# Прыжок без парашюта

Владимир Емельянович Береговенко

Федишин Владимир


Прыжок без парашюта

(Сборник)


2021

Содержание

Прыжок без парашута.................................................................................

Последняя задача полевого сезона............................................................

Металка.........................................................................................................

Ночной переполох. ......................................................................................

Песни нашей молодости ............................................................................

Бег з препятствиями. ...................................................................................

Покинутый. ...................................................................................................

Проползти хотя бы на животе. ....................................................................

Встречи и находки. ......................................................................................

Эпилог............................................................................................................

Последний лагерь.........................................................................................

Студент. .........................................................................................................

Зека.................................................................................................................

Отец................................................................................................................

Выкидной маршрут......................................................................................

Полёт на вертолёте. ......................................................................................

На баррикады!. ...............................................................................................

Броня крепка и танки наши быстры. ............................................................

Возвращение. ..................................................................................................

Эпилог..............................................................................................................


Прыжок без парашюта

Последняя задача полевого сезона

Сезон заканчивался традиционно. Его, как всегда, закрывала без всякой помпезности и излишней театральности безжалостная природа Северного Забайкалья. Скалистые пики Станового нагорья меняли свои норковые шубы коричнево-серого цвета на белые саваны. Утром горы своими новыми белыми и блестящими шапками ещё ярко выделялись на сине-голубом ковре неба, а к обеду уже спрятались в гуще серых облаков.

Казалось, что этих гигантских хребтов, поднимающих на высоту более 3 км, уже не существует и никогда не существовало. Вокруг остался только серый бесконечный туман, состоящий из невидимых капель воды. Этот туман всё густел и густел, превращаясь в мелкий неугомонный дождь.

На нас наступала ранняя осень, бодро крича, что тяжелому летнему сезону приходит конец. Теперь северная непостижимая природа будет месяц, или два плакать дождями. Далее будут кружить снежинки, превращаться в метели, творить снежные заносы, скреплять реки льдом, закрывать все пути входа и выхода до будущей весны. Как поётся в известной песне "значит, время пришло опять, нам в наш Киев родной уезжать". Ну, у каждого свой Киев, своя малая родина и большая отчизна. Мне, например, нужно возвращаться в Киев, доучиваться в Киевском университете, Богдану - во Львов, в Львовский университет, а Корниенко - в Читу, к своей тесной и загроможденной образцами камералке, приютившейся в огромном помещении Читинского геологического управления.

Прощай изнурительные маршруты, повсюду проникающая жадная мошка, олени, лошади, эвенки и вечные горы. Вернее, до свидания. Так я думал, уже собирая шмутки в свой бывалый потёртый бродячей жизнью рюкзак. Но, правду говорят, что расскажи Богу о своих планах, чтобы он улыбнулся. Вечером всех геологов позвали в палатку главного геолога партии. Мы уже настроились паковать вещи. Да что там настроились - мы уже подводили итоги и мечтали о городских девушках и ... мороженом в пломбире.

Поэтому шли к начальству с легкой душой. Всю нашу площадь съемки мы покрыли маршрутами. Мы сделали даже больше - принесли на своих плечах до чёртиков тяжелые пробы с дальнего участка, который оказался перспективным на золото. Ох, и проклинали же мы всё на свете, пока тащили эти пробы. Вертолёт там сесть не смог. Пришлось полагаться только на собственные спины и ноги. Но мы сделали всё, что могли. И наконец-то сезон закончился. Во всяком случае, так мы думали до последнего собрания.

В палатке для всех места не хватило. Поэтому мы с Вадиком остались на входе - отгонять и кормить мошку своими молодыми, еще не до конца обглоданными организмами.

Но, к сожалению, собрали нас не для очередной планерки по определению порядка в походных колоннах и распределению проводников и оленей. Как издавна ведётся в большом человеческом мире, во всем опять было виновато золото. Вот проклятый металл - от него одни неприятности. На этот раз, ради того, чтобы сузить площадь запланированных работ по оценке золота, управление решило уже в этом году провести металлометрические поиски, или как говорят в народе - "металку". И это ничего, что верховья гор уже начало заметать снегом, а предгорье заливать скучными осенними дождями. Начальство уже решило без нас, что ухудшение погодных условий нам не помешает. Геологические генералы рассудили, что в запланированные районы металлометрических поисков, расположенных у подножия горных массивов, осенняя непогода пока не дойдет. Начальство было уверено, что такие опытные ребята как мы, "настоящие геологи", со слабыми дождями справятся одной левой, или правой ... кто как хочет. Во всяком случае, с торжественной речью примерно такого содержания на том собрании выступил лично главный геолог экспедиции.

Так что, вместо долгожданного отдыха, надо делать скучную и не романтическую "металку". Возражений нет? Тогда вперёд. За месяц, а то и за две недели надо успеть ... пока земля не замерзнет так, что ее только зубилом и возьмёшь.

Все слушали молча. Силы на споры остались там, на уже побелевших водоразделах скалистых хребтов: Северо-Муйского, Удоканского и Кодарского.

Народ несколько оживился только, когда началась раздача участков. Все хотели выбрать площадь поближе к Чаре. Бывалые геологи, а после полевого сезона все становятся бывалыми, понимали, что выбираться большинству придется своими ногами. Оленей и лошадей нам уже не обещали, а вертолеты штука ненадежная - всегда они ломаются, улетают с начальством на охоту и рыбалку, всегда их не хватает.

Но, чтобы начать работу скорее, очередной Ми-4 все же нашёлся. Нам досталась не самая плохая и не самая лучшая площадь с расстоянием до поселка Чара примерно 100 км. По установленной очереди мы должны были лететь на наш участок уже завтра, где-то во второй половине дня.

Металка

Нас оставалось только двое: я и мой главный босс - Петрович, или Толик. За время полевого сезона всякая субординация между мной и начальником практически исчезла. Само собой, что по-прежнему главным оставался он. В планы маршрутов я никогда не пытался вмешиваться. Тем более, что Петрович тоже выполнял приказы начальника отряда. А тот в свою очередь выполнял указания начальника партии. План работы партии был составлен заранее. Он утверждался главным геологом экспедиции и подлежал обсуждению только в технических деталях.

С этим было всё ясно. За всё время основного полевого сезона некоторые споры между мной и Петровичем иногда возникали только при выборе места обеда и времени возвращения в лагерь. Очень редко случались недоразумения на профессиональные темы. Мне запомнилась история, когда я внушил сначала себе, а потом Петровичу ошибочное мнение относительно названия одного минерала. Затем, при очередном еженедельном разборе результатов маршрутов, Петровичу пришлось краснеть за это название перед начальником отряда. Виноват был в первую очередь я, но не будет же геолог оправдываться тем, что это название подсказал его подчиненный.

На дружеские отношения между нами эта история не повлияла. Петрович справедливо принял во внимание, что надо думать своими мозгами, а не слушать менее опытного, хотя и самоуверенного студента.

И все же, несмотря на скреплённую в тяжелых маршрутах дружбу, наше слабо разбавленное одиночество немного напрягало. Мы привыкли, возвращаясь в лагерь, встречать у костров и в палатках людей. Обычно первой нас встречала наша повариха. Она начинала суетиться, чтобы подать нам ужин и одновременно подбросить какую-то свежую новость или сплетню. Довольно часто там же, у костра, еще ужинали другие, вернувшиеся из маршрутов, группы. Несмотря на усталость, начинались разговоры, гонялись длинные чаи, иногда даже звучали песни под гитару. Если капал дождь, мы забивались в свои палатки или ходили друг другу в "гости". Для более многолюдных собраний было построена специальная палатка - "Казино". Правда, руководство считало её радиорубкой. Там на столике стояла радиостанция. Там же иногда спал начальник отряда, когда у его жены Кати болела голова.

В "Казино" мы играли в преферанс, писали "пульку". Главным специалистом по "пуле" считалась Катя. Она безжалостно загоняла других игроков на "мизер". Под конец сезона многие из постоянных игроков задолжали Екатерине половину своего будущего заработка. Я был среди этих "бедолаг", но не очень-то этим огорчался. Я почему-то считал, что Катя не сможет отобрать мои кровные и всё это закончится миром и дружбой. Боюсь, что Катя к своим победам наоборот относилась вполне серьезно и ободрала бы нас на "большой земле" без всяких угрызений совести.

