

Компания разбрелась.

Вете очень хотелось расплакаться от досады и обиды. Собралась, дура, объясниться в удачный момент... напридумывала себе невесть что. Так тебе и надо, не будешь бегать за кем не следует.

Очень захотелось забиться в укромный уголок, спрятаться от чужих взглядов. Опять казалось ей, что все, совершенно все знают и смеются над ней - эта вот недотепа решила принцу в любви объясниться. Чужие взгляды обжигали лицо. Вета выпрямилась и подняла голову. Если они хотят увидеть ее слезы, то пусть не рассчитывают.

Уехать бы домой, вот прямо сейчас уехать! Нет, нельзя. Мама встревожится, не заболела ли она... да и ее высочество вряд ли обрадуется исчезновению фрейлины. Забраться в укромный уголок, спрятаться с вышивкой? Тошно. В оранжерею забиться, в привычный уют ее обид и слез? Нет, лучше уйти в библиотеку, спрятаться в пыльном мире древних фолиантов. Там никто искать ее не станет, и запрета на посещение библиотеки для фрейлин нет, можно будет отговориться... ну и что, что глаза красные! Ее высочество поймет, а все остальные... это не их дело.

Проскользнув в библиотеку, Вета тихонько притворила за собой тяжелую дверь, отрезавшую ее от всего мира. Вот так.

Придерживая юбки, девушка пошла вдоль полок, наклонив голову, читая потертые буквы на корешках и прикидывая, что бы выбрать такое. Слезы подступали к горлу, мешали видеть и дышать. Она дошла до последнего ряда, едва протиснувшись в своем кринолине в узкое пространство меж стеной и последней полкой, когда грохнула входная дверь, послышались шаги и голоса. Вета мгновенно узнала рассерженный бас короля Карла и звенящий, напряженный тенор принца. И замерла, затаилась, загнав слезы крупным глотком в глубину. Совершенно очевидно, они продолжали начатый спор.

- И все равно я скажу, что вы не правы, отец, - говорил Патрик. - Увеличивать налоги сейчас - безумие, если мы не хотим добиться народного бунта на свою голову...

Вета затаила дыхание. Выйти сейчас и признаться в своем присутствии было невозможно. Но и подслушивать - нехорошо. Что же делать? Она притаилась, стараясь не шевелиться, чтобы не выдать себя шорохом тяжелых юбок, дыханием и стуком каблуков. Как назло, зачесался нос, и захотелось чихнуть. Вета отчаянно потерла переносицу.

- Я боюсь, что бунта на свою голову добьешься ты, Патрик, - сердито отвечал король, швыряя на первый попавшийся стул парадную мантию. - Садись, здесь мы можем поговорить нормально. Уф... жарко... И не знаю, как насчет народного, но мой гнев на твою голову падет, это я тебе обещаю.

Под весом короля заскрипело массивное кресло.

- Отец, я уже не маленький мальчик, - вспыхнув, выпалил Патрик, отойдя к окну. - И уж если я обязан участвовать в заседаниях этого Совета, то...

- ... то совершенно не обязательно высказывать напрямик все, что ты думаешь! - мрачно перебил его король. - Когда ты поймешь, наконец, что искусство дипломата - не в том, чтобы переть напролом, даже если ты прав, а в том, чтобы убедить большинство встать на свою сторону...

- Прибегая при этом ко лжи? - хмыкнул Патрик. - Очень хорошее искусство, ничего не скажешь. Делая вид, что не замечаешь, как из государственного кармана крадутся сотни тысяч?

- Как ты смел, - загремел король, вскакивая, - нет, как ты смел обвинять Стейфа в воровстве?! Он тебе кто - ребенок, чтобы выставлять его перед всеми....

- Отец, - тихо и очень ровно сказал Патрик. - Я - его - не - выставлял. Я высказал не домыслы и не эмоции - я высказал факты. Я могу доказать каждое свое слово! Вот, смотрите...

Он бросил на стоявший у окна маленький столик кипу свитков.

- Что там еще... сядь, не стой столбом, - Карл снова опустился в кресло, зашелестел листами.

На некоторое время в библиотеке воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом свитков и недовольным хмыканием короля.

- Черт знает что! - Карл отшвырнул от себя листы, вскочил и грузно зашагал вдоль полок взад-вперед. - Где ты это откопал?

Принц пожал плечами.

- Я имею право доступа ко всем документам, сир. Кроме того, рано или поздно кто-нибудь - не я, так вы, например - все равно натолкнулись бы на них. Удивляет только, почему до сих пор никому не пришло в голову сложить одно с другим...

- Черт знает что, - повторил король и, развернувшись в последний раз, остановился. -Сам додумался?

- Мама помогала, - насмешливо пробормотал Патрик.

- Не дерзить! - крикнул Карл, но тут же остыл. - Ладно... Это действительно... ни в какие ворота не лезет. Назначим комиссию, придется начать расследование...

- Я прав? - тихо спросил принц.

- Да прав, прав... О черт! По всему, я бы сказал тебе спасибо, принц, но... но сколько же головной боли ты мне прибавил! - Король вздохнул - и вдруг выругался, да так, что Патрик тихонько присвистнул, а Вета за полками чуть кипу книг не выронила. - Но почему ты сразу ко мне не пришел? Зачем тебе понадобился этот скандал?

- Я говорил вам, отец, - отозвался Патрик. - Тогда, в октябре, я твердил вам об этом, но вы не стали меня слушать, и я не думал...

- А должен был думать! - вне себя заорал король. - Должен! Ты принц, ты мой наследник, ты должен думать о таких вещах! Говорил он, видите ли! Значит, должен был сказать еще раз, тысячу раз все перепроверить и только тогда... Да ты хоть понимаешь, что ты натворил сейчас, а? Ведь за Стейфом стоит вся торговля, вся! Теперь они станут торговать тайно, везти большинство товаров контрабандой, потому что поймут - через королевскую казну им не будет прибыли. Теперь мне нужно будет искать другого министра, потому что оставить это вот так я тоже не смогу, а новый министр - это новые связи, новые... черт побери, новое воровство! Патрик, объясни мне, чего ты добьешься такими разоблачениями?

- Как это чего? - удивился Патрик. - Ваше Величество, вы хотите, чтобы казну растащили по карманам такие вот Стейфы? Чтобы народ не доверял своему королю оттого только, что королевские министры - взяточники и воры?

- Ох, сын, - вздохнул Карл. - Ты думаешь, я не знаю, что они крадут? Знаю прекрасно. Но знаю и то, что другого министра финансов мне быстро не найти, и новый будет красть точно так же, как и старый. Все они из одного теста сделаны. Но Стейф, по крайней мере, знает свое дело, и при нем нет такой чехарды с закупкой льна, как было при... эээ... Доменсе, кажется. И это мне важнее всего. Пусть он набивает мошну, но при этом он делает дело и делает его хорошо. А теперь я обязан буду отстранить его от дел, начав расследование, и неизвестно, как скоро удастся нам найти замену на такую должность. Не будь идиотом, Патрик. Честных ты не найдешь, а если и найдешь, то они окажутся дураками и развалят тебе все в два счета.

- Нет, - упрямо покачал головой Патрик. - Простите, Ваше Величество, но... я не согласен с вами.

- Ладно, - грустно сказал король, - будем надеяться, что ты поумнеешь к тому моменту, как... черт возьми, принц, как же я оставлю тебе корону, если ты так и будешь лезть на рожон, а? Да ведь ты за два дня страну развалишь...

- Вы не верите мне, отец? - тихо спросил принц.

Повисла долгая, мучительная пауза.

- Не знаю, - отозвался, наконец, король. - Я боюсь за тебя, Патрик. С твоим характером... с твоей честностью дурацкой... ты не удержишь трон, ты рискуешь.

- Отец, вы несправедливы, - так же тихо, но яростно выговорил Патрик. - Вы же сами учили меня чести и честности... умению отвечать за свои поступки...

- Не всякие поступки стоят того, чтобы за них отвечать, - перебил его король, шагая взад-вперед по комнате. - Вернее, не так - не все нужно совершать, даже и неся за это ответственность. Многое делать просто не стоит - тогда и отвечать за это не придется. Монарх не имеет права на ошибки, понимаешь? Потому что за его ошибки платить приходится слишком высокой ценой. Если это настоящий правитель, конечно. Жаль, что приходится объяснять тебе очевидные вещи так поздно, но... Я думал, ты усвоишь это гораздо раньше.

Король помолчал.

- Пойми же ты, - сказал он намного мягче, - дело вовсе не в том, насколько я - лично я - тебе верю или не верю. Я-то как раз знаю, что ты хочешь как лучше. Но поверят ли тебе все остальные? Я боюсь за тебя... Номинальный король, а не фактический правитель, пешка на троне - это не та фигура, которой я хотел бы видеть тебя, сын.

- Но...

- Не думай, что мне все нравится и все устраивает, что я не вижу и не знаю того, о чем говоришь мне сейчас ты. Но та точка критического равновесия, в которой мы находимся сейчас... подумай над моими словами.

Снова заскрипели половицы, хлопнула входная дверь. Вета не решалась выглянуть из своего убежища. Как много можно узнать, оказавшись в нужное время в ненужном месте. Патрик молча стоял, опустив руки, и грустно смотрел отцу вслед.


* * *


Князь Орувер, представитель его величества короля Элалии Йорека, прибыл в Империю еще в начале апреля и рассчитывал решить все необходимые вопросы за неделю, не больше. Однако минула уже вторая неделя, а князь все еще не мог добиться желаемых результатов. Переговоры зашли в тупик, и выхода из тупика Орувер не видел, потому что возвращаться назад с тем, что предлагала Элалии Империя, не представлялось возможным.

"Спор о ничейных землях" тянулся меж соседями уже много лет. Главный предмет спора - провинция Сьерра - несколько сотен миль неплодородных, но богатых лесами и полезными ископаемыми земель - являлась камнем преткновения со времен Последней войны. Когда-то граница пролегала ровно по середине провинции - по реке; еще раньше Сьерра была самостоятельным государством, попросившимся под руку Империи около полутора сотен лет назад. Во время Великого Мора прапрадед нынешнего короля не смог удержать провинцию в своих руках, и часть ее отошла к Элалии - ровно до тех пор, пока в Последней войне Его Величество Карл Первый мечом не получил эти земли обратно. Тогда Элалии не оставалось ничего, кроме как согласиться - ослабленная войной, почти нищая, страна не могла прокормить даже сама себя. Минуло шестьдесят лет, и спор вспыхнул снова.

Орувер, человек в высшей степени выдержанный, умеющий добиваться своего, порой не мог сдержать зубовного скрежета. Дело, казавшееся пустяковым, затянулось. Карл стоял на своем и не собирался уступать ни мили. Элалии - степной, безлесной - эти леса нужны были, как воздух. Но почему так жалась уступить их Империя, если больше половины ее территории занимал лес? Чего ради стоило держаться за этот клочок земли? - спрашивал себя князь. Сначала маячила было призрачная надежда на то, что удастся выиграть спор в будущем; но, посмотрев на столь же твердую позицию принца - пусть еще пока и не наследного, - Орувер подумал, что и с этой надеждой тоже придется расстаться.

Свита князя состояла из людей проверенных, на которых Орувер мог положиться, как на самих себя. Но герцогиня Анна фон Тьерри - о, как она действовала князю на нервы! Независимая, хитрая, умеющая выводить из себя одними лишь намеками и недомолвками, добивающаяся своего подчас невероятными способами - эту очень красивую и очень умную женщину король Йорек ценил и отправлял в такие места, где не могли добиться своего самые искусные дипломаты. Анна фон Тьерри всегда умела получать желаемое. Такой человек и был им теперь нужен.

Но именно сейчас герцогиня, казалось, потеряла к делу всякий интерес. С выражением нетерпеливой скуки на лице выслушивала она затяжные споры, не вставляла ни слова ни за, ни против; едва заканчивались переговоры, исчезала... куда? Что это было - хитрый маневр или отказ от работы? Орувер знал Анну уже больше пяти лет и привык, в принципе, ко всему - логика герцогини непонятна была никому, кроме нее самой. Но чтобы вот так, откровенно пренебрегать своими обязанностями - это было впервые.

Орувер не знал, чего и каким способом должна была добиться от Империи Анна. Йорек беседовал с ней перед отъездом сам, и о разговоре этом она никому не рассказывала. Вполне допускал князь и то, что посольство Анне нужно лишь для прикрытия, что цель у нее другая, а вот какая? И он молчал, выжидая...

Анну фон Тьерри, по наблюдениям князя, во дворце Империи вполне уважали и как будто - сначала - побаивались. Сначала. А потом что-то изменилось. Король обращался к ней все так же церемонно-дружелюбно, но за учтивостью королевы неожиданно стала проскальзывать насмешка. Маленькая принцесса, по молодости лет не умевшая полностью скрывать свои чувства, порой сердито фыркала. Собственно, Оруверу не было никакого дела, но он откровенно забавлялся, глядя на сердитую, взъерошенную, словно птичка, Изабель, так откровенно за что-то невзлюбившую герцогиню. Он бы не обратил на это внимания, но поползли слухи: фон Тьерри неравнодушна к наследному принцу. Сам Патрик держался с Анной спокойно и вежливо, но часто на лице его мелькала гримаса не то досады, не то... смущения?

Перехватив однажды взгляд, который бросила герцогиня на принца, Орувер рассмеялся в душе. Все стало ясно.

Он и сам знал, как соблазняют зрелые женщины молоденьких мальчиков, и наблюдать за этим каждый раз было довольно забавно. Но чтобы вот так, в открытую, на глазах у всех... Нет, герцогиня не выходила за рамки приличия; речи ее и поведение оставались вполне сдержанными, но взгляды, а иногда и жесты... Орувера забавляло смущение Патрика, который, кажется, все понимал прекрасно - и не знал порой, куда деваться от этих откровенных знаков внимания. Мало принцу восторженных фрейлин, думал иногда князь, почти сочувствуя молодому человеку. Как, интересно, ты выкрутишься, мальчик - герцогиня и не таких щенков, как ты, прибирала к рукам. Интересно только - ей зачем-то это нужно или фон Тьерри и вправду увлечена?

Орувер уважал верность принца своей невесте, но не сомневался, что рано или поздно, если не так, то иначе, но Анна своего добьется.


Вечер выдался дождливым и ненастным, но к полуночи небо очистилось, проглянула луна. Патрик долго стоял у обрыва, глядя вниз, на текучие струи реки и улыбаясь. Завтра... завтра приедет она.

Сегодня мессир Эжер в фехтовальном зале их совершенно загонял. Ян был нынче в ударе, как никогда, каждое его движение получалось необыкновенно точным и четким, и принц едва успевал брать защиты и отражать его хитроумные финты. Сам же Патрик, против обыкновения, витал мыслями далеко. Завтра, завтра приезжает она - Эвелина. Какая, к черту, атака, какие переводы и выпады, если он часы и минуты считает до встречи с ней? До помолвки остается два дня. Он и сюда-то пришел лишь в надежде, что фехтование поможет ему отвлечься; не помогло - да так, что Эжер, поглядывая на него укоризненно, наконец не выдержал:

- Ваше высочество, да что с вами сегодня? Простейшие уколы пропускаете... Соберитесь! Моя наука не терпит витания в облаках, это вам не танцы.

Ян все понимал. Ян поглядывал на друга добродушно и сочувственно. В какой-то момент он пропустил совершенно детский перевод принца, и Патрик вдруг очнулся - ему показалось, что виконт поддается. Разозлившись, он кинулся в атаку уже по-настоящему.

Когда бой закончился, Патрик вытер мокрый лоб, довольно улыбаясь. Ноги дрожали, но в голове заметно просветлело. По обычаю он пожал руку противнику - и очень тихо проговорил:

- Спасибо...

Ян понимающе подмигнул.

Патрик надеялся, что сейчас доберется до своих покоев - и свалится спать. Так проще пережить долгие часы ожидания. Бог весть, когда ее высочество приедет; не задержала ли ее дорога, не утомила ли? Верно, утром они достигнут столицы... а если нет? А если нынешний дождь размыл дорогу и тем самым задержит ее? Нет, спать, спать, не тревожиться, о ней есть кому позаботиться.

Но усталость куда-то совершенно пропала. Поняв, что заснуть сейчас все равно не удастся, Патрик решительно вышел из комнаты. Найти Яна? Нет, не стоит, лучше побыть одному. Он выскочил в парк и спустился к реке. Взошел месяц. Парк, залитый бледным светом, изменил привычные очертания, все казалось нереальным. Эта луна светит сейчас и ей. Патрик долго-долго стоял, запрокинув голову, глядя в небо, по которому, гонимые весенним ветром, неслись быстрые облака.

А когда возвращался обратно, то уже в галерее, ведущей от библиотеки к его комнате, понял, что не один.

Женщина стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Пальцы ее сжимали узорную ручку рамы, и вся фигура, поза, осанка - не прямая и жесткая, как обычно, а словно обмякшая - выражали такое отчаяние, что принц не смог, не сумел пройти мимо...

- Мадам? - окликнул негромко Патрик, останавливаясь рядом. - В такой поздний час... одна... что случилось?

- Ничего особенного, - тихо ответила Анна фон Тьерри, не поворачиваясь. Лунный свет омывал ее тонкую фигуру, искрился в пушистых рыжих волосах, казавшихся серебряными при ночном освещении. - Не спится...

Их голоса гулким эхом разносились по пустому коридору. Было, должно быть, далеко за полночь.

- Ваше высочество, - так же вполголоса сказала герцогиня, оборачиваясь и протягивая ему руку, - вы не откажетесь немного поговорить со мной? Раз уж мы столкнулись здесь, - она усмехнулась, - то, наверное, не случайно...

- Пойдемте куда-нибудь, - вздохнув, так же негромко предложил Патрик. Спать ему совершенно не хотелось, остатки усталости выдуло ночным ветром на берегу. Угораздило... впрочем, если все равно не спать, то отчего бы не побеседовать с умной и наблюдательной женщиной. Будем надеяться, что она не... впрочем, неважно. - В библиотеку... или, быть может, лучше пойдемте в мой кабинет?

Каблуки их перестукивали, выводя затейливую ночную мелодию. Полные призрачного сияния галереи сменялись темными коридорами, и только слабый свет факелов давал им возможность идти, не спотыкаясь. Ночь - не лучшее время для прогулок в старом дворце, и герцогиня ощутимо вздрагивала - сквозняки, лестницы, неожиданные повороты и ступеньки. Несколько раз принц поддержал женщину под локоть, когда она споткнулась.

В кабинете Патрик отослал слугу. Хотел было зажечь побольше свечей, но фон Тьерри жестом остановила его - не надо.

- Вы замерзли, - полуутвердительно проговорил он. - Может быть, вина?

Фон Тьерри молча кивнула.

Из небольшого шкафчика в глубине комнаты Патрик достал пузатую бутыль и два бокала; густая рубиновая жидкость заискрилась в свете свечей. Указал герцогине на большое, обитое бархатом кресло в углу, сам опустился на стул возле стола. Желтоватый неровный язычок пламени потрескивал, оплывая воском, выхватывая из темноты то бокалы, полные тягучего вина, то мерцание глаз, то волосы сидящих друг напротив друга.

Какое-то время они молчали. Герцогиня с любопытством обводила глазами комнату. Большая, наверняка светлая - сейчас в полутьме неясно, обставлена строго и просто. Окна - высокие, с округлым верхом - выходят на запад, и сквозь ветви клонившихся к подоконнику тополей виден еще светлый край горизонта. Легкие, прозрачные занавеси шевелятся от сквозняка; ни одной мрачной ноты, и что-то неуловимое витает в воздухе - что-то, позволяющее безошибочно определить, что эта комната принадлежит именно принцу - и никому более.

И всюду - характерный мальчишеский беспорядок; на столе навалены кучей свитки, книги, валяются в беспорядке перья, боком стоит чернильница, и прямо здесь же, поверх бумаг - кинжал с узорчатой рукоятью, в изукрашенных рубинами ножнах. На стенах висят шпаги и пистолеты, в одном углу кучей свалены деревяшки непонятного назначения; на стуле с изящной резной спинкой спит огромный полосатый кот - зверь даже не пошевелился, когда хозяин осторожно переложил его себе на колени, только ухом дернул недовольно.

- Через неделю мы уезжаем, - все так же тихо сказала фон Тьерри, прихлебывая сладкое вино. - Жаль...

Принц откинулся на спинку стула и чуть прикрыл глаза. Тишина плотным покрывалом окутывала комнату, сквозь стекло падали на пол серебряные лучи.

- Жаль, - повторил он и добавил полуутвердительно-полувопрошающе: - Вам здесь хорошо...

- Хорошо, - согласилась герцогиня.

Патрик улыбнулся:

- Несмотря на то, что князь так и не добился того, чего хотел?

Женщина поморщилась.

- Ваше высочество, прошу - давайте сегодня не будем ни о делах, ни о политике. В бессонницу, - она вздохнула, - хочется говорить о другом. Хочется кричать в голос, особенно если ночи так хороши, как сегодняшняя. Хочется... пить.

Патрик, все так же улыбаясь, снова наполнил ее бокал, протянул. Тонкие пальцы сомкнулись на старинном хрустале. Анна фон Тьерри взглянула на него и проговорила глухо, очень серьезно:

- Мне очень хочется напиться сегодня. Вы... вы не будете презирать меня за такие признания, ваше высочество? Женщина не должна даже знать о таких вещах, не то что... хотеть. Мне хочется напиться в дым, в стельку, как сапожник. Валяться под столом и ничего не помнить. Вы шокированы?

- Продолжайте, - тихо сказал Патрик.

- Напиться так, чтобы ни о чем не думать. В полнолуние мне плохо. Мне очень плохо сегодня, ваше высочество. Приходит тоска. Тяжелая, черная тоска, похожая на яму, из которой не выбраться. Наверное, я оборотень, - она засмеялась невесело и посмотрела на него: - Простите... ваше высочество. Мне, наверное, нужно просто выговориться...

- Продолжайте, - так же тихо повторил Патрик. - Вас что-то мучает?

- Меня мучает то, что жизнь уходит, - резко проговорила Анна. - Вот прямо так, тупо и банально - уходит. Вы молоды, вам не понять этого, слава Богу... да и не надо пока. Сейчас я оглядываюсь назад, перебираю в памяти события прошлого, и мне кажется, что все это было не со мной, совсем не со мной. Молодость, замужество... короткое и недолгое. Я стала вдовой в девятнадцать лет, а замужем была даже меньше года. Хвала богам, у нас нет этих дурацких ваших законов о том, что женщины не наследуют, не занимаются делами и все прочее. Я сама могла строить свою жизнь - благо средства позволяли. Моему покойному супругу следует сказать спасибо хотя бы за то, что не оставил меня в нищете, а уж имеющееся состояние я смогла приумножить. Но... разве дело только в этом?

- А в чем же? - так же тихо проговорил Патрик, не двигаясь.

- Если бы я знала! О, если бы я знала! Мне сорок два года, большая часть уже прожита, а я так и не знаю, зачем я жила, для чего или для кого... Приходит утро, все эти вопросы отодвигаются в тень, но остаются, все равно остаются с тобой, и в полнолуние... вновь выходят, и я опять не сплю... Вы спросите меня сейчас, чего я хочу от жизни? А я не знаю! Не знаю, не знаю! Может, и знала когда-то давно, а теперь забыла. У меня есть все. Все! Деньги, положение в обществе, связи, репутация... внешность, наконец. А внутри - пусто. Совсем. Как в пустыне. Я все могу... ну, или почти все. И ничего не хочу. Раньше было наоборот, и я считала себя несчастливой... а теперь понимаю, как же я тогда ошибалась!

Анна быстро захмелела - теперь уже видно было, как лихорадочно сверкают ее глаза; она говорила быстро, торопливо, чуть невнятно, полуприкрыв глаза и словно не глядя на того, кто сидит перед ней. Патрик слушал молча, стараясь держаться очень спокойно, боясь прервать этот поток пугающих откровений. Что это было - воздействие вина, очередная выходка экзальтированной женщины? Или отчаяние, копившееся и скрывавшееся под маской благополучия и очарования, отчаяние существа, много лет копившего все в себе и теперь выплескивавшего почти чужому человеку, словно случайному попутчику?

- Я многого добилась за эти годы, очень многого, ваше высочество, вы даже не представляете, сколь многого... Король поручает мне такие дела, которые... с которыми не могут справиться мужчины. И я выполняю их. Мне даже удовольствие доставляет - это так возбуждает, щекочет нервы, эта игра на краю, на лезвии бритвы. Ни разу, ни разу не было у меня провалов, а неудач - только две за десять лет, только две! Вы думаете, зря наше величество... чтоб его, - Анна выругалась жестко, по-мужски, - прислал меня сюда? О, я принесу Элалии столько пользы, сколько не способен сделать даже наш князь-интриган... хоть он и умен, как черт! Однако есть вещи, мужчинам недоступные... А мне надоело это все, надоело! - крикнула она. - Мне надоело быть игрушкой в чужих руках, выполнять чужие приказы, даже если мне от этого прямая выгода. Почему-то никому не приходит в голову спросить - а чего же я сама хочу? А я - женщина, я любви хочу, обыкновенной любви, которая не за что-то, а просто так, которую последняя пастушка получает от мужа, а у меня мужа нет. Мне дарят украшения и земли, доверяют золото и тайны, но никто, совсем никто не догадался подарить мне цветы - не ради корысти, а просто так, как женщине, как любимой. А я тюльпаны люблю, тюльпаны, такие вот простые цветы, совсем простонародные, правда?

Она невесело засмеялась и умолкла. В два глотка осушила бокал и поставила его на стол с резким звоном.

Не поднимаясь, принц налил еще вина, но герцогиня замахала руками:

- Ваше высочество, не нужно больше! Иначе... иначе я не удержусь и буду пить, пока... пока не опьянею настолько, что... что это станет уже неприличным.

Патрик мягко улыбнулся:

- В крайнем случае, я донесу вас на руках до вашей комнаты, мадам. Можете располагать мной...

- В крайнем случае? - резко и хрипло проговорила Анна. - А без крайнего случая? Вот просто так, ни от чего - вы способны донести меня на руках до моей комнаты?

Глаза ее поблескивали в мешающемся свете свечи и луны.

- Если вам будет нужно, - так же мягко ответил принц. - Вы всегда можете располагать мной, - повторил он.

Герцогиня опустила голову.

- Как измельчали нынешние мужчины, - проговорила она в пространство, словно самой себе. - Теперь никому в голову не придет совершить ради женщины - Поступок. Такой, чтобы все ахнули. Мой дед когда-то завоевал сердце моей бабки тем, что на руках прошел по карнизу замка, обойдя его трижды. Мой отец прыгнул с высокой скалы в море - ради того, чтобы поймать взгляд моей матери. А теперь... "если вам будет нужно", - невесело усмехнулась она. - Да, нам это нужно! Нам нужно, чтобы наши мужчины сами делали выбор, а не ждали, пока за них это сделает женщина. Рисковали бы жизнью, черт побери! Сражались на дуэлях, завоевывали города, скакали на белых конях...

- Если вам будет угодно, - с легкой улыбкой проговорил Патрик, - то белый конь найдется в конюшне хоть сейчас...

Герцогиня подняла голову и посмотрела на него.

- Ваше высочество... могу я задать вам один вопрос?

Он кивнул.

- Скажите... вы счастливы?

Очень серьезно, не удивляясь вопросу, Патрик подумал.

- Да, - сказал он. - Счастлив, несомненно. Но вы же понимаете, мадам, что полное и абсолютное счастье возможно лишь на краткие мгновения? Иначе людям просто стало бы скучно жить. Так вот, таких кратких мгновений в моей жизни очень много... гораздо больше, чем всяких иных.

- И вы не хотели бы ничего изменить?

- Н-не знаю, - неуверенно ответил принц. - Наверное, хотел бы... много что хотел бы. Но... - он улыбнулся, - это уже та самая политика, о которой сегодня не нужно...

- А вот я несчастна, - с тихим вздохом призналась Анна. - Иногда так хочется бежать от всего этого, что-то делать, что-то изменить... но что? И как? Не знаю. Хоть пираткой стать, хоть... хоть бродячей актеркой. Солнце, ветер, дорога - и свобода.

- Так что же мешает? - засмеялся принц. - Пираткой не советую, а вот бродячей актеркой - хоть завтра... Я вам даже фургон найду, а играть на арфе вы умеете.

Она улыбнулась тоже.

- Своим оптимизмом вы способны разогнать самую черную тоску, ваше высочество. Я подумаю над вашим предложением. А вы... не составите мне компанию? - поддразнила она.

- Я подумаю, - так же серьезно ответил Патрик. - Если меня все окончательно достанет, я буду знать, к кому обращаться...

Анна засмеялась - заливисто, звонко, так, словно овладевшее ей веселье душило ее изнутри. Она смеялась, раскачиваясь в кресле, а потом смех ее перешел в сдавленный кашель, в нем прорвались рыдания. Сгорбившись, женщина закрыла лицо ладонями. Патрик вскочил, быстро распахнул окно, налил воды в опустевший бокал. У него не было опыта утешения женщин в истерике, но он часто успокаивал плачущих сестер. Опустился рядом с Анной на ручку кресла, тихонько обнял ее, погладил по рыжим волосам, нашептывая вполголоса успокаивающие слова. Герцогиня вцепилась в его руки - пальцы ее похожи были на железные тиски, и замерла, вздрагивая от слез.

Сколько-то времени прошло... сколько? Лунный луч на полу переместился к стене, в раскрытое окно потянуло прохладой. Женщина вздохнула, ослабила хватку, попыталась высвободиться. Патрик отстранился, пошевелил затекшими руками. Камзол на груди принца стал мокрым от ее слез, на щеке герцогини отпечатался узор от его пуговиц.

- Простите меня, ваше высочество, - глухо проговорила Анна, залпом выпивая воду. - Я... не должна была так вести себя... с вами...

- Полно, мадам, - очень ласково и устало ответил принц. - Вы всегда можете рассчитывать на меня...

- Простите... Это все луна. Больше такого не повторится...

Анна сделала шаг к двери.

- Я провожу вас, - сказал Патрик, поднимаясь.

- Не надо! Пока еще я в состоянии дойти до своей комнаты сама. Простите, принц... И - спасибо вам.

Рванулась штора от влетевшего в открытую дверь сквозняка, гулко простучали по коридору каблуки. В комнате остался слабый аромат духов - цветочных, терпких.


* * *


Он наступил, наконец, этот день - сияющий, майский, которого во дворце так ждали. Ждали - кто с нетерпением, как малышка Изабель, кто с деловитой радостью, как Его Величество, а кто и со страхом - потому что надо все отчистить, надраить, сделать, выскоблить и приготовить, и суматоха, и всегда кто-то что-то забудет. Со стороны могло показаться, что единственный, кто оставался спокоен, - это виновник торжества. Казалось, принца не трогал ни сам факт совершеннолетия, ни пышный праздник по этому поводу, ни всеобщие хлопоты и ожидания - ничего, кроме принцессы Эвелины.

Бал был великолепен настолько, что Вета, уже привыкшая за восемь месяцев дворцовой жизни к праздникам, не могла сдержать восхищения. Она и сама не знала, что так действовало на нее - то ли выпитое искристое шампанское, то ли музыканты играли нынче как-то по-особенному, то ли просто майский вечер был особенно хорош. Не только молодежь веселилась вовсю, но даже дамы и кавалеры вполне зрелые смеялись, шутили, с охотой играли в фанты и беззаботно радовались, глядя на молодых.

Огромная бальная зала не казалась тесной от толпы гостей, но иногда приходилось чуть ли не пробивать себе дорогу локтями. Высокие стрельчатые окна распахнули настежь в первый же час, но жар от свечей и дыхания заставлял дам усиленно работать веерами. Слуги с прохладительными напитками сновали там и тут без устали, похожие на деловитых паучков в своих серых ливреях.

Король с королевой открывали полонез, и не одна Вета от души восхищалась этой парой. Стройная, тонкая, надменная Вирджиния едва ли не превосходила ростом царственного супруга, но его величество Карл Третий казался рядом с этой хрупкой красотой величественным мужем, сильным в делах и решениях. Темные локоны королевы покачивались в такт музыке, холодное сияние серых глаз оттенялось радушной улыбкой рыжебородого короля.

Разрумянившаяся Изабель, которую в первые же минуты поспешил пригласить кто-то из иностранных гостей, совершенно очаровала своего кавалера. Долговязый, нескладный, хоть и одетый по последней моде юнец был, похоже, в полном восторге от своей дамы и в па де грас даже устроил путаницу в фигурах, чтобы не разлучаться с ней. Юная принцесса сияла улыбкой, взорами, ямочками на щеках - во всем облике ее сквозила беспечная молодость и радость жизни. То и дело Изабель искала глазами брата, и в бросаемых на нее принцем взглядах читалось откровенное ласковое обожание.

Впрочем, Патрик более увлечен был своей дамой, нежели сестрой. Ее высочество принцесса Эвелина, уже почти невеста, не отходила от принца. Вета с горечью видела, как осторожно и бережно Патрик ведет Эвелину на место после очередного танца, как склоняется к ней, улыбаясь, какой любовью светятся его глаза... сомнений не оставалось - Патрик влюблен, и, судя по всему, влюблен взаимно. Иностранная гостья тоже не обращала внимания на остальных, хотя когда Патрик - приличия ради - приглашал на танец кого-то из дам, у нее отбоя не было от кавалеров. С выражением нетерпеливой скуки Эвелина исполняла все фигуры танца и, едва вернувшись на место, нетерпеливо вертела веер, ища глазами принца. Сегодня должны были объявить их помолвку.

Принц же, как и полагается именинникам, был сегодня хорош необыкновенно и притягивал взоры всех девушек в зале. Белый, расшитый серебряной и голубой нитью парадный костюм очень шел ему, золотые волосы волнами обрамляли разгоревшееся, смеющееся лицо, серые глаза блестели. Вместе с Эвелиной, чье красное платье красиво сочеталось с черными, как смоль, волосами и очень белой кожей принцессы, они составляли на редкость красивую пару, да и танцевали превосходно. На них оглядывались.

Даже герцогиня Анна фон Тьерри обронила в их адрес вполне изящный комплимент, что само по себе было редкостью - эта леди почти никого не хвалила. Рыжеволосая гостья нынче была мрачно-насмешлива, и ее ядовитые реплики заставили погрустнеть даже добродушную Изабель... впрочем, ненадолго, маленькая принцесса редко умела грустить более пяти минут подряд. Анна фон Тьерри танцевала превосходно, тем не менее, после первых пяти танцев приглашать ее перестали - видимо, мало было желающих выслушивать колкости в свой адрес. В зеленом платье с черной вышивкой, герцогиня отчего-то похожа была на приготовившуюся к прыжку змею, и выражение ее лица вполне тому соответствовало. "Герцогиня разошлась вовсю", - обронил Ян Дейк, а Патрик лишь сочувственно улыбнулся.

Хотя мрачность фон Тьерри словно рукой сняло, когда ее пригласил на менуэт принц. Движения женщины стали изящными и размягченными, и даже выражение лица - не столь едким. Контраст с мрачно сидящей у стены змеей был столь разителен, что заставил Вету задуматься о причинах такой метаморфозы. Выводы, напрашивающиеся сами собой, девушке совершенно не понравились.

Впрочем, за герцогиней Вете наблюдать было некогда. Ее приглашали очень часто, и не приходилось, как раньше, уныло стоять у стены, наблюдая, как руки протягиваются к тем, кто стоит справа или слева - но только не к ней. Видимо, сегодня ей светила добрая звезда. Все было, словно во сне, словно в сказке, и она чувствовала себя почти счастливой.

Закручивался вокруг колен кринолин, легкий ветерок от движений множества танцующих пар шевелил порой локоны на висках; серебряные нити удерживали пепельные волосы в высокой прическе. Платье глубокого цвета морской волны красиво оттеняло разом позеленевшие глаза, и сегодня Вета казалась не просто хорошенькой, но почти красивой. Изящная серебряно-изумрудная вышивка - виноградная ветвь - обвивала вырез, спускалась по левому боку. Широкие, легкие рукава-воланы сползали к локтям в менуэте, и было в этом что-то невообразимо притягательное и волнующее - эти неторопливые переливы ткани сообщали плавность и мягкость движениям девушки. Впервые в жизни Вета почувствовала себя женщиной - ей улыбались, кланялись и благодарили за танец, Боже, ведь все это бывало в ее жизни и раньше, отчего же именно сегодня - как никогда? Порой она замечала обращенные к ней удивленные взгляды.

Для полного, абсолютного, безграничного счастья не хватало так многого и столь малого. Еще одного взгляда, нескольких слов, произнесенных тем, кто произнести их не хотел и не мог.

Каждые два или три танца перемежались вальсами, которые Вета любила больше всего. У нее никогда не кружилась голова на вращениях, как у очень многих девушек, и вальсы бывали для нее настоящими праздниками - если, конечно, ее на них приглашали. Наконец, совершенно запыхавшись, Вета вынуждена была отказать очередному кавалеру и, поклонившись, отошла к стене.

Сколько веселых, разрумянившихся лиц, какие яркие краски! Платья девушек - море шелка и кружев, обнаженные руки и плечи, сверкающие в свете сотен свечей украшения. Громкие выкрики распорядителя - "Есть предложение - в две колонны!", "Кавалеры приглашают дам!", "Фигурный вальс!". Его Величество весело говорит что-то супруге, и королева, вопреки обыкновению, почти улыбается, почти смеется; рядом - герцог Гайцберг - мрачный и молчаливый, словно черное пятно в многоцветье зала. Галантные наклоны головы и стройные фигуры кавалеров; бесшумно и ловко снующие во всех направлениях слуги с подносами, полными прохладительных напитков. Вета взяла один бокал и с наслаждением выпила густой, шипучий напиток - что это, такое вкусное?

Но глаза ее упрямо искали среди танцующих одну и ту же пару. Вот он, вот он. Лицо светится улыбкой, что-то говорит своей даме, сомкнутые их ладони словно источают нежность и яснее взглядов и слов поют о любви. Счастливы, всем видно, насколько счастливы эти двое...

Померкла радость. А чего же ты хотела, на что надеялась? Все ведь было ясно с самого начала... Вета почувствовала, как тяжелой грустью наполняется ее сердце. И разозлилась на себя. В самом деле, портить себе праздник - из-за чего? Она вскинула голову. Пусть потом ей будет плохо, но сейчас - ни за что! Вета ослепительно улыбнулась - и присела в реверансе перед подошедшим к ней Марком де Воллем. Контрданс...

Потом Изабель объявила игру в ручеек. Хохочущие пары, проскальзывающие под "крышами" из сплетенных рук, заставили Вету на какое-то время позабыть о своих огорчениях. Ей везло - ее кавалеров расхватывали почти моментально, и она то и дело искала себе новую пару, зажмуриваясь от соблазна выбрать принца. И когда вдруг ее запястье обхватила рука Патрика и увлекла за собой, девушка глазам своим не поверила.

Пробираясь сквозь строй вслед за парой Кристиан Крайк - принцесса Изабель, Вета не чувствовала под собой ног. "Крыша" перед ними вдруг резко опустилась, и смеющиеся Жанна Боваль и Ян потребовали:

- Поцелуй!

- Поцелуй, поцелуй, - закричала соседняя пара.

Вся прелесть игры в ручеек заключалась как раз в таких вот невинных поцелуях, когда в суматохе никто не разберет, кто именно и кого поцеловал; когда парам преграждают путь из чистого озорства; когда то и дело возникающие заторы из трех, а то и четырех пар позволяют украдкой коснуться друг друга губами не один раз, как того требовали правила, а два, три... и порой стоящие "крышей" намеренно преграждают путь, чтобы полюбоваться смущением на раскрасневшихся лицах. А через пару минут те, кто стоял, дожидаясь выбора, уже сами ищут себе пару, и их - в отместку - заставляют останавливаться и целоваться недавние их противники. Смех, суматоха - а потом медленная музыка вальса, и если повезет, ты полминуты кружишься с тем, о ком мечтал, но не смел надеяться...

Вета закрыла глаза и, затаив дыхание, почувствовала на своей щеке легкое прикосновение губ Патрика. И залилась краской, опустила голову и потащила принца дальше, в конец строя. Встав последними, они перевели дыхание и посмотрели друг на друга.

- Ваше высочество, - выпалила вдруг Вета, холодея от собственной наглости, - прошу вас, пригласите меня на вальс.

На лице Патрика мелькнуло легкое удивление, но он ответил почти сразу:

- С удовольствием, Вета... Надеюсь, моя дама отпустит меня.

Следующие за тем польку и два контрданса Вета почти не помнила от волнения. Она почти не надеялась, что принц вспомнит о данном впопыхах обещании, но то и дело искала его глазами. И когда громкий голос распорядителя провозгласил:

- Вальс "Маргарита"! Кавалеры приглашают дам! - почти испугалась, завидя идущего через весь зал принца.

Она сжала веер в руках. Задрожали колени, и Вета уже жалела о своей просьбе. Как сейчас она выйдет с ним на середину зала, если ноги не слушаются, а на лице, кажется, написано все, о чем она сейчас думает? Внезапно Вету охватила мгновенная злость - и отчаяние. В самом деле, почему только она должна мучиться? Высказать ему все - пусть и ему тоже станет тяжело хоть на мгновение. Достаточно она страдала в одиночку все эти месяцы!

С поклоном протянутая ладонь - и Вета присела в реверансе, поднимая руку на плечо принца. Шепотом отсчитав шесть тактов, Патрик увлек ее в круг.

Принц танцевал очень хорошо, но теснота и толкотня заставляли его лавировать, чтобы избежать столкновения с другими парами. Он прижимал девушку к себе, и от его прикосновений Вета теряла голову; ладонь, лежащая на ее талии, обжигала даже сквозь ткань платья. По бальному этикету кавалер обязан был развлекать даму легкой, ни к чему не обязывающей беседой, но Патрик, вопреки обыкновению, молчал. Он улыбался, но глаза его смотрели словно куда-то сквозь стену и оставались странно хмурыми и напряженными.

- Ваше высочество... - окликнула Вета, наконец.

- Простите ради Бога, задумался, - очнулся Патрик и виновато взглянул на нее. - Вета, уже второй раз в общении с вами я проявляю себя невежей...

"Помнит", - подумала Вета с ликованием. И - решилась.

- Ваше высочество, - торопливо проговорила она, словно бросаясь в холодную воду. - Мне необходимо поговорить с вами без свидетелей.

- Я к вашим услугам, - откликнулся Патрик чуть удивленно. - Завтра или в любой другой день...

- Могли бы мы поговорить сегодня? - краснея, спросила Вета, понимая, что нарушает все мыслимые и немыслимые правила.

Принц на мгновение задумался.

- Было бы невежливым оставлять гостей, - сказал он, наконец. - Но если это очень важно...

- Очень, - выдохнула она.

Патрик помолчал.

- После бала - пир, и на нем я должен присутствовать - сегодня отец объявит о наследовании, там обязательный долгий ритуал, да и помолвка... Но перед пиром у меня будет свободные полчаса. Вам хватит этого времени?

- Да, - кивнула Вета.

- Тогда давайте встретимся...

- В беседке, - торопливо подсказала Вета. - Той, что у фонтана, в дальней части парка. Там нам никто не помешает.

Видно было, что принц не в восторге от этой мысли, но он согласился.

- Я заинтригован, Вета, - сказал он, улыбаясь. - Что же такое вы хотели бы мне сообщить?

Вета растерялась, но, по счастью, музыка смолкла, танец кончился.

Принц довел Вету до ее места, поклонился и торопливо пошел к другому концу зала, посматривая по сторонам. Вета с грустью смотрела ему вслед. К ее удивлению, Патрик искал вовсе не Эвелину. Он тронул за плечо виконта Дейка, и они заговорили о чем-то, то и дело оглядываясь, словно боясь, не подслушает ли кто-то их разговор.

Вета прижала пальцы к пылающим щекам. Вот и все, отступать некуда. Еще немного, и она скажет ему все. И пусть будет, что будет.


Из открытых высоких окон еще доносились звуки музыки, когда Вета тихонько вышла из дворца черным ходом и побежала по дорожкам сада. Ей нужно было подумать.

Она скажет ему... что она скажет? "Ваше высочество, я вас люблю" - так, что ли? Ну, и ответит принц: "Я очень рад..." или как там еще... "но не могу ответить вам взаимностью". И останется она - дура дурой. И хорошо еще, если не попросят ее после этого из свиты, потому что кому нужна фрейлина, которая бегает за принцем?

Вета вдруг почувствовала такую усталость, что ей стало уже все равно. Она скажет все... а дальше пусть решает мужчина. Как он скажет - так и будет. Пусть даже... она покраснела и сама себя застыдилась... и на это она согласна. В конце концов, с чего она взяла, что принц ответит ей именно так?

Но ведь он влюблен в Эвелину... Это видно, видно...

"Дура", - сказал ей внутренний голос. "У него таких, как ты... Вспомни хотя бы, как смотрит на него герцогиня фон Тьерри..."

При мысли о герцогине Вету опалила волна жаркого стыда. Неужели сама она со стороны выглядит так же смешно и жалко? Герцогине уже лет сорок, а она охотится за молодым... Нет, когда Вета станет такой же старой, она...

Вета остановилась и огляделась, поняв, что в раздумьях своих вышла куда-то явно не туда. Лунный свет заливал тропинки, но фонтана, у которого стояла беседка, поблизости не наблюдалось. Ночь сделала знакомые аллеи парка неузнаваемыми. Куда же она забрела?

Вета тронула рукой ствол высокой сосны. Налетевший ветер качнул ветви, на девушку посыпались капли. Был дождь? Надо же, она и не заметила. Вета запрокинула голову. Какое высокое, черное небо! И звезды на нем - словно наклеенные на черный бархат. Вот так стоять бы и стоять... Она поежилась. Хорошо-то хорошо, а прохладно, зачем она не взяла с собой плащ? Начало мая - не июнь, ночи еще холодны.

Вета повернулась и пошла по дорожке, надеясь, что та куда-нибудь да выведет. Наверное, бал уже кончился, музыки не слышно, и вполне возможно, что принц уже ждет ее у беседки. Где же она находится?

Впереди мелькнули черные тени, и Вета поняла, что вышла к дворцовой ограде. Она опять огляделась. В стороне смутно белела чья-то фигура. Вета пошла туда, надеясь, что сможет спросить дорогу... вот смеху-то будет - фрейлина ночью в саду заблудилась! Но другого выхода нет, ей нужно поторапливаться.

Фигура стояла, не двигаясь, и, приблизившись, девушка поняла, что это статуя. Статуя "Купальщица"... и узнав ее, Вета мгновенно поняла, где находится. До беседки с фонтаном совсем близко, и будет еще ближе, если она пойдет не по тропинке, а срежет путь по траве, напрямик.

Мокрая после дождя трава хлестнула по ногам, но Вета не остановилась. Пройти, нагнувшись, под этими огромными елями - и она увидит заветную беседку. Наклонившись, девушка нырнула в густые заросли.

Когда впереди блеснул свет и послышался шелест воды, бьющей из фонтана, Вета перевела дыхание. Тесный корсет немилосердно впивался в ребра. Нужно отряхнуть платье... хороший же будет у нее вид! Вета подняла голову - и сквозь просвет в ветвях увидела на скамье в беседке высокий светлый силуэт. Он уже здесь!

Дрожащими ладонями Вета пригладила волосы, обтерла мокрое лицо. Вот будет умора - фрейлина, вылезающая из кустов. Нужно чуть-чуть попятиться, выйти из-под елей чуть в стороне и, в конце концов, прийти к беседке, как и полагается, по тропинке, чинно, не торопясь. Но, услышав мужской голос, не принадлежавший принцу, девушка поняла, что Патрик здесь не один, у входа в беседку стоит, облокотившись на перила, Ян Дейк.

- ... и даже если и так, то мы ничего не докажем. Он объяснит все государственной необходимостью, а мы останемся в дураках, - закончил Ян.

- Все это очень странно, - проговорил после паузы Патрик, и голос его был усталым и озабоченным. - Завтра же утром я поговорю, наконец, с отцом.

- Принц, - задумчиво сказал Ян, - а что если мы ошибаемся? Что, если это просто подозрения, ни на чем не основанные? И мы и сами будем выглядеть дураками, и очерним в глазах Его Величества множество ни в чем не повинных людей.

- Это герцог-то не повинный? - усмехнулся Патрик. - Ну-ну... Впрочем, ладно, - он встал, потянулся и сделал несколько шагов от беседки к аллее. - Янек, не пора ли тебе уходить? Хотя что-то она не идет...

- Дама имеет право опоздать на свидание... - фыркнул Ян.

Патрик тоже засмеялся.

- Интересно, что Вете понадобилось от меня, да еще так таинственно?

- Боже мой, принц, да все ясно, как белый день. Если дама назначает свидание, да еще и таинственно, то держу пари - она хочет тебе объясниться.

- Да ну уж, - усомнился Патрик. - Вета не такая...

- Принц, - назидательно сказал Ян, - все женщины на свете одинаковы, поверьте мне...

- Тебе, известному ловеласу, - хмыкнул Патрик, - как не поверить! Однако мне будет очень жаль, если ты прав...

- Почему? - удивился Ян.

- Видишь ли... Вета - очень чистая и порядочная девушка. Счастлив будет тот, кому она откроет свое сердце, и дважды счастлив тот, кто станет ее мужем. Но...

- Вы не любите ее, принц, - закончил Ян.

- Да, увы. Я уважаю ее как человека, как друга, как... как умную женщину, но... понимаешь, акцент на слове "умную", а не на слове "женщину". Боюсь, что именно женщину я не увижу в ней никогда...

- Сомневаюсь, чтобы вообще кто-то увидел, - заявил Ян. - Она же страшная, как...

- Янек, ты неправ, - мягко сказал принц. - Она еще почти ребенок, и вполне может статься, что через год-два расцветет. Вспомни, какой страшненькой была Жанна Боваль...

- Н-ну... - неопределенно протянул Ян. - В Жанне, по крайней мере, темперамент есть. А тут - мышка. Да, нет, и ни тени собственной мысли...

- Это ты с ней на ученые темы не разговаривал, - усмехнулся Патрик. - Там она любого за пояс заткнет...

- А что ей еще остается? - заметил Ян. - С такой-то внешностью... Слушайте, принц, - он огляделся, - по-моему, она уже не придет. Вернемся в зал.

- Да, пожалуй, - Патрик тоже осмотрелся. - Идем. Мне сегодня нельзя надолго оставлять гостей одних.

Вета дождалась, когда стихли шаги, и выбралась из своего укрытия. Больше всего на свете ей хотелось сейчас вернуть время назад, чтобы не слышать этого разговора и по-прежнему пребывать в счастливом неведении. Правда оказалась слишком горькой, чтобы она могла ее вынести. В горле стоял комок слез, не желавших проливаться, а щеки горели. Не слишком приятно узнать, что думают о тебе мужчины, а, госпожа умница? Боже мой, Боже, бежать отсюда, скорее бежать, спрятаться в доме отца. Вете казалось, что любой, встретившийся ей на пути, сейчас поймет, что она опозорена, что люди будут показывать на нее пальцем и кричать: "Вот она, отвергнутая и ославленная", и потому она выбирала самые темные закоулки парка. Задними тропинками пробралась к выходу из замка, забилась внутрь присланной отцом кареты и, наконец, заплакала.

Стуча колесами по ночным улицам, карета везла ее прочь, домой. Вета закрыла глаза, плотнее запахнула плащ. И уже не слышала доносящейся из раскрытых окон дворца музыки, не видела, как мелькали в ярко освещенных окнах тонкие тени...


* * *


Ночь в королевском дворце - не лучшее время для прогулок. Темные, почти не освещенные коридоры полны сквозняков, скрипов, звуков. Шепчутся занавеси, портьеры на высоких окнах, картины на стенах, пламя факелов. Осторожные звуки шагов множатся, множатся, эхо перепутывает их, делает неузнаваемыми. Неверный отсвет светильников бросает тени на лица, делая их то уродливыми, то невообразимо прекрасными; да и то - если лица эти видны из-под надвинутых капюшонов и масок. Обрывки фраз приглушены, ночь путает звуки...

- Скорее...

- Осторожнее...

- Вот одежда...

- Где то, что нам нужно?

- Помните - только после сигнала...

- Кто известит?

- Я...

- Только сразу...

- Стража у двери...

- Все в порядке...

- Спешите...

- Не забудьте оставить кинжал...

- Не дурнее вас...

- И помните - он должен вас узнать...

- С Богом...

- Да уж скорее с чертом...

- Тшшшш....

- Торопитесь...

Тени разбегаются по стенам, луна заглядывает в окна - и испуганно прячется. Звуки шагов, падения, сдавленный вскрик... И опять - тишина...


* * *


Его высочество наследный принц ужасно устал...

Закончился пир, завершилась, наконец, церемония, отгремели голоса и трубы герольдов во славу жениха и невесты, короля нынешнего и короля будущего, разошлись по своим комнатам или разъехались гости. Принцесса Эвелина, переволновавшись, едва смогла досидеть до конца пира и попросила принца проводить ее до отведенных ей покоев сразу после праздника.

Поздравления, лица, имена уже сливались в пестрый хоровод. Патрик пожимал руки, благодарил и улыбался, выслушивал похвалы и пожелания, но делал все это машинально. Притупились эмоции, путались мысли, из всех желаний осталось одно-единственное - добраться до своей опочивальни и лечь. Желательно одному, мелькнула ехидная насмешка. И только рука Эвелины в его руке удерживала его от того, чтобы провалиться в полное безразличие. Словно нарочно, по дороге ему попадалось столько желающих задержать, поговорить о чем-то, поздравить или спросить, что до своих покоев принц добрался кабы не часа через два после того, как проводил Эвелину.

В который раз подумалось, как нелегко отцу. Ему после праздника еще работать. Его Величество словно и не устал ничуть - смеялся, незаметно отдавал приказания, выслушивал реплики министров, рассыпал комплименты дамам - и все это легко и без напряжения. И только Патрик, наверное, видел мелкие капельки пота, выступающие на высоком лбу короля и мог расслышать усталые нотки в его голосе.

Заходя в спальню, Патрик отстраненно подумал, что сейчас вполне сошел бы за пьяного, хотя за весь вечер выпил всего лишь кубок вина. Ноги подкашивались, кружилась голова. Неужели его так умотал один-единственный вечер? Сколько раз бывало - оттанцевав до упаду, потом до утра хохотали где-нибудь в саду или, оседлав коней, неслись вскачь по сонным улицам, пугая редких прохожих. И пили - уж никак не один кубок. И сил хватало на все, и даже если вовсе не спать - утром казалось, что и не было ничего. С чего ж сегодня он так устал?

Впрочем, какая разница... До утра еще есть время... упасть на кровать - и...

Душно. Патрик рванул оконную раму, распахнул створки. Ворвавшийся сквозняк переворошил бумаги, разбросал по столу. Патрик торопливо подхватил листы... придавить бы чем-то... кинжалом, что ли, - где-то здесь он лежал... Принц пошарил по столу.

Что за черт? Куда он мог положить оружие - так, чтобы не найти потом? Оставил где-то и не заметил? Наваждение какое-то...

Патрик помотал головой. Да что ж такое, в самом деле, отчего ему так плохо сегодня?

Негромкий стук в дверь вывел его из ступора.

- Ваше высочество, - голос слуги тих и вкрадчив, - вас желает видеть Его Величество...

- Когда? - спросил Патрик, не открывая двери.

- Немедленно, ваше высочество...

Интересно, что отцу понадобилось среди ночи, да еще и так срочно? Уходя, принц предложил было отцу свою помощь, но король посмотрел на сына, засмеялся - и отпустил его до утра. Патрик пригладил волосы, застегнул ворот.

Шаги его эхом отзывались в пустом коридоре. У двери в отцовский кабинет, как обычно, стоял караул, но гвардейцы были ему незнакомы. Наверное, мимоходом подумал Патрик, новобранцы.

Принц постучал и, не дождавшись ответа, отворил высокую дубовую дверь.

- Ваше Величество, вы звали меня? - спросил он, входя.

Ответа не последовало.

В кабинете горела всего одна свеча. Король сидел у стола, навалившись грудью на край, опустив голову на скрещенные на столешнице руки; отодвинутые локтем книги съехали в угол. Видно, сон сморил все-таки, видно, события минувшего дня умотали и его...

- Отец... - позвал принц вполголоса.

Король не шевелился.

Патрик постоял немного. Подойти или выйти тихонько, пусть спит? В полумраке почти ничего нельзя было разглядеть. Он обвел глазами кабинет. И увидел вдруг, что валяются раскрытыми, отброшенные, несколько книг. И опрокинутый кубок поблескивает у ножки стула. И... почему смятые бумаги зажаты в кулаке?

- Отец! - крикнул Патрик, бросаясь к столу. Схватил отца за плечи, попытался приподнять...

Сдавленный крик вырвался у него. Карл смотрел полуприкрытыми глазами куда-то вдаль, а парадный камзол его был липким и темным от крови. И, тускло поблескивая лезвием, полускрытый наброшенным плащом, торчал из груди короля кинжал с узорчатой, изукрашенной рубинами рукоятью.

- Нет! - выдохнул принц, хватаясь за рукоять, не замечая даже, что пачкает кровью руки, рукава, весь камзол. С силой выдернул кинжал из раны и едва успел подхватить отца, завалившегося набок.

За дверью застучали шаги, зазвенели голоса, высокие створки распахнулись. Ворвавшаяся в комнату толпа - слуги, придворные - вбежали в комнату. И остановились на пороге, попятились - от дикого, остановившегося взгляда на сумасшедшем, белом, как мел, лице принца.


Всю ночь Вета проплакала в своей постели и лишь к рассвету, к моменту возвращения из дворца графа, притворилась спящей. Ей не хотелось видеть никого; ей казалось, что все на свете знают, что случилось с ней в эту ночь. И уж тем более не хотелось видеть лицо отца в ту минуту, когда бы он узнал о том, что его дочь стала предметом насмешек во дворце. Он будет разгневан. Он... словом, Вета не хотела бы выслушивать все те слова, что отец мог бы сказать ей.

Карел Радич очень любил свою дочь. И именно поэтому считал, что должен приложить все усилия к тому, чтобы его дочь выросла человеком редкостных достоинств, а также красоты, ума и так далее. Такие родители обычно говорят "Моя дочь лучше всех", но у Радича это дополнялось словом "должна быть". Моя дочь должна быть лучше всех. Точка.

Волей-неволей Вете приходилось соответствовать. Она любила отца, но так же отчаянно его боялась. Проще было сказаться больной и провести лишний день в постели, чем признаваться в истинной причине своих слез. А распухшие глаза и красный нос можно объяснить тем, что выскочила на майский ветерок без плаща и заработала простуду.

Слегка удивило Вету, что отец в тот день даже не зашел к ней. Удовлетворился объяснениями прислуги, что барышня больна и почивают, и сразу же прошел к себе. Вне будь Вета так погружена в пучину своего горя, она, несомненно, заметила бы необычную молчаливость отца, и то, что он не зашел поцеловать ее на ночь, и то, что даже не заглянул, чтобы справиться о том, как она себя чувствует. Прячась в ворохе простыней от горя и отцовского гнева, радуясь тому, что никто не мешает спокойно рыдать, Вета и не подумала узнавать о причине такого к ней невнимания.

Все разъяснилось на следующий день утром.

Войдя в спальню госпожи, Агнесса, молоденькая служанка и тайная наперсница Веты, поставила на туалетный столик кувшин с водой и, закрыв лицо руками, громко заплакала.

- Что с тобой, Агнесса? - вяло проговорила из глубины кровати Вета. Мысль о том, что сейчас надо будет утешать девочку, в то время как ей самой требовалось утешение, вызывала тоску.

- Господин граф... - дрожащим голосом начала Агнесса... - я разбила чашку, а он...

- Что он? - Вета начала терять терпение.

- Он пригрозил, что уволит меня! - с отчаянием выпалила Агнесса.

- Он пошутил, - меланхолично ответила Вета. Господи, ей бы проблемы этой дурочки!

- Не пошутил! - еще громче заплакала Агнесса. - Господин граф сам не свой из-за того, что случилось во дворце, и потому придирается к нам...

- А что случилось во дворце? - рассеянно спросила Вета.

Слезы на глазах Агнессы мгновенно высохли. Еще больше, чем плотно покушать, она обожала рассказывать сплетни.

- Ах да, барышня, вы же не знаете! А мне рассказала кухарка Гирзов, она в дружбе с дворцовым поваром, а он слышал от слуг...

- Говори ты по делу! - рассердилась Вета, выныривая из своей сладкой обиды. - Что стряслось-то?

- Ну как же, ведь короля убили! - сказала Агнесса, явно наслаждаясь своей ролью.

Вета подпрыгнула на кровати.

- Как - убили?! - выпалила она. - Когда я уезжала из дворца, Его Величество был жив и здоров...

- Говорят, - Агнесса понизила голос, - что это принц... Вечером, после пира, он пришел к Его Величеству, и они вроде поссорились, и принц ударил короля кинжалом, и пытался скрыться, но его поймали прямо там же, на месте. И теперь принц - в Башне, а....

- Как - в Башне?! - Вета вскочила. - Но... о Господи!

Призыв к Господу не помешал ей схватить корсет и с лихорадочной быстротой начать его на себя натягивать. Но Агнесса остудила пыл своей госпожи:

- Господин граф приказал вас сегодня из дома не выпускать. В городе волнения... и матушка ваша тоже дома остались...

Не слушая причитаний служанки, Вета велела девочке зашнуровать корсет, едва дождалась, пока та наденет на нее платье, и кинулась по лестнице вниз. И натолкнулась на мать, которая подтвердила: да, Карел запретил им выходить из дома. Нет, он только что отбыл во дворец. Вернется вечером и сам все расскажет.

До вечера Вета то металась по своей маленькой комнате, кусая пальцы и бросаясь к окну при малейшем шуме, то молилась вслух. Время утратило свой обычный ход и то летело огромными скачками, то тянулось необычайно медленно. Что же не идет отец? Что случилось... о, почему она была такой дурой и убежала в ту ночь, почему не осталась вместе с принцем? Патрик не мог, не мог этого сделать. Зачем ему, если он сам сказал недавно: "Дал бы Господь побольше здоровья моему батюшке... совершенно не тянет царствовать... станешь королем - уже не удрать на охоту в свое удовольствие". Правда, сказал он это в шутку, но...

Граф Радич вернулся домой поздно вечером, совершенно измученный. Во дворце все гудит, сказал он. Вчера вечером, когда закончился пир и гости либо разъехались, либо разошлись по своим комнатам, из покоев короля донесся крик. Когда придворные вбежали туда, они обнаружили принца, с кинжалом в руках и в окровавленном камзоле, склонившегося над телом Его Величества. Слава Богу, рана не столь опасна, как могло бы быть, - очевидно, король сопротивлялся и лезвие не задело ни легкого, ни сердца. В комнате видны были следы борьбы. Карл приходил в сознание всего один раз и ненадолго, но успел рассказать, что вызвал его высочество к себе по неотложному делу, потом углубился в работу и не сразу заметил приход принца. Внезапно тот напал на него, и король, от неожиданности растерявшись, не успел оказать должного сопротивления. Сам Патрик утверждает, что он не делал этого, но, к счастью, Его Величество хорошо помнит все, что с ним произошло. Сейчас король все еще без сознания, хотя лекари говорят, что для жизни опасности нет, и возле его комнаты установлен строгий караул. Королева в слезах заперлась в своих покоях и не показывается. Граф подтвердил, что Патрик арестован и обвиняется в покушении на жизнь короля. Малышка Изабель в слезах бегает по дворцу и кричит, что это колдовство, и ее брат невиновен и не мог совершить столь чудовищное злодеяние.

- Во всем дворце, - сказал Карел, - кажется, остался единственный разумный человек - герцог Гайцберг.

- А... а принц? - дрожащим голосом спросила Вета. - Что с ним будет?

Граф пожал плечами.

- Пока неизвестно. Если докажут, что это действительно он, то... ну, Вета, тебе ли объяснять!

Вета похолодела.

- Кто же теперь занимается делами? - спросила Милена Радич. Она была прагматичной женщиной и думала о делах земных. - Король ранен, принц арестован... что же вы будете делать?

- Пока - Государственный совет, - пожал плечами граф. - Его возглавляет герцог ...

- Этот сыч! - не выдержала Вета. - Ему дай волю - он закроет театры и наоткрывает тюрем, - повторила она слова Патрика.

- Вета, - нахмурился граф, - это совершенно не твое дело. Ты больна - ступай к себе. Лишнее волнение не пойдет тебе на пользу. И не переживай, скоро все разъяснится.

Грохнув дверью, Вета вбежала в свою комнату. Она швырнула на туалетный столик носовой платок, упала на кровать и залилась слезами.


* * *


- ... таким образом, ваше высочество, у нас к вам только один вопрос. Зачем вы это сделали?

- О Господи, - с досадой сказал Патрик. - Сколько раз повторять вам - я не виновен!

- Ваше высочество, мы не спрашиваем вас о наличии вины. Вам был задан вопрос: зачем вы устроили покушение на особу короля?

- Я этого не делал.

- Вы понимаете вопрос, принц? Делали - не делали, речь не о том. Вопрос - зачем?

- Я этого не делал...

- Кому еще вы высказывали свои намерения?

- Какие именно?

- Намерения в покушении на жизнь короля.

- Не было у меня таких намерений...

- Кому?

- Никому.

- Иными словами, вы утверждаете, что спланировали все в одиночку?

- Я ничего не планировал.

- Хорошо, спрошу по-другому. Кто из вашего окружения был в курсе ваших планов?

- Никто не был, я...

- Значит, в одиночку.

- Да нет же! Вы ставите под сомнения честное слово принца?

- Кстати, насчет честности... Ваше высочество, взгляните на этот документ. Вы подтверждаете, что это ваш почерк?

- Да... кажется, мой. Что это?

- Ознакомьтесь...

Пауза, шелест страниц.

- Я не писал этого.

- Но почерк - ваш?

Пауза. Тихое:

- Очевидно, да...

- Таким образом, вы требовали у лорда Стейфа определенную сумму взамен на обещание хранить молчание. Следовательно, на Совете вы выступили с разоблачением лишь потому, что не сошлись с ним в цене?

- Это неправда...

- Вот, значит, какова цена вашей хваленой честности, принц?

- Это неправда.

- Вы признаете почерк?

- ...

- Этот документ был предъявлен трем вашим сторонникам, и они узнали вашу руку.

- Кому именно?!

- Сейчас это не имеет значения. Итак, мы вправе сомневаться в вашей искренности, принц. Но вернемся к покушению...


Возвращаясь с допросов, он метался по комнате, пока, совсем не обессилев, не падал на кровать. Он то кружил по крошечному свободному пятачку, как зверь в клетке, то вцеплялся в прутья решетки, чтобы справиться с накатывавшими поочередно приступами отчаяния, равнодушия или надежды. Пытался молиться - слова не шли, с губ срывалось только отчаянное "Почему?!".

Его считают виновным, это совершенно очевидно. Им не нужно доказательств - все и так ясно. Они хотят узнать лишь - зачем он это сделал? Глупость какая... зачем ему убивать отца, если все и так ясно, если имя наследника - названо, и вопрос трона - лишь вопрос времени. Неужели они не понимают этого? Или он сам так глуп, и то, что очевидно для него, совсем не так ясно для всех остальных?

Что думает по этому поводу сам отец? Патрик умолял о свидании с королем уже вторую неделю, но - нельзя, Его Величество не встает с постели. Рана столь глубока? Тогда, в кабинете, он не успел ничего понять, он не успел даже осознать, почему на него кинулись, заламывая руки, не стал защищаться. До сих пор не укладывалось в голове - кинжал, торчащий из плеча отца, тяжелое тело в его руках, полуприкрытые, почти неживые глаза...

Его считают виновным, его застали на месте преступления. За покушение на особу королевской крови - смертная казнь, почти наверняка. Дай Бог, чтобы лишь ему одному, чтобы они не решили, что это - заговор, не стали хватать остальных. Если такое случится, первым наверняка пострадает Ян Дейк, кому ж еще мог его высочество поверять свои замыслы, как не самому близкому другу? Обойди его этой чашей, Боже...

Порой Патрик ловил себя на том, что хочется жить - по-звериному остро, до желания грызть решетку и выть в голос. Порой становилось все равно. Иногда накатывало жгучее желание умереть прямо сейчас - до суда, успеть до обвинения; таким страшным казался весь этот маскарад. Но нет, нельзя, нельзя, он должен жить - может быть, удастся оправдаться. Обвинение слишком немыслимое, чтобы покорно и молча принять его.

А иногда эмоции отступали, и голова начинала работать ясно и холодно. Думай, принц, думай. Кто мог напасть на короля? Кому и зачем это нужно?

Все зависит от того, что решит король.

Если бы увидеться с отцом... О, если увидеть его, хотя бы удостовериться, что он жив, поправляется, с ним все будет хорошо. На настойчивые вопросы принца о здоровье короля ответом обычно бывало уклончивое: "Его Величество поправляется...." Насколько серьезна рана? Каждую ночь Патрик шептал молитвы во здравие ныне царствующего монарха, уже почти не веря тому, что говорит.

С ним обращались холодно, но вежливо. Принц не знал, так ли обходятся со всеми арестованными; правда, Башня - узилище для благородных, вполне возможно, что манеры здешних стражей чуточку получше. Комната его была сухой и чистой, еда - с королевской кухни, но в том ли дело? На вопросы о том, что творится снаружи, естественно, не отвечали. Лишь однажды пожилой конвоир успел шепнуть, что с ним не раз добивались свидания. Значит, друзья верят ему и что-то пытаются сделать. А может быть, это Изабель? Или королева? Свидания запрещены, и нет никаких сношений с внешним миром.

Один допрос был особенно мучительным. Со дня ареста Патрик держался холодно и спокойно, отвечал на вопросы вежливо и по возможности логично и четко. В глазах конвойных, лорда Марча, ведущего допросы, и офицера, присутствовавшего почти на каждом, мелькало уважение, и вопросы задавались в том же сухом, вежливом тоне.

Но в этот раз принц почувствовал, что вот-вот сорвется. В комнате было невыносимо душно, а скрип сапог офицера давил на уши, вызывая чувство дурноты. Вопросы повторялись и казались липкими и грязными, как старая тряпка. Ему протянули опросные листы, исписанные неразборчивым почерком.

- Ознакомьтесь, ваше высочество. Это показания одного из ваших сторонников, и они ясно говорят о том, что...

Принц впился глазами в листы. Замелькали слова, но он не смог разобрать их смысла - что-то случилось с глазами, буквы двоились, расплывались. Внизу - ударило в висок - крупные, четкие буквы подписи: "Виконт Ян Дейк" - и дата. Ян тоже арестован?

Стены, решетка на окне, лица вокруг - все слилось в стремительно несущуюся карусель, листы выпали из ослабевших пальцев. Патрик попытался вскочить и закричать, что это неправда, но из пересохшего горла вырвался лишь сдавленный хрип. Медленно, медленно он осел на пол, потеряв сознание.

Очнувшись, в первый момент принц не понял, где находится. Тихо, темно вокруг, и только сдавленные всхлипы слышатся совсем рядом. Патрик пошевелился. Тупо гудела голова и тяжело было дышать, руки и ноги не слушались, словно ватные.

- Кто здесь? - позвал принц, пытаясь открыть глаза.

И почувствовал, как лица его коснулось чье-то горячее дыхание.

- Мальчик мой...

- Мама, - позвал он, подымаясь на локте и чувствуя, как бухает сердце. - Это ты?

Это и в самом деле была она, королева. Она стояла на коленях у его постели, и по щекам ее ползли слезы.

- Мальчик мой... сынок...

- Мама... - он уткнулся лицом в ее ладони, стараясь сдержать подступившие к горлу рыдания. И услышал:

- Как же ты мог, сыночек... как же ты мог?

Патрик отстранился.

- Мог - что?- прошептал он. - Мама...

- Сделать... это... - прошептала королева, с горечью глядя на него. - Ведь это твой отец...

Несколько секунд принц потрясенно смотрел на нее, а потом высвободился и кое-как сел.

- Ты поверила?!

Королева не отвела взгляда.

- Да, - горько сказала она. - Потому что...

- Потому что - что? - тихо спросил сын.

- Потому что... кто еще, кроме тебя, мог там быть?

- Мама, - закричал Патрик, - что ты говоришь, опомнись! Я не делал этого! Неужели ты думаешь, что я способен убить отца?! Короля, которому приносил присягу? Мама, что с тобой?

- Нет, что с тобой, Патрик? - Вирджиния встала с колен и - прямая и тонкая - смотрела на него. - Ты захотел власти? Да, я понимаю. Отец еще крепок и молод, и ты боялся не дожить до... ты решил ему помочь, так? Чего тебе не хватало, сын? Денег? У тебя их было вдоволь. Власти? Возможностей? Чего ты добивался этим поступком?

- Мама, - тихо и яростно сказал Патрик. - Я этого не делал! Ты мне не веришь?

Наступила секундная пауза, а потом королева покачала головой, не отводя взгляда:

- Не верю. Я не верю теперь никому. Только своим глазам и словам лекарей. А они сказали...

- А они не сказали тебе, - перебил Патрик, - что мой кинжал могли украсть у меня?

- А слова отца? - воскликнула королева. - Его Величество прямо утверждает, что там - был - ты! Не мог же он врать, он полностью описал, как ты вошел к нему, как замахнулся, как....

- Да не было меня там! - взвыл Патрик. - Ну как, как мне доказать, что это не я?

- А это? Это - что?

Она протянула ему листок бумаги. Не касаясь, Патрик взглянул. Его почерком на шероховатом листе были написаны состав и действие нескольких самых опасных ядов. Королева перевернула лист - план отцовской спальни.

- Кому ты собирался передать это? - спросила она.

- Это не мое, - Патрик почувствовал, как у него сел голос. - Это не мое.

- Но почерк - твой?

- Почерк... мама, что это?! Откуда у тебя это?!

- Это я у тебя должна спросить... - она отвернулась.

Патрик уронил руки и сидел молча.

Вирджиния схватилась за голову.

- Как я могла подумать, что мой сын вырастет... что это будет чудовище, способное на отцеубийство!

- Мама, - закричал принц, - я не виновен! Клянусь тебе!

- Нет, Патрик, - темные локоны качнулись в знаке отрицания. - Теперь я не верю тебе. Я не верю никому.

Неверным шагом, высоко подняв голову, чтобы сдержать рыдания, королева торопливо вышла из камеры.

Патрик несколько секунд смотрел ей вслед. Когда на двери лязгнул замок, он упал на кровать и с силой замолотил по стене кулаками. А потом завыл, как раненый зверь, - тяжело и страшно.


* * *


Время остановилось, свернувшись в тугой клубок. Принц уже не пытался доказывать себе, что ему все равно. Мать поверила... мать отреклась. Конечно, трудно не признать виновность сына, если все вокруг, даже муж, доказывают, что именно он мог нанести отцу почти смертельный удар. Но оставалась надежда. Надежда на то, что король, отец все-таки поверит ему.

Когда заскрипела дверь и на пороге замаячили фигуры конвойных, Патрик подумал, что это - очередной допрос. Удивился лишь - отчего так поздно? Обычно работа следствия начиналась с утра и заканчивалась к вечеру. Но уже и небо сквозь решетку окна стало темным, и ужин давно принесли, и бухающие шаги за дверью ясно показывали, что прошла смена караула, а после нее арестованных больше не трогали - до утра.

- Поднимайтесь, ваше высочество...

- Куда? - спросил Патрик, вставая.

- Там все узнаете...

Ему связали руки за спиной - без излишней жестокости, но крепко - и прикосновения чужих грубых ладоней были так отвратительны, что принц дернулся и попытался высвободиться.

- Не волнуйтесь, - услышал он. - Это необходимая мера предосторожности, простите. Приказ...

На плечи накинули плащ, глубоко надвинули капюшон. Вниз и вверх по лестницам - почти ничего не видно, Патрик спотыкался, пытаясь хоть что-то разглядеть из-под края капюшона, и его подхватывали под локти, не давая упасть. Потом в лицо ударил холодный ветер, и принц с жадностью вдохнул свежий, такой свежий воздух, закашлялся. Куда его ведут?

Патрик запрокинул голову - капюшон сполз, по глазам ударило темное, вечернее небо, качнулся маленький, круглый тюремный двор, вымощенный булыжником, ослепил свет факелов. Мгновенно конвоиры вновь натянули ткань на лицо. И словно впервые с такой силой резануло острое ощущение несвободы, подчиненности чужой равнодушной силе; он, независимый, привыкший приказывать, а не подчиняться, теперь вынужден терпеть и окрики, и эти грубые, властные прикосновения.

Тюремная карета была тряской и неудобной. Колеса стучали по мостовой, и в такт этому стуку колотилось сердце.

Выросший во дворце, принц и с закрытыми глазами мог бы узнать, каким коридором они идут. Угадывая повороты и ступеньки, ухватывая обрывки того, что мог еще видеть, Патрик понял, что его ведут к покоям короля. И он ускорил шаг. Сейчас он увидит отца!

- Спокойно, ваше высочество, - твердые пальцы взяли его за плечи, отрезвляя.

Как пустынны коридоры... Кажется, словно эта часть дворца совершенно обезлюдела, и так гулко гудит под потолком эхо шагов. Караул у двери отцовской спальни, четкие, бесстрастные движения солдат, скрип высокой двери. Его втолкнули внутрь и сорвали плащ. Патрик мотнул головой и огляделся.

Вот он, вот он - большая фигура на огромной кровати под балдахином, укрыт по пояс, плечо перевязано. Лицо Карла бледностью соперничало с белизной подушки, но глаза смотрели сурово и непримиримо.

- Развяжите его, - негромко приказал король.

Ловкие пальцы пробежали по запястьям, снимая веревки. Морщась от брезгливого ощущения влажных, липких прикосновений, растирая руки, принц шагнул к постели отца.

В комнате было очень тихо, перешептывания и стук сапог стражи словно отодвинулись на край сознания. Так же жестко, но тихо король позвал:

- Подойди ближе... сядь...

Патрик осторожно присел на край кровати. Рядом мелькал лекарь, чуть поодаль неотступно маячили двое солдат.

Король слабо мотнул головой, что означало: отойдите все. Лекарь и солдаты осторожно отодвинулись к двери.

- Зачем ты так? - спросил король. - Чего тебе не хватало, Патрик? Только не лги... Зачем, зачем тебе это было надо?

- Отец...

- Молчи. Ты ведь знал, что еще год или два... я же впрямую тебе говорил: мне недолго осталось. Что, потерпеть не мог, подождать?

- Отец!

- Молчи. От кого-кого, но от тебя... Видит Бог, не ожидал. Я же верил тебе, мальчик, я тебя любил... Зачем ты это сделал?

Патрик с отчаянием сжал его пальцы, но король выдернул руку.

- Не прикасайся ко мне...

- Я не делал этого, отец. Сколько еще раз нужно повторить, чтобы вы мне поверили?

Король усмехнулся.

- Как я могу тебе поверить, если... если ты сделал то, что сделал. Патрик, если тебе так уж не терпелось, ты бы мог вызвать меня на поединок; старый обычай - наследный принц может бросить королю вызов, если обвиняет его в преступлении против короны. Ты же лучший фехтовальщик страны, ты бы меня сделал, почти наверняка сделал бы... Побоялся публично? Решил - так, исподтишка, больше шансов будет, да? Что ж, ты неплохо рассчитал. Я ведь даже не сопротивлялся сначала, потому что... от тебя - не ждал. Ты так убеждал меня, что поступать надо по совести... а сам...

У Карла явно не хватало сил, он говорил все более тяжело и устало.

- Спасибо еще, что травить не стал...

- Отец, выслушайте, - с отчаянием выговорил Патрик. - Клянусь вам жизнью своей... всем, чем хотите, - это неправда!

- Ты хочешь сказать, что я обознался? - насмешливо спросил король. - Да я тебя в любом обличье узнал бы, я же тебя в пеленках на руках держал, я знаю, как ты двигаешься, как ты дышишь... ты спрятал лицо под маской, но волосы... перестань врать, наконец. Боже, ты лгал мне всю жизнь, убеждал меня в своей честности, а я, как последний дурак, тебе верил. Наверное, так мне и нужно, наверное, я плохой король, если даже в собственном сыне я не смог разглядеть - змею... Молчи, не возражай. И знай - у тебя не получится ничего. Я выживу - тебе назло. А ты - ты будешь мертв. И дружки твои... у вас ничего не вышло, знай это.

- Отец, - прошептал Патрик. - Вы вправе сделать со мной все, что угодно. Но знайте, что вы осудите невиновного.

- Пошел вон, - выговорил король с отвращением и отвернулся.

Принц встал - ломко, медленно. Солдаты мгновенно придвинулись вплотную, схватили его за локти, но Патрик, не обращая на них внимания, опустился на одно колено перед постелью короля.

- Я люблю вас, отец, - прошептал он, касаясь губами бессильной руки Карла. Показалось или и вправду пальцы короля попытались коснуться его щеки?

Тяжело, устало поднялся и, с силой дернувшись, освободив руки, медленно пошел прочь. Лекарь услужливо распахнул перед ним двери.


* * *


Целую неделю Вета жила надеждой. Надеждой на то, что все случившееся - недоразумение, ошибка, и все разъяснится. Принцесса, осунувшаяся и похудевшая, почти не отпускала ее от себя. Едва ли не криками выпроваживая прочь остальных фрейлин, с Ветой Изабель не расставалась.

Ловили каждое слово, каждый взгляд старших - тех, кто хоть что-то мог сказать и объяснить. Королева заперлась в своих покоях и не показывалась. К королю никого не пускали; он был в сознании, но лекари запретили ему волноваться. Впрочем, говорили, рана оказалась неопасной, и Его Величество быстро поправлялся. Изабель пыталась пробиться к отцу, но ее вежливо и решительно завернули от порога.

Вести расследование было поручено лорду Марчу. Принцесса пыталась добиться ответа и от него, но получила в ответ лишь усталый взмах рукой и горькую усмешку. Оставалось лишь ждать. Ждать - и надеяться.

Целыми днями Изабель и Вета сидели в саду у фонтана, строя самые разные предположения. Когда висящее над головами зловещее ожидание становилось непереносимым, принцесса начинала плакать - и Вете хотелось кричать в голос, а не успокаивать ее. Сестра могла хотя бы плакать - ее слезы были понятны. Но если бы вдруг обнаружили безутешно плачущей фрейлину, это вызвало бы много удивленных расспросов.

Впрочем, идя по коридорам дворца с каким-либо поручением Изабель, Вета не раз и не два слышала приглушенные всхлипывания из-за штор. Видимо, не одна она была озабочена судьбой молодого принца.