Нам, проигравшим, просто повезло. Был среди нас один рабочий Петя, который после очередного крупного проигрыша побежал в свою палатку за топором и начал гонять Катю по всей поляне. Мы отобрали у него этот опасный "игровой инструмент", но инцидент вышел на поверхность. В результате, тот же Кривенко заставил свою Катю объявить, что мы играли не по-настоящему и выплаты долга отменяются. Уступчивость Катерины объяснялась тем, что она была Кривенко не только вполне официальной женой, хотя и второй, а ещё и подчинённой. Катя получала немалую ставку старшего геолога и не хотела ее терять.

Кстати, с этим рабочим Петей всегда было много хлопот. По профессии он был шофером, а по призванию - шпаной из Читинских трущоб. Не понимаю, как это он со своими талантами, конечно, если верить анкетным данным, до сих пор не загремел в тюрьму. Во всяком случае, у нас Петя прятался после автомобильной аварии. Он смылся в тайгу, чтобы не сесть за решетку.

Начальство его поведение не волновало, так как со своими нехитрыми обязанностями маршрутного рабочего Петя справлялся. То, что он постоянно лез не в свои дела, их мало беспокоило. Большинство рабочих геологоразведочных партий всегда нанималось из бывших зэков. Так что недисциплинированный водитель считался неплохим кадром.

Только начальство не учитывало одну небольшую, но существенную деталь - воспитание зоной Петя ещё не прошёл. У нас обычно работали бывшие зэка, которые знали, что спорить с начальством всегда себе дороже. На зоне таких уважают и называют "мужиками". Работы "мужики" не боятся, хотя и выполняют её без особого энтузиазма. Правда, это касается только "работяг" - зэков осужденных по бытовым статьям. Что касается так называемых блатных, воров, то на зоне они не работают, а на свободе тем более работать не будут. Но такие блатные в экспедицию нанимаются редко и только по ошибке: сами не желают и кадровики их стараются не пропустить, потому что в поле толку от них никакого.

В противоположность работягам, наш Петя на зоне еще не воспитывался. Не было у него этой зековской прививки. Отсутствие опыта и небольшой ум ведут к неадекватному поведению. В конце сезона Петя всех нас "достал". Но особенно он надоел своему соседу по палатке, Василию с Иркутского университета, с которым его поселили как с "социально-близким". Тот буквально умолял забрать у него соседа Петю, или с кем-то поменяться местами. Никто не согласился. Кончилось тем, что шеф поговорил с Петей "по душам" и тот немного притих.

Сейчас уже все эти споры и отношения, свойственные любой временно изолированной небольшой кучке людей, вспоминались даже с некоторым привкусом ностальгии. Тяжеловато каждый день видеть только одно лицо. Но успокаивает то, что в коллективе только из двух человек нельзя ни под кого подкопаться, группироваться против кого-то одного, сплетничать и отгораживаться.

Да и сама структура металлометрического опробования не предоставляла ни малейшего повода к спорам. Функции каждого из нас были одновременно совершенно разные и взаимосвязанные. Задача, по сути, была совсем простой: отобрать через каждые 100 метров пробу суглинка у основания почвенного слоя.

Со стороны это выглядело как бег с препятствиями двух сумасшедших спортсменов. Бегали мы в буквальном смысле этого слова. Гоняли так, что энцефалитки, надетые на голое тело, были влажные от пота. На остановках они едва успевали чуть-чуть замерзать. Главное было так организовать работу, чтобы не пропадало ни одно мгновение. И нам это удавалось!

Впереди нёсся шеф с небольшим топором и открытым рюкзаком. За ним следовал я с киркой, или, как её называют работяги, "кувалдометром". Пробежав очередные 100 метров, шеф бросал мне пробный мешок с этикеткой и начинал делать зарубку на дереве. В это же время я всаживал свой "кувалдометр" глубоко в землю, доставал из-под гумусового слоя почвы серый или желтый суглинок, бросал пробу в мешок, завязывал пробный мешочек и закидывал его шефу в рюкзак.

Шеф, как обычно, заканчивал зарубку раньше и с нетерпением, как застойная лошадь, топтался на месте. Весь этот процесс осуществлялся за менее чем минуту, а потом мы снова мчались дальше. Это очень напоминало пионерскую игру ориентирования на местности "Кто первый дойдет до финиша".

Осенний холодный и свежий воздух пахнул снегом и болотной тиной. Назойливой мошки почти не было. Только иногда, там, где пригревало солнышко, среди болотной травы, вдруг неизвестно откуда налетал её дружный и злой рой. Но только задувал резкий ветер с далеких гор, как мошка моментально исчезала.

Через каждые 2 часа мы с шефом делали перекур, успокаивались. Для отдыха обычно выбирали вершину сопочки. Там ветер сдувал мошку и охлаждал запотелые спины. И оттуда были видны далёкие белые склоны Северо-Муйского хребта. Собственно, низкогорье, по которому мы бегали, тоже входит в систему Северо-Муйского. Но главные грозные силы гор толпятся там, на белых заснеженных пиках. Удивительно чувствовать, что совсем недавно ты был там, среди этого величия. И не просто был, а измерил их большую часть своими собственными ногами. И не просто прошёл, но еще пересёк водораздел горной системы через каждые 500 метров, нагло отковыривая от этих драконов их каменную чешую.

Да. Горы большие и величественные, но человек сильнее. Правда, не надо наглеть, а то шуганёт тебя с виду совсем небольшим камешком, и ты навсегда останешься в безымянном ручье с дыркой в бестолковой голове. Так что вовремя мы оттуда смылись. А на обледенелых бережках ручьёв остались только следы наших стоянок.

Вспоминается песня о старых таборах, которая запала мне в душу. Я, вообще то, не люблю этих туристических песен о геологах, которые почему-то называют геологическим, но эта песня иная, она настоящая.

Я люблю повстречать вас

Наши таборы старые,

Где палатки убрали

И костёр догорел.

Где под вечер устало

Тосковала гитара

В неожиданно раннюю эту метель.

Где прожиты потери и годы разлуки

Где последних консервов отржавело сиянье.

Быть кому-то вам городом и аллейными парками.

Только чаще потравами оставаться вам старыми

У ручьёв безымянных осыпаться окопами

Потому что не каждому суждено стать вам городом

Потому что удача не приходит года.

И наверно ступенями оставаться вам гордыми

На пути в неизвестные нам города.

А прошедшие стоянки действительно цепляют за душу. Как-то нам с Толиком в конце сезона пришлось "затыкать дыру" между маршрутами и пройти через прошлогодний старый лагерь. Казалось, совсем недавно мы здесь стояли очень долго, больше двух недель. А сейчас как-то странно было пройти по заросшим тропкам, найти место, где стояла твоя палатка, лежал твой спальник. Вот здесь ручей изменил свое русло и подкопался под нашу кухню. Вот здесь на поляну рухнуло дерево. Вдруг в кустах мы заметили забытую стрелу. Если бы через сто лет наши потомки её увидели, то могли бы представить, что здесь была стоянка каменного века. А на самом деле резвились наши молодые спутники, Лена и Миша - студенты третьего курса КГУ. Миша сделал лук, и они стреляли из него по пустым консервным банкам ... и еще кое-чем занимались. Миша не может без баб, а они без него. Кстати, когда я в свое время спросил его об этом, то услышал: "Нет, мы строго". Вопрос: "А это как?"

Вот, возможно, на этих досках и происходили эти "строгие" события. А сейчас они похожи на стол посреди выровненного и освобожденного от камней прямоугольника, оставшегося от палатки. А вот на этих нарах похоже, что медведь танцевал: посередине дырка, одна доска совсем отвалилась, а под ней валяются лохмотья от брюк и рубашки. Мы-то понимаем, что видим ленивую работу Игоря, а вот что нафантазируют потомки? По сути, в образе этого заброшенного лагеря мы оставили себе памятник, который просуществует ещё долгие годы. Людям здесь нечего делать, оленям тоже. Остаются только птицы, которых в этих гиблых местах тоже немного.

Даже сейчас кажется, что эта неожиданная экскурсия на старую стоянку произошла так давно, в прошлом веке.

Ночной переполох

Не спится. Ноги гудят от усталости. Всё же лошадиная это работа - бегать весь день по грязи с тяжелым рюкзаком. Все эти болотные кочки доводят до бешенства - негде ступню поставить: попадаешь либо на скользкую кочку, либо в ледяную воду. И дождь никак не утихает. Всё бьёт и бабахает по палаточному брезенту. Правда, обычно дождь к вечеру стихает, а в ночном небе даже звезды появляются. Работать бы ночью, чтобы не заливало непрерывной небесной купелью. Но это только на море, на белом пароходе, можно под звездами плыть к райским островам. В тайге это не проходит: мгновенно сломаешь ноги вместе с глупой головой.

Какая-то неприятно холодная мерзость коснулась моего высунутого из спальника лба, поползла по щекам и подобралась к шее. Змея? Ну вот, это же я наконец-то заснул и начал бредить. А на самом деле это обычная холодная дождевая вода. Оппа, а не подмывает ли нас?!

- Петрович! Просыпайся! Тонем!

- Да я сейчас и сам это почувствовал. Не хотел тебя раньше времени будить. Но надо, Володька, встать ... посмотреть, что можно сделать.

- Знаешь, Петрович, как двое студентов около костра замерзли? Никто не хотел первым дрова подбрасывать.

- А знаешь, за что Каин убил Авеля? За старый анекдот. Быстренько посмотри, что происходит.

Ну и холодища. Зубы невольно начали отстукивать барабанная дробь. Я быстренько сунул ноги в резиновые сапоги и, накинув телогрейку на голое тело, вышел из палатки.

Первое впечатление было, что я упал в ревущий горный поток. Вдобавок, ещё и ничего не видно. Мой слабый фонарик освещает только серую стену ледяной купели, которая падает с невидимого чёрного неба. Что-то увесистое и непонятное довольно крепко ударилось об мои ноги, я пошатнулся, потерял равновесие и с размаху сел на землю. Но это была не совсем земля. Моментально мои ягодицы в тонких сатиновых трусах обожгло ледяными щупальцам воды. Также по ним стали стучать колючие веточки и острые камешки. Это было похоже на укусы тропических пираний. Одновременно с глупой мыслью о пираньях, возникла более правдоподобная догадка о том, что нас заливает река. Догадка мгновенно превратилась в уверенность, что это именно так - в палатку коварно подкралось речное русло.

Хоть бы блеснуло что-то. Но не дождёшься - осенью молний и громов не бывает. Внезапный грохот заставил меня вскочить на ноги. Я поскользнулся и снова чуть не упал. По лодыжкам что-то постоянно билось и казалось, что действительно ноги кусали мелкие хищные зубы. Большая вода шумела недалеко, под самым ухом. Совсем рядом снова тяжело ударило. Глупая мысль, что это гуляет большой африканский слон, заставила меня улыбнуться. Нашёл же я время на такой бред, как пираньи и слоны.

Что же Петрович то не отзывается. Где он? Может, вылез из палатки, а я его просто не вижу?

- Толик, ты где? Заблудился? Я здесь, слева от входа.

- А что, ты уже посмотрел, что там случилось? А я, Вовка, такой хороший сон смотрю. Можешь не мешать?

Редко я матерюсь, но сейчас не выдержал: "Да вставай, ты, шеф сраный. Нам сейчас п-ц будет. Похоже, что подтапливает". Сам не знаю, как это у меня вырвалось. Но подействовало. Через мгновение меня чуть снова не сбила с ног сто килограммовая туша начальника. Ну, настоящий кабан!

- Шеф, смотри под ноги.

Вместо ответа Петрович по-воровски больно отпихнул меня в сторону. Мы вместе с ним упали в ледяную грязь. Я не успел обидеться, как увидел, что сверху на нас валится ель, которая служила одним из колышков для палатки. Мощный ствол прошелестел совсем рядом. Только жалобный треск брезента указал, что он попал в самое яблочко. Ещё бы пару сантиметров и под ним бы оказались мы с Петровичем.

Но нас ещё может прихлопнуть другим деревом. Сейчас главной задачей было подняться и не захлебнуться в воде. Поток, который неизвестно откуда на нас свалился, был такой стремительный, что встать на ноги никак не удавалось. Наконец я умудрился подняться на четвереньки и зацепиться руками за какой-то куст. Проклятое растение вырывалось из рук как живое, но я забирал в охапку тоненькие веточки, как букет для любимой девушки, и умудрился выползти на куст сверху.

Кругом шумел невидимый поток, а я сидел на своём кусте, как на кресле. Это была первая минута на размышление, которую я получил за хорошее поведение при потопе. Меня мучил один единственный вопрос: "А что делать дальше?" Главное, ничего же не видно. Хотя понятно даже ёжику, что надо двигать вверх, подальше от воды. Но, где тут верх, а где низ никак нельзя разобраться. Так что я висел, вернее, сидел на своём живом, подвижном и скользком кресле и не мог даже представить, что можно выпустить этот, как мне казалось, последний спасательный круг.

- Вовка, ты где! - хриплый бас Петровича для меня прозвучал, как пение райской птицы.

Я так громко крикнул: "Я здесь!", - что даже сам испугался, чуть не выпустив из рук острые ветви своего куста.

Меня ослепил луч фонарика. На мгновение, через желто-красные круги света я увидел апокалипсическую картину: серебристые волны воды, черные зловещие скалы берега и падающий прямо на меня ствол ели. Кто-то зло и больно ухватился за воротник моей телогрейки, словно пробуя вытрясти меня из неё.

- Отпусти руки! - кричал шеф, - Отпусти руки, сука!

Ага, не такой я уже глупый. Отпусти ... Я еще крепче ухватился за куст. Но та же зловещая и неумолимая сила поволокла меня вместе с моим оторванным спасательным кругом и швырнула об скалистую землю.

Шеф протянул меня вверх ещё пару метров и только тогда выпустил воротник телогрейки. Он тяжело дышал и громко матерился. Это напугало меня еще больше. Я ещё ни разу не слышал, как Петрович матерится.

Бег с препятствиями

А потом мы полезли в гору. Сначала мне ничего не было видно кроме телогрейки шефа, которая болталась над его голыми ногами, как крылья подраненной птицы. Затем, когда Петрович поскользнулся и чуть ли не сел мне на голову, я немного отклонился в сторону от него и увидел в желтом кружочке фонарика сплошные заросли стланика. Шеф, как танк, пёр прямо через кусты.

Силы окончательно меня покинули.

- Стой, Петрович. Скажи, от кого мы убегаем? От палатки, от спальников, от продуктов, от спичек ...

Шеф зарычал, как раненый медведь, и резко остановился. Как-то сразу стало тихо. Невидимый поток уже не резал уши своим грохотом, а только гневно бормотал. Иногда что-то плюхало в воду и трескалось.

- Что ты предлагаешь, Вовка, - необычно устало и тихо спросил Петрович. - Хочешь вернуться? Так вода уже давно снесла и палатку, и спальники, и одежду, и всё, всё ...

Он тяжело вздохнул и выключил фонарик. В темноте грохот воды казался громче. Стук от срывающихся в воду деревьев тоже, казалось, участился. К этому добавился непрерывный шум падающей с неба воды. Вдруг стало мокро, холодно и жутко.

- Вовка, ты прав. Надо подождать. Дождь должен остановиться. Тогда и увидим, куда бежать дальше. Во всяком случае, здесь мы в воде не захлебнемся ... и по башке ничего не ударит. Подождем, пока не рассветёт.

Кажется, время остановилось, как в черной дыре, которую придумали эти безумные физики. Там, на той настоящей Земле оно течёт, как ему и положено со скоростью шестьдесят секунд в минуту и шестьдесят минут в час. А в нашей северо-муйской темноте не осталось уже ни времени, ни пространства, а есть только два замерзающих жалких существа, которые недавно были людьми. Дрожь перешла в холодный покой. Я перестал чувствовать тело от ног до шеи. Хотя пальцы еще немного шевельнулись, когда я попытался схватить себя за ледяной нос и пощупать щеки. Неизвестно куда делся шорох водяных струй с неба, грохот бешеного потока снизу и топот падающих деревьев. Тишина. На нас легла тяжелая всепоглощающая тишина чёрной дыры.

- Не спи, Вовка, прорвёмся. Ты умеешь боксировать, да? Я помню, ты что-то мне рассказывал, как тебя учили в детстве. Вот так умеешь бить?

От тяжелого удара в туловище я откинулся на упругих ветвях кедрового стланика. Упал бы. Но ветви кустарника держали со всех сторон, обнимали меня как родного и не отпускали. Заболел бок. Ага, значит, тело ещё реагирует. Не жалея сил и меня шеф продолжал бить то справа, то слева. Я попытался отбить несколько ударов и понял, что руки стали меня слушаться.

Кроме ощущения тела вернулся слух. Как будто кто-то включил питание радиоприёмника. Снова стало слышно, как шуршит вода с неба и стучат об воду падающие тяжелые стволы деревьев. Но все эти звуки заглушил истошный рев. Это запел Петрович:

Тяжелым басом гремит фугас

Взвинтился фонтан огня

А Джон Кеннеди пустился в пляс:

"Какое мне дело до всех до вас

А вам до меня ".

Земля трещит как пустой орех

Как щепки трещит броня.