Ее высочество иностранная невеста Эвелина уехала через три дня. По-прежнему гордая и надменная, высоко подняв черноволосую голову, она прошествовала по ступеням дворца к карете и, ни на кого не глядя, захлопнула за собой дверцу. Невеста обвиняемого в преступлении; хорошо, что не успела стать женой. Жалела ли Эвелина о себе или о своем неудачливом женихе - неизвестно; однако, очевидно было, что помолвка будет расторгнута. Принцессе ни к чему пятно на репутации.

Потом начались аресты.

Спустя неделю Вета поняла, что ожидание ни к чему не приведет. Опустошила шкатулку с украшениями, выгребла из ящиков все мало-мальски ценные безделушки. Набралось немного, но больше все равно не было... Три дня Вета со слезами выпрашивала у принцессы отпуск. Изабель, сначала решительно воспротивившаяся, в конце концов уступила мольбам фрейлины.

Несколько дней Вета, одевшись как можно скромнее, закутавшись в темный плащ, дежурила у ворот королевской тюрьмы. Гвардейцы вежливо выпроваживали девушку. Нет, свидания с заключенными запрещены. Нет, указ короля. Простите, сударыня, но вам тут нечего делать... идите, идите с Богом. А потом смотрели осуждающе - что за девицы нынче! Ломятся прямо в тюрьму, как на свидание! Где былая девичья скромность?

На шестой день, а вернее, глубокий вечер старый гвардеец, только заступивший в караул, выглянул из боковой двери и поманил ее за собой. Пригоршня золотых монет перешла из маленькой руки Веты в узловатую, мозолистую ладонь; гвардеец велел ей накинуть капюшон и повел за собой гулкими переходами.

Лестница показалась ей бесконечной - ступеньки, ступеньки; закружилась голова. Они поднялись, кажется, на самый верх Башни. В коридоре было почти темно; факелы, укрепленные на стенах, давали лишь видимость света. Каблуки гулко стучали по каменному полу. И тихо было, тихо, как в могиле. Не приведи Бог попасть в это страшное место, а впрочем, сейчас это неважно. Сердце девушки испуганно колотилось. Сейчас... вот сейчас...

- У вас минут двадцать, сударыня, не больше, - тихо сказал конвойный, останавливаясь у одной из дверей и нервно оглянулся. - Я покараулю...

Против ожидания, Патрик не лежал на постели, отвернувшись к стене, как ожидала его увидеть Вета, а стоял у зарешеченного окна. На скрип открываемой двери он обернулся, и глаза его расширились от удивления.

- Ваше высочество, - прошептала Вета, опускаясь в реверансе. Все заготовленные слова мгновенно вылетели у нее из головы.

Она боялась увидеть принца измученным, скованным и едва ли не чуть живым после пыток. Но Патрик выглядел совершенно спокойным, таким же, как и всегда. Правда, лицо его сильно осунулось, но это, возможно, лишь казалось из-за негустой золотистой щетины, проступившей на щеках. Волосы растрепаны, под глазами - тени, но на руках нет кандалов, а комната - вполне просторная и удобная, и никакой тебе соломы - приличная постель, на столе - бумага и чернила.

- Вета Радич? - опешив, проговорил принц. - Что вы здесь делаете?

- Я... - Вета никак не могла собраться с духом и выпалила первое, что пришло в голову: - Хотите есть, ваше высочество?

Дрожащими руками она принялась выкладывать на массивный дубовый стол съестное из захваченной из дому корзинки. Патрик перевел взгляд на стол и расхохотался:

- Вета, вы прелесть! Кто еще, кроме вас, догадался, не кудахтать и не спрашивать меня, что случилось, а сразу приступить к делу? Спасибо, дорогая...

- Но, ваше высочество, - пролепетала Вета, - я действительно собиралась...

- ... спросить, что случилось? - перебил ее Патрик. - Вета, давайте не будем портить друг другу настроение. Или нет... будем, но чуть позже. Я приглашаю вас на ужин, - он указал на стол. - У меня давно не было приятной компании. Доставьте мне это удовольствие! У лакея, прислуживающего мне здесь, физиономия и манеры стражника, а не слуги.

- У меня меньше получаса, - пробормотала Вета. - И я...

- Получаса? Ну, вот и отлично. Мы успеем поесть. Сказать по совести, я изрядно проголодался и очень вам благодарен.

С этими словами Патрик решительно уселся за стол и потянул девушку за руку, заставляя сесть рядом. Отломив кусок жареной курицы, он протянул его Вете, а сам надкусил большое яблоко.

Вета почувствовала, что еще немного - и она просто расплачется. Ком застрял у нее в горле.

- Вета... - Патрик отложил яблоко и внимательно посмотрел на нее. - Не нужно плакать, прошу вас.

Сглотнув стоящий в горле ком, Вета решительно сказала:

- Патрик... ваше высочество... я хочу сказать, что ни на минуту не поверила в... в то, что о вас говорят. И... и никто не поверил.

- Никто? - тихо переспросил Патрик, по-прежнему глядя на нее.

- Ну... по крайней мере, многие. Не верит Ян, не верит Анна Лувье, не верят... ваша сестра не верит.

- Но верят мои отец и мать, - так же тихо проговорил Патрик. - Верит Гайцберг, верит ваш отец...

- Но это еще не все! - воскликнула Вета с жаром. - Ваше высочество... - она смешалась и умолкла. Но тут же снова подняла взгляд: - Чем я могу помочь вам, Патрик?

Принц встал и отошел к окну. И надолго замолчал.

- Не знаю, Вета, - ответил он, наконец. - Меня обвиняют в покушении на жизнь короля. Факты свидетельствуют против меня. Меня видели входящим в спальню отца. Кинжал, которым нанесена рана, принадлежит мне. На моем костюме - кровь Его Величества. Отец, придя в сознание, рассказал, что человек, напавший на него, был принц, то есть я, - он запутался, махнул рукой. - Словом, это был я, но... но это не я, понимаете? Я не делал, не мог сделать этого! - выкрикнул он. - А как доказать - не знаю...

- Но вы ведь могли просто зайти к Его Величеству и обнаружить его уже раненым...

- Так и было, - хмуро проговорил Патрик. - Вы думаете, я не пытался доказать это на первом же допросе? Впрочем, - помрачнел он, - отец все еще не встает с постели, и расследование от его лица ведет лорд Марч. Вы знаете, он честен и... он хорошо ко мне относится. Но... отец в гневе, и, кажется, все эти допросы - только формальность, все уверены в моей вине. У меня нет свидетелей, нет доказательств, нет... да ничего нет! - он умолк.

- Ваше высочество... многие из лордов верят вам. Они пытаются убедить короля...

- Но Его Величество никого не хочет слушать, - хмуро закончил Патрик. - Я знаю, Вета.

- И еще..., - прошептала Вета. - Обвиняют ведь не только вас, Патрик. Арестованы еще несколько человек.

- Кто? - тихо спросил Патрик. Лицо его затвердело.

- Ян Дейк - его забрали почти сразу. Жанна Боваль, Артур ван Херек, Марк де Волль, Кристиан Крайк... - перечисляла она, холодея.

- Значит, они все-таки решили, что это заговор! - Патрик грохнул кулаком по решетке окна. - Проклятье!

- Чем я могу помочь вам, ваше высочество? - снова спросила Вета, но Патрик покачал головой:

- Не знаю, Вета, не знаю...

Дверь снова заскрипела. Конвойный, проводивший Вету в камеру, негромко пробасил:

- Вам пора, сударыня... - и кашлянул: - Впрочем, если у вас осталась пара золотых, вы можете поговорить еще немного.

Патрик шагнул к Вете, взял ее за руки.

- Спасибо вам... Все будет хорошо, вот увидите. Отец поймет, что это недоразумение. И прошу вас, не нужно больше рисковать из-за меня. Я... я справлюсь сам.

Он наклонился к маленькой Вете, чтобы поцеловать ее в щеку, но как-то так получилось, что девушка повернула голову - и его губы коснулись ее губ. Мгновенно Вета вскинула руки, обвила шею принца, Патрик обхватил ее плечи... несколько ударов сердца - Вета кружилась, улетала в счастливую тьму без дна и без горя.

А потом Патрик опомнился - и резко разорвал объятие.

- Вета, простите... Простите, ради Бога...

Не отвечая, девушка резко развернулась - и выскочила прочь из камеры.

Задыхаясь, бежала Вета вниз по ступенькам. Часть ее души разрывалась от стыда - она бросилась на шею юноше, который... который не оттолкнул ее лишь потому, что был ошеломлен. Так кто же она такая?

А вторая часть сжалась до размеров горящих от счастья губ. Губ, которые впервые в жизни узнали поцелуй любимого мужчины.


Она так и проплакала всю ночь. Отец, слава Богу, еще не вернулся, когда Вета, крадучись, прошла задней калиткой и побежала, оскальзываясь на мокрой дорожке, к черному крыльцу. Огонь в комнате матери уже не горел, и Вета без помех проскользнула в свою комнату, позволила Агнессе снять с нее совершенно мокрое платье, обсушить и уложить в постель. Отказалась от кружки горячего молока - лоб ее пылал, хотя пальцы были ледяными. Ими Вета то и дело касалась губ - того краешка, которого коснулся принц. Ей казалось, что огромное горячее пятно, оставшееся от того нечаянного поцелуя, растет, ширится и скоро станет видно всем. Сначала Вета все трогала и трогала это пятно. А потом повернулась, уткнулась в подушку и заплакала. От того, как все хорошо начиналось и как же отвратительно закончилось.

Она ему не нужна. А если и будет когда-нибудь нужна, то только как друг, как человек, с которым можно поговорить о книгах и о музыке, посмеяться и чуть-чуть пококетничать - не больше. Не нужна. Хоть кричи, хоть об стену бейся.

Вета вскочила, подошла к окну, всхлипывая, вытерла мокрый нос. Дура. Его будущее висит на волоске, его могут казнить, а ты слезы льешь из-за глупых фантазий. Если его завтра не станет - вот когда плакать придется, а не сейчас... Самой-то не стыдно?

Она ему не нужна. И сегодня принц ясно дал ей понять это...

Вета задремала лишь на рассвете, когда небо начало светлеть, наливаясь синевой, а за окнами вдруг прогрохотали по мостовой колеса - очень громкие в этот предутренний час.

Снизу застучали шаги, зазвучали громкие голоса - чужие, холодные, а сквозь них пробивались испуганные возгласы слуг. А потом донесся вскрик матери - такой отчаянный, что Вета разом проснулась, вскочила, натягивая платье, - скорее, маме нужна ее помощь. Но шаги уже гремели на лестнице, и когда в дверь комнаты постучали, а затем отворили с громким "Извините, мадемуазель, приказ", она уже все поняла. И обернулась навстречу входящим людям в мундирах, машинально надевая на лицо, словно маску, ту насмешливо-спокойную улыбку, которую недавно видела на лице Патрика.


* * *


- ... и в ваших бумагах, принц, найдены долговые расписки на крупные суммы. Взгляните - вот, вот и вот. Вы признаете это?

- Нет...

- Расписки подтверждены вашей подписью и личной печатью. Кредиторами, как вы видите, выступают не только подданные Его Величества, но и... так сказать, подданные других величеств. Например, некто Крэбек Бойл, не являющийся гражданином Империи. Вы можете назвать нам статус и подданство всех лиц, указанных в этих документах?

- Я не одалживал такие суммы... да это смешно, по меньшей мере!

- Боюсь, что не смешно, а грустно, ваше высочество. Вы играли в карты?

- Нет, и отец прекрасно это знает.

- Тогда на что вам потребовались столь значительные суммы? Кому вы передавали их или на что тратили?

- Это неправда...


* * *


Камера ее была маленькой, но довольно сухой и чистой. Вета подсознательно ждала ужасов - кандалы, куча соломы в углу, пытки и огонь, голод и сырость. Все оказалось до жути обыденно. Деревянный топчан в углу, стол у зарешеченного окна, деревянный же табурет, на топчане - тюфяк, набитый соломой, подушка и одеяло. Еда однообразная и скудная, но из дома ей почти сразу же стали присылать передачи. На столе - бумага, перо и чернила. Предполагалось, что раскаявшиеся узники будут писать многостраничные признания, дабы смягчить свою участь.

Вете признаваться было не в чем.

На первом же допросе - не ночью, как она думала, а днем, в совсем обычной комнате - только окно забрано решеткой, и стол совсем обыкновенный, и никакой дыбы в углу и палача - пожилой толстый чиновник - он даже имя свое назвал, господин Жан Леон - грустно спросил после необходимых формальностей:

- Ну что, девица, признаваться сразу будешь или вопросы задавать?

- В чем признаваться? - искренне удивилась Вета. И добавила, глядя ему в глаза: - А почему на "ты"? Я не осужденная и не простолюдинка.

Чиновник вздохнул, последней же ее фразы словно не заметил.

- Знаю, знаю, все так сначала. Не виноваты, ни сном ни духом, чтим короля и церковь и все такое. Так?

- Так, - не очень уверенно ответила Вета.

- А если так, то должна помочь следствию, коли невиновна. Расскажи-ка, Иветта Радич, какие вел с тобой его высочество разговоры?

Вета подумала, пожала плечами.

- Ну... всякие.

- Какие?

- Например, мы спорили, какие танцы лучше - мне нравятся вальсы и менуэты, а его высочеству - польки. Еще говорили про то, что дворцовый телескоп надо бы заменить - стар стал, половины деталей не хватает. А еще - про романы мадам Тювьер, у нее из последних любопытный был "Жара для..."

- Хватит! - перебил ее чиновник. И посмотрел на нее с сожалением: - Ты дура или прикидываешься?

- Уважаемый господин Жан Леон, - сказала Вета, вставая. - Мы с вами пока еще не родственники и вряд ли ими станем. Прошу вас обращаться ко мне на вы, так, как этого требует мой титул и ваше положение. Иначе...

-Ясно, - опять перебил ее чиновник. - Сядьте. Продолжим, девица Радич. Так какие разговоры...

- Не было никаких разговоров! - крикнула Вета. - не было! Ясно вам? Патрик ни в чем не виноват!

- Кто не виноват? - прищурившись, посмотрел на нее Клод.

Вета опомнилась. Мало ли как могут они называть его высочество в узком кругу друзей. Этикет, правила приличия, вежливость.

- Наследный принц, - буркнула она угрюмо.

- А кто вам сказал, что он в чем-то виноват? - удивился чиновник. - Мы с вами пока про его вину не говорили...

Вета поняла, что ее ловят на слове.

- Об этом, - с сожалением проговорила она, - болтает уже несколько недель весь город. А также о том, что идут аресты, а еще - что нас обвиняют в цареубийстве. Не ловите меня на слове, не получится. Говорю в последний раз - это бред все, бред, понятно?!

И она вдруг заплакала.

Ее отпустили в камеру, но на другой день вызвали снова, и все повторилось.

В сущности, они толкли воду в ступе. Доказательств не было, но почему-то никого не выпускали; подсовывали под нос листы со знакомыми подписями. От листов пахло страхом.

Каждую ночь Вета съеживалась в постели и не могла уснуть до рассвета. Ей чудились шаги за дверью, скрип замка, за которым ждала ее раскаленная жаровня, дыба и железные клещи. Она прислушивалась к звукам за стеной, страшась услышать чей-нибудь крик. И только на рассвете ее сбивал с ног тяжелый недосып.

Зарубки на стене над кроватью отмечали дни, потом недели. Ее не вызывали и не выпускали, ей перестали приносить передачи из дому, и Вета не знала, что случилось с родителями. Порой девушке казалось, что она обречена всю жизнь провести в этих стенах, и тогда она металась по маленькой комнате, как зверь в клетке.

Про нее забыли...


* * *


- Вы слышали, господа? Говорят, лорд Нейл выведен из Государственного Совета...

- Да что вы? Право же, не знал. Когда?

- Вчера... я узнал только вечером...

- В связи с чем же?

- Говорят... - шепот, осторожные оглядки, - что лорд Нейл причастен к делу принца. Якобы через него его высочество держал тайную связь с королем Йореком...

- При чем тут король Йорек? Дело о покушении на короля или о сношении с иностранными правителями?

- А там, похоже, все вместе. За одну ниточку потянули - другие размотались. Ответит теперь принц за все...

- А я-то считал его высочество честным человеком, - горечь в голосе, неприкрытое сожаление. - Как досадно...

- Глаза отводил, не иначе. Да как ловко отводил, как умело прикидывался... Я давно говорил, что его высочество - не тот человек, который сумеет управлять страной...

- Тише, господа, тише...

- Говорят, король настаивает на смертной казни.

- Что же будет с троном?

- Есть еще малолетний Август...

- Этот седьмая вода на киселе родственник?

- Седьмая там вода или шестая, а род все равно Дювалей. Хоть и боковая ветвь...

- Какая там боковая ветвь! Доподлинно известно, что герцогиня Игрейна, жена Его Величества Карла Первого, дочь родила не от мужа, а...

- Вы им свечку держали? - ехидно.

- Нет, но об этом все говорят...

- Как бы ни было, у Августа и у наших наследных высочеств общий прадед.

- Прадед... А где доказательство чистоты крови Дювалей? Родинка на спине есть у мальчишки?

- По совести сказать, не знаю... не видел...

- Вот то-то и оно...

- И тем не менее, в исключительных обстоятельствах...

- Даже если и так - мальчик еще мал.

- Дай Боже здоровья Его Величеству!

- Совершенно верно, я хотел сказать именно это. Но если вдруг... - боязливый шепот... - то кто-то же должен стать регентом?

- Тише, господа, тише...


* * *


- ... О чем вы, ваше высочество, беседовали с герцогиней Анной фон Тьерри второго мая сего года?

- Право же, затрудняюсь ответить... не помню толком. А какое это имеет значение?

- Взгляните сюда, ваше высочество. Вы узнаете почерк?

- Что это?

- Это мы вас хотим спросить, что это. В ваших бумагах найдено вот это неоконченное письмо, в котором вы предлагаете уступить Элалии северо-восточную провинцию Сьерра в обмен на... что вы хотели взамен, принц?

- Я не писал этого...

- Тем не менее, почерк ваш? Да и сама герцогиня фон Тьерри факта беседы с вами не отрицает.

- Ну и что? Сама по себе беседа еще ни о чем не говорит...

- Сама по себе беседа - да. Но вот содержание... Подтверждаете ли вы, ваше высочество, что вы склоняли правителей Элалии к сотрудничеству? Что вы обещали королю Йореку в обмен на Сьерра?

- О Господи... Да не обещал я ничего! Не было этого! Вопросами внешней политики занимается лорд Гвирен, и вы знаете это. А сотрудничество с Элалией предполагает, прежде всего, обмен мастерами нескольких ремесленных Гильдий, а не... при чем тут вообще территориальные вопросы?

- Вы прекрасно знаете, ваше высочество, что провинция Сьерра - предмет спора Его Величества с королем Йореком уже много лет. Как вы планировали решить эту проблему?

- Еще раз повторяю, вопросами внешней политики я не занимаюсь. Но если вам интересно мое мнение, господа, то вы могли услышать его на Совете. Я настаивал и буду продолжать настаивать на том, что территории, завоеванные Его Величеством Карлом Первым, не подлежат отчуждению ни на каких условиях.

- Вы уверены в этом?

- Разумеется...

- Тогда взгляните сюда еще раз. Вот это письмо любезно согласилась предоставить нам некая особа... здесь вы просите короля Йорека о свидании, "крайне выгодном" для него. О тайном свидании. Датировано письмо шестнадцатым октября прошлого года. Как вы помните, Йорек посещал нас как раз в то время. Вы встречались с ним?

- Нет. Кто мог сказать вам такую чушь?

- У нас есть свидетель, ваше высочество...

Очень скоро Патрик понял, что вина его не вызывает сомнений. Глупо было бы даже надеяться... После первого взрыва отчаяния пришло спокойствие - мрачное, ледяное, словно панцирь. Но оставалось еще одно - друзья. Взяли многих, и все они пострадают безвинно. Принц отчаянно пытался придумать хоть что-нибудь, чтобы помочь остальным; мелькнула мысль даже - признаться, взять вину на себя, ему уже все равно, но спасти друзей - хотя бы девушек. Потом понял, что и это - бесполезно.


... На дворец опустилась тень.

Все, в сущности, было уже решено. Доказательства налицо - король узнал в нападавшем на него человеке принца; одежда, волосы, кинжал, которым был нанесен удар - все это не оставляло места для сомнений. Вина Патрика была фактически доказана, следствие - а главным образом, короля - интересовал один лишь вопрос: зачем все было устроено? Страшный этот поступок вызывал только недоумение: имя наследника названо, трон так или иначе переходил потом к принцу, так чего ради было рисковать? Тем не менее, обвиняемый на этот вопрос отвечать отказался.

Пытки король запретил - своей властью. По углам шептались, что было бы вернее хотя бы припугнуть - изнеженная "золотая молодежь" наверняка стала бы более разговорчивой. Да, жалко девушек, но к ним и применять столь жесткие меры необязательно - достаточно просто показать плети или дыбу, и они сразу выложат все, что знают. Да, королевский род указом предыдущего правителя от допросов с применением сильнодействующих средств избавлен, но ведь согласитесь - сама ситуация из ряда вон выходящая. Если посильнее нажать - можно было бы вычистить все гнездо заговорщиков, а не только эту молодежь. В том, что ни один из юношей не выдержит давления, никто не сомневался. На дыбе все откровенны и честны, будь ты хоть десять раз благородным...

Все население дворца раскололось на две части. Одни - и самой первой из них была принцесса Изабель - открыто заявили, что не верят в то, что это сделал Патрик. Но поскольку доказательства их были шаткими и основывались лишь на утверждениях "я верю брату" или "он не мог такого совершить", то в расчет их не принимали.

Вторые высказывались более сдержанно, но смысл сводился к тому, что таки да, основания для такого поступка у молодого двора вполне были. Ну и что, что уже все равно наследник? А Бог знает, сколько еще проживет король; занять трон лишь под старость - не слишком веселая участь. Этих удивляло лишь, отчего принц решил сделать все сам - ведь мог бы, не марая рук, доверить дело кому угодно. Потом нашли и объяснение: король доверял сыну и нападения не ждал никак, что могло помочь Патрику сразу нанести смертельный удар. В общем-то, почти так и получилось...

Приговор был известен уже накануне суда. По делу о покушении на короля арестовано было пятнадцать человек; почти все - из окружения принца, и только трое девушек - из свиты ее высочества принцессы Изабель. Их ждала каторга и публичное лишение гражданских прав; троим - Патрику, Яну Дейку и Марку де Воллю - грозила смертная казнь. Его Величество Карл, разозленный, сразу и сильно постаревший, требовал закончить следствие как можно скорее. С глаз долой - из сердца вон. Следствие длилось два месяца. Потом стало известно, что своим словом Карл отменил смертную казнь для всех троих - но потому лишь, что его умолила об этом королева.

Вирджиния, державшаяся все так же прямо и сдержанно, с мужем теперь почти не разговаривала. Вечером того дня, когда стала известна дата суда, она пришла в покои короля. Разговор был недолгим, сухим и тяжелым для обоих. Королева потребовала оставить жизнь сыну, а судьба остальных ее не интересовала. И на мгновение ей показалось, что Карл обрадовался такому повороту событий. Может быть, думала Вирджиния, король представить себе не мог, что Патрика вдруг не станет. Может быть, где-то глубоко, под тяжелым клубком гнева, страшной боли, обиды и разочарования, так глубоко, что и сам Карл не хотел этого видеть, шевелилась любовь - к тому мальчику, который скакал когда-то с ним рядом, стремя в стремя; которого он учил держать меч; который всего полгода назад бросал ему в лицо справедливые упреки... но сам оказался совсем не таким, и это убивало, убивало!

Ночами король почти не спал. Не подавая вида при посторонних, он глухо ругался сквозь зубы и метался по кабинету из угла в угол, когда оставался один. Или застывал на месте, глядя в одну точку, стискивая и разжимая пальцы. Наливал себе вина - и отодвигал кубок; пить сейчас было нельзя.

Потом крепко ударило по сердцу. Утром слуги, обеспокоенные молчанием, выломали дверь - и нашли Его Величество лежащим на полу без сознания. Сбежались лекари. Карла вытянули-таки из черного омута, в который погружался он, уже равнодушный ко всему, но вставать запретили категорически. Изабель, добровольно взявшая на себя обязанности сиделки, не отходила от отца.

Это случилось за два дня до вынесения приговора. Не пойти на суд принцесса никак не могла. Лекари клятвенно обещали Изабель, что в ее отсутствие глаз не спустят с особы Его Величества.


* * *


Суд Вета помнила очень смутно. Накануне она не спала всю ночь, кружила по камере, сжимая кулаки, то и дело судорожно вдыхая затхлый воздух. Тяжело дышать. К горлу подкатывает ком. Ночь тянулась кошмарно медленно, и хотелось торопить время - пусть уже хоть какой, но приговор, и страшно было - хоть кричи, и пусть эта ночь лучше никогда не закончится. Их оправдают? Нет? Что с ними будет?

Вета на мгновение остановилась. Что будет с ними... ей уже, по большому счету, все равно, она слишком устала - что угодно, но лишь бы поскорее. А вот что будет с родителями? Что будет с матерью, если ее приговорят к смерти? Что станет с отцом, у которого Вета - единственная отрада в жизни? Сын - непутевый картежник и пьяница, а теперь еще и дочь - преступница? И кому объяснишь, что она ни в чем не виновата? Что все они ни в чем не виноваты?

В окошко уже пробивался робкий отблеск предутренних сумерек, когда Вета забылась, наконец, тяжелым сном.

Когда ее вели гулкими переходами и коридорами тюрьмы, Вета дрожала так, что подгибались колени. Стараясь, чтобы не слишком заметен был охвативший ее озноб, Вета стиснула зубы и как можно выше подняла голову. Еще не хватало показывать им свою слабость. Перед массивными дверями зала суда она приостановилась и глубоко вдохнула. Все, что угодно, но пусть уже поскорее. Ее охватило тяжелое, пугающее безразличие.

Под высоким, сводчатым потолком металось эхо от множества голосов. Узкие окна распахнуты, в золотых лучах плавают пылинки. Истертый сотнями ног узорный пол под ногами, скрипучие деревянные скамьи ярусами уходят в высоту. В глазах рябит от многоцветья одежд, и это так не вяжется с чопорным и строгим убранством зала. Черные одежды судей, черные с золотом мундиры солдат, черное дерево столов - и одинокая черная конторка в центре зала. Обычно здесь стоят подсудимые... И кажется порой, что тени их беззвучно шепчут что-то; сколько их было - помнит ли их имена хоть кто-то, кроме пыльных бумаг в архивах и тюремных решеток... Обычно здесь стоят по одному. Кто же мог предвидеть, что на этот раз их будет так много - сразу?

В тесной деревянной загородке, где во время слушания полагается сидеть подсудимым, места оказалось слишком мало для полутора десятков человек. Вета впервые после того злосчастного бала увидела их всех - вместе. Золотая молодежь, сливки общества, элита страны. Все - в кандалах (зачем?), исхудавшие и бледные нездоровой синевой людей, много дней не видевших солнца. Упрямо сжатые губы, отчаянная решимость в глазах - даже у самых младших. У многих - надежда: оправдают? Одежда не тюремная, своя, не рваная, но грязная - не различить цветов. Следов пыток, кажется, ни на ком не видно, хотя это еще ничего не значит.

Места на скамье уступили пятерым девушкам. Ян украдкой стиснул ладонь Марка, что-то сказал; оба ищут глазами принца - но его, единственного, почему-то нет. Почему? Улыбки, кивки, робкое оживление, шепот. Вета, Жанна, Маргарита Этескье, Анна Лувье, Агнесса Конен... вперемешку сидели давние недруги и лучшие подруги, ссорившиеся из-за пустяков и мирившиеся, кокетничавшие и спорившие из-за внимания молодых людей... вот они, их кавалеры - окружили своих дам живой стеной, словно еще нужно их от кого-то защищать, словно что-то еще будет впереди; сжаты пальцы, и губы незаметно шепчут молитвы, и даже сейчас они разбились на пары, ведь это - первое за несколько месяцев свидание, и будет ли еще...

Вета украдкой взглянула в зал. Переполнен. Еще бы, какое непривычное и шокирующее зрелище - судят тех, кто сам судил, тех, кто имеет право распоряжаться чужими судьбами. Родственники, друзья - самые знатные фамилии заняли места на первых рядах. Вета увидела мать и отца - мать постарела, горькие складки залегли вокруг губ, отец обнимает ее за плечи, оба неотрывно смотрят на дочь. Стиснула руки принцесса Изабель, с надеждой смотрит вперед, отыскивая глазами брата; оглядывается удивленно и недоверчиво, шарит взглядом по залу. Шепот, говор, шелест в зале, открыта дверь в коридор, но все равно - духота, дыхание многих людей давит, несмотря на распахнутые окна.

А за окнами - птицы. Свобода, сочная зелень - уже конец июня, свежее дыхание сада. Господи, пронеси...

Напудренные парики судей едва заметно качаются, шелестят свитки. Почему же они не начинают? Вета не знала, как должно проходить это все; почему изумленный шепот то и дело вспыхивает в зале? Полный, усатый судья скользнул взглядом по лицам обвиняемых и взял со стола, развернул с важным видом длинный свиток. Откашлялся, ударил деревянным молотком на длинной ручке.

- Слушается дело о государственной измене и покушении на жизнь Его Величества короля Карла Третьего Дюваля. Согласно воле Его Величества, так как вина подсудимых не вызывает сомнений, суд счел нужным перейти сразу к оглашению приговора...

Кажется, у нее что-то со слухом, отрешенно подумала Вета. Выключились звуки, исчезло все, поплыло перед глазами. Кристиан Крайк осторожно взял ее за руку. Приговор - уже, так сразу? Без разбирательств, без защиты? Так не бывает!

Зал удивленно загудел - и смолк.

- Подсудимый виконт Ян Рауль Дейк обвиняется в устроении заговора против Его Величества короля Карла Третьего, сношением с иностранными державами, врагами короля и короны, взяточничестве и растрате...

Слова падали, и временами Вета даже могла разобрать их. "Обвиняются в государственной измене..." - это про них, про нее, это она обвиняется... в измене? "Преступление против короля и короны..." - неправда, они ничего плохого не сделали! "Волею Его королевского Величества..." - какие пустые, ничего не значащие звуки. Что-то там было еще, еще, еще... А потом ударило: "приговаривается...":

- ... и приговаривается к лишению всех имущественных прав, титула, прав наследования и наследования всех потомков, а также к каторжным работам - бессрочно...

Падали, как тяжелые булыжники, фамилии, имена и титулы - а она ничего не слышала.

- ... подсудимый барон Кристиан Юханнес Крайк...

- ... подсудимый граф Эдмон Анри Лувье...

- ... подсудимый граф Марк Филипп де Волль...

Сознание выхватило почему-то имя Марка де Волля и отключилось на фразе "бессрочные каторжные работы"... что-то еще было сказано про Жанну Патрицию Боваль, потом потонуло в общем крике имя Агнессы Маргариты Конен. А потом по ушам резануло ее собственное имя - и почти сразу - "каторжные работы сроком на десять лет".

Судья смолк, откашлялся, опустил свиток на стол.

- Во имя короля и короны! - и снова ударил молотком.

На зал упала тишина. Такая, что муха пролетит - слышно. А потом ветром пронесся по рядам - аааххх - стон всеобщего изумления и отчаяния, взорвавшийся плачем одних и смехом других.

Окрик распорядителя перекрыл поднявшийся шум.

Ян протиснулся к загородке, сжал пальцами деревянные перила. Лицо его было белым, как бумага, но голос зазвучал четко и громко - и ворвался в сознание Веты, словно сдернули платок с глаз, словно вынули затычки из ушей.

- Перед лицом своего короля и своего народа, перед Богом и людьми свидетельствую - мы невиновны. Никто из нас никогда не имел ни намерения, ни даже помысла о том, чтобы причинить вред Его Величеству, - Изабель вздрогнула, как от удара, и отвела глаза. - Клянусь в том... жизнью своей и честью. Все, в чем обвиняют нас, - злой умысел. Мы не в силах доказать это, и Бог вам судья, наши судьи. Мы невиновны.

- Мы невиновны! - раздались выкрики... кажется, это Артур, и Кристиан, и Йорген Редга.

Зал заволновался.

- Перед Богом и людьми свидетельствую - за этим обвинением стоит злая воля и умысел герцога Гайцберга, - так же четко и громко проговорил Ян, - и время докажет, что мы были правы...

Зал загудел, судьи повскакали с мест, солдаты метнулись к осужденным.

- Молчать! - заорал судья. - Уведите осужденных!

Ян пытался выкрикнуть еще что-то, но в поднявшемся шуме потонули его слова. Стража заломила ему руки и потащила к выходу. Зрители повскакали с мест, в зале истерически зарыдала какая-то женщина.

Вета судорожно глотнула воздуха. Все завертелось перед глазами, а потом стало темно и тихо. Последнее, что она успела услышать - крик Артура ван Херека:

- Мы невиновны!


* * *


Неожиданно холодный, резкий ветер холодил разгоряченные щеки. Изабель глубоко вздохнула и подняла, подставила ветру горящее лицо.

До последней минуты Изабель не верила в то, что их осудят. Потому что поверить в эту нелепость было слишком подло, потому что она знала и знает - Патрик не виноват. Они не виноваты. Только как доказать это... и кому - теперь?

Уже опустел зал суда, уже разошлись перешептывающиеся любопытствующие и заплаканные родственники, уже стихли голоса и скрип деревянных скамей - а маленькая принцесса все еще сидела, не поднимая головы, не в силах подняться. Может, еще не все потеряно? Ведь имени принца не было названо среди остальных. Ей все казалось, что сейчас все изменится. Отменят приговор ее друзьям. Скажут, что все это - глупый фарс. И Патрик подойдет к ней, рассмеется и скажет: "Глупая, а ты поверила..."

Она никогда не поверит. Не поверит в то, что у нее отнимают брата.

Почему его не было среди остальных? Почему не был произнесен приговор - ему? Может, отец передумал?

В горле стоял ком, но заплакать было нельзя. Словно если она заплачет, брату тоже станет хуже, тяжелее...

Но ведь его там не было...

Сбивались, путались мысли. Это все равно неправда, отстраненно подумала Изабель. Это все оттого, что отец болен. Если б он был здоров, он не допустил бы этого.

Принцесса медленно встала и, проводя пальцами по деревянным спинкам скамей, медленно двинулась к выходу. Машинально поправила локоны у висков. А потом резануло: его не было среди остальных! Значит, отец передумал? Значит, он не поверил, понял, что Патрик... ну конечно! Как же она могла поверить в этот балаган... вот сейчас, сию минуту - броситься к ногам отца и убедиться во всем самой. Его оправдали, ну конечно, оправдали! Решительными шагами Изабель пошла, побежала, выскочила во внутренний двор... скорее!

Дверь в комнату короля была чуть приоткрыта, из глубины доносились возбужденные голоса. У принцессы замерло сердце. Что случилось?! Неужели....

Она с силой дернула дверь - и чуть дар речи не потеряла, увидев отца стоящим у окна.

- Ваше Величество! - она подбежала к нему и бережно поддержала под локоть. - Почему вы встали? Вам же нельзя...

- Еще чего, - отмахнулся король, поворачиваясь. Лицо его было очень бледным, но глаза горели мрачным огнем.

- Ложитесь, отец...

За спиной принцессы испуганно суетились лекари.

- Подожди! - Карл отвел от себя руки дочери и спросил резко: - Где ты была?

- Там... - прошептала Изабель, не уточняя, где именно "там", но король, разумеется, понял.

- Зачем? Я запретил тебе это!

- Отец... - Изабель, тяжело дыша, с надеждой смотрела на него. - Патрика там не было... он...

- Знаю, - буркнул король. - Я виделся с ним сегодня утром...

- И... что?

- А то ты не догадываешься, - усмехнулся Карл, вглядываясь в белое, как бумага, лицо дочери.

Изабель зашаталась и ухватилась за столбик кровати. Видно, в глазах ее плеснулся такой неприкрытый ужас, что король - быстро, словно тоже испугался - проговорил:

- Да не смертная, успокойся. Каторга... бессрочная.

Принцесса резко выдохнула и без сил опустилась на кровать отца.

- Каторга... - прошептала она. - Там... тоже... и Яну, и Марку - бессрочная... а остальным...

- Остальные меня не волнуют, - оборвал ее король. И добавил вдруг - словно про себя: - Еще бы моего сына судейские судили!

- Отец... - Изабель едва сдерживала слезы. - Прошу вас, ложитесь! Вы же убьете себя...

- Не смей реветь! - так же резко сказал Карл, глядя в лицо дочери. - Наших слез он не стоит, поняла? Не стоит! Поди вон, - приказал он дочери. - Я сейчас лягу, оставь меня...

Давясь рыданиями, принцесса выскользнула за дверь. Не так, не так, все не так! Ступеньки расплылись перед глазами, и, запутавшись в ворохе юбок, Изабель чуть не упала на лестнице. Вбежав в свою опочивальню, она упала на кровать и залилась, наконец, слезами.


Остаток вечера и часть ночи просидела она, неподвижно глядя в пространство. Фрейлины испуганно жались по углам, пока, наконец, принцесса не выгнала их вон, не в силах смотреть на эти кислые физиономии. Слез больше не было; просто очень тихо, черно и пусто стало на свете. В висках колотился молот.

Когда сидеть так и молчать в одиночестве стало выше сил, Изабель поднялась. Тщательно умылась, поправила прическу и, взяв со стола свечу, вышла из комнаты.

Июньские ночи короткие, но темные. В коридорах стояла тишина, и непонятно было - спит ли дворец или просто притаился, затих, стараясь не попадаться на глаза никому, даже самому себе. Спускаясь по лестнице, Изабель услышала звук шагов и вздрогнула - таким громким показался он. Перегнувшись через перила, она увидела спешащего ей навстречу лекаря и испугалась.

- Что случилось? - крикнула принцесса через два пролета.

- Ваше высочество, - задыхаясь, отозвался лекарь, - помогите нам, прошу...

- Что?! - Изабель скатилась вниз так быстро, как только могла.

- Его Величество ваш отец... он... - лекарю не хватало дыхания.

- Ну?!

- Его Величество изволил выгнать всех, потребовал вина и заперся в своей комнате. Мы не посмели ослушаться и...

- О, дураки!

Изабель промчалась по коридору, дернула дверь в комнату отца. Заперто.

- Ваше величество, - она решительно постучала.

- Пошли вон! - раздался голос из глубины. - Повешу!

- Отец... откройте, это я, Изабель...

Чуть погодя скрипнул засов, дверь приотворилась.

- Зачем ты пришла? - спросил он, и Изабель с ужасом поняла, насколько он пьян. - Что тебе нужно здесь?

- Отец...

В комнате было почти темно - в канделябре на столе горело лишь две свечи. Беспорядок, постель смята, на столе - кувшин, кубок. Бумаги плавают в луже вина и чернил, перо отброшено, чернильница опрокинута. Король, не закрывая двери, сел за стол и тяжелым, мутным взглядом уставился на нее.

Крепко захлопнув дверь, превозмогая страх и жалость, принцесса подошла к нему, коснулась рукой плеча.

- Не надо, - прошептала она. - Пожалуйста, отец, не надо. Вы же убьете себя, вам нельзя...

Карл хрипло рассмеялся.

- Не убью. Я теперь сто лет жить буду. Кого пытались зарезать - тот не утонет... Садись, раз пришла. Хочешь - выпьем?

Дрожащей рукой он наклонил кувшин и, пролив половину на скатерть, придвинул к ней кубок.

- На!

Изабель с ужасом смотрела на отца. Никогда раньше она не видела короля таким. Он бывал разным - в гневе и в ярости, добродушным и разъяренным, но ни разу не заплетался так его язык, речь не была столь бессвязной, а движения - такими неуверенными. Похоже, он даже не понимал, кто перед ним. Принцесса обняла его и стала гладить по плечам, обтянутым измятой сорочкой, по взлохмаченной голове, не замечая идущего от него густого винного запаха.

Карл оттолкнул дочь.

- Ты что, - грубо спросил он, - утешать меня пришла? А я не нуждаюсь, - он пьяно икнул. - Я, может, наоборот... горжусь собой. Я... - он захохотал, - заговор раскрыл. Убийцу обезвредил. Вот я какой! Ради государства сына не пожалел. Ну-ка теперь скажите мне, что я не молодец! Я молодец, да... Теперь у меня все будет. Сто лет проживу.... Только сына... сына у меня больше не будет! Никогда... не будет...

С размаху грохнул король кулаком по столу, кувшин подскочил и опрокинулся. Карл тупо посмотрел на него - и упал лицом в ладони. Плечи его затряслись от тяжелых, хриплых рыданий.


* * *


По королевскому тракту, по оживленной дороге потянулись на восток черные, закрытые тюремные кареты. Не останавливаясь в городах, пылили они колесами, провожаемые взглядами многих прохожих. Преступники, осужденные справедливо или неправедно - кто теперь разберет. Их не показывают никому, везут днями и ночами почти без отдыха, останавливаясь лишь для смены лошадей. Люди крестились вслед, отгоняя нечистого. Пока сам не узнаешь, каково оно - в этих каретах сидеть, лучше не думать об этом. Так оно спокойнее.

В первые дни было все - и слезы, и проклятия, и тяжелое, ледяное молчание. Была даже попытка свести счеты с жизнью - Бог весть, как у Йоргена Редги оказался яд, должно быть, передали родственники. Хорошо, заметили быстро, выбили из рук пузырек. После этого их снова тщательно обыскали; разворошили узелки с вещами и едой, солдаты ощупали всех, невзирая - девушки ли, юноши. Больше ни у кого не нашли ничего подобного, но строгость удвоили и кандалы не снимали ни днем, ни ночью.

Патрик, наследный принц - хотя какой, к дьяволу, он теперь принц, осужденный, будущий каторжник - казался совсем спокойным, хотя более молчаливым, чем обычно. Полушепотом успокаивал плачущую Маргариту; что-то тихо и строго выговаривал Кристиану, сыпавшему проклятиями с самого отъезда; вполголоса вышучивал охранников, вызывая робкие смешки и слабые улыбки. Но все-таки видно было, что и он подавлен и растерян, хоть и держится лучше остальных. Его, подозревала Вета, мучило еще и чувство вины - за них за всех.

К чести всех осужденных следует сказать, что в адрес принца не было сказано ни единого слова упрека. Осуждали и проклинали короля, неведомых заговорщиков и правосудие, но Патрику - по крайней мере, в лицо - никто ни словом, ни взглядом не высказал справедливого негодования.

Первые два дня пути они почти не разговаривали. Да и сложно это было - везли их по четверо в закрытых каретах. На привалах, на коротких остановках, вечерами они сбивались в одну кучу, жались к принцу, словно он еще мог защитить их и что-то изменить в их судьбе. Вета с ужасом думала, что теперь они беззащитны перед грубым обхождением солдат, но охрана обращалась с осужденными холодно, но вежливо, а к девушкам проявляла даже некоторую долю почтения.

Почти все сразу разбились на тройки или на пары. Прижимались друг к другу Жанна и Кристиан - прежде спорившие и переругивавшиеся по пустякам, теперь они молчали, не разжимая сплетенных пальцев. Маргарита Этескье цеплялась за Артура ван Херека, худенькая, беленькая Анна Лувье не выпускала руки брата Эдмона. То и дело перешептывались, сидя рядом, Патрик, Ян и Марк...

Когда - еще в столице - их рассаживали по каретам, Вета попала в четверку к Яну, Патрику и Марку. Единственное оставшееся ей счастье - видеть его почти целый день; кто знает, могла ли она надеяться на такое прежде. Патрик ласково улыбался ей и, как мог, пытался успокаивать, но девушка видела, что ему сейчас - не до нее. А между тем, это ведь была последняя возможность сказать ему все, потому что если их разлучат, то... об этом Вета старалась не думать. Но не было возможности поговорить наедине, Марк и Ян не отходили от принца, а признаться при всех - это было невозможно. И оставалось только сидеть в карете рядом и тихо радоваться, если ухабы бросали их друг на друга. Однажды карета угодила колесом в яму, их подбросило и повалило вперед. Вета охнула и схватилась за руку принца, Патрик налетел плечом на дверцу, но удержал от падения девушку. Не выпуская ее руки, Патрик повернулся поудобнее, осторожно притянул Вету к себе. Теплые, твердые пальцы его успокаивающе сжали ее ладонь. Оказавшись в кольце его скованных рук, Вета замерла и прикрыла глаза.

На второй день пути, вечером, на постоялом дворе, когда их загнали всех в одну большую комнату, выставив у двери охрану, когда все худо-бедно уместились на полу и, пригревшись, начали было засыпать, Патрик вдруг окликнул их негромко.

- Да? - отозвался из угла Кристиан, на плече которого лежала Жанна.

Остальные тоже зашевелились.

Принц приподнялся и сел у стены, обхватив колени руками. Плечи его угловато вздернулись, на лицо упала тень.

- Раньше у нас не было возможности поговорить, - сказал он устало, - и больше уже не будет, наверное. Друзья мои... я очень виноват перед вами. Из-за меня вы пострадали безвинно. Обещаю, что если представится хоть малейший случай, я сделаю все, чтобы вытащить вас - всех... Вы вправе проклинать меня, но поверьте - я не виноват в том, что случилось...

- Ваше высочество, - спросил из другого угла Артур. - Ответьте нам - только честно! - на один вопрос. Вы действительно непричастны к покушению?

В комнате повисла тишина.

- Я клянусь вам, - медленно сказал Патрик. - Клянусь всем, чем хотите, - это сделал не я. Меня застали в комнате отца, но когда я зашел туда, Его Величество был уже ранен. Я не знаю, кто это сделал...

Все зашевелились, запереговаривались.

- Не надо, Патрик, - громкий голос Марка перекрыл гомон и звон кандалов. - Я - вам - верю, - отчеканил он.

- Я тоже, - откликнулся Ян.

- И я...

- И я...

- И мы... - раздались голоса.

- Спасибо... - голос его сорвался, принц закашлялся, словно запершило в горле. Ян, сидящий рядом с ним, положил руку на его плечо.

Их везли в закрытых каретах, минуя города и деревни и останавливаясь лишь на почтовых станциях. На постоялых дворах их сразу загоняли в самую большую комнату и запирали дверь, выставляя у порога солдат.

Ночами многие не спали, тихо перешептываясь. Однажды Вета уловила обрывок разговора рядом.

- Мать не переживет, - вполголоса говорил Марк. Лицо его смутно светилось в темноте. - Я у нее один...

- Скажите спасибо, Марк, что не смертная казнь, - так же тихо вздохнул Ян. - Тогда бы точно не пережила...

- А что, могло быть и так? - испуганно спросил Марк.

- Да, - очень спокойно сказал Патрик. - Я, честно сказать, и не надеялся, что... что заменят каторгой.

- Неизвестно, что лучше, - опять вздохнул Ян.

- Не знаю, - покачал головой Марк и признался: - Я очень хочу жить...

Патрик украдкой пожал ему руку.

Чем дальше от столицы, тем безлюднее; целыми днями в зашторенные, зарешеченные окна карет видны были лишь поля, леса, порой проплывали мимо речки. Потом замелькали холмы. Июль разворачивался перед ними солнцем и ветром в лицо. Постепенно молодежь приободрилась; что ждало впереди - неизвестно, но пока они были вместе, а свежий ветер и запах дороги вселяли надежду. Первый шок прошел. Они все чаще улыбались, сначала тихонько, потом все более оживленно разговорились друг с другом, и даже солдаты постепенно помягчели, смотрели на своих пленников почти как на равных; в конце концов, они и молоды были почти так же, как эти знатные арестанты.

Однажды им пришлось заночевать в лесу; у одной из карет треснула ось - пока привели кузнеца из ближайшей деревни, пока провозились с починкой - стемнело. Костер, свежий ночной воздух и некоторая иллюзия свободы приободрили многих. Сидели кругом у костра, смотрели в темнеющее небо, жевали горячую кашу... если забыть про строгие окрики, про кандалы на руках, то можно было подумать, что это - охота, всего лишь ночевка в лесу.

В тот вечер впервые зазвучал смех, на шутки Патрика откликались, подхватывая их, а потом - Вета вздрогнула от неожиданности - над лесом задрожала тонкая мелодия: это Жанна Боваль, смущаясь, вытащила из узелка свою флейту.

Нежные и горькие ноты звучали в этой незамысловатой песенке, которую раньше Жанна не любила, играя лишь по чьей-то просьбе: слишком, мол, простенькая. Теперь, полузакрыв глаза, она чуть покачивалась из стороны в сторону, пальцы ее летали над корпусом флейты, и лицо стало таким вдохновенным и светлым, что все замерли, и даже солдаты-охранники придвинулись ближе к костру. Легкое, неумолчное позвякивание кандалов создавало странный аккомпанемент, вплетая в музыку обреченность и тоску. А потом девушка сбилась и умолкла.

- Простите, - прошептала она, опуская голову.

Несколько секунд над стоянкой висела тишина. Потом кто-то из охранников шумно вздохнул и с треском переломил сухую ветку, бросая ее в огонь. Анна Лувье порывисто потянулась, поцеловала Жанну и отвернулась, утирая глаза.

Минуло три недели пути. Из-за края горизонта выползла скалистая гряда, с каждым днем приближаясь. Теперь постоялые дворы попадались не так часто, как раньше. На одной из остановок офицер, сопровождавший их, вдруг крикнул:

- Так... Кристиан Крайк и... - он заглянул в свои бумаги, - и Марк де Волль - шаг вперед!

Кристиан, не выпуская руки Жанны, и Марк чуть шагнули вперед.

Офицер махнул рукой:

- Марш туда...

Оба стремительно оглянулись. Черная карета, точно такая же, как те, в которых везли их, стояла у дороги.

- Это... что? - вдруг севшим голосом спросил Марк.

- Вам теперь в другую сторону, - пояснил офицер и поторопил их: - Быстрее, быстрее, не задерживайте!

От кареты уже шли им навстречу двое солдат.

Кристиан медленно, словно не веря самому себе, поднес руку Жанны к губам, поцеловал бессильно повисшие пальцы. В плечи Марка вцепились с двух сторон Патрик и Ян.

- Живее! - поторопил один из солдат.

Их провожали взглядами, взмахами рук, шепотом сквозь стиснутые зубы. Когда карета, увозившая Кристиана и Марка, тронулась, ржаво скрипя колесами, Жанна вдруг с криком кинулась следом.

- Кристиа-а-а-ан!

- Назад! - заорал офицер и побежал за ней, на ходу поднимая пистолет.

- Жанна, стой! - закричал Патрик, бросаясь к ней.

- Стоять! - наперерез принцу кинулись сразу двое.

Пробежав десяток метров, Жанна споткнулась, упала да так и осталась лежать в пыли. Офицер поднял ее, поволок от дороги, но девушка вырывалась и, всхлипывая, кричала бессвязно что-то непонятное. Навстречу к ним уже подбегали Ян и Артур ван Херек.

- Вы уж, господа хорошие, держите себя в руках, - мрачно сказал офицер, толкая Жанну в объятия Яна. - В следующий раз прикажу стрелять без разговоров...

Ночью Вета проснулась от странных звуков. Она подняла голову и, прислушавшись, поняла, что это чей-то плач. Приглядевшись, в неярком свете луны увидела она скорчившуюся на полу Жанну, захлебывающуюся слезами и молотящую кулаками по стене. Вета расслышала сдавленный вскрик:

- Ненавижу... ненавижу!

Зашевелился разбуженный Патрик - поднял голову, огляделся и быстро вскочил. Осторожно пробрался меж лежащими, поднял девушку, развернул к себе, обнял, прижал, стал гладить по вздрагивающим плечам. Жанна вцепилась в его руки и закричала во весь голос - так, что проснулись остальные:

- Это ты! Ты во всем виноват! Если бы не ты, ничего бы не было!

В скудном свете луны Вете показалось, что лицо принца залила мертвенная бледность. Но он лишь крепче обнял ее, нашептывая что-то невнятно-ласковое, и постепенно девушка притихла, лишь вздрагивая от слез. Мертвая тишина, в которой слышны были лишь эти двое, затопила комнату.

С того дня их стали развозить - по одному, по двое - почти каждый день. Криков и слез больше не было; уходящих провожали только взглядами и тяжелым молчанием. Патрик, видимо, знал, кого будут отделять и когда, потому что едва останавливались кареты, как он тихонько подходил к кому-нибудь и что-то шептал. Все это происходило незаметно и почти беззвучно для посторонних, но Вета обострившимся чутьем угадывала, как точно принц находит для каждого нужное слово то поддержки, то прощания. Знал ли он сам, когда и куда его увезут, Вета не могла понять. Но с каждым прощанием, с каждой новой потерей глаза его становились все темнее и жестче, и перед каждой станцией Вета замечала, как вцепляется Патрик в руку Яна, словно боится, что вот-вот их разлучат.

На одной из станций им разрешили подойти к колодцу - выпить воды и умыться; Вета, забывшая в карете свой платок, вернулась на дорогу. Патрик стоял возле кареты и остановившимся взглядом смотрел куда-то вдаль. Вета подошла тихонько, тронула его за руку:

- Ваше высочество...

От этого легкого, ласкового прикосновения Патрик вздрогнул, словно от удара, обернулся и, увидев ее, сделал шаг прочь. Лицо его исказила гримаса мучительного непонимания. Наткнувшись на огромный тополь, росший у обочины, принц остановился, словно удивившись. Вцепился побелевшими пальцами в ветки - и, уткнувшись лицом в жесткую кору дерева, разрыдался вдруг отчаянно и горько.


* * *


Их оставалось пятеро - Патрик, Ян, Вета, Жанна, заметно помрачневшая и замкнувшаяся со времени разлуки с Кристианом, и маленькая Агнесса Конен, тихая и забитая, как мышка. Вета вообще не могла понять, кому пришло в голову обвинить эту пятнадцатилетнюю девочку в участии в заговоре - тоненькая беленькая Агнесса, по ее мнению, была самым добрым и беззащитным существом в мире. В дороге она почти не поднимала взгляда, все время шептала молитвы, и в последнее время в глазах ее все явственнее мелькала тень безумия.

Стоял ясный и на диво жаркий день. На очередной почтовой станции их высадили из карет и оставили стоять прямо на дороге в окружении нескольких солдат. Редкой цепочкой арестованные растянулись по дороге. Вета запрокинула голову, ловя губами солнечные лучи. Здесь, вдали от шума большого города, воздух был удивительно свежим и чистым, почти прозрачным, его хотелось нарезать ломтями и есть с ножа. И почему-то верилось, что в такой замечательный день с ними не может, ну не может случиться абсолютно ничего плохого.

Вета зажмурилась. Может, это и есть только сон? Вот сейчас она откроет глаза, рядом прозвучит охотничий рог отца, взметнется пыль из-под копыт ее любимой Снежки, и Патрик осадит своего вороного, крикнет что-то с седла, улыбаясь во весь рот.

Патрик... Вета открыла глаза. Вон он, стоит в двух шагах, что-то тихо говорит Яну и улыбается. Улыбается совсем как прежде. Тоже надеется на лучшее?

Кстати, а какое сегодня число? Вета зашептала про себя, загибая пальцы. Выходило... а выходило, что если она не ошиблась в подсчетах, то сегодня - день ее рождения. Господи, неужели? Сегодня ей исполняется восемнадцать лет.

Она едва сдержала судорожный всхлип. Если бы... если бы она была дома. Уже с утра по коридорам плавали бы вкусные запахи - Балинда наверняка испекла бы к завтраку ее любимое печенье, а на ужин... о, на ужин! Какой у них был бы ужин! Конечно же, этот день Вета провела бы дома. Мама! Мамочка...

Мысли ее прервали испуганные крики. Вета стремительно обернулась - и шарахнулась в сторону. Прямо на них, взметая комья грязи, неслась карета, запряженная четверкой. Кучера на козлах не было, и уже отсюда видны были хлопья пены на мордах лошадей, слышно их хриплое дыхание.

- Понесли! - закричали рядом. - Берегись, понесли!

Упряжка пронеслась совсем рядом, чудом не задев. Вета прижалась спиной к корявому кривому дереву у обочины. И вскрикнула от ужаса. Высокая фигура в десятке метров от нее, вскрикнув, метнулась наперерез упряжке. Хриплое ржание, крик, отвратительный хруст... карета подпрыгнула и завалилась набок. Две постромки оборвались, и освобожденная лошадь умчалась прочь. Две оставшиеся завалились набок, одна устояла на ногах. Колеса кареты продолжали медленно крутиться в воздухе.

- Жанна! - Ян кинулся к дороге, с отчаянной силой толкнул карету. Патрик подлетел, вдвоем они навалились...

- Стоять! Стоять, кому сказано! - сразу четверо солдат бежали с разных сторон, срывая с плеч ружья. - Стреляю! Прочь оттуда!

- Вы, идиоты! - крикнул Ян, которого уже успели схватить за рукав. - Идите к черту! Или помогите ей сами, чтоб вас...

Их отстранили, карету, навалившись, подняли. Груда тряпья, лежавшая на земле, не шевелилась. Патрик резко побледнел, опустил руки. Потом упал на колени:

- Жанна...

- Пошел отсюда, кому сказано! - сразу несколько рук оттолкнули его, но он вырвался, снова опустился рядом с лежащей:

- Жанна!

Еле передвигая ослабевшие ноги, Вета подошла, глянула. Пышные черные волосы Жанны слиплись от крови, неестественно вывернутая рука, казалось, еще царапала землю. А тела не было. Совсем. Вместо него - груда чего-то красного. Вета зажмурилась, и ее вывернуло прямо на эту груду.

- Вот дура... - сказал пожилой солдат, и непонятно было, кого он имел в виду.

- Не дура, - возразил кто-то рядом. - Наоборот. Лучше уж сразу...

Никто не стал уточнять, что именно "сразу". Трое замотали цепью кандалов руки вырывающемуся Патрику и потащили его к арестантской повозке, еще один удерживал Яна, что-то бессвязно кричавшего. Про Вету словно забыли, а она, оцепеневшая от ужаса, отвращения и жалости, не могла сдвинуться с места...

С лихим посвистом кучера подлетела к станции еще одна карета - черная, без гербов и опознавательных знаков, встала у крыльца. Высокий грузный офицер выбрался оттуда, подошел, спросил лениво:

- Каторжные - здесь?

Солдаты-конвоиры переглянулись и подтянулись сразу, взяли под козырек.

- Так точно! - ответил самый молодой. - Извольте видеть, у нас тут...

- Мне совершенно все равно, что у вас тут, - перебил его офицер. - Я тороплюсь. Патрик Дюваль - кто?

- Вон, - один из солдат кивнул на Патрика, которого все еще пытались засунуть в повозку. - Брыкается...

- У меня не побрыкается, - проронил офицер и, подойдя, вроде бы небрежно, но точно ударил принца кулаком под дых. Патрик беззвучно сложился пополам и рухнул к ногам офицера. Офицер одной рукой схватил его за волосы, другой поднял на спине камзол и сорочку. - Так... все точно - родинка в виде креста. В карету его... - Он брезгливо оттолкнул принца ногой и отряхнул ладони. - Ян Дейк - кто?

- Я, - скрипнув зубами, отозвался Ян.

- Марш туда же, если не хочешь тоже угощения. Жанна Боваль - где?

На дорогу упала тишина. Солдаты переглянулись.

И в этой тишине Вета отчетливо поняла, что ей нужно сделать.

- Она... - начал было один, но Вета перебила его. Выпрямившись во весь свой невысокий рост, она смело взглянула на офицера и громко сказала:

- Это я!

Офицер окинул ее равнодушным взглядом и подтолкнул к карете.

- По начальству доложите: особое распоряжение, - отрывисто приказал он конвоирам. - Трое едут со мной, остальные валяйте дальше. И уберите эту падаль, - он презрительно поморщился, словно заметив, наконец, что произошло. - Развели тут... А вы, - он обернулся вглубь повозки, - запомните: не разговаривать, сидеть смирно, если не хотите неприятностей.

Он повернулся к ближайшему солдату:

- Офицер ваш с бумагами где? Я тороплюсь...

От станционного домика к ним торопливым шагом приближался начальник охраны.

- Зачем вы это сделали, Вета? - прошептал Ян.

- Молчите, Ян, - тихо ответила Вета. - Пожалуйста, молчите...

- Эй! - молоденький солдат подлетел к ним. - А эту... как ее звали-то? Нам же докладывать...

- Иветта, - громко сказала Вета. - Ее звали Иветта Радич.


Часть вторая

Каторга


Гряда невысоких скал, покрытых густым сосновым лесом, качалась перед глазами. Вверх-вниз, и казалось, конца не будет тряской, разбитой дороге, скрипу колес и проплывающим мимо высоким соснам. И когда за очередным поворотом сквозь деревья стал виден высокий забор, у всех вырвался вздох облегчения.

Лагерь, обнесенный высоким, в два человеческих роста, деревянным забором, выглядел обыденно и нестрашно. Больше страшила неизвестность. Трое осужденных, теперь уже почти каторжников, прижавшись друг к другу, молча смотрели на приближающиеся ворота. Крапал мелкий дождик. Закат был тоже серым, и дорога - серой. И все впереди казалось серым. Вета до боли сжимала пальцы. Тихонько позвякивали цепи кандалов, и прежней жизни оставалось - на несколько шагов до ворот.

Последние три дня пути - от станции - они почти не разговаривали. Вета молилась про себя. Там осталась Жанна... нет, Иветта Радич. Упокой, Господи, ее душу... как страшно, как страшно - был человек, и нет его. В горле стоял комок, но слез не было. А сама она? Теперь у нее другое имя и другая судьба. Кто знает, выиграла или потеряла она от этой замены. В любом случае, жалеть не станет. По крайней мере, здесь их - трое. А там она осталась бы, наверное, совсем одна. Вета жадно вдыхала сентябрьский воздух - здесь он ощутимо холоднее, чем дома...

Карета остановилась, офицер ловко выскочил наружу и зашагал к воротам.

- Эй! - раздался окрик откуда-то сверху, - кто такие?

Через верх забора перегнулся солдат с факелом в руке и с любопытством глазел на новоприбывших.

- Осужденные! - крикнул офицер, подходя к калитке и задирая голову. - Из столицы.

- А-а-а... Счас старшого позову, - донеслось в ответ.

Ян посмотрел на девушку и вдруг улыбнулся - очень мягко, и осторожно погладил ее холодные пальцы.

- Все будет хорошо, Вета, - проговорил он негромко, словно сам устыдился неожиданного своего порыва.

- Вылезайте, - угрюмо буркнул офицер, вернувшись.

С той стороны калитки маячила усатая хмурая физиономия. Офицер передал ему пакет с документами, хлопнул по плечу и, облегченно вздохнув, скрылся в глубине двора. Солдаты подтолкнули осужденных к калитке.

Вета оглянулась, жадным взглядом окинула хмурое небо, пыльную дорогу, деревья, подходящие едва ли не к самому забору. Все.

Охранник, принимавший их, ничем по виду не отличался от солдата - та же форма, такая же усатая физиономия. Только вместо треуголки - плоская круглая шапочка, в руках кнут, а на мундире нашиты непонятные знаки.

- Так... вы двое со мной, - он махнул направо, - а тебе - туда, - он подтолкнул Вету налево, откуда уже шел тяжелой походкой немолодой офицер с такими же непонятными знаками на мундире. - Пошли, - он подтолкнул юношей.

Патрик и Ян стремительно обернулись к ней. Вета едва сдержала вскрик. Их разлучают. Как она выдержит здесь - одна?!

- Пошла давай, - офицер не сильно толкнул ее в плечо. - Чего встала?

Они оглядывались, оглядывались до тех пор, пока поворот не скрыл их друг от друга. Патрик успел махнуть ей скованными руками. Что же с ней будет здесь? Что будет со всеми ними?

Офицер вел ее мимо приземистых деревянных сараев, мимо высокого двухэтажного дома, мимо маленькой круглой площади с высоким деревянным столбом посередине. Возле одного из сараев остановился, дернул разбухшую деревянную дверь:

- Сюда...

В небольшой комнате с низким потолком было почти пусто - дощатый стол, несколько стульев да огромный шкаф в углу. Офицер толкнул Вету на стул, вскрыл пакет с бумагами и углубился в чтение. Читал он, видимо, не очень хорошо - медленно, шевеля губами. Поверх бумаг глянул на девушку - изучающе, потом с недоверием, потом с недоумением.

- Тебе лет сколько?

Вета запнулась. Сколько лет было точно Жанне? Девятнадцать? Двадцать? Бог с ним, назовет свой возраст.

- Восемнадцать, - тихо проговорила она.

- Написано - девятнадцать, - хмыкнул офицер. - Ну-ну... на вид и шестнадцати не дашь.

Через минуту он недовольно пробурчал:

- Черт те что... Почему здесь написано - волосы черные? Ну-ка встань... росту в тебе сколько?

Вета поднялась послушно, хотя колени и руки у нее задрожали. Вот оно, вот оно! Сейчас все раскроется...

Офицер подошел к ней, бесцеремонно взял за подбородок, поворачивая ее лицо к свету. Вета вспыхнула и попыталась вырваться.

- Стой, не дергайся! На правой щеке три родинки... и где? Они кого нам прислали? Или у тебя паспорт поддельный?

Вета стиснула зубы и мотнула головой, высвобождаясь.

Офицер хмыкнул, бросил на стол пакет и, грохнув дверью, вышел из комнаты. Вета снова опустилась на стул. В горле комком стояли слезы. Только бы не заплакать...

Солдат у двери переступил с ноги на ногу и вздохнул. Сколько-то времени прошло - в коридоре застучали шаги, сквозь неплотно прикрытую дверь стал слышен оправдывающийся голос:

- Но, господин комендант, откуда же я знаю! А если с нас потом спросят? Да мне-то все равно, но вы ведь сами...

Резко распахнулась дверь; мимо вытянувшегося в струнку солдата в комнату вошел высокий, худощавый, немолодой человек в сером мундире. Начальник, поняла Вета.

- Вот она, господин комендант, - кивнул на девушку вошедший следом офицер.

Комендант взял со стола бумаги. Небрежно пробежал их глазами, тоже хмыкнул и окинул девушку оценивающим взглядом.

- Как тебя зовут? - спросил он негромко.

- Жанна Боваль, - ответила она.

- Да ну? - прищурился комендант.

Вета опустила голову.

Комендант подошел к ней, всмотрелся в лицо, то и дело переводя взгляд на паспорт. Потом вздохнул, положил бумаги на стол. Что-то непонятное промелькнуло в его глазах.

- Мне, в общем, неважно, - так же негромко сказал он, - зачем ты под чужим именем сюда рвешься. Это твое дело. Но все-таки - ох, и дура ты. Обратной дороги у тебя нет, и жизнь твоя уже кончена. Ты это понимаешь?

Вета молчала.

- Надеюсь, что понимаешь, - заключил комендант и грустно усмехнулся. - Пожалеешь ты о своем выборе, только поздно будет.

Он что-то неразборчиво сказал офицеру и неторопливо вышел из комнаты.

Вета проглотила слезы. Все. Больше нечего бояться. Осужденная Жанна Боваль, добро пожаловать... так, что ли? Прав этот человек - дура. Только обратной дороги нет теперь. Да и не было ее - с самого начала.

Потом все пошло очень быстро. Офицер снял с нее кандалы и заставил раздеться, осмотрел внимательно, нет ли на теле особых примет. Вета, непривычная обнажаться не то что перед посторонними, а и перед матерью, двигалась, словно во сне. Окончательно ее добил вопрос, заданный спокойно и словно между прочим:

- Девушка?

- Что? - не поняла она.

- Ты дура, что ли? - удивился офицер. - С мужиками спала?

- Да как вы смеете! - щеки Веты запылали, но офицер лишь пожал плечами:

- Нашлась недотрога... У нас тут не пансион благородных девиц, возиться с тобой. Я ж тебе по-доброму посоветовать хочу - чем скорее мужика себе найдешь, тем лучше будет. И пригрета будешь, и сыта...

Ей позволили одеться и снова надели кандалы. Потом пришел хмурый мужик с ножницами и остриг ее густые пепельные волосы почти под корень. Вета, оглушенная и раздавленная, молча сидела на стуле и смотрела, как падают на грязную простыню прямые длинные пряди. Сколько унижения... и сколько еще его будет. Да разве можно оставаться женщиной - здесь?

- Вещи свои покажи... - вывел ее из оцепенения окрик.

Так же молча Вета распутала узел, в который были связаны ее нехитрые пожитки.

- Ножа с собой нет?

Она молча покачала головой.

- Бери и айда...

- Куда?

- В барак. Место тебе найдем... Народу, правда, везде тьма, но хоть одно свободное, может, найдем. Ну, а не найдем, будешь пока под нарами спать, не сахарная. Как выбывет кто, мы тебя пристроим...

- Как выбывет? - не поняла девушка.

- А как у нас выбывают, - вздохнул офицер. - Чай, знаешь - сдохнет. У нас по-другому не будет...

Ведя ее чисто выметенным двором, офицер говорил:

- Режим у нас простой. Подъем на рассвете, по колоколу - и на работу. Тут все просто: бери больше - кидай дальше... только вот хилая ты, куда тебя приставят, не знаю. Ну да обживешься, ничего. Работа до заката, в полдень еда, быстренько пожрете - и снова-здорово, кайло да лопата, - офицер засмеялся. - Отбой тоже по колоколу. Бараки после отбоя запирают. Раз в месяц из соседней деревни священник приезжает, так в этот день работа короче - чтоб, значит, помолиться могли. К охране обращаться "господин конвойный" и кланяться за пять шагов, перед господином комендантом - за десять и шапку снимать. Сюда - видишь? - офицер открыл калитку в невысоком заборе, разделявшем двор на две части, - только в сопровождении солдат. Попадешься одна - тоже плети, вам тут делать нечего, ваша половина там, - он махнул на несколько невысоких, угрюмых, приземистых сараев в отдалении. - Норму выработки тебе определят. За невыполнение - ну, там по обстоятельствам, или жрать не дадут, или тоже плети. За каждую провинность отметка, кто за неделю больше трех наберет - того наказывают. Все поняла?

Вета молчала.

- Пока ты новенькая, кандалы с тебя не снимут. Недели две походишь, посмотрим, если хорошо будешь себя вести. У нас вообще-то на женщин редко их надевают, только на самых-самых. Будешь смирной - тебе же лучше будет. Нет - пеняй на себя.

Вета молчала.

- И вот еще что. Насчет мужиков. Мужик - дело твое, но беременных нам тут не нужно, поняла? Сама головой думай... можешь вон к лекарке сходить - она чего подскажет, - и, поймав изумленный взгляд Веты, добавил: - Это только с непривычки кажется, что некогда тут или возможности нет... а как припрет - быстро время находят. Где только не ловим, - офицер усмехнулся. - И то, мужиков-то много, а баб мало, все ведь люди живые...

Вета молчала.

- Пытаться бежать отсюда не советую, - продолжал офицер. - Во-первых, поймают сразу, и уж мало-то не покажется. Во-вторых, в наших местах загинуть недолго, летом и то волчья полно, а уж зимой вовсе к самому лагерю подходят. Сожрут в одиночку. Или в скалах заплутаешь, тут дороги-то нехоженые. У тебя ведь бессрочная?

Так же молча девушка кивнула.

- Что ты головой-то мотаешь? - разозлился вдруг офицер. - Хоть бы слово сказала, гляди, какая гордая...

- Бессрочная, - выдавила Вета.

- Ничего, обживешься. Впредь головой думать будешь... Тут тоже люди живут, - он хмыкнул, - хоть и воры-убийцы, а все ж живые...

Перед приземистым и длинным деревянным домом, похожим больше на сарай, он остановился, отворил разбухшую дверь, пропуская Вету вперед.

- Прямо и налево.

В нос ударил спертый, затхлый запах. Чем пахло, Вета, по отсутствию опыта, не смогла распознать, но вонь показалась ей такой сильной, что потемнело в глазах. Она остановилась, опершись о стену, судорожно вздохнула.

- Сомлела, что ли? Это с непривычки... Шагай давай...

Пол выскользнул из-под ног, что-то больно ударило в висок. Узел с вещами вывалился из ослабевших пальцев и откатился в сторону.

- Ишь, нежная какая... - проворчал офицер, переступая через лежащее у его ног хрупкое тело.


* * *


Высокий, худой, подтянутый мужчина в сером мундире смотрел на Патрика и Яна с откровенной неприязнью. Понять его было можно - мало проблем на голову, еще одной недоставало. Разговаривал он с ними холодно и сухо, но вполне вежливо. Рассеянно просмотрел сопроводительные бумаги, бросил их на стол, поморщился:

- Куда я вас дену? У меня ни в одном бараке свободных мест нет...

Он окинул юношей оценивающим взглядом.

- Добро бы еще крепкие вы были, а то ведь... на здешнем пайке ноги протянете через месяц. Ладно. Поставлю вас пока на верхний уровень, а там поглядим, - и добавил, усмехаясь: - Вы, благородные, поди, и лопату-то в руках не держали никогда...

- Не по чину, - дерзко отозвался Ян. Патрик промолчал.

Комендант кивнул:

- Вот-вот. Только языками работать и можете... Но имейте в виду: народ здесь простой, господскому юмору не обучен. Если не хотите неприятностей, языки попридержите. За грубость охране и начальству у нас плети полагаются. Да и вообще... не столица вам тут, ясно?

Он открыл дверь в коридор и крикнул:

- Варга! Найди там что-нибудь не очень рваное да башмаков две пары...

И повернулся к друзьям:

- Переоденетесь... Ваши кружева да позолота тут быстро облетят. А за серебряные пуговицы и прирезать могут ночью...

Да, подумал Патрик, это он прав. Они уже ловили на себе недоумевающие взгляды. Какими неестественными, чужеродными выглядели здесь, среди одинаково серых лохмотьев, их камзолы - пусть и потрепанные, грязные, но все еще красивые и богатые, отделанные тесьмой и кружевом, слегка обмахрившимся в дороге.

Приземистый, потный комендантский денщик швырнул им ворох тряпья и снял кандалы. Одежда, доставшаяся им, была ношеной, но целой и вполне еще крепкой. И даже по росту, хотя в куртку Патрика можно было завернуть двоих таких, как он, а Яну оказались коротки рукава рубашки. Башмаки - неудобные и грубые, но все-таки лучше, чем легкие туфли, в которых и сейчас не жарко, а зимой, наверное, замерзнешь насмерть. Переодеваясь, Патрик украдкой отодрал от камзола несколько пуговиц, вытащил из карманов припрятанные монеты и кольцо. Пригодятся, подумал он. Когда солдат снова надел на них кандалы - уже другие, с попятнанной ржавчиной цепью, Патрик осторожно просунул под правый браслет рукав рубашки. За дорогу эти браслеты стерли им запястья до багровых ссадин.

Сумерки опустились на лагерь очень быстро, и все вокруг плавало в сером тумане и казалось нереальным, словно во сне. Это не может случиться с ними, нет, они проснутся сейчас, и все будет по-прежнему. По-прежнему, усмехнулся Патрик. Прежней жизни больше нет. У входа в приземистый барак он случайно коснулся руки Яна и почувствовал, как дрожат у того совершенно ледяные пальцы.

- Новеньких принимайте, - буркнул конвойный неизвестно кому и, пригнувшись, вышел.

После полутьмы на улице тусклый свет нескольких лучин казался ярким. Воздух в бараке был мутным, под потолком висел чад - не то от табачного дыма, не то от спертого, затхлого запаха, не то, казалось, от нечистого дыхания почти полусотни людей. Маленькое, затянутое бычьим пузырем окошко под самым потолком днем, наверное, даже в солнечный день почти не давало света. Длинные, грубо сколоченные двухэтажные нары терялись в темноте.

Оба они на мгновение растерялись. Потом Патрик, подобрав цепь кандалов, шагнул вперед и негромко, но отчетливо проговорил:

- Бог в помощь...

В тот же миг в бараке стало тихо. Все головы повернулись к ним, множество глаз разглядывало - изучающе, недоверчиво, равнодушно, презрительно.

- Ну, здравствуйте, коль не шутите, - откликнулся, наконец, один из каторжников - маленький, кривоногий, смуглый, с черными небольшими глазками.

Удивительно ловко он соскочил с нар и подошел к ним, и заходил вокруг, осматривая друзей со всех сторон.

- Благородные, - протянул он. - А откуда?

Ян и Патрик переглянулись.

- И так видно, - пробурчал от окна второй - высоченный детина с всклокоченной бородой, одетый лучше других. - Видно птицу по полету, добра молодца по соплям. Столичные, стало быть, штучки... Так? - рявкнул он. - А ну-ка, подите сюда!

Ян и Патрик опять переглянулись - и не тронулись с места.

- Вам неясно сказано? - гаркнул детина.

- Где тут места свободные есть? - спросил Патрик так же негромко, словно не слыша его.

- Ты слышал, что я сказал? - прищурился каторжник. - Или вы, такие гордые, привыкли, чтоб к вам сами на поклон ходили?

Не отвечая, Патрик медленно пошел вдоль рядов, всматриваясь в заваленные тряпьем, рваными одеялами, засаленными куртками нары, выискивая свободное место.

- Ты! - рявкнул детина. - Ну-ка, проучите их! - обернулся он к двум стоящим рядом - таким же здоровым мужикам, у одного из которых не было правого глаза, а второй носил на лице шрам, начинавшийся у правого виска и теряющийся в нечесаной бороде.

Ян вовремя сообразил, чем дело пахнет, и, расталкивая плечами всех, попавшихся на пути, прорвался к принцу - как раз вовремя для того, чтобы резким ударом сложить пополам шрамолицего, метившего пудовым кулаком Патрику в лицо. Патрик, видимо, тоже все понял и быстро присел, уходя от удара одноглазого, который, не ожидая промаха, наткнулся на приятеля и вместе с ним рухнул в проход.

Ян и Патрик молча прижались спинами, сжав кулаки. Оба в тот момент с благодарностью вспомнили мессира Эжера, учившего их не только благородному искусству фехтования, но и преподавшего азы простонародного кулачного боя - просто так, как говорил он, на всякий случай.

Загомонивший было барак вновь смолк.

- Та-а-ак, - протянул детина и грязно выругался. - Значит, вот как... Что ж, мы не гордые, мы сами к вам придем... - он слез, наконец, со своего места на нарах и прохромал к ним. - Можем и поклониться, если господа того хотят, - он отвесил издевательский поклон под сдавленные смешки остальных. - Так, что ли?

- Пошел вон, - холодно и равнодушно сказал ему Патрик.

Смуглый человечек, отскочивший было в угол, снова забегал вокруг них.

- Не нравится? - тихо поинтересовался он и размахнулся, чтобы ударить, но опустил руку. И заорал вдруг, глядя на Патрика: - Ты, сволочь!! Ты думал, тебе в этой жизни все даром будет, да? Ты думал, только ты имеешь право чужой жизнью распоряжаться? Аукнулись коту мышкины слезки, порадуется теперь твой папаша! Да ты сдохнешь, сдохнешь здесь вперед меня, я еще порадуюсь, на тебя глядя! Есть в жизни правда, есть! - он торжествующе потряс кулаком. - И на твой род нашлась управа, кровопийца!

Словно повинуясь незримому приказу, на них набросились со всех сторон. Каторжники, словно озверев, кидались в свалку, толкая друг друга, стремясь нанести хотя бы один удар. Их было слишком много - с одной стороны, на руку, потому что они мешали друг другу, с другой - кулаками они владели все-таки лучше. Спустя несколько минут и Яна, и Патрика сшибли с ног и, наверное, затоптали бы, если б не ворвался охранник.

- А ну прекратить! - заорал он. - Давно кнута не получали, сукины дети?!

Кнутом прокладывая себе дорогу, охранник расшвырял дерущихся. На полу остались лишь несколько затоптанных мало не насмерть бедолаг да Ян с Патриком, которые, впрочем, почти тотчас поднялись, озираясь, пока не увидели, наконец, конвойного и не опустили сжатые кулаки.

- Кто начал драку?! - рявкнул охранник.

- Они, - загомонил барак, указывая на новеньких.

- Очень интересно, - протянул тот. - Только прибыли - и уже порядки свои устанавливать?

Он наотмашь хлестнул Патрика кнутом. Тот пошатнулся, но устоял. Опустил вскинутые было руки и промолчал.

- Тебе тоже? - точно так же конвойный хлестанул и Яна, упавшего от боли на колени, и буркнул: - На первый раз достаточно. Всем спать! - рявкнул он, разворачиваясь к выходу.

Хлопнула дверь, на несколько секунд в бараке стало тихо.

- Откуда... этот... тебя... знает? - выдохнул Ян, осторожно ощупывая лицо. Красная полоса набухала на щеке и виске, чудом не достав глаза. Патрику повезло чуть больше - удар пришелся частью по шее, частью по груди, где спасла одежда.

- Эй, вы двое! - окликнул их детина. - Вон, там два места есть - одно в углу, одно у двери. За прописку заплатите хлебом, слыхали? По пайке с каждого завтра утром и столько же вечером.

- Обойдешься, - процедил Ян, идя к двери.

Напрасно он вглядывался в полутьму, ища указанные свободные места. Люди лежали и сидели вповалку, так плотно, что, казалось, нож вставить некуда. Заметив их недоуменные взгляды, тощий молодой парень, почти подросток, сидевший, сгорбившись, почти у самого выхода, чуть отодвинулся, открыв узенькую полоску наваленного тряпья.

- Здесь можно лечь, - тихо сказал он. - Одному. А второму - там, - и мотнул головой чуть дальше, к углу.

- Я лягу здесь, - негромко предложил Патрик Яну, - а ты иди туда. Там дует, наверное, меньше...

- Послушай, - нерешительно спросил Ян у мальчишки, - а нельзя тут с кем-то местами поменяться? Чтобы нам рядом...

Подумав, парнишка кивнул.

- Давай. Я иду туда, в угол, а ты ляжешь здесь. По пайке хлеба с каждого.

Ян и Патрик переглянулись.

- Согласны, - хором сказали оба.


* * *


Первые дни чего-то нового всегда кажутся длинными - это Вета знала по себе. В пансионе, впервые оторванная от дома, очутившаяся среди большого количества девочек - пусть и хороших, ставших затем любимыми подругами, но все-таки совершенно чужих, она не чаяла дождаться первого воскресенья, чтобы забиться в уголок большого сада и, закрыв глаза, полностью отдаться мыслям о доме. Во дворце, в самые первые дни после назначения фрейлиной, дни растянулись, словно резина, и хоть и были они наполнены удивительными и приятными встречами, восторгом, новизной, любопытством, но все же с утра до вечера проходила, казалось, целая жизнь, а ночи казались передышками в недельном марафоне. Круговорот новых и старых, забытых, имен, лиц, событий, запахов и звуков ошеломлял ее, сбивая с ног.