А Джона вновь разбирает смех:

"Какое мне дело до вас до всех,

А вам до меня? "

Но пуля дура зашла между глаз

Ему на закате дня.

Успел сказать он последний раз:

"Какое мне дело до всех до вас,

А вам до меня?"

Прости солдатам последний грех

И в памяти не тая

Не ставь над ними печальных вех

"Какое мне дело до вас до всех,

А вам до меня".

Последний куплет я уже кричал вместе с шефом. Затем мы, не жалея горла и продолжая обхаживать друг другу безжалостными оплеухами, вспомнили "В нашу гавань заходили корабли", "Есть в Италии маленькой дом", "В Неапольском порту с пробоиной в борту" и ещё и ещё. Мы пели как сумасшедшие, пытаясь всеми силами заглушить свой страх перед окружающей нас неумолимой стихией.

Бег с препятствиями

И природа к нам прислушалась. Небеса решили отдохнуть. Вдруг прекратили падать всюду проникающие капли дождя. Более того, наши голые ноги в промежутке между резиновыми сапогами и трусами начали высыхать. Я даже смог содрать с себя трусы и выкрутить их прямо на противные лапы кедровника.

Трусы то я выкрутил, но не спешил надеть. Из моего конца ударил такой поток, что я едва успел направить его подальше от себя. И сразу понял, что этого как раз в данном случае и не надо было делать. Урина была такая горячая, что от неё пошёл пар. Поэтому я догадался подставить под струю руку, чтобы хотя бы немного её согреть.

В сторону Петровича я даже не смотрел. И не потому, что мне было стыдно - просто было всё по барабану. Но когда я всё же натянул трусы, то увидел, что он практически делает то же самое.

Обхохочешься, как мы были с ним одеты: резиновые сапоги, семейные трусы до колен и телогрейки. А над нами уже небеса начали светиться голубым цветом. Надолго ли? Вот засияли оранжевым огнём скалистые пики гор, нерешительно появился пока ещё тусклый край солнца.

Мы оба смотрели вниз. Там, где-то в пятидесяти метрах от нас ревел серый поток. Вот во что превратился небольшой уютный и весело журчащий ручей, на берегу которого мы так неосторожно устроили свой лагерь.

- Нет никакого смысла спускаться и искать вещи, - опередил мои мысли шеф. - Надо ждать несколько суток, чтобы спала вода. Мы замёрзнем. Плохо, что спичек нет.

- Да, есть только один выход - издохнуть прямо здесь, на гольцах.

- Что, что - не расслышал Петрович. - Говори громче.

- Говорю, что надо лезть вверх, пока солнышко светит.

И мы полезли. Не скажу, что стало жарко, но всё же немного теплее. Шеф бежал так, как никогда. Он и раньше, несмотря на то, что старше меня на десять лет, скакал по горам как молодой олень. Но здесь он превзошел сам себя.

Несмотря ни на что, я сидел у него на хвосте. Хотя приходилось буквально продираться через "чёртовы камыши", как мы обычно называли перепутанные кустарники кедрового стланика. Я мгновенно ободрал до крови свои незащищенные брюками голые ноги. Кроме этого, несколько самых упрямых и наглых веток чуть не сорвали с меня мои труселя. Еще немного и я бы побежал дальше, а они остались бы висеть, как белый флаг сдачи. Правда, цвет трусов был очень далёк от белых оттенков, а больше приближался к коричневой "палитре" с ржавыми пятнами от крови и жёлтыми от мочи.

Но больше всего меня доставало не так стремление трусов оставить меня наедине с природой, как насквозь пропитанные водой и утыканные мелким щебнем носки. Они сбились вниз и больно натерли мне подошвы.

Поэтому, как только мы вылезли из зарослей, я был вынужден усесться на первую подвернувшуюся замшелую глыбу, чтобы вернуть носки на нужное место. Пока я стягивал резиновые сапоги и вытряхивал из них килограммы мусора, шеф далеко оторвался от меня.

Места здесь были уже более или менее свободные от зарослей кустарников. Вместо них закрывали небо огромные ели и сосны. С одной стороны это было лучше, чем продираться через кусты, а с другой стороны от мрачных, покрытых мхом стволов стало заметно холоднее. И Петрович куда-то исчез. Ничего, догоню его на водоразделе хребта. Нам надо сначала попасть туда. А уже потом двигать вниз, к базе.

Сколько же здесь надо топать ножками? Жаль, что не успели с шефом об этом поговорить, сразу побежали. Оно и понятно почему - спешили, чтобы не замерзнуть. Вот даже сейчас, при довольно энергичном подъеме, со лба капает пот, а колени ледяные. Да шут с ними, с коленями ... пугает, что могу отморозить нечто более ценное в трусах. Остаться импотентом в двадцать лет? Пусть Бог милует.

Солнце уже греет как настоящее. Лечь бы на этот огромный камень и вздремнуть пару часов. Вот мох уже совсем высох и разогрелся, стал мягким, как пушистое покрывало. Жаль, что нельзя немного посидеть, а надо догонять Петровича. Без него можно и пропасть.

Правда, можно пропасть и с ним. Только сейчас эта мысль вдруг шибанула в мою тупую промёрзшую голову. Ведь всё пропало: одежда, спички, палатка, спальники, ножи, топор ... всё, всё, всё. А до Муи топать и топать ... не менее 70 километров. Не то, что за день, за три дня невозможно уложиться.

Это надо подниматься вверх ещё 2-3 км, после этого спускаться километров пять, а потом скакать по кочкам, обходить болота, искать, где бы перейти ручейки. Еще несколько километров набежит? А если, не дай Бог, заблудимся? Это сейчас солнце показывает направление. Также помогает память о проходивших по этим склонам летом маршрутах. Кстати, надо вспомнить карту. Кажется, мы сейчас на водоразделе выйдем на одну из точек наблюдения. А вдруг мы там какую-то провизию забыли? Вероятность этого, безусловно, очень низкая, но всё же она существует ... На этих гольцах мы иногда пытались даже экономить на провианте, чтобы меньше нести. И без того приходилось брать с собой сухие веточки для костра. Кажется вокруг их море, а как поднимешься немного вверх, то среди голых скал надо их ещё поискать. А когда в рюкзаке есть маленький пучок сухих веточек, то только спичку к ним приставишь, а огонь уже горит.

Ну вот, вспомнил о еде и в животе что-то сразу забурчало. Кстати, не есть трое суток - это тоже проблема. Я ещё не пробовал. Вот идти скорее - это можно. В этом сезоне как раз была такая история, когда пришлось выполнить небольшой марафон с препятствиями длиной в 30 километров.

Нас, двух геологов и двух студентов, высадили вертолетом для отбора большой пробы на золото. Мы её отобрали, переночевали в спальниках у костра. Ничего лишнего не брали, чтобы можно было загрузить только породу и самих себя в МИ-4. А рано утром пошёл дождь, и вертолет не прилетел. Можно было подождать, пока дождь не закончится, но не было уверенности, что это будет скоро. И наш начальник, а это был Петрович, решил идти на базовый лагерь пешком, а пробу забрать впоследствии, при оказии.

Как потом оказалось - в данной ситуации это было единственно верное решение. Нелётная погода затем продолжалась еще целую неделю, а продовольствия мы взяли минимум, на день. Помню, что это был настоящий марш бросок на выносливость. Расстояние было около 30 км по более-менее спокойной местности ... ну там 5-6 подъемов и столько же спусков, три перехода через реку Чару. И всё это под постоянным скучным дождём. Правда, сверху на рюкзаки мы положили целлофановую пленку, которую сэкономили на упаковке пробы. Интересно, что мы плелись весь день без привалов. Впереди шел Петрович, а позади ... нет, не Сагайдачный, но тоже здоровый мужчина, геолог Миша. Так что нас с другим студентом, Андреем, они зажали в дружеские клещи, видимо, чтобы у нас даже мысли не возникало сачкануть.

Петрович, словно конь какой-то, всю дорогу бежал галопом или рысью. Я в лошадиных аллюрах не разбираюсь. Когда мы немного отставали, он нас терпеливо ждал, но как только мы к нему подходили сразу срывался и "скакал" дальше. Мы с Андреем сначала это издевательство терпели. Но потом терплячка закончилась и, когда снова начали отставать, то совсем остановились и рюкзаки сбросили. Миша тоже устал и нас не отговаривал, а сам едва не прилёг прямо посреди грязи.

Тогда, Петрович, сам вернулся обратно, к нам. И так мы немного посидели и перекусили последними сухариками. А потом Петрович спокойно разъяснил, что надо непременно дойти до темноты. А без света мы ноги поломаем, или упадём со скал. Так что лучше "немного пробежаться". Так и сказал - "немного пробежаться". Ну, мы и побежали дальше.