Так же длинно тянулись первые дни тюремного заточения - отчасти, правда, из-за того, что были они совершенно пустыми, наполненными лишь страхом и отчаянием, но никак не событиями. Лучи солнца, проходящие через ее камеру, ползли неимоверно долго. Вета тогда думала, что сполна выпила чашу горя и отчаяния. Как же она ошибалась...

Вечерами и ночами она лежала, пряча лицо в ладонях, и глотала слезы, боясь плакать громко, пока усталость не бросала ее в омут тяжелого сна. Ей все время снился дом. Мама, отец, прежняя жизнь, казавшаяся теперь совсем нереальной, иногда - танцевальная зала и почему-то принцесса Изабель. Вета просыпалась с мокрыми глазами и до рассвета плакала. Рядом сопели, чихали, чесались соседки; несло запахом немытого тела, вонью из полуоткрытых ртов. Днем было тяжелее, но проще - некогда было думать, нужно вставать, двигаться, жевать пустую похлебку, идти на работу...

В первое утро Вета получила огромный ворох грязного солдатского белья и бадью с водой. Через полчаса на руках вздулись пузыри; ломило спину, Вета задыхалась, а руки и ноги казались налитыми свинцом. Мешали кандалы, путаясь, за все цеплялась цепь. Еще одна прачка - огромная, волосатая баба - косилась на девушку не то презрительно, не то сочувственно, но молчала.

В первый же день Вета осталась голодной, потому что норму не выполнила даже наполовину. В бараке она упала на нары, совершенно обессиленная, и тихо заплакала. Почему там, на станции, погибла Жанна, а не она? Это было бы быстрее и проще...


Лагерь гранитного карьера, в народе звавшийся Волчьей Ямой, разделялся на две половины. Одна половина вмещала двухэтажный дом, в котором жил комендант, несколько офицерских домов, казарму для солдат и баню для начальства и охраны. К забору примыкала загородка для скота; мычанье коров, крики петухов по утрам придавали всему этому вид обычной деревни. На веревках сушилось нехитрое бельишко. В стороне - кухня, откуда тянуло запахами то каши, то похлебки, часто пригорелой; потные, распаренные женщины с закатанными по локоть рукавами то и дело сновали из дверей, отмахиваясь от гогочущих солдат. Стоящая чуть поодаль кузница с утра до ночи оглашала округу звоном молотов о наковальню.

Вторая половина - шесть угрюмых, приземистых, длинных деревянных бараков, отгороженных невысоким забором, - резко отличалась от первой и видом, и даже запахом. Здесь пахло голодом и отчаянием. По периметру забора - помост для охраны, в центре - небольшое свободное пространство, главное украшение которого - столб и козлы для наказаний и колокол, подававший сигналы подъема и отбоя. Под ногами - камень, на горизонте - скалы, тучи комаров и мух летом, на работу и с работы - строем, при виде коменданта или охраны кланяться, снимая шапки. После отбоя бараки запирают, один день для молитв в месяц и работа в карьере от зари до зари, а зимой - при свете факелов.

Кормился лагерь частью своим хозяйством - многие из солдат держали коров, свиней, птицу; частью тем, что привозили в качестве налога из ближайших - всего день тряской езды на телеге - деревень. В полудне пути от лагеря притулился хуторок, в котором жили семьи солдат. В соседней с лагерем лощине раскинулось кладбище, и хоронили на нем всех рядом - и каторжников, и вольных. Отпевал умерших священник, приезжавший из соседней деревни.

Вета и Патрик с Яном оказались в разных бараках. В одном из бараков был отгороженный тряпьем угол для женщин. Тряпье, впрочем, существовало лишь для видимости - каждую ночь то одна, то другая из товарок Веты перебиралась под бок к очередному дружку-покровителю. Ночей Вета ждала с ужасом, сжималась в клубочек, то и дело боясь почувствовать чью-нибудь похотливую лапу на своих плечах. Однако пока ее не трогали - то ли присматривались, то ли опасались - благородная, - Бог весть.

На встречи с друзьями просто не оставалось времени. Не было времени даже на то, чтобы умыться. Конечно, и Вета, и Патрик с Яном использовали любую минуту, чтобы хотя бы увидеть друг друга, обменяться беглыми улыбками, а если повезет - перекинуться несколькими словами. В единственный более-менее свободный день в месяц они выискивали место подальше от остальных каторжан - если везло, удавалось относительно спокойно поговорить.

Дом коменданта стоял чуть в стороне от всех остальных построек и резко контрастировал с прочими и внешним видом, и даже, казалось, запахом. В нем пахло хлебом, а в бараках и на центральной "площади" - голодом. Комендант Штаббс, высокий, жилистый, с отменно прямой военной выправкой мужчина лет сорока с небольшим, больше всего напоминал собой стальной клинок. Светло-серый мундир, прямые седые волосы, небольшие умные глаза цвета стали... даже голос у него был словно металлический. Он появлялся на территории редко, но знал, казалось, все и про всех. Имя его было Август Максимилиан, а история появления здесь - загадочна. Говорили, что когда-то он был офицером гвардейского полка, а сюда попал за дуэль. Говорили, что он авантюрист из морских пиратов, перешедший на сторону короны добровольно, за что его наградили ссылкой сюда. Говорили... много чего про него говорили. Но и боялись, и, как ни странно, уважали.

Но комендант комендантом, а полсотни человек охраны - и солдаты, и штатские надзиратели - представляли собой ту еще публику. Волчья Яма - последнее место, куда нормальному человеку хотелось бы попасть, поэтому сюда, как и осужденных, солдат отправляли лишь отпетых, таких, которым терять было нечего. Основным аргументом у них считался кнут, а наградой - кулак. Не имея возможности драться между собой, нерастраченную энергию они направляли на головы и спины каторжников. Зуботычины считались пустяками, а язык, на котором объяснялись они между собой и с каторжниками, состоял из нормальных слов лишь на одну четверть.

Выживать каждому приходилось в одиночку.

Яну и Патрику было проще, чем Вете, - их двое. Вырванные из привычной жизни, стиснутые, словно прессом, всеми правилами этого жестокого маленького мира, они не расставались теперь ни на минуту, словно боясь потерять то последнее, малое, что у них осталось, словно в каждом для другого жила частица дома. Они почти не разговаривали, потому что вспоминать было слишком больно, мечтать о будущем - безнадежно, а в настоящем не существовало ничего такого, что требовало бы внимания и работы ума. Засыпая, стиснутые со всех сторон чужими людьми, они инстинктивно старались прижаться друг к другу, отодвигаясь от соседей. Шагая в строю, порой касались друг друга локтями, точно проверяя, здесь ли, не исчезло ли то единственное, что еще важно. Работали в паре, хотя сначала их пытались разъединить, поставить с другими - не обращая внимания на угрозы и свист кнута, оба упрямо делали по-своему. Прикрывали друг другу спину при частых и жестоких стычках в бараке, выживая вместе, а не поодиночке.

Это были обычные проверки новичков на прочность, устанавливавшие затем их место в каторжной иерархии. Как во всякой стае, пусть даже собранной в одном месте не своей волей, в бараке существовала строгая лестница отношений, и не дай Бог кому - нарочно или по незнанию - нарушить этот порядок. Даже спальные места на нарах распределялись по строгой схеме.

Самое лучшее - в углу у окна - принадлежало неписанному начальнику, чья власть порой значила больше, чем власть коменданта рудника. Главарем барака считался Хуглар - тот самый детина, с такой яростью встретивший Патрика и Яна в первый день. Он отбывал на каторге пожизненный срок и обстоятельства своего появления здесь не только не скрывал, но и гордился ими; не без основания - в прошлом подручный атамана знаменитой банды, наводившей ужас на все земли окрест столицы, Хуглар прославился изощренной жестокостью, с которой убивал своих жертв. Двое его товарищей - Сэмджи и Папаха - попали на каторгу с ним вместе, и троица эта за год сумела подчинить себе всех остальных обитателей барака. Оба возлежали рядом со своим королем у окна и ведали распределением спальных мест.

Чуть ниже Сэмджи и Папахи, но намного выше остальных стоял Джар - маленький, смуглый, кривоногий и удивительно некрасивый, похожий на хорька хищной улыбкой. Был он злой, молчаливый и сильный. Откуда он и почему попал сюда, не знал, кажется, никто, кроме Хуглара, который, конечно, об этом не распространялся. Но было в Джаре что-то такое, особенное, выделявшее его из толпы. Умное лицо, правильная, несмотря на ругательства, речь наводили на мысль, что этот человек получил неплохое образование, и в повадках его порой проскальзывало что-то не простонародное. Джар был лекарем. Об этом никто не говорил вслух, потому что сослан сюда Джар был со строгим запрещением лечить, поэтому все делали вид, что о знаниях его никто не догадывается. Благодаря Джару барак легче остальных переносил болезни, быстрее залечивал раны, нанесенные в многочисленных потасовках. В первые дни Ян и Патрик не раз ловили на себе пристальные взгляды этого странного человека - хмурые, не то изучающие, не то оценивающие. Тем не менее, Джар никогда не упускал случая уколоть друзей - и лучше бы уж были кулаки, чем едкие его насмешки.

Средний, серый, уровень составляло большинство - те, кто счел за лучшее не высовываться; не обладавшие достаточной силой или нахальством, но и счастливо умевшие не высовываться настолько, чтобы привлечь к себе внимание. Все они платили дань своему некоронованному повелителю, взамен имея какую-никакую защиту в разборках с обитателями других бараков. Нары, тянувшиеся вдоль стен, были отданы им тоже в строгом расчете, ибо и между собой они были неравны.

На нижней ступени лестницы стояли разные, по каким-то причинам не вписавшиеся в систему и, в основном, молодые, каторжники. Был среди них, правда, щупленький мужик лет за сорок - Верег, ювелир, осужденный за подделку драгоценных камней. Его особенно не трогали - отчасти потому, что из дома приходили ему регулярные посылки, которые самому ему почти не перепадали - большая часть уходила Хуглару, остатками кормился остальной народ. Спал Верег у двери, но в углу, дававшем небольшую защиту от сквозняка и запахов из коридора. Был Яфф, молоденький парень, тот самый подросток, с которым обменялись местами Ян и Патрик, - изгой, с которым не хотели лежать рядом даже самые презираемые. Попавший сюда за изнасилование восьмилетней сводной сестры, парень этот считался здесь "девочкой" и исправно обслуживал почти весь барак; он занимал самое продуваемое и неудобное место - прямо у входной двери; его же обязанностью было выносить утром черное ведро, источавшее неописуемый аромат и стоявшее прямо под его постелью (ведро, как ни странно, переехало с ним вместе на новое место - к вящему неудовольствию соседей). Был Йонар, калека, к которому, впрочем, относились с некоторой даже жалостью - он лишился ступни три года назад, а до этого принадлежал к "среднему классу" за хитрый, изворотливый ум и способность стянуть все, что плохо лежит. Когда-то он обитал в середине, но потом был сослан ближе к выходу.

Прибывавших "проверяли на прочность" обычно по одному, но с этими двумя дело не заладилось. Будь новоприбывшие обычными осужденными, их, наверное, вскоре оставили бы в покое, наскоро впихнув в какую-никакую нишу человеческих взаимоотношений. Но имена и титулы непонятных новичков сыграли с ними одинаково добрую и злую шутку. С одной стороны, их опасались трогать как все непонятное - а вдруг ошибка, вдруг они снова взлетят на ту высоту, с которой упали было - глядишь, и вспомнят недавних товарищей по несчастью? С другой стороны, каждому грела душу мысль, что вчерашний господин - теперь такой же раб, и как сладко плюнуть ему в лицо, мстя за собственную поруганную жизнь. Их попытались опустить на самый низ, но упрямые мальчишки упорно лезли на рожон и не желали подчиняться не ими написанным правилам. Хлебную дань, установленную Хугларом, - пайка с каждого в неделю - они платить отказались. Первый месяц драться друзьям приходилось почти каждый день; порой не спасало даже грубое вмешательство охраны, не особенно разбиравшейся, кто прав, кто виноват, и угощавшей кнутами всех попадавшихся под руку.

Скоро барак понял, что избивать строптивых новичков почти бесполезно - ума не прибавляет, да и разборки с солдатами мало кому по душе. Возникла мысль об убийстве, но ее отбросили - страшно, вдруг последствия будут, ну их к черту. Что ж, можно пойти другим путем. С некоторых пор у барака не стало более приятного развлечения, как подставить этих двоих под какие-нибудь мелкие придирки со стороны охраны и начальства.

Попадался, в основном, Патрик. Ян гораздо быстрее друга понял, что попытки качать права здесь ни к чему хорошему не приведут, кроме лишения пайка, увеличения нормы и прочих наказаний. Патрик же, в силу особенностей характера, не мог пройти мимо любой несправедливости, которую, как ему казалось, он в силах был бы разрешить. У него хватало ума не воевать с ветряными мельницами, не выступать против того, что сейчас, по своему положению, исправить он не мог. Но если он видел, как кого-то несправедливо наказали, лишили причитавшегося ему по праву или просто обидели, - влезал, зачастую рискуя нарваться сам. Надо сказать, что уверенный голос и спокойствие выручали его часто; порой бывало достаточно уверенности или бесстрашия, перед которым пасовали те, кто привык иметь дело с более слабыми. Тем не менее, не раз потом Ян или пытался делиться с другом, оставленным без ужина, своим пайком (Патрик, разумеется, отказывался), или, ругаясь вполголоса, промывал тому кровавые полосы, оставленные кнутами солдат. Гораздо чаще, впрочем, это бывали синяки от кулаков самих же "обиженных".

Ежеминутное напряжение, постоянная готовность к дракам, стычкам, окрикам и ударам ломало душу в стократ тяжелее голода и непосильной работы. Молодость и крепкое здоровье помогало переносить недоедание и физическую нагрузку, и усталость еще не успела превратить их в согнутых, экономных в движениях, вялых стариков. Но как привыкнуть к тому, сколько людей в любое время дня или ночи могут и имеют право унизить, ударить, пнуть тебя, если всю жизнь ты встречал со стороны окружающих лишь уважение и почтительные поклоны. И Ян, и Патрик (тем более Патрик - наследный принц, подчинявшийся лишь королю-отцу) не могли заставить себя кланяться и опускать глаза при встрече с охраной и комендантом, как того требовали правила. Даже одетые как все, даже в кандалах, обросшие клочковатыми бородками, с уродливо обрезанными волосами, они выделялись из общей толпы и тем самым еще больше бросались в глаза, навлекая на себя новые неприятности. Походка, взгляды, повороты головы и интонации - все выдавало в них господ и оттого злило окружающих, наглядно показывая им, кто здесь для чего рожден. А шваль, в большинстве своем составлявшая обитателей карьера, и сама прекрасно знала, как велика меж ними пропасть, и не любила, когда им напоминали об этом.

Ни Ян, ни Патрик не делали никаких попыток хоть как-то сблизиться с новыми товарищами. Да у них и не получилось бы этого. Барак отвергал их, как отвергает один биологический вид другой, полностью несовместимый. Смешно было бы надеяться найти здесь друзей, да они и не пытались. В первые месяцы им приходилось едва ли не спать по очереди, ежеминутно ожидая из темноты кулака, ножа или острого камня. Правда, постепенно отношение к ним изменилось. После того, как принц спас от кнута Папаху, заболевшего и не сумевшего встать по сигналу, спокойно доказав, что любой, даже и ссыльнокаторжный, имеет право на получение лекарской помощи (и процитировав соответствующие статьи указа, которые, разумеется, были здесь известны как "до Бога высоко, до закона далеко"), барак притих. К Патрику потянулись с робкими просьбами объяснить, есть ли у них вот такое и вот такое право, и присвоили прозвище "Умник". Принц не спорил и не возражал, но втихомолку однажды пошутил:

- Знал бы, что дело так повернется, заучил бы на память весь сборник указов, касающийся осужденных на каторжные работы. А то ведь помню-то только примерно, вот и приходится присочинять.

Интересно, что прозвище это не прижилось, и его сменило другое, звучащее теперь черной насмешкой, - Принц. Кличка эта прочно пристала к Патрику и стала теперь не титулом, а чем-то вроде имени. Крещеных имен здесь придерживался едва ли не каждый десятый, а половина вообще его не помнили. Ян морщился - ему слышалось в этом изощренное издевательство, но Патрик махнул рукой. "Хоть горшком назови, если им от этого легче", - сказал он как-то.

Вечерами, после отбоя, друзья иногда разговаривали шепотом. Первое время они, словно сговорившись, не касались прошлого. Слишком больно было вспоминать, слишком сильный контраст с тем, что их окружало... как много они потеряли, от этого впору в петлю лезть. Потом, когда потрясение улеглось, они обсуждали случившееся по возможности отстраненно, как логическую задачку - просто чтобы не сойти с ума.

- Все равно, - сказал как-то Патрик. - Хоть убейте меня, не могу понять. Ну не было у отца врагов - таких. Недоброжелатели - да, есть, спорных вопросов, сам знаешь, очень много, но чтобы вот так, чтобы ножом...

- Может, Стейф? - предположил Ян.

Патрик мотнул головой.

- Вряд ли. Стейф бы скорее на меня кинулся, а не...

- Кстати, принц, - медленно проговорил Ян, - а тебе не приходило в голову, что враги могут быть не у Его Величества, а у тебя?

- Приходило, - согласился Патрик. - Но... несерьезно все это. Меня до недавних пор в расчет не принимали вообще, я же, - он усмехнулся, - фигура номинальная.

- Это сначала номинальная, а потом реальная. Ты не думаешь, что заговор этот был не на короля, а на тебя, Патрик?

Принц помолчал. Потом кивнул так же медленно:

- Все может быть, но... маловероятно, Янек. Нет, это все-таки на Его Величество...

- Ты знаешь, на кого я думаю, - полувопросительно проговорил Ян.

- Знаю, - кивнул Патрик. - Сам думаю на него, хотя это не в его стиле...

- Почему нет? А если ему нужно было все-таки подставить тебя?

- Зачем? Начнется чехарда с наследованием, с...

- Именно! А в чехарде легче урвать себе кусок.

- Давай подумаем, - оживился принц. - Смотри: допустим, кто-то - сейчас не важно, кто именно - хочет меня убрать. Совсем. Допустим, ему это удается. Тогда получается, что прямых наследников трона - только малыш Август. Который седьмая вода на киселе и не факт, что...

- Но жив король!

Патрик посмотрел на друга.

- Янек... отцу осталось совсем недолго. Думаешь, почему он так торопился передать мне дела? Король умирает, Янек. Лекарь не скрыл от нас, да отец и сам знает: год, максимум два...

- Но тот, кто затеял заговор, может не знать об этом! - перебил Ян. - Он-то рассчитывает на то, что Его Величество проживет в добром здравии еще лет хотя бы пятнадцать... до тех пор, пока не вырастет Август.

- Если даже и так - зачем, Ян, зачем? Зачем вешать себе на шею возможные проблемы в будущем, если их можно избежать?

- А если этот кто-то не хочет видеть тебя на троне? - горячо спросил Ян.

- С чего бы?

- Откуда я знаю? Мало ли с чего! С того, что ты, как дурак, лезешь во всякую бочку затычкой! С того, что ты им не нужен - такой... особенно после истории со Стейфом! А при ныне царствующем короле у него будет еще сколько-то времени для того, чтобы повлиять на события... А потом может родить сына ее высочество принцесса Изабель - вот тебе и еще один наследник.

- Слишком много "если" и "может", - усмехнулся Патрик, - для того, чтобы решиться на такое. Либо у него должны быть веские причины...

- Не успели вы поговорить с отцом, принц...

- Не успел, - вздохнул Патрик. - Все равно... слишком много натяжек для такой версии, - и, помолчав, добавил: - Боюсь, что правды мы теперь уже никогда не узнаем...

- Скорее всего, - вздохнул и Ян.

В другой раз Ян сказал в сердцах:

- Еще немного, и мысль о побеге станет моим единственным утешением...

- Как и моим, - усмехнулся принц, вытягиваясь на нарах и закрывая глаза.

- Так в чем же дело? - оживился Ян.

- Угу... а дальше что?

- Ну... надо подумать...

- Вот именно. Куда ни кинь, вариантов - только клин. В смысле, если побег - то потом или восстание поднимать, или в разбойники... и это без шуток. Ты мечтал о такой карьере?

- Чем не идея? - пожал плечами Ян.

Патрик приподнялся, открыв глаза, и серьезно взглянул на него:

- О чем ты говоришь, Ян? Бунт против законного короля? За кого ты...

- А лучше гнить здесь всю жизнь? - зло перебил его Ян.

- Не лучше, - тихо ответил Патрик. - Но против отца я не пойду никогда. Пусть сколь угодно несправедлив был приговор, но... Его Величество прав просто потому, что он прав. Против отца я не пойду, - повторил он. - Понимаешь?

- Понимаю, - буркнул Ян, отворачиваясь.


* * *


Климат северо-восточной части страны сильно отличался от мягкого, прибрежного климата столицы. Зима здесь начиналась раньше и тянулась дольше; уже в сентябре наступала осень, а лето было жарче и засушливее столичного. Горная гряда, рассекавшая страну с севера на юг, в какой-то мере защищала от постоянных степных ветров с востока. Но ночи в горах даже летом были холоднее равнинных, и утренний иней мог покрывать траву уже в начале октября.

Нынешняя осень выдалась, однако, удивительно мягкой. Уже кончался октябрь, а солнце грело почти по-летнему, и ярко-синее небо и желтизна листьев разбавляли угрюмое величие гор. Старые каторжане говорили, что такой теплой осени не припомнят за последние лет семь. Ночи были ощутимо холодными, но днем жаркие лучи бросали в пот. Впрочем, в карьере, где не было никакой защиты от палящего зноя, хватало с избытком и этого непрочного тепла. Лето здесь не любили; зимой можно согреться работой, но махать киркой в раскаленном котле карьера летом - удовольствие еще то.

Новичков пугали рассказами о зимних морозах, когда птицы замерзают на лету; о снежных заносах, во время которых, случалось, плутали даже идущие из барака в барак; о волках, подходящих к самому карьеру и нападающих на неосторожных. Рассказывали и о весенней распутице, где ноги утопают в грязи по щиколотку или протекают крыши бараков от тающего снега. Вета слушала такие рассказы вполуха. Ей вполне хватало ужасов нынешних.

Каждый раз, выходя из барака, она с надеждой обводила взглядом площадь. Хоть на мгновение - увидеть, улыбнуться на бегу, чуть заметно махнуть рукой и заметить ответный слабый взмах. Если уж нельзя поговорить, за руку взять... Все трое искали любую возможность, чтобы перекинуться хотя бы парой слов, но удавалось это так редко. Жизнь в бараках текла обособленно, почти не соприкасаясь.

Когда прошел первый шок, Вета поневоле начала присматриваться к товаркам по несчастью. Женщин в лагере было немного - всего около трех десятков человек, и каждая из них прежде была бы последней, с кем Вете хотелось бы завязать знакомство. Она и здесь не стремилась к общению, но невозможно лежать рядом на нарах и не соприкоснуться локтями. Оттого ли, что нравы в бараках разные, или же просто Вета, мягкая от природы, не обладала нахальством и бесстрашием Патрика и Яна и подчинялась более охотно, но ее не испытывали на прочность так, как юношей. А может, дело было в том, что "хозяйка" женской половины барака - худая, стремительная и черная, как грач, отцеубийца Лейла - не прониклась к новенькой особенной ненавистью. Так или иначе, очень сильной неприязни девушка не почувствовала. А лежащая на нарах рядом с ней молоденькая, младше Веты, девочка-проститутка Алайя испытывала к своей знатной соседке даже некоторое дружелюбие и охотно посвящала ее во все тонкости нехитрого лагерного быта. И, казалось, совсем не обращала внимание на замкнутость и неразговорчивость аристократки. Сама Алайя угодила на каторгу за убийство одного из клиентов, требовавшего особенно извращенных удовольствий; историей этой она охотно поделилась с Ветой в первый же вечер.

Первые две недели тянулись для девушки невыносимо медленно. Потом время побежало быстрее. И когда однажды работа закончилась раньше, и по карьеру прокатился облегченный вздох: "На молитву...", Вета удивилась: всего месяц прошел? Ей казалось, что минула сотня лет.

На центральной площадке выстроились ровными рядами и опустились на колени все - и каторжники, и солдаты, и даже сам комендант. Обнаженные головы, редкие в толпе платочки женщин, склоненные угрюмые лица, распевные слова молитв, произносимые сиплым, но громким голосом. Как не похоже это на скромную церковь пансиона, на роскошные службы во дворце... где теперь отец Анохим, исповедовавший ее в столице? Живет себе, наверное, спокойно... У здешнего священника сизый нос пьяницы, лысина во всю голову и неожиданно густой бас, напомнивший ей вдруг голос короля. Вета чуть подняла голову, осторожно повела глазами по рядам. Вот они, две высокие фигуры рядом... о чем думают? Вспоминают ли прошлое, как она сейчас?

Слезы покатились по щекам девушки. Бог отвернулся от них. Все эти невыносимо долгие дни она молилась про себя, прося... чего? Теперь уже и сама не знала. Смерти? Грех великий, сказал бы отец Анохим. Сил? Зачем они... десять лет, она или умрет здесь, или выйдет старухой.

На исповеди она не смогла говорить - снова расплакалась. Низенький, толстоватый священник терпеливо ждал - а потом, вздыхая, произнес условные слова, не дожидаясь ответа своей новой прихожанки.

Жить можно и здесь - эту фразу офицера Вета не раз потом вспоминала. Можно. Только если не вспоминать. Забыть, кем ты была до и кем станешь после - если вообще станешь. Можно, если не думать, не чувствовать, задавить в себе все, потому что любая мелочь бьет наотмашь, намного больнее, чем должна бы. Солнце светит - почти как дома. Больно. Мозоли на руках - что сказала бы мама. Больно. Остриженные волосы. Больно. Не думать, не видеть, не слышать. Вечером валиться на нары и переставать быть.

И только редкие, такие редкие взгляды и улыбки друзей искрами вспыхивали в черноте. Вот только жаль, что они всегда вдвоем; если бы хоть несколько минут поговорить с Патриком - наедине.


Один из дней конца октября, все такой же не по-осеннему жаркий, принес ей неожиданные новые переживания. Ранним утром, выходя из барака, увидела девушка идущую от ворот к дому коменданта важную даму в сопровождении нескольких офицеров. Таким неестественным и чужеродным было это зрелище - хорошо одетая, красивая, богатая леди, а не серая и сгорбленная женщина в платке и истрепанном мешковатом платье, что Вета уставилась на нее в изумлении и несколько секунд стояла, провожая ее взглядом. Презрительное выражение на лице той показалось девушке знакомым... и она охнула, прижимая руки к щекам, и отвернулась поспешно. Господи Боже! Герцогиня Анна фон Тьерри! Или ей мерещится?

Но это действительно была она, герцогиня, и Вета попятилась, заматывая голову платком. Не приведи Боже, узнает! Может, конечно, и пройдет мимо, а может, и спросит, почему под именем Жанны Боваль прячется совсем другая девушка. И что тогда? Уж точно ссылка в другое место, ее разлучат с тем, ради кого она пошла на это. Нет, ни за что! Сгорбиться, измазать лицо золой, чтобы не заметили, не разглядели в оборванке прежнюю фрейлину. Сердце ее гулко колотилось. Зачем здесь эта герцогиня, кой черт ее сюда принес? Зачем же, зачем?

Весь этот день лихорадочное волнение носилось в воздухе. Охрана зверела больше обычного, окрики конвойных хлестали едва ли не ежеминутно, а после работы женщин загнали в барак, велев не высовываться. Визиты важных лиц и начальства радости никому не приносят, тем более, неожиданные. Впрочем, комендант, которого Вета мельком видела у ворот, особенной тревоги не проявлял и казался таким же спокойным и невозмутимым, как обычно. На мгновение Вета даже посочувствовала ему: размещать высоких гостей ему предстояло в своем доме, больше негде, а общаться с язвительной и ехидной герцогиней - счастье, безусловно, великое. Вете, по крайней мере, этого бы не хотелось.

Перед отбоем, однако, ей пришлось выйти на улицу - ее очередь была топить в бараке печь. За дровами нужно идти через площадь к дровяному сараю у ворот, но Вета кралась в обход открытых мест, прижимаясь к баракам, намотав платок до самых глаз и опустив взгляд. Столкнувшись с кем-то по дороге, она машинально извинилась, не поднимая головы, и юркнула было дальше, но крепкая, осторожная рука удержала ее.

- Здравствуйте, Вета...

- Ян! - поднимая голову, воскликнула девушка радостно и остановилась, забыв про дрова. И удивилась - один! - Ох, Ян... как я рада вас видеть!

- Взаимно, - улыбнулся виконт и торопливо огляделся. - Давайте отойдем в сторону и хоть минуточку поговорим...

Оба спрятались за угол барака.

- Как вы, Вета? - ласково спросил Ян. - Здоровы?

- Вы один? А где Патрик? - вырвалось у Веты.

Ян помолчал, улыбка слетела с его лица.

- Что-то случилось? - встревожилась девушка.

- Разве вы не знаете? Наш принц в очередной раз влип в историю, - ответил он невесело.

- Где он? - резко спросила Вета.

- Тише, - Ян осторожно взял девушку за руку. - У столба...

- Где?! - с ужасом переспросила Вета. - За что?

Попасть к столбу считалось самым тяжелым наказанием - по крайней мере, среди женщин. Наказанного притягивали за высоко поднятые над головой руки к деревянному столбу, стоящему в центре лагеря, и оставляли на ночь или на сутки - в зависимости от провинности. За несколько часов все тело деревенело от неподвижности, нельзя было ни на минуту ни расслабиться - железные браслеты впивались в руки, ни уснуть, а пытка бессонницей считалась самой страшной - утром-то на работу, и норму спрашивали по всей строгости, невзирая на то, где ты провел ночь - в бараке ли на нарах, или у столба. Рядом со столбом стояла бадья с водой и ковш, но осужденный не мог сам дотянуться до него, и все зависело от милосердия солдата, охранявшего несчастного: захочет - даст напиться, а нет - терпи. Если прибавить к этому дождь, ветер или зной, кучи насекомых весной и летом, то становилось понятно, почему попасть к столбу считалось самой страшной карой.

- За что?? - с ужасом переспросила Вета.

Ян хмыкнул.

- Знаете - сегодня утром пожаловало высокое начальство?

- Знаю, - кивнула Вета. - Среди них герцогиня фон Тьерри... только я ее не видела, нас загнали в барак и приказали не высовываться... слава Богу, я так боялась, что она меня узнает!

- Нужны вы ей, - фыркнул Ян. - Помните, тогда, на балу - помните, какими глазами она на наше высочество смотрела?

Вета невесело рассмеялась.

- От нее аж искры летели тогда. Только он ей - ни слова, ни полслова...

- Да, - кивнул Ян. - Что вы, Патрика не знаете? Он же обручен был...

Вета опустила голову.

- Словом, все это дело прошлое, а вот теперь... черт ее знает, зачем она пожаловала. После работы выстроили нас возле барака, пошла она вдоль рядов... Возле нас остановилась, Патрика увидела... Узнала сразу. Подошла к нему вплотную и что-то тихо сказала... с улыбочкой такой мерзкой. А он ей ответил, спокойно очень, и тоже ни слова не разобрать... по-моему, на латыни. Мы с ним стояли не рядом, а через несколько человек друг от друга, я и не понял, что именно. Герцогиня даже в лице переменилась, отпрянула от него да как завизжит: "Негодяй! Хам!" - и бац! пощечину ему. Патрик - заметьте, очень осторожно и аккуратно - ее руку удержал и опять что-то говорит - и опять не слышно, что именно. Тут мадам вовсе чуть удар не хватил. А генерал, ее сопровождающий, обернулся к Штаббсу и говорит: "Примерно наказать грубияна...". Ну и.... Десять плетей и - к столбу на всю ночь. Вон, стоит теперь, - он мотнул головой в сторону площади и горько усмехнулся. - Знаете, как народ радовался...

- Чему?!

- Ну, как же... Господина, пусть и бывшего, - и плетями. Он теперь такой же, как все здесь... преступник, которого можно унизить или вообще засечь до смерти. Бальзам на душу... Били-то при всех. Так эти... кричали: "Так ему, так ему! За нас за всех! Еще добавьте!". Глас народа, - он выругался и виновато посмотрел на девушку. - Простите, Вета. Ладно, капрал вмешался. Неужели вы ничего не слышали? А Патрик... он даже не вскрикнул ни разу... только губы искусал...

- Господи... - прошептала Вета, - а я ничего не знала... не слышала... видела - у столба кто-то стоит, но не обратила внимания. - И дернулась: - Пойдемте, Ян...

- Куда?

- Мне нужно его увидеть!

- Вета, - Ян осторожно задержал ее. - С наказанными запрещено разговаривать. К нему все равно не подпустят никого...

- Пусть! Мне нужно его увидеть!

- Вета... - Ян разговаривал с ней осторожно и ласково, как с больным ребенком. - Поверьте мне, ему от ваших визитов будет не легче, а совсем наоборот. Вы же знаете, Патрик не выносит жалости.

Она опустила голову.

- Но хоть что-нибудь я могу для него сделать?!

- Самое лучшее, что мы можем, - терпеливо сказал Ян, - это сделать вид, что ничего не произошло. Честное слово.

Вета подняла на него глаза, полные слез. Ян усмехнулся и осторожно погладил ее по плечу.

- Идите, Вета. Скоро отбой.

Вот-вот должен был пробить колокол. Возвращаясь торопливым шагом в барак, Ян сделал круг и пошел по центральной площадке. Солнце уже село, одинокий факел разбрасывал по площади причудливые тени. Неподвижная высокая фигура у столба, казалось, сливалась с деревом.

Ян огляделся. Солдата рядом не было - не то отошел, не то отозвали. Ян быстро подошел.

Патрик услышал шаги, но не обернулся. Он стоял, прислонившись лбом к столбу, и только время от времени шевелил поднятыми над головой руками. В неярком свете факела отчетливо виднелись на его обнаженной спине следы плетей. Рубашка валялась рядом.

- Патрик... - тихо позвал Ян.

Тот обернулся - и чуть улыбнулся прокушенными, вспухшими губами.

- Ты...

- Ты... как? - пробормотал Ян, не зная, что сказать.

Патрик фыркнул.

- Лучше всех! Только никто не завидует...

- Пить хочешь?

- Очень, - Патрик облизнул губы, поморщился. - Солдат за водой пошел, сейчас вернется. Не переживай, у меня охранник нормальный, зря не зверствует. Наоборот. Говорит мне: "Ты, парень, не стой столбом, ты руками шевели, шевели, и с ноги на ногу переминайся, чтоб кровь не стояла. А то потом встать не сможешь". Вот я и... танцую, видишь... - он опять чуть улыбнулся и добавил: - Иди-ка ты отсюда, друг любезный, а то не ровен час увидит кто - и встанем рядом, как два аиста, на всю ночь. Иди, иди...

- Иди, иди, - прогромыхал рядом гулкий бас, - он верно говорит, гуляй, парень. Я ничего не видел, но и ты совесть имей, не красуйся здесь...

Пожилой, кряжистый солдат в расстегнутом мундире тяжело поставил рядом со столбом деревянное ведро, полное воды. Деревянным ковшом зачерпнул от души, поднес щербатый край к губам Патрика. Тот дернулся, припал - и, захлебываясь, стал жадно пить, торопясь и кашляя.

- Тише, тише, - пробурчал солдат. - Не все сразу, а то проку не будет. В рот воды набери - и держи ее, чтоб смочить и язык, и горло. И осторожнее - холодная. Эх, вы... графья вельможные, всему вас учить надо...

Следующий ковш солдат вылил на голову Патрика. И, обернувшись, напустился на Яна:

- Ты тут еще? А ну, пошел вон, а то щас начальство крикну!


Утро было ясным и очень холодным. Ян торопливо одевался, надеясь до того момента, как погонят на работу, еще раз забежать на площадь. Но разбухшая дверь барака отворилась, и он увидел Патрика. Уже одетый, тот шел, почему-то улыбаясь, обычной своей походкой, и только внимательный взгляд рассмотрел бы в его движениях скованность.

- Привет, - сказал принц, подходя.

- Вернулся, - зло пробурчал рядом Джар. - Мало, значит, всыпали...

Патрик не обратил внимания, хлопнул Яна по плечу.

- Ты почему такой кислый? Не выспался, что ли?

- Ты как? - спросил Ян, вглядываясь в его лицо.

Принц был серо-бледный, под запавшими глазами залегли темные круги. Но он улыбался - вот что самое странное.

- Слушай, Янек, я таких птиц на рассвете слышал! - сообщил Патрик со странным восторгом. - Ей-Богу, никогда не знал, что они поют так здорово. Помнишь, у нас в саду жил один соловей? Тоже ведь пел, но чтоб так - никогда. А еще - тут такие, оказывается, звезды по ночам - с ума сойти! Вот бы месье Бовэ сюда, он бы от зависти телескоп разбил...

- Погоди... - пробормотал Ян. - Ты сам-то как? Ты в порядке?

Патрик перестал улыбаться.

- Раскрой глаза и перестань меня жалеть, - тихо и резко сказал он. - Ты думаешь, я спятил? Янек, мне очень плохо. У меня зверски болит все на свете, я замерз, как не знаю кто, и спину огнем жжет. И если я перестану смеяться, я упаду прямо здесь же и начну выть, как побитый щенок. Но они, - он мотнул головой в сторону, - этого от меня не дождутся. Понял? Поэтому прошу тебя - перестань...

- Понял, - с облегчением пробормотал Ян.

Весь этот день Патрик был таким же, как обычно. В строю, когда гнали на работу, вполголоса комментировал особенно выдающиеся реплики конвоира - и соседи молча давились хохотом. Так же помогал калеке Йонару нагружать тачку, невзирая на его возражения. Так же яростно работал киркой и лопатой. И только Ян видел, какой синеватой бледностью наливается его лицо, как дрожат руки и срывается дыхание. Их поставили сегодня на самый нижний уровень, в воздухе висела белесая пыль, и уже через несколько часов обоих скручивало кашлем.

Незадолго до перерыва на обед, вывалив очередную порцию камня в бадью подъемника, Ян угодил колесом пустой тачки в яму и опрокинул свое "транспортное средство" набок. Ругаясь, он пытался перевернуть тачку, когда рядом с ним загрохотали деревянные колеса, и крепкая рука схватила оглоблю рядом с ним. Джар легко поставил тачку в нужное положение, крепко выматерился на "вельмож, которые ни головой, ни руками работать не могут" и вдруг сказал Яну тихо:

- Передай своему приятелю, пусть он не рвется так, а то сыграет куда подальше уже к вечеру...

- Что? - Ян сжал кулаки. - Ты...

- Погоди, - Джар успокаивающе положил руку ему на плечо. - Ты не о том подумал, парень. Я просто хотел сказать, пусть этот принц недоделанный немножко побережется и не скачет, как конь.

Ян молча и непонимающе смотрел на него.

- Смотри, - Джар вздохнул, - твой приятель сейчас пытается доказать всем, и самому себе тоже, что ему бессонная ночь у столба и десять плетей - тьфу. А его умный организм так не считает и сопротивляется изо всех сил. Наверняка у него уже жар начинается... Умному организму сейчас надо бы полежать в уголочке, а глупый хозяин не дает. Хозяин держится на ногах только на силе воли и на упрямстве. Знаешь, что это такое? А сила воли не бесконечна, и упрямство тоже. И если этот умник будет рвать жилы, то он или, потеряв осторожность, вниз сыграет, или же, вернувшись в барак, свалится так, что наутро не встанет. И заработает очередную порцию... неприятностей. Поэтому пусть он перестанет работать, как каторжный, - Джар усмехнулся, - и царапается потихонечку. Ясно? Мы прикроем.

В продолжение этой тирады Ян совершенно ошалело смотрел на угрюмого, иссеченного шрамами каторжника, легко и спокойно разговаривавшего с ним на языке придворных мудрецов.

- Что смотришь? - Джар хмуро сплюнул. - Думаешь, откуда я такие слова знаю?

- Нет, но... - Ян все еще не мог прийти в себя.

- Ты, умник, про такого Джаргеддина абу-Альхейра слышал?

Ян потряс головой. Это имя было при дворе запретным уже лет десять, но несколько рукописей в дворцовой библиотеке были написаны этим странным человеком - лекарем, мудрецом, ученым, обвиненным в черной магии десять лет назад, лишенным прав и титула, высеченным публично на главной площади и сосланным... куда именно, никто толком не знал. Мальчишками они с Патриком пытались выяснить подробности того громкого дела у дворцового лекаря, но тот отмахнулся испуганно и закрыл рот ладонью. Тем не менее, в столичных госпиталях потихоньку продолжали пользоваться лекарствами, составленными по рецептам знаменитого Джаргеддина, и нынешнее поколение лекарей не раз поминало его добрым словом.

- Это... вы? - выдавил Ян.

- Я, - тихо сказал Джар. - Что, не похож? А я ведь тебя знаю, Ян Дейк. Помню тебя... И принца вашего помню. И...

Рядом свистнул кнут надсмотрщика.

- Что, крысьи дети, встали? А ну живо за работу!

- В общем, ты меня понял, - заключил Джар и покатил свою тачку к подъемнику.

День растянулся, как дорога в пустыне. Вечером, выбравшись наверх, Ян полной грудью вдохнул такой свежий здесь воздух и на мгновение закрыл глаза. На небе уже высыпали первые звезды. Ян обернулся к Патрику - и увидел, что тот шатается.

Загребая башмаками густую пыль, колонна каторжников потянулась к лагерю. Бодро топающие рядом солдаты закинули арбалеты за плечо и громко гоготали, обсуждая удовольствия завтрашней увольнительной.

- Ох, как я сейчас буду спать, - сказал Патрик мечтательно, тоже запрокинув голову и глядя в небо. - Сейчас как упаду и как усну...

- Эй! - раздалось сзади. - Кто тут у вас Патрик Дюваль?

Ян осторожно толкнул принца кулаком в бок и прошептал:

- Кажется, опять тебя...

- К коменданту! - закончил, подбегая к строю, щуплый молоденький солдат. - Срочно!

- Какому черту я опять нужен, - процедил Патрик сквозь зубы, выходя из строя.


* * *


- Ну, здравствуйте, ваше высочество, - услышал он, войдя, и повернулся на голос.

Герцогиня Анна фон Тьерри стояла у окна, выделяясь изысканностью и хрупкостью осанки на фоне мутного стекла. Рыжие ее волосы были забраны в высокую прическу, зеленое платье подчеркивало все линии фигуры. Патрик машинально подумал, что декольте дамы могло бы быть менее откровенным. Герцогиня смотрела на него ярко-зелеными глазами и улыбалась. Коменданта в комнате не было.

Патрик коротко и неглубоко поклонился, подхватив цепь кандалов.

-Здравствуйте, мадам, - ответил он.

Она смотрела на него с насмешкой, смешанной с жалостью.

- Гордый принц, - проговорила Анна, - до чего довела вас судьба. Сейчас вы больше похожи на юного бродягу-оборванца.

- Да, мадам, - равнодушно ответил Патрик.

- Вас это совсем не интересует? - чуть удивленно спросила герцогиня.

- Нет, мадам, - ответил он все так же равнодушно.

После паузы Анна отошла от окна, указала на стул.

- Садитесь, ваше высочество. Вина хотите?

- Нет, благодарю. - Патрик прислонился было к стене, но вздрогнул, выпрямился. Опустил скованные руки, обвел взглядом небольшую, аккуратную и строгую комнату. Посмотрел на герцогиню: - Я вас слушаю, мадам. Чему обязан?

Анна села к столу. Несколько секунд она всматривалась в лицо принца, потом проговорила:

- Что ж, значит, к делу. Не стану вас задерживать, Патрик. Я имею честь предложить вам деловое соглашение.

- Я весь внимание...

- Предлагаю вам вот что, - Анна опять вскочила, отошла к стене. - Хотите уехать со мной?

- Куда?

- Патрик, я хочу вам помочь, - заговорила герцогиня, поглядывая на дверь. - Я могу... в моей власти вытащить вас отсюда. Я увезу вас за границу, вы возьмете новое имя, вас никто не станет искать. Принц Патрик умер - и все дела. Вы умны, образованны, вы можете поступить на службу или в гвардию... ну, не знаю, там будет видно. Без средств к существованию не останетесь, это я вам обещаю. У вас будет свой дом, вы сможете жить свободно, Патрик... - она умолкла. Посмотрела на него. - Вы согласны?

Патрик медленно проговорил:

- Что я буду должен?

- Что? - не поняла Анна.

- Предполагается, что все это я получу не даром. Что я буду должен вам взамен?

Герцогиня усмехнулась.

- Вы умны, принц. Хорошо, я скажу. За это вы должны будете остаться со мной, пока я этого хочу.

Патрик помолчал.

- То есть...

Анна подошла к нему.

- Патрик, мы взрослые люди, так что не будем играть словами. Вы станете моим любовником - вот, что я хотела сказать. До тех пор, пока я этого хочу.

Он усмехнулся.

- С этого и надо было начинать...

- Патрик... - Анна подошла еще ближе, коснулась его рукава. - Принц, я... я люблю вас, разве вы еще не поняли? Я хочу вас так, как только может женщина хотеть мужчину...

- Вот этому я верю, - проговорил он, не двигаясь.

- Патрик... уедем отсюда, уедем! Нам будет хорошо вместе, поверьте. Я дам вам все - свободу, деньги, почет, спокойную жизнь... женскую ласку, наконец. Я многое могу, вы не будете разочарованы. Многие мужчины мечтали бы оказаться на вашем месте. Я знаю, у вас была невеста, но... она ведь потеряна для вас, вы же понимаете. Я хочу спасти вас, я хочу помочь вам! - Анна гладила его по щеке.

Патрик отстранился, отошел к окошку.

- Что вы мне ответите? - спросила герцогиня.

- Отвечу "Нет", - тут же отозвался Патрик.

- Но почему?!

- По двум причинам, сударыня.

- Каким же, о Господи?

- Первая: я не могу оставить здесь своих друзей.

- Кого?

- Своих друзей, мадам. Здесь, со мной, Ян Дейк и..., - он запнулся, - Жанна Боваль. Я не смогу их оставить.

- Но, Патрик... ну, хорошо, я что-нибудь придумаю. Жанна - это такая черненькая, высокая, да? Не обещаю насчет девушки, но Яна я точно смогу вытащить, обещаю... Ну, а вторая причина?

- Вторая - я не торгую любовью, мадам.

- Что?! - прошептала она.

- Я не торгую любовью, мадам, - отчетливо проговорил принц. - Я не люблю вас, простите. И не смогу дать вам того, о чем вы просите.

Несколько секунд герцогиня не могла вымолвить ни слова.

- Ты... ты... - она задыхалась от ярости. - Ты хоть понимаешь, дурак, от чего ты отказываешься?

- Понимаю, мадам, - невозмутимо ответил Патрик.

- Идиот! Я предлагаю тебе - свободу! Ты понимаешь? Сво-бо-ду!!

- Я вполне свободен и здесь, - он пожал плечами.

- Да неужели? - язвительная улыбка исказила ее лицо. Она шагнула к нему, дернула цепь кандалов так, что принц вздрогнул и зашипел от боли. - Это ты тоже называешь свободой? Эту дыру, где каждый...

- Кандалы, мадам, - сказал он, улыбаясь, - ни чувств, ни мыслей не сковывают. А все остальное мне неважно.

- Тебя забьют здесь до смерти, - сказала она сквозь зубы, приближаясь вплотную, так, что Патрика обдало запахом ее терпких духов.

- Значит, это судьба, - пожал он плечами.

Анна резко метнулась к столу. Дрожащей рукой наполнила бокал вином, залпом выпила и несколько минут стояла, не двигаясь. Молчал и Патрик.

Потом она обернулась к нему и криво улыбнулась.

- Ладно, принц... Забудем.

- Простите, мадам, - поклонился он, - но...

- Ладно, все. Нет - значит, нет.

- Простите...

- Патрик, - она овладела собой, - я попрошу вас никому не говорить о нашем разговоре.

- Разумеется, мадам... Вы что-то еще хотите сказать мне?

- Да... еще, - она виновато улыбнулась, - еще я прошу вас об услуге. Сделаете?

- Я весь внимание, мадам, - снова склонился он.

- Послезавтра я уезжаю и... неизвестно, когда еще приеду в вашу страну. Поужинайте со мной сегодня, хорошо? Не откажете? Бог знает, когда еще мы увидимся. Только ужин - ничего более. Вы и я, на двоих. Вас не затруднит?

- Благодарю вас, мадам, - тихо сказал Патрик. - С удовольствием. Только...

- Что?

- Если можно, то не сегодня, а завтра.

- Но... почему?

Патрик смущенно улыбнулся.

- Я не спал ночь и... боюсь, что вместо галантного собеседника вы получите сонного сурка. Я на ногах не стою...

- Ах да, простите. Да, конечно, я не подумала. Тогда завтра, хорошо?

- Хорошо.

- С начальством я договорюсь. Спасибо вам, Патрик...

- Не за что, мадам, - он поклонился на прощание и повернулся, чтобы уходить, но Анна задержала его. С женской жалостью коснулась его щеки кончиками пальцев.

- Похудел-то как... Все, иди, иди.


Выйдя во двор, Патрик пошатнулся и едва удержался на ногах. Почти теряя сознание, налетая на встречных, побрел он к бараку и еле добрался до своего угла на нарах. Спать, спать. Только спать.

- Что? - налетел на него Ян. - Что от тебя хотели?

- Завтра, Янек, - пробормотал принц, падая на нары и отворачиваясь к стене. - Все завтра. Спать...

Чернота накрыла его с головой.

Патрик не слышал ничего - ни сигнала побудки, ни возни соседей, ни окриков дневальных. Ни появления сердитого солдата, который подошел к нему как раз в тот момент, когда дневальный собирался пнуть его ногой. Солдат хмуро объявил:

- Этого велено сегодня не трогать и на работу не гонять.

Ян озадаченно пожал плечами и тоже отступился.

Солнце уже давно прочертило барак косыми лучами, когда Патрик открыл, наконец, глаза и с удивлением огляделся. Дело, кажется, близилось к обеду... или нет, уже намного больше. Тупо гудела голова, знобило. Тихо, только снаружи едва слышны голоса. Где все? Его не тронули, не сдернули на работу? Но почему?

Несмазанная дверь со скрипом отворилась, в комнату вошел, пригнувшись, старый солдат, стороживший его прошлой ночью у столба.

- Где тут Дюваль? Ну вот, ты и есть. Спишь, что ли? Царствие небесное проспишь. Вставай, пошли.

- Куда?

- На кудыкину гору. Вставай, тебе говорят.

Осторожно Патрик перекатился на бок и встал. Он уже догадывался, в чем дело.

Его привели в отдельный барак, служивший охране и начальству баней. Сейчас в нем было пусто, гулко и зябко. Звеня ключами и гулко кашляя, солдат снял с него кандалы, и Патрик с наслаждением развел руки, вспоминая заново свободные движения.

- Не радуйся, - пробурчал солдат, собирая и укладывая цепи, - не надолго. Раздевайся вон и топай мыться. Мыло, мочалка, гребень - все на лавке, тазы у стены. И клочки твои с физиономии сбрить надо... Вымоешься - не одевайся, погодь, я лекаршу приведу.

Есть ли большее счастье на свете, чем тишина, горячая вода и возможность помыться, не торопясь, без окриков охраны? Патрик долго мылился, с наслаждением обливался теплой водой, осторожно касаясь мочалкой плеч и стараясь не дотрагиваться до исхлестанной спины. Потом солдат велел ему сесть и, повязав грязный передник поверх мундира, начисто выскоблил щеки и подбородок острой бритвой. Мелькнула мысль: "Чуть бы глубже!", и Патрик горько усмехнулся.

Когда он вышел из мыльни, зябко ежась и кутаясь в полотенце, в коридоре ждала его невысокая решительная женщина в белом переднике поверх черного потрепанного платья. "Лекарка", - догадался Патрик.

- Ты, что ли? - сурово спросила женщина. - Ну-ка, покажись. Да не жмись ты... что я, мужиков не видела голых, что ли? Так... штаны надевай и иди за мной.

Она привела его в маленькую комнатку, примыкавшую к бане. В комнате было чисто, почти пусто и пахло чем-то сладковатым и тревожным. Патрик опустил узел с одеждой на широкую лавку и вопросительно взглянул на женщину.

- Меня зовут Магда, - сказала она, не глядя. - Я лекарка здешняя.

- Магда, - гулко кашлянули у двери, - ты его, главное, в красивый вид приведи, чтоб госпожа не испугалась. Вон, гляди, руки-то у него какие полосатые...

- Иди отсюда, дядя Берт, - так же, не глядя по сторонам, отозвалась женщина, звеня пузырьками. - Сама знаю.

Солдат потоптался у двери и вышел.

- В общем, так, принц... или кто ты там, - сказала Магда, подходя к нему со склянкой и ворохом чистого полотна. - Бинтовать спину я тебе не буду, потому что бесполезно. Смажу, аккуратненько прикрою чистым полотном, и больше ничего не сделаешь. А руки перевяжу, чтоб и правда госпожу не пугал.

Патрик опустил глаза на темные рубцы, оставшиеся на запястьях от кандалов, и вздохнул.

- Ложись давай... и постарайся не дергаться. Хочешь орать - ори, только не дергайся и мне не мешай. Иначе колотушкой по голове огрею, понял?

- Понял, - пробормотал он, укладываясь на лавку и вцепляясь зубами в костяшки пальцев.

... - Ну, вот, - заключила Магда через какое-то время, - вполне прилично. Болит?

- Ммм... - промычал Патрик.

- Поболит - и перестанет. А ты молодец, не пикнул даже... Теперь выпей вот это, - она протянула ему щербатую чашку, - чтобы лихорадку снять. Завтра скажу солдату, чтобы привели тебя еще раз. Одевайся...

Одежда была чистая, глаженая и по размеру. Боже мой, а он и забыл, какое это счастье - чистая красивая одежда, плотно и ловко обхватывающая тело. Серебристый камзол с голубой вышивкой на широком воротнике, чистые серые чулки, голубые панталоны, голубые туфли с пряжками... И - парик, с точностью воспроизводивший его прежнюю волнистую золотую копну. Патрик тихонько рассмеялся. Ну, конечно, вряд ли Анне фон Тьерри могла понравиться нынешняя его прическа - едва пробивающийся светлый ежик, колючий и некрасивый.

- Магда, у тебя зеркало есть? - спросил он, застегивая пуговицы на камзоле. Рукава, обшитые кружевом, аккуратно прикрыли бинты на запястьях.

Женщина обернулась - и замерла.

- С ума сойти... - вымолвила она и зачем-то смущенно поправила черные волосы. - Какой же ты... Значит, ты и вправду принц?

- У тебя зеркало есть? - снова спросил Патрик.

- Откуда... - она опустила голову. - Нет, конечно... Хочешь - вон в тазик с водой посмотрись...

- И так хорош, - снова раздалось от двери. - С ума сойти! Меня прямо так и тянет поклониться, - солдат вздохнул. - Эх, парень... Ну, пошли, что ли... твое высочество.


Патрик давно не был так счастлив, как в этот вечер. Он забыл обо всем на свете. Осталась только уютная теснота комнаты, хрусталь бокалов, высокое золото свечей, ронявших отблески на рыжие волосы его собеседницы. Тишина, темнота по углам, терпкая сладость вина и звон столового серебра. И - смех красивой женщины напротив, непринужденные изящные разговоры, состязания в остроумии. Герцогиня фон Тьерри еще в столице показала себя замечательно эрудированной и умной собеседницей. Злость на нее ушла, и теперь Патрик просто наслаждался беседой. С ней приятно было спорить, она не обижалась на шутки и с удовольствием подхватывала цитаты из сочинений древних авторов. И Патрик уже не помнил, что за дверью - грубые окрики солдат и бессмысленный рабский труд, что по окончании этого ужина его снова ждут кандалы и грубые нары в бараке, что он уже давно - не его наследное высочество принц Патрик, а осужденный каторжник, существо без чести и без воли. Достаточно было нескольких теплых и умных слов, чтобы спала сковывавшая его скорлупа вечной настороженности и отчаяния, чтобы он вновь стал самим собой - веселым мальчиком, принцем, привыкшем к всеобщей любви.

Вот только бинты на запястьях напоминали об ином. И спина при каждом неосторожном прикосновении к спинке стула или к стене вспыхивала болью.

Патрик так изголодался, что едва сдерживался, чтобы не наброситься на еду, как дикий зверь, забыв и об этикете, и о приличиях. Анна заметила это и сказала с легкой насмешкой:

- Принц, оставим пока разговоры. Ешьте, я вижу, вы голодны. - И добавила смущенно: - Я могла бы и сама догадаться...

- Мадам....

- Анна, Патрик. Сегодня - просто Анна. Здесь нет никого, кроме нас с вами, а нам сейчас не нужны чины, верно? Ешьте, не стесняйтесь.

"Ну уж, не дождешься", - подумал Патрик. Он еще не забыл, как управляться с дюжиной столовых приборов, и смог овладеть собой настолько, что даже поддерживал застольную беседу. А мелькнувшее во взгляде Анны восхищение его выдержкой доставило ему почти детское озорное удовольствие.

Герцогиня, как оказалось, недавно была в столице, а потому смогла рассказать ему о том, что его сейчас больше всего мучило, - о матери, отце и о том, что говорят люди о случившемся в стране.

- Многие не верят в вашу виновность, принц, - говорила Анна фон Тьерри. - А кто-то просто делает вид, что верит. Ходят слухи о злом чудовище, которое околдовало вашего отца.

- И кто же это чудовище? - усмехнулся Патрик. - Невидимка из детских сказок?

Анна внимательно посмотрела на него.

- А вы сами не догадываетесь?

Наступила тишина. Тихо потрескивали свечи в высоких подсвечниках.

- Догадываюсь, - тихо ответил принц. - Более того... догадывался и раньше и... хотел открыть отцу глаза на... на происходящее. Но не успел.

- Именно, принц, - кивнула Анна. - ОН успел раньше.

Патрик сжал в пальцах рукоять ножа.

- Что же теперь ОН поделывает?

Анна оглянулась на дверь.

- Патрик... Мне-то все равно, я иностранная подданная и могу не опасаться ни яда, ни кинжала. Но вот уверены ли вы, что нам стоит здесь говорить об этом? У всяких стен есть уши. А я сказала вам уже достаточно...

Патрик помолчал.

- Честно сказать, Анна, мне уже все равно. У меня сейчас восхитительное положение - дальше виселицы не пошлют. Убить меня они, видимо, не могут - иначе прикончили бы давно. А все остальное... не так уж страшно. По совести говоря, я даже смерти теперь не боюсь - по сравнению со всем этим, - он осторожно повел плечами, - она порой кажется избавлением.

- Вы уже не надеетесь? - тихо спросила Анна. - А как же... ваша матушка?

Патрик долго молчал, вертя в руках яблоко.

- Мама поверила в мою виновность, - сказал он, наконец. - И это страшнее всего...

- Вы ошибаетесь, Патрик, - горячо заговорила герцогиня. - Быть может, так было в самом начале, но теперь... теперь она раскаивается.

- Нет.

- Да, Патрик. Я видела ее. Она пытается сделать для вас хоть что-нибудь...

- Поздно. Поздно, - горько проговорил принц. - Если бы хоть чуточку раньше. Если бы она пришла ко мне хотя бы проститься... А теперь... я не смогу поверить и сделать вид, что ничего не было.

- Принц... это ваша мать.

- Анна, - он жестко взглянул на женщину, - простите, но это мое дело.

- Хорошо, - после паузы сказала Анна. - Поговорим о другом.

- Скажите мне, - с заминкой произнес Патрик, - как себя чувствует король?

- Его величество поправляется, - ответила с неохотой женщина, - но очень медленно. И, если честно, он сильно сдал. Постарел лет на двадцать, теперь это разбитый, тяжело дышащий старик. Вся эта история сильно ударила по нему.

- Еще бы, - вздохнул Патрик.

- Говорят, - женщина понизила голос, - что... ээээ... ОН потихоньку спаивает короля. Но! - она подняла палец вверх, - я вам этого не говорила.

- Мне нужно бежать отсюда, - тихо сказал Патрик.

- Что? - переспросила, не расслышав, Анна.

- Неважно, простите. Ну, а Изабель?

- О! - улыбнулась герцогиня, - принцесса, не покладая рук, хлопочет о пересмотре дела...

- Передайте ей... - заговорил Патрик, но герцогиня перебила его:

- Я ничего не смогу ей передать, принц. Отсюда я еду на север, а не в столицу...

- Ах да, простите, - Патрик опустил голову.

Наступила тишина.

- Патрик, - осторожно спросила Анна, - вы не передумали? Вы по-прежнему отказываетесь уехать со мной?

- Да, Анна, - он прямо посмотрел ей в глаза.- Я не могу уехать.

- Даже если я ничего не попрошу от вас взамен? - медленно проговорила она. - Никакой платы...

- Нет. Анна, поймите, - сказал Патрик горячо, - если я уеду сейчас, я навсегда потеряю возможность вернуться. Я потеряю свое имя, потеряю семью, а еще - родину. Все это - слишком большая цена за... - он усмехнулся, - за отсутствие кандалов на руках.

- Вы так любите Империю? - тихо спросила Анна. - Любите этот народ, который вас предал?

- Меня предал не народ, - ответил Патрик. - Меня предала власть... двор... родители, в конце концов. Но не мой народ.

- А этого мало?

- Мало, Анна. Как я смогу жить без этих лесов и рек, без родного воздуха, без... - он запнулся, - без возможности говорить на языке, на котором говорил всю жизнь?

- И у нас есть горы и леса! - запальчиво воскликнула герцогиня. - И у нас люди живут! Или вы думаете, что наш язык хуже, чем ваш?

- Не хуже, Анна. Не хуже и не лучше. Он - не родной мне, понимаете? Не мой он, чужой...

- Что ж... - герцогиня опустила голову. - Не стану больше вас уговаривать. Но Патрик, - она умоляюще посмотрела на него, - а если вы погибнете здесь? Если не сумеете добиться справедливости и отомстить?

- Что ж... - тихо сказал Патрик. - По крайней мере, я умру на родине...

- ... под кнутами родных солдат, - насмешливо закончила Анна.

- Может быть. Но я верю в лучшее...

- Патрик, - спросила герцогиня, - вы все еще надеетесь? Но на что можно надеяться - здесь? Здесь, по-моему, сама надежда выкрашена в черный цвет и называется отчаянием.

Патрик качнул головой.

- Я не могу не... Я здесь не один. Со мной - двое, у которых надежды еще меньше. И одна из них - девушка, которая пострадала только за то, что верит мне.

- Кто она? - спросила Анна.

- Жанна Боваль... - с запинкой ответил Патрик. - Как я могу отчаяться, если я отвечаю за них? Будь я один, я бы... - он взглянул на нее и полушепотом признался: - я бы давно разбил себе голову о стену. Но я не могу. Они пострадали из-за меня, и я... я должен жить - ради них. И надеяться - тоже ради них.

Они помолчали. Свечи потрескивали, оплывая. За окном взошла луна. Снаружи хрипло прозвенел колокол - отбой.

- Анна, - Патрик с грустью посмотрел на нее, - ничто на свете не бесконечно. Не бесконечен и этот вечер. Нет слов, чтобы сказать, как я благодарен вам за него. На несколько часов вы снова подарили мне нормальную жизнь. Спасибо вам. Невыносимо думать, что мне нужно возвращаться, но... наверное, мне нужно возвращаться. Спасибо вам и храни вас Бог. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня... как протянули мне руку помощи там, где я ее не ожидал.

- Патрик, - Анна поднялась и, обогнув стол, приблизилась к нему. - Вы простите меня за... за это? - она прикоснулась пальцами к бинтам, выглядывавшим из-под рукавов его камзола, и - очень осторожно - к плечу. - Честное слово, я не хотела...

- Полно, Анна, - с усилием улыбнулся он. - Я и сам был хорош...

- Я так сильно разозлилась на... на то, каким я вас увидела, что... не владела собой. Эта злость была... была не на вас. А досталось вам.

- Забудем, Анна. Это все пройдет.

Женщина отвернулась.

- Знаете, Патрик... давайте выпьем на прощание вина. Это особенное вино, я берегла его для торжественных случаев, - наклонившись, она достала из сундука, стоящего под кроватью, небольшую темно-красную бутылку и разлила из нее вино в два бокала.

- Чем же оно особенное? - улыбнулся Патрик.

- Я привезла его с Юга, и оно очень старое и выдержанное. Да вы попробуйте, попробуйте, - она сделала несколько больших глотков.

Патрик пригубил. Вино действительно имело необычный, странно-знакомый сладковато-терпкий привкус и словно искрилось на губах и во рту.

- Правда... Сколько лет ему?

- Винодел клялся, что не меньше полусотни. Ну, как?

- Да, действительно... Замечательно.

Какое-то время они молчали, улыбаясь и глядя друг на друга.

- Юг, - заговорила Анна, оживившись, - это удивительное место. Там виноград растет прямо на улицах, там... там море... вы были у моря?

- Был, - ответил Патрик, глотнув еще. - Давно.

- А я смогла вот только первый раз - этим летом. Там... о, там такие красивые мужчины! - она хрипловато засмеялась. Очевидно, выдержанное полусотлетнее вино подействовало на нее быстро.

Патрик и сам чувствовал, что выпил лишнего. Кружилась голова, неожиданно стало легко и весело. В ушах тихонько звенело, и что-то горячее поднималось в груди, стучало, требовало выхода...

- Там такие мужчины, - Анна снова подошла к нему, смеясь, коснулась своим бокалом его бокала. - Они высокие, черноволосые и такие смуглые, что могли бы казаться некрасивыми, но красивы, черти, прямо как боги. И тела у них мускулистые и тонкие. А какие там женщины, Патрик! Тонкие в поясе, с пышной грудью и крутыми бедрами, смугло-розовые, как виноград, с длинными нежными пальцами. Совсем, как у меня, посмотрите... - она погладила его по руке.

Патрик почувствовал неожиданно, что больше всего на свете хочет взять эти пальцы и приложить к своей щеке. А потом - не только к щеке. Все тело горело, внутри стучал огонь желания. У него не было женщины почти год. И теперь... теперь она не казалась даже такой старой, как на первый взгляд...

- Патрик, - Анна хрипло дышала и прижималась к нему, - такое хорошее вино. Ведь правда? Ведь я красивее, чем ваша невеста?

- Анна, - он попытался отстраниться, - Анна, оставьте...

- Ведь ты же хочешь меня, хочешь, - простонала она. - Я же знаю это, я сама хочу тебя...

-Анна...

Она стащила с его головы парик и гладила короткий ежик его волос, шею, ключицы, плечи... Боль в исхлестанных плечах и спине привела его в чувство, он высвободился и встал.

- Ты же хочешь! - Анна попыталась расстегнуть сорочку, стащить с него камзол, прижалась телом к его телу, ногам... - Он - хочет, я вижу. Он совсем твердый...

А он и вправду хотел, да так сильно, что сознание ускользало. Сладковатый запах дурманил голову, растекался по телу. Такой знакомый запах... где же, откуда?

- Ты опоила меня! - резко сказал он, вырвавшись. - Что ты подлила в вино?

- Патрик, - простонала Анна. - Я люблю тебя...

- А я тебя - нет! - бросил он и рванулся к выходу.

Анна догнала его, обхватила руками его тело, принялась гладить низ живота. Сладкая истома пронзила его тело... еще секунда - и он уступит...

С отчаянием рванувшись, Патрик дернул ручку двери и выскочил в коридор, с силой захлопнув ее.

- Дрянь! - услышал он возглас, а потом раздался звук удара - словно о стену разбили хрустальный кубок.

Через силу смеясь, Патрик кинулся к выходу, боясь погони. Скатился по крутым ступенькам и выскочил на крыльцо.

Было уже совсем поздно. Угомонились все, лишь охранники на помосте бродили туда-сюда. Зная, что его голубой костюм хорошо виден сверху, Патрик остановился на крыльце и прислонился к деревянным столбикам перил.

Ему было плохо. Зелье продолжало действовать, и больше всего на свете ему хотелось... словом, понятно. О таком состоянии обычно говорят: "Хоть козу, но лишь бы немедленно". Сжимая кулаки, Патрик прислонился к перилам, прижался к ним всем телом - грудью, животом, той самой выпуклостью, которая сейчас не хотела слушать затухающий голос разума, а хотела лишь действовать, жить, получить свое. Руки и ноги дрожали от желания, а виски сжимал огненный обруч.

По дорожке прошелестели легкие шаги, но ему было уже все равно. Сил оставалось ровно на то, чтобы сдержаться и не покатиться по траве, воя от бессмысленного животного желания. Патрик почувствовал, как его дернули за рукав, вяло поднял голову и увидел Магду.

- Плохо тебе? - спросила она и, не дожидаясь ответа, потянула его за собой. - Идем.

Ему было все равно.

Магда привела его в свою каморку, толкнула на топчан. Присела перед ним на корточки.

- Опоила?

Не было сил удивляться, откуда она все знает. Патрик опять, как и днем, вцепился зубами в костяшки пальцев, потом обхватил себя за плечи. Еще минута - и он бросится на эту девушку, ни в чем не виноватую...

Стремительно шагнула Магда к двери, заперла ее на засов и яростно рванула на себе завязки фартука. Сбросила платье, платок, оставшись в одной сорочке, и подошла к топчану. Прошептала:

- Иди сюда...

Мягко разжала его сцепленные на плечах пальцы, положила себе на талию. Коснулась ладонью его груди...

С сумасшедшей радостью Патрик зарылся губами в черноту ее коротких волос. Ее гибкое, смуглое тело стало для него родником, в который он кинулся, словно путник, измученный жаждой. Темные силы тела вырвались на свободу с хриплым сладким стоном...


Потом они лежали, тесно прижавшись, на узком топчане и гладили друг друга. Голова Магды лежала на руке Патрика, и он, повернувшись на бок, касался губами ее черных волос.

- Скажи, зачем ты это сделала? - спросил он шепотом.

- Хотела тебе помочь, - ответила женщина просто.

- И все?

- Да. Ну, или почти да, - тихо засмеялась она. - Боже мой, какой же ты красивый...

- Ты знала?

- Знала, конечно, - она погладила его по груди. - Я же сама варила это зелье.

- Зачем?!

- Ну, как зачем. Ты как дитя малое. Приказали...

- Магда... Магда... если бы я знал...

- То что бы? Отказался от ужина?

- Не знаю...

- Но тебе хоть легче? - спросила она его, поднявшись на локте.

- Да... Спасибо тебе.

- Не за что, - засмеялась Магда.

- Мне-то легче, а ты... тебе это зачем? - допытывался Патрик.

- Н-ну... считай, что я всю жизнь хотела провести ночь с принцем, - опять засмеялась Магда.

- Послушай... - помолчав, спросил Патрик, - откуда ты узнала, кто я такой?

Магда усмехнулась.

- Слушать уметь надо... Я ведь лекарка... мало ли у кого из господ в каком боку стрельнет. А пока их пользую, знаешь, сколько всего наслушаться можно? Когда узнали, что тебя привезут сюда, тут такое началось... - она вздохнула. - Да, в общем, и сейчас еще не кончается.

- Почему?

- А потому. Полковник наш не знает, что с тобой делать. С одной стороны - каторжник, осужденный. С другой - все-таки принц. Случись что...

- Что?

- Да мало ли... А вдруг король передумает? А вдруг тебя вернут домой? А комендант все еще надеется вырваться отсюда. Он хочет, чтобы ты сохранил о нем... ммм... хорошие воспоминания.

- Да уж, - вырвалось у принца.

Магда поняла его.

- Ну, что поделаешь. Господин Штаббс здесь - еще не все. И потом... - она понизила голос и оглянулась на дверь: - Я слышала, им получен приказ из столицы. А в нем...

- Что?

Магда, поколебавшись, договорила:

- Намек на то, что если с тобой будет несчастный случай, то виновные... пострадают не сильно. Понимаешь?

Патрик долго молчал.

- Понимаю... - наконец сказал он.

Магда поцеловала его.

- Не думай пока об этом. Лучше скажи, что... тебе было хоть сколько-нибудь хорошо?

Патрик помолчал.

- Спасибо тебе...

Магда грустно улыбнулась.

- Знаешь... мне в какой-то степени эту герцогиню даже жалко.

- Почему? - не понял Патрик.

- Ну... это ведь очень тяжело, когда это все действует. Ты же был сам на себя не похож, а представляешь, ей каково? Ты-то получил свое, а она...

Патрик усмехнулся.

- Предлагаешь пойти к ней и предложить помощь?

Женщина рассмеялась.

- Твое дело, конечно, но... ее ругательства по всему лагерю разносились. Я и поняла, что у вас... не получилось...

Магда приподнялась и выглянула в окно.

- А теперь тебе нужно уходить. Скоро побудка, и будет лучше, если ты вернешься...

Она торопливо одевалась.

- Мне нужно быть к колоколу уже у коменданта. Сейчас проведу тебя черным ходом... Стой.

- Что? - спросил Патрик, останавливаясь.

Магда снова обрела свой прежний строгий вид лекарки.

- Голова болит?

- Немного...

- А спина как?

- Н-ну... пока не касаешься - вроде ничего, - неуверенно ответил Патрик.

- Вечером скажу солдату, чтобы привел тебя, - смажу еще раз. И... знаешь... это зелье - оно действует несколько дней. То есть могут быть ре-ци-ди-вы...

- Что может быть? - рассмеялся Патрик.

- Ну... если тебе снова очень захочется... словом, если ты будущей ночью сможешь прийти, я тебе помогу...

Патрик обернулся и посмотрел на нее. Магда залилась румянцем, но не отвела глаз.

Патрик подошел к ней, крепко обнял и поцеловал в губы.

- Приду, - пообещал он.


* * *


Они встречались примерно раз или два в неделю. Чаще не получалось, да и опасно было. Патрик ждал этих ночей с нетерпением и восторгом, к которому примешивались порой смущение и стыд. Он сам не понимал, что с ним происходит. Там, давно, в той, прежней, жизни он крутил романы легко и весело, не увлекаясь надолго, и порой даже не помнил имен тех девушек, с которыми флиртовал на балах, говорил комплименты, целовался в пустых комнатах дворца, а часто не только целовался... никого, кроме Эвелины, да и она, вернее, воспоминание о ней поблекло и размылось. Реальным стало смуглое лицо женщины на восемь лет старше него, ее жадные и опытные ласки по ночам, ее захлебывающийся шепот, умелые прикосновения, от которых у него заходилось сердце. Любовь то была или просто страсть, он старался не думать.

А Магда словно старалась еще крепче привязать его к себе. Она, обычно сдержанная и насмешливая, в постели становилась откровенной и бесстыдной и не стеснялась ни умолять, ни вскрикивать. С ней он за месяц научился тому, чего не знал все двадцать лет своей жизни - власти мужчины над женщиной, покорности мужчины перед женщиной, страсти обладания и умению подчиняться и следовать за любимой. Перед рассветом, совсем обессиленный, он вскакивал с постели и, подойдя к окну, жадно глотал холодный воздух. А Магда обхватывала его руками за плечи и снова тянулась к его губам нетерпеливым ртом. Им не мешали даже кандалы. На работу после таких ночей Патрик выползал совершенно обессиленным.

На следующий день он ловил на себе укоризненные взгляды Яна, который все, конечно, знал. Знал, но молчал.

Когда затихала страсть, Патрик и Магда изредка разговаривали шепотом. Женщина не была особенно разговорчивой, но все-таки рассказала ему как-то свою историю.

Она была уже замужем, и сын у нее имелся - сейчас ему должно было быть около двенадцати лет, и Магда даже не знала, где он и что с ним. Оказалось, на каторгу она попала вслед за мужем, ювелиром, которого обвинили в воровстве, когда он делал колье для любовницы герцога Шенье. От рано умершей первой жены у ювелира был сын, уже взрослый, с которым отец, на беду свою, рассорился - да так, что пообещал лишить наследства. Сын, сам неплохо владеющий тайнами ремесла, подкупил слугу, присланного герцогом за заказом, и подменил драгоценные камни в том злосчастном колье. Герцог, обнаружив подмену, разъярился; ювелира обвинили, осудили и сослали сюда.

Беда Магды оказалась в том, что она была знахаркой - ее учила этому бабка, признанная на четыре деревни травница и лекарка. Кто из родственников написал донос на юную жену ювелира, чтобы получить дом и наследство богатой семьи, Магда не знала. Ее арестовали через месяц после суда над Юханом. По непонятной случайности - скорее всего, именно случайности - они попали на один рудник и встретились здесь, уже пройдя через все ужасы следствия. Именно здесь, в руднике, Магда поняла, что любит мужа, и перед звериной, отчаянной этой любовью померкла даже тревога за сына, которого она видела последний раз, когда ее уводили солдаты.

Магда выходила замуж не от большой любви, а единственно потому, что чувствовала себя обязанной будущему мужу. Ее, шестнадцатилетнюю голодную крестьянскую девчонку зажиточный горожанин подобрал почти на улице, когда она умирала с голоду, сбежав вместе с матерью в город. После смерти бабки Магда осталась единственной лекаркой в своей деревне - и ошиблась как-то по неопытности да по молодости, маленький сынишка старосты сгорел за три дня. Оставаться в деревне было нельзя, а в городе работу найти попробуй, если кроме трав, ничего не умеешь. Тут-то и подвернулся им немолодой вдовец. Подобрал, спас, откормил и даже матери ее помог - устроил швеей в хороший дом. Магда так и осталась у своего спасителя, и родила ему сына, и была верной женой, и жили они неплохо, и... если бы. Если бы.

- Почему же ты ничего не сделала? - спросил тихо Патрик, выслушав ее историю.

- Что именно? - усмехнулась Магда.

- Почему не пошла в столичный суд? Почему не пожаловалась в королевский совет?

- Милый мой принц, - все с той же горькой усмешкой ответила Магда, - как ты думаешь, кому поверят больше - герцогу, благородному господину, или деревенской простушке? Ты знаешь, как судят сильные? Прав не тот, кто прав, а тот, у кого больше прав. А ты знаешь, что можно доказать даже то, чего не было, лишь бы...

- Хватит, - тяжело сказал Патрик, темнея лицом. - Когда... - он не договорил, но Магда поняла. Ласково потерлась носом о его щеку и попросила:

- Обними меня, принц...

Ночь кончалась, вот-вот должен был пробить колокол, а их вновь привлек друг к другу огонь желания. Тяжело дыша, Патрик снова и снова спрашивал себя - как же так вышло, что он не знал ничего этого? Как он мог прожить двадцать лет и не знать, как можно боготворить женщину, которая минуту назад довела тебя до бешенства дразнящими ласками, а потом метнула в пучину такого наслаждения, что и представить нельзя, как оно есть на свете.

Они разомкнули объятия. Патрик обессилено откинулся на подушку.

- При-и-и-инц, - простонала блаженно Магда, - какой же ты... откуда берутся такие красивые мальчики? Твоя мать, верно, пила молоко из роз, когда носила тебя...

Патрик погладил ее по мокрой от пота шее, скользнул и задержался пальцами на смуглой, высокой груди.

- Скажи, Магда, - тихо спросил он, - а у тебя здесь, кроме мужа... много было?

Магда не удивилась.

- Было. Не скажу, что много, но и... не мало.

- А зачем? - тяжело спросил Патрик.

Магда приподнялась на локте и посмотрела на него.

- Ревнуешь?

Патрик пожал плечами.

- Не знаю... просто пытаюсь понять. Вас понять. - Перед глазами его, как живая, встала Эвелина. Где она теперь? С кем она теперь?

- Нас - это кого? - поинтересовалась Магда насмешливо.

- Женщин...

Магда помолчала. А потом заговорила - жестко, презрительно и вроде бы даже с какой-то беспечной веселостью, так не вязавшейся с бешеной нежностью минуту назад:

- Как ты думаешь, милый принц, чем может женщина добиться, чтобы ее мужа... ну, к примеру, не водили на общие работы, потому что он слаб здоровьем и через месяц такой жизни загнется? А? Или, к примеру, чем можно заплатить за лишний кусок хлеба? А когда у тебя рождается ребенок, мертвый ребенок, твой ребенок, и ты хочешь, чтобы его не выкинули в отвал, а похоронили, как положено? Да чтобы еще разрешили приходить на его могилу, потому что она за пределами лагеря? Мой сын - умер, умер еще не родившись. Оттого, что меня пнул в живот пьяный охранник - и смотрел, как я загибаюсь, ползая по земле, и гоготал - ему весело было. А когда муж бросился мне на помощь, его подвесили к столбу - голого, в октябре. И это было нормально. А когда любимый человек загибается от лихорадки, а у тебя нет лекарств? Как ты думаешь, чем за это платят - здесь? Ты думаешь, все так просто? Что ж, думай. Ты, видно, привык - по-правильному жить, на белых простынях спать. А мы здесь живем не так, и не один год живем, принц, не два и не три - я здесь десять лет, и чтобы не сдохнуть за эти десять лет, чтобы выжить, я должна была, понимаешь?

Магда говорила сначала спокойно, но потом по щекам ее потекли слезы, губы затряслись так, что слышно было клацанье зубов, а пальцы стали ледяными. Потом она всхлипнула, вырвала руки из рук Патрика, который ошарашено смотрел на нее, вскочила, утерла слезы нижней юбкой и отвернулась к окну.

- Магда... милая... прости, - прошептал Патрик, вскакивая и обнимая ее за плечи. - Прости меня... Я и подумать не мог...

- Ладно, все, - сказала женщина, отворачиваясь. - Извини. Разнюнилась, как девчонка... это после того, как Марек... - она снова всхлипнула. - После того, как мальчик мой умер. Нет худа без добра - после этого не тяжелею вовсе, как заклинило, можно не опасаться. Тогда - по молодости, по глупости... здесь нельзя рождать жизнь, потому что ее убьют. Если не в чреве убьют, то сразу после, здесь мы никому не нужны, даже Богу. - Она накрепко вытерла лицо. - Если бы не господин Штаббс...

- Штаббс? - удивился Патрик.

- Он... А ты что думал? - Магда устало села на топчан. - Если бы не он, я бы... руки на себя наложила после смерти мужа. С тех пор, как он стал комендантом, здесь хоть как-то можно жить...