Тогда всё получилось очень удачно. Световой день летом в наших краях длится до глубокой ночи, а мы уже в полночь увидели сверху благодатный огонь костра. Да еще повезло прийти как раз на горячую баню, которую разожгли в карцере, дожидаясь нашего возвращения.

Наш геологический лагерь тогда "гостил" на месте бывшего лагеря для пленных немцев. Бараки были из тонких досок, а карцер из толстых бревен. Вот мы его и приспособили под баню. Только тогда я понял, почему Петрович в течение всего нашего великого китайского похода ни разу не присел. Оказывается, его схватил радикулит и он боялся, что если присядет, то уже не поднимется.

Кстати, не дай Бог, чтобы сейчас к шефу снова наведался этот радикулит. Ох, не про это надо сейчас думать. Главное - это найти Петровича. А с его болячками разберемся потом.

Покинутый

И где же мой родной, родной шеф.

- Толик, Петрович, шеф, ау! Ау, блядь, ау! Куда же ты делся?

Что же я без него буду делать? Получается, здесь другой марафон начался. Неужели он меня бросил. Не может этого быть. Сбежал? Нет, это на него не похоже. И не только на него. Никто из наших не оставит товарища. Таких в поле не берут. Как там поёт бард : "Вверх таких не берут и тут про таких не поют". Вот вспомнил чего-то кинофильм "Вертикаль" с Высоцким. Там было выше и холоднее, но все были одеты, а не в трусах.

Наконец забрался на гору. В ту же самую минуту солнце и ветер начали борьбу за мое смертное тело. Вместе они, наконец-то, высушили мои трусы и фуфайку. Оглядываюсь вокруг. Кажется, на топографических планшетах здесь указывалась высота где-то за 3000 метров. Ошибаться я могу только плюс - минус на 100 метров. Всё здесь исхожено вдоль и поперек. Маршруты проходят через каждые 500 метров.

Но некогда терять время. Солнце уже перескочило зенит и через пару часов начнёт ослабевать. Немного отдохнул под прикрытием этой глыбы, которая торчит как памятник погибшему альпинисту, и пора уже спускаться. Жаль только, что Петрович пропал. Я так надеялся, что он меня ждёт. Хотя бы какой-то знак подал, пирамидку сложил из камней или стрелку выложил.

Но довольно ныть. Сейчас крайне необходимо привязаться к местности, чтобы знать куда идти. Какие отсюда дали открывается! Вот там, внизу, в конце горизонта, извивается река Чара. Там где-то должен быть посёлок Чара. Туда мне и надо. К сожалению, в таком мелком масштабе я не привык работать. Так что, если принять, что расстояние отсюда до долины Чары составляет около 70 км, а сторона планшета масштаба 1: 50000 составляет по географической долготе где-то 25 км, то для ориентирования по маршруту понадобятся около трех таких планшетов. На разлинованной топографической сеткой бумаге весь мой будущий путь составляет менее 150 см, где 500 м в натуре помещаются в одном сантиметра на карте. Только мне же придётся идти около 70 км не на бумаге, а по местности.

Петрович бы здесь лучше разобрался. Придётся ориентироваться без него. И моя ошибка может стоить мне жизни. Так я и не собираюсь ошибаться. Вот еще! Вон там, в Чару впадает река Таллаи. Таким образом, надо спускаться по тому распадку в ручей, а затем идти по нему до той реки. Кажется, это Девочанда. У нас там долго стоял лагерь, в верховьях ручья Девочанда, у озера Девочанда. Какая там была красная рыба! Мы ее называли девочанда, но потом доморощенные эксперты нам разъяснили, что это разновидность рыбы голец. У нашей рыбы не только мясо, но и чешуя были действительно красного цвета, а не серого, как у классического гольца.

Не ловил тогда эту редкую и ценную красную рыбу только ленивый. Даже наша повариха, Аня, хваталась за удочку, когда вдруг в большом кухонном котле заканчивалась рыба. Степень наглости такой рыбалки только усиливалась, когда "необразованная" рыба ловилась на простой хлеб.

Нет, я не оговорился, упомянув в качестве приманки не сухари, а хлеб. Дело в том, что благодаря этой девочанде нам почти постоянно доставляли хлеб на вертолете. В качестве обязательного приложения к хлебу на нём всегда прилетало руководство. Почему-то срочно начальникам партии и экспедиции нужно было через каждые два-три дня прилетать именно к нам, в Сюльбанский геологический отряд. Так что вертолёт регулярно поставлял нам хлеб и руководство, а вывозил свежую красную рыбу.

Жаль, что такая лафа продержалась только на период нашего пребывания на берегу озера. Как только мы спустились чуть ниже по течению, прилеты вертолёта и хлебное изобилие моментально закончились. Далее мы обеспечивались как другие отряды, рассыпанные по всей гигантской территории Северного Забайкалья для проведения геологической съемки в районах предполагаемого строительства Байкало-Амурской магистрали.

Но, по всей видимости, впредь уже никогда мы не побываем на том, почти сказочном, озере Девочанда, не половим красной рыбы почти голыми руками. Скорее всего, её уже в этом сезоне всю переловили. Дело в том, что сплетни про райские рыболовные места дошли до местного населения. В результате, когда мы спускались вниз по реке на следующий лагерь, навстречу нам уже поднималась бригада местных рыбаков с сетями. Так что прощай рыба. В таком небольшом водоеме, как озеро Девочанда, у тебя нет никаких шансов дожить до следующего лета.

Но, что мне жалеть какую-то холодную рыбу. На кону собственная жизнь. Я всё медлю спускаться в неизвестное, а уже давно пора. Солнышко как раз в зените. Надо спешить пока оно светит. Спускаться пожалуй удобнее вон там, после того распадка. Начали!

Ну и скользко! Голые скалы чуть покрыты ягельником и приходится держаться чуть ли не зубами, чтобы не улететь вниз по крутому склону. Не за что уцепиться. Хорошо хотя бы добраться до расположенных чуть ниже, всего лишь метров 500, не более, "чертовых камышей". Но проехать эти 500 метров даже на пятой точке невозможно, косточек не соберешь.

Вот тебе и скоростной марафон! Пока упирался всеми четырьмя копытами, добираясь до первых кустарников, прошло, наверное, не меньше двух часов. Зато согрелся. Теперь будет легче. Во-первых, склон немного спокойнее, а во-вторых, есть, за что цепляться руками и становиться ногами.

Хотя для новичка эти камни, колеблющиеся от малейшего прикосновения, были бы подобны цирковому канату. Это у меня в конце полевого сезона ноги уже так привыкли к постоянному балансированию на камнях русел ручьёв и ручейков, что автоматически поддерживают равновесие при любом положении. Главное, не задерживаться на одном валуне, а своевременно перепрыгивать, или переступать на следующий такой же шатающийся и ненадёжный камень.

Хотя, постой ... С автоматикой я, пожалуй, немного преувеличиваю. Так и есть... . Так вот ты где, мой друг. Вот где ты спрятался от меня и от всех. Сбежал от всей скорби этого мира. Какой же ты здоровый, Петрович! И какой же я дурак, что так сказал. Какой же ты здоровый, когда ты мёртвый. Совсем, совсем мертвый. Застывший как этот камень, о который разбилась твоя бесталанная голова. Где же ты не рассчитал? Почему поскользнулся? Как же ты, ас, опытный полевик, образец для таких салаг, как я, погиб просто в начале пути от такой мелочи, как неосторожный шаг на влажный камень. Может нога подвернулась? А может сердце не выдержало, и не надо искать причину смерти в этом камне, на котором успокоился твой разбитый череп.

А может, ты жив и сейчас вернёшься ко мне? Вернись, пожалуйста. Скажи, что пошутил и просто ждёшь меня здесь, чтобы дальше идти вместе. Кровь уже не вытекает. Только на камне осталось большое бурое пятно.

Видимо надо с тобой прощаться. Что там говорят в таком случае. Прощай товарищ. Ты меня бросил, убежал, но я всё равно тебя любил. Да, любил, уважал, ... а сейчас уже не очень люблю и уважаю. Мои шансы выжить уменьшились ровно наполовину. Прощай.

Минутку. Еще нужно кое-то сделать. Какой же ты, Петрович, ледяной и тяжелый. Но телогрейка твоя мне понадобится. Она так велика, что как раз налезла на мою. И носки подойдут. Что я делаю?! Раздеваю труп. Какие у него твёрдые застывшие ноги.