Патрик недоверчиво молчал, и Магда почувствовала это недоверие.

- Это вы, милый принц, небо в цветочек не видели. Знал бы, что здесь творилось при прежнем коменданте, господине Вагиче. Вот уж где кошмар-то был... - Она помолчала. - Теперь тут жить можно. А раньше... Вши, вонь, грязь. На баню намеков не было, мылись раз в год перед приездом очередной комиссии. Норма непосильная, а за невыполнение - или плети, или голодный паек. А кормили и так-то объедками. Люди мерли, как мухи, толпами, кучами. Лекарей не было совсем... я помогала, кому могла, но тишком, тайком, да и не было у меня ничего, даже воды чистой не было, про травы вообще молчу. Джар вот еще помогал... тайком, ему-то вовсе нельзя. Господин Штаббс разрешает мне выходить в лес, я хоть что-то могу сейчас, я же травы знаю. Забивали ежедневно по десятку человек - вот просто так, ни за что, кому захотелось развлечься. Был тут один... начальник караула, - Магда поежилась. - Зверь. Ради забавы такое устраивал... выгонят кого помоложе в лес да и устроят охоту, с собаками. Или - тоже забавы ради - подвесят к столбу и костер разожгут под пятками. И так каждый день. Или женщин насиловал - ему самый смак был в том, чтобы на виду у всех... на плац выведет, разложит... да требовал, чтоб как-нибудь особенно ему... ублажали его. По-моему, он ненормальный был...

- Господи, - прошептал Патрик. - И об этом никто не знал?

- А кто тут о чем знает? - тяжело сказала Магда. - До столицы далеко, до Бога высоко. Жалобу не пошлешь. На то ты и каторжник, чтоб трудом искупать. Сюда ведь присылали только самых отпетых, у кого пожизненные сроки были. Больше года здесь из мужиков мало кто выдерживал.

- А ты как же?

- А что я... Я же баба. Мы живучие. И потом, мне повезло - я однажды этому Вагичу... словом, неприличную он подхватил хворобу, я его травами вылечила. После этого меня от работ освободили, я только лечением занималась. Сколько всякого понавидалась, вспоминать жутко. Сколько ядов пришлось сварить. И отказаться нельзя - страшно. Сколько на моих руках умерло... таких вот, над которыми развлекались. Сколько женщин... - Она махнула рукой. - А два года назад сюда господина Штаббса прислали. Тут бунт был... ну, не выдержал народ. Вагича ночью прутом железным проткнули. Ну, после этого прислали очередную проверку... - она хихикнула, - а покуда проверка ехала, тут меньше половины народу осталось - разбежались все в ночь бунта. Кого-то поймали, конечно, опять судили; кого казнили, кого... еще как... только переводить отсюда было уже некуда, здесь самый страшный рудник считается. Сменили кое-кого из охраны... и прислали вот его, Августа Максимилиана. Видно, правда есть Бог на свете, и Он нас видит.

Магда помолчала.

- Теперь хотя бы этого придурка убрали, который насиловал на плацу. Господин Штаббс его сразу уволил. Баню построил. Мне отдельную комнатку под лазарет выделил, разрешил настои из трав делать, лечить позволил. Сильно легче, конечно, не стало, но хотя бы издеваться перестали. Видишь ли, комендант наш, насколько я поняла, из какого-то благородного рода, и потом, он военный. Честно сказать, не знаю, как он тут оказался - то ли тоже в немилость впал, то ли как. Он справедливый. То есть он может быть жестоким, но справедливо жестоким. Здесь ведь, как ни крути, большая часть - отпетые. Убийцы, воры, насильники. Такие, как Джар или я, не так уж часты. Сюда уже по привычке - ссылают тех, по кому, как говорят, веревка плачет. А господин Штаббс терпеть не может ни убийц, ни насильников... он считает, что украсть человек может от нужды, от отчаяния там или еше как, а вот убить - это он должен через себя переступить. И женщину силой взять - для нашего коменданта женщина... в общем, там какая-то темная история, я толком не знаю. Но он своим приказом с женщин велел кандалы снять, в общих работах для них послабление сделал, да и вообще... Хотя у нас и женщин-то немного, и тоже все больше отпетые. Но все-таки... жить можно. Почем зря господин Штаббс не лютует; теперь если и наказывают, то по делу.

- Да, я заметил, - кивнул Патрик.

- Ну... - Магда грустно улыбнулась, осторожно провела пальцами по затянувшимся рубцам на его плечах. - Тут не комендант виноват, а эта... герцогиня. Что ты ей сказал-то тогда? - полюбопытствовала она.

Патрик погладил ее по голове и потянулся за одеждой.

- Ничего особенного, ерунда... Вспомнили древних греков.


Именно Магда предложила Патрику однажды взять Вету к себе в помощницы.

- Сомневаюсь, - сказала она, - что эта девочка вообще здесь сколько-то протянет. Хрупкая она, а жизнь у нас... еще та. Но все-таки не общие работы. Конечно, и у меня опасно бывает - мало ли какой заразный кто попадается, но... полегче все ж таки.

- Все под Богом ходим, - вздохнул Патрик.

Сама Вета отнеслась к этой затее равнодушно. У нее не осталось сил ни на радость, ни на печаль. Магда оказалась права - силы ее быстро иссякали. Единственное, что пока держало ее на ногах, - гордость. Гордость и упрямство. Сцепив зубы, выволакивала она себя по утрам из-под рваного тряпья; пересиливая отвращение, глотала днем пустую похлебку; задыхаясь, тащила тяжелую бадью с солдатским бельем. Оставалось одно, единственное желание - лечь и уснуть, и Вету держало на плаву одно - Патрик. А встречи с ним - такие редкие.

Штаббс лишь пожал плечами, когда Магда заикнулась ему о своей просьбе. И Вета - осужденная Жанна Боваль - поступила в полное распоряжение лекарки.

Первые дни девушка просто отсыпалась в крошечной каморке Магды. Она не имела права оставаться здесь на ночь - к большому сожалению и той, и другой, и поэтому несколько дней Магда просто запирала новую помощницу и уходила по своим делам. Или, напевая под нос, стирала и скатывала бинты, перебирала запасы трав, то и дело вздыхая: "Зима, а я, дура, кровохлебки много не запасла", либо что-то в том же духе. Вета же, впав в тяжелую дрему, даже не слышала ее шагов - она отлеживалась, экономя и копя силы, словно раненое животное, которому нашлось-таки укромное место отлежаться. Неизвестно, что будет впереди, а потому - пока есть передышка, пользуйся, основной закон бродяг и каторжников. И только спустя пару недель она очнулась и стала хоть как-то воспринимать окружающее.

Здесь тоже было тяжело - может быть, даже тяжелее, потому что Магда, при всей ее симпатии, новую помощницу не щадила. Работы у них было много, так много, что Вета порой удивлялась, как прежде лекарка справлялась со всем этим - одна. Столько нужно помнить, и столько знать, и столько уметь; Вета и прежде испытывала к лекарям искренне уважение и почтение, но теперь... нет, ей никогда этому не научиться, с этим родиться нужно, оно в крови. "Оботрется", - говорила в таких случаях Магда.

Труднее всего приходилось вечерами. От момента окончания работ до отбоя у каторжников был час; к Магде тянулись ушибленные, вывихнувшие пальцы под обвалами, порезанные, а то и с гниющими чирьями - и за этот час нужно было успеть обиходить всех. Не проходило дня без несчастных случаев как среди каторжан, так и среди солдат, и скоро Вета стала относиться к расшибленным головам, разможженным рукам и гнойным нарывам едва ли не философски.

Материал, на котором ей приходилось учиться, был грубым, откровенным и не сдерживающим ни слов, ни криков, ни желаний; женщин здесь было слишком мало. Но если каторжники скоро стали относиться к ней чуть иначе - бывало, и сестренкой назовут, то солдаты и офицеры охраны, невзирая ни на запреты, ни на указы, то и дело норовили залезть под юбку. Как Магда умела ставить таких на место, оставалось для девушки загадкой.

Нельзя сказать, что они сдружились - аристократка Вета и крестьянка Магда. Но между ними установилось что-то вроде взаимной симпатии. Кроме того, Вета была благодарна Магде за перемены в своей судьбе. Под началом лекарки ей жилось намного проще и легче. Прибавилось сил, уже не так болели по ночам руки и ноги, и даже голод мучил не столь сильно. Кроме того, Магда относилась к молоденькой девушке с легким оттенком покровительства, если и не материнского, то уж, по крайней мере, почти сестринского, и гордая Вета почувствовала и поняла это. Как знать, может, в других условиях и другом месте эта странная дружба умерла бы, не родившись, но и та, и другая слишком сильно истосковались по нормальному человеческому общению, теплу и участию. Судьба Магды потрясла Вету; Магда, в свою очередь, искренне сочувствовала Вете, зная, что такое ошибочное обвинение. Обе девушки не были слишком уж откровенны друг с другом, осторожничая, приглядываясь, но установившуюся симпатию друг к другу скрывать не пытались и не старались.

Встречи с друзьями стали возможными раз в неделю, а то и реже, и Вета отчаянно тосковала по редкой этой возможности - видеть их, слышать их голоса. От недели к неделе с горечью замечала она изменения в их лицах, с ужасом думая: "И я - так же?". Суровый климат, скудная еда и тяжелая работа стерли со всех троих последние следы детства. Привыкшие к жаркому солнцу и короткой зиме Юга, они отчаянно мерзли - в ноябре снег прочно покрыл землю ледяной коркой. Вета исхудала так, что платье висело на ней мешком, а кости ключиц выпирали из ворота. Походка ее стала шаткой и неустойчивой, густые волосы, остриженные коротко, вихрами торчали вокруг похудевшего лица. Ян и Патрик тоже сильно осунулись, но если Вету физический труд ломал, то им, привыкшим к фехтованию, охоте и верховой езде, он не мог повредить так сильно, скорее наоборот - сделал даже крепче. Кроме того, Патрика несла на крыльях горячая волна страсти, накрывшая их с Магдой так внезапно и сильно. Он словно не замечал усталости, несмотря на то, что крепко недосыпал.


* * *


Зима тянулась медленно и тягуче. Жестокими холодами, снегопадами, непосильной работой, но все это было ерундой по сравнению с теми крошками радости, которые порой выпадали им, каждому свои.

Где они, зимние сказки прошлого... катания на санях по заснеженным улицам столицы; снежные городки и ледяные фигуры на главной площади столицы; горячее вино со специями, шумные разговоры вечерами - а в заснеженные окна смотрят огромные звезды; танцы в огромной, гулкой зале... Здесь - лишь серый, утоптанный до неразличимости снег, вечно зябнущие руки и тяжелая тоска черными вечерами. Тоска, которая никогда не кончится. Тоска по дому. По теплу, которого здесь так мало...

Вета самой себе не решалась признаться, как сильно привязалась она к Магде. Сдержанная, невозмутимая, совсем чужая деревенская женщина стала для нее почти родной; если не считать Патрика и Яна, это был единственный человек здесь, которому не все равно, что с ней, Иветтой Радич, здесь будет.

Тем больнее стал удар, нанесенный неожиданно.

Тот вечер был на диво ледяным. Накануне наступила оттепель, а с утра ударил мороз, и дорога от лагеря до карьера превратилась в ледяной каток. Вечером, после работы к Магде потянулись вереницы ушибленных, вывихнувших и сломавших руки и ноги и просто обмороженных. Уже перед самым отбоем Вета, выплеснув на задворки таз с грязной водой, остановилась на крыльце, устало прислонившись к столбикам перил. Передохнуть. Хоть минуточку постоять здесь, прежде чем зайти обратно. Подняла голову, отыскала взглядом Ковш и грустно вздохнула. Нет, нужно идти, Магде там и продохнуть некогда, а она тут прохлаждается.

Из-за двери каморки не слышно было ни голосов, ни плеска воды - неужели все, неужели схлынул этот кажущийся нескончаемым поток? Вета устало приоткрыла дверь - и остолбенела. Патрик - как он успел появиться здесь? - и Магда, обнявшись, целовались так самозабвенно и неистово, что даже не заметили ее появления.

Беззвучно охнула Вета и кинулась обратно с колотящимся сердцем. Не замечая обледенелых ступеней, выскочила на улицу, отшвырнув злополучный таз. Морозное небо было покрыто светло-серебристой пылью, в гулком ледяном воздухе далеко разносились звуки. А ей было жарко - от непролитых слез, от горя и обиды, от отчаянного ощущения одиночества. Снаружи колотил озноб - так, что тряслись пальцы, а душа горела огнем. Не замечая, что делает, девушка рванула ворот и, пошатываясь, побрела куда-то, а куда, и сама не знала. И только обнаружив себя в углу между забором лагеря и задней стеной барака, остановилась. Судорожно закусила сжатые побелевшие пальцы. А потом упала на снег, давясь рыданиями.

Ей казалось, что жить незачем. Все эти месяцы она поддерживала себя одним лишь именем принца, надеждой на редкие встречи с ним, ожиданием его ласкового взгляда и улыбки, пусть и редкой. Все это теперь принадлежало ей - почти безраздельно. Даже здесь, в страшном месте, где, кажется, не сохраняется ничего человеческого, порой ловила Вета женские взгляды, бросаемые на Патрика, и гордость наполняла ее душу. И теперь оказалось, что он принадлежит не ей, совсем не ей, чужой, другой. А ей остаются лишь крохи, лишь обломки.

Даже к Эвелине не ревновала его Вета так, как к Магде. Тогда, много тысяч лет назад, год назад, все это было наполовину игрой. Теперь же... а он уходил, единственный мужчина ее жизни, уходил к другой, и ей оставалось лишь смотреть, потому что воевать за него она не умела... да и не хотела, наверное. Он взрослый, он мужчина, он выбирает сам... зачем навязываться? И теперь остается лишь глотать беззвучные слезы и улыбаться в ответ на его улыбку - теплую, дружескую... всего лишь дружескую. Всего лишь. И не смей надеяться на большее...

Слезы рвались, клокоча где-то в горле, перехватывало дыхание. А потом в глазах потемнело, и Вета даже обрадовалась - сейчас она умрет, и все будет хорошо. Скорее бы...

Когда ее подняли и, встряхнув, поставили на ноги, Вета слабо всхлипнула и снова опустилась в снег. Зачем, ну зачем? Оставили бы все, как есть... Уснуть бы - и не проснуться...

- Чего ревешь? - спросил резкий голос. - Что стряслось?

У нее достало сил посмотреть, кто же это так бесцеремонно вырвал ее из пучины горя. А посмотрев - подняться на ватных ногах, потому что перед комендантом полагалось снимать шапку и кланяться за десять шагов.

- Ну, так чего ревешь-то? - спросил Штаббс. - Умер, что ли, кто?

- Нет, - всхлипнула Вета.

- Пойдем-ка со мной...

Вета даже не стала удивляться, с чего бы коменданту рудника возиться с осужденной, каторжницей. Вцепившись в его рукав, потому что ноги почти не держали, кое-как плелась она за Штаббсом, не видя, куда идет. И только когда он толкнул ее на стул и сунул под нос стакан с чем-то темным, Вета поняла, что сидит она в комнате коменданта, что уже тепло и светло кругом, а в руках ее - стакан с красным вином.

- Пей, - сказал Штаббс. - До дна, как лекарство...

Вино обожгло гортань, отвыкшая от него девушка закашлялась. Но мутная пелена перед глазами развеялась, стало легче дышать. Даже заледеневшие пальцы потеплели.

- Отошла? - чуть погодя Штаббс тронул ее ладонь. - Теплые. Ну, а теперь говори - что стряслось-то?

Вета помотала головой. Как ни бушевала буря в ее душе, все же она понимала, что рассказать сейчас коменданту о причине ее горя - значит, подвести и Патрика, и Магду под если не плети, то половинный паек с гарантией. А этого она не хотела ни лекарке, ни, тем более, принцу. А если не говорить правду, то что остается? Врать? С ходу ничего не придумаешь. Только молчать...

- Не хочешь, - грустно сказал Штаббс. - Ну, дело твое... Посиди немного здесь, успокойся - и иди, скоро колокол.

- Почему вы со мной возитесь? - всхлипнула Вета.

Штаббс так же грустно улыбнулся.

- Тебе так хотелось замерзнуть там, у забора? Дочка у меня... такая же, как ты. Тебе шестнадцать есть?

- Восемнадцать, - пролепетала Вета.

- Ну, не суть важно... Похожа ты на нее немножко... Жалко мне тебя...

- А где дочка? - спросила Вета тихо.

Штаббс опять улыбнулся.

- В столице, с матерью вместе. Это я вот тут... торчу...

Вета не могла поверить, что это правда. Комендант рудника, первое лицо после Бога в этих местах, беседует с ней - вот так, запросто, как с равной. За прошедшие месяцы она так привыкла к брани и унижениям, что теперь не могла отделаться от мысли - сон.

- И вот что я тебе хочу сказать, девочка, - проговорил Штаббс, глядя на нее. - Все на свете можно исправить, если человек жив. Ты поняла меня? Все, абсолютно все - исправимо. Непоправима только смерть. Поэтому вытирай глаза и перестань рыдать. Через год ты на свое несчастье - если, конечно, оно не связано с чьей-то смертью - будешь смотреть с улыбкой. Ясно?

Вета помотала головой. Такого никогда не будет.

- А вот посмотришь... Теперь допивай вино и иди. Если опоздаешь, скажи - я позволил. Поняла?

Девушка встала.

- Иди, иди... - и вздохнул про себя, - цыпленок...


* * *


Последние несколько недель Ян Дейк не понимал, что с ним происходит.

Он мрачнел день ото дня, зная или догадываясь о чувствах Веты: ему казалось недостойным такое поведение принца. А возразить он не мог, да и не хотел. Он сам запутался: отчего так хочется ему увидеть эту маленькую девушку, отчего так отчаянно злится он на принца, отчего жаль Вету такой жалостью, от которой... до любви только шаг? Или два? И когда и где сделаны они, эти шаги?

Поступок Веты на станции, когда она назвалась чужим именем ради того только, чтобы иметь возможность следовать за ними, потряс его. Он не воспринимал всерьез эту маленькую птичку, а оказалось, что она способна на сильные поступки - ради другого. Не его, Яна. Чем же принц заслужил к себе такое отношение? Чем он, Ян, хуже? Впервые между друзьями пролегла легкая тень... Ян старался как можно ласковее говорить с девушкой, при встречах то и дело подсовывал ей сбереженные кусочки хлеба, шутил, стараясь ее развеселить. Но не на него с немым обожанием смотрели зеленовато-карие глаза, не его провожала она взглядом и вздрагивала при звуке не его шагов. Все это было так очевидно и так трогательно в своей хрупкости, что Ян удивлялся - отчего Патрик ничего не замечает. И как же можно не видеть этой полудетской любви? И как он сам, в бытностью свою беспечным и счастливым придворным, ничего не замечал?

Ян все пытался поговорить с Ветой, слова подбирал - и не мог. Все ведь было уже сказано достаточно ясно, еще тогда, во дворце. Принц ее не любит. Она не нужна ему. И, быть может, наступит день, когда Вета поймет это... он протянет ей тогда руку - вдруг она не отвергнет его? Как знать, как знать...

Тем не менее, все чаще хмурился Ян после тайных ночных отлучек друга, все более злыми становились его подковырки и шутки, прежде безобидные и ласковые. Но если Патрик и догадывался о причинах таких изменений, то сам на эту тему не заговаривал. Поэтому первым не выдержал Ян.

- Скажи, пожалуйста, - сказал он Патрику как-то вечером, перед сигналом к отбою, когда гомон и шум в бараке давали хотя бы видимость уединения, - ты собираешься свои похождения прекращать?

Патрик с удивлением взглянул на друга. Прежде эта тема между ними не обсуждалась вслух. Подразумевалось, что Ян знает все, а уж одобряет или нет - это дело его.

- Ну... не знаю, - он как можно безразличнее пожал плечами. - А что?

Ян помолчал, собираясь с мыслями.

- Если ты о том, что нас могут накрыть, то забудь, - беспечно проговорил Патрик. - Ей-Богу, удовольствие того стоит, и...

- Я не о том, - перебил его Ян. - Совсем не о том.

- О чем же?

- О Вете, - тихо проговорил Ян.

Патрик заметно смутился.

- Что-то не так? - спросил он неловко.

- Все не так! - резко ответил Ян. - Все! Скажи, принц, до каких пор ты собираешься морочить девушке голову?

- При чем тут Вета? - изумленно протянул Патрик. - Я если кому и морочу, то только Магде, но...

- Открой глаза, идиот! - взорвался Ян. - Она тебя любит! Понимаешь ты это? А ты на ее глазах и за ее спиной водишь шашни... ты хоть понимаешь, как она мучается?! Она ради тебя пошла на это, чужим именем назвалась, а ты... путаешься с бабой на десять лет старше, как последний... черт! - он стукнул кулаком по колену. - Да тебе... ты... - он задохнулся и умолк.

- Погоди, - Патрик ошалело потряс головой. - Давай еще раз, только медленнее. Я не понял ничего. Меня - любит - кто? Ты хочешь сказать, что Вета?!

- Да! Да! И ты просто слеп, если до сих пор ничего не замечаешь!

- Но... вот же черт, - растерянно сказал принц. - Я всегда думал, что мы с ней просто друзья. Она же никогда... ни разу... значит, тогда, еще на балу... значит, ты был прав? О, черт! Только этого мне не хватало...

- Я был прав? - горько усмехнулся Ян, остывая. - Я был таким же идиотом, как и вы, принц.

- Слушай, а тебе не показалось? - нерешительно спросил Патрик.

- Раскрой глаза, - рявкнул Ян, - и посмотри как-нибудь на нее. Посмотри на нее хоть раз, отвернись ты от этой Магды, что ж она тебе весь свет застила...

- Янек, не надо, - тихо попросил принц. - Я ее люблю...

- Сказать тебе, как твоя любовь называется? - прищурился Ян. - Или сам знаешь? - и он грязно выругался. - Дурак. Дурак ты, принц. И сам это знаешь. Не ту ты любишь, которую надо бы. Любовь такой девушки, как Вета, - великое счастье. Она для тебя... горы свернет, если нужно. А Магда... поразвлекается и бросит. Спроси, сколько мужиков у нее здесь перебывало...

- Не смей! - лицо Патрика исказилось, он замахнулся было - и уронил руку. Прошептал: - Янек... я ее все равно люблю... Магду... Я без нее не могу... Ты говоришь - Вету жалко. А Магду тебе не жалко? Знал бы ты, что ей тут...

- Мне на твою Магду плевать, - перебил его Ян. - Мне... короче, кончай это все, ясно?

- Послушай, - медленно, раздельно проговорил Патрик, - ты что же, думаешь, что я могу любить по приказу? Даже если я оставлю Магду, Вета все равно не станет для меня... любимой. Она друг мне, понимаешь? И как друг - в тысячу раз дороже. Женщин найти можно много, а вот друзей... - он умолк.

- Ну и черт с тобой, - тяжело проронил Ян. - Может, поумнеешь когда, да только поздно будет... ваше высочество. Вету только жаль...

Он неловко поднялся и пошел к выходу. Кусая костяшки пальцев, Патрик грустно смотрел ему вслед.


* * *


Уже начался март, но холода держались, словно зимой. С тоской Патрик думал, что в столице, наверное, уже зацветают каштаны, а здесь еще не начал таять снег. Правда, небо все чаще было по-весеннему ярким и светлым, да день прибавился. Но карьер по-прежнему заносили метели, и в бараках было холодно, как в декабре.

Они встречались уже несколько месяцев, и встреч этих Патрик ждал с жадной радостью. Теперь только Магда привязывала его к жизни. Сказанные им когда-то Анне фон Тьерри слова о том, что лишь Ян и Вета заставляют его жить, теперь оказались не всей правдой. Но к радости этой примешивалась легкая доля стыда - то ли перед Ветой, то ли перед самим собой. В глубине души Патрик сознавал, что чувство, которое испытывает он к лекарке, скорее можно назвать страстью, нежели любовью, но и самому себе не хотел признаться в этом. И все чаще отворачивался от ясного взгляда Веты - смотреть в глаза невинной девушке, думая в этот момент о горячечных ласках Магды, казалось ему постыдным. К тому же теперь он точно знал, как именно относится к нему подружка по детским играм, и это тоже не добавляло спокойствия. Патрик снова и снова говорил себе, что он свободен в чувствах и волен выбирать, но... но поступить - так - с той, что ради него назвалась чужим именем и попала в страшное это место... да, Ян был прав, это подло. И он ничего не мог с собой поделать.

Порой принц говорил себе, что все это ему лишь чудится. По утрам, возвращаясь от Магды, не смел взглянуть в глаза другу. Но стоило ему лишь переступить порог каморки Магды, как он забывал про все на свете - и про чувства той, другой, и про упреки, и даже про опасность попасться на глаза охранникам.

И Патрик, и Магда старались быть как можно осторожнее. Хождения после отбоя запрещались, и нарушившего правило ждало суровое наказание. Но все на свете правила можно обойти - до тех пор, пока существует на свете жадность. Припрятанные когда-то принцем монеты и несколько колец и серебряных пуговиц сослужили им теперь хорошую службу. Молодой солдат, заступавший в ночную стражу раз в неделю, честно предупредил Патрика в самый первый раз:

- Ты, парень, имей в виду - если кто застукает, я буду ни при чем. Сам выкручивайся, как да почему после колокола снаружи оказался...

Но деньги свои он отрабатывал честно. После отбоя, когда замирала жизнь не только на каторжной половине, но и возле домиков офицеров, он осторожно снимал с двери второго барака висячий замок и негромко покашливал. А когда мимо него, подобрав цепь кандалов, проскальзывала высокая, худая фигура, ободряюще кидал вслед какую-нибудь сальную шутку.

Принц выходил из барака как можно тише и крался вдоль стен, стараясь слиться с ними, при каждом шорохе замирая, оглядываясь до боли в глазах. Риск только прибавлял Патрику азарта. Стучась в дверь комнатки лекарки, он ощущал сумасшедшую радость, кипящую в крови - радость от понимания, что ему опять все удалось, что наградой за минуты опасности станет чудесная ночь с любимой женщиной.

В темные предутренние часы во дворе никогда никого не бывало, и, миновав поворот от зоны охраны к баракам, можно было расслабиться. Патрик крался к забору, предвкушая, как нырнет сейчас под старый плащ на нары, угреется - и станет вспоминать неповторимые минуты прошедшей ночи. Считать дни до следующей встречи... но пока - пока можно снова переживать те тайные наслаждения, вспоминать горячечный шепот Магды и мысленно благодарить судьбу за подаренное счастье.

Мысли его были прерваны самым нелепым образом - задумавшись, Патрик нос к носу столкнулся с сонным солдатом. Охранник, видно, вышел во двор по своим утренним делам и обалдел от нежданной встречи не меньше принца.

- Ты... чего? - оторопелым шепотом спросил солдат вместо того, чтобы закричать, и у Патрика мелькнула надежда, что все обойдется. Он нахально приложил палец к губам - не шуми, мол.

Солдат ошалело кивнул, посторонился, пропуская юношу. Патрик метнулся к углу барака - и услышал за спиной вопль:

- Стоооой!

"Попал", - успел подумать он, прежде чем его сшибли с ног.


- Слыхала? - спросила за завтраком Вету Алайя. - Вчера ночью кто-то бежать пытался... говорят, почти удалось, да в последнюю минуту поймали.

- Ну и что? - равнодушно откликнулась Вета.

- Как что? - искренне удивилась Алайя. - Это каким же дураком надо быть, чтобы зимой бежать! Ведь в лесу замерзнешь насмерть. Да еще и без ничего, без хлеба, без одежды теплой. Говорят, этот дурак даже без шапки был.

- Так, может, он и не бежать собирался... - рассеянно ответила Вета.

- Может, и не бежать, да только что он делал тогда ночью не в бараке, а черт те где, чуть ли не под носом у коменданта? Его Альберт Хилый засек... ну, утром по нужде пошел, а этот дурак прямо на него и вывернул. Альберту теперь награда светит.

- Ты-то откуда знаешь? - удивилась Вета.

- Дружок мой сказал, - бесхитростно объяснила Алайя. - Говорил, что комендант вроде бы тоже не поверил, как это - бежать без припасов, без одежды теплой. Но тот умник упрямо твердил, что готовил побег, был один и вообще... хотя поймали его даже не у ворот, а в середине лагеря - как он там оказался? Ну, и все... сегодня, говорит, представление будет.

- Какое представление? - не поняла Вета.

- Как это какое? За побег ведь наказывают. У нас в позапрошлом году одного вообще насмерть забили. Вот сегодня и будет - при всех, как полагается. Двадцать пять плетей, и что там еще Штаббс решит, - Алайя хихикнула и возбужденно облизнула губы.

- Дура ты... - тяжело проговорила Вета. - Это, по-твоему, представление?

- Зато на работу позже погонят, - рассудительно ответила девчонка.

Вете совершенно не хотелось смотреть на такое "представление", и она сразу после завтрака ускользнула из барака, надеясь отсидеться у Магды. Она добегала уже до середины двора, когда оглушительный звук колокола разрезал утренний воздух, перекрывая собой все звуки. Каторжников собирали во дворе.

Пар от дыхания облачком вился над толпой людей, которую охранники пытались выстроить в правильное каре вокруг столба для наказаний. Многие переминались с ноги на ногу с неохотой, но гораздо больше глаз - Вета заметила это - были устремлены на дом коменданта с явным интересом и любопытством. Еще бы - такое развлечение! На час позже на работу погонят!

Когда с крыльца спустился Штаббс, гул смолк.

В холодном воздухе голос коменданта разносился четко и громко.

- Вчера ночью, - говорил Штаббс, - мы поймали негодяя, пытавшегося бежать. Этот человек, вместо того, чтобы отбывать назначенное ему правосудием наказание, собирался предаваться преступным действиям на свободе. Все вы знаете, чем это грозит мирным жителям. Все вы знаете, для чего вы здесь. Всем вам известно, что должно последовать за таким чудовищным поступком...

Вета вздохнула и поежилась. Речь Штаббса была правильной, как урок математики, и такой же бесполезной. Никто из стоящих здесь такого же мнения о "чудовищности" поступка не придерживался, наоборот - многие осуждали дурака лишь потому, что он пытался бежать слишком рано и рисковал замерзнуть в лесу. Гораздо лучше подождать еще месяц - и попытка была бы успешной. А теперь...

- ... двадцать пять плетей в назидание. Если выживет - на две недели приковать к тачке на работах в карьере, - заключил Штаббс.

Толпа удивленно загудела. К обычному наказанию плетьми за побег полагалось еще дополнение в виде стояния у столба. Да и потом, если наказанный выживал, его ставили на ворот, с помощью которого добывали воду; работа тяжелая - нельзя было ни на минуту остановиться, чтобы не иссяк поток воды. А здесь - всего-то плети и к тачке? Что-то слишком просто...

Трое солдат подошли к столбу, ведя за собой за цепь кандалов высокого человека в разодранной одежде. С него сорвали и так уже едва державшуюся на нем куртку и рубашку, притянули за поднятые руки. Каторжники загомонили громче. "Принц?" - различила Вета и подняла голову. Человек у столба обернулся, обвел толпу взглядом. Вета охнула, гася вскрик, и подалась вперед.

Это ошибка! Она точно знала, что бежать Патрик не мог... во-первых, тогда бы с ним был и Ян, а во-вторых - Магда...

Магда! Не от нее ли уходил он той ночью, когда его поймал солдат? Ну, конечно! Если бы узнали про... в общем, Магде бы грозило примерно то же самое, а так... значит, он взял вину на себя, представил это как побег, чтобы только ее не тронули. Наверняка ему не поверили сразу, ведь Штаббс не дурак, но... это же Патрик. Благородный рыцарь, черт его побери! А если его забьют сейчас насмерть?

Вета метнулась взглядом по двору. Знает ли Магда? Видит ли? Как же она могла...

Свист плети, прокатившийся по двору, заставил ее сжаться в комок. На снег упала тишина, и слышен был только этот свист и мерный отсчет палача. Патрик вздрагивал под ударами, но молчал. И только после слова "Девятнадцать" он повис на цепях, потеряв сознание.


* * *


... А потом весна свалилась на страну стремительно, как никогда. Еще неделю назад свистела вьюга, и казалось, тепло не наступит вовсе. Но уже в начале апреля солнце вдруг вырвалось на свободу и ударило по руднику горячей волной. Снег почернел и съежился за каких-то пару дней, и птицы орали, словно одурев, и на ветвях редких осин и берез набухли тугие почки.

Воскресный день - день молитвы - выдался ясным и теплым. Даже каторжники радовались солнцу, и странно было видеть непривычные улыбки на изможденных, угрюмых лицах. Священник нараспев тянул слова молитвы, вытирая потную лысину. Ян и Патрик стояли рядом почти у самого забора и, не особенно вслушиваясь, тихонько шептались, радуясь первой за две недели возможности поговорить.

- Вету высматриваешь? - тихонько спросил Патрик, наблюдая, как Ян то и дело крутит головой по сторонам и приподнимается на цыпочки.

- Ее... - шепотом признался Ян. - Знаешь, я по ней соскучился...

- Не верю, - так же шепотом пробормотал Патрик и, улыбаясь, поднял исхудавшее, бледное лицо, подставил солнцу, закрыл глаза. - Вот не верю... Ты с ней неделю назад виделся...

- Неделю! - фыркнул Ян. - Это вечность для человека, который любит...

- Неделя - не вечность. Вот если месяц... нет, меньше, кажется... когда я у нее был последний раз... - он принялся подсчитывать что-то тихонько. - Да, верно, двадцать четыре дня.

- Не двадцать четыре, а двадцать девять, - поправил его Ян. - Еще пять дней ты не помнишь...

- Да, в общем, без разницы, - отмахнулся принц.

- И потом, вы же виделись... Она ведь приходила к тебе, когда ты в бараке валялся...

- Это разве виделись, - вздохнул Патрик. - Ну, если и так, ну пусть не месяц, меньше... две недели, Боже правый! Я извелся там, в карьере этом...

- Кто ж тебе виноват, - пожал плечами Ян. - Скажи спасибо, что жив остался. Тебя ведь и прикончить могли, и совсем не начальство. После этой твоей выходки нам всем туго стало, закрутили так, что ни охнуть, ни вздохнуть. Хорошо, что Штаббс тебя в карьер упрятал...

Волна прокатилась по толпе - каторжники опускались на колени. Священник уже слегка осип.

Патрик вдруг рассмеялся.

- Штаббс мне ни черта не поверил. Так и сказал: я, говорит, уверен, что вы замышляли вовсе не побег.

- Немудрено, - отозвался Ян. - Только полный идиот - каким, кстати, вы и являетесь, ваше высочество, - соберется бежать фактически зимой, не взяв с собой ни еды, ни теплой одежды, ничего... Тут и дурак догадается. Наверняка он и расследование провел.

- Штаббс не дурак, - задумчиво сказал принц. - Но как раз потому, что он не дурак, он и не станет... искать на свою голову неприятностей. Ему проще было объявить меня беглецом, чем разбираться. Знаешь... порой мне кажется, что он догадывается... или знает... о нас с Магдой.

- Кто знает, - пожал плечами Ян. - Но, наверное, ты прав. И потом, я думаю, что Штаббс... словом, он пытается усидеть на двух стульях. Жизнь ведь длинная, и неизвестно, каким боком может повернуться. А вдруг тебя действительно оправдают? А он, наверное, надеется отсюда вырваться. Если ты вернешься в столицу, ты можешь и не забыть о нем, и тогда...

- Ты говоришь теми же словами, что и Магда, - тихо ответил Патрик. - Может, и так. Но мне не важно. Главное, что она не пострадала.

- Она хоть спасибо-то тебе сказала? - хмыкнул Ян.

- А как же, - улыбнулся Патрик. - Так выразилась, что уши в трубочку свернулись - нечего, мол, было геройствовать...

- Хоть что-то умное она сказала, - угрюмо проговорил Ян. - Нет, ну надо же таким дураком быть! Расскажи ты все - ну, что бы ей сделали? Лекарка ведь, одна на весь лагерь... вряд ли сильно наказали бы. Да и само по себе дело яйца выеденного не стоит - подумаешь, баба. Нет же, надо было честь дамы защитить... рыцарь, мать твою!

- Янек, уймись, - попросил Патрик, улыбаясь. И вздохнул, перекрестившись: - Скорее бы уже...

- ... Аминь, - раскатисто заключил священник - и закашлялся.

Рядом загомонили, крестясь, задвигались.

- Ну, я пошел, - деловито сказал Патрик, поднимаясь с колен. - Сейчас буду расписывать солдату у выхода, как у меня голова болит... нет, скажу - руку ушиб.

- Ты опять, что ли, к ней? - изумился Ян. - Тебе мало было? Тебя же еще ветром шатает. Подумай о себе, а не о ней, рыцарь чертов. Если тебя здесь прикончат, Магда утешится быстро... - Патрик вскинулся, но Ян махнул рукой. - Хочешь - иди, пожалуйста. Но в этот раз я не стану мешать тем, кто хотел ночью тебя прирезать.

- Не кипятись, - примирительно попросил Патрик и положил худую ладонь на рукав друга. - Лучше посмотри - вон Вета идет...

Ян машинально одернул потрепанную куртку и в нетерпении шагнул навстречу ломкой черной фигурке.


Все это время друзья, словно по уговору, ни словом не обмолвились о происшедшем. Такие попытки побегов случались в руднике ежегодно и едва ли не по десятку каждую весну, и после каждой из них охрана ужесточалась - до осени, когда мокрядь и непролазная грязь, а затем морозы лишали каторжников охоты к перемене мест. Все успокаивалось - до будущей весны. Больше всего, однако, не везло тем, кто пытался бежать первыми и бывал пойман - на таких ополчался весь карьер, считая, что именно они виной ужесточению режима. Бывало, что таких несчастных убивали ночью, и начальство даже не принимало мер к поимке виноватых. В этот же раз каторжники ополчились на Патрика с особенной яростью - мало того, что пытался бежать первым - так еще и благородный. Но отчасти по этой причине его и не убили свои же - в те первые дни, когда он валялся в беспамятстве, хотя сделать это было не особенно сложно. Среди каторжников было достаточно таких, кто, как и комендант Штаббс, надеялся на непредсказуемость судьбы. А вдруг завтра случится чудо?

Патрик, разумеется, знал о том, какие меры были приняты начальством после его идиотского "побега". Понимал и то, что сейчас лучше не нарываться и не напрашиваться на неприятности. И все-таки не видеться с Магдой стало для него пыткой намного большей, чем все, что досталось в качестве наказания. Если бы Магда хоть писать умела, можно было бы найти способ обмениваться записочками, но пока оставалось лишь надеяться, что все эти меры строгости - временные.

Впрочем, первые несколько дней Патрику было не до того. Во время наказания он терял сознание дважды, и после двадцать четвертого удара его не стали снова отливать водой, как первый раз, а так и уволокли в барак. Он вынырнул из тяжелого беспамятства лишь на шестые сутки, и еще несколько дней не мог решить, на каком же свете ему лучше остаться. Черные тени кружились рядом, протягивая к нему длинные, когтистые лапы и что-то хохоча, и где-то слышен был мерный, бесстрастный счет: "Пятнадцать... шестнадцать... семнадцать..." - и вспышки боли накатывали одна за другой, и не оставалось сил терпеть; он снова летел в пустоту, а боль настигала его, не давая выдохнуть. И он кричал "Мама, разбуди меня!", но вместо этого слышен был все тот же издевательский хохот.

Наверное, он все-таки нужен был кому-то живым. Первые несколько суток возле него днем сидела Магда, выкраивая торопливые минутки, ночами - Ян. Новые правила не разрешали выходить из барака никуда, кроме как на работу, но, очевидно, на посещения лекарки запрета наложено не было. По крайней мере, выхаживать его не запрещали.

Ян даже не пытался скрывать своей неприязни к Магде. Если раньше ему, по большому счету, не было до нее никакого дела, то теперь он едва сдерживался, чтобы не ударить ее. Когда утром Патрик не вернулся в барак и по лагерю прошел слух о попытке побега, Ян все понял и потом целый день места себе не находил. Хотел было броситься к коменданту и все ему рассказать, но вовремя сообразил, что спасибо принц ему за это не скажет. Стоя во дворе в толпе и глядя на дергающуюся на цепях фигуру у столба, страшно матерился шепотом, сжимая кулаки. Когда же Патрика притащили после наказания и швырнули на нары, словно куль с песком, Ян почувствовал, как в груди у него поднимается глухое бешенство. Отчаянная тревога за жизнь Патрика, щемящая жалость к другу, злость на него и на Магду, ненависть к ней переполняли его, и при виде лекарки он не пытался скрывать неприязнь даже под маской вежливости. Ян смотрел на Магду исподлобья, разговаривал с ней подчеркнуто сухо и вежливо, почти сквозь зубы. Женщина словно не замечала этого - спокойно и деловито объясняла, перед тем, как уйти, что и как сделать ночью, как поить и чем промывать раны, и голос ее был спокоен и почти равнодушен. И Ян ненавидел ее еще и за это показное равнодушие к тому, кто подставился из-за нее и теперь неизвестно выживет ли.

Никто не знал, что думала по этому поводу сама Магда. Лицо ее было спокойно и бесстрастно, движения точны и деловиты, и никто не мог бы сказать, что этот каторжник чем-то отличается для нее от остальных. Днем, когда в бараке никого не было, она позволяла себе присесть на нары рядом с мечущимся в бреду Патриком, но и тогда посторонний взгляд не увидел бы за этим ничего, кроме внимания лекаря к больному.

Дважды Патрик ненадолго приходил в себя. Узнав друга, слабо улыбался потрескавшимися губами, просил пить - и снова бормотал что-то невнятное, и глаза его застилала мутная пелена, а горячие, словно печка, пальцы бессильно скребли по наброшенному на него тряпью. Его то колотил озноб так, что стучали зубы, то он сбрасывал с себя все, тяжело дыша. Ночами Ян молился - сам не знал, кому, то Богу, то черту - вперемешку, прося лишь одного - пусть Патрик выживет. Больше всего он боялся остаться здесь один. Пока жив Патрик, есть надежда. Ян не мог бы объяснить точно, какая именно надежда и на что, но знал это так же твердо, как то, что сам он пока еще жив.

Несколько раз поблизости случался Джар, и Ян замечал, как он вполголоса объясняет что-то лекарке, рисуя что-то в воздухе резкими взмахами ладоней. Лицо его было сосредоточенным и строгим, обычная гримаса хмурого презрения исчезла. Магда так же негромко переспросила дважды. Джар ответил - и быстро оглянулся. "Ему запрещено лечить", - вспомнил Ян.

Во второй вечер Джар с ухмылкой наблюдал, как неумело и старательно Ян отмачивает присохшие повязки на спине Патрика. Когда-то им случалось вылетать из седла на охоте, ломать ключицу, получать ссадины в фехтовальном зале, но все это казалось теперь детской игрой, совсем нестрашной и легкой. Ян очень старался не причинить другу лишних страданий, но от старания этого выходило лишь хуже. Чувствуя боль принца как свою, он, как мог, оттягивал неприятный момент, когда нужно будет отодрать присохшую к ране ткань, и тем самым причинял невольно новую боль. У него дрожали руки, на лбу бисеринками выступала испарина. Джар смотрел на это, смотрел, а потом, не выдержав, подошел, отстранил Яна.

- Смотри, - сказал он, - как это делается... И не бойся - все, что могло случиться плохого, уже случилось. Но если ты будешь тянуть... кота за хвост, например... то ему от этого будет только больнее. Голову ему придержи... вот так. В некоторых случаях, - продолжал Джар, смачивая кровоточащие полосы оставленным Магдой настоем, - излишнее милосердие может только навредить.

Первые несколько ночей Ян почти не спал. Менял Патрику повязки на спине, поил, удерживал, когда принц начинал вдруг метаться на нарах, мешая спать соседям. На третью или четвертую - Ян толком не помнил - ночь он свалился в мертвый сон, словно подкошенный. А когда очнулся рывком, словно выдергивая себя из пустоты, то увидел сидящего рядом Джара.

- Чего всполошился? - шепотом сказал ему Джар. - Спи, я посижу... Ему-то все равно, кто тут возле него прыгает.

- Да ладно... - Ян потер припухшие веки, зевнул. - Иди спать, я сам...

- Ну, как знаешь...

Джар поднялся было - и снова сел рядом с ним, теребя седую бороду. Из конца в конец барака гулял сочный, раскатистый храп, кто-то тихо бормотал во сне, кто-то охал. Патрик лежал ничком, дыша тяжело и прерывисто. Ян тронул его руку. Горячая, очень горячая.

- Только бы выжил... - с отчаянием прошептал вдруг Ян.

Джар быстро взглянул на него.

- Не дергайся. Выживет, никуда не денется. Двадцать пять плетей - это тебе не сорок, не пятьдесят. Выживет. Молодой, крепкий... дурак только, но это уже не лечится.

- Да не хотел он бежать, - шепотом сказал Ян. - Только представил все как побег, чтобы...

- Чтобы - что?

Ян молчал.

- Не хочешь - не говори, твое дело...

Джар замолчал резко, словно оборвал фразу на середине. А потом выдохнул, словно в омут бросился, и проговорил:

- Знаешь, Ян... сказать тебе хочу. Никому не говорил, носил в себе десять лет, а тебе скажу. Знаешь... ты меня прости...

- За что?! - с изумлением обернулся к нему Ян.

- За что? Да есть за что. Тогда, десять лет назад... знаешь, как я вас ненавидел!

- Нас?

- Ну, не тебя лично, конечно, и не принца твоего, вы ж еще мальчишками были. Тех, кто меня осудил тогда... - Джар хмуро посмотрел на него - и заговорил вдруг сбивчиво, путано, быстро. - Я тогда сколько проклятий на головы королевского дома сложил... на весь мир хватит. Едва не спятил... меня только ненависть удержала, я не мог подохнуть, оставив все так. Все эти десять лет молился, чтобы за меня судьба отомстила. Вот она и отомстила. Когда слух прошел про заговор и про то, что вас сюда привезут, я сначала чуть с ума не сошел от радости: вот оно! Услышал Господь мои молитвы и проклятия, покарал тех, кто мне жизнь сломал. Правда, и тогда уже подумал - жаль, что не короля в мою шкуру, жаль. А потом... а теперь понимаю, что отвечать мне за эти проклятия все равно придется - на том ли свете, на этом ли, неважно. Потому что не того я проклял, не того, кого надо было бы... а может, Господь так распорядился, не знаю. Твой Патрик остался таким, как я его помнил мальчишкой. И ты тоже... И таких проклясть - все равно что безвинного человека напрасно осудить. Не знаю, может, и не я виноват в том, что вы сюда попали... но все равно - простите меня. Я хотел кары на головы королевского рода... но теперь - не хочу... Понимаешь?

Ян молча смотрел на него.

- Понимаю, - сказал он, наконец.

- На будущее урок мне будет. Хотя, конечно, я все это и раньше знал. Проклятия всегда возвращаются тому, кто их произносит. Наверное, и мне вернутся. Да и уже вернулись - виной перед вами. Ты хороший человек, Ян... и Патрик твой - тоже. Не знаю, правда ли вы виноваты в том, за что вас сюда упрятали, нет ли... не мне решать, да и дела мне нет до того. Принц наследный, тоже мне... - он невесело рассмеялся. - Видно, вовсе страна с ума сходит, если уж такое случается.

- Мы все пытались узнать тогда - за что ты сюда попал? - спросил Ян тихо.

Джар хмуро улыбнулся и помолчал. Ян вопросительно смотрел на него и хотел сказать уже: "Не хочешь - не говори"...

- За мерзкие и богопротивные ритуалы, - ответил, наконец, Джар. - Трупы младенцев я вскрывал...

- Зачем?! - потрясенно спросил Ян.

- Ну, я же лекарь, в конце концов. Вот представь: рождается человек - и сразу мертвым. Отчего, почему? Что с ним происходит там, в утробе, если он вместо того, чтоб для жизни появляться, сразу ТУДА уходит? Пока сам на тот свет не попадешь - не узнаешь, и у Господа Бога не спросишь... А младенцев-то хоронить надо... ладно если бедняк какой - у него за пару монет выкупишь дитя, он и рад, и глаза закроет, что богопротивное занятие. Вот и приходилось могилки детские разрывать... тайком, - Джар посмотрел на ошарашенные, испуганные глаза Яна и грустно улыбнулся. - На том и погорел. Целый год я вот так прятался, осторожничал. А потом, как на беду, родила мертвое дитя герцогиня... неважно, какая именно герцогиня, - он опять улыбнулся. - Во дворце суматоха, Ее Величество лично в покои герцогини несколько раз спускаться изволили - как же, родственница. А мальчишка - хороший, крепкий мальчишка - всего несколько минут прожил. Да еще и с шестью пальцами получился. Похоронили его, честь по чести, а я... а мне не терпелось. Да, я понимал, что рискую, но ведь узнать хочется...

- Узнал?

- Узнал... - в голосе его скользнула гордость. - Успел записать все, свел все свои наблюдения воедино, успел даже трактат этот выслать другу моему старому, он в Элалию уехал за год до того. Эх, Ян, какой я тогда счастливый был! Словно весь мир у меня на ладони! Молодой, глупый... И то сказать - ведь до меня никто, никогда этого не знал. Да, я понимал, конечно, что рискую, но... кто не рискует, тот не пьет шампанского, я ж не для себя, а науки ради. Ходил, словно ошалелый. Сколько же пользы я могу принести... еще, дурак, думал в Университет со своими открытиями сунуться, студиозам рассказать... Да не успел, донесли на меня.

- А потом?

- А потом... суп с котом. Дыба да раскаленные клещи. С какой, мол, целью мерзким и злокозненным делом занимался. Им ведь, сыщикам да палачам, до факела, какой у меня интерес - богопротивный или научный. Суд, ссылка сюда - вот и вся награда, - он усмехнулся и сплюнул. - А ведь думал - ради людей стараюсь...

Патрик пошевелился и хрипло, сбивчиво забормотал что-то сквозь стон. Джар обтер ему лицо влажной тряпицей, осторожно пригладил спутанные, слипшиеся светлые волосы. И вздохнул.

- Суд был церковный, но Его Величество мог бы, мог меня вытащить, ему всего и надо было - слово обронить где-то кому-то. Не стал. Отступился, бросил меня монахам - как кость собакам. А я ведь Ее Величеству королеве Вирджинии жизнь спас, когда она после родов в горячке лежала. Десять лет у меня заноза эта в сердце сидела, - сказал он. - А теперь... получается, что не тем жил я все это время. Ненависть помогает иногда, выжить помогает. Но... когда она уходит, то понимаешь, как ты был неправ. Я, может, путано говорю... я отвык здесь говорить за эти годы... но ты меня поймешь, я знаю. Я вас ненавидеть должен смертно... а вместо этого сижу вот тут и понимаю, что жалко мне его... - Джар кивнул на принца, - и тебя тоже жалко. И что делать мне теперь с этой жалостью? И на кой черт она мне нужна... да и сам я кому и зачем теперь нужен...

Он говорил словно сам с собой, а Ян смотрел на него и молчал.

- Может, тебе потом станет легче... - тихо сказал он, наконец.

Утром Джар был таким же хмурым и ворчливым, как всегда, и Ян не решился напомнить ему об этом ночном откровении. Да и смысл был напоминать? Но порой он думал, что дышать теперь стало легче - и ему тоже. Ненависть тех, кто с тобой рядом, тоже убивает, хоть и медленно. Принцу об этом разговоре Ян ничего не сказал.

Когда Патрику стало лучше, когда он окончательно пришел в себя, когда спал жар и раны стали понемногу затягиваться, Магда приходить перестала, оставив Яну бинтов и мазь для перевязки. Бог весть, почему, но Ян был даже благодарен ей за это. Он чувствовал, что если увидит этих двоих вместе, то сорвется и либо обложит их черными ругательствами, либо выставит Магду вон из барака - и смертельно обидит этим друга.

Ян свирепел при любом упоминании о лекарке еще и потому, что видел, как это ударило Вету. Теперь любовь Яна к девушке не была тайной ни для него самого, ни для принца, но из деликатности Патрик эту тему не затрагивал. А Ян не искал добра от добра, и потому темы женщин друзья теперь в разговорах старались не касаться. А если и касались, то вскользь - вот как сегодня.

Спустя две недели Патрика - еще полуживого, едва стоящего на ногах - увели в барак при карьере, где сортировали готовые каменные глыбы. Работа эта была несложной, и даже прикованный к тачке, он все-таки имел возможность отдыхать; не общие работы и уж тем более не ворот. Две недели наказания закончились как раз накануне. На ногах Патрик теперь держался вполне твердо, но силы прибывали медленно.


Вета подошла к друзьям, но не улыбнулась, как обычно, после приветствия. Лицо ее было усталым и замкнутым. Глядя на Патрика в упор, негромко сказала:

- Магда умирает...

Оба решили, что ослышались, и после ошеломленной паузы хором переспросили:

- Что?!

- Магда умирает, - так же сухо и тихо повторила Вета. - Патрик, она вас зовет ...

Патрик беспомощно посмотрел на Яна. Потом сорвался с места.

Маленькая Вета с трудом поспевала за его размашистыми шагами. Возле выхода в зону охраны она дернула его за рукав:

- Не бегите так быстро, это подозрительно. И не забудьте перед солдатом сделать больной вид...

Патрик послушно умерил шаги, согнулся в три погибели и постарался навесить на лицо маску смертельно больного. Миновав солдата, который даже не спросил их ни о чем, Патрик прошептал:

- Что случилось, Вета?

- Она умирает, - повторила девушка отрешенно.

- Но ведь еще вчера... она же была совсем здорова!

- Да, - кивнула Вета. - Наверное, вчера вечером она и выпила это... А сегодня утром уже не могла встать...

- Да что выпила? - так же шепотом крикнул Патрик. - Что случилось, объясни же толком!

Вета остановилась. Потянула принца за рукав, заставляя нагнуться еще больше, и шепотом сказала на ухо несколько слов.

Патрик выпрямился. Смертельная бледность залила его лицо, губы затряслись.

- Это неправда... - беспомощно проговорил он.

- Это правда, - так же сухо ответила Вета. - За мужчин всегда расплачиваемся мы. Она сказала: "Не хочу для него такой судьбы, как для себя. Пусть лучше не родится совсем, чем его убьют здесь". Она права, к сожалению...

Не говоря ни слова, Патрик кинулся бежать. Единым махом пролетел до крыльца лазарета, едва не сбил с ног проходящего мимо солдата ("Что, приятель, приперло? - с насмешкой крикнул тот. - Смотри, в штаны не наложи!"), ворвался в комнатку Магды и, подобрав цепь кандалов, чтобы не звенела, упал на колени возле ее постели.

- Магда...

И сразу понял, что она - уйдет, уходит. У живых не бывает такой восковой бледности, почти синих губ и синеватых ногтей на руках. Только глаза ее, ставшие враз огромными на худом лице, еще жили. При его появлении они засветились, Магда попыталась привстать.

- Пришел-таки... - с усилием она выпростала из-под одеяла руку и погладила его по щеке. - Пришел... А я уж боялась, что не успею тебя увидеть...

- Магда! - Патрик взял ее ледяную ладонь, прижал к щеке. - Магда, любимая...

- Ничего... - она ласково и устало смотрела на него.

- Зачем ты это сделала? - с отчаянием спросил Патрик. - Ну зачем?!

- Не надо, милый... - она облизала сухие губы. - Ты же знаешь, что я права. Ну, что его ждало бы здесь? Он бы родился - и стал бы каторжником с рождения. Или все равно не родился бы... Знаешь... я ведь и не думала, что смогу... после того... ну, помнишь, я рассказывала... я уже и осторожничать перестала... а тут... То ли в наказание мне, то ли в награду... Впрочем, уже все равно. Не рассчитала я, - призналась она виновато. - Других пользовала, а сама себе не рассчитала. Думала, все кончится хорошо...

- Ты поправишься! - горячо сказал Патрик и понял, что она не верит ему.

- Не надо... - тихо сказала Магда. - Это меня Бог наказывает. Но мне так даже лучше... я - там - с ним буду, с маленьким...

Она помолчала.

- А может, и не буду, - сказала тяжело. - Я - грешница нераскаянная, а он... а он - ангел, он и согрешить-то не успел. Меня, наверное, в Ад, а его... а он... - две слезинки покатились по ее восковым щекам. - Он на тебя сверху смотреть будет. Тебя охранять. Умолю Господа - согласится. Ты живи... Я... мне не страшно, не думай. Я и не жалею даже. Одно только жаль - тебя больше не увижу. Я тебя люблю, принц... мой прекрасный принц... это мне плата за наше счастье... - Магда передохнула. - Сил уже нет... Только бы не больно было... мне было так больно, что еще раз я не выдержу...

- Магда... - прошептал Патрик. - Не уходи... не оставляй меня, Магда!

- Не могу, - виновато и ласково ответила она и попросила: - Послушай... побудь со мной... хоть немного. Боюсь... умирать страшно.

Патрик молча гладил ее пальцы и смотрел, смотрел на смуглое лицо, ставшее изжелта-бледным от потери крови, ловил ласковый и виноватый взгляд темных глаз. У него было такое чувство, словно с этой женщиной уходит вся радость и счастье мира. Он знал, видел, что конец ее близок, но вся душа его противилась этому. И он пытался судорожным усилием перелить в эти худые ладони хотя бы часть собственных сил, отдалить неизбежный миг. "Возьми лучше меня!" - молча кричала его душа, а сердце цепенело от ужаса. А потом Магда закрыла глаза и вроде бы задремала.

Снаружи разнесся хриплый удар колокола. Отбой.

Кто-то коснулся его плеча. Патрик оглянулся. Вета. Как и когда она появилась здесь?

- Вам нужно уйти, принц, - проговорила она тихо. - Хватятся...

- Черт с ним, - прошептал Патрик.

- Попадет же опять, - сказала Вета, но принц только махнул рукой.

- Тогда отвернитесь, - так же тихо попросила Вета. - Переменю подстилку...

- Я помогу...

В самом деле, неужели он станет стесняться, увидев оголенное тело любимой женщины, пусть и в неприглядном виде умирающей? Вета молча откинула одеяло. Осторожно, стараясь как можно меньше тревожить Магду, Патрик просунул ладони под ее плечи и колени и вздрогнул - постель была мокрой от крови. Он приподнял обвисшее, тяжелое тело, и Магда застонала, вырываясь из забытья. Аккуратно и быстро Вета сдернула темную влажную холщовую тряпку, постелила чистую, Патрик опустил Магду на топчан и бережно укрыл одеялом.

- Она спит... - тихо сказала Вета.

- Да... - Патрик отошел к окну, вцепился зубами в костяшки пальцев. Спустя пару секунд оглянулся и попросил Вету: - Расскажи... как это все случилось?

Вета вздохнула.

- Я давно подозревала, что тут что-то не то. Еще когда вы... когда вас поймали... почти сразу. Она была то такая веселая, то плакала без перерыва, а я все понять не могла, что же такое... думала - из-за вас она так переживает. Спросила однажды - она не ответила. А вчера вечером... перед выходным ведь... Магда сказала, чтобы завтра я не приходила... мол, дел особенных нет, ей и самой отдохнуть нужно. Я и поверила...

Вета помолчала.

- Сегодня утром я забыла про это предупреждение... уже к крыльцу подходила - вспомнила, но подумала, что ничего страшного, спрошу, есть ли работа, и если нет - вернусь обратно. - Она засмеялась невесело. - Как чувствовала... Зашла, смотрю - Магда на кровати корчится. Я к ней кинулась, спрашиваю - что случилось? Она молчит. Я думаю, она это зелье еще вчера вечером выпила, сразу после того, как я ушла. К утру она уже очень много крови потеряла, и сделать ничего нельзя было. Сейчас ей хотя бы не больно... а что было днем... - Вета махнула рукой.

- Но почему так вышло? - допытывался Патрик. - Ведь... неужели оно бывает только так... насмерть?

- Не знаю я, как оно бывает, - вздохнула Вета. - Наверное, по-разному. Теперь-то кто скажет? И плод тяжело выходил, и... - девушка умолкла и заплакала вдруг - сразу, неудержимо, давясь рыданиями, проговорив глухо: - Она мне сказала: "Так хотела ребенка... мальчика, светленького, красивого... но такой судьбы я ему не желаю".

- Перестань... - глухо попросил Патрик. Душа его скорчилась, сжалась до одного крошечного комочка, который вопил изо всех сил: "Убийца!". Все на свете отдал бы он, еще тысячу раз под плети встал бы, лишь бы не видеть воскового лица в глубине комнаты, не чувствовать приторного солоноватого запаха - запаха крови и смерти. Он виноват дважды, трижды, на его совести две жизни. Пусть бы они лучше никогда не встретились, но Магда осталась бы жива...

Ночь тянулась без конца, и Патрик потерял счет часам. Время от времени Вета меняла подстилки, бросая их в таз с водой в углу комнаты, пыталась поить Магду чем-то с горьким запахом трав - без толку. В какой-то момент Патрик не выдержал - отключился, привалился к стене и закрыл глаза. В ушах звенело, кружилась голова. Спустя всего пару мгновений он почувствовал, как его плеча коснулась рука Веты:

- Проснись... проснись... скорее!

Патрик вскочил, подбежал к постели. Магда смотрела на него ясным, осмысленным взглядом:

- Если ты отсюда выберешься, - сказала она, едва шевеля губами, - найди мою маму... Южная провинция, Сейра, дом Бартоша, Матильда Левец. Расскажи про меня. И сына... его зовут Терек. Разыщи его... Обещаешь?

- Обещаю, - прошептал Патрик.

- Ну и все, - Магда устало и с облегчением вздохнула. - Спасибо тебе... за все...

Она закрыла глаза, вытянулась на постели. Вета и Патрик с замиранием смотрели на нее. Еще несколько минут... и лицо Магды стало строгим и чистым, уже не принадлежащим этому миру.


* * *


Дождь тихо шелестел, стучал по крыше барака - тихий, мелкий. Весенний. Едва ли не первый в этом году - поил редкую, вытоптанную сотнями ног траву, горы, окружавшие лагерь, и, казалось, даже души людей. Необычная тишина - умиротворяющая, легкая - стояла над лагерем. Потом все станет по-прежнему, и люди будут ругаться, озлобленно глядя на сыплющуюся с неба морось, и дождь будет - только грязь под ногами и промокшие спины. Но пока... первый дождь. Первый...

И чуточку легче становилось... словно кто-то большой и сильный говорил: все образуется. Все успокоится, сынок, ты только верь...

Да вот не верилось.

Ян осторожно тронул Патрика за плечо.

- Не спишь?

- Нет, - ответил Патрик, не открывая глаз.

Со смерти Магды минул месяц, и за месяц этот Патрик не произнес и двух десятков фраз. Возвращаясь с работы, он просто ложился на нары и отворачивался к стене. На попытки друга заговорить невнятно отвечал "Да", "Нет" или "Не знаю" в различных сочетаниях. Ян ругался, пытался взывать к голосу разума, однажды даже закатил ему пощечину - не помогало. Патрик молча потряс головой, потер щеку и отвернулся. Он почти совсем перестал есть, и ночами, просыпаясь изредка, Ян видел, как тот лежит с открытыми глазами и молча смотрит в темноту.

- Ты ведешь себя, как истеричная девица, - заявил Ян однажды, пытаясь разозлить друга.

- Не нравится - не смотри, - ответил Патрик равнодушно.

Ян не знал, что еще можно сделать. Уговаривать и упрашивать - бесполезно. Ругаться - тоже. Сам он и жалел теперь почти незнакомую ему лекарку, и злился на друга, считая его, пусть и косвенной, но причиной смерти Магды, и жалко было ему "этого идиота", и досадовал он, считая, что если уж сводить себя в могилу, то делать это нужно как-нибудь иначе, а еще лучше - забрав с собой виновника своего несчастья. Но виновных-то не было, в том и беда, ищи - не ищи. Виноваты все и никто не виноват.

В ту страшную ночь, когда умерла Магда, Патрик вернулся в барак на рассвете. Душа его превратилась в черную яму, в которой полыхало пламя вины, отчаянная тоска и горечь утраты. И все уговоры, которые он слышал от Яна, еще больше увеличивали этот сжигающий ком. Он не знал, чего хотел. И чего не хотел, не знал тоже. Ему было все равно. На уговоры друга принц морщился, словно от боли, и молчал.

- Если ты себя уморишь, Магду ты этим не вернешь, - сказал ему как-то Ян.

Патрик вздрогнул, как всегда при имени Магды, обвел глазами барак в безумной, отчаянной надежде. Потом снова угас...

"Поговорили", - подумал Ян.

А еще была Вета. Вета, которая за одни те сутки замкнулась и словно повзрослела на десять лет. Ян пытался сделать хоть что-нибудь - но не знал, что, и мучился от любви и жалости, которые не мог выразить словами. Он видел, как изводится девушка, и знал, что нужен ей сейчас совсем другой человек - тот, что лежит там, в бараке, лицом к стене, и молчит. Вета отвечала на его слова и даже улыбалась неловким его шуткам, но Ян видел, как стиснуты до белизны ее пальцы, как вскидывается она на каждый голос, хотя бы отдаленно напоминающий голос Патрика. И злился, злился на друга - еще и за это. Тот, кто мог помочь самой лучшей девушке на свете, не мог и не хотел этого сделать.

И никто, совсем никто в целом свете не мог сказать ему, что еще можно и нужно сделать...

Этим вечером, после очередной попытки Яна разговорить принца, Джар, наблюдавший за этим, сказал ему тихо:

- Не изводись ты так... Ты ему сейчас все равно ничем не поможешь, только хуже сделаешь...

- Но нельзя же так, - возразил Ян.

- Он должен сам, понимаешь? Только сам. Если захочет жить - вернется. А ты лишь себя загонишь. Отстань...

Больше никто как будто и не замечал ничего. В сущности, мало кому было дело до другого, каторга существует по своим законам, главный из которых - волчий. А если и попадаются люди, то их очень мало. И впервые Ян понял и оценил эти крошечные кусочки тепла и участия, что искорками просверкивали в тяжкой черноте. Он с благодарностью пожал руку Джару. А тот лишь усмехнулся...


* * *


И все оставалось по-прежнему, и так же светило солнце, и весна разгоралась во всем своем великолепии, и даже здесь, в лагере, чувствовалось жаркое ее дыхание. Только теперь, приглядевшись, смогла Вета оценить неброскую красоту горного леса, высокого неба и мрачных на первый взгляд, но величественных сосен. Как-то удивительно тихо и спокойно становилось на душе, когда перед закатом поднимешь голову и всмотришься в величественные горные вершины. Теперь, слава Богу, днем есть минутка - когда каторжники уходят на работу, в лагере становится относительно тихо.

Не раз, не два, и вслух, и про себя благодарила Вета Магду за эту вот возможность хотя бы крошечного одиночества. Останься она на общих работах... наверное, умерла бы давно. Не успела сказать спасибо, не успела... как много она, оказывается, не успела; был человек - и нет его, и никто уже не помнит, что была такая женщина, жила, дышала, взглядывала насмешливыми своими темными глазами, усмехалась, поправляя волосы. Восковое лицо Магды маячило перед глазами. Вета не плакала. Но почти каждую ночь видела Магду во сне.

Она просила ее - вернись. Не может же быть, чтобы так несправедливо и быстро, за сутки сгорел человек. Вета не сумела, не могла примириться с этой смертью. Она обещала, что отойдет в сторону, ни разу, ни словом, ни взглядом не помешает им с Патриком, никогда... пусть, все, что угодно, только бы Магда жила.

С тоской и стыдом вспоминала Вета один-единственный разговор, случившийся у них с Магдой вскоре после того, как Вета все поняла про нее - и Патрика. Она изводилась тогда несколько дней, почти перестала есть, из рук валилось все, и лекарка заметила это. И Вета вылила ей все - со слезами и криками, колотя кулаками по стене. А Магда выслушала ее спокойно и долго молчала. А потом проговорила жестко и негромко:

- Если любишь - добивайся. Пусть он увидит в тебе женщину. Если сам захочет. Но просто так я его не отдам, имей в виду. Если хочешь добиться такого человека, то будь его достойна.

И Вета враз замолчала, и больше они на эту тему не говорили. А теперь... а что теперь. Как бы ни было, ничего не вернуть.

Вета старалась поддерживать все так, как было при Магде. Так же утром обходила бараки, так же проверяла запас отваров и мазей, так же стирала бинты. И ежеминутно с досадой ощущала собственное бессилие. Она ничего не знает и совсем ничего не умеет. И с ужасом думала, что делать дальше, и каждую минуту страшилась стука в дверь - вот сейчас придут за ней и велят идти обратно... после тишины и одиночества маленькой каморки Магды - снова общий барак? Уходя туда на ночь, Вета дождаться не чаяла утра, когда можно будет снова остаться одной. А еще - здесь была возможность мыться; Вета и сама не понимала раньше, как много это, оказывается, значит. Как быстро и легко превратиться из человека - в животное, и тогда уже не замечаешь, как от тебя смердит; горячая вода и гребень - как это мало и как много.

Теперь эта маленькая каморка стала ей домом.

Со времени смерти Магды минуло три недели, когда однажды вечером после короткого стука в дверь шагнул на порог, пригнувшись, комендант и остановился, обводя глазами комнату. Вета вскочила поспешно и испуганно посмотрела на него. Штаббс махнул ей рукой: сиди, мол.

Какое-то время комендант молча расхаживал по каморке. Вета следила за ним настороженным взглядом.

Потом он остановился и посмотрел на нее.

- Останешься тут лекаркой?

Чего угодно ожидала Вета, но не этого.

- Я?! - изумилась девушка. - Но я же...

Штаббс вздохнул - и сел рядом с ней на топчан. Вета испуганно отодвинулась.

- Послушай... - медленно и просто сказал комендант. - Послушай меня, девочка...

Он помолчал.

- Во-первых, все равно кому-то надо. Если не ты - то кто? Есть у нас один, целитель милостью Божьей, но ему запрещено... узнает кто - с меня голову снимут, и ему мало не покажется. А больше - кому?

- Да я же не умею ничего... - грустно сказала Вета.

- Так уж и ничего? Неужели Магда за столько времени ничему тебя не научила? Ты девушка грамотная, умная, если чего и не знаешь, то додумаешься сама. Если очень нужно будет - спросишь потихоньку этого, Альхейра... он не откажет, я знаю. Потихоньку, полегоньку - вытянешь. О людях подумай... хоть и отребье, мразь, а ведь все равно живые. Нам тут только эпидемий, мора повального и не хватало.

Вета опустила голову.

- Во-вторых, продолжал Штаббс, - пристально глядя на нее, - неужели тебе так хочется снова на общие работы? Ни в жизнь не поверю. И ты там не протянешь долго, максимум год, ну, два - и загнешься. А так... и жить здесь будешь, в каморе этой... не дворец, но все ж таки не в бараке, ведь правда?

Девушка молча кивнула.

- Мне жалко тебя, поэтому и уговариваю. Не захочешь - держать тут не стану, иди себе, пожалуйста, обратно. Но ведь здесь тебе самой лучше будет.

Он помолчал.

- Работы много, конечно, и уставать будешь, но все равно не так, как там, - он мотнул головой в сторону бараков. - Магда, поди, тебе растолковала уже, что к чему. Я, если честно, не особенно вникал, что она там и как делала... ты просто продолжай так, как она - и все. А по ходу дела разберешься. Не так страшен черт, как его малюют, - и он ободряюще улыбнулся Вете.

- Хорошо, - прошептала она. - Я согласна.

- Вот и умница девочка. Ночевать можешь тоже здесь, теперь это твое царство. Только знаешь что... постарайся без глупостей, хорошо?

- Каких глупостей? - непонимающе спросила Вета.

- А таких. Магда тоже, наверное, умирать не хотела...

Вета с испугом посмотрела на него. Знает все? Догадывается? Делает вид? Что он знает?!

- Словом, договорились, - подытожил комендант и тяжело поднялся. - Может, кстати, и друзьям своим когда поможешь... или мозги на место поставишь, - он вздохнул, - дураки ведь, прости, Господи... - И добавил после паузы: - Знаешь... нет ли у тебя чего от бессонницы?

Ту ночь Вета впервые проспала без снов, замертво свалившись на узкий топчан Магды.


Один из дней конца апреля принес девушке новые неожиданности.

За обедом, хлебая горячую похлебку, Вета не сразу заметила подсевшую к ней Алайю. Прежняя подружка все так же была расположена к ней, и при встречах они вполне дружелюбно обменивались парой слов - если была возможность.

- Слушай, - сказала ей Алайя, - я тебе такую новость скажу, упадешь!

- Какую? - рассеянно отозвалась Вета.

- Тут на тебя глаз положили...

- Мгм, - пробормотала Вета, думая о своем.

- Ты меня слышишь, нет? Я говорю, тебя один дядя хочет...

- Как хочет? - не поняла Вета. - Поговорить, что ли?

- Поговорить, - хихикнула Алайя, - а потом и полежать. Соображаешь?

Вета отложила ложку и недоуменно посмотрела на нее.

- Как полежать?

- Ну, ты и дура, - покачала головой девчонка. - Объясняю еще раз, на пальцах. У нас тут есть такой дядя, Кныш его зовут. Большой дядя, и много может. Он меня в солдатскую кухню устраивал, когда... в общем, неважно. И ты ему понравилась. Если не будешь выпендриваться и ему угодишь, то горя знать не будешь - устроит он тебя потом на непыльную работу, кормить станет от пуза, знай только ублажай его. Поняла? Опять нет? Дура.

Вета отшатнулась в недоумении и ужасе, бросая ложку.

- Чего шарахаешься, дурочка? Это ж удача тебе привалила, радоваться надо...

- Нет, - прошептала девушка. - Ты выдумываешь, наверное...

- Ну да, - усмехнулась Алайя. - Он тебя сам скоро найдет, помяни мое слово...

В общем, она не очень-то поверила. Мало ли что девчонка напридумывала. Кому бы положить глаз на нее - здесь. Вета перестала ощущать себя женщиной... так, существо неопределенного пола, волосы запрятаны под платок, худая - так, что выпирают ключицы и ребра, а руки в запястьях тонкие настолько, что даже, наверное, кандалы не удержатся. Ей постоянно хотелось спать, и единственное, на что хоть как-то хватало сил и гордости - умываться. Кому она может понравиться? Да и зачем...

Бегая из барака в барак, она выбросила это из головы.

День сменился вечером, в лагерь потянулись вереницы каторжников, возвращавшихся из карьера. Забрав из каморки миску и ложку, Вета шла мимо бараков за порцией горячего варева и хлеба, когда услышала вдруг рядом с собой:

- Эй, погоди, малышка! Какая ты красивая девочка...

Обернувшись, Вета увидела рядом с собой высоченного мужика, из тех, кого называют "шкафом" - в ширину ровно столько же, сколько в длину. Широкое лицо с перебитым когда-то носом выглядело бы добродушно, если бы не холодный взгляд маленьких глаз, прячущихся под густыми бровями. Похожие на оладьи губы кривились в ухмылке. Странно, неужели она ни разу не встречала его раньше? Или новенький?

- Какая хорошая девочка, - пробасил мужик, хватая ее за руку. - Пойдем со мной, красотка?

- Простите, - пробормотала она, отступая.

- Я тебе хлеба дам, - сообщил детина, удерживая ее. - Две пайки, мало не будет!

Вета вырвала руку и еще больше попятилась, ища взглядом охрану. Как назло, ни одного солдата не было видно поблизости.

- Уйдите прочь! - выкрикнула она.

- Ишь, еще кочевряжится, - удивился каторжник. - Благородная, что ль? Пошли, говорю, довольна будешь!

Он схватил девушку за талию и притянул к себе. Огромная лапа алчно сжала ее грудь, другая проехалась по спине, спустилась ниже.

- Ты, красотка, подумай, - прошептал он. - Кныш всегда дело говорит, запомнила? Завтра выходной, приходи сюда. Я тебя не обижу, а будешь моей - никто тебя тронуть не посмеет, и есть будешь досыта, поняла?

- Пошел вон, драная рожа! - выпалила Вета и, вырвавшись, бросилась бежать.

Каторжник расхохотался ей вслед.

- Я дважды не предлагаю, - крикнул он, даже не делая попыток погнаться следом. - Подумай, детка!

Вета мчалась со всех ног, не разбирая дороги. Скорее, укрыться в каморке, туда-то он не сунется, охрана завернет! Пот и слезы заливали ей глаза.

- Вета! - услышала она вдруг знакомый голос и споткнулась. Крепкие руки осторожно удержали ее, не давая упасть. - Что с вами?

Патрик! Девушка вцепилась в него судорожной хваткой и всхлипнула.

- Что случилось? - снова спросил Патрик. - Ну-ка... - он отвел ее в сторону, в узкий проход между двумя бараками, и оглянулся. - Рассказывайте!

Дрожа и все еще цепляясь за его куртку, как за якорь спасения, Вета выложила ему все, и не так уж много слов понадобилось, чтобы Патрик все понял.

- Кто это? - спросил он очень спокойно. - Вы можете его показать или описать?

Вета кивнула. И расплакалась опять, уже с облегчением, прижимаясь к нему.

- Его, кажется, Кныш зовут, он так сказал. Огромный, - выговорила она. - Лицо такое... страшное, нос сломан. Большой очень, на быка похож.

- А, понял, - сказал Патрик, подумав. - Знаю.

Вета подняла голову и посмотрела ему в лицо. И словно впервые заметила, каким холодным стал его взгляд, какими гибкими и точными сделались движения, как заходили желваки под тонкой кожей.

- Патрик..., - прошептала она.

- Давайте-ка я вас провожу, Вета, - проговорил он так же спокойно и вроде бы беспечно. - Идемте. И постарайтесь пока в одиночку не ходить, ладно? Ничего не бойтесь, а если вдруг он снова подойдет - кричите, зовите охрану.

- Я боюсь... - тихо сказала она, идя с ним рядом и радуясь ощущению тепла и защищенности, которое всегда охватывало ее рядом с ним. - Днем-то ладно, а вот ночью...

- А ночью вы будете у себя, туда он не сунется. Не бойтесь, - повторил Патрик. - Все уладится. Вот мы и пришли.

Принц остановился. И улыбнулся ей, тронул за руку.

- Идите, Вета. Не бойтесь, все будет хорошо...

Эту ночь Вета почти не спала. В каждом шорохе чудился ей звук чужих шагов, хриплое дыхание, злобная усмешка. Днем она перебегала территорию лагеря, озираясь, и чувствовала себя в безопасности только в каморке Магды, запирая засов. Ей казалось, что все теперь против нее, за каждым углом чудилось ей затаившееся зло; вот-вот набросятся, схватят, уволокут с собой. И хотя встреченные ей каторжники не обращали на нее ровно никакого внимания, а вчерашнее страшилище больше не попадалось, все равно нервы были натянуты до предела, а сердце гулко билось.

Ближе к вечеру девушка немного успокоилась. Никто не подкарауливал ее, никто не угрожал; солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь маленькое оконце в каморку лекарки, придавали комнате вид мирный и уютный. Во дворе дружно курлыкали голуби, важно бродя по грязи.

Уже вот-вот должен был прозвучать сигнал к отбою, когда в коридоре затопали шаги. В дверь негромко постучали, и знакомый голос спросил:

- Можно?

Под низкую притолоку, пригнувшись, вошел Патрик и остановился на пороге.

- Можно? - повторил он. - Здравствуйте, Вета...

- Патрик! - воскликнула она, вскакивая и краснея от радости. - Как вы здесь...

Патрик тихонько вздохнул. Окинул взглядом маленькую комнату, и девушка заметила, как дернулись его губы.

- Да я... в общем, по делу. Вы мне не поможете?

Он шагнул на свет, и девушка охнула, разглядев его лицо. На скуле чернела огромная запекшаяся ссадина, губы разбиты, костяшки пальцев ободраны.

- Что случилось?! Сядьте, ваше высочество... что случилось?

Еще раз хлопнула дверь, на пороге возникла высокая фигура - Ян.

- Ну, как? - спросил он весело. - Живой? Добрый вечер, Вета.

- Добрый вечер, - обрадовалась девушка и удивилась еще больше. - Что случилось-то? Почему вы здесь - так поздно? До колокола - полчаса...

- Привел вот этого суслика... - сообщил Ян, проходя в угол, чтобы не мешаться под ногами. - Опять ему шкуру попортили...

Вета в ужасе повернулась к Патрику.

Ян вытащил из-за пазухи краюшку хлеба и протянул принцу:

- Ешь...

- Спасибо, - отказался Патрик, - я не голоден. Оставь себе...

- Ешь, я сказал! - рявкнул Ян, всовывая хлеб в его руку. - Живо!

Вета переводила непонимающий взгляд с одного на другого.

- Вета, - сообщил Ян, поворачиваясь к ней с видом заправского исследователя, - перед вами идиот обыкновенный, исчезающе редкий вид. Поглядите на него внимательно. Вы знаете, что вытворил этот... ммм... экземпляр?

- Ян! - резко проговорил принц.

- Сей субъект, - продолжал Ян, не обращая внимания, - вчера учудил драку...

- С кем? - в ужасе выговорила девушка.

- Да есть там один... из третьего барака, кажется. Кныш... может, видели - здоровый такой, с перебитым носом?

- Ян! - опять резко сказал Патрик.

Вета медленно кивнула, прижимая пальцы к вискам.

- Уж не знаю, чем означенный Кныш не угодил нашему высочеству, но только высочество вчера перед отбоем подошел к этому типу и... сначала они, конечно, о чем-то вежливо побеседовали. Слово за слово - и наше высочество красиво так и аккуратно съездил ему, - Ян хихикнул, - не совсем по уху, но не скажу, куда именно. Тот, ясно, в долгу не остался, ну и - извольте видеть, драка. Потом охрана подоспела...

Вета поежилась, представив себе в красках эту картину: огромный, точно глыба, Кныш с пудовыми кулаками и свирепой яростью - и худой, гибкий, как лоза, Патрик, казавшийся, наверное, рядом со своим противником совсем хилым.

- И что?! - прошептала девушка.

- Да ничего особенного, - язвительно ответил Ян. - Плети опять да половинный паек на неделю обоим. А половинный паек - это пустая похлебка без хлеба раз в день, на ней и так ноги протянешь, а уж если норму выполнять надо, так вообще жизнь прекрасной покажется... Да ешь же ты! - рявкнул он опять.

- Кто тебя просил рассказывать это? - поинтересовался Патрик - и, поколебавшись, вцепился зубами в краюшку.

- А дальше что? - перебила Вета.