Вдруг вспомнился случай из университетских времён, который я хотел бы навсегда забыть. О Пете Лимане ... Он учился на год старше и перешёл в нашу группу, кажется, только на третьем курсе после длительного лечения. Почему ему позволили вернуться, так и не понятно. Лечился он после падения в пьяном виде с пятого этажа общежития. К сожалению, эта история его ничему не научила. Он продолжал пить. И хотя, даже нажравшись бухла, как у нас говорят, "до усрачки" он оставался хорошим парнем (ШП), у меня с ним были сплошные проблемы. Как староста группы я вынужден был постоянно прикрывать его частые прогулы. Возможно, что если бы я не выгораживал Петю, то его бы наконец-то исключили из универа и он остался бы жить. Я об этом много думал, слишком много.

Это случилось одним поганым утром, когда меня позвали к себе ребята из комнаты, где он жил в общежитии этажом выше. Он лежал под шерстяным одеялом лицом к стене. И я, едва прикоснувшись к его плечу, чтобы повернуть, почувствовал его застывшее холодное и безжизненное тело. Так как сейчас.

Только тогда я был не один. Вызвали скорую. Врачи, студенты, милиция: собралась большая куча народа. Всем было ясно, что Петя захлебнулся в собственной блевотине. Помню, как мы везли его в гробу зимой в глухое черниговское село и хоронили на холодном пропитанном безнадежностью сельском кладбище. Он был, как говорится, "первым парнем на деревне", гордостью своих родственников и друзей. Почему-то среди односельчан возникла легенда, что его убили, а мы это прикрываем. К нам в общежитие даже приезжал для выяснения обстоятельств смерти брат Петра, невысокий и щуплый парень в морской форме. Он, кажется, был курсантом морского училища.

Встретили мы брата чрезвычайно враждебно, не выпили с ним, не вспомнили Петю. Я только кратко рассказал детали смерти, не скрыл ничего. Даже сейчас себя корю за это. Мог бы что-нибудь придумать, чтобы успокоить парня.

Но действительно к чему всё эти вспоминать. Надо идти дальше.

Проползти хотя бы на животе

Уже остался далеко позади мой последний шеф, вернее то, что от него сохранилось. Солнце медленно скатывалось к горизонту. Мне надо на юг. Там жаркие дальние чудеса: Великая Китайская стена, Южно-Китайское море, Тихий океан, Австралия. Но до них десятки тысяч километров по суше и воде. До Великой Китайской стены ещё надо пройти всю Читинскую область, Бурятию, Монголию. В Бурятии я был. Там сейчас тоже не сладко: по голым заснеженным степям воют сухие злобные ветры с колючим песком, засыпают глаза, сбивают с ног. А Монголия это те же степи, которые переходят в большую пустыню Гоби. Там тоже ничего кроме барханов и голого чёрно-красного камня.

Мне бы перенестись в Украину. В октябре там еще бабье лето, тепло, отдельные чудаки даже продолжают загорать, в воздухе летает паутина, желтые листья медленно, как на парашютах, падают на прогретый асфальт городских парков. Мы мирно идём по засыпанной листьями аллее. Она греет свою нежную ладошку в моей руке, и мы ищем свободную скамейку, чтобы быть подальше от всех.

Что это я - засыпаю на ходу? Чуть не упёрся в эту замшелую лесную красавицу. Её бы поставить на площадь моего маленького уютного города, завешать новогодними украшениями, а снизу поставить Снегурочку с лицом моей Светки. А черт! Опять засыпаю. Неужели нельзя продержаться на ногах хотя бы двое суток. Это видимо от того, что я ничего не ел и не пил. Ну, с водой пока проблемы нет. Вот как раз упёрся в берег маленького озерца, которое как серебряное зеркальце сверкает под заходящими лучами солнышка. Вода такая холоднющая, что даже зубы заломило.

А может немного отдохнуть? Пока не холодно. Только голые ноги окоченели. Попробую такой фокус-покус: снять фуфайку Петровича и надеть её на ноги. Получилось удачно. Наконец-то ноги согрелись. Жаль, что нельзя в таких штанах передвигаться. Но пересидеть так пол часика очень удобно. Только надо подстелить ветви и опереться спиной на эту лесную красавицу.

Где я очутился? Опять из спального мешка не могу вылезти. Где здесь пуговицы отстёгиваются, чёрт побери? Спокойно, спокойно. Вспомнил, где я. Но пошевелиться не могу. Как будто меня привязали за спину к этой ели. И ноги связаны. Какая глупая шутка. Опять эти солдафонские шутки Петровича. Но Петровича то уже нет. Совсем нет.

Наконец я полностью проснулся и понял, что ноги у меня воткнуты в рукава фуфайки, а спина примерзла к стволу. Меня бил зверский озноб. Колотило так, что я чувствовал на зубах крохи эмали. Плохо, что никак не удавалось встать. Наконец-то, с невероятным усилием я оторвал спину от дерева и рухнул на подостланные ветви. Судорожно задвигав ногами, мне удалось вытащить их из рукавов фуфайки.

Колени не сгибались. Я начал бить по ногам руками и мало-помалу начал их чувствовать. Пришлось покататься по земле, чтобы почувствовать ещё и спину. Мамочка родная! Как же я дальше пойду. На животе? А что, поползу и на животе. Главное сейчас натянуть на себя фуфайку Петровича. И не спать. Бодрствовать!

Извиваясь, как червяк на крючке, я умудрился всунуть руки в фуфайку. Из пуговиц осталось только две штуки, но застегнуть их у меня никак не получалось. Хорошо, ещё успею это сделать по ходу. Главное это сейчас сесть ... и встать. В глазах потемнело и я, неуклюже размахивая руками, едва успел ухватиться за ствол, чтобы вновь не упасть. Постоял, ожидая пока поляна перестанет кружиться, и начал тихо и медленно отцепляться от дерева.

Светало. Это означает, что солнышко вот-вот встанет. Вода озера отблескивала будто стекло. Но это была не вода, а лёд. Чтобы напиться пришлось сломать тонкую корочку льда и зачерпнуть серебряную жидкость непослушными ладонями. При этом я чуть не упал в воду. Привкуса её я не почувствовал. Только что-то отчаянно заломило сначала в горле, а потом в желудке.

Надо идти дальше. Направление то помню. Еще вчера наметил его вон на ту небольшую скалу на противоположном берегу озера. Но я не Христос, чтобы скользить по воде. Надо сделать небольшой обход по берегу. А там и солнце поднимется. Будет указывать, куда двигаться дальше.

Так и получилось. К скале я добрел, чуть не свалившись на ее гостеприимную поверхность. "Так держать, Вовка", - будто услышал я бодрый голос Петровича. Как мне его не хватает, гада. Нет, садиться нельзя. Только вперед.

Через некоторое время удалось найти петли фуфайки и протянуть через них пуговицы. Солнце уже поднялось довольно высоко. Оно возвышалось над деревьями, запутавшись лучами в гуще ветвей. От замерзшей поверхности земли, покрытой зеленым покрывалом лишайников, поднимался пар.

Ноги гудели, но слушались. С мастерством циркового акробата я удерживался на скользких кочках и не падал. А смог бы я подняться, если бы всё же упал? Лучше об этом не думать. И вообще, лучше не думать, а просто идти и идти себе не закрывая глаза.

Лучи солнца едва пробивали через лесную чащу. Но под деревьями кусты росли редко и мне удавалось обходить их почти не отклоняясь от намеченного направления. Знаю, что если бы кто-то посмотрел на мой путь с неба, то он бы, наверное, долго смеялся путанным зигзагам моего курса. В густом лесу идти по прямой линии невозможно. Когда расстояние между деревьями не более пяти метров, то за ориентир они никак не сойдут.

От большого отклонения от цели маршрута меня спасало только солнце. Я старался, чтобы оно было всегда справа, при угле где-то около 80 градусов. Без многолетней привычки ориентироваться на солнце никто не смог бы выдержать этот угол. У меня такая сноровка, слава Богу, была. Умение на уровне инстинкта, когда просто знаешь, куда надо идти.

Встречи и находки

Моему марафону не было конца. И не торчали на обочине моей беговой дорожки зрители, или хотя бы судьи, и никто не подбегал, чтобы подать кружку воды. И с качеством покрытия дорожки тоже далеко не всё было в порядке. Мне всё же суждено было пару раз проверить, смогу ли я подняться после падения. Это было не очень трудно. Просто я погружался головой в ледяную купель между кочками, а затем некоторое время стоял на четвереньках, словно бегун при низком старте, шатаясь, как больной зверь, на четырёх лапах .

Только последний раз упав и поднявшись я понял, что солнца уже нет, а тайга поёт свою осеннюю песню немного по-другому. Это шумел ветер, зарождаясь вверху и качая верхушки деревьев. Недоброе это было пение, зловещее. И потемнело не просто так. Что-то неумолимое надвигалось на меня. Не дождалась прихода ночи, тайга решила наказать меня уже сейчас, пока я ещё не совсем превратился в зомби.

Когда я задрал голову, вглядываясь в серые небеса, на мой лоб упала первая снежинка, потом ещё одна, и ещё и ещё ... Ну, нечего пялиться. Вперёд, через тернии к звездам. Только где же здесь тернии, а где звезды? Всё мгновенно покрылось белым саваном. Пропали сухие ветки, кустарник, выпирающиеся из болота пятна желтой глины. В мареве снежной метели исчезли верхушки деревьев и само небо. Закончилась беговая дорожка. Финиш. Финита ля комедия!

И тот дух, что летает вокруг нас по свету и вершит нашу судьбу, моментально подслушал мои отчаянные мысли. Он видимо решил со мной согласиться и сделать мне последний "подарок", чтобы я дальше не рыпался. Я сделал буквально несколько последних, уже не уверенных шагов, как вдруг передо мной возникло русло стремительной реки.

Трам-там-там, приехали! Реченька была так себе, шириной не более двадцати метров и практически без берегов. Такие реки не очень-то привычны для забайкальского севера. Русло больше походило на канаву, прокопанную гигантским бульдозером. И почему-то я вспомнил подобную реку, которую я видел за тысячи километров отсюда, на прежней, "старой", границе между Украиной и Польшей. Называется она Збруч. Так же, как этот поток, когда-то был Збруч непреодолимым препятствием для миллионов украинцев, желающих лучшей жизни. Многие искатели иного счастья на этой реке был задержаны или застрелены. После войны границу передвинули далеко на запад, а Збруч превратился в обычную реку Хмельницкой области Украины.

Так что, вот он где - настоящий финиш, конец похода без всяких обманов и иллюзий. Обойти эту линию между жизнью и смертью невозможно. Допустим, что эти несколько метров можно пересечь. А дальше что? Вода же холодна как лёд, холодна как смерть, которая может наступить даже где-то посередине этого локального Стикса. Я и сейчас, остановившись всего лишь на пять минут, начинаю замерзать, а что будет на той стороне?

А перейти реку можно было бы даже прямо с этого места, где я стою. Вон там, на той стороне, даже есть что-то похожее на причал для лодки, где можно выйти на берег. Погоди! Похоже там дальше, за белым снежным маревом, виднеется нечто похожее на лабаз? Точно! Это же избушка, которую оставляют охотники и рыболовы!

Вовка, есть шанс! И я без лишних раздумий вошёл в воду. И сразу же из неё выскочил. Вода была действительно смертельно холодная, но отступил я не от холода. До меня дошло, что в пропитанной водой одежде я никогда не согреюсь, а сразу покроюсь коркой льда.

Раздевают!!! Мне казалось, что я кричу изо всех сил. Но с пересохших губ вырвался только хрип. Я чувствовал себя, как в кошмарном сне, когда хочешь что-то сказать, а не можешь, хочешь пошевелить рукой, а не можешь ничего. Сейчас я жалкий маленькой червь - вот я кто.

Трусы, носки и сапоги я завернул в свою куртку, а потом всё это барахло обернул гигантской фуфайкой Петровича. Держа этот спасительный пакет обеими руками над головой, я наконец-то решился ступить в воду. "Только бы не поскользнуться, только бы не поскользнуться, не поскользнуться", - молился я, погрузившись в ледяную воду сначала по пояс, а на середине уже по самую шею. Таинственные высшие силы выслушали меня и позволили выйти на берег. Видимо в детстве я таки хорошо слушался маму и папу.

Замерзая на ходу и уже не понимая толком на каком я свете, изо всех оставшихся сил я побежал к избушке. На моё счастье дверь была не заперта. Зацепившись за порог, я рухнул на деревянный пол, ударившись головой о низкую скамью напротив двери. Этот удар был для меня полезным. Я будто проснулся от тяжелого сна. Сначала попытался натянуть на себя свою фуфайку, но никак не мог попасть в рукава. Тогда я вцепился в телогрейку Петровича. За несколько отчаянных мне попыток удалось продвинуть в рукав правую руку, а затем, извиваясь всем телом, и левую.

С носками и сапогами я не стал возиться. Всё равно они были влажными и на морозе моментально задубели. Надо было искать спички, только в них было моё спасение. Коробочку со спичками я нашёл почти сразу. Вот они рядом с разорванным пакетом с солью. Только почему так мало спичек - всего три штуки.

Главное, чтобы буржуйка уцелела, чтобы не засыпало дымоход, чтобы были сухие дрова и лучина для зажигания огня. Нет, пожалуй, точно за меня на небесах кто-то просит. Всё это было на месте! Более того - рядом с мешочком с солью был ещё один подарок фортуны - сухари.

Я даже не поверил, что такое бывает не в кино, а на самом деле. В кино, чтобы убедиться в реальности, надо ущипнуть себя за руку. В моём случае для этого еще необходимо было свести пальцы вместе. Пока они не сгибались и не разгибались. Поэтому я просунул между ними, как в плоскогубцы, сухарик и положил его в рот. Сухарик был совсем небольшой, но всё равно я чуть было ним не подавился. Меня едва не вырвало. Вода, где вода? Недолго думая, я впился жаждущими губами за обшлаг куртки и начал сосать из него влагу. Какое это было невыразимое блаженство, когда размокший сухарик наконец-то оказался в моём желудке. Всё-таки здорово повезло мне с хозяевами избушки.

Но на этом везение закончилось. Очень осторожно я чиркнул спичкой о коробочку, но непослушная палочка выпала из моих замерзших пальцев и закатилась в щель пола. Искать её там была бесполезно. Вторая спичка загорелась, но пока я её донёс к лучине, она потухла.

Остался последний шанс. Спешить нельзя. Это моя последняя попытка. Главное не драматизировать и успокоиться. Нужно не спеша набрать побольше воздуха, подуть на пальцы, осторожно взять спичку и легко чиркнуть. Так, загорелась родненькая. Теперь мой спасительный и благодатный огонь тянись, пожалуйста, к лучинке, но не забывай, что ты пока ещё слабый и тихий. Шевелиться нельзя! Вот занялась соседняя лучинка, а за ней ещё одна. Только не надо раньше времени радоваться. Пока рано что-то подкладывать. Хозяева зимовья всё сделали как надо. Ещё бы - бывалые охотники хорошо знают, от чего зависит их жизнь. Огонь сделал из пещерной обезьяны человека. Это благодаря огню человек добился такого могущества.

Я стоял на коленях перед открытой дверцей печки, смотрел, как большой огонь съедал поленья, удивляясь странному феерическому феномену сожжения. Ну совсем я не чувствовал себя мощным существом, покорившим весь мир. Наоборот, я осознавал себя ничтожной маленькой обезьянкой среди дикого мира природы, жалким мешочком из костей и мяса с пульсирующим слабым комочком, который называется сердцем.

И, тем не менее, я пришёл к этой избушке. Дошёл, несмотря на то, что остался в одних трусах и в дырявой, прожжённой во многих местах куртке, без еды, без огня, без ничего. И даже без друзей. Со мной случился невероятный по своей уникальности случай. По сути, произошёл скачок без парашюта. Я, как пассажир, который на высоте несколько километров, вдруг выпал из самолета. Мне бы помолиться на последних пяти минутах, или сойти с ума от ужаса, или, как любят писать в книгах, вспомнить всю свою жизнь и красиво умереть. А вместо этого я, долбаный счастливчик, подхваченный ветром и завернутый в неизвестные еще науке магнитные поля, мягко приземлился на свою жопу и сейчас пою осанну.

Кстати, трусы немного высохли и их можно одеть. Носки ещё немного влажные. Надо выйти во двор на здешнюю "улицу". Отлить можно и стоя на пороге, хотя так делают только ленивые студенты. Помню, как мы были наказаны за такое безобразие, когда долго шли дожди, а мы не морочили голову, чтобы отойти и помочиться подальше от выхода. Первым это попытался сделать правильный Валька. И сразу же рухнул в яму. Оказывается, прямо на входе в палатку олени выгрызли соленую от щедро политой мочи землю и от этого образовалась внушительная яма. Всем было смешно.

Но сейчас некому смеяться. "Лейся песня на просторе". Только всё равно надо вылезать из берлоги, чтобы добраться к дровам по ещё не слежавшемуся свежему снегу. Снежинки всё падали с неба, крутились в отблеске огня из открытых дверей пушистыми хлопьями и мягко прилипали к разогретым подошвам босых ног. И чего я не надел сапоги? Совсем сдурел от радости, что остался жив. А может ещё рано радоваться?