- А дальше ничего. Привел вот - может, вы ему хоть немного прорехи в шкуре залатаете? По-моему, у вас скоро ниток не хватит спину ему зашивать... только-только на ноги встал - и опять... Так он ведь еще и упирался, идти не хотел...

Тут только Вета заметила, что движения принца очень скованны, что сидит он на топчане преувеличенно прямо, стараясь не касаться спиной стены.

- Было бы из-за чего, - равнодушно сказал Патрик, расстегивая куртку. - Царапины...

- Ну-ну, - хмыкнул Ян и продолжал ехидно. - А еще, Вета, данный экземпляр почему-то не хочет ответить на вопрос, зачем ему это было нужно. Раньше наш принц влезал в драки только по поводу. Теперь, видимо, станет нарываться и без повода... ради интереса, я полагаю. Ему, наверное, врагов не хватает, мало приключений стало. Этого Кныша, - рявкнул он, - даже кое-кто из охраны боится. Он этого так не оставит. Ты хотя бы понимаешь, что делаешь?

Патрик молчал.

- Это из-за меня... - тихо сказала Вета, отчаянно глядя на принца. - Это все из-за меня...

- Почему из-за вас?

Сбиваясь, путаясь, рассказала девушка свою невеселую историю. Не успела она закончить, как Ян заорал яростно, грохнул кулаком по стене и вскочил.

- Почему ты сразу-то не сказала?!

- Сядь, - потянул его за руку Патрик. - Тебя там только не ждали...

Ян резко повернулся к нему.

- А ты... как ты мог молчать?

- Так и мог, - так же равнодушно ответил принц, дожевывая крающку. - Лучше было бы, если б ты туда сунулся, что ли?

Ян сжал кулаки и шагнул к двери.

- Ну, я ему устрою, - процедил он сквозь зубы. - Я эту гниду в землю зарою...

Патрик вскочил, поймал его за плечо и толкнул обратно.

- Охолони. Не пойдешь ты сейчас никуда и ничего не устроишь.

Ян вырвал руку. Но тут Вета метнулась ему наперерез и неожиданно строго сказала:

- Мало нам одного такого... бойкого, еще вас, Ян, потом чинить, да? Сядьте и помолчите!

Ян мгновенно смолк.

- Рубашку снимайте, - велела Вета, подходя к Патрику с чашкой теплой воды и куском полотна.

И - смутилась вдруг, залилась вишневой краской до самых ключиц так мучительно и ярко, что Патрик взглянул на нее - и покраснел тоже, отвел глаза. Потянул через голову рубашку...

- Нет, сначала давайте лицо... - проговорила Вета глухо.

Грустно и внимательно смотрел на них из угла Ян - и молчал.


* * *


Два дня Патрик ловил на себе взгляды каторжников - то удивленные, то опасливые, то испуганные. Однажды показалось ему даже, что Папаха собирается ему что-то сказать - но никак не решается. Впрочем, он не собирался ломать голову над причинами такого странного внимания.

За эти два дня они с Яном едва не поссорились всерьез. Каждую свою хлебную порцию Ян честно делил на две части - и страшно ругался, когда Патрик отказывался от своей половины. На "половинном пайке" действительно можно было ноги протянуть - у принца от голода кружилась голова и дрожали руки. Но взять хлеб означало, что Ян тоже останется голодным - и Патрик отказывался, стараясь не смотреть на маленький, сводящий с ума полузасохший кусочек в ладони друга. И они препирались вполголоса, честя друг друга последними словами; потом Патрик просто падал на нары и отворачивался к стене.

Вечером, перед самым отбоем, когда все обитатели бараков собирались уже на своих местах и, зевая, занимались кто чем мог в ожидании колокола, Патрика окликнули от входа:

- Эй, Принц! Тебя там спрашивают, выдь-ка сюда!

- Кому бы... - недоуменно пожал плечами Патрик - он едва успел лечь.

- С тобой пойти? - поднял голову Ян.

- Да зачем... Сейчас вернусь...

Ни он, ни Ян не заметили, какими опасливыми взглядами провожал его барак. Яфф дернулся было следом, но Йонар поймал его за руку. Папаха нехорошо ухмыльнулся.

В сенях Патрик столкнулся с вбегающим Джаром.

- Уфф... успел. А ты куда? Колокол скоро...

Принц пожал плечами.

- Говорят, кто-то меня там спрашивает...

- Стой! - резко сказал вдруг Джар, хватая его за руку. - Кто спрашивает?

- Да я-то откуда знаю?

- А ну, погоди!

Патрик недоумевающее посмотрел на него.

- Ты что?

Джар потянул его в сторону от входа.

- Вот что я тебе скажу, мальчик, - тихо, но внушительно проговорил он. - Ты делаешь себе врагов быстрее, чем следует. И по меньшей мере глупо соваться вот так, одному, неизвестно куда.

- Да в чем дело-то?

- Ты дурак или прикидываешься? - зло спросил Джар. - После этой вашей драки Кныш на тебя зуб точит. Понимаешь? Будь осторожен теперь, принц, будь очень осторожен. Здесь у нас случиться может все, что угодно, и если ты еще хочешь жить...

Патрик пожал плечами и шагнул к двери.

- Дурак, - проворчал Джар, осторожно приоткрывая дверь. - Ладно, идем вместе...

На улице не было ни души. Майский закат сменился почти ночной темнотой, и только над западной частью забора еще догорала оранжевая полоска. Под ногами хлюпала грязь после недавнего ливня. Вот-вот ударит колокол, и все, кому не хотелось неприятностей, уже сидели или лежали на своих местах в ожидании сладкой минуты отбоя.

- Нет никого, - тихо сказал Патрик. - Чего ты боишься?

В темноте мелькнул тусклый блик - так отсвечивает металл, если на него падает случайный свет. За оставшиеся доли секунды Джар понял, что не успеет ничего, кроме одного...

... чья-то мощная сила ударила Патрика в спину, толкнула вперед. Он запнулся о попавшийся под ноги камень, полетел лицом вниз в жидкую грязь; от неожиданности и боли потемнело в глазах. Совсем рядом прозвучал хриплый, сдавленный вскрик, а потом - удаляющийся топот, а потом - почти сразу - стук солдатских сапог. Патрик опомнился, вскочил - и едва успел подхватить оседающего наземь Джара. Остро заточенный нож вошел в бок почти по рукоять. Что-то мокрое, липкое, черное стекало по одежде маленького лекаря; неподвижные карие глаза смотрели в нездешнее небо.


В теплой комнате грязные капельки скатывались с волос, с рукавов и воротника куртки. Патрик равнодушно смотрел на эти капельки. Ему очень хотелось спать, а медленный, бесконечный звук капающей на стол воды мешал закрыть глаза и провалиться в сон. Полосы крови на руках, на одежде были еще сырыми и неприятными на ощупь. Прошел едва ли час, а казалось - сто лет с того момента, как, срывая голос, он закричал что было сил, как пытался удержать маленькое, но удивительно тяжелое тело Джара, как потянул на себя нож - и тот выскочил из раны, выплеснув фонтанчик крови. Ругань охранников, голоса, крики - все слышалось словно издали, все заслонил этот всплеск и широко открытые глаза мертвого Джара. А потом все стало резко все равно, и было уже неважно, куда и зачем его ведут. Очень хотелось спать...

Из тупого оцепенения выводил звук шагов и голос. Комендант мрачно расхаживал по кабинету из конца в конец и от души матерился.

- Я не понимаю, чего вы добиваетесь, - сказал Штаббс, наконец, остановившись напротив него. - Объясните, может, я пойму, наконец?

- Вас что-то не устраивает? - спросил Патрик, не глядя на него.

- Меня не устраивает все! - комендант резко развернулся к нему. - Все! С того самого дня, как вас привезли сюда!

- Я-то здесь при чем? - пожал плечами Патрик. Глаза закрывались сами собой.

- Послушайте, - комендант посмотрел на него. - Я вообще не пойму, вы жить хотите?

- При чем здесь это?

- При том, что я не могу бесконечно вас прикрывать! Вы постоянно ввязываетесь в истории, на которые я не могу, не имею права закрывать глаза. Ведь недели не проходит - то одно, то другое. То драка. То стычка. То грубость охране. То побег. То еще что-нибудь. Вы переходите все границы, Дюваль.

- Я? - зевнул принц. - По-моему, как раз наоборот...

- И постоянно с вами что-нибудь да случается, - продолжал Штаббс, не слушая его. - Я понимаю ваше стремление устранить несправедливость любой ценой, везде, там, где увидите. Но ведь кончаются такие истории почти всегда одинаково, вы это сами видите. У вас вообще элементарное чувство безопасности есть? Инстинкт самосохранения или еще что? Или вы махнули рукой на свою жизнь?

Патрик подумал.

- Не знаю, - честно ответил он.

- Не знает он! А отвечать потом - мне! А шишки посыплются на мою голову, если с вами здесь что-нибудь случится! И ведь случится, обязательно случится, если будете так продолжать... дело кончится тем, что на вас ополчится весь лагерь, и что потом мне с вами делать - опять прятать в карьере? И потом, я тоже не могу закрывать глаза на ваши выходки и делать вид, что все это пустяки, потому что иначе остальные будут думать: если можно одному, то можно и мне. Эти постоянные нарушения дисциплины! Эти грубости охране! По правилам за такое полагаются плети, а вы...

- Да я, по-моему, и так уже...- усмехнулся Патрик.

- И так уже, - проворчал комендант. - Было бы и так уже, вы бы здесь не сидели. На девять из десяти ваших вольностей я закрываю глаза, но ведь так продолжаться бесконечно не может. Дело кончится тем, что вас просто запорют здесь насмерть. Если бы каждую выходку вашу я наказывал так, как полагается, на вас бы уже места живого не было... Вам мало было истории с побегом? Вам мало драки с этим, как его... ну, неважно? Я же вижу - вы едва на ногах держитесь. Нет, вы продолжаете, - он споткнулся, - выеживаться. Зачем вы наживаете себе врагов, если этого можно избежать? А сегодня - так это вообще... я ни минуты, кстати, не сомневаюсь, что нож, который достался этому несчастному Альхейру, был предназначен вам!

Патрик стиснул зубы и опустил голову.

- То, что вы живы еще - случайность, поймите. До сих пор вас не убили ночью лишь только потому, что боялись...

- Чего? - усмехнулся Патрик невесело.

- Последствий, Дюваль! - резко сказал комендант. - Последствий! Но я не могу защищать вас вечно. Рано или поздно это поймут, и тогда... а ведь у вас есть друг. Вы хотите, чтобы его постигла та же участь? Его могут зарезать просто по ошибке... он ведь постоянно прикрывает вас, вытаскивает из всех историй, его могут убрать просто потому, что он мешает. Вы хотите для него такой судьбы?

Штаббс пристально посмотрел ему в лицо.

- Ваша собственная жизнь, как я понимаю, вам уже не дорога. Но вы рискуете и чужой жизнью - тоже, поймите это! Угомонитесь, Дюваль, перестаньте лезть на рожон, утихните! Вы думаете, плети и столб - это самое страшное, что здесь есть?

- Нашли чем пугать... - едва слышно проговорил Патрик.

- Каторжники, знаете ли, - проговорил Штаббс, пристально глядя на него, - это не противники на фехтовальном турнире и не оппозиция на государственном уровне. Они народ простой и незатейливый. Даже если вы выживете, вы на всю жизнь останетесь калекой. Вы хотите этого для себя?

Патрик закрыл глаза. Ему было все равно.

Комендант крепко выругался еще раз. Потом вышел ненадолго и, вернувшись, положил на стол большой кусок хлеба, поставил стакан с молоком, тарелку с чем-то горячим и аппетитно пахнущим настоящей едой.

- Ешь, - сказал он тихо.

Патрик сидел все так же прямо, только лицо его чуть дрогнуло. Ароматный, свежий запах хлеба и мяса сжал внутренности спазмом.

- Благодарю, я не голоден, - очень спокойно проговорил он.

Штаббс придвинул к нему тарелку.

- Гордым быть почетно, мальчик, - сказал так же тихо. - Но не лучше ли остаться в живых?


* * *


Первая неделя мая прошла под знаком ожидания. Наконец подсохла весенняя грязь, и распутица уже не могла помешать установившемуся конному пути. Что-то неясное носилось в воздухе; слухи ползли, словно дым от пожара, вспыхивая то там, то тут самыми неожиданными предположениями. Говорили об амнистии. О том, что скоро у короля родится сын-наследник, а значит, что-то да последует за этим, что-то изменится в судьбе обитателей рудника. О том, что будет война. Ян, выслушивая очередное отчаянное предположение, только улыбался.

В воскресенье утром, едва прозвенел сигнал подъема, лагерь загомонил - и затих неожиданно. Тишина, и даже охранники не ругаются, и не слышно обычных проклятий. И даже колокол - сигнал на работу - никак не может прозвенеть, и мучительное ожидание вот-вот должно взорваться - но только чем?

Многие клялись, что своими глазами видели, как от главных ворот к дому коменданта шел покрытый пылью человек. Незнакомый, в гражданской одежде. А каждый новый человек здесь - перемена в чьей-то судьбе. И лагерь затих. Все словно обычно текло, но каторжники, занятые каждый своим делом, время от времени поднимали голову и прислушивались.

Ян, скрестив ноги, сидел на нарах и пытался зашить расползавшуюся по шву рубашку. Расползалась она исключительно от ветхости, но надежда, как известно, умирает последней... Облизывая исколотые иглой пальцы, Ян шепотом чертыхался. Патрик, как обычно, лежал, отвернувшись к стене.

- Успеть бы до колокола... - вслух вздохнул Ян и зашипел: - А-а-а-а, черт!

- Эй, - крикнул кто-то. - Принц, ты там где? Тебя комендант хочет!

- Нежно хочет? - хмыкнули рядом.

- И так хочет, и этак...

Шутки на эту тему стали уже привычными.

- Эй, уснул, что ли?

Принц молча поднялся, сунул ноги в башмаки и вышел. Ян проводил его обеспокоенным взглядом. Оччччень интересно... комендант хочет. А зачем?

За окнами раздались крики, топот множества ног, захлопали двери, кто-то даже выстрелил, словно в панике. Ян вскинул голову. Что случилось?

Грохнула дверь, в барак ворвался молоденький незнакомый парнишка и ликующе заорал:

- Братва, урраа! Король умер! Помилование будет!!

В бараке загомонили, задвигались. Ян выронил иголку, не поверив услышанному. А мальчишка тем временем приплясывал и кричал:

- Помилование будет! Король умер, люди!

И выбежал, хлопнув дверью. Голос его зазвенел во дворе, ударила дверь соседнего барака...

Очнувшись, Ян отшвырнул рубаху и вскочил. Охая от боли в отсиженной ноге, захромал к выходу. Выскочил из барака и, не обращая внимания на идущих навстречу солдат, которым полагалось кланяться, кинулся к комендантскому домику. Охранника у входа, против обыкновения, не было. Ян влетел в дверь, промчался по коридору - идущий навстречу комендантский денщик заступил было дорогу, но потом махнул рукой, только проворчал что-то вслед, - рванул дверь комнаты. Фон Штаббс сидел за столом и что-то писал. Услышав стук двери, он поднял глаза и, не удивившись, сказал невозмутимо:

- Пошел вон...

- Господин комендант, - выдохнул Ян, - скажите, это правда?

- Что именно? - поинтересовался Штаббс, с любопытством глядя на него.

- Говорят, что король...

- Да, к сожалению. - Штаббс встал и так же невозмутимо перекрестился. - Его величество Карл Третий Дюваль изволил почить с Богом... впрочем, полагаю, ваш друг вам все расскажет. Закройте дверь с той стороны, осужденный, если не хотите неприятностей.

Ян выскочил на улицу. Где же Патрик?

Лагерь охватило сумасшествие. Люди кричали, обнимались, кто-то плакал, кто-то грозил небу кулаком, кто-то молился. Начальство не показывалось, и, казалось, общее безумие не коснулось их. В общем радостном крике отчетливо выделялись женские голоса. Какая тут работа, какой колокол?

Но где же Патрик? Ян пробежал весь лагерь, но нигде не нашел его; оглядел все закоулки - пусто.

Он нашел принца в бараке. Патрик сидел на нарах, ссутулившись, свесив руки между колен и уставившись неподвижным взглядом в пространство. Прочие обитатели барака то радостно гомонили, то смущенно шикали друг на друга, кивая на принца, но он не видел и не слышал ничего. Лицо его было белым, как мел, и очень спокойным.

- Патрик... - Ян опустился рядом.

- Я знаю, - отозвался тот невнятно и монотонно.

Ян сжал его ладонь.

- Принц... - шепнул он, не зная, что сказать. - Держись, Патрик...

- Я знаю, - так же монотонно проговорил Патрик, по-прежнему глядя в никуда.

Ян беспомощно огляделся. Что с этим делать, он не знал. Секунды бежали, а Патрик все так же сидел, не шевелясь, и из глаз его выглянула смерть. Он становился все белее и неподвижнее, словно жизнь уходила, покидала это тело по собственной воле. А потом медленно повалился на нары и закрыл глаза.

- Патрик! - отчаянно крикнул Ян и обернулся. - Помогите... - прошептал он беспомощно - голос изменил ему, и принялся растирать ледяные ладони принца. - Патрик, что ты, не надо, - шептал он все так же беспомощно, не зная, что еще сделать.

От входной двери обернулся к ним Верег, подскочил, отстранил Яна и первым делом закатил лежащему на нарах увесистую пощечину. Патрик еле слышно застонал.

- Ага! - обрадовался Верег. - А ну-ка еще... - он отвесил вторую затрещину. - Ну-ка, все вон отсюда! - крикнул он, обернувшись, и яростно сказал Яну: - Не стой столбом! Воды мне добудь горячей, а лучше - вина...

- Да где...

- Где хочешь! Живо!

Когда Ян вернулся с котелком кипятка, в бараке почти никого не было, а Патрик сидел на нарах, привалившись к стене и закрыв глаза. По щекам его струились слезы.

- Поплачь, поплачь... - сказал Верег устало. - Полегчает. Ф-фу... - он увидел Яна. - Вот и водичка пришла... Ну, ты даешь, Принц... Возьми-ка кипяточку попей...

Патрик послушно сделал несколько глотков из грязной кружки, но поперхнулся, закашлялся и закрыл лицо ладонями.


Ночью Ян долго лежал без сна, напряженно прислушиваясь. Тишину барака, по обыкновению, прорезали звуки - храп, стоны, кашель, несвязные ругательства, бормотания во сне. Рядом, справа, было тихо. Патрик лежал почти беззвучно, но Ян готов был поклясться, что тот не спит.

Весь этот день Ян разрывался между другом и Ветой, пытаясь не оставлять надолго никого из них и не в силах решить, кому помощь нужнее. Мелькнуло мимоходом, что в этот день плакал об умершем короле только один человек из тех нескольких сотен, что считали себя верноподданными его величества. Ян горько усмехнулся. Сам он в тот момент не чувствовал ничего. Сначала... А потом горевать стало некогда. Нужно было отыскать и хоть как-то успокоить Вету.

Вечером Ян нашел девушку в каморке лекарки, уткнувшейся носом в тряпье на топчане. Она плакала - горько, совсем по-детски, но Ян, осторожно гладя ее по плечам, втайне вздыхал с облегчением. Слезы - это не страшно, это жизнь.

Гораздо больше пугало его каменное, тяжелое молчание Патрика. Правда, глаза у принца стали чуть более живыми, из них смотрело уже не смертное равнодушие - отчаянное, черное упрямство. Он двигался, как автомат, - и молчал, молчал, молчал.

Словно в ответ невеселым мыслям справа донесся шепот.

- Я должен бежать, - тихо проговорил Патрик - так тихо, что Ян подумал было, что ему послышалось.

Он приподнялся на локте и посмотрел на принца. Патрик лежал, не шевелясь, широко раскрытыми глазами глядя в потолок. Лицо его опять было мертвенно-бледным.

- Патрик, - медленно проговорил Ян, - сейчас это невозможно.

- Я должен бежать сейчас, - повторил Патрик, словно не слыша его. - Другого выхода нет...

- Но почему? - с отчаянием спросил Ян, хотя понимал прекрасно - нет иного выхода, нет. - Почему именно сейчас?

Патрик перевел взгляд на него. Горькая гримаса на миг исказила его лицо.

- Я боюсь за мать и сестер, - очень ровно и спокойно проговорил он. - И больше даже за сестер, чем за мать. Королеве ничего не грозит - ее голос мало что значит, сторонников у нее не так уж много. А девочки... особенно Изабель... Колобки еще малы, про них в суматохе забудут, а Изабель уже достаточно взрослая для того, чтобы выйти замуж и родить наследника. Зачем давать шанс ее возможному мужу и сыну? Боюсь, что именно ее будут использовать в первую очередь. И уж конечно, использовать не так, как нужно или хотелось бы ей самой. Ян, как я могу оставить ее на произвол судьбы? Как я могу прохлаждаться здесь, если моей сестре грозит опасность?

- Принц, - успокаивающе сказал Ян, - с чего вы взяли, что ей грозит опасность? Кто может ей угрожать? Наоборот, ее будут оберегать как будущую мать возможного правителя...

- Ей будет угрожать тот, кто сам захочет захватить трон. Янек, ну неужели даже тебе я должен это объяснять? Отца нет. Принц Август - единственный мужчина из рода Дювалей, пусть и боковая ветвь - еще ребенок. А женщины не наследуют. И сейчас - либо регент, либо... либо кто-то из иностранных королей, связанных с нами узами родства седьмой воды на киселе, предъявит права на престол. Власть желанна многим, кто откажется от такого лакомого куска? Да они будут драться клыками и когтями, как собаки за кость. И кто посмотрит, что она - еще девочка, если встанут во главу интересы государства? Да ее отравят ночью, всего-то и дел. Разве я могу допустить это? Теперь отца нет, и я не связан словом верности, я свободен от обязательств перед королем... я могу делать все, что... что смогу.

Патрик говорил по-прежнему ровно и спокойно, но побелевшие пальцы его до боли сжимали край куртки. Ян осторожно попытался разжать эти словно судорогой сведенные пальцы.

- Но формально вы отречены, принц. Формально вы теперь - никто. Каторжник. Осужденный. Что вы сможете сделать, как защитите принцессу?

- Есть еще и право крови, - возразил Патрик. - Как ни крути, во мне течет кровь Дювалей, и этого никто не может отнять. И потом, кто теперь осмелится сказать что-то перед лицом того, что мы можем просто потерять свое государство?

- Потерять государство... почему?

- Янек, - усмехнулся принц, - да все просто. Если, не приведи Господь, с Августом что-то случится - а я допускаю и такой вариант, - то род Дювалей, считай, пресекся. И в этом случае страну просто разорвут на части, которые перейдут под управление соседей. Мы перестанем быть как единая держава, понимаешь? Мы беззащитны теперь - и стали слишком лакомым куском, чтобы пренебречь таким. Вспомни, кто сидит на троне Эвалии? Король Йорек, который кем является? троюродным племянником моего деда. Как ты думаешь, станет он упускать свой шанс? А королева Южной империи, которая по совместительству моя троюродная... нет, четвероюродная тетушка. И ей все равно, что у нас женщины не наследуют, все равно, что шансы у нее ниже, чем у Йорека... у нее сын и племянник. Станет она отказываться от борьбы?

- С таким же успехом может претендовать на трон герцог Гайцберг, - медленно сказал Ян.

Патрик приподнялся на нарах.

- Черт побери, точно! Про него-то я и забыл... - он умолк, а потом заговорил вновь: - Тем более мне нужно бежать, Ян, и как можно быстрее. Не для того отец так стремился к укреплению королевства, чтобы сейчас позволить ему развалиться. А оно ведь развалится... слишком многие мечтают примерить на себя корону пусть и небольшого, но отдельного княжества. И это ты тоже знаешь...

- Патрик, - Ян сжал его руку, - ты ведь понимаешь, как мало шансов на успех - у тебя? И понимаешь, что с тобой сделают, если поймают? Только плетьми дело не обойдется. И если даже мы доберемся до столицы, что ты станешь делать?

- Мы? - переспросил Патрик, пристально глядя на него.

- Ну, конечно, - Ян не отвел взгляда. - Или вы считаете, ваше высочество, что я упущу свой шанс вырваться на свободу?

Патрик рассмеялся - впервые за все это время - и хлопнул его по плечу.


* * *


В возможность побега не верилось. Да и не виделось ее, возможности этой; несмотря на отчаянное желание вырваться отсюда любой ценой, оба понимали, что оставить здесь Вету не смогут ни при каком раскладе. А девушка - это девушка, и это приходилось учитывать. Оба отчаянно искали хоть малейшую зацепку, и оба же признавали, что не видят ее, зацепки этой, либо ее просто нет. А бежать наудачу - глупо.

Два дня друзья ломали головы, стараясь, чтобы со стороны их отчаяние было не слишком заметно. Дни эти не принесли никаких изменений в их судьбе, и внешне все оставалось как обычно. Но и Патрик, и Ян кожей ощущали, как утекают минуты, которые - вполне возможно - могут стоить им жизни.

Их даже особенно не трогали - ни свои, ни начальство. Неопределенность, установившаяся на руднике, очень напоминала первые дни - никто не знал, что с ними делать. И этим нужно было воспользоваться - но как?

Третьей ночью Ян не выдержал.

- Мне иногда хочется плюнуть на все - и рвануть через стену на глазах у всех. Пусть стреляют! Что угодно, лишь бы не...

- Потерпи, - монотонно ответил Патрик. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Барак храпел на разные лады, и говорить можно было спокойно, даже не особо понижая голос. - Не все так сразу...

- Время уходит, - тихо сказал Ян. - Понимаешь?

- Понимаю, - так же монотонно проговорил Патрик. - Но психом делу не поможешь... погубишь только...

- Ты... - закипая, начал было Ян, но услышал скрип двери - и вскинулся, резко сел.

К ним подошел солдат внутренней стражи.

- К коменданту тебя, - сказал он шепотом Патрику. - Тихо только...

Ночной воздух был удивительно свежим - только прошел дождь. Шагая по двору, Патрик вспомнил внезапно такой же вечер год назад - его вели на свидание к отцу. Черт возьми, мог ли он предполагать тогда, что его ждет впереди? Мысли о короле тяжело давили на душу. Неужели отец так и умер, не поверив ему, не простив? Это терзало горше, чем все остальное.

Все великие дела свершаются ночью. Он усмехнулся. Зачем и кому он нужен на этот раз?

Штаббс стоял у двери и на его поклон едва кивнул.

- Я вас оставлю, - сказал комендант очень тихо - и быстро вышел.

Очень уж это напоминало бегство...

Патрик огляделся.

- Ваше высочество, - услышал он тихий голос.

Ему навстречу поднялся невысокий, невзрачный человек в поношенном штатском костюме, неприметно-пыльный, словно белесый гриб, с белесыми маленькими глазками.

- С кем имею честь? - после паузы холодно спросил Патрик.

- Мое имя Йорверт Крэйл...

- И чего же вы хотите, - Патрик едва слышно вздохнул, - Крэйл?

- Вам привет от лорда Маркка... и пожелание доброго здравия.

- Взаимно. Вы ехали в такую даль только для того, чтобы сообщить мне это?

- Не только. Присядьте, прошу вас, у нас с вами будет долгий разговор, ваше высочество...

- Теперь меня называют совсем по-другому, - усмехнулся Патрик, придвигая стул. Усевшись на него верхом, он положил на спинку скованные руки и оперся о них подбородком. - Я вас слушаю, Крэйл...

- Я бы хотел сообщить вам о последних событиях в столице...

- Если вы хотите сообщить мне о смерти Его Величества, - как можно более равнодушно сказал принц, - то не трудитесь, я все знаю. Или вы привезли еще какие-то столичные сплетни?

- Увы, не сплетни, ваше высочество. Вы знаете, принц Август еще мал, чтобы управлять страной...

Патрик кивнул.

- Но Его Величество ваш отец не успел назвать имя регента. И... его вынужден был назначить Государственный Совет.

- Кто? - тихо спросил принц.

- Герцог Гайцберг, - так же тихо ответил Крэйл. - Канцлер, шеф тайной полиции.

Патрик молчал. По лицу его ничего нельзя было прочитать, лишь глаза медленно потемнели, из серебристо-серых становясь стальными.

- Этого можно было ожидать, - проговорил он, наконец, очень медленно. - Можно... Значит... ладно.

- Простите, ваше высочество... это, вероятно, неожиданная новость для вас...

- Что еще? - перебил его Патрик резко.

- Еще... - Крэйл порылся за пазухой, вытащил измятый конверт. - Это вам...

- От кого? - спросил Патрик, не двигаясь.

- Ее высочество принцесса Изабель просила передать...

Принц резко побледнел. Дрожащими пальцами выхватил он конверт, впился в него взглядом, судорожно сжал.

- Благодарю... - проговорил он глухо.

- Ваше высочество... я понимаю, что вам не терпится остаться одному, но... это еще не все.

Патрик поднял на него измученный взгляд.

- Я слушаю...

- Лорд Марк просит вас отнестись к этому с предельной серьезностью...

- Да говорите же! - почти крикнул принц.

- Ваше высочество... Страна не может оставаться без правителя. Принц Август мал и неопытен, ему еще пятнадцать лет до совершеннолетия. Бог весть, что может случиться за это время... вы понимаете? Шестилетний мальчик - слишком легкая добыча для того, кто рвется к власти. Ну, а потом, если никого из прямых наследников королевского рода не останется... уж простите, - он поклонился, - то можно будет ожидать, что троном завладеет побочная ветвь. Либо Его Величество король Йорек, либо кто-то из южных соседей - там тоже есть потомки дома Дювалей. Либо - регент. И уж тем более подойдет на роль регента - а фактически, правителя - тот, кто уже исполняет эти обязанности. Вы согласны?

- Дальше.

- А дальше... лорд Маркк просил еще передать вам... ваше высочество, - он выделил последние слова, - что в столице помнят о вас...

- Догадываюсь, - усмехнулся Патрик. - И что же?

В комнате наступила тишина. Оплывала единственная свеча, стоящая на столе.

- Вы нужны нам, ваше высочество, - тихо проговорил Крэйл.

- Это я понял. Дальше.

- Вы понимаете...

- Догадываюсь. Но мне многое неясно...

- Что же именно? Спрашивайте, ваше высочество, я постараюсь ответить на все ваши вопросы.

- Вопрос, собственно, один - с какой стати я должен верить вам? Столица, по-моему, достаточно ясно показала, насколько я там нужен. Чем вы сможете убедить меня в обратном? Как я могу быть уверен в том, что на первом же повороте меня не убьют "по случайной ошибке"?

- Ваше высочество... вам ручается своим словом лорд Маркк... а еще - лорд Лестин, если вы его помните. Вам достаточно этого?

Патрик помолчал.

- Слово Лестина - аргумент, но пока слишком слабый. У вас есть законный правитель, пусть и малолетний, а мне... знаете, Крэйл, если говорить честно, пока мне неплохо и здесь, - он хмыкнул. - Никаких тебе дворцовых интриг. Кормят, поят, одевают... живи - не хочу. И уж, по крайней мере, никто не собирается отравить... или зарезать во сне.

- Возможно, я открою вам глаза, - очень тихо сказал Крэйл, - если скажу, что многие мечтают о возможности... как вы выразились, зарезать вас во сне. И думаю, возможность такую, случись она, не упустят... особенно теперь. Вы не будете здесь в безопасности. Вы нигде не будете в безопасности, потому что вы - это вы. Потому что вы носите на спине примету... которая многим нужна.

- Вам потребовался год, чтобы понять, что кровь королевского дома - не вода, - с тихой горечью проговорил Патрик. - Что ж, я понимаю. Вы, очевидно, рассчитывали, что Его Величество проживет в добром здравии еще лет двадцать...

- Ваше высочество, - перебил его Крэйл, - вы вправе осуждать нас. Но подумайте о своей стране. Ведь если не вы - то кто? Герцог Гайцберг - при всем моем уважении к нему? Вы помните, каковы были его планы? Вы хотите такой власти? Зная, что ваш отец жизнь положил на то, чтобы собрать под своей рукой... то, что мы сейчас имеем? И... - он помедлил и тихо закончил, - вы сами-то неужели хотите всю жизнь прожить - вот здесь?

- Вы так уговариваете меня, - вдруг рассмеялся Патрик, - словно и вправду это важнее вам, чем мне.

- Ваше высочество...

- А я ведь и не собирался отказываться. Но с одним условием, Крэйл. Со мной - еще двое, и без них я никуда не уйду...

- Ян Дейк, - кивнул Крэйл. - Конечно, ваше высочество. Все продумано...

- И Ве... Жанна Боваль.

Крэйл помолчал.

- Вы уверены? - спросил он осторожно. - Девушка - слабое звено в вашей цепи. Она слабая и хрупкая, она не выдержит весь день в седле, она будет падать в обморок...

- Я сказал: со мной двое, - повторил Патрик. - И это не обсуждается. Мы уедем отсюда вместе - или останемся тоже вместе. Я не привык бросать в беде тех, кто верен мне.

Крэйл кивнул.

- В таком случае мне нужно решить, как устроить все наилучшим образом...

- И еще. Если в пути с нами случатся неприятности, я в первую очередь буду думать о том, как вытащить из них своих друзей, и только потом - о короне. Вам понятно?

- Да, ваше высочество. Честно сказать, иного ответа я и не ждал от вас. Мы все устроим... Главное - ваше слово, ваше высочество.


* * *


"... не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, этот крик в пустоту. Не знаю, верить ли человеку, обещавшему мне передать тебе мою весточку. Одно знаю точно, в одно верю - ты жив. Потому что иначе судьба будет слишком несправедлива к нам, потому что они не могут, не имеют права убить тебя. А ты не имеешь права умереть, пока есть на свете люди, которым ты нужен. И будешь нужен всегда...

Я знаю, что ты невиновен, и всегда это знала, только не успела сказать тебе это. Мой брат - самый благородный человек из всех, кого я встречала когда-либо. Только вот как и кому доказать то, что я знаю. Никому нет дела. Совсем. Даже матушке. И это самое страшное. И я никак не пойму - значит ли это, что тебя все забыли, или же просто боятся... а вот кого? чего? Бог весть...

Впрочем, мне все равно. Я кричу во весь голос. Только меня не слышат. Я малышка и несу ерунду. Впрочем, я пока даже рада этому. До тех пор, пока я "малышка", я могу говорить правду во весь голос и оставаться в живых.

Больше всего мне жаль мальчика, который не виноват в том, что случилось. Он смеется рядом со мной и пока даже не понимает, что его ждет. Пока он лишь рад тому, как много стало в его комнате игрушек, как часто угощают его сладостями те, кто мечтает добиться его дружбы, как часто с ним играют в лошадки. Законный правитель, ха! Как будто это защитит его от ночных убийц или от яда в тарелке. Я слишком хорошо знаю того, кого мы оба знаем, чтобы наивно надеяться, что он остановится на достигнутом.

Очень часто я приезжаю к той скале, где мы любили бывать с тобой - помнишь? Я останавливаю лошадь и долго стою там. И разговариваю с тобой. Не знаю, слышишь ли ты меня. Надеюсь, что слышишь. Я очень тебя люблю и хочу, чтобы ты это помнил и знал. И я надеюсь, что мы еще встретимся.

Даже не стану говорить тебе о надежде. Я надеюсь. Изо всех сил, потому что иначе не могу.

У нас уже рассвет. Помнишь, какие рассветы мы встречали с тобой? Прошел лишь год, а мне кажется, что это было целую жизнь назад. А может, мы становимся взрослыми?

Прости меня. Я несу всякую чушь, а тебе ведь не это нужно. Быть может, тебя больше утешили бы вести о том, что во дворце втихомолку - опять втихомолку! - шепчутся о тебе, о вас, о том, что заговор ваш был раздут из пустяка и лишь потому раскрыт, что это было кому-то нужно. А мне смешно. Я ведь знала это и так. Только мало кто слышал про это.

Отца больше нет. И я не знаю, что будет со всеми нами. И я боюсь - не за себя. За тебя. И за маму. Она почему-то думает, что поступает правильно, обвиняя тебя. А я вижу, что нет. Но как разубедить ее - не знаю.

Отца больше нет, но я не могу в это поверить. Все кажется, что вот-вот зайдет он ко мне в комнату, как бывало раньше, и рассмеется. Мы забыли, как это - смеяться. Тот совсем седой, тяжело дышащий старик, в которого превратился отец, тоже разучился улыбаться. Знай, Патрик, - он по-прежнему любит тебя... то есть любил - до самой смерти.

Читаю сказки Агнессе и Бланке и рассказываю им о тебе. Они такие забавные. Вчера Бланка спросила меня, когда ты приедешь. А я сказала, что скоро. Ее Величество хмурится, когда слышит такие вопросы, и малышки дали мне честное слово при ней не говорить ни слова.

Это письмо завтра (нет, уже сегодня) утром я отдам лорду Маркку. Он поклялся мне, что отдаст его гонцу, который повезет по стране указ. Ему я верю. И я верю, что к тебе дойдет то, что я так и не успела сказать, потому что уже светает:

Я очень тебя жду. Я очень тебя люблю. И надеюсь, что ты еще помнишь меня...

Изабель".


* * *


Наверное, лекарки нужны кому-то и по ночам, думала Вета, ежась от ночной прохлады. За все время ее новой жизни ночью ее еще никуда не таскали. Странно. Зачем она понадобилась Штаббсу? Может, у кого-то из офицеров геморрой разыгрался? Девушка хихикнула. Ей зачем-то велели взять с собой лекарскую сумку. Впрочем, что гадать-то зря... Сейчас узнаем.

Войдя в комнату, Вета невольно зажмурилась от яркого сияния свечей и не сразу заметила двоих, стоявших у стола коменданта. Подойдя, она привычно поклонилась и начала было:

- Господин комендант, по вашему приказу...

- Иди сюда, - перебил ее Штаббс, не оглядываясь. - Иди сюда, девочка...

Вета послушно подошла. И только тут увидела, что на столе коменданта расстелена большая карта, а над ней, придерживая кандалы, склонились вместе со Штаббсом Патрик и Ян.

- Что... - начала было она. Но Штаббс продолжал, не слушая ее:

- Смотрите, вот дорога, - палец его уперся в длинную черную линию. - До монастыря отсюда два дня пути. Вы уйдете сейчас вот этой тропкой. Возьмете с собой табаку, будете разбрасывать по дороге, чтобы запутать погоню с собаками. Примерно через три часа дойдете до ручья, войдете в воду и пройдете немного по течению - опять же чтобы запутать след. Ну, думаю, сообразите сами... За ночь вы успеете дойти до старого карьера - он теперь заброшен, - и спрячетесь там. Карета проедет это место примерно к одиннадцати часам утра... солдат будет двое, один из них - мой человек, - он мотнул головой в сторону застывшего у двери охранника. - Дальше вы выбегаете, инсценируете нападение... собственно, оглушить придется только одного, и я думаю, что мой Вашек отлично сам с этим справится. Переодеваетесь в мундиры, берете оружие... Поедете вы вот сюда... искать вас на этой оживленной дороге, да еще под вполне легальным прикрытием никому не придет в голову. Дорога тут одна, не заблудитесь. Документы готовы. Вы, Жанна, - он, наконец, обернулся к девушке, - остаетесь самой собой, осужденной Жанной Боваль. Вас отправляют отсюда в связи со слабым здоровьем, под конвоем, в сопровождении двух солдат. Я выправил вам все соответствующие бумаги. И, к сожалению, вам нужно будет надеть кандалы - каторжников перевозят только в них. Сегодня вы ночуете здесь, рано утром вас вызовут на глазах у всех, чтобы не вызвать подозрений. Дальше. Не доезжая до монастыря, вы свернете вот тут и остановитесь у придорожного трактира. Смотрите внимательно, карту я не смогу дать вам с собой... это будет подозрительно, а, кроме того, выдаст меня с головой. Эта часть понятна?

- Да, - нестройным хором проговорили Патрик и Ян. Вета все еще непонимающе молчала.

- Дальше, - подал голос сидящий в углу человек, которого Вета сначала не заметила, - зайдете внутрь. Вас будет ожидать мой человек; зовут его Йель, он высокий, темноволосый, в черном с серебряным шитьем сюртуке, на щеке шрам, с собой длинная вишневая трубка. Он подсядет к вам и предложит купить у него раков. Вы спросите: "Почем?", он ответит: "Полтинник за фунт - совсем недорого". Вы спросите: "Золото сгодится?" - и покажете ему вот это кольцо...

Патрик повертел протянутый ему перстень с рубином, надел на шнурок нательного крестика, спрятал под рубашку.

- Проедете от трактира еще немного, в лесу будет спрятана запасная одежда, оружие, верховые лошади и провизия - Йель покажет место. Там вы бросите карету, переоденетесь в дворянскую одежду; ну, а дальше - прямо по тракту. В Еже остановитесь в маленькой гостинице на окраине города, она называется "Магдалина", там вас будет ждать еще один мой человек со сменными лошадьми. Йель все знает. Он скажет вам, что нужно делать дальше.

- Сколько времени форы будет у нас? - спросил Ян, азартно блестя глазами.

- Сколько? Ну, смотрите, - вздохнул майор. - Здесь вас хватятся утром. Я должен буду сразу отправить людей на поиски. Погоня - десяток солдат, два следопыта и собаки - вас догнать не должна, если вы все сделаете правильно. Мои следопыты проследят вас до карьера, но там поймут, что вы уехали и смысла искать дальше нет... пока туда, пока обратно - еще сутки. Потом мне придется посылать рапорт по начальству. Еще три-четыре дня. Вот и считайте... где-то неделя - за это время вам нужно будет уехать как можно дальше и потом быть очень осторожными - ваши словесные описания очень быстро появятся на всех постоялых дворах. Я дам вам оружие, свои бинты и мази возьмет с собой Жанна, в карете будет запас еды и вина - до монастыря хватит. Большего, простите, не смогу сделать. А теперь - уходите... и помогай вам Бог, господа.

- Да, ваше высочество, вам пора, - сказал Крэйл. - Ночи сейчас коротки, до рассвета нужно уйти как можно дальше.

- Еще минутку, - попросил Патрик.

Оба они обернулись к девушке.

Им нельзя было долго задерживаться, поэтому все, что они могли себе позволить, - лишь пожать друг другу руки. Вета, приподнявшись на цыпочки, поцеловала друзей в щеку.

- Все будет хорошо, - дрожа, проговорила она.

- Утром встретимся, - улыбнулся Ян. - До свидания.

Они шагнули к двери...

- Да, подождите! - вдруг окликнул Штаббс. - Кандалы...

Ян и Патрик переглянулись - и дружно захохотали. Оба так приспособились за этот год к звону и тяжести цепей, что совершенно забыли, что их нужно снять.

- А мы уже привыкли, - сквозь смех выговорил Патрик, протягивая руки.

- Сожалею, господа, - покачал головой Штаббс, - но если я сейчас сниму с вас цепи, это тоже выдаст меня с головой и даже больше. Я только хотел сказать, что ключ будет у солдат; утром вы сможете избавиться от них, а пока - простите, не могу...

Дождь моросил нудно и мелко. Пряча под полой плаща фонарь, комендант довел их до маленькой калитки за своим домом. Крэйл ежился и мотал головой - капли залетали ему за шиворот. Ключ повернулся в замке с легким скрежетом, смазанная дверь отворилась совсем бесшумно.

- Возьмите... - Штаббс протянул им небольшой сверток и флягу, - здесь хлеб - вам ведь идти всю ночь. Прощайте, господа, и удачи вам.

Патрик обернулся к нему.

- Майор Штаббс, - голос его дрогнул. - Спасибо вам. Я не забуду этой услуги, обещаю.

- Полно, ваше высочество, - отозвался старый комендант. - Мой род служил вашему уже полторы сотни лет. Я честный человек и верю вам. И не больше вашего хочу, чтобы страной управлял Тюремщик. Прощайте, ваше высочество, и простите меня за все.

Патрик крепко пожал ему руку.

- Храни вас Бог, дети, - устало проговорил майор и вздохнул.

Две высокие, угловатые фигуры бесшумно исчезли в сумраке леса.


Часть третья

По праву крови


Вета проснулась от солнечного луча, ползущего по лицу, и улыбнулась, не открывая глаз. Сейчас, наверное, утро, и мама уже пьет кофе. Надо бы встать, но так хочется полежать еще немножко... Только тянет холодком... укрыться, что ли, потеплее?

Шевельнувшись, Вета поняла, что лежит она не на кровати, а на чем-то очень твердом и неудобном, и одеяла нет. Двинув руками, девушка услышала звон металла. И, наконец, все вспомнила. Рывком села... вернее, попыталась - и охнула от боли в затекшей за несколько часов спине. И открыла глаза.

Дребезжащую карету потряхивало на ухабах. Солнечные лучи проникали сквозь решетку на окнах и скользили по выцветшей темной обивке. Как же, тюремная карета, минимум удобств. Сиденья обтянуты черной тканью, стенки некрашеные, деревянные. Под голову ей кто-то подложил свернутый плащ, который от ее резкого движения сполз на пол.

Ага, вот и этот кто-то, позаботившийся о ней. На сиденье напротив, привалившись к стене и мотаясь по ней головой в такт движению, спал Патрик. Вета невольно улыбнулась. Во сне лицо принца было беззащитным и, несмотря на светлую бородку, совсем детским, еще чуть-чуть - и губами зачмокает, как обиженный ребенок. Мундир солдата королевской пехоты расстегнут, тонкая шея торчит из ворота, под глазами залегли черные круги. Ян, наверное, сидит на козлах.

Саму стычку у карьера Вета почти не запомнила.

Накануне ночью она так и не смогла уснуть; металась без сна, все пытаясь представить, где сейчас друзья... что с ними будет... что будет утром. То вскакивала и бросалась к окну - тихо, значит, их не поймали и не привели назад; то крестилась и шептала молитвы, то снова падала на топчан. И когда ночная темнота разбавилась предрассветными сумерками, девушка даже обрадовалась - наконец-то...

Еще не прозвенел колокол, как в дверь ее каморки стукнули, и, наклонившись, чтобы не зацепиться о притолоку, вошел комендант - и остановился у порога. Вета торопливо поднялась и вопросительно посмотрела на него.

- Бинты-мази свои уложи, - негромко велел ей Штаббс. - Много не бери, чтобы не заметили, но на всякий случай хоть сколько-нибудь...

Вета кивнула.

- Не спала, что ли, совсем? - спросил вдруг комендант, пристально взглянув на нее.

Девушка покачала головой и удивилась - ему-то что за дело?

- Вот и я не спал, - вздохнул Штаббс устало и провел рукой по лицу. - Вторую ночь на ногах, а день сегодня будет... тот еще. Ладно. Готова, что ли?

Девушка молча подхватила маленький узелок.

- Подожди... - он неловко кашлянул. - Скажи, как тебя все-таки зовут?

Вета посмотрела в серые, стальные глаза - и опустила голову.

- Пусть лучше я останусь для вас Жанной, - прошептала она.

- Не хочешь... Что ж... пусть будет так, девочка. И... вот еще что. Возьми. На память.

Штаббс протянул ей маленький овальный образок на золотой цепочке. Большие глаза Богородицы смотрели грустно и понимающе, ласковые ладони обнимали Сына... Господи, если Она не смогла защитить Дитя от бед, что смогу сделать я, слабая девушка... как смогу я защитить тех, кого люблю?

- Удачи тебе в дороге, - тихо сказал Штаббс. - И... не держи зла. Моя бы воля - не видеть бы тебя здесь никогда...

Вета хотела ответить - и не смогла, в горле застрял комок. Все, что могла выговорить, - только негромкое "Спасибо...".

Напряжение скрутило ее так сильно, что она почти не помнила, как уходила из лагеря, как комендант проводил ее до кареты и отдал сопровождающим бумаги, как смотрела она в окно на удаляющийся забор, который всей душой желала больше никогда не видеть.

В карете, убаюканная тряской, она расслабилась, заснула и лишь сквозь сон слышала резкий крик, а потом - голоса и шум снаружи. Судя по тому, что рядом с ней спал все-таки Патрик, а не чужой солдат, все прошло благополучно.

Однако очень хочется есть. И умыться. И ноги размять. И... вообще. Вета поежилась. Интересно, как далеко они уехали? Сколько сейчас времени? Она осторожно, стараясь не греметь кандалами, чтобы не разбудить Патрика, выглянула в окошко - места мимо проплывали живописные, но совершенно незнакомые. Впрочем, что видела она в том краю, кроме внутреннего двора? Судя по солнцу, дело явно зашло за полдень.

Карету тряхнуло на очередном ухабе. Вета ойкнула, звонко ударившись браслетами кандалов о железную решетку окна. Патрик напротив резко открыл глаза и выпрямился, как подброшенный. Пальцы его легли на рукоять неведомо откуда взявшегося палаша.

- А... - увидев ее, принц облегченно вздохнул и немного расслабился. - Вы проснулись, Вета?

"И что, всегда - так? - невольно подумала она. - Вскидываться от каждого резкого звука, сразу хвататься за оружие - и только потом разбираться, есть ли опасность или нет. Рисковать ежеминутно, не ожидая за это награды?"

Дура, сказала она опять сама себе. Награда его впереди ждет. Еще какая награда - он идет трон себе возвращать, трон и имя. А то, что рискует - так это, как в той поговорке, стоит шампанского. А вот зачем в это дело ввязалась ты?

И зачем в это ввязался Ян? Который точно так же ежеминутно ждет пули в спину или удара штыком в грудь. Слава Богу, пока они не нарвались ни на кого. А ведь могли бы... погоняя лошадей всю ночь, не давая себе ни минуты передышки, они гнали лошадей на запад, стараясь оставить за спиной как можно больше миль.

И прикрыли ее плащом, и молчали, оберегая ее сон...

- Доброе утро, - слабо улыбнулась она. - Или скорее день? Я вас разбудила...

Патрик отложил палаш и потянулся.

- Как вам спалось? - осведомился он. - Не желаете ли кофе в постель... впрочем, нет, в постель не надо... тогда в карету?

Вета рассмеялась.

- Желаю, ваше высочество. Только не кофе, а... - она подумала, - нет, кофе, а к нему - бутерброды с икрой и... пожалуй, яблоко. Нет, два яблока. Нет, для ровного счета четыре больших красных яблока.

- Где-то у нас тут были... - Патрик порылся в валяющемся на сиденье рядом с ним узелке. - Вот! Прошу - как вы и заказывали. Бутерброды, конечно, с каторжной кухни, но... - Он протянул ей кусок хлеба с холодным мясом.

- Ух ты... Спасибо...

- Спасибо скажите Штаббсу, - деловито отмахнулся Патрик. - Кстати, скоро остановимся - нужно дать отдых лошадям. - И он вонзил зубы в еще один бутерброд, размером поменьше.

Вета только теперь поняла, что она ужасно голодна. Волнения прошедшей ночи перебили было аппетит, но теперь организм настойчиво намекал на то, что неплохо бы получить подкрепление.

Судя по неровностям под колесами, они свернули с дороги. Вета выглянула в окно. Так и есть, лошади бодро трусили по направлению к лесу. Карета в очередной раз подпрыгнула на ухабе и остановилась. В окно заглянул Ян.

- Эй, путешественники, приехали. Объявляется перерыв. Я, например, есть хочу...

С огромным наслаждением Вета вылезла на твердую землю. Да, экипажи ее отца и тюремная повозка - все-таки не одно и то же. Тяготы прошлогоднего пути на каторгу уже как-то подзабылись, и теперь изрядно пострадавшая за день пятая точка опоры возмущалась буквально во весь голос. Девушка огляделась - и ахнула. До чего же вокруг хорошо!

Огромное небо подпирали величественными вершинами поросшие соснами горы. Темная, сочная зелень леса стояла вокруг дороги сплошной стеной, но казалась не пугающей, а скорее величественной. Неподалеку, раздвигая мрачное торжество сосен своей голубизной, плескалось крохотное озерцо. Свежий, по-настоящему свежий воздух, наполненный ароматом чего-то неведомого, кружил голову; наверное, это запах свободы. Где-то в невообразимой вышине звенели птицы. И - тишина, настоящая, живая, мирная. И трава, высокая, настоящая, и цветы, и веточки земляники. Господи, как хорошо... Вета робко оглянулась - и сделала несколько па вальса, не замечая неровностей земли. И тихонько засмеялась, чувствуя, как отпускает ставшая привычной за этот год тоска и напряжение.

Поколебавшись, пошептавшись с Яном, Патрик все-таки снял с мнимой пленницы кандалы. На расстеленном на траве плаще они устроили стол. Разложили яблоки, орехи, вяленое мясо, нарезанный хлеб. Вета так отвыкла видеть на столе такое богатство, что воззрилась на него и в течение несколько секунд не отводила глаз. В желудке опять заурчало - одного бутерброда оказалось как-то маловато.

- Вета, прошу, - пригласил Ян, от которого не укрылся ее голодный взгляд.

- Не слишком усердствуйте, - предупредил Патрик. - Нам еще несколько дней ехать, и неизвестно, будет ли возможность поесть на постоялых дворах. И потом, - прибавил он негромко, - нельзя так сразу... с большого голода. Плохо станет...

Вино из пузатой фляги привело всех троих в прекрасное расположение духа. В самом деле, их ждут великие дела, они молоды и свободны - о чем еще можно мечтать?

Они хохотали и болтали, пока принц не оборвал сам себя:

- Нам бы потише... Любой проезжающий мимо заинтересуется - что это за солдаты такие, которые с каторжницей на травке сидят?

- Хорошо, что не лежат, - буркнул Ян и смутился.

Вета откинулась на траву и посмотрела в небо. Как хорошо, как удивительно хорошо. А она могла всю жизнь прожить в столице и не увидеть ни этого неба, ни таких величественных сосен, не узнать, как высоко стоит солнце перед закатом и как вкусен простой черный хлеб, если есть его на траве, один кусок на троих, запивая водой или вином. Как многого она не знала. Насколько проще стал мир за этот год. Раньше, оказывается, у нее было огромное множество проблем: какое платье выбрать, какую ленту в волосы вплести, как дать понять кавалеру, что она не такая, как все, и как уговорить отца взять ее на очередную танцульку. Все предельно упростилось теперь. Кусок хлеба, нескованные руки, мыло и возможность спать хотя бы несколько часов в сутки - вот и все, что нужно живому существу. А еще - чувствовать рядом плечо друга... во сто крат дороже становится эта роскошь, если долгое время рядом с тобой - чужие равнодушные люди...

- Хорошо-то как, - сказал вдруг Патрик негромко. - Сидишь и сидишь, ешь, и никакого тебе конвоя, ни работы, ни нормы, ни окриков. Просто - сидишь, - и он счастливо засмеялся и с наслаждением развел руки.

Ян с тайным облегчением заметил, что из глаз принца понемногу уходит та глухая тоска, почти смертное равнодушие, которые стоячими омутами стыли в нем последние несколько недель. Патрик улыбался - почти как раньше, и шутил, как раньше.

- А представьте, принц, - лениво протянул Ян, - кровать. С вышитыми простынями, балдахином, ароматическими свечами в изголовье, с чистым бельем... и огромную бадью горячей воды, - он мечтательно вздохнул, - с душистым мылом...

- Кстати, насчет воды, - вдруг оживился Патрик, - я вижу озеро. А не искупаться ли нам?

- Холодная же еще, - засомневалась девушка, но Ян поддержал друга:

- Хоть человеком себя почувствуешь. Время еще есть, давайте! - и, опять смутившись, посмотрел на Вету: - Идите сначала вы, а мы покараулим...

Вода и вправду оказалась еще холодной, но Вета с наслаждением плескалась, негромко повизгивая от озноба и удовольствия и с опаской оглядываясь на юношей, возившихся у кареты и в ее сторону честно не смотревших. Ощущение пусть и не идеальной, но чистоты прибавило ей и уверенности, и настроения - она действительно почувствовала себя другим человеком. Поколебавшись, девушка решила не стирать нижнюю юбку и сорочку - все равно через несколько дней у них будет другая одежда.

Потом она долго расчесывала мокрые волосы, прислушиваясь к азартным выкрикам и смеху, доносящимся с берега. Когда, хохоча и все еще фыркая, молодые люди вернулись к карете, Вета посмотрела на них, раскрасневшихся от купания, и тоже засмеялась - просто так, очень уж легко и радостно стало вдруг на сердце.

Юноши, смеясь, подтрунивали друг над другом, а Вета смотрела на них и думала, как изменились оба за этот год. Уже не прежние чуть угловатые и нескладные мальчишки - мужчины; совершенно не детским был разворот плеч, перекат сильных мускулов под кожей, жесткие, огрубевшие от работы руки, взгляды - точные, уверенные, цепкие. Оба сбрили, наконец, бороды, так старившие их, но и на прежних себя походили мало. Широкоплечий, крепкий Ян на вид казался старше друга. Хмурые, колючие глаза на скуластом лице, жесткий ежик темных волос, морщинка меж бровей - на вид ему можно было дать лет двадцать пять, а порой и все тридцать, и только мелькавшая порой озорная улыбка давала-таки поверить, что ему нет и двадцати одного. Через правую щеку к виску тянулся тонкий, уже почти незаметный шрам - след давнего удара. Высокий и гибкий Патрик выглядел легче и тоньше, светлые волосы и ямочка на подбородке делали его порой совсем мальчишкой, но внимательный взгляд сине-серых глаз, горькие складки в углах губ, точные, скупые движения выдавали взрослого, сильного воина. И - переглядки, незаметные кивки, понятные лишь им двоим жесты - оба понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда, с полунамека; Вета с завистью подумала, что у нее никогда не было такой подруги - с которой не страшно было бы в огонь и в воду.

- Пора ехать, - сказал Ян, отряхиваясь, как щенок. - Скоро закат...

- Пора, - согласился принц. - У-уххх... вернусь во дворец, заведу себе личное ледяное озеро для поднятия тонуса... жизненного... королевского..., - он опять захохотал и неожиданно схватил растерявшуюся Вету в охапку, закружил ее в воздухе.

Девушка с визгом замолотила кулачками по его спине, заболтала ногами, чувствуя себя пушинкой в его сильных руках. А когда Патрик опустил-таки ее на землю, едва сдержалась, чтобы не прижаться к нему... почему такими короткими всегда бывают мгновения счастья?

Ян вздохнул.

- Чисто дети малые... Эй, ехать пора!

- Господа, объясните мне, - попросила девушка, пока Ян с явной неохотой снова надевал на нее кандалы, - кто был тот человек, который показывал нам дорогу?

- Некто Крэйл, - неохотно ответил принц, сворачивая и увязывая узелок с едой. - Доверенный лорда Маркка.

- Маркка? - удивилась девушка. - Но, ваше высочество, он же никогда... вы с ним не особенно ладили раньше. Зачем бы ему помогать нам?

- Сам удивляюсь, - признался Патрик. - Видимо, или я ошибался, или он... слегка изменил своим убеждениям.

- Но Штаббс какой молодец! - сказал вдруг Ян. - Видит Бог, я от него такого не ожидал. Надеюсь, он не слишком пострадает, если все вдруг раскроется...

Патрик суеверно сплюнул через левое плечо.

- Не говори глупостей... Все будет хорошо. Но я не забуду того, что он сделал. Что ни говори, сейчас он рискует и рискует сильно. Видимо, он действительно человек порядочный...

- Он просто сделал свой выбор, - пожал плечами Ян. - Ведь не просто же так... наверняка он надеется на вашу благодарность, ваше высочество.

- Для этого надо добраться до столицы, - вздохнул Патрик.

- Пока что нам нужно добраться хотя бы до монастыря, - резонно возразил Ян.


* * *


Маленький придорожный трактир в пяти милях от монастыря святого Иоанна был скорее не трактиром, а постоялым двором. По крайней мере, размер его был достаточным для того, чтобы разместить там на ночь некоторое количество путешествующих. Большой деревянный дом с резным крыльцом и кружевом на перилах выглядел уютно и приветливо. Широкий щит с нарисованным красной краской жареным не то петухом, не то цыпленком намекал на то, что разжиться здесь можно не только выпивкой, но и едой, и коновязь у входа могла вместить с десяток лошадей.

Вблизи, однако, впечатление это оказалось несколько испорченным. Двор просторный, но не метен и завален всяким хламом. Забор - даже с нескольких шагов видно, что покосившийся, окна - мутные, на деревянном кружеве наличников не хватает нескольких звеньев. Видимо, конкурентов в этих безлюдных местах у трактира не оказалось, и хозяин позволил себе несколько расслабиться. Дорожные люди - непривередливый народ; поди откажись от возможности выспаться в постели, пусть даже не слишком чистой, если на день пути вперед вперед больше такого шанса не представится. Видимо, проезжающие скрипели, но платили. Набитые за день в седле или тряской карете важные и нежные части организма любой кошелек заставят раскрыться.

Патрик с видом заправского кучера подкатил и лихо развернул лошадей на дороге прямо напротив ворот.

- Оставайтесь пока здесь, - принц спрыгнул с козел, стукнул в окошко кареты. - Янек, сядь пока к лошадям... на всякий случай. Ждите, пока я не выйду... если что - гони, понял?

Вета посмотрела ему вслед. Как он может так быстро и легко двигаться после почти трех суток почти непрерывной езды? Они останавливались лишь на короткое время, чтобы не загнать лошадей, даже ели на ходу и спали по очереди. Ей еще повезло, ей не нужно было править, и задремать она могла в любое время, а юноши сменяли друг друга на козлах без остановки, да и в карете лучшее место уступали ей.

Дернув скрипучую дверь, Патрик вошел внутрь и огляделся. Да уж, действительно, не самое лучшее место, какого может желать путешественник. Большая комната с грязными стенами тонет в дыму, несмотря на распахнутые окна, столы и лавки - грубо сколоченные и наверняка занозистые. Стойка с парой немытых стаканов, в углу дремлют двое проезжающих - высоких мужчин, по шею закутанных в плащи. Еще один - похоже, уже не очень трезвый - стоит, навалившись грудью на стойку, и тянет пиво из высокой кружки. Принц окинул их тревожным взглядом. Та еще публика... и ни один из них не похож на описанного ему Йеля.

- Хозяин! - громко позвал он. - Эй, хозяин!

- Слушаю, сударь, - откуда-то из-под прилавка вынырнул толстый, лысоватый трактирщик в грязном фартуке и поношенном колпаке. - Чего изволите, сударь?

Патрик подошел к стойке вплотную. От стоящего рядом пьяницы несло перегаром; Патрик брезгливо отодвинулся.

- Пообедать бы, хозяин, - попросил он.

Показалось ему, или вправду глазки хозяина забегали воровато? Трактирщик схватил со стойки огромные деревянные кружки и суетливо принялся вытирать их засаленным полотенцем.

- На любой вкус, - выговорил он, наконец. - Чего изволите?

- Обед на троих и вина, - принц вытащил из кармана несколько монет и небрежно бросил их на прилавок.

- Не извольте беспокоиться - сделаем, - трактирщик поставил кружки - и быстро попятился, дернул щелястую дверь за стойкой и исчез.

В этот момент Патрик почувствовал, как в бок ему уперлось что-то острое.

- Не дергайся, - проговорил кто-то сзади. - Тихо, тихо, служивый... спокойно, не дергайся. Руки на стойку.

Очень медленно Патрик повернул голову. Двое, дремавшие у столика возле стены, стояли - один у двери, один у окна, - направив на него арбалеты. Третий теперь оказался рядом с ним, прижимая к его боку кинжал.

- Ах, вот как, - вырвалось у принца.

- Именно так, - ласково улыбнулся стоящий рядом. - Сейчас ты отдашь нам оружие... только быстро и тихо.

- А в чем, собственно, дело? - попробовал прикинуться непонятливым Патрик. - Господа, я солдат Его Величества...

- Солдат, солдат, - добродушно ответил тот, что у окна.

Острие кинжала упиралось в бок весьма недвусмысленно, и дергаться смысла не имело. Патрик медленно положил руки на стойку. Капли холодного пота, щекоча, покатились по вискам.

- Что вам нужно?

- Сейчас мы посмотрим, какой ты солдат...

Уверенная чужая рука быстро вытянула из-за пояса и отбросила в сторону пистолет и палаш. Стоящий сзади полоснул на нем мундир, обнажая спину, и крикнул:

- Есть! Родинка! Это он...

Что-то тяжелое грохнуло у двери, послышался сдавленный вскрик. Острие кинжала вздрогнуло и на мгновение отодвинулось.

Быстро и яростно, в развороте Патрик ударил противника локтем в лицо - тот охнул, мешком свалился на пол, выронив кинжал. Взгляд принца метнулся к выходу, сердце ухнуло вниз - стороживший дверь тоже валялся на полу, а за его спиной неведомо откуда взявшийся Ян опускал руку с обнаженным палашом.

Патрик быстро подхватил с пола палаш.

- Выстрелишь - убью, - крикнул он тому, кто, стоя у окна, вскинул арбалет, целясь в Яна.

Тот замер.

- Разряди арбалет, - приказал принц, не двигаясь. - Живо... Теперь - сам в угол.

Патрик бросил мгновенный взгляд на валяющегося на полу противника, отшвырнул ногой кинжал и пистолет подальше, в угол. Трех секунд хватило, чтобы отчаянным прыжком пересечь комнату. Друзья выскочили во двор.

Задыхаясь, кинулись они к стоящей у ворот карете, вскочили на козлы. Ян хлестнул лошадей...

Хлопнула дверь, на крыльцо выскочили трое. Один вскинул арбалет, но второй ударил его по руке, крикнув:

- Живым!

- Черта с два, - сквозь зубы пробормотал Патрик.

Он схватил висящий в петле на стенке кареты арбалет и крикнул Яну:

- Скорее! Уходим в лес!

- Если верховые - не уйдем, - отозвался Ян, - карету бросить придется!

- Знаю! Оторвемся - посмотрим...

Раскачиваясь, грозя развалиться на каждом шагу, карета тяжело катилась по дороге. Ветер свистел в ушах, выжимал слезы встречными порывами. Мелькали придорожные столбики.

Патрик до рези в глазах всматривался назад. Пока тихо... Дорога пошла под уклон. Если бы найти удобный поворот в лес, чтобы сбить погоню со следа. Не может быть, чтобы вообще нигде не было ни одного сворота...

В сплошной чаще деревьев мелькнул просвет.

- Здесь! - крикнул Патрик. - Поворачивай!

С дороги уводила в лес широкая тропинка, еще не просохшая после недавних дождей. Деревья почти сразу смыкались над ней сплошной стеной. Карета, разбрызгивая комья грязи из-под колес, едва не въехала на повороте в трухлявый пень. Принц мельком посочувствовал сидящей внутри Вете, которую мотало из стороны в сторону - карета не была рассчитана на такие скачки и такие колдобины.

- Завязнем! - закричал Ян, когда сизая лента дороги скрылась из виду.

Словно в ответ на его слова карета въехала передним колесом в большую лужу и, увязнув, остановилась. Лошади дернулись и встали. Ян отчаянно выругался.

Патрик соскочил с козел.

- Лошадей! Вета!

Ян понял, бросился к дверце кареты. Принц кинулся к лошадям, солдатским палашом принялся пилить постромки.... И похолодел - с дороги отчетливо донесся топот копыт. Погоня.

- Вету уводи! - крикнул Патрик, перехватывая постромки, и вывел храпящих и беспокойных лошадей.

- Вета, скорее! - Ян рванул девушку за руку, торопливо помог выбраться из кареты. Яростными рывками, раня ей руки, снял с нее кандалы, подтащил к лошади. - Давай верхом - и ходу. Уходи подальше, не жди нас, поняла?

- А вы?!

- Нет, подожди, - сказал он вдруг, удерживая ее.

Ян ухватил девушку за локти, быстро притянул к себе и поцеловал в крепко сжатые губы - крепко, уверенно и удивительно нежно. А потом отпустил, оттолкнул от себя и сказал:

- Вета, я люблю вас.

И, ухватив поперек туловища, забросил на спину лошади.

- Нет, - закричала Вета, - я не поеду одна! А вы?!

- Мы прикроем, - сквозь зубы проговорил Ян. - Скачи, скорее!

- Нет! Я с вами!

- Давай! - заорал Патрик и хлестнул ее коня. Вета ойкнула, завалилась назад, но поймала ритм и выпрямилась. Патрик облегченно вздохнул и развернулся к Яну.

- Развернем карету набок, укроемся за ней?

- Нет, - мотнул головой Ян. - Давай верхом - и отсюда! Я задержу.

- Спятил?

Ян развернулся к нему.

- Патрик, - внушительно сказал он. - Зачем это все? Для того, чтобы ты - именно ты - добрался до столицы. И если сейчас ты будешь проявлять благородство, мать твою, - закричал он, - ты все погубишь! Мотай отсюда!

- К черту! - заорал Патрик. - Я тебя не оставлю!

В дерево кареты ударил арбалетный болт, выбил щепку, пролетевшую прямо рядом с ними. Друзья быстро присели и осторожно выглянули из-за кареты.

В десятке метров от них вылетела на тропу дюжина всадников. Ян осторожно приоткрыл дверцу, сгреб все валяющееся на сиденье оружие, один арбалет протянул принцу. Очень аккуратно, шепча что-то сквозь зубы, прицелился, выстрелил. Один из всадников вылетел из седла. Так же сосредоточенно Ян перезарядил, снова прицелился, выстрелил.

Погоня остановилась и рассыпалась. Очевидно, соваться под стрелы им не хотелось. Всадники спешились, попрятались за деревья.

- Эй, - донесся до них голос, - не стреляйте! Давайте поговорим!

Патрик засмеялся сквозь зубы.

- Ну, давайте, - пробормотал он, снова заряжая арбалет.

- Ваше высочество, - крикнул второй голос, более жесткий и властный. - Мы знаем, что вы здесь. Выслушайте нас! Мы не хотим вам неприятностей!

- Я тоже не хочу, - так же сквозь зубы процедил принц.

- Ваше высочество, вы нас слышите?

- Слышу! - крикнул Патрик.

- Мы предлагаем вам сдаться добровольно! Вам и вашим спутникам сохранят жизнь, мы увезем вас в столицу. Ваше высочество, будьте благоразумны! У вас нет выбора... Нас больше. Иначе мы снимаем с себя ответственность за вашу жизнь...

- Как прискорбно, - фыркнул Патрик себе под нос.

- Ваше высочество, мы даем вам три минуты на размышление! Или вы выходите с поднятыми руками, или мы стреляем на поражение.

Наступила тишина.

- Может, отмахаемся? - задумчиво спросил Патрик. - У нас палаши... Сколько их там?

Ян осторожно выглянул из-за кареты.

- Один, два... четыре... кажется, восемь. Нет, принц. Палаши - вещь, но лезть под стрелы неохота. Окружат и перестреляют... Уходи, прошу тебя. Я задержу. Еще не поздно.

- Вместе...

- Идиот...

- Сам идиот. Уходим вместе, успеем. У нас пара минут, пока они думают. Надеюсь, Вета успела уйти. На лошадь - и ходу. Оторвемся хоть чуть-чуть, потом придется пешком, больше шансов...

Ян кивнул.

- Давай...

- На счет "три"... раз... два.... три!

Единым прыжком друзья метнулись к последней лошади, вскочили верхом.

- Вперед!

Несколько секунд позади было тихо, затем послышалась ругань, просвистели несколько арбалетных болтов. Погоня, ругаясь на весь лес, тоже пришпорила коней.

Стрела свистнула в воздухе совсем близко. Ян выронил арбалет, зажал левой рукой правое плечо. Меж пальцев его потекла темная струйка.

- Ничего! - крикнул он со стоном, цепляясь за Патрика. - Вперед!

Они мчались галопом что есть мочи, уже не оглядываясь. Патрик всматривался в мелькающую впереди тропу до боли в глазах, страшась на очередном повороте увидеть Вету, скачущую назад. Хоть бы она успела уйти как можно дальше.

- Лошадь придется бросить, - крикнул принц. - На упряжной не уйдем.

Ян хрипло засмеялся.

- Приключения, кажется, начались раньше, чем мы... - не договорив, он глухо вскрикнул.

Патрик резко обернулся. Ян, нелепо взмахнув руками, заваливался набок; лицо его стремительно бледнело, становясь почти восковым.


* * *


Ночью у Веты началась истерика.

- Как ты мог, - кричала она, захлебываясь слезами, не помня и не осознавая, на кого кричит - на себя или на него, - нет, как ты мог?! Из-за тебя гибнут люди, а ты принимаешь их смерть так спокойно, словно они - пешки на шахматной доске! Как ты мог? Тебе надо было остаться там, там, там! Тогда Ян не погиб бы!

- Вета, - Патрик был бледен, и губы его дрожали, - Вета, что вы говорите! Это несправедливо.

- Несправедливо? - закричала она снова. - Что - несправедливо? А то, что он пошел на смерть, чтобы не оставить тебя, - это как, справедливо? А Магда? А Джар? Ты - принц, ты должен был защитить их! А они умирали из-за тебя. И ты после этого можешь говорить о справедливости?

Вета кричала, и всхлипывала, и колотила кулаками по его груди. Патрик не пытался ее успокаивать. Он сидел рядом, а когда девушка обессилела и тихонько заплакала, уткнувшись в его грудь, просто осторожно гладил ее по плечам.


Весь прошедший день хотелось просто вычеркнуть, выдрать из памяти. Или переписать заново - чтобы не вдвоем остались они на этом свете, а втроем; все на свете отдать бы, чтобы не было этих страшных минут, этой отчаянной скачки по лесной тропинке, под хлещущими по лицу ветками.

Патрик удерживал на лошадином крупе обвисающего Яна, почти повесив его на себя, подхватив за руки, и то ругался вслух, то выкрикивал молитвы, стараясь только не слететь вместе с другом под конские копыта. А потом пронзительно заржала - почти вскрикнула - лошадь и шарахнулась в сторону - в ногу ей попал арбалетный болт. Проламываясь сквозь кусты, полуослепшая от боли, в какой-то момент она рухнула в пустоту.

Друзья кубарем покатились с заросшего кустарником обрыва, потеряв на несколько мгновений представление о времени и пространстве. На их счастье, обрыв оказался невысоким, и Патрик успел подхватить Яна, упавшего прямо на него, и даже подняться прежде, чем сверху снова полетели стрелы.

- Уходим...

Задыхаясь, Патрик закинул руку друга себе на плечо, потащил его прочь. Сверху донеслась ругань - погоня закрутилась на месте, ища спуск.

Сколько-то они тащились так по лесу, продираясь сквозь кусты, - сколько? Сбоило дыхание, в груди жгло. Ян страшно тяжелел, обвисая, дышал тяжело, с хрипом. А потом простонал:

- Оставь... уходи...

- Иди ты... - выдохнул принц.

- Уходи... - повторил Ян. - Сдохнем оба... Ты должен...

Патрик остановился, взглянул на друга. Лицо Яна было восковым, из посиневших губ вытекала алая струйка, мундир намок и почернел от крови. Древко арбалетной стрелы торчало из спины чуть ниже правой лопатки.

- Не надо... - попросил он неизвестно зачем. - Не умирай...

- Уходи... - снова простонал Ян. - Оставь меня...

Принц торопливо огляделся. Вывороченная с корнями огромная сосна лежала неподалеку. Патрик осторожно, стараясь не задеть древко, подтащил к ней друга, опустил на землю у ствола, раздвинув вереск.

- Вырезать... перевязать... - трясущимися руками он выхватил нож, но Ян оттолкнул его:

- Уходи...

- Дождись, - попросил Патрик. - Дождись, не умирай... Я Вету найду, у нее бинты...

- Иди же... - прошептал Ян.

Я не могу тебя оставить, молча закричал Патрик. Не могу! Это нельзя и неправильно, так невозможно! Стиснув зубы, он задержал на мгновенье ледяную ладонь Яна в своей и поднялся, пошел, побежал прочь, оглядываясь, на ходу слизывая с губ соленые капли пота и слез.

Прости меня...

А чего ты хотел? Остаться там, рядом с ним, и погибнуть самому? Увидеть, когда тебе скрутят руки, как кто-то из солдат хладнокровно прикончит Яна - просто чтобы не тащить с собой лишний груз? А так - у него есть шанс... у вас обоих есть шанс - его не найдут в вересковых зарослях, а ты уйдешь, оторвешься, собьешь погоню со следа... Если он доживет, если дождется, пока ты отыщешь Вету и вернешься...

Не лги себе. Ему не выжить. А ты - должен жить, и Ян это знает. И ты знаешь, что он знает. Он хочет спасти тебя. И много ли толку тут от твоего благородства...

Кровь и силы вытекают, уходят по капле, и как, наверное, страшно умирать одному в высокой траве, страшась услышать шаги погони. О чем он думает, что вспоминает сейчас - перед концом, жалеет ли о том, что все сложилось так, а не иначе...

Кто угодно - не Ян! Пожалуйста, кто угодно, но только не он...

"Не умирай, - просил он молча. - Пожалуйста, не умирай. Дождись. Я вернусь. Дождись".

Патрик долго петлял по лесу, пока не выбился из сил окончательно. А когда свалился в высокую траву, задыхаясь и кашляя, оказалось вдруг, что вокруг - тихо. Погоня потеряла их след.

Еще сколько-то времени принц кружил у тропы, пока не увидел, наконец, Вету, едва держащуюся на крупе измученной, ковыляющей медленным шагом лошади. Девушка пронзительно вскрикнула - и едва не кубарем скатилась с конской спины ему под ноги.

... Потом они долго стояли на коленях возле неподвижного, перемазанного кровью Яна. И смотрели, смотрели. Лицо виконта казалось очень спокойным и немножко усталым, горькая складка у губ разгладилась, он выглядел теперь младше, чем на самом деле, - и таким был красивым, как никогда в жизни. Ни у Веты, ни у Патрика не было слез - они просто молчали и смотрели. Принц гладил Яна по темным волосам, держал руку друга в своей, словно это могло помочь, словно можно было перелить силы, поделить его жизнь на двоих. И когда медленно опустил мертвую ладонь на траву, ему показалось, что сердце его разорвали пополам. Как же это так может быть, их же всегда было двое... Почему он остался один? Патрик пытался сказать: "Не уходи..." - и не мог.

Зачем ты уходишь, не оставляй меня. Мы всегда были вместе, сколько я помнил себя в этом мире, ты всегда шел рядом, мы не мыслили жизни друг без друга. Не уходи. Это я должен был защитить тебя, я отвечаю за тебя, я отвечаю за всех, а вот теперь получается, что ответить - не смог. Ты ответил за меня, ты принял на свои плечи мою ношу, и как и когда я смогу расплатиться с тобой за это? Не уходи, это неправильно и неверно. Ты должен жить, это моя война, а не твоя, и эта стрела была моей, а ты закрыл меня собой, друг мой, брат мой... мы оба знаем, что никто не виноват, но разве от этого легче? Как я мог оставить тебя здесь, тебе было одиноко и холодно... не согреть ледяных твоих рук, не закричать "Прости!" - ты все равно не услышишь. Если правда есть какая-то другая жизнь после этой, земной, то пусть тебе там будет хорошо и спокойно...

Так же молча они по очереди рыли могилу широким солдатским тесаком. Наверное, нужно было уходить, их все еще могли найти, но они не могли оставить его так. Яма получилась неглубокая, но это уже не имело значения, лишь бы не добрались потом до тела дикие звери. Как можно бережнее Патрик уложил Яна на расстеленный в яме плащ, сложил руки на груди, осторожно поцеловал в лоб, погладил по исцарапанной щеке. Вета шептала молитвы - отчего-то они боялись говорить в полный голос.

Комья земли глухо сыпались на закрытое краем плаща лицо, на худые руки, на залитый кровью мундир. Вета, не в силах смотреть, отвела взгляд. Не было солнца. Только сосны, вереск и равнодушное небо, качающееся над головой. Сколько часов или дней прошло с той минуты, как он сказал "Я люблю вас, Вета...." - отчего же он не признался в этом раньше? И как сама она не замечала неловкой этой любви, робкой, полудетской, хрупкой, расцветшей среди страха и ужаса. Впрочем, что бы она могла дать ему в ответ? Только лишь дружбу... но теперь это не имеет никакого значения. Зачем все так вышло?

Уходя, они все оглядывались, оглядывались, словно надеясь запомнить поляну, на которой остался Ян, словно пытаясь выделить ее из сотен других таких же, вырезать в памяти, навсегда. Потом когда-нибудь они вернутся сюда, и над холмиком этим вырастет обелиск, и на нем выбьют буквы имени. Это обязательно будет. И для этого надо так мало - всего лишь выжить...


Загнанную, запаленную лошадь пришлось оставить в лесу, как ни жаль было. В горах ей все равно не пройти.

Ночью они прятались в крошечной пещере в скалах, и если бы погоня не потеряла след, их легко нашли бы по крикам. Бог миловал. А потом Вета заснула, и принц осторожно опустил ее на расстеленный на камнях свой плащ и сидел рядом, держа ее руку в своей руке. Когда же ладонь, сжимающая его пальцы, расслабилась, он осторожно высвободился и встал. Вышел из импровизированной комнаты наружу, прислонился к скале и запрокинул голову. Яркая и тяжелая, в небе царила луна, и оранжевый диск ее заливал четким бледным светом каменистые уступы, поросшие кустарником.

Патрик долго стоял так, глядя в ночное небо, кусая костяшки пальцев. Глаза его были сухими. Потом развернулся и уткнулся в скалу лицом, до крови обдирая пальцы о каменные уступы и поросшие мхом холодные булыжники.

Утром Вета не могла поднять глаз. Она плохо помнила то, что говорила накануне, но и того, что помнила, оказалось достаточно, чтобы краснеть от стыда.

- Ваше высочество, простите, - глухо проговорила она, не глядя на него. - Я... вовсе не думаю того, что вчера...

- Да полно, Вета, - отозвался принц. - Я все понимаю...

Он был бледен, потому что не сомкнул глаз накануне, охраняя их обоих. И молчалив, потому что все то, что вчера выкрикивала ему девушка, он знал и понимал сам. Она была тысячу раз права, и правота эта тяжелым грузом лежала на его совести. Четыре смерти случились в этом мире по его вине. И то, что погибшие сами сделали свой выбор, никак его вины не умаляло.

Всю жизнь, сколько он помнил себя, Патрик слышал от отца, что король посылает людей на смерть и имеет на это право. Он знал это. Но оказывается, что знать и понимать - вещи совсем разные. Можно тысячу раз знать себя правым, но отказываться принять это. От королей зависят судьбы. И не всегда судьбы эти сплетаются в тот узор, который хотели бы. Но кто сказал, что король не в ответе за каждую из этих нитей? И кто знает, быть может, ТАМ с него и спросят - ответ. "Что ты сделал для того, чтобы те, за кого ты отвечаешь, стали хоть чуточку счастливее?".

Счастлива ли стала Жанна, погибшая так нелепо и бессмысленно в свои девятнадцать? Как хрупко и невовремя расцвело ее чувство к Кристиану; может быть, мысль о нем послужила ей утешением в последние минуты? Патрик до сих пор не мог понять, что это было - несчастный ли случай или обдуманный, страшный поступок? А может, и права она была; по крайней мере, ужасов каторги она избежала, ей не пришлось долго и мучительно умирать в занесенном снегом бараке.

Магда, несомненно, была счастлива. Их недолгая любовь - да, любовь, любовь! - принесла ей, быть может, единственное за всю жизнь счастье. Что знала она, выходя замуж? Благодарность, уважение, привязанность? Во всем этом не было ни капли той отчаянной страсти, из которой на три четверти состоит любовь. А оставшуюся четверть - даже если женщина сама себе ее придумала, кто сказал, что она не права? Если она стала от этого хоть немножко счастливее...

Стал ли счастливым Ян, защищая любимую девушку и друга? Стал ли он счастлив, когда сказал, наконец, о том, что носил в себе весь этот год? Тысячу, десять тысяч раз улыбается сверху его душа - "Ты ни в чем не виноват...", но раз за разом совесть кричит: "Виновен!". Это - на всю жизнь.

А Джар?

А остальные четырнадцать, пострадавшие лишь потому, что были рядом с ним? Четырнадцать сломанных судеб на его совести. И нельзя даже избавиться от этой вины, потому что он должен жить. Должен дойти. Потому что нужно вытащить тех, кого осудили вместе с ним. Потому что нужно найти мать и маленького сына Магды. Потому что он обещал. И еще - в его руках страна, которую рвут на части жадные волки. Которая может достаться тому, кто управлять ею - не достоин. А потому нужно жить.

Серое небо над их головой расплакалось, наконец, мелким дождем.


* * *


Дорога - тропинка - поворот - овраг - бездорожье, серая пыль под босыми ногами, ноющие лодыжки, привкус соли на губах, запекшиеся губы, холодная вода из родника, вереск и сосны. Дорога, дорога. Из прошлого - в будущее, из войны - в мир, все отступает, теряется под высоким небом, под неторопливыми облаками, все делается неважным. Кроме одного - цели, к которой ведет эта сизая лента. Тишина, безмолвие, мягкая трава подлеска, тяжелая усталость, от которой нельзя избавиться даже во сне.

Они шли лесом. Карты с собой у них не было, а выходить на тракт - опасно. Оставалось ориентироваться по солнцу и лесом, вдоль тракта, идти на запад, в Еж. В Еже - единственная зацепка - гостиница "Магдалина" и человек, который должен ждать их с запасными конями. Если... если. Если ждет их там все-таки друг, а не засада.

С собой у них не было почти ничего - истрепанная одежда каторжницы и разорванный мундир солдата королевской пехоты, огниво, палаш да нож, да головы на плечах. Провизия, оружие, немного бинтов, данных комендантом - все осталось в карете, вспомнить о них было тогда не до того. Теперь же приходилось надеяться лишь на себя да на лес, который, хотелось верить, не выдаст.

Горожанка, редко бывавшая в лесу, Вета совсем растерялась и сникла. Если б не молчаливо идущий чуть впереди Патрик, она бы и направление выбрать не смогла. Принц, которого обучали искусству благородной охоты, был все-таки опытнее своей попутчицы.

Негде было достать хлеба, но Патрик сумел сделать себе лук - не Бог весть какой, из гибкой ветки орешника, и десяток стрел, и жить сразу стало легче. Подбитые белки, глухари, пусть без соли и хлеба, - все-таки лучше, чем ягоды и коренья. Да и ягод в мае еще нет. Коренья съедобные... но как знать, какие они? Первые дни оба на ходу подбирали прошлогодние кислые падалицы, срывали траву, показавшуюся знакомой, надеясь, что "Бог не выдаст, свинья не съест".

Мясо без соли, пойманная острогой рыба, кислые падалицы - достаточно, чтобы не свалиться от голода вовсе, но все-таки мало. И - однообразно; после нескольких дней такой еды Вету почти постоянно мутило. Как много, оказывается, нужно человеку, чтобы выжить. Как много нужно знать и уметь; лучше б ее учили не танцам и этикету, а умению сделать прямую, хорошую иголку из кривой рыбьей кости... или - как освежевать мясо... или - как ночевать на сырой земле, если май и ночи еще холодны.

За прошедший год Вета ко многому притерпелась. Научилась спать в любое время, если есть возможность. Научилась переносить невозможность уединиться даже на несколько минут в день. Научилась ценить краткие минуты передышки, есть прогорклую, невкусную пищу и довольствоваться малым. Теперь ее трудно было чем-то удивить.

Но она оказалась совершенно не готова круглые сутки видеть рядом с собой человека, которого любила. Весь этот год они встречались редко, минуты свиданий были коротки, а потому она словно и не замечала происшедших в нем и в ней изменений, все еще храня в душе тот образ, который сама себе создала. Но прошел год, и оба они стали совершенно другими, и им друг к другу привыкать нужно было - заново.

Впрочем, не сказать, чтобы это оказалось очень трудно. Патрик был молчаливым и нетребовательным попутчиком. Он был вежлив и деликатен с ней, старался по мере сил облегчить ей путь - но и только. Словно совершенно чужой человек идет, которому все равно, кто рядом с ним. Молчаливый, погруженный в себя, натянутый, точно стрела, выпущенная к цели.

А еще Вета поняла, что она принца ужасно стесняется. Все те нехитрые тонкости быта, которые она научилась совершенно свободно выполнять в переполненном бараке, в безлюдном лесу наедине с Патриком приводили ее в замешательство и вызывали краску стыда. Первое время она стеснялась попросить его остановиться по разным надобностям, не решалась при нем поправить натирающий ногу неудобный башмак, не могла даже разуться или закатать рукава - потому что не принято же! А уж если нужно было приподнять подол юбки, чтобы перелезть через корягу... Проклятый дворцовый этикет, совсем вроде бы стершийся из памяти, оказался настолько въевшимся в кожу и кровь, несмотря на массу неудобств. Вета мучилась несколько дней, ругая себя последними словами и стараясь поспевать за быстрыми шагами принца. А он, казалось, совсем не замечал ее страданий, и это вызывало у нее едва ли не слезы досады.

Но все это оказалось лишь цветочками по сравнению с тем ужасом, в который она впала, заметив у себя приближение тех самых женских дел, о которых не принято рассказывать мужчинам и про которые за всеми этими волнениями она совершенно забыла. И - совершенно ничего с собой, ни даже тряпки чистой, которую можно было использовать. Сначала Вета изорвала почти всю нижнюю юбку, но этих кусков хватило на два дня. Потом она старалась идти чуть сзади неутомимо идущего принца, наивно надеясь, что он не станет оборачиваться и не заметит ее мокрой юбки и темных капель, пятнавших землю от ее ног.

Патрик словно бы и не замечал ничего. Он почти не оборачивался и не сказал ей ни слова, но потом Вета разглядела краску стыда, заливавшую его шею и уши. Ей захотелось провалиться сквозь землю.

На очередном привале, место для которого они выбрали у крошечного, совершенно ледяного ручейка, вытекающего из-под корней старого дерева, принц усадил девушку на вывороченный ствол огромной березы.

- Вета, - очень серьезно сказал он, опускаясь на землю рядом, - скажите мне, чем я могу вам помочь?

- Я... не понимаю вас, ваше высочество, - Вета недоуменно взглянула на него.

Патрик вспыхнул.

- Может быть, вам нужно... ну... - он запнулся, - ну, приспособление какое-то, я не знаю... - Он еще гуще залился краской и кивнул куда-то в район ее пояса. - Ну, справляются же женщины как-то с... этим всем. Я же вижу, как вам тяжело...

Вета с размаху закрыла лицо ладонями. Ей захотелось умереть на месте или исчезнуть и никогда больше не возвращаться. Черным проклятием прокляла она в эту минуту Господа Бога, создавшего женщин такими, какие они есть.

- Вета... - принц осторожно отвел в сторону ее маленькие ладони. - Вы боитесь меня? Стесняетесь? Прошу вас, не надо, - такой мягкости в его голосе она давно уже не слышала. - Ну... это ведь обычное дело, так? Значит, мы сможем с этим справиться. Я давно вижу, как вы стыдитесь меня... пожалуйста, не надо! Вам тяжелее, чем мне, вы женщина, и потому если я могу чем-то помочь вам, то...

Он улыбнулся - неловко и смущенно.

- Вы плачете? Вета, дорогая... я не хотел вас оскорбить. Но вы же сами видите - здесь не до этикета. Забудьте вы про эти дурацкие условности, у нас не дворец. Мне казалось, что после лагеря вы станете проще относиться ко всему этому. Я ведь тоже человек, и тоже не из золота сделан. Скажите, если бы вам пришлось ухаживать за раненым, что бы вы сказали в ответ на его попытки скромничать? Помните, как вы меня перевязывали? Ну вот, а здесь ведь... примерно так же... Давайте не будем стесняться друг друга, хорошо?

Она кивнула, не поднимая глаз.

- Вот и хорошо. А теперь вытирайте слезы и скажите - что вам нужно, чтобы было легче идти? Я как-то... не очень разбираюсь в ваших тонкостях, - он потер лоб ладонью.

- Откуда вы знаете про все это? - пролепетала Вета.

Принц чуть улыбнулся.

- Во-первых, я все-таки уже давно взрослый, - он отвел глаза. - Во-вторых... вы думаете, что только женщины умеют обсуждать мужчин? Представьте себе барак, в котором полсотни мужиков. Можете вообразить, на какие темы они говорят? Хотя, по совести, я... эээ... понял весь процесс только в общих чертах. Но это неважно. Ну, так что же?

- Чистое полотно, - сказала Вета, так же не глядя на него. - Но мне нужно много, и...

Патрик подумал.

- Не знаю, насколько она чистая, но другого все равно нет... - он вскочил и деловито стянул с себя мундир. - Впрочем, ее можно выстирать...

Патрик снял нижнюю рубашку и протянул Вете.

- Нет, нет, - замотала она головой, - не нужно, что вы! А сами-то вы как?

- Вета, - серьезно смотрел он на девушку. - Мы договорились? Держите. Раздерем на полосы. А постирать ее все-таки, наверное, нужно...


* * *


Они потеряли счет дням. Сколько прошли - не знали. День или два блуждали в скалах; карабкались, почти не разбирая дороги, вверх по заросшим шиповником склонам, в кровь царапая руки; цепляясь за жесткие ветви, сползали вниз, ориентируясь по солнцу. Потом, перевалив через гряду, еще дня три или четыре помнили точно, а дальше - сколько? Когда скалы остались позади, идти стало немного легче. Голод перестал чувствоваться, оставалась только жажда и слабость в ногах.

Как и следовало ожидать, Вета оказалась слабее. Все чаще она останавливалась, опускалась бессильно на землю, тяжело дыша, упираясь руками в траву. А то и вовсе валилась навзничь и лежала так, не в силах подняться. Патрик терпеливо поджидал ее, помогал подняться - молча, молча. Шел впереди, а Вета, поднявшись, плелась из последних сил, догоняя его. Теперь они больше времени тратили на отдых, чем на дорогу, и Патрик с ужасом чувствовал, как это оборачивается против них. В день они проходили теперь не больше десяти-двенадцати миль; будь он один, он шел бы гораздо быстрее.

Над их головами в ветвях орали непуганые птицы.

Ночами они жались друг к другу у огня маленького костра, делясь теплом. Сначала спали по очереди, сторожили, но потом махнули рукой. Если кто-то и найдет их в этой глуши, то только случайно, а сил и так оставалось слишком мало, чтобы тратить их на бессонное бдение. Оба валились вечером на траву и засыпали мертвым сном.

Однажды под проливным дождем Вета вымокла насквозь и начала кашлять. Она уверяла Патрика, что все это ерунда, но опухшее горло не давало говорить и глотать, отзываясь резкой болью.

... В какой-то момент - оба почти не помнили, в какой именно - у Веты подкосились ноги, и на ходу она рухнула лицом в траву. Патрик сделал несколько шагов вперед и остановился. Вернулся назад, наклонился, с усилием поднял девушку, закинул ее бессильную руку себе на плечо, выпрямился. Острой болью ударила память: совсем недавно вот так же он волок на себе Яна. Вета даже не пыталась протестовать. Перехватил ее поудобнее - и пошел отсчитывать шаги, приноравливаясь к своей обвисшей ноше.

И даже не сразу увидел, что под ногами уже не трава - слабо заметная, почти нехоженая, но все же тропинка. Только понял, что идти стало чуточку легче.

Тропинка привела их к окруженному покосившимся плетнем деревянному домишку, больше похожему на сараюшку для скота.

Дверь распахнулась, на пороге появилась согнутая фигура в длинной, развевающейся юбке.

- Давай сюда, - махнула женщина рукой. Патрик, шатаясь, волоча на себе Вету, подковылял к дому. Женщина посторонилась, давая ему дорогу. Низкое крылечко жалобно заскрипело под ногами.

- Тащи ее сюда, - хозяйка помогла принцу уложить девушку на низкую лежанку, заваленную каким-то тряпьем. И только после этого Патрик перевел дух и попытался выпрямиться, охая от боли в затекших руках и спине.

Хозяйка укрыла Вету чем-то, напоминающим драную простыню, и толкнула Патрика к колченогому деревянному столу.

- Сядь... На-ко, выпей...

Почти не осознавая, что делает, Патрик послушно взял щербатую кружку, больше напоминавшую бадью, одним духом выглотал горькое питье, закашлялся. Перевел дух. В голове прояснело, утих звон в ушах, мутная пелена, застилавшая глаза, немного рассеялась. Он поднял голову и огляделся.

Хозяйкой и их неожиданной спасительницей оказалась согнутая временем старуха в длинной зеленой юбке и неопределенного цвета вязаной безрукавке, надетой на нижнюю рубашку. Седые волосы ее были аккуратно собраны в немаленький пучок на затылке, со сморщенного, как печеное яблоко, лица смотрели пронзительные, зеленые, как хвоя, глаза - неожиданно цепкие, совсем не старческие. Коричневые узловатые руки деловито, но не суетливо выполняли свою работу и, видимо, отдыха в этой жизни знали немного. Передвигалась бабка медленно, но довольно легко, шлепая босыми ногами по земляному полу.

- Ну, как? - спросила она, склонившись над девушкой. - Оклемался?

- С-спасибо, - хрипло сказал Патрик. - У вас... можно переночевать?

Бабка хихикнула.

- Кабы не можно было, так я б тебя не то что на порог не пустила, а и тропинки бы ко мне ты не нашел бы, - сообщила она. - Есть, верно, хочешь?

Патрик подумал.

- Наверное, да. Я уже и сам не знаю, - попытался улыбнуться он.

- Сколько дней не ел? - деловито осведомилась бабка.

Патрик пожал плечами. У него не было сил вспоминать и подсчитывать. Хотелось только сидеть вот так, не двигаясь, и ни о чем не думать. Вернее, нет, не хотелось - совсем ничего не хотелось. Даже спать.

Старуха отошла к печи, потом сунула ему ломоть хлеба и кружку молока.

- Ешь, только не жадничай. Потом еще дам...

Вяло и нехотя принц сжевал половину горбушки и остановился.

- Ей... оставлю? - он мотнул головой в сторону лежанки.

- У меня еще есть, - успокоила бабка. - Ешь... И ложись давай, вон рядом с подружкой... А мундир сними, заштопаю... не скраду, не бойся. Батюшки, да у тебя и рубахи нет. На вот, надень мою... для сна сойдет тебе.


Проснулся Патрик поздним вечером. В комнате полутемно, топится печь, и по стенам пляшут красные отсветы огня. Старуха возится у печи, бормоча про себя что-то, переливает из горшка в горшок варево с горьковатым запахом. Он медленно и неторопливо потянулся. Господи, хорошо-то как! Можно лежать... ни тебе окриков охраны, ни натянутого, как струна, ощущения опасности. Отчего-то верилось, что в хижине этой - убогой, закопченной, на ладан дышащей - их никто не найдет и не увидит.

- Проснулся? - спросила бабка, не поворачивая головы. - Совсем выспался или еще будешь?

Патрик подумал. Сел, осторожно спустил ноги с лежанки. Голова кружилась, внутри все дрожало от слабости и голода, но чувствовал он себя намного лучше.

- Не знаю пока... Сколько я спал?

- Да почти сутки. Со вчерашней ночи, а сейчас опять вечер. Есть хочешь?

- Очень...

- Ну, тогда так - сейчас покормлю тебя, а там поглядишь, может, еще ляжешь. Девочка-то спит еще?

Принц оглянулся. Вета даже не пошевелилась, когда он встал. Лицо ее было спокойным, дыхание - ровным.

- Спит...

- Ну и ладно. Она ничего, отойдет... устала сильно, да оголодала, да хворая немного - кашляет вон как. Я думала, и ты проспишь до утра, а ты, видать, покрепче оказался. Если хочешь умыться или по нужде - рукомойник в сенях, нужник под любой сосной.

- Ага, - пробормотал Патрик, выскакивая за дверь.

Когда он вернулся, на столе стоял закопченный чугунок, из которого торчала одинокая ложка.

- Мяса нет у меня, - извинилась бабка, - похлебка постная. Не обессудь... А хлеб свежий, днем пекла. Как раз вчера мне муки принесли в отдарок. И молоко... козу только что подоила. Лучину зажечь или так сойдет? Свечей нету у меня...

- Сойдет и так, - Патрик зачерпнул в чугунке ложкой.

Суп оказался на удивление вкусным. Впрочем, после нескольких дней на ягодах и воде ему бы и пойло для свиней показалось вкусным. Патрик проглотил похлебку, даже не особенно разбираясь, на что это похоже. Пока он ел, бабка опустилась на табурет напротив и, подперев ладонью щеку, смотрела на него.

- Тебя как зовут-то? - спросила она.

Принц помедлил, облизывая ложку.

- Патрик, - сказал он, наконец. - А вы - кто?

- Хая, - сообщила бабка. - Родители так назвали, а ты зови как хочешь, - бабушкой там или просто по имени, твое дело. Знахарка я, ведунья по-нашему. В глуши потому живу, что спокойнее тут. Травами ведаю, людей лечу из окрестных деревень, скотину когда пользую, роды принимаю. Ты не бойся, не ведьма я, не съем вас...

- Да я и не боюсь... Спасибо, суп такой вкусный.

- Ну и ладно, вкусный дак, на здоровье. А подружку твою как величать?

- Вета, - так же после паузы отозвался Патрик. Он не решил еще, стоит ли доверять этой странной старухе, которая, ни о чем не спрашивая, приютила их, но понимал, что хоть что-то отвечать все равно придется.

Хая неожиданно цепким взглядом окинула его с головы до ног.

- Хм... вот, значит, ты какой. А по виду и не скажешь, что король... простой вовсе.

- О чем это вы? - попробовал прикинуться непонимающим Патрик, но бабка фыркнула:

- А то сам не знаешь! Из тебя простой солдат, как из меня знатная дама - вон кости-то у тебя какие тонкие, да манеры обходительные, да и красивый ты... Думаешь, если я в глуши живу, так и не знаю ничего? У нас тут деревня в трех часах пути. Что сторожишься - правильно делаешь. Ищут вас. По всем деревням гонцы кричали - награду обещали за твою голову. Правда, говорили, вас двое мужчин было. Заговорщики, мол, беглые каторжники. Так, что ли?

- Так... - тяжело ответил Патрик.

- Да один, говорили, еще и не простой, а королевский сын. А мне одно с другим сложить не трудно, тем более, что... - она, протянув узловатую руку, коснулась его сбитого, незажившего запястья, - видно все, как на ладони. Да пока ты спал, я рубаху-то на тебе подняла да посмотрела - вот она, примета твоя на спине, с головой выдает. Все, как и сказано, - родинка в виде креста. Да и... - бабка помедлила, - давно я знала, что вы придете.

- Откуда?

- Сорока на хвосте принесла. У меня, парень, свои способы новости узнавать. Мне все звери лесные - братья родные, а птицы сестрами слывут да вести несут. Что, будешь отпираться?

Патрик вскинул глаза.

- Не буду, - очень спокойно проговорил он. - И что же теперь? Выдадите нас?

- Зачем же, - так же спокойно ответила Хая. - Не сверкай глазами, не выдам. Какая мне корысть вас сдавать? Золото, что за ваши головы обещано, мне без надобности - со зверями да птицами я им не рассчитаюсь, а люди мне и без того несут все, что надо. За что осудили тебя - спрашивать не буду, по деревням достаточно болтают. Если правда это - зачтется тебе перед Богом, а прочее на твоей совести. Мне до того дела нет, для меня - все люди, все человеки, всем помочь можно. Так что меня вам не опасаться. А вот просьбу мою... - она снова помедлила, - просьбу одну ты за это выполнишь.

- Какую?

- А вот какую. Коли выгорит твое дело да вернешь ты себе все, что решил, то не трогай ты больше нашего брата, - она хихикнула, - то есть нашу сестру - ведьмачек да знахарок, лекарок-травниц. Сам, поди, видишь - вреда от нас нет, а польза немалая. Мы лес бережем, травы сторожим, старое знание передаем да людей лечим. И с черными силами не якшаемся, враки это все. Обещаешь?

- Обещаю, - помолчав, отозвался Патрик.

- Смотри, - бабка погрозила ему коричневым кулаком, - коли слово не сдержишь, узнаю - прокляну. Ни в жисть тебе в делах удачи не станет. Обещаешь?

- Обещаю, - повторил принц.

- Ну и славно. Ты молоко-то пей, пей, оно полезное. А пока вам у меня еще несколько дней отсидеться можно, а там уходить надо будет. В воскресенье ярмарка, понаедут... ко мне девки окрестные за травами прибегут. Вот до воскресенья и уходите, а не то народ у нас разный, могут и найтись охотники до золота этого окаянного...

- Что за деревня здесь? - спросил Патрик. - И как далеко?

- Говорю же - часа три пути. Чахлый Бор. Называется так, - пояснила бабка. - Уж не знаю, кому в насмешку это прозвание дали, леса тут - вон, сам видел, вековые. Дворов так с полсотни будет. Хорошая деревня, сильная, мужиков много, дворы справные. Вам, по всему, туда ходить не надо, а пойдете окрест, я вам тропку покажу, обогнете стороной. Ты, парень, поди, лесу-то совсем не знаешь?

- Немного знаю, - вздохнул Патрик и улыбнулся воспоминаниям. - Охотиться могу, но так, на крупного зверя... И север с югом не спутаю, конечно, но... Нам на тракт нельзя, лучше по лесу.

- Да уж, лучше, - мелко засмеялась бабка. - Видела я, как вы шли - кабы была за вами погоня, так в момент вас поймали бы. Диво еще, что на след ваш никто не напал - видно, лесовиков у них не было. Ну да это дело не мое. Тебе, парень, в столицу ведь надо, так?

- Да... Но сначала - в Еж.

- В таком-то виде... В вас за милю беглых видать. Девочке твоей платье я подберу, у меня есть одно... девичье еще, только ушить надо будет, худая она больно. Чепец сооружу, чтоб волосы спрятать. А вот ты в мундире своем сверкаешь, как пень в чистом поле. Да и руки у тебя больно драные, выдать могут...

- Что поделаешь, - пожал плечами Патрик. - Как-нибудь прорвемся...

- Да уж как-нибудь, а иначе никак, - покачала головой Хая. - Ну, руки - дело поправимое, я нынче трав заварю, привяжешь - за пару дней хоть немного да затянет. И штаны с рубахой от мужа остались... отдам. Ростом он, правда, тебя пониже раза в полтора был. А вообще, - она снова хихикнула, - учись воровать, парень. Стянешь одежку где-нибудь...

Патрик захохотал и закашлялся.

- Пробел в образовании. Не обучен воровать, извините... За то и попал...

Хая посерьезнела:

- Жить захочешь - научишься. Тебе, видно, не приходилось с голоду помирать... там выбор невелик - или украдешь, или сдохнешь. Да и у тебя не особо шансы есть... говорю же, тебя в мундире видно за милю. А так, переоденешься если - ну, мужик и мужик себе. Хотя... и на мужика-то простого ты тоже не тянешь, в тебе порода видна. Потому и нужно вам лесами идти, чтоб как можно меньше встреч пришлось... хотя б до столицы. А там уж... - она махнула рукой.

Патрик помолчал.

- Скажите, - нерешительно вымолвил он, - а почему... почему вы нам помогаете? Я ведь... - он споткнулся, пытаясь подобрать подходящее слово, - из господ, власти вас, похоже, не любят - иначе не жили бы вы здесь, на отшибе. Я бы понял, если бы вы просто не выдали нас, но выставили за дверь. А вы - платье подберу, тропку покажу... Вы всем так помогаете? А если вор какой-нибудь или убийца? Его тоже приветите? А если он вас за это... ножом по горлу?

Хая грустно и ласково посмотрела на него.

- Глупый ты еще, мальчик. Щенок совсем. Не знаешь пока, что мир делами держится. Ты кому-то дело сделаешь - тебе в ответ то же прилетит. Замыслишь худое - беду получишь. Сделаешь добро, даже и по мелочи, - и тебе в ответ помогут. Иль тебе в детстве родители не объясняли?

Патрик опустил голову.

- Отец говорил, что... - у него перехватило горло. Так явственно услышал вдруг принц голос отца, так отчетливо встала перед глазами высокая уверенная фигура, что слезы вдруг подкатили к горлу.

- Ладно, - примирительно проговорила бабка. - Куда-то мы с тобой не туда пошли. Не забивай себе голову, парень. Живи как живется, а судьба сама выведет.

- Нет, - Патрик упрямо покачал головой. - Своей судьбе я хозяин, а не она мне. Мне иначе нельзя...

- Много ты ей хозяин, - фыркнула бабка. - Был бы ты хозяин - небось на каторгу не угодил бы, ходил бы в шелке да в бархате, а не в этих лохмотьях...

Патрик стиснул зубы. А Хая неожиданно улыбнулась и положила руку ему на плечо.

- Не злись на старуху, сынок... Я на свете в три раза больше тебя прожила. Говорю же - каждому свой путь отмерен и свой срок выдан. Хоть ты лбом об стену расшибись - а ее не переиначишь. Только немногие про это знают, оттого и думают, что могут сами по-своему распоряжаться...

- Что же, получается - ложись да помирай сразу? - тихо и зло спросил принц. - Лучше и не пытаться, все равно кривая вывезет?

- Я так не говорила, - отозвалась старуха. - Выбор есть... по какой тропке пойти - по правой или по левой. Да только тропки те все равно на восток, к примеру, ведут... или на запад. Понимаешь?

- Значит, я сверну на север! - крикнул Патрик.

- Тише... девочку свою разбудишь. Ишь, раскипятился. Успокойся. Хочешь - иди на север, никто ж не держит. Давай не станем говорить про это, если не по нраву тебе. Прости бабку... мне редко такие, как ты, попадаются, с кем поговорить можно... у нас разговоры все больше о погоде, да о болезнях, да о коровах. А вот чтоб так, чтоб про жизнь да с умным человеком, - она улыбнулась, показав крепкие желтоватые зубы, - это редко выходит. Не сердись...

- Да и вы простите... - отозвался Патрик. - Все равно - спасибо вам.

- Да за что же...

Они помолчали. Патрик рассеянно бултыхал ложкой в пустом чугунке и прихлебывал молоко из кружки. Скрипели от ветра ветхие ставни, за окнами ухала ночная птица. Вета ровно дышала на лежанке. Наконец, Хая вздохнула и поднялась.

- Пойду-ка травки тебе заварю, к рукам привязать. А ты, если сыт, так ложись, что ли, снова?

- Бабушка... - нерешительно спросил Патрик.

- Чего тебе?

- Бабушка... А вы гадать умеете?

- Умею. Тебе зачем?

- А не могли бы вы мне погадать?

- Зачем тебе? - повторила Хая.

- Знать хочу...

- Знать! Много будешь знать - скоро состаришься. Будущее знать - не к добру, беду навлечь можно.

- Куда уж больше-то, - вздохнул Патрик.

- А ты не наговаривай, - рассердилась вдруг старуха. - Ишь, умный какой. Да тебе Бога гневить грех - жив, здоров... бежать сумел... и мало тебе?

- Бабушка, - примирительно попросил принц, - пожалуйста...

- А, ладно, - согласилась неожиданно бабка. - Давай руку сюда...

Патрик протянул старухе узкую ладонь. Из висящего на стене пучка сухой травы Хая оторвала несколько травинок, растерла их в ладонях, сдунула. В воздухе разлился пряный аромат. Бабка вновь села напротив, взяла коричневыми мозолистыми пальцами руку принца.

- Не так, не так... поверни, ладонь открой... чуть расслабь, чтоб линии видны были.

Несколько томительных секунд всматривалась она - и молчала.

- Ну? - не выдержал принц. - Что там хорошего пишут?

Бабка выпустила его руку - и посмотрела на него.

- Уверен? - поинтересовалась она. - Уверен, что хочешь выслушать?

- Ну уж говорите теперь, - усмехнулся принц.

В хижине повисла тишина.

- Ладно, - буркнула старуха. - Скажу. Да только погоди пугаться, мож, и не сбудется еще ничего. Словом, если повезет тебе - уцелеешь, и жить долго будешь, и почести тебя ждут великие. Если уцелеешь. А будет это скоро... не знаю точно, когда, но скоро. То ли болезнь там тяжелая, то ли рана смертная - не разглядела я толком. Как надвое рассекла. Коли сумеешь пройти - все у тебя хорошо станет. Ну, а нет... - она махнула рукой.

Патрик невесело улыбнулся.

- Вот и получается, что все равно я сам судьбе своей хозяин. Что ж... постараюсь суметь...

- Сила против тебя стоит великая, - медленно сказала старуха, снова забирая его ладонь. - Сумеешь ли совладать с ней - не ведаю. Надеюсь, что сумеешь. А еще, - она помолчала, - рядом с тобой любовь идет большая. Вот уж не знаю, чья - материна ли, сестрина ли или еще чья, но женская. Она тебя и защищает. Да тебе-то, наверное, - она лукаво взглянула на принца, - тебе-то лучше знать, а?

Патрик смутился.

- Как вам сказать...

- А ты не говори, - усмехнулась бабка, - только на ус мотай. Там-то, - она мотнула головой в сторону лежанки, - кто она тебе? Сестра, невеста?

- Ни то, ни другое... Мы бежали вместе... Друг, наверное...

- Друг - мужчина, а не женщина, - возразила Хая. - А девочка, видно, славная, такими не бросаются. Понимаешь?

Патрик молчал.

- Ну ладно, - заключила бабка, - не хочешь - не говори, дело твое. Ну, все ты узнал, что хотел?

- Д-да... да, наверное. Спасибо вам...

- Спасибо не за что говорить. Поздно уже, - старуха потянулась и встала. - Ложись-ка ты давай, отсыпайся, пока можно, а то на тебя смотреть страшно...


Вета выдралась из вязкого забытья лишь к вечеру второго дня. Открыв глаза, она с удивлением осмотрелась. Комнату пронизывали закатные лучи солнца, в которых плавали пылинки, в раскрытое окно заглядывали ветви берез.

- Где я? - хрипло спросила она, поведя глазами, и позвала: - Патрик...

- Я здесь, Вета, - твердые пальцы легли на ее руку. - Я здесь. Как вы себя чувствуете?

Она снова закрыла глаза. Все остальное неважно. Потом подумала и призналась:

- Есть хочу...

Это было давно забытое блаженство - лежать столько, сколько хочешь, глотать горячий отвар из трав и солонины, жевать хлеб - жевать, наслаждаясь каждой крошечкой. И не думать о том, что нужно опять сторожить ночью, о том, как замести следы и как найти хоть что-нибудь съедобное, как сберечь силы, которых оставалось слишком мало...

Патрик все это время пытался помогать бабке в нехитром ее хозяйстве, хотя та и ворчала на него:

- Проку от тебя, помощника... вон худой какой - кожа да кости. А свалишься если? Изыди отсюда, неслух. Притащу я сама эту вязанку, без тебя справлюсь... навязался ты на мою голову. Отзынь... иди вон пожуй лучше чего-нибудь.

Вета, приподнявшись на лежанке, лениво следила за ними глазами. Временами принц ловил ее взгляд и слабо улыбался растрескавшимися губами.

На пятый день, когда и принц, и Вета окончательно пришли в себя, Патрик решил поохотиться. У бабки имелся старый, но исправный лук, оставленный, как выяснилось, каким-то охотником - в благодарность. За что была благодарность, Хая не сказала. Впрочем, нетрудно догадаться, что то наверняка был какой-то очередной бедолага, которого бабка, вероятно, так же выходила и поставила на ноги. Как бы там ни было, лук стрелял исправно, и запас стрел к нему имелся изрядный. Знатен, видно, был тот проезжавший мимо, если такое добро пожертвовал нелюдимой старухе.

- Я с им на куропаток охочусь, - похвасталась Хая.

- Вы и стрелять умеете? - удивился Патрик.

- А то! - гордо ответила бабка. - Хочешь - покажу? - Она с удивительной ловкостью натянула тетиву.

Вета хотела было отговорить Патрика от его затеи, но заметила, как загорелись его глаза - и промолчала. Руки принца истосковались по оружию, и когда пальцы его коснулись изогнутых плечей лука, сердце томительно отозвалось. Это было - как прикосновение руки друга, как светлый и свежий ветер из прошлого, из того легкого и беззаботного времени, которое теперь вспоминалось как сон и очень редко.

- Видно, умеешь, - одобрительно заметила Хая, наблюдавшая за ним. - Давно не держал?

Не отвечая, Патрик присвистнул, разглядывая оружие.

- Что там? - спросила Вета, отрываясь от шитья.

В сундуке старухи нашлось старое платье, которое она пожертвовала Вете взамен ее окончательно разодранного о лесные сучья каторжного наряда. Вета подарку обрадовалась так открыто и счастливо, что бабка растаяла и даже заулыбалась. А Вета едва сдержала слезы. Как долго у нее не было своей одежды. А это платье оказалось почти впору - и даже подходило к зеленоватым ее глазам.

- Смотрите, Вета, - принц подошел ближе. - Клеймо Роджерсов. Надо же, а я и не знал. Когда это было, бабушка? - обернулся он к старухе.

- Почем я помню, - отмахнулась та. - Зимы, наверное, три назад... или две...

- Интересно, - протянул Патрик. - Что понадобилось Роджерсам в этих местах? Владения их, насколько я помню, намного южнее...

- Ты, парень, идти собираешься? - перебила его Хая. - Или так и будешь до вечера лясы точить?

- Иду, бабушка, - послушно отозвался принц.

Выждав, когда Патрик уйдет, бабка напрямик обратилась к Вете:

- Любишь его, что ли?

Вета посмотрела на нее - и опустила взгляд.

- Да...

- Да... А чего ж не берешь? - хмыкнула бабка.

- Я ему не нужна, - полушепотом выговорила Вета. - Он...

- Что - он? - перебила ее бабка и фыркнула: - Он! Или ты не знаешь, девка, что все в руках женских? Или не видишь ничего?

Вета оскорблено вскинула голову.

- Он не любит меня - так что же, я навязываться должна?! На шею ему вешаться?

- Дурочка, - вздохнула бабка. - Не мужики в таких делах решают, а бабы. Это у них все через ум идет, а мы-то, мы-то сердцем живем. Подластись к нему, подкатись колобком, слово приятное скажи... вот и сладится дело. Патрик твой - мальчик хороший, только молодой еще, глупый. Такая любовь, как твоя, в жизни раз только встречается, а кому-то и вовсе не встретится. Отпустит он тебя - сам станет локти кусать, да поздно будет. Если с умом, то его сейчас приручить надо, пока он никто. А если станет королем - нужна ты ему будешь...

Вета лишь рукой махнула.

- А боишься сама - давай помогу. Хочешь - зелье какое сварю? Враз проймет, - Хая хихикнула и подмигнула Вете.

- Нет, - покачала головой девушка. - Не хочу ему силой навязываться. Пусть сам...

- Ну и дура, - проворчала бабка. - Смотри - поздно будет.

- Другую, что ли, встретит? - горько улыбнулась Вета.

- Другую, - так же ворчливо ответила Хая. - Другую-то другую, да только другая та с косой...

Вета непонимающе взглянула на нее. И охнула - поняла. Вскочив, отбросила шитье, схватила старуху за руку.

- Ну чего ты вцепилась-то в меня, - рявкнула Хая, выдирая руку. - Оговорилась я. Не то ляпнула.

- Нет уж, - Вета выпрямилась. - Говори мне все! Теперь же говори!

- Да нечего там, - отвернулась старуха.

Вета требовательно и умоляюще заглянула Хае в глаза.

- Мне все нужно знать! Все! Иначе... иначе зачем все это?

- Погоди охать-то, - проворчала бабка. - Я уж и ему сказала: не время пугаться, может, и не сбудется еще ничего. Там линия-то хоть и прерывистая, а все ж дальше идет. Словом, если повезет ему - уцелеет, и все в его руках окажется. Но может и погибнуть. То ли болезнь там тяжелая, то ли рана смертная... Как надвое рассекла... жизнь-то его. И с тобой та черта связана, да. Не то помочь ты ему сможешь, не то наоборот... подтолкнешь.

- Куда? - тихо спросила Вета.

- Туда, - бабка неопределенно махнула рукой. - Далеко-далеко, откуда не возвращаются.

- Что же мне делать? - шепотом спросила Вета.

Бабка помялась.

- Я там не разобрала маленько... странное какое-то пересечение. Словно там другая черта начинается. Сын, что ли? - неуверенно спросила она сама себя и закрыла глаза, припоминая. - Да нет, не похоже. Словом, не знаю я, - рассердилась она. - Все, что знала - сказала тебе. А ты не морочь голову раньше времени, придет пора - вспомнишь и рассудишь сама...

- А изменить? - умоляюще спросила Вета. - Изменить я могу что-нибудь?

- Все мы все можем, - загадочно ответила Хая. - И не можем ничего. Отвяжись ты от меня, дева. Лучше вон иди платье дошивай. И живи - сейчас, о будущем не думай, оно само о себе напомнит, когда время подскажет... А про себя - не проси, не скажу ничего. Незачем тебе раньше времени судьбу знать, она сама тебя найдет.

И вздохнула.


* * *


В тот же вечер Хая решительно заявила им:

- Вот что, ребятки, уходить вам нужно. Послезавтра ярмарка, народ съедется со всей округи, и не нужно вам, чтобы кто-то видел. Силенок у вас вроде прибавилось, лепешек на дорогу я дам. Уходите. Меня тоже пожалейте - если прознает кто, что вы у меня скрывались, так не то что ведьмой обзовут снова, а и... - она махнула рукой. - Уходите.

Вета - в ушитом по фигуре платье и старухином чепце - выглядела не богатой, но и не бедной крестьяночкой, и рядом с ней Патрик казался оборванцем-бродягой. Бабка отдала ему старые штаны и рубаху мужа; штанины едва доходили до щиколоток, а рукава рубахи не прикрывали даже запястьев, но принц был рад и этому. Солдатские сапоги были еще крепкими и разваливаться пока не собирались. Палаш Патрик замотал в тряпку, чтобы не бросался в глаза, нож повесил на пояс.

Хая показала им тропу, змеившуюся в высокой траве, и предупредила:

- Будьте осторожны. Деревень тут мало, и не везде, понятно, те солдаты побывали, но кто его знает... остерегайтесь. Ежели чего - говорите, что брат и сестра. Не похожи вы, правда... да и руки тебя, парень, выдают. Ну да авось пронесет.

И пристально взглянула на принца:

- Что обещал мне, помнишь?

- Помню, - Патрик не отвел взгляда.

- То-то. Гляди мне, - она погрозила ему коричневым кулаком, а потом вдруг вздохнула - и погладила его по щеке. Патрик поймал ее морщинистую руку - и коснулся ее губами.

- Ишь, чего выдумал, - проговорила бабка, но руку не отняла. - Помогай вам Бог, ребятки...

Патрик и Вета переглянулись - и в пояс поклонились ей.


Сначала они шагали молча, опасаясь выдать себя неосторожным словом или слишком громким дыханием. Но время шло - а вокруг был все тот же лес, только теперь приветливый и радостный в пении птиц в ветвях и солнечных зайчиках. И как-то вдруг поверилось, что ничего плохого с ними здесь случиться не может. В руках - узелок с запасом еды, под ногами - тропа, а тропа не может привести их к плохому. Дрова - под любым деревом, еда есть; бабка отдала им старое одеяло, одно на двоих, и теперь - в начале лета - им не грозило замерзнуть ночью.

Когда сквозь просветы деревьев впереди замаячил тракт, они не стали выходить на дорогу. По лесу - безопаснее... по крайней мере, было до сих пор.

Спустя неделю резко похолодало. Май - еще не лето. Сначала с неба хмуро капало, потом полило. Под ногами хлюпало; сырая морось заползала под рукава и воротник, и сухих дров не найти. После почти бессонной - от холода - ночи Вета снова начала кашлять. Патрик - в тонкой рубашке - ежился и подпрыгивал на ходу. Когда вместо дождевых капель с неба полетели вдруг белые крупинки, оба поняли, что нужно выходить к людям. Долго в лесу не протянешь.

Еще день они шли, согреваясь на ходу, а когда по сторонам потянулись распаханные поля, Патрик и Вета посмотрели друг на друга - и не стали сворачивать в лес. День клонился к вечеру, и Патрик надеялся, дойдя до крайней избы, попроситься на ночлег, а утром еще до рассвета двинуться дальше, чтоб не привлекать чужого внимания. Переночевать бы в тепле - и ладно.

Только пригнали стадо; на улицах сладко пахло парным молоком, крикливо зазывали коров хозяйки, и от ласковых этих "Дочк, дочк", от звона молока в подойник томительно захотелось есть. Избы все, как одна, попадались крепкие, ухоженные, чувствовалась мужская рука. Возле одной они переглянулись - и прошли мимо. Вторая. Третья. Сами себе боялись признаться, что - страшно.

- Эй, - окликнула их пышнотелая бабенка в белом платке, гнавшая корову, - али ищете кого?

- Ищем, - отозвалась Вета. - Нам бы переночевать...

- А-а-а-а, так это вы к тетке Марте зайдите, у них просторно. Тут у нас вербовщик приехал, народ гоношится, а у нее свободно. Вот в тот проулок свернете - а там увидите, серая избенка, там одна такая...

- Кто приехал? - шепотом спросила Вета Патрика.

- Вербовщик, - ответил он так же тихо. - Рекрутов набирают. Вот невовремя мы попали, - вздохнул он, а потом махнул рукой: - Ладно, под шумок, может, и пронесет.

Серую избенку они нашли действительно сразу - во всем переулке она и вправду одна была такая, покосившаяся, маленькая, с подслеповатыми крошечными оконцами. Во дворе возился у поленницы высокий, костлявый парень, почти подросток. Увидев чужих, он выпрямился и хмуро посмотрел на них. Спросил неласково:

- Чего надо?

- Переночевать позволите? - нерешительно спросила Вета.

Парень окинул их пристальным взглядом. Неожиданно хмуро усмехнулся:

- Если отощать не побоитесь - проходите. У нас нынче кусок неласков...

Изба встретила их таким ароматным запахом свежевыпеченного хлеба, что у проголодавшихся путников немедленно заурчало в животах. "Почему он говорит - отощать не боитесь", - подумала Вета и, втянув носом теплый дух, громко вздохнула.

Парень кивнул им на лавки.

- Садитесь. Отдохните с дороги. А я пошел дрова колоть. Сейчас мать вернется - ужинать станем...

Принц и Вета разом опустились на лавку, блаженно вытянули уставшие ноги. Патрик прислонился затылком к стене, закрыл глаза и задремал. Вета посмотрела на него и улыбнулась. Огляделась.

Небольшая горница, печь посередине, деревянные лавки и стол, на полках - посуда, тоже почти вся деревянная. Вот, значит, как живут в деревнях. Вета подошла к столу, взяла валяющуюся на нем ложку, повертела в руке. Витающий в воздухе аромат сводил с ума.

Хлопнула низкая дверь, в избу вошла, согнувшись, старуха в намотанном до самых глаз платке и темном платье до пят. Вета неумело поклонилась ей и поздоровалась.

- И вам того же, - хмуро кивнула женщина и неожиданно молодым взглядом окинула сначала девушку, потом принца. - Кто такие будете?

- Переночевать у вас можно ли? - так же нерешительно, как и прежде, спросила Вета.

Женщина кивнула.

- Чай, лавок не пролежите. Оставайтесь, если охота...

Она отвернулась и, как показалось Вете, незаметно утерла слезы. Или показалось?

Стукнула дверь, в избу вошел парень.

- Ну что? - непонятно спросил он.

Женщина очень устало и безнадежно махнула рукой.

- Да где уж там... и слушать не стал.

Парень заметно помрачнел.

- Говорил же я тебе, мамка... Только унижаться пойдешь...

Мать опустилась на лавку - и вдруг заплакала, по-детски утирая слезы кулаками - а они струились по щекам едва ли не ручьями.

- Как же я без тебя буду, сыночка? Что же я делать стану... Как же ты пойдешь туда, ведь ты же и молод-то еще как....

Парень шагнул к ней, неловко взял за руки.

- Мамк... Ну, перестань. Перестань, ну? Мамк... Ну, может, отведет Бог, еще же не известно ничего...

- Все известно давно, - сквозь слезы с отчаянием проговорила женщина.

Вета ошалело смотрела на все это, не понимая абсолютно ничего. А потом повернулась - и встретила такой же растерянный взгляд проснувшегося Патрика. Он несколько секунд смотрел на это все, потом подошел к женщине и, присев рядом, положил руку ей на плечо.

- Что случилось, тетушка?

Женщина на мгновение перестала плакать и посмотрела на него недоумевающее - видно, забыла, откуда здесь взялся этот чужой парень. А потом всхлипнула и ответила:

- Беда у нас, добрый человек. Не обессудь, что не приняли, как положено. Сына у меня... в рекруты забирают. Завтра или через день, не знаю. А он один у меня, и мужа нет, и заступиться за нас некому, - она заплакала еще горше.

- Как же так? - растерянно спросил Патрик. - Единственный сын у матери - он же не должен... это запрещено законом.

- До закона далеко, - угрюмо махнул рукой парень. - Нынче черед идти сыну старосты... да еще двоим, которые - один лавочника местного сынок, а у второго отец из богатеев местных... как думаешь, кому из нас идти, а кому оставаться? А у нас денег, чтобы откупиться, нет... корову бы продали, да если все ж заберут меня, как она без коровы останется? Носили вот ему... что могли. Да толку-то...

Вета смотрела на него со смешанным чувством стыда и жалости. Угловатый, веснушчатый, нескладный, с длинными грязными руками и ногами... вот, значит, как набирают солдат. Она никогда не думала об этом... Единственный сын у матери.

- Как это - толку-то? - возмутился Патрик. - Если ваш староста - вор и проходимец, то управу на него искать нужно. Жаловаться...

- Эх, милый человек, - все еще всхлипывая, проговорила женщина, - о чем ты говоришь. Чтобы прошение подать, его еще написать нужно. А к кому идти писать? К тому же лавочнику. Станет он писать такое? А пока это прошение докуда надобно дойдет, пройдет года три, а то и поболе. А к тому времени его, может, и... - она не договорила, перекрестившись испуганно.

- Да что ты меня хоронишь? - буркнул парень. - Еще не взяли, а ты слезы льешь. Обойдется...

- Где дом старосты? - спросил Патрик, вставая.

Женщина взглянула на него с испугом.

- Что ты... что ты, милок. Беду накличешь... бесполезно это...

Патрик отмахнулся от нее и спросил у парня, словно не слыша:

- Где дом старосты?

Парень помедлил.

- Пойдем - покажу.

Вета вскинулась было за ними - удержать. Если его хоть в чем-то сейчас заподозрят... ох, как принц рискует. Может, лучше было бы не лезть, остаться, посочувствовать, переночевать, а утром...

Она снова посмотрела на женщину. Та неподвижно сидела на лавке, опустив руки.

Вета наклонилась к ней.

- Встаньте. Все будет хорошо. Умойтесь и успокойтесь, - сама не ожидая, Вета заговорила с ней, как с маленьким ребенком. - Все будет хорошо...

Женщина посмотрела на нее:

- Тебя зовут-то как?

- Жанна, - предосторожности ради девушка назвалась этим именем.

Та робко улыбнулась.

- А меня Мартой... а хочешь - тетушкой зови. Да вы откуда взялись-то?

Вета неопределенно махнула рукой:

- Мы в столицу идем...

- Что ж я сижу, - тетушка Марта тяжело поднялась. - Поди, вас накормить надо, а я лясы точу языком. Сейчас вот Юхан вернется - ужинать станем. А... спутник твой... он кто?

У Веты дрогнуло сердце.

- Человек, - как можно беззаботнее улыбнулась она. - А что?

- Ну... - тетушка помялась. - Человек-то человек, да вроде не боится никого. Так не бывает...

С улицы вернулся Юхан и озабоченно глянул на мать:

- Давай уж поедим, что ли...

Вета ломала хлеб, то и дело прислушиваясь к шагам на улице. Не идет? Не идет. Что ж так долго? Сколько же времени прошло? А может, староста уже что-то заподозрил? О чем они там говорят? Что будет, если... если... ох, нет, нельзя даже думать об этом!

Хозяева пытались было расспрашивать ее о ценах на соль в ближайшем городе, о том, куда они идут, но видя, как девушка то и дело обрывает фразу на полуслове и вскидывает голову на каждый звук, отстали и только тихонько переговаривались между собой. Временами, когда удавалось скрутить тревогу, Вета украдкой разглядывала их, поражаясь полному их несходству. Рыжий, веснушчатый, худой Юхан ни единой черточкой курносого лица не походил на свою темноволосую, полненькую мать.

Уже совсем стемнело, когда на крыльце послышались шаги. Вета рванулась к двери, выскочила на улицу.

- Патрик!

И с размаху налетела на него, ничего не видя в темноте.

Принц осторожно удержал ее.

- Тише, Вета... - и, понимая, добавил: - Да все хорошо, успокойтесь...

- Вы...

Она не успела договорить. Марта и Юхан тоже выскочили из избы - и остановились, как вкопанные, боясь подойти.

- Все нормально, - устало проговорил Патрик. - Пойдемте в дом...

В горнице принц шагнул к столу и выложил на него лист бумаги, украшенный замысловатой подписью.

- Что за грамота? - недоуменно спросил Юхан, не решаясь взять бумагу в руки, словно она может быть ядовита.

Патрик попытался подобрать подходящее слово, потом махнул рукой и засмеялся. Пошатнулся, вцепился в край стола.

- В общем, тут написано, что Юхарн Старс не подлежит призыву в рекруты ни при каких обстоятельствах, и в том староста собственноручно поставил свою подпись и подписи двоих свидетелей. Это - документ, и он имеет законную силу.

- И что нам с ним делать? - осторожно спросила Марта. - Бумага, милок, у нас зверь редкий - мы неграмотные - и силы не имеет.

- Как это не имеет? - строго сказал принц. - Это - документ, и всякий, кто осмелится его оспорить, будет отвечать по закону. Ваш староста теперь не имеет права... - Патрик посмотрел на перепуганного Юхана и неожиданно сказал: - Если вы не верите мне, то я могу остаться здесь до тех пор, пока не закончится вербовка, и прослежу, чтобы тебя не тронули.

Марта помолчала - а потом вдруг повалилась ему в ноги.

- Ой, благодетель, заступник, останься, останься, Богом молю! Уж я тебя и кормить, и поить буду, только останься, заступись! Ты, видно, человек бывалый, а мы ведь темные, всему верим! Спаси, отец родной, век за тебя молиться буду!

Вета бросилась к ней, попыталась поднять, но женщина не давалась и все норовила поцеловать ноги Патрика, и причитала:

- Спаси, заступись, пожалей нас, сирот!

- Мать, - прикрикнул Юхан, поднимая ее, - уймись. Подожди причитать, сначала пережить это все нужно.

- Как вы это сделали? - шепотом спросила Вета принца.

- Ерунда, - так же тихо ответил Патрик. - Его нужно было просто припугнуть.


* * *


Очевидно, староста был напуган изрядно. Те три дня, что Патрик и Вета прожили у вдовы, он через каждые несколько часов наведывался в маленький домик на краю деревни. То узнать, не нужно ли чего господину (Патрик, в потрепанной, короткой для него одежде с чужого плеча, выглядел таким оборванцем, что шарахаться было впору), то предложить Марте за счет общины крышу поправить, то заверить "господина" в хорошем своем отношении. Вета понимала, что едва они покинут деревню, от хорошего отношения и следа не останется, да и Марта с Юханом понимали это тоже. Поэтому Марта все порывалась усадить старосту за стол и разговаривала с ним так почтительно-заискивающе, что Юхан сжимал кулаки.

Вету больше заботило другое - как скоро староста озаботится сообщить о странных гостях куда надо. Дни, что прожили они в деревне, показались ей вечностью, и она вздрагивала от каждого подозрительного шороха. Тем не менее, то ли староста счел за лучшее не искушать судьбу, то ли был глуп и не сообразил, кем могут оказаться нежданные гости. А может, наоборот - как раз сообразил и решил не гневить кого не надо, мало ли что, мы люди маленькие, знать ничего не знаем. Но и Вета, и Патрик старались по деревне лишний раз не шататься.

Вечером им постелили на сеновале, и оба рады были этому - изба, маленькая и тесная, казалась невыносимо душной. Сена, правда, на том сеновале оказалось совсем мало, но после стольких ночевок на земле и принца, и Вету это волновало меньше всего. Лишь бы уснуть, желательно в безопасности, пусть и относительной.

Едва они остались одни, Вета обрушилась на принца.

- Зачем? Патрик, зачем вы это делаете? Ну неужели вы не понимаете, что выдаете себя с головой? Откуда вы знаете, кому сейчас может рассказать о нас этот староста. А вдруг он сообразит, что вы не простой крестьянин? А вдруг...

Патрик выслушивал самые страшные предположения девушки, лениво улыбаясь. Когда она выдохлась и умолкла, он негромко попросил:

- Вета, закроем эту тему...

- Почему? - воскликнула она в отчаянии.

- Потому. Эти люди - жители моей страны. Понимаете? Кто еще защитит их, если не я?

Вета посмотрела на него так, словно сомневалась, в уме ли принц.

- Ваше высочество... вы думаете, что...

- Я думаю, - перебил он ее так же негромко, но с металлом в голосе, от которого Вета мгновенно умолкла, - что там, где нарушается закон, я должен сделать все, чтобы восстановить справедливость. И закон, и власть не будут стоить ничего, если их сможет повернуть в свою сторону всяк, у кого есть сила. К тому ли стремился мой отец и тому ли он всю жизнь учил меня? В моей стране, - он выделил это, - люди должны жить без опаски, зная, что их могут защитить, а не оскорбить те, кто обязан оказывать им помощь. И покончим на этом.


Чтобы не чувствовать себя нахлебницей, Вета пыталась помогать Марте по хозяйству, смутно, правда, понимая, что тем самым еще больше выдает себя - она почти ничего не умела. Но тетушка отмахивалась, повторяя каждый раз, что если Юхана не тронут, то она будет им по гроб жизни обязана, а потому не надо ей никакой помощи. И жалобно смотрела на девушку слезящимися глазами.

Между делом Вета узнала, что Юхан - не сын ей, а племянник. Родная сестра умерла родами, а мальчонка остался. У них же с мужем детей не было, не дал Бог счастья, вот они и взяли к себе сироту, пожалели, отца-то у парня вовсе не было, нагулянный он, позор в семье. Ей уж самой в ту пору тридцать было, а муж много старше, вот три года назад он и уснул, да не проснулся. Не то от жизни такой, не то от болезни, кто бы сказал точно. Юхан ей теперь - свет в окошке и единственная защита на старости лет.

Рыжий Юхан держался с гостями почтительно, но вместе с тем угрюмо. Чувствовалось, что ему неловко, что парень привык со своими проблемами разбираться сам и не надеяться на чью-то помощь. Странная для крестьянина гордость - стыдиться благодарности. Вета порой думала, кто был отец парня - уж не местный ли сеньор осчастливил мимоходом одну из своих девок. Внешне Юхан был - дурак дураком, и нос картошкой, но порой в невзрачных чертах проглядывало что-то такое... не крестьянское. Марта если и знала что-то, то аккуратно молчала.

Как бы там ни было, им нужно было уходить. Отзвенел над деревней плач над уходящими в солдаты - рыдали, как по покойникам, да так, в сущности, оно и было. Отплакалась еще раз Марта - счастливая, с причитаниями, как она им благодарна и век помнить их будет. Заветную бумагу женщина старательно завернула в чистую тряпицу и спрятала "в укромное место". Еще раз заглянул староста - с уверениями, что все произошло по совести. Кого из односельчан забрали вместо тех, кто действительно должен был идти, Юхан и Марта старались не думать. А Патрик и Вета отоспались и немножко передохнули. Нужно было уходить.

Марта перешила Патрику кое-что из старых вещей своего мужа. Теперь он стал больше похож на крестьянина, а не на бродягу... и не стал похож, потому что и осанка, и взгляд, и речь - все выдавало в нем того, кто не подчинялся, а подчинял себе других, и даже каторга этого не стерла. Марта напекла им на дорогу лепешек из остатков муки, хоть и немного было этих остатков, насовала моркови и редиски с огорода.

Юхан сказал неожиданно:

- Я вас провожу...

Они вышли на рассвете, так рано, что едва рассеялась ночная мгла. Деревня просыпалась, гомонили петухи, мычали недоенные коровы, звенели ведра во дворах. Вот-вот прозвучит рожок пастуха. Юхан зачем-то захватил с собой тяжелый мех с водой и повел их к лесу огородами, задворками, и они не спрашивали, отчего так, понимая, что есть на то причины. Пригибаясь, оглядываясь, едва не по колено в мокрой от росы траве они подошли к кромке леса и остановились.

Юхан оглянулся. Деревня осталась позади, все вокруг было затянуто утренним туманом, с каждой минутой стремительно редевшим. День обещал быть ясным и теплым.

- Вот что, - тихо сказал Юхан и опять огляделся. - Я не знаю, кто вы такие... и знать не хочу, если честно. Но вам, наверное, нужно знать... в соседней деревне говорят, солдаты приезжали. Давеча друг мой к теще ездил туда... рассказал. Говорит, ищут кого-то. Может, и вас, - он мельком кивнул на сбитые запястья Патрика. - Поэтому если у вас есть причины с ними не встречаться... ведь есть? - Юхан пристально посмотрел на принца.

Тот не отвел взгляда.

- Есть...

- Тогда вам лучше вот что. Большак идет через Веснянские топи... там гать - хорошая, наезженная, но там-то солдаты и могут быть, потому что это единственная дорога. В обход болот идти - крюк на неделю пути. А через топь тропинка есть... плохонькая, но есть. Туда точно никто не сунется, потому что говорят - кто в своем уме, тот в болото не полезет. Но это если тропу не знать. А я знаю и могу вас провести. Крюк, правда, будет, но зато и выведет вас на большак в обход и деревни, и гати. Хотите?

Патрик и Вета посмотрели друг на друга, потом на Юхана - и кивнули согласно.

- Мне из дому надолго нельзя уходить, поэтому до заката постараемся пройти побольше, а потом я вам направление покажу, там не заплутаете. Не бойтесь, - улыбнулся парень неожиданно, видно, очень уж серьезные были у них лица. - Вы, я вижу, люди не лесные. Болота не так страшны, как кажутся, если знать их. Да и мы краем пойдем, в самую трясину не полезем. Ну что, идем?

Он первым нырнул под зеленые своды. Патрик и Вета переглянулись - и последовали за ним.


Было не жарко, но над головой противно гудели комары и слепни. Солнце пригревало, но зябкий ветерок заставлял ежиться. Вета шла последней, но все равно с трудом поспевала за шагами мужчин. Под ногами хлюпало и чавкало; то и дело по колено проваливаясь в мутную воду, Вета вспоминала почему-то, как они ездили на охоту в последний раз - зимой.

У самого края болот, едва лишь под ногами захлюпала вода, Юхан остановился.

- Вон ракиты стоят. Слеги надо вырубить...

- Что вырубить? - не понял Патрик.

- Слеги, говорю, вырубить надо. Ну, палку прочную, каждому.

- Зачем?

- Вот дурной. Чтоб дорогу щупать. Потыкай палкой - если твердо, значит, иди, а если проваливается - не иди. Понял?

Потом Юхан потыкал каждой палкой в землю, кивнул удовлетворенно и негромко предупредил:

- Идти только за мной, след в след. Иначе утопнете.

Они шли медленно и осторожно, нащупывая слегами тропу. Противный, сладковатый запах болот кружил голову. Вета старалась не смотреть по сторонам - так страшен был вид черной, мертвой воды вокруг.

Несколько раз они останавливались, тяжело дыша, по очереди хлебали воду из тяжелого, булькающего меха, жевали лепешки. Негде было даже сесть; впрочем, платье Веты и без того было мокрым выше колен. После короткой передышки Юхан командовал:

- Вперед... - и снова тыкал палкой в топкую жижу.

Однажды, ступив неловко, Вета оступилась, шагнула вбок и сразу провалилась почти по грудь. На испуганный крик ее метнулся было Патрик, но Юхан закричал:

- Куда! Стоять! - и, проваливаясь, подобрался к ней, протянул палку, вытащил на тропу. Обернулся сердито на принца: - Куда вперед батьки в пекло лезешь? Жить надоело?

Вета нащупывала ногой ускользающие кочки, уже не видя, куда именно ступает, из-за набегающего пота, струящегося по лицу. Во рту было сухо и солоно. Все чаще хотелось упасть - и не двигаться. "Зачем я с этим связалась?" - подумалось однажды.

Когда солнце ушло за край леса, кочки под ногами перестали, наконец, противно прыгать, образовали подобие тропы. Шедший впереди Юхан остановился, подождал, пока подтянутся остальные.

- Все, - сказал он. - Дальше я не пойду, опасное место мы прошли. Смотрите: вот эта тропа тянется через болото, и больше уж развилок нет. Впереди - видите? - сосняк, там местечко посуше и повыше, и сухостоя много, так что можно переночевать. Утром держите от сухой сосны на краю - там камень большой стоит, вот прямо от него и сигайте, только опять же пощупайте сперва. Ясно?

- Да... А потом?

- А потом уже топко не будет, так только, слегка. Ну, конечно, комаров накормите, как пить дать, но зато мимо деревень пройдете. Как выйдете на большак, там озерцо будет, в нем искупаться можно... а то в вас каждый признает, что лесом шли, - Юхан хихикнул, - ровно духи болотные. Большак вас к Ежу выведет. Ну, а там уже... - он вздохнул. - Остерегайтесь только...

- Понятно, - тихо сказала Вета.

- Ну, я пошел, - Юхан развернулся, чтобы уйти, но принц удержал его:

- Подожди. Спасибо тебе!

- Да незачем, - парень махнул рукой. - Долг платежом красен...

- Скажи, как ваша деревня называется?

- А вам зачем? - нахмурился Юхан.

- Ну... может, вернусь когда...

- Не надо, - покачал головой Юхан. - Мне, сударь, - не знаю, кто вы, - от вас благодарности не надо. Это я вам спасибо говорить должен - спасли вы нас с мамкой от большой напасти. А вам тоже лишнего знать ни к чему... мы люди малые, меньше знаешь да крепко спишь. Если попадетесь кому, - он перекрестился, - не дай Бог, конечно, то нас... мы тоже жить хотим. Ясно вам? - он строго посмотрел на принца.

- Зачем ты так... - тихо проговорил Патрик. - Я, может, помочь вам когда-нибудь смогу...

- Не надо нам помощи, - отрезал Юхан. - А вам помогай Бог в дороге. Идите уже...

Он развернулся - и шагнул в зыбкую мешанину, нащупывая обратную тропу.


* * *


Окраины Ежа показались впереди, когда солнце уже село, но звезды еще не высыпали на потемневшее небо. Слабо светился закат, тускло пылила впереди дорога. Потянуло в воздухе парным молоком, свежим хлебом, слышно стало, как звенят ведра во дворах, как кричат петухи, а где-то зазвучала песенка - слабо, едва слышно.

Город Еж, пограничный, разделяющий Восточный и Западный пределы королевства, дал свое имя Ежской провинции, которая делила страну на две почти равные части. Еж - последний город на восток, дальше - Веснянские топи, а потом - редкие деревни, леса да рудники, каторга, страшное "Заболотье", которым матери детей пугают.

Веснянские болота рассекали страну с севера на юг не на один десяток миль. Королевский тракт пересекал их в самом узком месте, и дорога эта была единственной проезжей, хорошей дорогой, если не считать тропинок, о которых знали лишь местные жители. Пару сотен лет назад Заболотье считалось краем русалок и водяных, о них рассказывали сказки; только при прадеде короля Карла Третьего восточные земли начали заселять - каторжниками и беглыми, потому что по своей воле ни один нормальный человек туда не пойдет.

Еж... Край географии, последний очаг цивилизации, а дальше - только нищие деревни и лес, лес, лес без конца и края, и болота, хриплый крик птиц над пустынной тишиной. Еж... Дошли до Ежа - считай, полпути сделано... считай, почти дома.

- Подождите, - сказала Вета и остановилась. Опустилась в траву на обочине, потянула за собой принца.

- Устали, Вета? - тихо спросил Патрик и сел рядом.

- Да... нет... не знаю. Патрик... - она смутилась, аккуратно разгладила подол заштопанной юбки, - я хочу спросить... Вы твердо знаете, к кому нам нужно идти в Еже?

Принц помрачнел.

- Я сам думаю о том же, Вета. После той засады в трактире меня не отпускает мысль: а вдруг это...

Он не договорил.

Вета кивнула.

- И я о том же... Патрик, я хочу вам предложить. Давайте я пойду туда сначала одна...

- Зачем? - удивился принц.

- Притворюсь, что служанка, что ищу работу. Вы скажете мне, куда идти и что говорить, и... и если вдруг нас будут там ждать не те, кто нужен нам... то вы успеете уйти. Сегодня мы переночуем в лесу, а завтра с утра я пойду туда... и вы будете ждать меня до вечера, а если не вернусь - пойдете дальше один, - тихо закончила она.

Патрик молча смотрел на нее.

- Я не могу этого допустить, - сказал он, наконец.

- Принц...

- Вета, это исключено.

- Патрик, послушайте. Я ведь никому не нужна. Ну, подумайте сами, зачем я им? Просто девчонка... ну даже если вернут меня обратно, - Вета поежилась, - то вы-то все равно останетесь на свободе. Иначе зачем все это?

- Нет, Вета. Мы сделаем наоборот, пойду я и...

- Патрик! Если вы попадете в беду сейчас, если там действительно засада, то все было зря. Все, понимаете? И... и Ян тоже зря погиб, - прошептала она.

Патрик дернулся, как от удара, и опустил голову.

- Ян прежде всего очень не хотел бы вашей смерти, Вета... или несчастья с вами, - проговорил он очень тихо. - Прошу вас - уходите одна.

Теперь отвела глаза Вета.

- Ян сейчас сказал бы вам то же самое, что и я, - так же тихо ответила девушка. - Вы должны выжить и остаться на свободе. Иначе зачем было затевать все это?

Эту ночь они провели в лесу. Вернулись чуть назад, отойдя полмили от города, так, что не видными стали огоньки домов, разожгли костер. Хорошо идти налегке - не нужно тащить с собой груз, беспокоиться о том, что пропадет платье, диван или хрустальная ваза. Встал - встряхнулся, вот и все сборы. Все твое имущество умещается в дорожном мешке, полупустом и пыльном, и что еще нужно от жизни? Плохо идти налегке - каждая мелочь порой кажется бесценной.

В этот вечер они прикончили лепешки, которые дала им Марта. В котелке над костром забулькала вода, Патрик бросил в нее горсть ранних ягод и листьев лесной смородины.

Оба молчали. Оба думали об одном и том же.

- Вета, - заговорил Патрик, - давайте взвесим все еще раз. Есть ли у нас другой выход? Все-таки не хочу я вас отпускать...

- Давайте, - кивнула Вета. - Допустим, мы идем туда вместе. Если все будет нормально, если нас ждут действительно люди лорда Маркка, то это, конечно, лучше - не нужно возвращаться за оставшимся, время тратить. Но если там... не те, кто нам нужен? Как мы будем выкручиваться? Я бегать не умею, - слабо улыбнулась она.

- Я пойду один. Если нас ждет засада, то я... справлюсь. Вы будете в безопасности, и в этом случае у меня будут развязаны руки, мне не за кого будет бояться...

- А если не сможете уйти? - перебила его девушка. - Как вы облегчите им работу! Вот он, принц наследный, сам к нам пришел. Красота! Хватай - вяжи, ура, ребята! Если их будет там не восемь, не десять, а двадцать, тридцать человек? Вы уверены, что сможете справиться в одиночку?

- Но ведь и вы не справитесь, Вета...

- А я и не буду! Я просто служанка, ни про каких принцев не знаю, иду из... - она запнулась, - из Чахлого Бора, работу ищу. Кому какое дело?

- Они не поверят...

- Да и пусть не поверят! Я ведь им не нужна...

- Вета, а если, не приведи Господи, они станут выпытывать у вас, где я? Именно выпытывать! Вы... вы уверены, что хотите этого? И не в том дело, что я сомневаюсь в вашей твердости. Но вы понимаете, что я тем самым тоже попадаю к ним - с гарантией, потому что не смогу оставить вас в их руках, потому что все равно попытаюсь вызволить, и не факт, что это удастся мне...

Девушка опустила голову.

- Я постараюсь им ничего не сказать, - тихо ответила она.

Патрик резко поднялся.

- Хватит! - сказал он. - Иду завтра я один, и закончим на этом.

Вета тоже встала.

- Закончим, - очень спокойно проговорила она. - Я иду вместе с вами. Вы ждете меня... скажем, на улице, и если что - успеете...

- Нет!

- Да!

Патрик скрипнул зубами.

- Вета, я вам приказываю.

Она усмехнулась.

- Не имеете права. Вот дойдем до столицы, вернете себе трон и корону - тогда пожалуйста, сколько угодно. А пока - не получится, ваше высочество.

- Я вас к березе привяжу! - крикнул принц.

- Попробуйте! - нахально сказала Вета и на всякий случай отскочила.

Патрик с яростью отшвырнул ногой сухую ветку. И махнул рукой.

- Черт с тобой... Хочешь в петлю лезть - твоя дорога. Вместе пойдем...


Ранним утром, едва солнце осветило макушки деревьев, Патрик разбудил Вету. Молча умылись они в ледяном ручье, глотнули воды, собрали в мешок нехитрое имущество. Патрик последний раз попросил девушку:

- Вета, останьтесь...

Она молча мотнула головой.

Дорога к городу шла чуть в гору, но утренняя свежесть заставляла ускорять шаги, и к первым домам окраины подошли они быстро. Переглянулись.

- Вета, - сказал принц не очень уверенно, - у нас осталось еще несколько монет. Давайте зайдем сначала в лавку и купим чего-нибудь поесть...

В городском саду, в углу, у разрушенной железной ограды они молча жевали вчерашние булки, запивая их молоком, купленным у одной из хозяек на окраине. Мимо шли люди, равнодушно поглядывая на них; кому какое дело, что за бродяги сидят тут... своих забот хватает. Вета прихлебывала молоко и смотрела на принца. Потом поймала его взгляд - и покраснела, улыбнулась, отвела глаза.

- Ну что, - тихо сказал Патрик, аккуратно собирая крошки и отправляя их в рот, - идем?

Девушка легко поднялась.

- Идем...

Гостиница "Магдалина" находилась на другом краю города, и они долго петляли по пыльным, нешироким улочкам. Город был небольшим, но запутанным - и очень провинциальным и тихим. Такие города словно предназначены для того, чтобы дарить спокойствие и беззаботность уставшим путникам. Деревянные одноэтажные домики, окруженные деревьями, маленький парк в центре - несколько елочек да козы на дорожках, вымощенная камнем мостовая, ратуша в центре, огромные солнечные часы рядом с ней. Солнце, песок, зелень, тишина, несмотря на стук молотков из ремесленных рядов, крики торговок "Пирожки горячие, с картошкой, с луком! Сбитень медовый!", смех ребятишек, играющих на раскаленных от солнца улицах.

В конце улицы блеснула синяя гладь воды. Речка...

- Искупаться, что ли... - задумчиво протянул Патрик.

Они спустились по осыпающейся тропинке вниз, к воде, там, где врезались в воду деревянные мостки. Умылись, расстегнув ворот, но купаться не стали. Постояли, глядя на противоположный берег, заросший зеленью садов. Ветер треплет волосы, горячий, сильный. Жарко. Мимо плывет лодка, загорелый мальчишка в ней гребет лениво, но сильно. Девочка в красном платье спустилась к мосткам полоскать белье, посмотрела на них и засмеялась.

- Идти пора, - сказал принц и вздохнул.

Они миновали центр, вышли на противоположную окраину с покосившимися домишками и сараями, а гостиницы "Магдалина" все не видно было. Прохожие в ответ на расспросы недоуменно пожимали плечами. Наконец, на маленькой круглой площади, окруженной со всех сторон пыльными тополями, Патрик разглядел на длинном, приземистом доме покосившуюся вывеску.

- Патрик, - шепотом попросила Вета, - подождите меня здесь... недалеко... я быстро. - И добавила, глядя ему в лицо: - Если что, я тут же закричу, честное слово.

Дрогнули губы принца, он хотел было что-то сказать, но только подтолкнул ее вперед - и перекрестил в спину, украдкой. Сам отошел на другую сторону площади и прислонился к тополю, не сводя глаз с тонкой фигурки, стучащейся в дверь.

Дверь была заперта. Вета долго колотила по ней кулачком, потом перевела взгляд на окна. Ставни распахнуты, неужели внутри никого? Дотянувшись до окна, она постучала снова. Прислушалась. Тишина...

- Эй, есть кто живой? - негромко позвала девушка.

Сухой скрип прорезал тишину, и Вета вздрогнула, оглянулась.

- Чего стучишь? - сердито высунулась толстая физиономия из дома напротив, с вывеской, на которой намалеваны были кривые ножницы и игла. - Не видишь, что ли - закрыто!

Оглянувшись, Вета перешла пыльную улицу, подошла к раскрытому окну.

- Я хозяина ищу... Вы не знаете, где он?

- А тебе что за дело? - спросил, прищурившись, мужик.

- Я работу ищу, - растерянно проговорила девушка. - Мне сказали, что тут служанки нужны...

- Уже не нужны, - проворчал мужик.

- А хозяин-то где? - повторила Вета.

Мужик сплюнул на землю и перекрестился. Сказал, понизив голос:

- Арестовали его...

- Когда? - охнула Вета.

- Третьего дня...

Вета хотела спросить, за что, но не решилась.

- А... когда теперь? - беспомощно спросила она.

- Чего когда? - удивился мужик. - На работу, что ль? Так иди в другое место... вон, в другом трактире поищи... или у портних, если шить умеешь.

- Вернется когда? - прошептала девушка.

Мужик глянул на нее, как на ненормальную.

- Я-то откуда знаю? Хошь - иди в управу, там спрашивай... если самой страсть за решетку охота. - Он оглянулся и проговорил шепотом: - Его, говорят, в государственной измене обвиняют... а ты - "когда вернется". Дура, прости Господи.

Сказал - и захлопнул окно. Вета беспомощно смотрела ему вслед.

Потом повернулась и, опустив голову, пошла по улице, кожей чувствуя за собой внимательный взгляд из-за двери. Нарочно пошла в другую сторону, моля про себя принца изо всех сил, чтоб не подходил к ней - мало ли кто сидит там, в пустом доме, смотрит внимательно, ищет, ждет государственных преступников, Боже сохрани...

Патрик выждал, когда она скроется из виду, и лениво зашагал совсем в другую сторону.


Ночью они снова сидели у костра и молчали.

Что теперь делать - вопрос висел в воздухе, хотя не был задан вслух.

Гулко ухали где-то в чаще ночные птицы, слабо потрескивали сучья в костре. Вета молчала и смотрела в огонь. Патрик обхватил руками колени, уткнулся в них подбородком. На лице его бродили отсветы пламени.

- Значит, это предательство, - сказал, наконец, принц, словно продолжая начатый разговор. - Бог весть, отчего так вышло. Надеюсь лишь на то, что сам лорд Маркк не пострадал. Мне... было бы очень жаль, - признался он, - если бы его обвинили в измене.

"А если и мой отец пострадал?" - подумала Вета, но вместо этого спросила:

- Что же нам теперь делать, Патрик?

И так беспомощно и по-детски прозвучал этот вопрос, что у принца защемило сердце.

- Будем пробираться к столице сами, - ответил он как можно тверже. - Не возвращаться же назад, - он усмехнулся. - Правда, у нас нет денег... Кольцо менять, - он вытянул из-за пазухи кольцо Крэйла, повешенное на шнурок нательного крестика, и грустно повертел его в руках, - опасно, выдаст с головой. Но... ладно, не зря же я целый год учился работать, - он снова улыбнулся. - Дрова колоть будем, воду носить... за еду, за ночлег. Не зима, теплой одежды не нужно... Одно только плохо - когда мы таким образом доберемся... - и вздохнул украдкой.

Налетевший ветер заставил обоих поежиться.

- Все бы отдал за то лишь, чтобы узнать, что там и как, - тихо проговорил Патрик. - Что творится в столице? Кто на чьей стороне? Чья это идея - с регентством? И... - он запнулся на мгновение, - и что, в конце-то концов, думает об этом моя дражайшая матушка.

- Патрик, - тихо спросила Вета, - за все это время вы ни разу не упомянули о матери. Почему?

Принц взглянул на нее, и горькая усмешка скользнула по его губам.

- Мама предала меня, - глухо проговорил он. - Знаете, Вета... мы ведь с ней всегда не особенно ладили. - Он опять помолчал, словно раздумывая, стоит ли решаться на откровенность. - Я еще маленьким был... так тосковал по ней, так мечтал сделать хоть что-нибудь для того, чтобы заслужить ее одобрение. Бог знает, почему, но теперь я понимаю, что она меня не любила никогда и теперь не любит. Я долго думал - отчего так вышло? Может быть, отец воспитывал меня не так, как ей хотелось, а может быть, она всегда мечтала о девочке... но ведь и Изабель никогда не была избалована ее вниманием и любовью. Порой мне казалось, что матушка никогда никого не любила - ну, наверное, кроме себя. Мы с Изабель жались друг к другу, потому что и ей, и мне так нужна была ласка. Потому и сдружились, наверное. Я люблю эту мелкую лисичку больше всех на свете, и теперь... мне страшно подумать, что могут сделать с ней, ведь она - тоже претендент на престол, пусть не прямо, через будущего наследника, но... и уже достаточно взрослая, чтобы представлять собой реальную угрозу. Я боюсь за нее... оттого и тороплюсь так сильно.

- А Август? - спросила Вета тихо.

- Про Августа я вообще молчу, - полушепотом сказал Патрик. - Я не слишком привязан к нему, но... но мне жаль его. Несчастный мальчик. Теперь за его жизнь никто не даст ломаного гроша... до тех пор, пока он нужен - им... а потом, что будет потом? Хуже всего, когда по вине взбесившихся взрослых страдают дети.

Принц помолчал, потом взглянул на Вету.

- Знаете, когда я понял, что я никогда не был нужен матушке? - спросил он полушепотом. - Когда сразу после ареста она пришла ко мне в камеру и сказала, что.... Она поверила в мою виновность - сразу, без всяких доказательств. Ей нужен был лишь повод. Я всегда был не таким, как ей хотелось, я был - плохим мальчиком, понимаете? Слишком шумным, слишком независимым, слишком требовательным, слишком еще Бог знает каким. Не таким, как ей было нужно. И самым удобным оказалось поверить этому - так легко и просто, так быстро. Мать - отреклась, мать - предала, Вета...

Он умолк. Вета робко погладила его по плечу.

- И поэтому - когда ко мне - помните? - почти сразу пришли вы, Вета, я этому не поверил. Мать сказала, что не верит мне, а вы - что верите. Вы тогда вернули мне веру в себя и в то, что я все-таки не сошел с ума и правда не виновен в том, в чем меня обвиняли. Вы вернули мне - меня...

У нее загорелись щеки.

- Что вы, принц, - пролепетала девушка, - я всего лишь...

- Всего лишь вернули меня к жизни, - закончил Патрик. - Хотя именно от вас я тогда ожидал этого меньше всего...

Сердце ее томительно сжалось. Вот он, момент, в который можно сказать - все. Сказать, наконец, о том, что она носила в себе уже больше года. Вот прямо сейчас - протяни руку и коснись его руки.

"Вряд ли я смогу увлечься ею", - всплыли в памяти слова, произнесенные год назад. Как много они, оказывается, значат. Несмотря на все, что пришлось пережить, несмотря на то, что их связывала теперь чужая смерть и тайна. Вета смотрела в лицо принца, освещенное бликами пламени и понимала, что сказать ничего не сможет. И так же отчетливо понимала она, что дороже вот этого вот человека у нее нет никого на свете.

Она пойдет с ним до конца. И если в конце пути они еще смогут остаться рядом - она скажет ему все. Потому что сказать сейчас - значит обязать и связать его из благодарности... а этого ей не нужно. Потом, потом...

"Дура, - опять прозвучал в сознании голос. - Лови момент, потом у его ног будут заморские принцессы и лучшие девушки королевства. Сейчас, когда рядом нет никого, когда он всеми покинут и нуждается в помощи - только сейчас. Потом будет поздно".

Вета тряхнула головой. Нет.

- Ничего особенного я тогда не сделала, - сказала она твердо. - Но речь не об этом, Патрик. Что мы будем делать дальше? Ну, я имею в виду, когда доберемся до столицы.

Патрик долго молчал.

- Честно - не знаю, - признался он, наконец. - Пока... пока я думаю только о том, как добраться до цели. Впрочем, нет, неправда, я думал об этом. Но... единственное, что мне приходит в голову, - он фыркнул, - это прямо вот так прийти во дворец, вызвать Гайцберга на дуэль и убить его. Знаете... есть у нас такой старый обычай: короля может вызвать на поединок наследный принц, если ему кажется, что король... словом, если он обвинит короля в серьезном преступлении против страны и короны. Ну, а в моем случае - куда уж серьезнее...

- Не так уж и плохо, по-моему, - нерешительно заметила Вета.

- Ну да... только более вероятным будет другой исход: герцог, меня увидев, умрет со смеху, и таким вот образом я своего добьюсь.

- Почему? - запротестовала Вета. - Вы же лучший фехтовальщик королевства, Патрик, - и умолкла, понимая, как глупо звучат ее слова.

- ... был, - невесело улыбнулся принц. - Год назад.

Вета опустила глаза.

- Я даже не знаю, что будет лучше и вернее, - тихо проговорил Патрик. - Поднять в стране восстание? На это нужно время и нужны силы... и оружие. И после всего этого один отряд королевской гвардии разобьет наше крестьянское войско в считанные минуты. Искать помощи за границей? Туда еще нужно попасть. Просить помощи у тех лордов, кто остался мне верен? Это идея, но и риск - огромный. Я прикидываю сейчас, к кому могу обратиться и у кого попросить помощи, и понимаю, что... что ничего не понимаю. По пальцам можно пересчитать тех, в ком я уверен... почти уверен... и дело все в этом самом "почти", потому что права на ошибку я не имею - это будет означать провал и гибель. Если хоть кто-то из тех, кому я доверюсь, решит, что выгоднее меня предать, мы пропали. Я в растерянности, Вета, - признался он. - А я должен действовать наверняка. И быстро - пока еще есть шанс. Едва только все успокоится, едва гвардия принесет присягу новому правителю - пусть даже и регенту, я не смогу законным путем добиться ничего. А добиваться незаконно, кровью или силой... - он умолк, а потом прошептал: - Это будет подло.

- И вы даже сейчас думаете о чести? - вскинулась Вета. - После того, как подло обошлись со всеми нами? После того, как...

- Вета, поймите, - Патрик взял ее за руку, - если мы станем действовать такими же методами, как они, - он мотнул головой в сторону предположительно запада, - то мы станем такими же, как они. И чем мы тогда будем лучше? Чем мы будем иметь больше прав на... на все это? Только тем, что оказались более изворотливыми и хитрыми? Поймите же, дело не в праве силы - дело в праве... в праве права. В праве крови и справедливости. Вы понимаете меня?

Вета покачала головой, глядя на него, не отнимая руки:

- Ваше высочество, вам когда-нибудь говорили, что вы... - она запнулась.

- Что я идиотски честный дурак? - закончил он, смеясь. - Говорили, конечно. Вы будете две тысячи триста тринадцатая...

- И тем не менее, - решительно сказала она, - нам придется действовать... не всегда законно. Вы это понимаете?

- Да, Вета, - он грустно улыбнулся. - Понимаю. Но это нас никак не оправдывает, верно?


* * *


Они снились почти каждую ночь...

Сначала приходила Магда. Она была такая живая, веселая и счастливая, что во сне у него сжималось сердце. Она брала его за руки, смеялась, поблескивая белыми зубами, и говорила, что он ни в чем не виноват, что они обязательно поженятся, и что у них будет девочка - маленькая и славная, похожая на Изабель милой улыбкой и ямочками на щеках. И Патрик облегченно вздыхал, потому что вот ведь она, и можно больше не расставаться, и не нужно никого бояться, и теперь они всегда будут вместе. Он никому, совсем никому ее не отдаст. А если отец будет против их свадьбы... да нет, не будет, он обязательно увидит, какая Магда славная и хорошая, и все поймет.

Сны эти были столь реальны, светлы и ласковы, что просыпаться не хотелось. Несколько раз принца будила Вета - он кричал во сне. Часто, проснувшись, он обнаруживал, что ресницы его и щеки мокры от слез, и стоило больших трудов скрыть это от девушки.

Под утро снился Ян. Он не говорил ничего, просто смотрел - внимательно и по-доброму. Патрик не мог понять, чего он хочет, но точно знал, чего хочет сам - чтобы никогда в их жизни не было той проклятой поляны, перевернутой кареты и выстрелов, бешеной скачки, чтобы Ян не падал, заваливаясь набок, не обвисал тяжело в его руках. Снова и снова принц кричал: "Подожди!" - но Ян уходил, ускользал, и слышался топот конских копыт, и шепот "Уходи...", и снова свистели выстрелы... И если сны с Магдой приносили радость и горькое облегчение, то те, в которых ему виделся Ян, изматывали все тяжелее наваливающимся чувством вины и утраты.

Однажды приснился отец-король. Почему-то совсем седой, сильно и резко постаревший - наверное, таким он был в последние месяцы жизни. Карл смотрел на сына молча, но без досады - а потом протянул руку и погладил его по щеке. А Патрик, увидев отца, вскрикнул - и, задыхаясь от боли, проснулся... и долго, долго потом лежал молча, незрячими глазами глядя в темноту.

Отец... Мысли о нем терзали день и ночь. Неужели так и умер - не простив, не поверив? Неужели проклял сына за то, чего он не совершал? Отец... Чего бы только ни отдал Патрик за то, чтобы увидеть его, проститься, еще раз услышать родной голос. Это навсегда...

Патрик стал бояться засыпать. Все чаще он оставался караулить у костра, давая Вете возможность отдохнуть. Девушка пыталась было протестовать, требовала разделить ночь на равные части, но Патрик по-прежнему большую часть времени проводил на ногах, оставляя себе лишь пару часов, чтобы не свалиться окончательно. И даже эти два часа не приносили ему облегчения, и все чаще он просил Магду и Яна во сне: "Возьмите меня с собой!" - а они, смеясь, ускользали...

Принц осунулся и почернел, измотался от непрерывного напряжения и почти перестал разговаривать. Вета пыталась помочь ему, робко расспрашивать - он не отвечал. Просто шел, переставляя ноги, следя лишь за тем, чтобы не упасть.

В одну из таких ночей Патрик, по обыкновению, не спал. Сидел, обхватив руками колени, и напряженно всматривался в темноту, закусив костяшки пальцев. Рядом тихо дышала во сне Вета. А потом что-то потянуло его, и принц встал, сделал несколько шагов и вышел на залитую лунным светом поляну.

И увидел его.

Ян стоял возле огромного корявого пня, похожего на невиданное чудовище, и, запрокинув голову, смотрел в лунное небо. А потом услышал шаги и обернулся.

- Ты... - улыбнулся Ян. - Ну, здравствуй, принц...

Патрик охнул, кинулся к нему, схватил за руки. Пальцы Яна были прохладными и твердыми, и весь он, очерченный четкий контур, казался вылитым из лунного серебра.

- Что, боишься - растаю? - усмехнулся Ян. - Не бойся... Я к тебе шел... да вот, задумался. Звезды уж очень яркие...

- Ян... - простонал Патрик. - Янек... прости меня.

- Полно, принц, - ласково проговорил он. - Не казни себя, здесь ты не виноват. Не майся. Я ведь сам это решил... сам...

Патрик стиснул ладони друга.

- Вернись, - попросил он, зная, что говорит чушь.

- Ну что ты несешь, - так же ласково улыбнулся Ян и опустился на пень, потянул принца рядом. - Ты же знаешь, что это невозможно. Давай лучше посидим... я соскучился...

- Я тоже...

Какое-то время они молчали, вглядываясь друг в друга. Принц всматривался в знакомые черты, все боясь, что они растают, что он не успеет наглядеться - в последний раз, сжать еще раз ладони друга в своих... Он боялся увидеть Яна таким, каким тот был в последний раз - в залитом кровью мундире, с торчащей из спины арбалетной стрелой. Но на Яне был светлый, серебристого оттенка камзол - из тех, что он носил раньше, дома, до всего. И улыбался он - совсем как прежде...

- Как... там? - спросил Патрик неловко.

Быстрая усмешка скользнула по губам Яна и погасла, как вспышка.

- Да нормально... Никто не пристает, но и веселого мало. Не торопись ко мне, успеешь. Тем более, что там мы все равно не встретимся...

- Почему?

- Да нипочему. Такая у Господа Бога традиция. Там все по одному.

- Совсем?

- Совсем. Нет, если очень хочешь, то можно встретить тех, кого любил в жизни. Но для этого нужно выйти на Дорогу, а это не так просто...

- Не пускают, что ли?

- Да пускают, не в этом дело. Просто... там так все... ну, никак, что ли... и совсем не хочется шевелиться, идти куда-то. Просто - сидишь, вспоминаешь... думаешь... Ошибки свои считаешь, удачи, неудачи...и вот самое-то поганое как раз в том, что понимаешь - ничего уже не исправить. Поздним умом все мы горазды... Но ладно, суть не в том...

- Янек...

- Подожди, Патрик, - чуть тверже проговорил Ян. - Я ведь зачем пришел. Поговорить с тобой - это, конечно, тоже, но... Я тебя хотел просить...

- О чем?

- О нас...

Патрик недоуменно взглянул на друга.

- Понимаешь... - Ян говорил чуть виновато и почти жалобно. - В общем, хочу тебя попросить. Отпусти нас.

- Куда?

- Не куда - откуда. Отсюда.

Ян говорил с запинкой и неловко.

- Ты... вспоминаешь нас все время. Меня, Магду... Короля, отца твоего. Тянешь нас к земле, обратно. А мы должны уйти. Пока ты зовешь нас, мы не можем успокоиться. Мы ведь тоже тоскуем... а ты еще больше нам... мешаешь...

- Я вам мешаю? - тихо спросил Патрик.

- Да... Ты прости, но это так. Не держи нас... пожалуйста. Дай отдохнуть... отпусти.

Патрик опустил голову.

- Мне иногда хочется сказать - возьмите меня с собой, - тихо признался он. - Я... я не могу без вас, Ян. Я больше без вас не могу...

- Мало ли что, - так же тихо ответил Ян. - Ты должен. И потом...

- Что?

- У тебя есть Вета...

По лицу принца проскользнуло едва заметное облачко досады.

- Ян, я не знаю, что делать с ней... - сказал он.

Ян вздохнул.

- А вот это вторая часть моей просьбы. И разговор у нас будет неприятный, - честно предупредил он.

- Ну, давай, - усмехнулся Патрик, выпуская его руки. - Догадываюсь. Но пойми ты, пойми, пожалуйста. Ну не люблю я ее. Ну что я могу поделать? Да, я понимаю и вижу, какая она хорошая, добрая, умная, какая отважная и вообще. И я благодарен ей безмерно за все. Но не могу я... не могу Магду забыть, понимаешь?

- Принц, - голос Яна сливался с шелестом листьев. - Мертвые нужны не для того, чтобы мешать живым жить. Магда тебе сказала бы то же самое. Ты выжил - значит, живи. Не забывать о ней - не значит так...

- Ян... не надо, - шепотом сказал Патрик. - И так тошно...

- Тошно? - усмехнулся Ян. - Ну-ну. Когда ты перестанешь, наконец, морочить ей голову?

- Это я морочу ей голову? - с досадой спросил Патрик. - Я? Да она сама прицепилась ко мне и не отпускает...

- Ты хоть понимаешь, во что ты втягиваешь девчонку?

- Я. Ее. Не втягиваю, - тихо и раздельно проговорил Патрик. - Я ей предлагал - уйти. Отсидеться где-нибудь подальше от столицы. Переждать. Я просил ее. Но ведь она же и слышать ничего не хочет!

- Принц, - поинтересовался Ян, - а ты вообще знаешь хоть что-нибудь о том, что такое ответственность? Ответственность за другого человека, чувство долга по отношению к тем, кто тебя любит, понимание, что ты отвечаешь за него. На твоей совести уже лежит одна смерть - Джар, так что же, ты хочешь получить еще и вторую? Отпусти ее, принц, оставь. Дай ей выжить...

- Чего ты хочешь от меня? - тихо и очень устало спросил Патрик. - Чтобы я ее силком связал, оставил в какой-нибудь деревне, рот заткнул? Так, что ли? Вета, по-моему, сама достаточно взрослая, чтобы решать, что ей делать...

- Тогда, черт возьми, повернись уже к ней лицом, а не задницей! - заорал Ян. - Что ты тянешь кота за хвост? Она тебе такой дар предлагает - себя! А ты боишься, как трус последний...

- Чего я боюсь? - заорал в ответ Патрик. - Чего?!

- Полюбить ее боишься, вот чего! - крикнул Ян. - Боишься....

- Да, боюсь! - срывая голос, рявкнул Патрик. - Я за нее боюсь, дурак! Не хочу, чтобы с ней было, как с Магдой...

Ян зло прищурился.

- Любовь, принц, - это великий дар. Дар самого себя, понимаешь? Если ты знаешь, что тот, кого ты любишь, счастлив, ты пойдешь на все, что угодно. Именно это сейчас пытается сделать Вета - она молчит, оберегая тебя, не признается тебе... и не признАется, будь уверен, чтобы не отягощать тебя лишними обязательствами, потому что тоже понимает, что впереди у вас может быть смерть. Но она готова отдать тебе все, что ты хочешь, в любой момент, когда это тебе будет нужно. А ты - нет. Ты боишься. И поэтому ты прячешься за ее выбор, и мелешь всякую ерунду вроде "Ах, она сама решила, ах, она сама большая". Тебе удобно - конечно, ведь решаешь не ты. И Магда тоже решила за тебя, и ты принял ее выбор. Ты даже не попытался ее удержать...

- Ян, - едва слышно проговорил Патрик, - зачем ты так... Ты же помнишь... я тогда и увидеться с ней не мог...

- Да плевать! Очень удачно получилось, правда? Ах, я не мог, ах, я без памяти лежал. Да даже будь ты на ногах, ты не попытался бы хоть как-то отговорить ее от ее решения. Ты вообще чем думал, когда забавлялся с ней? Или не знал, что от этого дети получаются?

- Заткнись! - заорал принц, вскакивая, и со всей силы грохнул кулаком по дереву. - Заткнись, идиот!

- Что, неприятно правду слышать? - ехидно осведомился Ян. - Ну, ударь, ударь - не очень тебе это поможет. Самого себя по башке тресни, может, хоть так мозги на место встанут. И я знаю, почему Магда тебе ничего не сказала. Она тебя впутывать в это не хотела. Может, потому, что правда любила. А может, отчасти понимала, что толку от тебя будет, как от козла - молока... хотя вот на козла-то ты как раз и тянешь... благородный принц...

- Слушай, ты... - Патрик сжал кулаки. - Ты зачем пришел? Мозги мне промывать? Тебя вообще уже нет, убирайся обратно, придурок...

- Я - голос твоей совести, - так же ехидно ответил Ян. - И пока голова твоя не встанет на место, я в покое тебя не оставлю, не надейся. Хотя и не уверен, что у меня хоть что-нибудь получится. Отец твой, пусть земля ему будет пухом, двадцать лет тебе пытался вдолбить, что такое долг, честь и что такое совесть. А ты не принцем оказался, а лепешкой на дороге. И до тех пор, пока ты не поймешь башкой своей тупой... хоть что-нибудь, трон ты не вернешь. Считай, что это пророчество, - зловеще пообещал Ян.

И растаял в воздухе.


* * *


Об этом их путешествии можно написать сказку, думала порой Вета. О том, как пылила под их ногами сизая пыльная дорога. О том, как щекочет натруженные босые ступни мягкая трава. О заросшем водорослями лесном озерце, в котором они купались по очереди, честно не глядя друг на друга. О тяжелой усталости нескольких месяцев пути, не покидающей даже во сне. О густом ельнике, в котором прятались в грозу - тяжелые молнии вспарывали пространство над их головами, заливая все вокруг мертвенно-розовым сиянием; под нижними ветвями огромной ели было полутемно, и раскидистые колючие лапы не пропускали упругие струи. При каждом раскате грома Вета вздрагивала и мертвой хваткой вцеплялась в руку Патрика, а он успокаивающе поглаживал ее ладонь. О словоохотливом вознице, что вез их целый день, напоил молоком и дал с собой краюху свежего хлеба - у него было обветренное усатое лицо и грубые руки, и он называл Вету дочкой.

Из осторожности Вета и Патрик назывались братом и сестрой, идущими в город на заработки. Конечно, внимательный взгляд вполне мог распознать дворян под обличьем крестьянских парня и девушки. Патрик, даже обветренный и загоревший под летним солнцем, даже с плотной корой мозолей на руках, не потерял тонкости и изящества черт и движений, никак не присущих мастеровому или торговцу. Да и Вета, усыпанная веснушками так густо, что едва можно было разглядеть лицо, сохранила столичный выговор и благородство наклона головы, и маленькие руки ее уж никак не могли принадлежать простолюдинке. Словом, под стать друг дружке подобралась парочка, и счастье, что не попался им на пути ни один излишне рьяный сыскарь. Бог помогал, судьба ли хранила? Кто знает...

Чем ближе к столице, тем более многолюдной делалась дорога, тем чаще приходилось избегать городов и деревень, ночуя в лесу. Не миновать было расспросов - в какой город идете, да откуда, да как у вас нынче с урожаем... а еще - что же это, мил человек, руки у тебя такие сбитые? Следы кандалов на запястьях Патрика видны были все еще слишком отчетливо и заживали медленно. В деревнях еще можно было отговориться: с каторги, мол, отпущен подчистую, домой иду, - но любая встреча с солдатами грозила закончиться очень плохо.

Города они обходили стороной. В деревнях зарабатывали себе на ужин и ночлег. Патрик рубил и колол дрова, носил воду вдовам и старухам, не Бог весть как, но поправлял покосившиеся сараи. Вета стирала и мыла полы. Однажды вскрыла нарыв на руке мальчишке - сыну мельника; парень занозил ладонь и очень мучился. За это им дали с собой мешочек муки и накормили до отвала ржаными лепешками.

Лето катилось цветными днями, но им некогда было наслаждаться солнцем - они благодарили Бога за хорошую погоду и ясные дни потому лишь, что могли не заботиться о теплой одежде.

Ни разу, ни в одном разговоре, не касались они вопроса их будущего - ИХ будущего. Того, которое на двоих, если оно у них будет. Несколько раз Вета пыталась объясниться, но все откладывала, откладывала... а потом стало казаться, что разговор этот - невозможен. Смерть Яна встала между ними; неловкое, торопливое его признание - как может она теперь не вспоминать об этом? Горько думать, что все могло сложиться иначе... хотя могло ли разве? Все равно она любит и будет любить другого...

Они ночевали то на сеновалах или в сараях, то под деревьями на охапке лапника; прижимались друг к другу - вдвоем теплее, - проваливаясь в сон мгновенно и быстро... И как испуганно и гулко колотилось сердце Веты, когда Патрик обнимал ее, прижимая к себе ради тепла осторожно и бережно... как краснела она - хорошо, в темноте не видно! - от души надеясь, что принц не заметит, не услышит, не поймет. И просыпалась порой на рассвете, поднималась на локте, смотрела на него, спящего, слушала в тишине его сонное дыхание. Сколько раз она обещала себе: "Скажу ему все - завтра". А потом кляла себя последними словами - и снова молчала.

А Патрик, казалось, словно не замечал ничего. Он, словно натянутая стрела, рвался вперед.

Несколько раз они устраивали дневки. Вета валялась в траве, разувшись, лениво шевелила босыми ногами, смотрела в небо. Гудящее от усталости тело - и странная легкость на душе, когда смотришь, как плывут в невообразимой вышине белые облака. В такие минуты все плохое уходило, отодвигалось, пряталось, и даже лежащая на душе тяжесть таяла, растворялась в лесной тишине.

Однажды им повезло - удалось заработать в деревне пирожков и сала, и они, уйдя подальше от дороги, устроили настоящий пир. Патрик шутил и болтал ни о чем, и Вета хохотала так, что слезы выступили от смеха. А потом принц вдруг замолчал; строгим, очень серьезным стало в отблесках пламени его лицо. Он молча помешивал угли в костре и задумчиво смотрел в огонь.

Холодало. Искры летели в воздух, одна упала Вете на подол. Девушка испуганно отодвинулась - и засмеялась.

- Видела бы меня сейчас мама, - вздыхая, сказала она. - Оборванка да и только...

- Скажите, Вета... - спросил Патрик внезапно, - у вас есть родственники где-нибудь в глубинке? У кого вы могли бы... переждать, отсидеться? Пока все не стихнет?

Вета удивленно посмотрела на него, придвигаясь поближе.

- Н-ну... где-то на Севере есть какая-то троюродная тетушка, но я ее даже никогда не видела. Патрик, не беспокойтесь, если вы о том, что нам нужно где-то укрыться...

- Совсем не о том, - перебил он девушку и закашлялся от дыма. - Речь всего лишь о том, что вы... если хотите, могли бы оставить все это. Вета... это слишком опасное дело, и я не имею, наверное, права втягивать вас в него. Еще не поздно - я помогу вам добраться до этой тетушки, там вы будете в безопасности. Бог весть, чем все закончится, а в случае неудачи нас ждет смерть - почти наверняка. Мне-то это неважно, а вот вы... - Патрик смешался и умолк.

Вета вспыхнула - и отодвинулась от него. Ну ничего себе!

- Ваше высочество, - голос ее задрожал от возмущения, - как вы думаете, пошла бы я за вами, если бы надеялась, как вы изволили сказать, отсидеться? Стала бы... да как вы можете так говорить, Патрик, - после всего?! Как вы могли подумать обо мне - такое? Если бы мне нужно было всего лишь сбежать из этого клятого рудника, всего лишь получить свободу, стала бы я таскаться с вами по этим дорогам? Да плевать я хотела на то, что нас ждет при неудаче! Безопасность - нужна она мне! А вы... - не выдержав, она отвернулась и яростно вытерла рукавом глаза. В горле застрял горький комок. Еще не хватало при нем разреветься от обиды!

Это было настолько неожиданно, так не вязалось с простой и милой прежней их болтовней, что походило на удар под дых. Больше всего на свете Вете захотелось вскочить, броситься прочь, убежать в лес, разреветься, Бог весть что еще. Усилием воли она сдержалась. Как бы ни было, уж истеричной-то девицей ее пока еще никто не называл.

- Принц, - уже спокойно - чего стоило ей это спокойствие! - выговорила девушка, сглотнув застрявшие в горле слезы. - Как бы ни было и что бы ни было с нами, вы всегда можете рассчитывать на мою помощь. До тех пор, пока она будет вам угодна. Я обещаю вам, что... что если только вы решите, что больше я вам не нужна, я оставлю вас и... и не стану вам мешать. До той же поры позвольте мне следовать за вами.

Патрик повернулся к ней - и медленно погладил ее исцарапанные, грязные пальцы.

- Вета... - голос его тоже дрогнул. - Вета, милая, мужественная девочка. Я бесконечно благодарен вам - за все, за все, что вы сделали для меня. Вы спасли меня от отчаяния, и я... и с моей стороны было бы черной неблагодарностью ответить вам тем, что... словом, потащить вас навстречу опасности и смерти. Я очень боюсь за вас, потому что у меня теперь, - он взглянул на нее и закончил полушепотом, - у меня не осталось на свете никого, кроме вас и сестры. И если вы, не приведи Господь, погибнете по моей вине... да и не по моей тоже - я не прощу себе этого. Больше всего я хочу уберечь вас, но как это сделать - не знаю.

- Патрик, - прошептала Вета - и осеклась. Ах, как хотелось бы ей вымолвить эти три заветных слова, как хотелось сказать: единственное мое желание - никогда не расставаться с тобой. Чего же ты ждешь, дурочка, вот она, минута эта, желанная, вот его пальцы и его губы рядом. Что станется с вами завтра, проживи этот миг полной жизнью.

- Если вы погибнете, - твердо вымолвила Вета, глядя ему в глаза, - мне тоже станет незачем жить.

Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в костре. Они смотрели друг на друга, и разделяло их всего ничего, протяни руку - коснешься лица сидящего рядом. Подними же ладонь, погладь его по щеке. Вета замерла, не в силах шевельнуться, и отвела взгляд, опустила голову. Что он скажет сейчас?

Наконец она снова подняла глаза. Патрик смотрел на нее, в глазах его отражалось пламя.

- Вета... - тихо, с явным усилием вымолвил он. - Простите меня...

- За что? - спросила девушка, но сердце тоскливо сжалось - она уже поняла.

- Я знаю, что вы хотели сказать мне сейчас. Я все знаю. Простите меня, Вета. Я... не могу ответить вам тем же. Я... вы мне как друг, как сестра. Не больше. Я уважаю вас и очень тепло к вам отношусь, но... это все, что я могу вам дать. Я люблю другую - и, наверное, всегда буду любить. Простите меня.

Девушка сжала в руках тонкий прутик. Что ж, вон оно и случилось...

- Вета, - тихо проговорил Патрик, - вы придумали себе сказку. Образ прекрасного принца, безупречного рыцаря. А я - ни тот и ни другой, я человек, я ошибаюсь и бываю неправым, и подлым, и низким... как все люди.

- Для меня вы всегда правы, - прошептала девушка, опуская голову.

- Вета... однажды вы поймете, что я не идеален, и тогда, быть может, проклянете меня... Мне бы хотелось сохранить нашу дружбу, но... только дружбу, понимаете?

Вета попыталась пожать плечами и усмехнуться. Что бы ни было, не теряй лица.

- Я знаю, ваше высочество, - ах, какой спокойный голос, замечательно. Еще прибавить беззаботности. - Я слышала ваш разговор с Яном... тогда, после бала. Я... мне... словом, вас мои чувства ни к чему не обязывают.

- Я сейчас смертельно оскорбил вас, Вета, - тихо и грустно проговорил Патрик. - Выслушать признание женщины и не ответить ей - преступление. Но... я... простите меня. Я не могу.

- Вы все еще помните ее? - горько спросила Вета.

Губы Патрика дрогнули.

- Давайте не будем об этом, ладно? И поэтому я еще раз спрошу вас: вы действительно хотите идти со мной дальше? Еще не поздно, еще можно уйти, спастись. Когда мы достигнем столицы, пути назад не будет, и в случае неудачи участь наша будет... не очень веселой. Я не хочу для вас ни смерти, ни пыток.

- Ваше высочество, - лицо Веты отвердело. - Позвольте мне самой бояться за себя. Повторяю - я пойду с вами до тех пор, пока буду вам нужна. В любую минуту, как только вы скажете, что я мешаю вам, я уйду. Опасность там или нет... это мое дело. Я отвечу за себя сама.

Лицо ее исказилось на мгновение, и Вета отвернулась. А повернувшись через секунду, она была уже такой же спокойной, как обычно.

- Спасибо вам, Патрик. Мы, наверное, должны были сказать все друг другу. Спасибо, что... что были со мной честным.

Девушка встала и сделала несколько шагов в сторону.

- Я... пойду хворост поищу, - сказала она ломким голосом и скрылась в темноте.

Патрик посмотрел ей вслед. Совершенно очевидно, что ищет она не хворост, а любое подходящее дерево, чтобы уткнуться в него и прореветься. Он яростно переломил сухую ветку и бросил ее в костер.


* * *


Жарко, жарко. Парит, начало августа. Очень хочется пить, и чем дальше, тем жажда становится сильнее. Так давно не было дождя! И нигде ни ручейка, ни родника, а вся вода, что была у них с собой, кончилась, потому что солнце жарит с самого утра, и даже вечер не приносит прохлады. И сплетенные над головами ветви деревьев совершенно не спасают от зноя.

А выйти на дорогу - страшно. Не оглянется ли кто на странную парочку, не заметит ли, что эти двое - не те, за кого себя выдают? А деревень поблизости нет, и негде напиться из колодца. Корки хлеба царапают пересохшее горло.

- Патрик, давайте все же выйдем на дорогу, - взмолилась Вета; еще только утро, но печет, как в пустыне, и совсем нет сил. - Может, где постоялый двор найдем. А нет - так просто у кого-нибудь воды попросим...

Принц посмотрел на покрытое бисеринками пота лицо девушки и незаметно вздохнул. Она права, на большак выходить придется. Идти по густой, высокой траве и без того труднее, чем по дороге, а тут еще жара и духота. И еды у них с собой мало, а на постоялом дворе, может быть, удастся что-нибудь найти; с собой у них оставалась еще пара монет.

Когда вышли из-за густой защиты деревьев, стало еще жарче. Зной навалился на них тугой подушкой, придавил к земле. Сгорбившись, пряча лица, Патрик и Вета шли по обочине дороги, держась за руки, стараясь не оглядываться на проезжающих мимо всадников, не рассматривать повозки и кареты. Большак оживленный; видно, до города недалеко. Или - от города?

Уже перевалило за полдень, когда до слуха их донеслись голоса.

- Может, постоялый двор? - предположила Вета, вздыхая.

Лес подступал к дороге почти вплотную, стена деревьев совершенно скрывала обзор. Пропыленная, мокрая от пота одежда липла к телу; Вета сняла чепец, вытерла ладонью мокрое лицо. Искоса взглянула на принца - ему словно нипочем. Выгоревшие почти до белизны волосы прилипли ко лбу, на запавших щеках - негустая, но уже вполне оформившаяся борода, крепко сжаты губы - думает о чем-то... о чем?

Патрик в ответ только плечами пожал. Что стоило ему получше рассматривать карты в бытность свою принцем? Вот уж правда - знал бы где падал, так подстелил бы соломки. Если б твердо знать, где на Восточном тракте будут попадаться им города и трактиры; если б знать, где расположены заставы; если б уметь обходить деревни не в болотах, а хотя бы по лесным тропам... Нет, надо было следопытом родиться, а принцем - уже потом. Как причудлива судьба... кто бы мог подумать, что то, чему учили его, окажется таким бесполезным. За пределами столицы жизни нет, думал он когда-то. Наивный дурак.

- По-моему, деревня близко, - предположил принц рассеянно, но все же остановился и прислушался.

Дорога резко изгибалась, деревья скрывали поворот. Голоса стали громче, послышалось звяканье чего-то, напоминающего не то металл, не то сбрую. Вета остановилась тоже и схватила принца за руку.

- Повернем назад? - вполголоса предложил Патрик.

Но было уже поздно. Очевидно, их заметили те, кто весело гомонили сейчас впереди. Голоса стихли, а потом раздался ленивый окрик:

- Эй! А ну стоять, кто там есть!

Из-за деревьев вынырнул здоровенный, пожилой уже, солдат в расстегнутом - жарко же! - мундире и без треуголки, с ружьем в руке.

- Кто такие? - спросил солдат, оглядывая их с ног до головы.

Рука Патрика в ладони девушки напряглась. И в тот же миг она поняла, что ей нужно сделать.

Сжав пальцы принца, Вета шагнула вперед.

- Ой, дяденька, - запричитала она как можно жалобнее, - ой, как хорошо, что мы вас встретили. Заблудились мы, дяденька. Ой, спасите, от жары помираем, водички дайте, дяденька...

- Да не блажи ты, скажи толком, - чуть более мягко проговорил солдат, так же внимательно глядя на них. - Кто такие?

- Меня Анна зовут, - все так же жалобно, но очень быстро говорила Вета, изо всех сил боясь, чтобы принц не влез прямо сейчас, не испортил все дело. - А это Якоб, брат мой. Он немой, дяденька...

Немой за ее спиной издал сдавленный звук, словно поперхнулся.

- Немой он, да, с рождения, - торопливо говорила Вета. - Он слышит все, понимает, но он не в себе слегка... А родители наши померли, тиф у нас был в деревне. И соседи тоже все померли. А мы - вот видите - стриженые, - убедительности ради она кивнула в сторону "брата", но чепец с головы снимать не стала. - У нас в столице дядька, вот к нему идем, жить-то надо как-то. И заблудились, и в болото угодили, и чуть не утопли, и теперь вот чего делать-то, не знаа-а-аем! - и почти натурально она разревелась, размазывая по щекам грязь.

Солдат закинул ружье за спину и подошел к ним чуть ближе.

- Что, и вправду немой? - поинтересовался он, подозрительно глядя на Патрика.

Вета, наконец, обернулась.

Патрик как-то странно изогнулся, выпучил глаза, при этом став похожим на полоумного, и изо всех сил замычал, тряся головой и разводя руками. В этот миг он был похож на совершенного идиота, и солдат, помотав головой озадаченно, сказал Вете:

- Ты вот что... ты, раз тифозная, близко-то ко мне не подходи...

- Да мы не заразные уже, дяденька, - как можно более убедительно проговорила девушка. - Мы ведь уже здоровые, нам только жить негде, а так-то мы не болеем уже... Дайте водички, дяденька!

- Дура, - с сожалением диагностировал солдат. - Ну, раз так, то идите - вон, деревня близко, мож, приютит кто. Вот, блин, подарочек на мою голову...

Из-за поворота вышли еще двое - тоже с ружьями в руках.

- Ты чего там, Седой? Кто тут у тебя еще?

- Да вот, - солдат крякнул, - брат с сестрой. Говорят, в столицу идут. В деревне у них все перемерли от тифа...

- Это где ж такое счастье? - подозрительно поинтересовался высокий, чернявый солдат с хитрыми глазами.

Вета махнула рукой неопределенно назад.

- Сосенки, - соврала она первое, что на ум пришло. - Это далеко, дяденька, мы уже две недели идем. Жрать охота, дяденька, дайте хлебушка!

- А ты чего молчишь? - спросил, подходя, солдат и легонько кольнул Патрика штыком.

Принц дернулся, замычал, опять тряся головой и выпучивая глаза - да так натурально, что Вета едва сдержалась, чтоб не расхохотаться.

- Немой, - презрительно бросил первый солдат. - Да похоже, еще слегка и того... с приветом.

- Ну и на черта они сдались тебе? - лениво проговорил чернявый, закидывая ружье за плечо. - Всыпь пару раз, да и пусть катятся.

- А что случилось-то, дяденька? - робко спросила Вета.

- Тебе какое дело, - так же лениво сказал третий.

- Беглых ищем, - объяснил пожилой. - С каторги двое бежали... а и правда, не твое это дело, девка. Топай себе...

Солдаты раздвинулись было, пропуская их. Крепко-крепко сжав ладонь принца, Вета шагнула мимо них, стараясь, чтобы не дрожали коленки. Патрик, согнувшись на один бок и задумчиво тряся головой, пошел за ней, незаметно поглаживая на ходу ее пальцы.

- Эй, погоди, - сказал вдруг чернявый. - Погоди-ка, девка...

Он заступил им дорогу и, оглядев девушку с головы до ног, лениво протянул:

- Вот что, хорошая моя... Мы-то вас пропустим, но ведь за проход плата нужна...

- Какая? - беспомощно спросила Вета.

- Как это какая? - ухмыльнулся солдат. - Натурой... Братец твой посидит пока в тенечке, а мы развлечемся. Если хорошо мне сделаешь, может, и хлебом поделимся...

Седоусый хмыкнул и, пожав плечами, пошел мимо них к видневшемуся в кустах шалашику, сплетенному, видимо, для защиты от дождя. Второй патрульный прислонил ружье к дереву и, бросив в их сторону: "Мне оставь...", отвернулся. Так же лениво, уверенный, что никуда она не денется, солдат дернул девушку за руку и потащил к кустам. Вета вскрикнула, рванулась, но железные пальцы, обхватившие ее запястье, даже не дрогнули. Солдат бросил ее на траву и, развязывая гашник штанов, навалился сверху, задирая ей юбки и зажимая рот ладонью.

- Да погоди, - бормотал он, - не дергайся. Что ты как недотрога... М-м-м-м, какие у тебя губки... Да не дергайся ты, дура!

Он разорвал холщовый ворот, запустил за пазуху волосатую руку, нашарил и сжал маленькую грудь. Вета опять вскрикнула - уже громко, отчаянно:

- Не надо! Пожалуйста, не надо!

Солдат что-то прорычал, тяжело дыша. Он обдавал ее тяжелым запахом перегара, чеснока и немытого тела, и от такого аромата Вета едва не задохнулась. Она извивалась и корчилась под ним, крича что-то несвязное, а солдат, ругаясь, рвал ее юбку и пытался раздвинуть колени... Злые слезы катились по щекам девушки. Они возились в траве, а над ними, такое огромное, светилось знойное небо. И никто, совсем никто не мог помочь, и уже казалось - не с ней это все, страшный сон, и сейчас она проснется. Мама, мамочка, разбуди меня!

Вдруг ее мучитель замер на миг - и обмяк, придавив ее к земле. Тяжело дыша, Вета рванулась снова - и, поняв, что свободна, попыталась было отползти, но твердая рука рывком вздернула ее на ноги и отшвырнула в сторону.

- Беги! - крикнул Патрик и, загораживая ее, повернулся к подбегавшим к ним. Палаш в его руках был мокрым и темным от крови.

Второй патрульный вскинул ружье:

- Ах ты, стерво!

- Вета, беги! - опять крикнул Патрик, бросаясь в сторону.

- Немой, ... твою мать! - прохрипел солдат. Грохнул выстрел.

В ужасе Вета метнулась прочь, едва касаясь башмаками земли. Она не слышала, что там было дальше, - бежала, задыхаясь, путаясь в юбках, без дороги, до тех пор, пока звуки перестали долетать до нее. И лишь тогда она опомнилась и остановилась, оглядываясь, тяжело всхлипывая. Погони не было.

Вета снова всхлипнула и утерла рукавом мокрое лицо. Ее все еще трясло от ужаса, от быстрого бега сбивалось дыхание, звенело в ушах. Сейчас, вот сейчас затопают сзади тяжелые сапоги, волосатая рука вновь полезет за пазуху... Господи, неужели так бывает? В горле билась истерика, и, прислонившись к дереву, Вета заплакала, колотя кулаками по шершавому стволу...

Потом она отдышалась, запахнула разорванный ворот. Тихо, тихо кругом. Только птицы гомонят, да жарит полуденное солнце, лениво гудят шмели. Ни звука не слышно, кроме звона металла из кузницы недалекой, оказывается, деревни.

И новый ужас пригвоздил ее к месту. Принц! Что же она наделала...


* * *


Солнце скатилось к закату, когда Вета вышла к берегу заболоченного пруда недалеко от маленькой деревушки. Она зашла по колено в воду и постояла, глядя на спокойную воду. Потом с наслаждением умылась и долго-долго пила из горсти. А потом села на берег и снова заплакала.

Весь день она бродила вокруг деревни кругами, боясь показаться на глаза людям, пытаясь хоть как-нибудь узнать, что случилось с Патриком. Ее охватывал ужас при мысли о том, что ей снова могут встретиться те трое, но и уйти вот так она тоже не могла. В деревне тихо. Солдат не видно. То ли все ушли на розыски особо опасного преступника, то ли патруль, на который они напоролись, был случайным и расквартирован вовсе не в этой деревне. Среди местных жителей переполоха тоже не было заметно.

Вета устала. Гудели и ныли ноги, а башмаки она потеряла впопыхах. Горели изжаленные какой-то местной травой руки, и очень хотелось есть. Голова кружилась от голода и усталости, но выходить к людям она боялась. Страх и чувство вины сплелись в такой тяжелый ком, что ком этот не давал дышать. Где теперь принц? Что с ним? Жив ли? Что с будет с ними теперь? Что ей делать? Добираться до столицы одной... как, да и зачем? Искать его... страшно.

Вета вытерла лицо и встала. Сейчас, пока не стемнело, она уйдет подальше в лес и найдет место для ночлега. А завтра с утра снова примется искать. Зайдет в деревню. Не может быть, чтобы никто ничего не видел и не слышал. Эти три солдата, что попались им, - не с неба же они свалились. Все равно она будет искать. Кто-то что-то да скажет.

Вета, хромая, шла по берегу и совсем не глядела по сторонам. Слезы все текли и текли, и она уже не вытирала их.

Сумерки стремительно сгущались, и девушка поняла, что нужно думать о том, где и как она будет ночевать. В принципе, годилось любое дерево, под которым можно лечь. Все равно с собой у нее ничего, так не все ли равно, где? Очень хотелось зайти-таки в деревню и попроситься на ночлег, но Вета отбросила эту мысль и побрела дальше.

Невдалеке мелькнул огонек. Вета помигала и протерла глаза. Это она не в ту сторону, что ли, идет? Но огонек был одиночным, стало быть, не деревенский. Может, кто-то из охотников или лесник?

Махнув рукой, Вета решила: будь что будет. Выйду. Попрошусь переночевать рядом. Босые ноги ощутимо зябли от росистой травы. Даже если разбойники... теперь-то какая разница? Она медленно пошла на свет, спотыкаясь на невидимых в сумерках кочках.

У костра никого не было. А вдруг это разбойники или иные какие лихие люди? Хоть посмотреть, кто здесь... Осторожно, прячась за деревьями, девушка подкралась почти к самому костру, когда под босой пяткой предательски хрустнула ветка. Вета замерла.

А потом навстречу ей, не таясь, вышел из кустов высокий, худой человек. И Вета снова заплакала, увидев его лицо. Даже в полной темноте она бы его узнала. Шагнула к нему и позвала:

- Патрик...

Не дойдя нескольких шагов, он остановился, уронил протянутые руки, не решаясь подойти, - словно боялся, что она исчезнет, улетит, растает, как лесное диво, причудившееся в неверной полумгле. Выдохнул:

- Ве-та...

Вета сделала еще шаг. Остановилась.

А потом они метнулись друг к другу и обнялись, и стояли, прижавшись, несколько секунд. Принц гладил взлохмаченные волосы девушки и целовал ее руки, а она все цеплялась, цеплялась за него, судорожно ощупывая, не веря - правда ли, не сон ли. Подняла голову, и в свете проглянувших звезд засияли звездами ее глаза:

- Ваше высочество...

- Меня зовут Патрик, - прошептал он, касаясь губами ее губ.

Метнулось и закружилось небо в обрамлении черных качающихся ветвей, земля ушла из-под ног, остался лишь стук сердец и ласковый шепот. И руки, нежные, как вода из родника, и губы, и уходящая без остатка горечь, и счастье без берегов и без края, затопившее весь мир. И долгий протяжный стон наслаждения, и огонь, который отныне сплавлял их двоих в единое целое - навсегда...

И все было совсем не так, как Вета когда-то себе представляла. Ни роскошной комнаты с мягкой кроватью и розовым покрывалом, ни искристого шампанского. Только глоток воды из ручья, звезды в разрывах туч, ночные цикады и безудержная нежность. У их счастья был привкус горечи - соленый, как слезы, как кровь на разбитых губах, как потери, выпавшие на их долю. И оттого оно, счастье это, казалось хрупким и нежным, как малыш в колыбели, и хотелось не разнимать сцепленных рук, чтобы не уронить, не потерять его, не разрушить. Не нужно было слов; говорили пальцы, и губы, и взгляды - о том, что они никогда не расстанутся. Мы проживем вместе сто лет и умрем в один день, любимый мой, любимая моя...

- Я никому не отдам тебя, - Патрик гладил волосы девушки. - Никогда. У нас все будет хорошо, мы поженимся, у нас будет шестеро детей... нет, семеро... и старший - обязательно мальчик...

- Ты любишь меня?

- Да... Я понял это сегодня днем... понял, что очень просто могу потерять тебя. Мне стало так страшно... Больше я тебя никому не отдам, - он крепче прижал ее к себе.

Ночь над их головами качнулась и осыпала их пригоршней звезд. Неподалеку догорал костер.


* * *


Потом они станут хохотать до изнеможения, вспоминая и выплескивая пережитое. У Веты скулы сводило от смеха, когда Патрик снова и снова начинал мычать и трясти головой, выпучив глаза и размахивая руками. А потом она пищала тоненьким голосом: "Дяденька, дайте хлебушка, мы не местные, нам жить негде!" - и Патрик валился в траву, задыхаясь от хохота.

Внезапно Вета посерьезнела и шепотом призналась:

- Знаешь, как я испугалась...

- Догадываюсь... - виновато сказал принц. - Ты прости меня...

- За что?

- Тогда, когда ты кричала... не мог я сразу броситься. Нужно было сделать вид, что... что мне все без разницы... я боком мимо того, второго, прошел, а тогда уж... Если б сразу к вам побежал, меня бы в клещи взяли, и уже без шансов. А так хоть успел... Платье вот только тебе порвали... - он осторожно поправил ей ворот.

- Как ты уцелел? - тихо спросила Вета.

- Сам не знаю, - пожал плечами Патрик. - Мне, похоже, сильно повезло. Того, что тебя... - он запнулся и неловко посмотрел на девушку. - Двое других стреляли - но Бог миловал, промахнулись. А потом я просто побежал... - принц фыркнул. - Применил последний прием самообороны - изматывание противника бегством. А у них же палаши, и сапоги, и амуниция - попробуй брось, начальство голову оторвет... Ну и все. Ушел.

- А потом?

- А потом я ходил, ходил, искал тебя. Знал, что ты вряд ли успеешь уйти далеко, но совершенно не представлял, в какую сторону ты пойдешь. Когда стало смеркаться, понял, что нужно остановиться, переночевать где-то. Запалил костер, сам спрятался - мало ли кто выйдет на огонь... и тут - ты... я глазам своим не поверил...

Он взял ее руку, поднес к губам.

Девушка погладила его по щеке.

- Принц...

- Патрик!

Она рассмеялась.

- Хорошо. Мой любимый принц. Так устраивает?

Патрик улыбнулся.

- Уже лучше...

- Давай никогда не расставаться, - прошептала она. - Никогда-никогда...


Недоступное ранее, неизведанное до того счастье, короткое, но оттого невыразимо сладкое. Ни Патрик, ни Вета не знали, что ждет их впереди, и уж конечно, если выживут они, вряд ли в первые месяцы будет их жизнь спокойной и тихой. А потому оба радовались этой неожиданной тишине и наслаждались друг другом.

Вете казалось, что она учится жить заново. Снова улыбаться, радоваться солнцу и дождевым каплям, подставлять лицо ветру, ценить живое пламя костра за то, что оно согревает озябшие руки. Минувший год измотал ее, заковал душу в ледяной панцирь; теперь она оттаивала - медленно, медленно неумело вспоминая, что такое - радость. Тихая, простая радость - оттого, что живешь.

Трава или камни под ногами, холодная вода из ручья, сухари в узелке, ягодник в лесу, старая куртка, отданная Патрику в одной деревушке - теперь она согревала их ночами. Сцепленные пальцы - никакая сила на свете не могла бы заставить их теперь разжать руки. Тихий смех по ночам. Чистая и светлая мелодия - музыка тела; кто бы мог подумать, какой она бывает прекрасной - и не единой фальшивой ноты. Какие у него руки - твердые и нежные одновременно, каждое прикосновение сводит с ума. Какие у него губы - горькие и необъяснимо сладкие, с привкусом железа, соли и лесных трав, им нельзя не подчиниться...

Иногда Вета думала, что если бы ей нужно было умирать вот прямо сейчас, она не очень бы сожалела. Слишком много счастья, слишком, это не может продолжаться долго. Ночами она прижималась к принцу, оплетала его руками и ногами - пусть попробуют отобрать, но тревога томила сердце. И суеверно крестилась, отгоняя дурные мысли. Если богам захочется их разлучить, то пусть они лучше возьмут ее, а не Патрика. Он на земле - нужнее...


* * *


Дошли, дошли. Еще десяток миль - и потянутся предместья столицы. Зеленые деревья по обеим сторонам дороги - знакомые, пыльные обочины, высокое жаркое небо, прохлада в воздухе - река близко. Дошли. Столица, родная земля.

Она была далеко не пустынной, эта серая лента дороги. Крестьяне, мастеровые, путешественники, торговцы... И от каждого нужно прятаться, таиться, потому что мало ли кому взбредет в голову поинтересоваться - а куда это идут двое оборванцев, чьи они и по какой надобности в город торопятся? И не беглые ли крестьяне, не каторжники ли... Умом Вета понимала, что вряд ли кому есть до них дело, но голова сама собой вжималась в плечи, а взгляд опускался к земле - привычка за много месяцев, от которой еще предстоит избавляться.

Накануне они ночевали в стоге сена и долго разговаривали вполголоса, прикидывая, кто мог остаться верен и к кому обращаться за помощью, называя имена и после долгих раздумий отбрасывая их. Выходило не так уж много - тех, кому можно верить.

- Знаешь, - Патрик закинул руки за голову, глядя на звезды, - когда-то давно отец читал мне старую-старую сказку. Про то, как один король волею судьбы оказался закинут в самое сердце своей страны под видом нищего. В сказке описывается, как он едва не погиб, как попал в тюрьму, как голодал в трущобах... Вернувшись во дворец, этот король изменил очень многие законы и стал милосерднее относиться к людям. Он правил долго и заслужил имя Справедливого...

- Помню, - улыбнулась Вета.

- Я сам себе напоминаю этого короля. Я ведь и представить себе не мог, как много несправедливости и горя в мире. Сколько раз за прошедший год я говорил себе: "В моей стране этого не будет!" - не сосчитать...

Вета прижалась к нему.

- Самое главное - ты теперь знаешь, что нужно делать, - сказала она.

- Самое главное - где укрыться хотя бы на первое время, - задумчиво проговорил Патрик. - Каждый день шататься из ворот да в ворота не станешь - городская стража живо заподозрит. Нужно найти Маркка или Лестина, но... не очень стал бы я на это рассчитывать, - признался он. - Слишком нехорошо складывается все. И тогда, в трактире, - ведь это явно предательство. И арестованный хозяин гостиницы в Еже. Нужно прежде всего выяснить, все ли в порядке с самим Маркком... боюсь, что все это - не просто случайности.

Вета лихорадочно перебирала в голове всех тетушек и родственников, кто не испугался бы ее - воскресшей из мертвых.

- Мне-то проще, - она невесело улыбнулась. - Иветта Радич умерла... наверное, даже родителям уже сообщили. Ищут не меня, а Жанну... если вообще ищут. И искать будут ее, а мы же с ней не похожи совсем... Меня, случись что, и не признает никто...

Она внезапно умолкла, потому что мысль, пришедшая в голову, удивила ее - как же раньше не подумала она об этом?

- Я знаю, - решительно сказала девушка, - где можно укрыться. Там нас и искать никто не станет.

Тракт тянулся полями, и кое-где от него отворачивали дорожки. Наезженные вроде дорожки, но через несколько десятков шагов они упрутся в ворота с надписями: владения лорда такого-то, и вход для посторонних понятно где. На одну такую дорогу свернула Вета, уверенно ведя Патрика за собой. Но, когда показались ворота, она шагнула в сторону и пошла прямо по высокой траве.

- Еще немножко, - чуть задыхаясь, сказала девушка. - Здесь будет тропинка...

Тропинка и вправду была - узкая, почти неразличимая. Вета потянула принца за руку.

Высокие стебли хлестали их по ногам, осыпались метелочки соцветий. Вета стащила с головы чепец, вытерла им мокрое лицо.

- Эта тропинка ведет в глубину леса, - прошептала Вета. Отчего-то она боялась говорить в полный голос. - Она огибает Главную усадьбу и выходит к маленькой охотничьей хижине. Ты же знаешь, здесь почти все земли - наши. Помнишь, мы охотились в отцовских владениях?

Патрик кивнул.

- Там, где полянка была... там еще Изабель заблудилась, помнишь? Вот немного дальше того места... там раньше часто охотники бывали, но, может, нам повезет...

Сколько времени шли они, принц не знал. Оба всматривались до боли в глазах, опасаясь увидеть людей, неосторожно сказанным словом выдать свое присутствие. Тропинка петляла, то и дело теряясь, Вета шла медленно, то и дело останавливалась.

Наконец меж деревьями замаячили строения.

- Подожди, - Вета остановилась и тронула Патрика за руку. - Спрячься здесь... Я выйду... одна... посмотрю, что там и как...

Голос ее дрожал. Патрик кивнул и погладил ее пальцы.

- Давай... Если что - кричи...

Вета прислушалась. Тихо. Осторожно, очень осторожно она выглянула из-за дерева и, оглядываясь, пошла к хижине.

Тихо, как же тихо вокруг. Пересвист птиц в ветвях, но ни ржания лошадей, ни веселых голосов, ни звона сбруи и топота копыт - ничего из тех звуков, что сопровождали их летние поездки. Тогда за домом присматривал старый егерь... где он сейчас? Если все еще здесь, и ненароком увидит ее, то решит, наверное, что встретил привидение. Девушка горько улыбнулась. Сердце сдавило мучительной болью. А если она повстречается здесь с отцом?

Отец... Как живая, встала в памяти высокая фигура с копной темных кудрей. Сильно ли горевал он, узнав о смерти дочери? О чем думал? Что вообще сказали им... если даже сказали? Ведь все они, осужденные, - без права переписки, так было записано в приговоре. Родственников могли и не известить.

Отец... мама! Все бы отдала Вета за то лишь, чтобы хоть издали увидеть ее. Но нельзя, нельзя. Ради всех святых, хоть бы не было их здесь сегодня!

Но тишина, царившая окрест, успокаивала...

С замиранием сердца Вета пошла вокруг, заглянула в узкие окна. Неужели и вправду никого? Пыль на подоконниках, ворох прошлогодней листвы на перилах и ступенях, заросшая травой тропинка, ведущая к входу, - все говорило о том, что здесь не были, по крайней мере, с прошлой осени. На двери висел замок, но девушка с малолетства знала, под каким от порога камнем лежит ключ. Вета поднялась на крыльцо и осторожно приотворила дверь.

Шаги ее разбудили скрипучие половицы, эхо подхватило скрип. Спертый воздух, зашторенные окна, запах пыли и запустения. Неужели отец действительно не бывал здесь, не охотился с прошлого года? На него это совсем не похоже...

Поняв, что дом действительно пуст, Вета уже без опаски прошлась по комнатам. Задумчиво погладило висящее в небольшой гостиной зеркало, сдула пыль с вычурного раскидистого подсвечника, тронула бревенчатые стены. Отодвинула край шторы, но тут же задернула. Никто, конечно, не следит за маленькой охотничьей хижиной; если уж и есть кто живой, то скорее в Главном доме, а не здесь, но осторожность не помешает. Пожалуй, и вправду можно переждать здесь пару дней...

Она присела на маленький диван, одиноко изогнувший спину, погладила вытертую ткань обивки. И заплакала, прижимаясь к его пыльному боку, как прижималась, бывало, к плечу старой бабушки в далеком детстве.

Патрик обрадовался их временному убежищу так по-детски искренне, что Вета даже развеселилась. Он долго ходил по комнатам, мурлыча себе под нос старую песенку про трех коров, а потом сгреб девушку в охапку и закружил, поднял в воздух.

- Вета, ты умница! - но, заметив подступившие слезы, тихонько опустил, погладил по плечу. И произнес, как заклинание, ставшее привычным: - У нас - все - будет - хорошо!

- Обязательно... - согласилась Вета, пряча глаза.

Во дворе стояла маленькая баня, но ни Вета, ни принц не умели ее топить. После долгих мучений вода все же нагрелась, но баня оставалась совершенно холодной. Впрочем, такие мелочи их давно уже не смущали. Чистые полотенца, гребни, скрипящие, промытые волосы, распаренные руки - что еще нужно для счастья?

Волосы у обоих слегка отросли, и Патрик уже не так бросался в глаза со своим коротким ежиком не то солдата, не то ссыльнокаторжного. Расчесывая ему волосы, Вета заметила в золотых прядях ниточки седины и горько улыбнулась, подумав, сколько таких же пробилось и у нее. Сама она на людях чепец по-прежнему не снимала; ее вихры уже не торчали в разные стороны, образовали подобие прически, но сколько еще придется растить хотя бы до прежней длины! Девушка вздохнула и улыбнулась.

В пыльном шкафу по-прежнему висело старое ее платье - одно из самых нелюбимых, шелковое, серое с лиловым. Когда-то она надела его всего раз или два, а потом сослала сюда - фасон не тот, не там кружево, и морщит в талии сильно. Сейчас Вета обрадовалась ему так, словно соткано оно из золотой и серебряной парчи. Долго гладила рукой мягкую ткань, а надев, испуганно охнула: платье болталось, и в поясе можно было просунуть если не кулак, то две ладони с гарантией. Немудрено, конечно, но учитывая, что и раньше она не слыла толстушкой... м-да. Но все равно! Вета раскинула руки и покружилась по комнате. Она и не подозревала, как много уверенности в себе может прибавить одно-единственное платье, тем более если оно было сшито на тебя в прежнюю счастливую пору, а теперь велико и висит, словно на вешалке.

В том же шкафу Патрик отыскал для себя охотничий костюм ее отца. Граф Радич был на полголовы ниже принца и раза в полтора его шире, и Патрик долго хохотал, глядя на себя в пыльное зеркало. А потом вгляделся в свое отражение, провел ладонью по щекам, волосам и помрачнел. Тем не менее, сапоги графа, то ли забытые им, то ли отправленные сюда по старости, оказались принцу впору. Нашелся и темный, тоже потертый, но еще крепкий дорожный плащ.

Эту ночь они спали оба, как мертвые. Рассудив, что сторожить здесь не стоит - если дом пуст и нет даже сторожа, то по меньшей мере сутки сюда еще никто не сунется, - и Патрик, и Вета заснули, едва донеся головы до подушек. Сил хватило лишь на поцелуй, после которого они виновато посмотрели друг на друга и, обнявшись, закрыли глаза. Спали они почти сутки.


* * *


А потом был день, целый длинный день, во время которого в кладовой обнаружились тронутые плесенью запасы муки, а в погребе - выдержанное вино, и дикие падалицы яблок в саду. И легкое дыхание начала сентября, и ветви, клонящиеся к окнам, и яркая луна на черном небе. И они любили друг друга, и дышали друг другом, и пили воду из сомкнутых ладоней, и молчали рядом. И это был их мир, и он был прекрасен. В нем не было ни боли, ни смерти, ни необходимости выжить всем назло, ни горьких вестей. Этот мир длился ровно день, и день этот стал самым длинным днем в их жизни.

- Как же я жил без тебя все эти годы, - прошептал Патрик, не открывая глаз. - Что же я без тебя делал...

Вета засмеялась и положила голову ему на плечо.

- А я всегда любила тебя, - призналась она. - Всю жизнь. Сейчас мне кажется, что и в детстве было то же самое. Ты был таким лохматым, смешным и неуклюжим, но я все равно тебя любила и тогда... - она засмеялась и уткнулась носом в его грудь.

- Я так боюсь потерять тебя... Если бы я мог, я схватил бы тебя, прижал к себе, не отпускал никуда и никогда... Но я не могу... Вета, Вета, любимая моя, мне так за тебя страшно!

- А ты не бойся...

- Мы оба боимся друг за друга, правда?

- Да...

- Но у меня есть право рисковать собой, понимаешь? Я мужчина...

- А я женщина. И мне все равно, какие есть права на свете, если они отбирают у меня моего мужа...

- Ты - моя, навсегда, на всю жизнь...

- Давай никогда не расставаться...

- Когда-нибудь вся эта круговерть закончится. И мы будем жить долго и счастливо.

- И умрем в один день...

- Да. Только пусть это будет нескоро... Если тебя убьют, я тоже жить не смогу...

- Что ты... не думай так. У нас все получится, мы будем жить с тобой не во дворце, а в таком вот маленьком домике, деревянном, и у нас будет сад, и по вечерам мы станем пить с тобой чай - вот как здесь...

Вета улыбнулась.

- Ты не выдержишь долго. Мой принц, ты не из тех, кому нужно тихое семейное счастье.

- Ты сомневаешься? - он снова обнял ее, и девушка почувствовала, как улыбаются его губы.

- Ну, разве что совсем ненадолго...

Потом она спросила его:

- А как же Магда?

Глаза принца потемнели.

- Она будет со мной всегда, - тихо сказал он, очень ровно и очень спокойно. - Я не забуду ее... никогда. Пойми, пожалуйста, ладно? Я люблю тебя больше всех на свете. Но забыть ее не смогу...

Спустившаяся в окно ветка клена стукнула о деревянную раму.

- Я понимаю..., - тихо ответила Вета.

Была лишь огромная, разрывающая душу нежность, и легкая горечь, и тихая, светлая грусть - словно капелька желтизны в зелени лета. Патрик не знал, что бывает - и так тоже. Не горячечная, затягивающая в омут с головой страсть, а тихая бережность, осторожность и чистота. Вета, неопытная и неумелая девочка, открывалась и подчинялась ему с такой доверчивостью и искренностью, что от них щемило сердце. Она казалась то воском в его руках, послушной глиной, то цветком, еще нераскрывшимся, загадочным в своей красоте, то настроенной скрипкой, звучащей симфонией любви. И он ощущал себя художником, рисующим свою лучшую картину, поэтом, поклоняющимся Мадонне. Хотелось спрятать ее в своих объятиях, как ребенка, уберечь от всех бед в мире, защитить... впервые он ощутил себя взрослым, опытным - рядом с доверчивым малышом, за которого постоянно тревожишься...

А Вета за недолгое то время, что они были вместе, расцвела. Расцвела, несмотря на тяготы дороги, голод и постоянное напряжение. Уже не прежний угловатый подросток - девушка; словно спали сдерживающие ее оковы, словно тело откликалось лишь душе, поющей свою лучшую песню. Зазеленели, распахнулись глаза, мягкими и плавными стали движения, грудь и бедра округлились, и в голосе зазвучали новые - певучие, грудные - ноты. Словно сияние окутывало ее всю, отражаясь от пепельных волос, от округлившегося лица, от походки и всей фигуры, тихое счастье сквозило в каждом движении, каждом слове, улыбке, взгляде. Словно раньше принц был слепым и не замечал этого, словно добрая волшебница за одну ночь превратила гадкого утенка - в лебедя.

И как же тяжело, мучительно больно было оторваться от нее - точно уходить из теплого дома, где звенит смех и горят свечи, в темную, дождливую, мрачную осень... Оба они знали, что мир не позволит им быть вместе - всегда, но оба прятали это свое знание, до поры до времени, до "потом", когда волей-неволей придется пойти навстречу беде, рвущейся в двери. Потом. Пока - недолгие минуты счастья...

- Завтра я должен уйти, - тихо сказал Патрик. - Надо. Пока еще есть время...

- Я понимаю... Я отпущу тебя, честное слово. Ты только скажи - может быть, и я буду тебе полезной. Что я могу для тебя сделать?

Он поцеловал ее.

- Подожди меня здесь, хорошо? Чтобы я знал, что всегда могу к тебе вернуться...

- Ты не погибнешь, - твердо сказала Вета. - Ты вернешься...

- Ну конечно. Я не могу погибнуть - у меня же куча долгов на этой земле. Не отдать их и уйти было бы, по меньшей мере, свинством. Я должен разыскать всех остальных, кого судили вместе с нами. И комендант - я помню об его услуге. А еще, - он помрачнел, - нужно найти могилу Магды.

- И Яна...

- И Яна тоже. И помочь, чем смогу, Юхану. И бабка Хая просила меня, чтобы я не трогал лекарок и травниц - разве я могу умереть прежде, чем издам такой указ? А Изабель - разве я могу ее оставить. Что ты, родная, у меня куча дел на этой земле...

- А я? - тихо спросила Вета.

Он улыбнулся и обнял ее.

- Ты будешь со мной. Навсегда.

А потом ему снова приснилась Магда. Она смотрела на него очень светло и улыбалась. Патрик протянул к ней руки, и она шагнула навстречу. Стояли, взявшись за руки, и принц увидел, что она улыбается.

- Ты молодец, - шепнула Магда. - У тебя все будет хорошо...

Разомкнула его ладони - и шагнула прочь, и уходила, оглядываясь, тая в светлой прозрачной дымке. А он стоял и смотрел ей вслед, и тепло ее ладоней согревало его сердце...


* * *


Лорд Марч возвращался домой в совершенно отвратительном настроении. С утра непогодилось, и у лорда ныла сломанная когда-то ключица, а хмурое небо и дождь, едва заметный, но отвратительный, портили жизнь еще больше. Кучер, мерзавец, колеса смазать не озаботился - скрипят, как ножом по нервам. Карета отсырела, сквозь заляпанное дождем и грязью стекло на дверце ничего нельзя было рассмотреть. Марч откинулся на подушках и рявкнул:

- Уснул там, что ли?

Карета дернулась, тяжело покатилась по раскисшей дороге. Пьян он, что ли, дурак этот?

День у лорда выдался тяжелым и злым. Сначала - заседание Государственного Совета, на котором все они переругались едва ли не до драки. Странное дело, при покойном короле повысить голос на того, кто сидит с тобой рядом, считалось едва ли не дурным тоном, а теперь - словно так и нужно, и все кричат, надрывая горло, и в общем шуме теряются слова и предложения. Словно неуверенность и напряжение выхлестывают с этими криками и повисают в воздухе. И даже резкие фразы герцога Гайцберга помогают лишь ненадолго.

Это напряжение и неуверенность пронизывали весь дворец - с самого дня смерти короля Карла. И даже не то чтобы этого никто не ждал; все короли, в принципе, смертны, но вопрос в том, как своевременно наступает эта смерть. Одно дело, когда названо имя преемника, переданы дела, если можно так назвать, и колесо катится, хоть и скрипит на поворотах. И совсем другое - междувластие, когда никто не знает толком, кому и как подчиняться, и все летит вверх тормашками, и неуверенность эта, словно круги на воде от брошенного камня, раскатывается от дворца и будоражит народ. Уже все устроилось, уже найден выход и названо имя того, кто станет регентом при малолетнем короле, и всем ясно, кто и что стоит за этим. А все равно, словно по привычке - крики, споры, ругань...

Потом - женские слезы. Лорд Марч не терпел женских слез, они выбивали его из колеи едва ли не на весь день, несмотря на то, что он никогда не брался утешать рыдающих, старался уйти прочь, не видеть... Красные, припухшие от слез глаза принцессы Изабель заставили его раздраженно дернуть плечом и пройти мимо, а потом долго, шепотом, без удовольствия ругаться, проклиная тот день, когда он родился на свет министром.

Потом - стычка с лордом Лестином, с которым, вообще-то, они всегда были если не дружны, то по крайней мере, понимали друг друга. И стычка - из-за совершеннейшего пустяка, просто нервы у обоих натянуты, и тот, и другой задерганы, а тут еще лезут под нос с советами. Оба сорвались друг на друга зря и понимали это, и настроение испортилось окончательно.

До дома лорд Марч добрался поздно, совершенно измученный.

Шагая по двору и кутаясь в плащ, Марч с наслаждением предвкушал, как сейчас разнежится в горячей ванне с ароматическими солями, как потом велит затопить камин и станет потягивать вино, глядя в просвет на игру темно-красных бликов в хрустальном бокале. А потом ляжет спать, и ни одна собака, да-да, ни одна собака не посмеет тронуть его до утра, и гори синим пламенем все, включая это дурное, совершенно дурное государство.

Дом с первого взгляда понял, что лорд явились не в духе, и затаился. Слуги сновали по коридорам на цыпочках, все приказания выполнялись молниеносно и даже с опережением. Слава Богу, подумал вдруг Марч, поднимаясь по лестнице в свои покои, что дети давно взрослые и живут своим домом. Если б сейчас здесь носились по комнатам мелкие, шумные существа, он бы их, наверное, придушил. И устыдился своей мысли.

Тем не менее, ужин был подан вовремя, ванна оказалась в меру горячей, и на пороге своей комнаты Марч ощутил себя если не довольным жизнью, то, по крайней мере, удовлетворенным ею. Вот сейчас он сядет в кресло, и...

Приятные мысли прервал осторожный стук в дверь.

- Какого черта? - бросил Марч, не оборачиваясь.

- Милорд, - голос слуги был испуган, - там... королевская почта.

- Так поздно? - с раздраженным недоумением спросил Марч.

- Да, милорд. Этот человек утверждает, что письмо срочное... Говорит - важно.

- Повешу, - проворчал Марч, опускаясь в кресло. - Какого дьявола...

- Вот и я про то же, - пробормотал слуга, пятясь в коридор. - А сам одет-то, словно бродяга какой, на гонца не похож, да и поздно уже... Может, прогнать его?

- Ладно, оставь. Давай его сюда.

С раздражением и злостью Марч завернулся плотнее в пушистый халат и, охая от боли в пояснице, поворочался в кресле. Почта, как же. Ну, если только это очередной проситель... повешу! Или нет, велю запороть. Или нет... четвертую.

Дубовая лестница скрипела под ногами слуги в такт измышляемым карам.

Высокий, худой человек вошел в комнату и остановился у порога. Сбитые, рыжие от старости сапоги - хорошей выделки, черный плащ, в который незнакомец кутался так, что не видно было лица, - хоть и старый, но хорошо сшитый. Черт возьми, кто же это? Сердце екнуло. С хорошими вестями так поздно и так таинственно не приходят...

- Письмо, - буркнул Марч.

- Лорд Марч, - голос незнакомца звучал неузнаваемо и глухо из-под низко надвинутого капюшона, - я хотел бы говорить с вами без свидетелей.

- Какого черта... - в бешенстве начал Марч. - Или говорите, что надо, или...

Пришедший откинул капюшон. Сверкнули в пламени свечей золотые волосы, серые глаза пристально и очень внимательно взглянули на Марча.

- Вы узнаете меня? - спросил он негромко.

Марч оцепенел на мгновение.

- Как..., - вырвалось у него, - ваше высочество?

Патрик молча наклонил голову.

- Ну, как? - тихо спросил он. - Стоит слушать такого гостя?

Лишь через несколько мгновений Марч овладел собой. Торопливо выбрался из кресла и отослал слугу.

- Я ждал вас, ваше высочество, - проговорил он вполголоса. - Я знал, что вы придете.

- Знали? - переспросил Патрик, так же пристально глядя на него. Значит, тоже помогал? Или нет?

- Знал. О вашем побеге говорят уже очень давно, а я... я недаром учил вас столько лет, принц, чтобы сомневаться в том, что рано или поздно вы окажетесь здесь.

"Не он, - мелькнула мысль. - Значит, только Маркк и Лестин...".

- Приятно сознавать, что я не ошибся. Прошу, пройдемте в мой кабинет, там мы сможем поговорить спокойно. Простите мне мой вид, ваше высочество...

Стихли за высокими дубовыми дверями шаги хозяина и гостя, и в доме снова воцарилась тишина. Вышколенные слуги, зная, что хозяина в кабинете беспокоить не следует ни под каким предлогом, скользили по дому бесшумно, словно тени. И лишь рыжая породистая кошка, любимица Марча, временами неслышно подходила к плотно прикрытым дверям и, дергая хвостом, прислушивалась к доносившимся из кабинета голосам. Несомненно, если бы кошку спросили потом, она смогла бы рассказать немало интересного.

- ... Едва только умер король, - говорил Марч, - как все мы сразу поняли, чего следует ожидать. Право же, было бы слишком наивным полагать, что вы ничего не предпримете. Поэтому когда пришли вести о вашем побеге, никто особенно не удивился. Правда, многие надеялись на то, что вас и вашего друга все-таки поймают. Простите мое любопытство, ваше высочество, как вам удалось добраться до столицы? Как вы вообще смогли выбраться оттуда?

Патрик коротко рассмеялся.

- Я весьма рад, что это не допрос, - сказал он. - В последнюю нашу встречу вы умели спрашивать, а отвечать на такие вопросы у меня что-то нет желания...

- Что ж, а вы ведь умели отвечать, ваше высочество. Ничего, если я стану называть вас так? Привычка, и потом... это ваше неясное положение...

Патрик кивнул.

- Сейчас неважно, как вы станете называть меня, лорд. Важно другое. Догадываетесь, что именно?

- Стану ли я помогать вам, - глухо ответил Марч.

- Именно так. И первое, что я хотел бы спросить у вас... лорд Марч, вы мне верите?

Марч долго молчал.

- Не знаю, ваше высочество, - признался он, наконец. - Я верил вам раньше, но после того, что случилось...

- Что было раньше - не так уж важно, - тихо сказал Патрик. - Раньше был жив мой отец. Раньше на него не пытались устроить покушение. Раньше престол занимал не регент, получивший этот лакомый кусок силой, - лицо его исказилось, - а король - по праву крови. Наш род правил страной почти пять сотен лет... были ли среди Дювалей предатели? Вы учили меня генеалогии и истории, лорд, вы входили в Государственный Совет... ответьте - вы верите мне?

Марч коротко вздохнул.

- Да, - жестко сказал он.

- Что ж... это уже немало.

- Но прежде, - так же жестко проговорил Марч, - я должен спросить вас, принц...

- О чем же?

Марч помолчал.

- Скажите мне, только честно. Вы действительно не виновны в нападении на короля?

Патрик горько усмехнулся.

- Отчего же вы не хотели сделать это год назад, барон? Я могу сейчас сказать вам то же, что говорил тогда, на допросах и на суде, - мы невиновны! Никто из нас, ни я, ни кто-то из моих друзей - и помыслить не могли о заговоре против законного короля. Но отчего год назад, когда я кричал об этом же, никто не хотел даже разобраться, не говоря уж о том, чтобы поверить нам? Отчего же все сразу увидели в нас чудовищ? Не оттого ли, - с тихой яростью выговорил он, - что вы просто-напросто поняли, кого и на что вы поменяли?!

- Ваше высочество, - так же тихо ответил Марч, - вы вправе осуждать нас всех, но ведь даже король не сомневался в этом. И если сейчас мы станем ворошить старые обиды, мы... вряд ли договоримся до чего-либо.

- Вы правы, лорд Марч, - кивнул Патрик. - И я не собирался ворошить старое. Я... - он помедлил, - я пришел просить вас о помощи...

Кошка брезгливо дернула хвостом и подумала, не стоит ли все-таки войти и потереться мордочкой о руку хозяина. Ей разрешат занять свое законное место на коленях, и никто не сможет упрекнуть ее в том, что она, как простая дворовая бродяжка, подслушивает и вынюхивает у дверей. Подумав, кошка решила пока подождать. Судя по тону голосов за дверью, хозяину сейчас не до нее.

- ... суета и растерянность, - говорил Марч. - Впрочем, вы понимаете, что иначе и быть не могло. Не сказать, что смерть короля явилась для всех нас такой неожиданностью, он ведь был болен очень давно, это было видно, но... Его Величество не успел назвать имя регента. Его наследное высочество принц Август еще слишком мал и не может управлять страной, как подобает, и все понимали это. Не такое простое это дело - определить того, кто станет фактически преемником на престоле. Я понимаю вашего батюшку... видимо, он не мог решиться на такой шаг. Но какие бы чувства им ни руководили, свои не-поступком он поставил страну в положение... почти смутное. И решение пришлось принимать Совету.

- Но ведь приняли же? - спросил Патрик. - Отчего же смута? Ведь прошло уже четыре месяца...

- Да, но... - Марч оглянулся, словно проверяя, нет ли рядом кого-то постороннего. - Вы не все знаете, ваше высочество... Его Величество малолетний король Август занемог, и сегодня... - он вздохнул, - лекари сказали, что это скарлатина.

Патрик, не удержавшись, по-мальчишески присвистнул.

- Да-да... Вы понимаете, чем это грозит престолу? Мы молимся изо всех сил, ваше высочество, но все в руках Божьих... Правда, есть еще надежда на то, что родится сын у принцессы Изабель, но... для этого сначала нужно выдать ее высочество замуж.

- А если у нее первой родится девочка? - усмехнулся Патрик.

Марч покачал головой.

- В вашем роду, ваше высочество, на протяжении полутора десятков поколений первыми всегда рождались мальчики. И всегда право их на престол являлось правом крови и бывало доказано... мне ли говорить вам о том, какую примету вы носите на спине?

Патрик кивнул: продолжайте.

- Между прочим, ваше высочество, знаете ли вы, откуда у вас эта примета? Откуда пошло право крови и право на престол?

- В детстве я пытался это выяснить, - неохотно сказал Патрик. - Лорд Лестин рассказал мне о маге, который...

- Совершенно верно, ваше высочество. Эта история так стара, что превратилась в легенду, тем не менее, она правдива. Лет около шестисот назад - вы помните из курса истории - нашего государства не существовало как единого целого. Собственно, тогда повторилась ситуация... то есть это теперь она повторяется, а тогда возникла впервые... ну, неважно. Один из правителей не успел оставить наследника, сыновей у него было двое, причем, близнецы... - Лорд оживился, почувствовав себя на уроке. - Кто это был, не вспомните?

- Его Величество Георг Третий, - улыбнулся Патрик. - Лорд Марч, вы решили устроить мне экзамен? Так я забыл все за этот год...

- Вспоминайте, ваше высочество, - спокойно ответил Марч. - Далее, со смертью короля Георга ситуация возникла неприятная, и наследные принцы Остин и Костин страну попросту поделили - на Северную часть и Южную. А между тем, у принцев была еще сестра Альбина, которую после смерти отца братья то ли в монастырь отправили, то ли замуж выдали за одного из местных лордов, то ли... словом, следы ее терялись. Лет около двух сотен все шло мирно, а затем у правителя Северного королевства опять не оказалось детей. Совсем. Никаких. Не судьба, не получилась. Естественно, что после его кончины южане заявили о своих правах на трон. Казалось бы, чего бы проще - объединить страну и править себе мирно? Но загвоздка случилась в том, северяне правителям Юга почему-то подчиняться не захотели, заявив, что своим умом крепки. ...

- Война Севера и Юга, - вспомнил Патрик.

- Совершенно верно. Она была недолгой, но... кровопролитной. Вернее, даже не сама война, а сопротивление северян, которое они оказали уже после завоевания. Около восьми лет тянулась эта гражданская война, пока, наконец, не возникли где-то в северных лесах некие люди, объявившие себя потомками принцессы Альбины и заявившие о правах на корону. Естественно, что они встали во главе Северного Сопротивления, и, как вы помните, отвоевали-таки свою территорию обратно.

- Пока вы только пересказываете мне исторические факты, - заметил Патрик. - Все это известно давно, и... при чем здесь легенда?

- Подождите, ваше высочество. Легенда, собственно, здесь при том, что эти так называемые потомки принцессы Альбины утверждали, что муж Альбины, то есть их пра-предок, был, вообще говоря, волшебником. Понимал язык зверей и птиц, умел слышать лес и говорить с ним, мог подчинить себе - на короткое, правда, время - животных и повернуть их в свою пользу... еще там что-то он мог, я не вспомню уже. Сила его шла от леса, от земли и направлена была, в основном, на живых существ. А суть легенды была в том, что Альбина, выйдя замуж, прежде чем уехать, предсказала братьям, что страна будет благополучной до тех пор, пока цветет дерево, которое она посадила перед тем, как покинуть столицу.

- То, что росло у отца в кабинете! - воскликнул Патрик.

Марч посмотрел на него:

- Ваше высочество... неужели вы действительно не знали об этом?

- Нет, - покачал головой Патрик. - Отец ничего не рассказывал мне об этом. Ну, дерево себе и дерево... я только удивлялся, почему не в саду...

- Видимо, Его Величество собирался сделать это после того, как объявит вас наследником, - предположил Марч. - И не успел...

- Дальше, Марч, дальше...

- Дальше... И оно цвело, пока не началась вся эта катавасия с наследованием, а потом незаметно увяло и оставалось сухим, пока шла война, пока тянулось потом партизанское сопротивление Севера. Любопытно то, что когда руководители восставших заняли старый дворец - собственно, тот, в котором находится королевский двор теперь, и некто именем Виктор вошел в кабинет, принадлежавший королю Георгу, дерево вновь зацвело. Ну, а дальше вы опять-таки все знаете. Север объявил себя независимым, через пятнадцать лет умер король Левер, правитель Южного королевства - и опять-таки не оставил наследников. Ситуация, видимо, была распространенной при тогдашнем уровне детской смертности. Южане не стали долго ждать и сами попросились под руку северных соседей. Империя вновь стала единой.

- А дерево?

- А дерево цвело. Видимо, оно было чем-то вроде индикатора. Едва лишь начиналась война - притом, заметьте, не внешняя, а междуусобная - вы помните, были моменты в истории, - как дерево начинало засыхать. Только лишь восстанавливался мир - расцветало. Едва правители начинали, образно говоря, нести чушь, то есть совершать необдуманные, направленные не на благо народа, а на собственную корысть поступки, как веточки начинали вянуть. Помните голод при короле Йоргене? В летописях говорится, что тогда это дерево завяло почти полностью...

- А при чем здесь моя родинка? - спросил Патрик.

- А, да. У мужа принцессы Альбины - того самого волшебника - как раз такая родинка и была на спине. И передавалась по мужской линии из поколения в поколение. Притом, как показывала практика, все, отмеченные этой метой, бывали очень даже неплохими правителями. Если же по каким-то причинам кто-то намеревался присвоить трон в обход законной линии - на страну сваливались то недород, то война, то бунты, то еще какая напасть. Так что не нужно было даже мучиться с объявлением наследника - просто смотри и выбирай... - Марч засмеялся.

- Да-а-а, - протянул Патрик. - Вот, оказывается, что значит "право крови"...

- Да, - кивнул Марч. - Видимо тот самый ваш предок, волшебник, был и вправду волшебник. И думал прежде всего не о себе, а о других... что, наверное, не пошло ему на пользу. Люди по природе своей злы... вернее, не злы даже, а себялюбивы и эгоистичны, заботятся прежде всего о себе. И если кто-то вдруг выбивается из этого ряда, он получает вполне справедливую порцию ненависти. Увы, это факт, никак человеческую породу не красящий. Кстати, в роду Дювалей, - Марч засмеялся, - подобные случаи тоже встречались. Ваш пра-пра... словом, Его Величество Корнелий Второй у народа заслужил, если помните, прозвище Святого, а у своих министров... - он не договорил, смеясь. - Да и вы, ваше высочество...

Патрик фыркнул.

- Не знал, что я похож на предка...

- Похожи, - грустно сказал Марч. - Но дело не только в этом. Дерево в кабинете вашего батюшки...

- Засохло?

- Вянет. Уже где-то около месяца.

- Ну, дела... - покачал головой Патрик.

- Вот вам и дела, ваше высочество. Намек высказан достаточно ясно. Беззаконие творите, господа хорошие, и грозит вам в ближайшем будущем много пакостей, ежели не одумаетесь...

- И вы решили одуматься? - тихо спросил Патрик.

Марч помолчал.

- Во дворце смутно, - сказал он, наконец. - Все делают вид, что в бабкины сказки и легенды не верят, но все потихоньку опасаются неприятностей. Видите ли, среди нынешнего окружения короля уже очень мало кто знает историю настолько хорошо, чтобы делать выводы и проводить параллели. Именно поэтому я так настаивал на том, чтобы летописи именно нашей страны вы, ваше высочество, читали очень внимательно, и именно поэтому случалось у нас с вами столько недоразумений, как вы помните. История имеет обыкновение повторяться, только никто не знает, какой именно ее виток вновь случится с нами, ныне живущими. Для меня-то, отдавшего этой науке столько лет, все было достаточно очевидно, но попробуйте убедить в этом остальных! Сиюминутную выгоду, притом чаще всего свою, обязательно ставишь выше... мы же не отрываем носа от земли, чтобы взглянуть в небо и прочитать в нем то, что написано крупными буквами. А когда небо падает нам на головы, виним кого угодно - народ, короля, обстоятельства - но только не себя самих... - Марч вздохнул.

Оба они помолчали.

- Теперь вы понимаете, ваше высочество, - вновь заговорил Марч, - что я буду помогать вам в любом случае? Просто потому, что боюсь за себя и свою семью. Я не хочу, чтобы с моими детьми случилось несчастье - неважно, какое именно - голод ли, война ли, - и потому постараюсь сделать все, что в моих силах, чтобы несчастье это отвести. А если для этого нужно помогать законному королю вновь обрести трон - что ж, я буду это делать. Видите, я честен. Я ищу выгоды прежде всего для себя, а вы мне в этом - союзник и прямая надежда.

- Спасибо вам, Марч, - проговорил Патрик.

- Да за что же?

- За честность.

Марч грустно улыбнулся.

- Не меня благодарите, принц. Благодарите того вашего предка, который оставил у вас на спине метку, дающую вам право - законное право - на трон.

Они опять помолчали.

- Лорд Марч, - тихо попросил принц, - расскажите мне про отца. Как он жил... каким был после того, как мы... как нас увезли. Что он думал вообще про это все?

Марч вскочил - и зашагал по кабинету, мягко шурша войлочными туфлями. Патрик молча провожал его глазами.

- Мне сложно ответить на ваш вопрос, - признался лорд потом. - Вроде бы и виделись мы с Его Величеством каждый день - и в то же время словно не было этого. Король, - он вздохнул, - долго болел, вы это знаете, его и на суде не было. Он смог встать на ноги только поздней осенью... И вроде бы, все пошло по-прежнему, но... знаете, ваше высочество, мне тогда показалось, что Его Величество словно вычеркнул вас из своей жизни. Как будто не было у него сына, наследного принца, как будто не было ни бала, ни покушения...

- Да не нападал я на отца! - со стоном сказал Патрик. - Я под присягой это говорил и могу повторить еще сотню раз - не виноват я в его ранении, не было заговора, не было!

Марч махнул рукой.

- Мы сейчас не об этом, ваше высочество. Но понимаете... такое чувство было, словно у короля стерли память, вырвали из нее кусок. Ни словом не обмолвился он об обстоятельствах дела... будто и не пытался, задыхаясь, что-то сказать в ваше оправдание, как это было во время следствия, будто и не мучился страшными сомнениями, когда только пришел в себя...

- Отец... поверил в это? - прошептал Патрик.

- И да, и нет, - качнул головой Марч. - Умом он понимал, наверное, что факты - вещь упрямая, а вот сердцем верить не хотел. Он ведь любил вас, Патрик, очень любил. Перед самым судом, когда уже предварительно известен был приговор, Его Величество снова тяжело занемог. Он... простите, ваше высочество, он пил - много и долго. А потом, когда оправился... потом словно запер в себе это все. И стал жить так, будто сына у него никогда не было...

Патрик опустил голову.

- И, наверное, это его и убило. Король пытался еще что-то делать, но... это было уже не то. Без охоты и интереса, с одним лишь "надо", а на только "надо" далеко ли уедешь? Дела шли кое-как, но это стало для Его Величества совсем неважным. Важным оставалась лишь Изабель. В те месяцы, перед тем, как слечь совсем, король почти не отпускал от себя ее высочество, проводил с ней почти все время, слушал лишь ее одну и улыбался только ей. Часто, правда, просил позвать и младших принцесс. Не знаю, о чем говорили они с ее высочеством... Он как-то сразу стал очень одинок, постарел сильно....

- А королева? - так же тихо спросил Патрик.

Марч пожал плечами.

- Мы с Ее Величеством почти не сталкивались, вы же знаете. По моим наблюдениям, у короля с женой было лишь несколько встреч за все это время... правда, одна из них была очень, я бы сказал, громкой... их величества кричали друг на друга около часа... меня там не было, но после мне передали, что одной из фраз, которую Ее Величество кричала мужу, была: "Ты предал нашего сына, ты!". А что там случилось на самом деле, - он вздохнул, - Бог весть...

Патрик резко встал и отошел к окну, отвернулся, вглядываясь в темноту, кусая костяшки пальцев. Потом, не оборачиваясь, проговорил очень ровно:

- Спасибо вам, лорд Марч. Скажите еще, где сейчас принцесса Изабель?

- Жива и здорова, - охотно отозвался Марч. - Сегодня я видел ее, - он запнулся, - правда, мельком и заплаканной...

После паузы Марч добавил - очень тихо:

- Вы желаете узнать о матушке, ваше высочество?

- Могу ли я просить вас об одолжении, лорд Марч? - не отвечая, глухо проговорил принц.

- Все, что угодно, ваше высочество...

- Если представится случай... - Патрик невольно улыбнулся, - прошу вас, шепните принцессе, что я жив...

- О, - улыбнулся и Марч, - ее высочество будет рада безмерно. Все это время она... Да! А не передать ли те же слова виконту Дейку? Мне кажется, он тоже ждет вестей от сына...

- Ян погиб, - тихо проговорил Патрик.

Марч прикрыл глаза и помолчал какое-то время.

- Прискорбно... Это большая потеря. Примите мои соболезнования...

В кабинете вновь воцарилась тишина. Патрик все так же стоял у окна, словно пытаясь напряженно рассмотреть что-то очень важное там, снаружи. По стеклу стучал дождь, ветер мотал верхушки деревьев.

- А вы изменились, ваше высочество, - проговорил вдруг Марч грустно. - Совсем другим стали... взрослым...

- Да, наверное, - пожал плечами принц, все так же не поворачиваясь.

- Хотите еще вина?

- Нет, благодарю, - Патрик обернулся, наконец, присел на широкий подоконник. - Скажите мне, лорд Марч, как чувствует себя лорд Лестин?

Марч подумал.

- Да вроде бы хорошо. Мы с ним сцепились сегодня, правда, но... Если вы о том, не коснулась ли его эта история, то не волнуйтесь. Его положение не изменилось, вот только воспитывать, - грустная усмешка скользнула по его губам, - ему пока больше некого...

- А лорд Маркк?

Марч выпрямился и пристально взглянул на принца.

- Почему вы спрашиваете? Ох, простите, ваше высочество...

- Что с ним? - очень спокойно спросил принц.

Марч опустил голову.

- Лорд Маркк умер месяц назад...

- От чего?

- Лекари говорят - сердечный приступ.

- Понятно, - так же ровно выговорил принц. - Значит, сердечный приступ...

- Ваше высочество...

- Нет, Марч, ничего. Ничего хорошего...

- Простите мне мою дерзость, ваше высочество, - тихо сказал Марч. - Что вы знаете?

- Не больше, чем вы... Пока не больше. Марч, всего сказать я вам не имею права...

- Ваше высочество... чем я могу помочь вам - сейчас?

Патрик подумал.

- Мне нужно встретиться с лордом Лестином, - сказал он, наконец. - Разумеется, так, чтобы об этом не знал никто. Вы можете это устроить?

Марч кивнул.

- Сегодня же ночью Лестин будет знать о вашем желании встретиться с ним. И, думаю, он будет очень рад.

- И еще... лорд Марч, - неловко проговорил принц, - могу я просить вас еще об одном одолжении? Позвольте мне остаться до утра в вашем доме. Видите ли... сейчас, ночью, мне некуда идти, и боюсь, что ночная стража заподозрит во мне бродягу - и будет, собственно, права...

- Конечно, ваше высочество... Мой дом в вашем распоряжении. Никто из слуг до утра не покинет его пределы, и о вашем присутствии здесь не будет знать ни одна душа. И - простите - у вас вообще есть где укрыться?

- Увы, нет, - покачал головой Патрик. - То место, где мы остановились сейчас, все-таки слишком ненадежно, и если у вас есть возможность...

- Мы? - переспросил Марч, пристально глядя на него.

- Да, - Патрик улыбнулся. - Я не один, со мной... девушка.

Марч удивленно приподнял брови, но промолчал. Потом кивнул:

- Хорошо. Я знаю, куда вас можно спрятать.

Патрик задумчиво побарабанил пальцами по подоконнику. Летящая улыбка вдруг скользнула по его губам.

- Кстати, лорд Марч, вспоминая ваш рассказ о праве крови... интересно узнать...

- Да?

- А если меня сейчас убьют? Тогда что? В истории были прецеденты?

- Значит, у вас будет сын... - сказал Марч и улыбнулся.

- Э-э-э, - смеясь, протянул Патрик.

И замер. Лицо его дернулось и окаменело на мгновение - вспыхнули перед глазами бескровные губы Магды, шепчущие: "Мальчика хотела, светленького, красивого....".

- Что с вами, ваше высочество? - тревожно спросил Марч.

- Ничего, - глухо ответил принц. - Ничего, кроме того, что я...

Как сквозь вату он расслышал последние слова лорда:

- ... либо родится сын у принцессы Изабель - и станет наследником.

- Последнее более вероятно, - так же глухо сказал Патрик, до боли в ладонях сжимая подоконник.


* * *


Ровный, свежий ветер дул с востока, трепал подол заплатанной юбки. От торговых рядов долетал густой запах свежего, только что выпеченного хлеба, копченой грудинки, лука и яблок.

Маленький рынок в предместье столицы жил шумной и хлопотливой жизнью. Зазывно звенели голоса торговок, смешиваясь с руганью покупателей; загорелые уличные мальчишки сновали меж рядов, в суматохе подбирая и пряча упавшие с лотков яблоки и пирожки; пахло едой, пахло жизнью.

Вета втянула ноздрями воздух и вздохнула. Есть хочется...

Они с Патриком расстались недалеко от городских ворот. Ей нельзя идти с ним. Чепец с оборками бросал тень на глаза, прятал волосы, в старом крестьянском платье Вету узнать было трудно, почти невозможно, но дело даже не в этом. Случись заварушка, Патрику не нужно оглядываться на нее и беспокоиться за нее. Ей надо всего лишь знать, что он прошел в город благополучно, не попался на глаза солдатам, не показался подозрительным стражникам, не, не... Один, Патрик вполне мог смешаться с толпой; двое - уже не один.

- Если вдруг что, если меня задержат - уходи прочь, поняла? - приказал ей принц, и девушка кивнула, хотя в глубине души знала, что никогда этого не сделает. Небо, если привратная стража хоть сколько-нибудь внимательна, они наверняка заподозрят неладное в нелепом оборванце, прячущем в рукава слишком все еще заметные следы от кандальных рубцов. Господи, да будет воля Твоя...

Шепча молитвы, Вета провожала Патрика глазами - до тех пор, пока высокая его фигура не скрылась в арке ворот. Лишь тогда она облегченно вздохнула и разжала сцепленные в замок пальцы. Все. Теперь остается только ждать. Если все будет хорошо, Патрик вернется за ней. Если нет... об этом лучше не думать.

- Я должен вернуться завтра к полуночи, - тихо сказал ей Патрик на прощание. - Если до этого времени меня не будет - уходи.

- Куда? - так же тихо спросила девушка.

Патрик помолчал.

- Иди к отцу. Граф, пожалуй, единственный, кто сможет тебе помочь...

Столице уже давно было тесно внутри кольца крепостных стен, и вокруг Старого Города вырос посад - извилистые, прихотливо изогнутые улочки мастеровых, купцов средней руки и ремесленников. Селиться в "чистой" части города не всем по карману; тут, за стеной, дома пониже и победнее, и больше суеты и давки, но можно смешаться с толпой, раствориться в галдящем людском месиве. Здесь никому нет дела до дворцовых интриг, переворотов и беглых каторжников всех мастей; никто не станет кричать "Держи!" - если только у него не стянули кошелек в давке. Прохожие скользят торопливыми взглядами по лицам и пробегают мимо. Здесь - жизнь, забота о хлебе насущном...

Протискиваясь меж торговых рядов, скользя оценивающим взглядам по выставленной на прилавки снеди, Вета в очередной раз подумала, каких нелепостей полна жизнь. Зачем ее учили танцам, этикету и рисованию? Все это сейчас не имеет совершенно никакой пользы. Вот если бы она умела готовить, ее взяли бы в услужение - кухаркой, например, и не пришлось бы вот так, глотая слюну, облизываться на снедь, выставленную на прилавках. Тогда она сама бы посылала молоденьких служанок на рынок и учила бы их торговаться за пучок лука. Девушке стало смешно. И была бы она толстая, важная, с красными, загрубевшими пальцами и мозолями на пятках. И носила бы чепец с пышными, накрахмаленными оборками, и умела бы ругаться грубым голосом, и могла бы съездить по уху любому провинившемуся слуге.

Ветер переменился, от мясных рядов долетел запах свежеразделанного мяса. Вета внезапно почувствовала, как тошнота подкатила к горлу. Что это, от голода, что ли? Мутит как сильно... Ой, скорее отсюда!

Зажимая рукой рот и еле сдерживаясь, девушка быстрым шагом, наклонив голову, двинулась прочь. Мир вокруг вдруг стал шатким и неуверенными, словно на качелях. Выбравшись за пределы рынка, девушка несколько раз глубоко вздохнула. Отпустило. Перестало укачивать. Эх ты, барышня, а еще в поварихи собралась! Только на рынок тебя и посылать. Вета вытерла враз вспотевший лоб.

На земле у забора увидела она валяющиеся три небольших яблочка - кто-то, видно, обронил да не заметил. Девушка тщательно обтерла их подолом юбки и съела с наслаждением. Кисленькие...

А хлеба она так и не купила. Придется вернуться...

Стараясь обходить стороной мясные ряды, Вета дошла-таки до нужных ей торговок и купила хлеба, свежего творога и зеленого лука. Есть вдруг захотелось так сильно, что возникло желание прямо сейчас сесть где-нибудь и все сжевать самой. Она украдкой отщипнула кусочек и кинула в рот. Почему-то круглолицая немолодая женщина, предлагавшая ей молоко, как-то странно, то ли одобрительно, то ли сочувственно улыбнулась и сказала:

- Тебе за двоих есть надо, дочка, возьми, молочко-то хорошее...

Вета улыбнулась, поблагодарив смущенно и непонимающе.

Выйдя с рынка, она прижала к груди корзинку с провизией. Что дальше?

Широкая дорога, ведущая от Главных ворот, за городом превратится в королевский тракт. Вета медленно шла, загребая башмаками густую пыль.

Только теперь она осознала, как изменилась. Сколько было всего, и как по-другому смотрит она на знакомые с детства улицы. Когда-то, гуляя по нарядному центру, она морщилась от ветра, растрепавшего прическу, отворачивалась при виде бедняков, просящих милостыню на паперти. Теперь, стуча башмаками по камням мостовой, она стала проще и тверже; она хорошо понимала, каково это - не есть три дня, знала, каким свинцом ложится на плечи усталость, и самая черствая крошка хлеба казалась ей слаще заграничных лакомств.

- Поберегись! - раздался вдруг крик сзади.

Задумавшись, девушка не услышала топота копыт сзади. Кавалькада всадников мчалась по дороге, расчищая себе путь плетью. Резкий, такой знакомый свист раздался над головой, плечо ее ожег удар. Оглохшая, ослепшая от тяжелой ярости, девушка упала в пыль, едва не под ноги проскакавшим мимо господам - только и успела рассмотреть шитые золотом плащи и попоны лошадей.

- Чтоб вас! - выкрикнула она с яростью, поднявшись на колени, схватила с дороги камень, неумело и недалеко швырнула его вслед кавалькаде. И расплакалась от обиды - горько, со всхлипами, совсем по-детски.

- Полно тебе, - сказал негромкий голос рядом. - Нашла из-за чего убиваться. Вставай-ка давай...

Вета подняла голову. Сухонькая, крепенькая старушка протягивала ей морщинистую руку, запавшие глаза смотрели со старческого лица устало и по-доброму.

- Вставай, - повторила старушка. - Не зашиблась? Пойдем-ка ко мне...

Девушка медленно поднялась, потопала ногами, проверяя, цела ли. Внутри все дрожало. Она подняла откатившуюся корзинку, собрала раскиданные по пыльной улице нехитрые продукты. Снова навернулись слезы - так вдруг жаль стало себя, так обидно... а ведь среди тех, кто проскакал мимо, не глядя, мог быть ее отец...

Они прошли переулком и свернули к воротам небольшого, опрятного домика. Пока старуха отпирала калитку, Вета прислонилась к забору - снова закружилась голова. Да что же это с ней сегодня?

- Чего ты? - спутница и неожиданная спасительница заметила внезапную ее бледность.

- Голова кружится...

Старушка хмыкнула, потянула ее за руку.

- Зайди, не бойся...

Домик оказался маленьким, очень чистым и довольно бедным. Крошечная кухонька, небольшие две комнаты, пол устлан домоткаными половичками, цветы на окнах, тишина. Вета глубоко и прерывисто вздохнула - от зависти. Поселиться бы в таком... и жить - тихо и спокойно, не вздрагивая по ночам от каждого шороха, любить друг друга на деревянной кровати, рожать детей, утром провожать единственного на свете мужчину в кузницу... или в мастерскую... "Во дворец", - горько вздохнула девушка. Знала, за кем шла...

- Сядь... - старушка толкнула ее на деревянную скамью. - Пить хочешь?

- Да...

Вета с жадностью выпила две большие кружки.

- Спасибо вам, - сказала она, отдышавшись.

- Да не за чего, - старуха махнула рукой. - Ты кто такая, под ноги проезжим кидаешься? Не здешняя, что ли? Зовут как?

- Не здешняя... - подумав, ответила девушка. - Я задумалась...

- Вона, задумалась, - старушка хитро глянула на нее. - Так задумалась, что дороги не видишь? Тебе теперь осторожной быть надо... о себе не думаешь - о нем подумай...

- О ком? - удивилась Вета, чувствуя, как внутри растет холодок. Эта бабка что-то знает? Или о чем-то догадывается?

- Да ты что? - теперь уже удивилась бабка. - Сама не знаешь?

Она пристально посмотрела на девушку и задала несколько вопросов, на которые Вета ответила, чувствуя, как пылают от смущения щеки, встала и отошла к окошку.

- О чем и речь, - заключила старушка. - Скоро нянчить будешь... ясно - впервой все в новинку. Ну да, Бог даст, все хорошо кончится, ты молодая, здоровая, видно... только под ноги теперь смотри...

Наступила пауза. Вета, наконец, все поняла.

- О Господи! - выдохнула девушка и села мимо лавки.

А бабка смотрела на нее и мелко-мелко смеялась.

- Молодая ты, неопытная, - сказала она, наконец. - Муж-то, поди, рад будет...

А Вета повторяла, как заведенная, одно и то же:

- Не может быть... не может быть...


Она вышла от неожиданной своей спасительницы совершенно оглушенная. Брела, не видя дороги, сама не зная, куда. Вышла на маленькую площадь с фонтаном, села на забор и задумалась.

Вот чего она совершенно не ожидала! Или ожидала? Или все-таки хотела, мечтала об этом где-то в глубине души... так глубоко, что сама не догадывалась? Маленький мальчик, повторение самого любимого на свете человека... или девочка с мягкими волосами, похожая на нее... крошечные ручки, маленькие глазки... о Господи, как же это некстати!

Что она будет делать теперь? Бог весть, сколько времени продлится их путешествие; а если малыш родится и их постигнет неудача? И... и где рожать? Это случится только весной, время еще есть, но... но что она станет с ним делать, с крошечным, где они будут жить?

Внезапно Вета вспомнила Магду, горячечный ее шепот на узком топчане: "Мальчика хотела... светленького...", темные сгустки крови, выходящие из нее. Нет, нет, никогда! И мысли такой не допустить! Ее ребенок будет жить, будет! И для этого нужно выжить самой...

И что сказать Патрику, как сказать?

Ни минуты не сомневаясь в своем решении, Вета не знала, как, и что, и когда рассказать тому, кто станет малышу отцом. Она не сомневалась в его радости и признании, но понимала, как отяготит это известие его жизнь. В том деле, на которое он шел, ему нужны все силы и вся решимость, а связать его сейчас этим известием не будет ли погубить? И решила - подожду... Потом, попозже...

Девушка снова горько расплакалась. Новость настолько ошарашила ее... а ведь подозревала, наверное, сама знала, только отбрасывая эту мысль, словно защищаясь... Есть хочется - в последний год ей всегда хочется есть. Задержка - жара, дорога, бывает. А оно вот как оказалось...

Если бы можно было сейчас уткнуться в теплое мамино плечо, спросить совета! Мама! А ведь скоро она сама может стать мамой... да что там - может стать, станет обязательно! И должна быть сильной, чтобы к ней прислонился тот крошечный, который обязательно будет, будет!

Голова кружилась от вороха мыслей. Нет рядом Патрика, не к кому прижаться и все рассказать. Он погладил бы ее по голове и сказал бы: "А как мы его назовем?". Погладит, да, погладит обязательно, когда она вернется...

Вета подняла голову и вытерла мокрые щеки. Вечерело, тени удлинились, солнце палило уже не так сильно. Уставшие ноги ныли, и внезапно она почувствовала тяжелую усталость. Вот бы лечь сейчас - дома, в свою постель, под чистые простыни... и спать, спать, спать...

"Замените сном еду", - вспомнила она Джара и засмеялась сквозь непросохшие слезы. Надо бы, наверное, все-таки пообедать...

Она жевала хлеб, заедала его творогом и смотрела на воробьев, прыгающих в пыли. Все будет хорошо...

Еще долго девушка ходила по улицам, рассматривала спешащих по своим делам прохожих, вслушивалась в разговоры, стоя у дверей лавочек, мастерских, толкаясь в торговых рядах. Люди говорили много и о разном, но того, что ей нужно было, Вета почти не слышала. Какая разница обывателю, кто нынче у власти? Лишь бы цены на соль и спички не поднялись, лишь бы можно было спокойно спать ночью, не опасаясь, что ворвутся страшные люди с алебардами и уведут, оторвут от плачущей жены, детей, лишь бы жить и знать, что каленым железом выжгут воров и убийц и защитят тех, кто честно работает... Не все ли равно, кто будет делать это?

Потом она услышала из распахнутой двери кабака веселую и злую песенку. И вздрогнула, услышав имя принца, прислушалась. А потом грустно усмехнулась. Если бы да кабы... впрочем, ждать осталось недолго. Надо будет запомнить - и рассказать Патрику, пусть посмеется.


* * *


Монастырь святой Жанны - самый большой из всех, действующих в Западном пределе - имел двое ворот - парадные и черные. Первые предназначались для дел монастырских, вторые уже много лет являлись излюбленным местом для встреч влюбленных, дуэлянтов и шпионов - всех тех, кому нужны были тишина, уединение и отсутствие лишних глаз и ушей. Заросшую кустарником аллею - подступы к монастырю - обступали раскидистые вязы, защищавшие от чужих глаз надежнее любых стражей. Монашки пользовались, конечно, этой калиткой для своих нужд, но для закутанных в плащи фигур со шпагами имелась тропинка, уводящая от аллеи в глубину заброшенного парка, к развалинам беседки, к заросшему тиной озеру с обрывистыми, изрытыми оврагами берегами. Этот неухоженный кусочек дикой природы на окраине столицы словно нарочно был оставлен властьдержащими для тайных встреч.

Принц выглянул из развалин беседки. Солнце поднялось еще невысоко, ночь была холодной, но озноб, колотивший его, вызван был совсем не холодком. Он пришел сюда раньше условленного времени, и оснований для волнения пока не было, но сердце колотилось гулко и тревожно. Патрик опасался не засады, не того, что его попытаются взять силой. Он боялся того, что тот, кто назначил ему свидание в этот ранний час, не придет.

Топот копыт по утоптанной земле разнесся по пустынному парку, и Патрик отступил вглубь, выхватывая шпагу из ножен. В нескольких шагах от беседки остановился всадник - капюшон серого плаща скрывал лицо, спешился, примотал поводья к вязу. Огляделся кругом и откинул капюшон.

- Лорд Лестин... - позвал Патрик, опуская клинок и выходя.

У крепкого, кряжистого Лестина в бороде прибавилось седины, и запавшие глаза теперь окружила сетка морщин, более глубокая, чем раньше. Но светились эти глаза прежним ласковым блеском, и улыбка блуждала в бороде, и показалось на мгновение, что все вернулось - все проблемы разрешимы, все можно поправить и на все вопросы получить ответ, потому что рядом - вот он, учитель, наставник, мудрый и опытный, знающий, как будет правильнее и лучше.

- Лорд Лестин... - повторил Патрик, бросил шпагу в ножны - и кинулся к нему. Обнял, вцепился - и замер.

- Мой мальчик... - у Лестина дрожали руки, он стискивал плечи принца, гладил его по волосам. Никогда прежде ни тот, ни другой не допускали подобных вольностей, но что-то, наверное, изменилось за этот год. Патрик отстранился слегка, взглянул в глаза лорда.

- Мой лорд Лестин... как же я рад вас видеть!

- И я тоже, принц, - лорд разжал объятия. - Как я рад, что вы живы, вы не представляете!

Несколько мгновений они молчали, глядя друг на друга. Патрик все пытался сдержать улыбку радости, но губы разъезжались совсем по-детски.

- К делу, мой принц, - Лестин, не выпуская руки Патрика, отошел в тень старого вяза и огляделся. - У меня мало времени, ваше высочество, простите... за несколько минут до моего ухода прибыл гонец из дворца; зачем я нужен там в такую рань - ума не приложу. Едва удалось отговориться, но никто не должен знать, что я был здесь сегодня. Мне нужно кое-что сказать вам...

- Лорд Лестин... Я понимаю, что вопрос глупый, но я не могу не задать его. Вы верите мне?

- Я бы не пришел сюда, если бы не верил вам, мой принц, - ласково ответил Лестин. - Я всегда вам верил, всегда. И мне так много нужно рассказать вам, но об этом после... Патрик, мы очень виноваты перед вами за такую неудачную помощь, но это не наша вина. То, что вас не остановили в пути, большая удача...

- Да! - с лица принца слетела улыбка. - Всюду, где мы могли получить помощь, нас ожидали либо засада, либо... словом, неприятности. Видимо, это не случайность?

Лестин помрачнел.

- Маркк подставился... причем, очень неудачно и крупно. Один из его людей оказался куплен и работал на Гайцберга. Мне ничего не оставалось делать, как отойти в сторону... чтобы иметь хоть какую-то возможность действий, чтобы остаться в доверии у лорда-регента и иметь возможность помогать вам теперь. Я был связан по рукам и ногам и... - он помолчал и тихо закончил, - я правда ничем не мог ему помочь. К сожалению, он умер... сердце не выдержало. Умер под следствием.

Опять навалилась тишина. Ветер шелестел листвой, трепал плащи и волосы.

- Патрик... - Лестин порылся за пазухой, достал узкий конверт из плотной желтоватой бумаги и протянул ему. - Я обещал Его Величеству передать это вам лично, из рук в руки. А теперь простите - я должен уйти. Мы обязательно встретимся с вами, мой принц, но только не сегодня и в другом месте.

- Что это? - тихо спросил принц, глядя на конверт. Знакомым, до боли в сердце знакомым почерком было написано на нем всего одно слово: "Патрику".

- Прочитайте - и увидите. И еще... обещайте мне, ваше высочество, одну вещь...

- Какую?

- Что вы не станете делать поспешных шагов, когда дочитаете письмо до конца. Что вы дождетесь встречи со мной, и мы подумаем, что и в какой последовательности будем делать. Вы нужны нам, вы нужны своей стране... и, как вы догадываетесь, нужны живым. Вы обещаете мне?

- Вы знаете, что в этом письме? - спросил Патрик, пристально глядя ему в лицо.

- Я не читал его, ваше высочество. Но Его Величество доверил мне его содержание... и не только это, а много что еще. Поэтому я и прошу вас - пока затаитесь и ждите. Я вам все расскажу, обещаю. Кроме того, мой принц, считаю своим долгом предупредить вас. Вас ищут. Ищут всюду, очень тщательно. Я уверен, лорд-регент уже знает, что вы в столице. Не делайте глупостей, за вами могут следить, и не исключено, что герцогу уже известно и о нашей встрече тоже. Будьте осторожны.

Патрик улыбнулся.

- Не беспокойтесь за меня, лорд Лестин. Я буду осторожен. Я буду очень осторожен.

- Ваше высочество, - лорд очень серьезно смотрел на него. - Вы, должно быть, не вполне представляете себе свое положение. Поймите же - вас ищут. А если Гайцберг хочет найти кого-то, ему это, как правило, удается. Вы же, кажется, делаете все, чтобы облегчить работу тайной полиции. Разгуливаете по городу один, в открытую. Являетесь к лорду Марчу - а ведь за его домом могла быть слежка. Приходите - опять же один - на встречу со мной - а мало ли кого могли вы найти здесь вместо меня, мало ли кому я мог рассказать о вас... Не слишком ли много глупостей? Поймите, мой принц, - Лестин положил руку ему на плечо, - вы сейчас не имеете права на ошибку. Иначе все окажется зря. Напрасную жертву принес лорд Маркк, который пытался помочь вам. Напрасной окажется... напрасным будет все, что хотел сделать ваш отец. Останьтесь живым, Патрик, будьте осторожны.

- Лорд Лестин... - проговорил глухо Патрик. - Когда я пришел в дом Марча, мне некого было просить о помощи. Я знаю, что рисковал, но... мне некому было довериться - просто потому, что я не знал, кто остался мне верен... кто верит мне, в конце концов. А идти к вам - после всего, что с нами было, - я боялся, что вы... что с вами тоже случилось беда. Благодарение Богу, что вы остались на свободе.

Большие часы над главным входом гулко пробили восемь раз.

- Я вынужден откланяться. Ваше высочество, сегодня вечером или завтра мы увидимся - и тогда спокойно и подробно поговорим обо всем. Впрочем, вы многое узнаете из этого письма, но... у нас еще будет время, обещаю вам.


На набережной в этот час было пусто. Редкие прохожие спешили по своим делам, не глядя по сторонам, и никто не обращал внимания на одинокую фигуру, стоящую у перил. Поднявшийся ветер морщил серую воду, гнал белые барашки по волнам. Патрик спустился к самой воде, сел на ступени. Нужно вернуться к Марчу и там, в тишине и безопасности, спокойно прочитать письмо. Но плотная, чуть шероховатая бумага обжигала пальцы. Принц поколебался - и медленно развернул сложенные втрое листы.

Горло перехватило спазмом - он узнал почерк отца. Ударило по глазам: "Патрик, мальчик мой...." Размашистые, изящные строчки, брызги чернил с пера, длинные хвостики букв "у" и "в"... родной глуховатый голос слышится с этих страниц. Принц всматривался в строчки, но буквы расплывались, таяли, а на страницах расползались капли - кажется, начинался дождь. Он поспешно отер глаза...

"Патрик, мальчик мой светлый, любимый сын!

Я очень виноват перед тобой. Надеюсь, что ты поймешь и простишь меня, когда узнаешь все. Быть может, ты решишь, что сделанное мною не подлежит оправданию. Но я сейчас не вижу для тебя и для себя иного выхода.

Сразу к главному - я ни на минуту не поверил в твою вину, не усомнился в твоей непричастности к этому заговору. Глупо и смешно было думать иначе - я знаю тебя и знаю, каким ты был, какой есть и каким станешь. Мой сын не смог бы, никогда не смог бы поднять на меня руку. Ты спросишь - зачем же тогда нужен был весь этот спектакль, и следствие, и суд, и ссылка. Я объясню. Но прежде - прости меня за все, что пришлось тебе - и вам всем - пережить. Так было нужно. Это было необходимо.

Я знаю, о чем ты собирался рассказать мне. И давно это знал, но у меня не было доказательств. Этот заговор, это злосчастное покушение не на меня было, Патрик, - на тебя. И оно - не первое. Еще два мы раскрыли сразу - одно два года назад, второе - прошлой зимой, очень тихо и быстро, и виновные очень незаметно исчезли из дворца и из твоей жизни. Думаю, тебе не нужно объяснять, почему тебя не хотели и по-прежнему не хотят видеть во дворце и на троне. Ты - неудобен. Слишком честный, слишком справедливый, слишком независимый. Это хорошо для страны и для народа, но совсем не хорошо для тех, кто пытается этим народом управлять. Ты понимаешь, о чем я? История со Стейфом стала последней каплей, и я понял, что третья попытка может получиться успешной, и даже моих сил не хватит, чтобы защитить и уберечь тебя от смерти. А я слишком тебя люблю и слишком хочу видеть тебя живым. И я решил подыграть тем, кто хотел тебя устранить.

Да, я сделал вид, что поверил в твое покушение. Клянусь, я ни на минуту не усомнился в твоей невиновности - как раз потому, что своего сына узнал бы из тысячи других, даже под маской, даже в темноте. Я знаю твое дыхание, твою походку, твои жесты. Но я разыграл и свой "праведный" гнев, и суд, и вашу ссылку - потому, что хотел вывести тебя из-под удара. Наследный принц опасен многим. Принц, лишенный прав на престол, лишенный всех привилегий и власти, никому не нужен, и его можно оставить в живых. Это был единственный шанс спасти тебя. Тебя - и многих из твоих друзей.

Мне было очень тяжело... Смотреть в глаза тебе, королеве, лордам... дочери, наконец, - всем тем, кто уверял меня, что ты не виноват, и знать при этом, что ты не виноват, но делать вид, держать лицо, не давая ни малейшего повода для сомнений. Играть роль разгневанного короля у меня получалось лучше всего, и все эти недели я боялся лишь одного - что мне не поверят. Нет, обошлось. Стража у двери твоей камеры состояла из проверенных, верных мне людей, и они не допустили бы, конечно, ни отравления, ни удара кинжалом ночью, но я не хотел рисковать. Представляю, что пережил ты за все это время. Нельзя было ни о чем рассказать тебе, нельзя, иначе ты не смог бы вести себя естественно или - что еще хуже - отказался бы участвовать в этом, я же тебя знаю. Но я сделал все, чтобы следствие было как можно более коротким и формальным, чтобы не мучить тебя неизвестностью.

Ваша ссылка... я должен был показать - ты мне больше никто, я бросаю тебя на произвол судьбы и мне все равно, что с тобой будет. Именно поэтому и только поэтому я выбрал для тебя и для виконта Дейка такое страшное место - нужно было убедить всех, что ты теперь никто, ты каторжник вне закона. Разумеется, я сделал все, чтобы обезопасить вас как можно более тщательно. Майор Штаббс - мой старый должник, но он еще и человек чести. Ему я смог доверить вас. Конечно, риск оставался, да и невозможно было обойтись без него. Но я надеялся на тебя, Патрик, на твое умение ладить с людьми и притягивать их к себе, на твою доброту и благоразумие. Очень надеюсь, что все пережитое не ожесточило тебя так, чтобы полностью уничтожить доверие к людям и благородство. Все это время я регулярно получал отчеты от коменданта и знаю... знаю хотя бы то, что ты - жив. А большего мне пока и не надо.

Мне осталось жить совсем недолго. Пара месяцев, вряд ли больше. Лекари даже не скрывают этого, да и что толку скрывать - я сам все знаю. Трон должен перейти к Августу, это единственный потомок рода Дювалей, способный его занять. Разумеется, это предполагает регентство; разумеется, имя лорда-регента должен назвать я. А я этого не сделаю. И если ты успеешь добраться до столицы в суматохе безвластия, тебе будет проще предъявить права на корону.

Указ о возвращении тебе всех прав, титула и права на трон уже написан, скреплен моей личной печатью и подписью и хранится в моем тайнике в кабинете. Ты знаешь, где это. Код - слово "верность". Бумаги, касающиеся всех остальных, тоже там. Надеюсь, с этим не будет особых проблем. Лорд Лестин знает все и во всем тебе поможет. Ему можно верить безоговорочно; на самом деле, верить можно многим, беда лишь в том, что я не знаю, что изменится со времени моей смерти. Но даже это не столь важно. Важно лишь то, чтобы ты выстоял, не сломался, не потерял сил и веры в себя. Ты справишься, я верю. Ты сильный, мой мальчик, ты ведь мой сын и потомок рода Дювалей. И ты не один - с тобой друг, которому я доверяю тебя, которому я верю... Твой Ян - славный юноша, он станет тебе поддержкой и опорой трону.

Вот, наверное, и все. Очень не хочется расставаться с тобой, малыш, но не стоит затягивать прощание. Я очень люблю тебя и верю в тебя. Ты станешь хорошим королем и достойным правителем. Надеюсь, я научил тебя всему, что нужно. Прощай, мой мальчик, и вспоминай меня. И береги мать и сестер.

Твой отец,

Карл III Дюваль".


* * *


Ты не имеешь права погибнуть...

Вот когда в полной мере он осознал эти слова. Умом понимал и раньше - ты не имеешь права на ошибку, ты не имеешь права погибнуть, ты отвечаешь за. За. За тех, кто. А они - они теперь требуют ответа.

Они встали рядом - невидимые, нездешние тени. Обступили и смотрят в лицо - пристально и внимательно, серьезно и открыто. И губы их шепчут - много раз - одно и то же. Ты не имеешь права погибнуть.

Потому что иначе - за что погибли мы?

А они погибали за то, чтобы выжил ты. За то, чтобы дошел, добрался, сумел, успел, сделал. За то, чтобы ты жил. И если теперь ты по глупости или беспечности подставишься - выйдет, что все было зря. И они зря погибали за тебя.

И ты обесценишь эти потери.

А потому ведь себя осторожно, мальчик. И не делай глупостей. Ты нужен им, мертвым. Ты нужен им - живой.

Патрик горько усмехнулся. Ему много раз говорили о том, что значит для государства его жизнь в условных единицах. Но никогда - вот так, поступками, а не словами, улыбками на бледных лицах и пристальным взглядом родных глаз. Сколько же потребовалось смертей, чтобы до него, идиота, наконец дошло это?

Простите меня. Магда, Ян, Джар, Жанна и остальные тринадцать... как много нужно было мне потерять, чтобы понять простую истину. Я не могу больше ошибаться.

Ветер трепал волосы, сдувал с щек капли - накрапывал дождь.

Патрик бросил мимолетный взгляд на возвышавшуюся на холме громаду дворца и зашагал по узенькой улочке.


* * *


Маленький серый человек в неприметном плаще терпеливо сидел на ветке огромного вяза и, не отрываясь, смотрел на окна маленькой охотничьей хижины в глубине леса. Он сидел так уже много часов, и Бог весть сколько предстояло сидеть еще. Он ждал - терпеливо, старательно. Он отрабатывал мешочек с золотом, который уже совсем скоро будет позвякивать у него в кармане.

Прошлую ночь маленький серый человек не спал, следя за окнами богатого особняка в центре столицы - особняка, принадлежавшего лорду Марчу. Сменяясь поочередно, они по четверо наблюдали за этим домом уже вторую неделю, все чаще приходя к выводу, что дело это пустое. Но лишь вчера вечером, в уже сгустившихся сентябрьских сумерках постучался в дверь высокий незнакомец, закутанный в черный поношенный плащ. Серый человек встрепенулся - это мог быть тот, кого они ждали. Впрочем, мог и не быть... и напарник его отправился с докладом, а сам человек остался - ждать, прячась в тени раскидистых деревьев на другой стороне улицы.

Странный незнакомец так больше и не появился, не вышел - ни в ту ночь, ни утром. "Упустили", - понял серый человек, когда по утренней улице засновали первые прохожие. В самом деле, не сквозь землю же он провалился? Вернувшийся напарник принес приказ - ждать. И они ждали, провожая глазами всех выходящих из дома.

Когда после полудня с черного хода вышел обыкновенной внешности слуга, серый человек лишь лениво посмотрел ему вслед. И страшно удивился, увидев, с какой поспешностью машет ему из окна дома тот, чьего знака они ожидали.

Маленький серый человек с напарником выждали несколько минут - и с равнодушным, скучающим видом двинулись вслед за слугой. Двое оставшихся их товарищей проводили их взглядами.

Слуга шел не быстро, но и не медленно, посматривая по сторонам, лузгая семечки. На рынке купил у торговки пирожков и яблок, поболтал с хорошенькой торговкой. Не петляя, он шел по улицам города - вниз, к городским воротам, и дальше, дальше, через посад, мимо убогих хибарок бедняков, - к королевскому тракту. Следить за ним было довольно легко в городской толчее, но когда последние дома остались позади, пришлось сбавить шаг. Впрочем, слуга и не оглядывался - видимо, и не подозревал, что его ведут.

Вокруг замелькали поля и ухоженные рощи частных владений. Тот, за кем они шли, свернул на одну из дорожек и едва не пропал из виду, скрывшись за деревьями.

- Поместье графа Радича, - шепнул маленькому человеку его напарник.

В лесу следить стало сложнее, начинали сгущаться сумерки. Слуга шел быстро, но не очень уверенно - видимо, никогда здесь не был, а дорогу ему просто объяснили. Несколько раз останавливался и, переводя дух, долго оглядывался, пытаясь понять, правильно ли идет. Было душно; маленький серый человек вытирал пот со лба и про себя матерился.

Наконец, в глубине леса показался дом - небольшой, скромный; похоже, охотничий домик. Серый человек с напарником притаились, держа цель в пределах видимости. С виду домик казалась заброшенной и безлюдной. Но слуга уверенно поднялся на крыльцо и постучал - несколько раз, сложным перестуком. Дверь отворилась почти сразу.

До слуха серого человека долетел испуганный женский вскрик, который, впрочем, тут же смолк - что-то тихо сказал слуга. Он достал из-за пазухи и протянул стоящей на пороге невысокой, худой девушке в старом крестьянском платье бумажный конверт и что-то маленькое, сверкнувшее в последнем луче солнца. Серый человек вгляделся: что бы это могло быть?

Девушка кивнула и разорвала конверт. Маленькому серому человеку показалось, что он слышит ее учащенное дыхание. Торопливо пробежав глазами бумажный лист, девушка заулыбалась и снова что-то сказала слуге. Тот поклонился - и, развернувшись, торопливо сбежал с крыльца.

Маленький человек с напарником отступили еще глубже в тень.

- Ты - здесь, я - за ним, - прошипел в ухо напарник и змеей скользнул следом за слугой, скрылся в высокой траве.

Почти сутки серый человек наблюдает за охотничьим домом в глубине владений графа Радича. Вечером девушка несколько раз выходила на крыльцо, стояла, глядя в небо. Когда совсем стемнело, она не стала зажигать огня, но долго сидела на ступеньках, обхватив руками колени, а потом, едва поднялась луна, зябко поежилась и ушла в дом.

Солнце стояло уже высоко, когда напарник маленького серого человека вернулся с приказом - ждать.


* * *


Самое страшное на свете - неизвестность; это ощутила Вета на себе в те невероятно длинные сутки, когда ждала Патрика - каждую минуту страшась подумать о самом худшем. Повторяла, как заклинание, - он не может погибнуть, не может. Время тянулось, тянулось тягуче, как прокисшее варенье. Он вернется. Обязательно.

Читая принесенное ей письмо, она чувствовала, как сползает с души тяжесть, и готова была расцеловать слугу. Кольцо с рубином - то самое, данное им когда-то Крэйлом - гарантия того, что происходящая с ней радость не обманна. Патрик жив. Все хорошо. Он не успел сделать все, что нужно, до вечера и попросил лорда Марча отправить ей весточку. Следующим вечером он вернется и заберет ее, и им уже ничего-ничего не будет грозить. Осталось потерпеть какие-то сутки.

Вот теперь точно все стало хорошо. Вета уснула безмятежно и сладко, едва коснувшись головой подушки.

Утром солнце засияло на чисто вымытом небе, родной, с детства знакомый лес наполнился всеми своими звуками и запахами. Теперь - только ждать, да и ждать-то осталось недолго - до вечера... Девушка мурлыкала под нос нехитрую песенку; нашла на подоконнике забытую ею в прежние счастливые дни вышивку - диванную подушку с яркими маками - и решила закончить. Долго-долго сновала игла по канве, повторяя придуманный когда-то узор.

Когда вытянулись на траве послеполуденные тени, Вета оторвалась от рукоделия...

И подумала, что совсем рядом, в каких-то нескольких милях - родной дом...

Сколько идти до усадьбы? Часа полтора, ну два от силы... Там... там дом. Там можно будет увидеть маму... если спрятаться за деревьями - пусть в окно, пусть издалека... только бы увидеть, что жива и здорова, что все в порядке... только смотреть, не окликая. Там можно будет пробраться в кухню через черный ход и утянуть краюшку хлеба... Она вернется до темноты... она не будет рисковать. Только посмотреть... только увидеть, что у них все хорошо и спокойно. И даже если родителей здесь нет, все равно - незримое их присутствие - как теплая, ласковая рука матери, гладящая по щеке...


Укрывшись в тени старых вязов, долго-долго смотрела Вета на распахнутые окна поместья. Первое, что бросилось ей в глаза, была черная лента над входом - такие вешались обычно в знак траура. Она опустила глаза. Прошел почти год, а семья все еще носит траур по погибшей дочери. Сердце Веты уколола игла раскаяния. Могла ли она думать, сколько горя принесет ее родным ее безрассудный поступок? Впрочем, что толку вспоминать и охать. Случись вернуть тот осенний день на проклятой станции - она все равно бы ничего не изменила...

Желтый лист, плавно кружась в воздухе, спланировал ей на рукав, и Вета очнулась. Нужно торопиться, чтобы успеть вернуться до темноты. Она тряхнула головой и, широким кругом огибая дом, пошла к черному входу. В кабинете отца можно найти деньги, которые теперь так нужны ей, нужны им. И это не будет воровством - разве отец пожалеет монет для дочери? И если ей повезет, она сможет пройти в свою комнату... хотя бы башмаки или гребень можно унести с собой. И найти платье... несколько ее девичьих нарядов должны храниться здесь, в поместье!

Несмотря на тишину в усадьбе, дом, в отличие от охотничьего, выглядел обитаемым. И Вета опасалась столкнуться нос к носу с отцом. Она сама не знала, чего боится больше - встретить его или все-таки разминуться. Умом понимая, что встреча эта не принесет ни ей, ни ему ничего, кроме боли и потрясения, сердцем она отчаянно желала хоть на мгновение увидеть его. Хотя издалека, хоть мельком... увидеть, удостовериться, что он жив и здоров, что его не сломило известие о смерти дочери, что у него все хорошо и заговор не ударил по нему, как мог бы ударить по отцу государственной преступницы.

А встречи с матерью Вета боялась. Боялась, что не выдержит и бросится к ней на шею, не сможет затаиться в стороне, расплачется, обнимая родные плечи. Как, должно быть, постарела мама! Как, наверное, ударила по ним вся эта история...

Дверь черного входа, по обыкновению, была отперта, и Вета без помех проскользнула в дом. Была, конечно, вероятность столкнуться с кем-нибудь из слуг, но Вета от души надеялась, что никто не признает в ней молодую госпожу, скажут лишь - бродяжка, да и только. Обветренная и загоревшая, в старом крестьянском платье - разве такой она была прежде; эти загрубевшие пальцы никогда не могли принадлежать той капризной, изящной барышне. Иветта умерла, ее нет больше...

В доме было тихо. Прохладный ветерок покачивал шелковые занавеси на окнах, нагретый солнцем деревянный пол, как всегда, неслышно скользил под ногами. Из кухни чуть тянуло запахом свежего хлеба, доносился голос кухарки, ругавшейся на кого-то из поварят. Вета сняла башмаки, чтобы не стучать ими, и бесшумно прокралась по коридору к кабинету отца. Чуть задержалась на лестнице, ведущей на второй этаж, погладила кончиками пальцев напольную вазу с белыми гвоздиками. Тяжелые складки штор на высоком окне чуть слышно колыхнулись. Родной дом помнил ее.

И - тишина, какая тишина. Чисто, пусто, тихо. Такое ощущение, что в доме покойник - приглушены все шумы; даже слуги, кажется, ходят на цыпочках. Или просто все в городе и здесь нет никого из господ?

Вета подошла к кабинету отца, потянула тяжелую дверь. О Боже, не заперто! Отец всегда запирал кабинет, если уезжал, а значит, он здесь. Она прислушалась. Тихо - ни звука шагов, ни шелеста бумаг, ни приглушенного ворчливого бормотанья. Девушка осторожно заглянула в образовавшуюся щель, а потом глубоко вздохнула, скользнула внутрь и притворила створы.

Все в кабинете осталось таким же, как помнила она, кроме траурных лент, обвивавших оконный карниз. Дубовый стол с ворохом бумаг на нем, массивный чернильный прибор... в детстве она любила играть лодочкой пресс-папье. Ровный строй перьев и карандашей... все строго, аккуратно, четко. Тяжелое кресло у стены... где то счастливое время, когда она могла забраться в объятия этого гиганта с ногами и нырнуть в интересную книжку? Вышивки матери на стене... странно, а вот это новое, зачем отец повесил их сюда? И - девушка замерла - огромный, почти в полстены, портрет ее самой над столом отца.

Несколько мгновений Вета разглядывала себя, словно в зеркало. Неужели она была такая? Вот эта беспечная, беззаботная девочка, хохочущая радостно и открыто. К горлу подкатил ком. Как, должно быть, убивался отец...


Мимо двери в коридоре протопали шаги, и девушка вздрогнула, опомнилась. За окном простучали колеса - карета подъехала к дому. Неужели родители? Не забывать, зачем она здесь! Вета насухо вытерла щеки ладонями и шагнула к письменному столу. Она знала, где граф мог хранить деньги. Заветная шкатулка действительно была полна золотых монет и ассигнаций. Поколебавшись, девушка высыпала больше половины монет и два десятка бумажных купюр, тщательно увязала их в валявшийся рядом носовой платок. Отец поймет и простит. А им с принцем без этих денег придется очень тяжко. Она окинула взглядом комнату, раздумывая, что еще можно взять с собой, что могло бы им пригодиться... Как хотелось бы взять с собой хоть несколько книжек! Или вот эту мамину вышивку с корабликом, это ее любимая была когда-то. Или отцовский портсигар... просто для того, чтобы гладить его пальцами и вспоминать дом. Или...

Насупившись, Вета сняла со стены два фамильных кинжала с золотой инкрустацией. Пригодится. Она знала, что пропажи хватятся быстро, но кто подумает на нее? Вета Радич мертва, а в дом просто залезли воры.

Застучали за дверью шаги, заскрежетал ключ в замке. Вета вздрогнула и огляделась затравленно. Сейчас ее увидят! Куда же спрятаться? Стрелой метнулась она к окошку и, рывком отодвинув тяжелую портьеру, притаилась за ней.

- Да тут открыто! - раздался голос. - Слышь, Пьетро, открыто здесь!

- Господин граф приказал вина в кабинет и распорядиться насчет ужина на три персоны, - заговорил другой голос, и Вета узнала в нем дворецкого. - У нас сегодня гости...

- Два кресла сюда надо принести... и подсвечников побольше...

Переговариваясь негромко, слуги таскали кресла, ставили свечи в высокие подсвечники. Потом все стихло. Девушка перевела дыхание. Пока не поздно, нужно бежать отсюда. Иначе, увидев отца, она уже никуда, никуда не сможет уйти...

Дверь снова распахнулась. Вета замерла за портьерой. Шаги отца она узнала бы из тысячи.

- Прошу садиться, господа, - раздался глуховатый голос отца.

Заскрипели кресла под весом грузных фигур, зазвенели бокалы, в которых наливали вино. Вета закусила губу. Отец... Как постарел он, как постарел! Даже голос стал другим - тяжелым, явно больным и усталым, надтреснутым.

И тут она услышала надменный бас, от которого сжалось сердце:

- Господин Радич, мы не стали бы вас беспокоить в такое время, но вы сами желали этой встречи...

- Да, господа, - отец заворочался в кресле.

- Прежде всего, - продолжал Гайцберг, - позвольте выразить вам соболезнования. Искренние, - прибавил он тихо. - Мне очень жаль. Ваша жена, граф, была чудесным человеком...

"О Боже!" - едва не вырвалось у Веты, и она зажала рот обеими руками. Теперь она поняла, что означают черные ленты у входа и зеркала, затянутые черным крепом.

- Да, милорд, - кивнул граф, - но я уже давно оплакал ее кончину. Милена была больна уже год, с тех самых пор, как...

- Да-да, - проговорил герцог. - Я помню... Карел, честное слово, мне очень жаль. Ваша жена была удивительной женщиной. И... Карел, не нужно, право.

- Простите, герцог, - послышался срывающийся голос графа. - Еще минуту...

После паузы Вета услышала другой голос, который сначала не узнала:

- Давайте поговорим о делах, граф. Может быть, это вас отвлечет. Вы не хотите узнать новости?

- Да... - все еще чуть задыхаясь, ответил граф. - Как здоровье Его Величества?

- Плохо, - ответил герцог, и Вете показалось, что в голосе его проскользнули злорадные нотки. - Плохо, но пока не безнадежно. Лекари говорят, есть надежда на выздоровление. Надеюсь, наши молитвы помогут, но... - он вздохнул.

От следующих его слов у Веты перехватило дыхание от ужаса:

- Слава Богу, нам не пришлось брать на душу этот грех. И это еще раз показывает, что за нас - судьба, что мы были правы. Все складывается наилучшим образом.

- Для нас в любом случае все складывается хорошо, - проговорил второй гость. - Имя регента названо, а вы, милорд, еще и родственник королевского дома... так что, - он засмеялся, - мы в любом случае ничего не теряем.

- А что слышно о...? - граф тактично умолк.

- Есть хорошие новости, - довольно сказал герцог. - Два дня назад предположительно его видели в столице.

Наступила тишина.

Вета отчего-то сразу поняла, о ком идет речь, и сердце ее тревожно забилось.

- Где именно? - спросил Карел.

- У дома Марча, естественно, как я и предполагал, - Гайцберг вздохнул. - Позавчера вечером некий человек подошел к особняку Марча и спросил хозяина. Предлог - королевская почта. Этот человек покинул дом лишь на рассвете, а вот потом... в городе мои люди потеряли его.

- Значит, все-таки Марч, - с досадой проворчал второй гость. - Я знал, что этим кончится рано или поздно!

- Как бы там ни было, Марча нельзя было трогать. Пока. Чтобы не спугнуть принца...

- Но, может быть, это был вовсе не Патрик? - спросил граф.

- Среди слуг Марча у меня свой человек, он описал мне этого незнакомца. Он похож на Патрика, и еще - на руках характерные шрамы...

- И что же теперь?

- Предупреждена городская стража и стража у Ворот, но пока поиски не дали результата. За домом Марча тоже усилено наблюдение. Пока остается только ждать. Но небольшая зацепка у нас все-таки есть - вчера днем мой человек дал знак проследить за одним из слуг лорда. И знаете, куда привел нас след? Граф, вы ни за что этому не поверите - сюда, в ваше поместье, к охотничьей хижине в глубине леса!

- Сю-да? - граф не смог сдержать удивления. - Но... кто и как? почему?

- Слуга Марча встретился здесь с девушкой, по виду - крестьянкой, и передал ей бумажный конверт и какое-то кольцо.

Вета в ужасе закусила губу.

- Девица? Но кто?

- Понятия не имею, кто это может быть. Может, конечно, просто бродяжка, и она не имеет никакого отношения к принцу, но... чем черт не шутит. Со вчерашнего дня у хижины оставлен наблюдатель...

- Очень странно, - медленно проговорил Карел. - И что же теперь?

- Что теперь? Да ничего. Если человек, которого мы подозреваем, действительно Патрик, если девица эта - не просто случайность, то рано или поздно он вернется сюда, и тогда.... Простите, граф, частные владения, да, но это дело государственной важности. Думаю, вы не станете нам мешать. Сейчас часть моих людей уже расположились в засаде - с приказом задерживать всякого, кто появится там. Живым, разумеется. И, кстати, хорошо бы узнать, где виконт Дейк, если он еще жив. Бежали-то они вместе...

Вета едва сдержалась, чтобы не выскочить из-за занавески и не броситься в ноги отцу, не закричать: "Не выдавай!". Она помертвела от мысли, что в эту минуту принц, должно быть, ни о чем не догадывается, а она не может даже предупредить его. Скорее бы они ушли из библиотеки, скорее бы, ей нужно выбраться отсюда и бежать, бежать...

От горьких мыслей ее отвлек голос отца:

- Я бы не стал утверждать так уверенно, - задумчиво говорил граф. - В прежние времена Патрик был лучшим фехтовальщиком королевства. - Он вздохнул. - Что ж... как говорится, дай ему Бог.

- Карел, - с изумлением протянул герцог, - вы сами-то понимаете, что сейчас сказали?

Граф Радич помолчал, а потом заговорил решительно.

- Не только понимаю, но и отдаю себе отчет, вот в чем дело. Собственно, по этому поводу я и хотел с вами встретиться, господа, - сказал он, вставая с кресла. - Я хочу сказать вам... что выхожу из игры.

В комнате наступила тишина.

- Я не ослышался, Карел? - спросил второй, и Вета наконец-то узнала этот тягучий, чуть гнусавый голос, а узнав, помертвела. Лорд Диколи, военный министр... неужели? - Я правильно вас понял?

- Да, сэр Диколи, - кивнул отец. И, помолчав, заговорил: - Буду с вами откровенен, господа. Я устал. У меня нет больше сил. Вы знаете, все это время я был вашим верным помощником...

- Да, несомненно, - согласился герцог.

- Я поддерживал все ваши замыслы. Я помогал вам в изготовлении ложных бумаг. Я лжесвидетельствовал на следствии...

"О Боже!" - ахнула Вета про себя. Отец, отец, как ты мог?

- Мне искренне симпатичен молодой принц, но я обещал вам - и выполнил свое обещание.

- И я щедро наградил вас, Карел, - заметил герцог. - Разве не так?

- Да, милорд, и я благодарен вам. Но со смертью Милены у меня не осталось ничего. Я отдал вам даже дочь...

- Карел, я ведь уже объяснял вам, - раздраженно перебил Диколи, - что это была ошибка! Ведь вы же помните наш уговор: Иветту вместе с дочерью барона Конена должны были переправить через границу, ей совершенно ничего не угрожало. Арест и суд - все это было лишь спектаклем. Но нельзя, никак нельзя было открыться ей, потому что иначе она не смогла бы вести себя на суде и на допросах так естественно. Кто же знал, что ваша дочь окажется столь малодушной и покончит с собой?

- Я все помню, - тихо сказал Карел. - Я вас не виню, господа. Никто не мог предугадать, но... но моей Веты больше нет. И позавчера... словом, мне пришла весть, что мой сын погиб на дуэли...

- О Господи, - тихо сказал герцог. - Примите мои...

- У меня не осталось ничего, - продолжал граф, - и потому мне нечего больше ждать от жизни. Господа, я стар и болен. Я никого не хочу видеть. Хочу уехать... или остаться здесь, в поместье, тихо доживать свои дни и ни о чем не думать, только вспоминать. Вспоминать то счастливое время, когда мои самые любимые люди были со мной... - голос его сорвался.

Несколько минут все трое молчали.

Вета стиснула пальцы. Брат погиб? Она пыталась вспомнить его лицо - и не могла. Йозеф остался где-то далеко-далеко, в невероятно счастливом прошлом. Значит, отец решил пожертвовать дочерью ради сына? Вета никогда особенно не вникала в финансовые дела отца, но как часто ругался граф, вынужденный оплачивать многочисленные карточные долги беспутного наследника. Вот, значит, откуда он брал деньги. Что ж... вполне логично. Земли деда заложены и перезаложены, и если бы не служба герцогу, им грозила бы нищета. Интересно, знала ли об этом мама?

Вряд ли, ответила она сама себе. Иначе не умерла бы, узнав о смерти Веты... а, может, и вовсе уехала бы с ней...

Хитро придумано. По щекам девушки струились слезы. Как же должен был измучиться и отчаяться отец, чтобы решиться на такое! Как же... а, может, он и не любил ее вовсе? Да нет, что ты, ответила она сама себе. Ведь не просто так толкнул ее отец в эту страшную рубку, он подготовил запасные ходы, и если бы Вета так по-идиотски не выдала себя за погибшую Жанну, то жила бы сейчас за границей, в тепле и довольстве, не зная ни боли, ни ужаса каторик, не пройдя через все, через что пришлось пройти... И не было бы ни смерти Яна, ни... ничего бы не было.

Откуда ты знаешь, спросила она сама себя. И Патрика рядом с ней не было бы тоже. И не было бы того крошечного, который - или которая - растет сейчас в глубине ее тела. Интересно, обрадовался бы отец, узнав, что у него будет внук?

- Надеюсь, вы понимаете, Карел, - заговорил, наконец, Диколи, - надеюсь, мне не нужно вам говорить о молчании? Я предупреждаю вас заранее, да и предупреждал, собственно, но если вы захотите хоть что-то рассказать...

- Не беспокойтесь, господа, я буду молчать до конца жизни. Но больше... большего не просите. Достаточно уже я взял греха на душу - хотя бы перед молодым принцем...

- Граф, вас никто силком не тянул за руку, - раздраженно сказал герцог. - Вы согласились на все добровольно, и с самого начала я предупреждал вас, что риск есть - и немалый. Да, дело того стоило, но...

- После обещания таких денег? - усмехнулся граф. - Нет, я не спорю, господа, и не обвиняю никого, я сам ввязался во все это. Но я и тогда не стал скрывать от вас, и сейчас не скрываю: молодой принц мне по-человечески симпатичен. Согласен, это не тот король, которого мне хотелось бы видеть на троне...

- С его идиотской честностью, - проворчал Диколи, - с его принципами, с его желанием блага народу... издеваетесь? Да нам всем конец пришел бы в первый же день его правления...

- Ну, не преувеличивайте, - снисходительно проговорил герцог и обернулся к Радичу. - Во все времена, при всех королях заговоры - это часть истории. Вспомните, сколько династий прерывали вовремя кинжал и яд. Неудобных - убирают, вот и все.

- А вы не верите в легенду о праве истинной крови? - спросил вдруг Карел.

- А, в эти старые сказки про родинку на спине и благо страны при истинном короле? Марч, как помешанный, твердит об этом и заразил своим страхом половину дворца. Нет, граф, не верю. Благо страны зависит от нас самих, а не от глупой веры в потусторонние силы. Я верю только в ум, расчет и хладнокровие. Они не подводили меня еще ни разу и, смею надеяться, не подведут никогда. Две попытки срывались, но третья-то удалась!

- Как дела в Совете? - хмуро спросил граф, меняя тему.

- О, вполне пристойно! Вчера подал в отставку барон Родорф - на наших условиях...

- Надо же... все-таки подал. Как вам это удалось?

- Места знать надо, - герцог усмехнулся. - Теперь - считайте: Родорф наш, Стейф наш, Марч раскрылся полностью и теперь безопасен... вот только интересно, сам-то он понимает это? Маркк - упокой, Господи, его душу - помог, конечно... очень удачным был его арест, очень своевременным; черт возьми, какая великая вещь - пытка, под ней все честны и искренни, как младенцы. Думаю, что ядро оппозиции мы обнаружили и вычистили.

- Не факт...

- Не факт, конечно, но...

- А Лестин? - спросил граф, задумчиво глядя в окно.

- Лестин ведет себя тихо, и это немного странно. Казалось бы, ему-то в первую очередь положено возмутиться - он был воспитателем наследного принца, он, я думаю, искренне привязан к нему. А вот поди ж ты - за год ничего, совершенно ничего, никаких подозрений, ни одной зацепки. Или он так хитро маскируется, или же и вправду принял ситуацию и примирился с ней...

- Или я ничего не понимаю в людях, - отозвался Карел, - или он просто выжидает. Увидите, Лестин еще покажет себя...

- Возможно. Но пока... Нет, не думаю, что он опасен.

- Как знать, как знать, - вздохнул Карел. - Да, а что дал розыск? Удалось установить, кто помог бежать Патрику и молодому Дейку?

Герцог неопределенно пожал плечами.

- Ну, дело сдвинулось с мертвой точки, но... оборвалось на половине. Комендант этот, Штаббс, неожиданно умер под следствием. Не исключаю, что ему помогли это сделать. Жаль... он мог бы рассказать нам много полезного...

"Дочка у меня... на тебя похожа", - вспомнила Вета. Сдавило горло.

- Еще несколько месяцев - и все разрешилось бы само собой, - говорил герцог, - если б не этот дурацкий побег. Но, господа, это говорит и о том, что мы недооценивали мальчишку... папенькин характер, однако. Может, конечно, они с Дейком действительно бежали сами. Все может быть. Но мне отчего-то в это не верится. Ну да это теперь дело десятое...

Они помолчали.

- Кстати... все забываю спросить... - нарушил тишину Карел, - может, хоть теперь вы объясните мне, что же все-таки случилось тогда после праздника? Как вам удалось сделать так, что король поверил вам, а не принцу?

Диколи усмехнулся.

- Не было бы счастья, да случай помог, причем, в последний момент. Помните, граф, появился у нас новый лакей? Такой... услужливый очень, долговязый?

- Н-нет... признаться, не помню...

- Ну, не суть важно. А лакей этот, если присмотреться, очень похож на молодого принца. Я сразу не смог сообразить, кого же он мне напоминает, - волосы у него темные, и это различие существенно затрудняет истину... но походка, движения - один в один Патрик.

- Этого субчика, - вступил в разговор герцог, - я вытащил почти из петли за разбой и убийства - ему грозила виселица, - полагая, что такой тип может нам пригодиться, и не ошибся.

- Парик, небольшой грим, костюм, сшитый за большие деньги в большой тайне, маска - и не отличить, кто из них принц, а кто лакей. Самое сложное было - после пира задержать Патрика как можно дольше не дать ему добраться до своих покоев слишком рано. На пиру мои люди подсыпали и ему, и Его Величеству небольшую дозу... ммм... некоего вещества, затуманивавшего сознание... в сущности, человек чувствует себя как после хорошей попойки. Соображать, - он усмехнулся, - в таком состоянии несколько затруднительно...

Карел кивнул.

- То-то я удивлялся - что это король такой... никакой...

- Вы, кстати, отлично справились со своей ролью, граф, я уже говорил вам это и могу повторить еще много раз. Убедить короля немедленно вызвать к себе принца - после того, как он отпустил его...

- Ничего сложного, - пожал плечами граф. - Ну, а что же дальше?

- А дальше - едва мы получили от вас сигнал, как наш двойник вошел в кабинет короля и напал на него. Его Величество оказался крепче, чем мы думали, - он сумел даже сопротивляться... впрочем, мы же не ставили себе целью убить его - нужно было просто ранить. Услышав шаги принца и условный кашель охраны за дверью, этот тип скрылся через потайную дверь, ключ у нас был. Вот и все. Ну, а при виде его высочества с кинжалом, всего в крови кто усомнится в том, что это был не он? Да и король, придя в сознание, "помнил" все - зелье сделало свое дело, Его Величество не распознал подмены... мы изрядно рисковали, но, черт возьми, дело того стоило. Да и время уже поджимало. А потом - улики налицо, компрометирующие бумаги изъяты у принца при обыске, чего же еще?

- Его Величество разгневан был столь сильно, что само следствие велось формально. А подкинуть ему мысль соучастников и заговора - не та проблема...

- Жаль, конечно, - снова вступил Диколи, - что эта история так сильно подействовала на короля. Мы-то надеялись, что он проживет еще хотя бы несколько лет... Жаль, прежде всего, тем, что началась эта вот чехарда с наследованием. И надо ж было какому-то идиоту придумать этот дурацкий закон о том, что женщины не наследуют! Взошла бы на престол Вирджиния - и никаких проблем, она бы действовала так, как нужно нам. А тут...

- Так оно так, но иметь дело с женщинами - то еще занятие, - раздраженно проговорил герцог. - Они со своими чувствами совершенно непредсказуемы и ломают нам все планы. За примерами далеко ходить не надо - помните, какую штуку выкинула герцогиня фон Тьерри?

- Тьерри? - Карел засмеялся, закашлялся, замахал руками. - Осенью? Еще бы не помнить!

- Да уж, - хмыкнул Диколи. - А какие взгляды она бросала на Патрика весь прошлый год! Я ее понимаю - принц на диво хорош собой...

- ...был, - заметил герцог. - Не думаю, что каторга пошла ему на пользу. Но так или иначе, а принц отказался уехать с ней. И слава Богу... меня, если честно, чуть удар не хватил, когда я узнал об этом. Представляете, какую кашу мог заварить Патрик, оказавшись за границей? Я всегда подозревал, - он стукнул кулаком по столу, - что Анна фон Тьерри не так проста, как кажется. Можете представить - через пару лет появляется ребенок, бастард, в котором течет кровь Дювалей! Я задним числом думаю: уж не этого ли добивалась Анна с самого своего появления здесь? Не принц ли был ее главной целью? Вот ни в жизни не поверю, что этот "спор о ничейных землях" был ей хоть сколько-нибудь важен. Было, было что-то еще, иначе зачем бы она приехала к нам?

- Не исключено, кстати, - заметил Радич, - что первоначальные планы Анны были совсем другие. Вы не допускаете мысли, что потом она могла просто-напросто влюбиться в его высочество?

- Кто их поймет, этих баб, - проворчал герцог. - Впрочем, у нее все равно ничего не получилось...

- А я не удивлен, - хмыкнул Диколи. - Юность же, прости Господи. Чувства, порядочность, долг и прочая ерунда. И потом, Патрик, при всей его горячности и ветрености, - человек последовательный. Думаю, к тому моменту он еще не избавился от чувства к принцессе Эвелине Залесской...

- Что лишний раз доказывает, - перебил его герцог, - что принц мог стать не очень хорошим правителем, и подтверждает, насколько мы были правы. Неумение пожертвовать малым ради великого... а в его случае свобода - это очень много... это не те качества, которые нужны королю. Порядочность и честь хороши там, где их можно принять в расчет. Если же дело касается великих целей, то все средства хороши ... а принц так и не смог это понять. Помните историю со Стейфом, Карел?

- Помню, - проворчал граф. - Но не могу не признать, что тогда принц поступил не так уж и глупо...

- Так или иначе, принц сам облегчил нам задачу... а себе усложнил. Черт возьми, мне стоило бы поблагодарить его за это - скольких проблем нам удалось избежать! Теперь нам нужно убрать его как можно скорее. Видит Бог, я этого не хотел... все-таки мы надеялись, что Патрик умрет сам, каторга - это не то место, где живут долго. Местами мне его даже жаль... дурак, что ни говори...

- В конечном счете все ведь случилось в нашу пользу, милорд, - задумчиво проговорил Карел.

- В целом, да. Но скольких нервов мне это стоило! И скольких еще будет стоить потом, когда вырастет Август... и созреет до замужества малышка Изабель...

- Полно, милорд, - поморщился Диколи. - Будем решать проблемы по мере возникновения. Пока что у нас есть несколько лет спокойной жизни.

- Вряд ли эта жизнь будет спокойной, пока жив Патрик, - рассудительно заметил Карел. - Он представляет собой реальную опасность для существующей власти.

- Надеюсь, мои люди эту опасность устранят, - сухо ответил герцог. - Я, правда, велел взять его живым - мне нужно кое о чем порасспросить его. Надеюсь, что через неделю-другую все закончится. А пока я настоятельно рекомендую вам, Карел, не выходить из дома некоторое время... хотя бы нынешним вечером. Понимаю, что вам это тяжело, но... представьте, что вы станете делать, если во владениях своих столкнетесь нос к носу с молодым принцем?

- Да, - вздохнул граф, - увы. Представил. Могу совершенно точно сказать, что мне будет перед ним... стыдно.


Когда стихли голоса за дверью, когда смолкли на лестнице шаги, Вета осторожно выглянула из-за портьеры. Смеркалось. На цыпочках подошла она к двери, прислушиваясь. Приоткрыв дверь и убедившись, что в коридоре никого нет, Вета схватила узелок с золотом, забыв про кинжалы, и кинулась к выходу. Только бы не нарваться ни на кого, только бы не нарваться! Внизу гомонили слуги, из кухни тянуло запахом поджаренной курицы. Вета судорожно сглотнула и выскользнула из дома.

Она не помнила, как бежала по дорожке прочь от дома. Увидят? Плевать. Главное - успеть... Если бежать бегом, она, наверное, сможет добраться до хижины через полчаса. Ну, через час. Нет, не получится... она не в состоянии бежать всю дорогу.

Сбивалось дыхание, волосы выбились из-под чепца, а поправить было некогда. Расстегнутый ворот давил на горло и грудь. Мучительно болело сердце. В густых сумерках причудливо изменились очертания знакомых с детства мест, и Вета все никак не могла сообразить, сколько еще осталось до хижины. Она то переходила на шаг, задыхаясь, то снова пускалась бегом. Тропинка петляла, терялась в траве. Девушка остановилась и огляделась. Куда идти, в какую сторону? Неужели заблудилась?

Нет, вон корявое дерево, похожее на древнюю башню. От него - направо. Скорее...

Посвежело, воздух стал зябким. Темнота опустилась незаметно, но очень быстро. Вета поежилась и прибавила шагу. На небе высыпали очень яркие звезды, в траве проснулись какие-то кузнечики. Ни огонька кругом, и жутко, а тропинка смутно светится в темноте. Башмаки на ногах кажутся пудовыми. Она одернула себя - скорее...

Скорее... Скоро взойдет луна, идти станет легче. Деревья громоздились бесформенной стеной. Как постарел отец! Если бы она знала, что известие о ее смерти убьет маму, сделала ли бы она то, что сделала? Какая теперь разница... Мамы нет. Слезы струились по щекам. Если когда-нибудь они встретятся с отцом, она упадет ему в ноги и попросит прощения... за маму, только за маму, но не за свое решение.

Как тихо вокруг! Каждую минуту она страшилась услышать сзади топот копыт. Торопятся всадники, скачут к имению графа Карела, чтобы поймать мятежника, беглого каторжника. Нет, они ведь уже там - герцог сказал, что в хижине ждет засада. Так зачем же она торопится туда - ведь все равно опоздала? Опередить Патрика, убедиться, что там еще нет его... перехватить его на тропе и остановить, не пустить, увести. Она успеет, она должна успеть, потому что если опоздает, если Патрика убьют, ей станет незачем жить. Герцог сказал, взять живым... но Патрик не может не понимать, что это означает всего лишь несколько лишних недель, заполненных болью, пытками, издевательствами. Он скорее кинется грудью на клинок, чем попадет в их руки живым...

Не разумом, а скорее памятью угадала Вета нужный поворот. Бегом, по высокой траве, напрямик, без дороги, не свалиться в яму, скорее... Как страшно! Неужели там ее ждет засада? Вета остановилась, подняла голову, отыскала в темном небе яркую Венеру. Попросила беззвучно: помоги. И, задыхаясь, прислонилась к дереву. Ноги не держали...

Дорога до хижины показалась ей вечностью. А когда впереди замелькал свет, девушка остановилась. Бог весть, кого или что увидит она. Остановиться, переждать, всмотреться...

Сквозь оглушительный стук сердца пробился звон стали о сталь, громкие голоса. Боже, неужели она опоздала, и солдаты Гайцберга уже здесь? Нет, о нет!

Тяжело дыша, она коснулась рукой корявого ствола.

- Господи, - сказала она вслух и поразилась тому, как глухо и надтреснуто звучит ее голос. - Господи, сделай так, чтобы я успела. Прошу Тебя. Пусть они еще не придут сюда, пусть Патрик будет жив. Господи, пожалуйста. Выполни мою просьбу, и больше я никогда-никогда ни о чем молить Тебя не буду. Пусть он будет жив... Мне ничего не нужно больше...

Вета пробежала, задыхаясь, еще немного и остановилась. Очень осторожно выглянула из-за дерева. И сдавленно охнула.

Поляна перед хижиной была залита неверным светом факелов, в свете этом метались тени множества людей, и отражавшийся блеск обнаженных клинков и ружейных стволов слепил глаза. На крыльце громко охали и суетились - там перевязывали раненых. Вета метнулась взглядом по поляне. Где же он, где же?

Сердце ее задергалось где-то в горле и замерло. Неподвижная фигура, распростертая на земле, приковала ее взгляд. Очень белой казалась рубашка лежащего ничком человека, и смутно светились во тьме его волосы...

- Упрямый, чертяка, - громко сказал кто-то. - До последнего защищался. Предложили - сдавайся, так ни в какую...

- Знал бы, кого берем, - сто раз подумал бы, - пробурчал другой голос прямо рядом с деревом. - Это ж, говорят, лучший фехтовальщик был в стране...

Один из солдат склонился над лежащим.

- Не дышит...

- Я же приказал - живым, - раздался надменный, холодный голос, и Вета сжалась от ужаса - она узнала его.

Две высокие фигуры спустились по скрипучим ступенькам. Солдаты выпрямились и замерли.

- Но, ваша милость, - оправдывался усатый капрал, - никак не можно было живым взять. Защищался, как сумасшедший, троих наших поранил. Вон, Дюнуа едва жив...

- Ладно, - брезгливо сказал герцог Гайцберг. - В каком-то смысле так даже лучше. По крайней мере, меньше хлопот.

Солдаты переминались с ноги на ногу, и, наконец, капрал угрюмо спросил:

- А что дальше-то с ним делать, милорд?

Маленький человек в сером плаще возник из темноты и низко поклонился.

- Второй не появлялся? - бросил ему герцог. - С ним должен быть еще один, темноволосый. Виконт Дейк. Ищите его и запомните - он нужен мне живым!

"Ищите, ищите", - подумала Вета. К горлу подкатил смех вперемешку со слезами. Она стояла в десятке шагов, и ее не видели.

- Эй, капрал, - продолжал герцог, - переверните-ка его. Фу... не могли поаккуратнее.

- Вроде он, милорд, - сказал Диколи. - Даже не слишком изменился за год...

- На лицо вроде он, - согласился герцог, - но это еще ничего не значит. Похож может быть кто угодно и на кого угодно... ну-ка, спину покажите.

Осторожно, едва касаясь, капрал поднял залитую кровью рубашку на спине лежащего.

- Да уж, - хмыкнул Диколи, - спина каторжника, а не принца. Хорошо его там отделали... Видно, не из покорных был мальчик.

- Вас не касается, - сухо оборвал его герцог. - Родинку ищите...

- Вот она... Едва видно из-за шрамов. Все, как и полагается - родинка в виде креста. Нет никаких сомнений, милорд, это он.

- Вообще-то родинку тоже можно подделать, - задумчиво проговорил герцог. - Однако будем считать, что это именно Патрик. - Он выпрямился, оглядел неподвижное тело. - Что ж, принц. Будем считать, что это все-таки ты... Я бы сказал, ты был достойным противником. Пусть земля тебе будет пухом. Я уважаю храбрость. Похороните его здесь, - приказал он капралу. - И помните - будете болтать...

- Знаю, милорд, - угрюмо ответил тот.

Изо всех сил Вета всматривалась - не шевельнется ли принц, не поднимет ли голову. Он жив, кричала она молча, жив, он не мог погибнуть! Ведь всего только три дня назад он смеялся и говорил с ней, это же не может так быть, чтобы он погиб, это несправедливо и неправильно!

Вскоре поляна опустела. Остались лишь двое, деловито рывшие могилу и негромко переговаривавшиеся между собой. Уехали герцог и Диколи, громко стонавших раненых увезли, смолкшие было цикады вновь возобновили свой разговор. Стучали заступы, поблескивая в лунном свете.

- Жалко парня, - угрюмо сказал один из солдат. - Мальчишка совсем...

- Жалко! - хмыкнул второй. - Да ты хоть знаешь, кто это?

- Знаю... Бывший принц.

- Так чего ж тебе жалко-то? Такой же, поди, как и эти...

- Такой-то такой, да, может, и не такой... У нас болтают, будто не за то его на каторгу упекли, что короля убить хотел, а оттого, что за простой народ он заступался, а это господам не по нраву. Если правда это, то нам и надеяться больше не на кого...

- Знай копай давай, да не болтай, - оборвали его. - Это не нашего с собой ума дело...

- Ну что, беремся? Раз-два, взяли...

- И не тяжелый совсем, - голоса зазвучали глуше, из ямы. - Погоди... а он точно мертвый?

Сердце Веты снова замерло.

- Куда точнее-то, сколько в нем железа сидело. Ну, не веришь, так погляди сам, вон жилку тронь на шее...

- Давай хоть лицо ему прикроем. И так словно разбойника хороним, без отпевания...

Вета прижалась лбом к шершавому стволу дерева. Душа ее стонала от ужаса и горя.

А потом все поплыло перед глазами, сразу стало темно и очень тихо... и это было хорошо, потому что в темноте и тишине этой не было такого всепоглощающего отчаяния.

Наверное, она все же потеряла сознание, скорчившись возле дерева. И не слышала, как доносились из ямы голоса:

- Эй, посмотри... да у него жилка бьется! Гляди, точно - слабо, но бьется...

- Ах ты, чтоб тебя через три горы напоперек...

- Проглядели господа... что ж нам с ним теперь делать?

- Что делать... закопаем, как велено, вот и все. И ничего не видели, не слышали...

- Грех-то какой на душу брать! Господь с тобой... Зароем пустую яму.

- А его потом куда? Возиться с ним еще...

- Не по-человечески это...

Когда Вета очнулась, на поляне уже никого не было. Она осторожно вышла из-за дерева и подошла к могиле. Опустилась на колени и прижала к лицу холодные комья земли. То, что осталось от принца Патрика, стало маленьким холмиком, и никто не узнает, что это за холмик. Никто, кроме этих солдат и ее самой, Иветты Радич.

Все, что у нее было в жизни, осталось здесь, под этим холмиком. Ее любовь, ее надежда, ее жизнь. Слез не было, но из горла рвался сухой, задавленный вой, и она завыла, подняв лицо к равнодушному небу. Она останется здесь. Если бы умереть на этой могиле... о, если бы умереть на этой могиле. Некому больше смеяться, болтать с ней у костра, любить ее на расстеленном плаще, обещать ей, что скоро все изменится... Некому. Какое страшное слово. Она опоздала.

Она не знала, сколько пролежала так, обнимая могильный холмик. Черное небо равнодушно кружилось над головой.

Спазм тошноты скрутил горло. Вета согнулась в приступе сухой рвоты. Она даже не удивилась - сейчас она умрет, и это будет правильно. А потом, вытирая губы, вдруг вспомнила, что этот приступ - приступ жизни, а не смерти. Новая жизнь, которая теплится сейчас в ней, яростно и бурно заявляет о своем существовании. Жизнь, которая не должна оборваться.

Вета погладила пальцами холмик. Нужно встать. Встать. Идти - вперед, в столицу. Не может быть, чтобы у Патрика не осталось друзей. Нужно что-то делать. Она пока еще не знала, что, но что-то нужно. Ради маленького. Ради правды. Ради этой вот земли, за которую отдал жизнь ее золотой принц.

Луна спряталась за тучи. Дорожку темных пятен на земле, идущую от поляны к лесу, скрыла темнота.

Сейчас она встанет. Еще немножко. Сейчас....


Октябрь 2007 - ноябрь 2008.


(с) Чинючина Алина


Огромную благодарность автор выражает

Марии Филенко

Владиславу Чинючину

Андрею Федорову

Людмиле Куванкиной

Олегу Юсиму

Ярославе Забелло

Кириллу Корчагину

- за помощь, ценные советы, критику, редакторскую правку и моральную поддержку во время написания этого текста.