Из дверей поддувало, но избушка разогрелась на славу. Надо ещё подбросить дрова. Но так хочется спать. Ничего, что поленья сырые, будут гореть долго, а утром от сожжённых дров должны остаться угли. Или они прогорят полностью, а спичек больше нет.... А, будь что будет- всё равно я больше не могу не спать.

Эпилог

Меня нашли на следующий же день. Это был первый и последний день поиска нашего небольшого отряда. Утром с вертолёта сразу увидели дым из приютившего меня зимовья. Я спал, а сырые большие поленья в печи с наполовину заваленным дымоходом как следует разгорелись только под утро. А ещё повезло, что в плане полёта квадрат с зимовьем был на первой очереди. Начальство не без оснований считало, что мы с Петровичем спрятались именно там. Никому же в голову не приходило, что непогода может захватить бывалых геологов неожиданно. Что они останутся без штанов и без карты, на которой это зимовье было указано.

То, что я вышел на избушку охотников, было просто редким стечением обстоятельств. Как ни маловероятным было попасть на единственное на площади в сотни квадратных километров зимовье без карты и малейшего представления про его существование, но это произошло. И об этом, наверное, ещё долго будут рассказывать у таёжных костров. Так долго, что перестанут в это верить и запишут в обычные таёжные байки для новичков.

Но чудеса случаются. Даже несчастный Гамлет когда-то заметил, что "есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам". И если уж чудеса начинаются, то они цепляются друг за другом. Так произошло и в истории моего непостижимого спасения. Оказывается, в непосредственной близости от зимовья была удобная большая поляна для вертолета. Оттуда меня и забрали ещё "тёпленького". Правда, здесь чудесами совсем не пахло. Это не поляна была расположена у зимовья, а наоборот, зимовье было построено около поляны. И поставили, спасшую меня, избушку не простые охотники, а люди в погонах с большими звездочками. Надо же где-то развлекаться на дикой природе начальству.

А вот Петровичу ещё раз не повезло. Не нашли его. Правда, высматривали моего шефа только сверху, с вертолета. И если за зиму не разнесут тело волки и медведи, то шанс найти Петровича ещё остаётся. Для этого надо дождаться начала полевого сезона, когда растают снега, а по болотным кочкам снова побредут геологи. Надо же дорабатывать "металку", которую мы с моим бывшим начальником так и не успели закончить.

Но среди этих геологов меня уже не будет. От продолжения своей работы в Читинском геологическом управлении я отказался. Нет, я не испугался. Хорошо знаю, что в геологоразведочной экспедиции на Дальнем Востоке, где я договорился работать после универа, тоже будет далеко не курорт. Но пока полевая геология мне нравится, а дальше будет видно. Просто во мне засела идея фикс, что мой ресурс везения на Северном Забайкалье иссяк, и поэтому не надо больше играть в рулетку с судьбой. Достаточно одного прыжка без парашюта.

И еще. - С женой Петровича в коридорах ЧГУ неудобно встречаться. Всю правду я ни ей, ни членам следственной комиссии не раскрывал и, безусловно, не собираюсь этого делать никогда. К сожалению, она почувствовала, что я-то не договариваю. Что же, так мы и будем дальше с этим жить. Что поделаешь, если парашют Анатолия не раскрылся. Не может же всем везти. " Мы жить с тобой бы рады, но наш удел таков, что умереть нам надо до первых петухов. Другие встретят солнце и будут петь и пить, и, может быть, не вспомнят, как нам хотелось жить".


Последний лагерь


1. Студент.


"Я люблю повстречать вас, наши таборы старые

Где палатки убрали, и костер отгорел.

Где под вечер устало тосковала гитара

В неожиданно раннюю эту метель".


Такое ослепительно синее небо не нарисовал бы никакой художник. Разве, что Рокуэлл Кент изобразил бы что-нибудь похожее. Есть у него великолепные северные пейзажи с, казалось бы, неестественно яркими, красками: изумительно синее небо, изумрудно зеленый лес, черные, как уголь, скалы - невероятные контрасты. Большинство ценителей наверняка, увидев его фантастические по экспрессивности горные пейзажи, думают, что это талантливые фантазии художника, усиливающие естественную мягкую гамму природных цветовых оттенков до божественного буйного букета. А ведь, на самом-то деле большинству просто не повезло увидеть в натуре такую великолепную театральную роскошь природы. Рожденный ползать - летать не может. Поэтому-то и лезут люди на ледяные и неприступные горные пики, чтобы почувствовать себя, хотя бы на миг, богами, лишь бы на секунды слиться с небом и землей. Но посмотрит человек после этого вниз, и загрустит оттого, что он просто "букашка-таракашка", а не бог или титан, и надо как-то спускаться вниз - и конец... потухнут неистовые краски. И начнется проза жизни: сфотографироваться, справить нужду (между прочим,застегнуть ширинку на таком морозе и ветре совсем не просто), прикинуть маршрут спуска, подкрепиться почти остывшим чаем, и так далее и тому подобное.


Я с неохотой оторвался от лицезрения небесной синевы и лениво перевернулся на бок. Ну, конечно, бездонные небесные своды вместо добродушных черепах и китов подпирали совсем другие "существа". Эти " существа" человек не только придумал, но и умудрился воплотить в жизнь. Естественно, что они и получились такие злобные, жестокие и уродливые. Впрочем, эти создания недостойны держать небо. Их функция намного проще и скромнее - ограждать людей от небесной свободы и от свободы вообще. Они называются лагерными вышками и угрюмо преграждают путь от лагеря к любым высотам. Да, впрочем, и к низинам тоже.


Черно-серые остовы вышек торчали в небе как скелеты обгоревших елей после лесного пожара. Кстати, о пожаре. Почему-то огонь эти проклятые вышки до сих пор пощадил. И, слава богу. И хорошо, что о существовании этого лагеря знает очень мало людей. Затерялся он у чёрта на куличках - в диких горах - нет, не Акатуя, как поется в известной песне о бродяге, но, вообще-то не очень далеко от него. Недалеко, конечно, по сибирским масштабам. - Не больше тысячи километров.

Летели мы в эти края из Читы на трясучем и вечном Ан-2 целый день. Садились для дозаправки в Могоче (" Бог придумал Сочи, а черт Могочи"), и приземлились, чуть живые, в Чаре. Эх, Чара ты Чара, столица Витим-Олекминской горной страны, а проще - Северного Забайкалья. Чара - это звучит гордо! Чара - это несколько десятков черных бревенчатых избушек почти на курьих ножках. Вот только из-за завалинок куриные ножки не разглядишь. Ё-маё! Это придумать же только, засыпать вокруг дома земли на высоту около метра, обшить досками - вот тебе и завалинка. " Дядя Федот сидел на завалинке и грел свои старые кости на солнышке". Откуда цитата? Из каких деревенских рассказов? Впрочем, про завалинки я, в отличие от очень многих сограждан, знаю не только из литературных источников. Угораздило же меня родиться под Читой в голодные послевоенные годы. Впрочем, я тут ни причем. Это маму с отцом угораздило меня родить. Как там по Библии: "Адам родил Сифа, Сиф родил Еноса, Енос родил Компана..." и так далее. Смешно! Будто мужчина может родить. Но красиво. " И познал Адам Еву, и родился у них сын Каин...". Интересно звучит -"познал". Эх, "познать" бы сейчас какую-нибудь красивую девушку. Да, впрочем, можно - и не совсем красивую. Как там звучит в известной песенке: "Мне нужна жена, лучше или хуже. - Лишь была бы женщина, женщина без мужа". Но все женщины нашей геологической партии, в количестве аж трёх особей, уже поделены.

Галя, жена нашего главного геолога - Вити, симпатичная, худенькая женщина, является его законной и боевой подругой. Живут они в " семейной" палатке, всегда вместе и ночью и днем. И хотя Галина явно всем мужчинам нравится, но почему-то даже мыслей похабных на е счет не возникает. В смысле - чтобы к ней подлезть не как к коллеге, а как к обыкновенной красивой бабе. Почему так - не понимаю. Наверное, так она себя поставила, что сразу видно - с приставаниями ничего не выйдет.

Еще есть Даша, Дарья, Дарья Семеновна, конь в юбке. Тоже, вроде бы, интересная женщина. Да ещё вдобавок к своим женским прелестям занимает очень нужную в поле должность - повара. Но вот не лежат у меня к ней ни душа, ни тело. Или правильнее сказать - не стоит. В начале сезона она меня постоянно подкармливала какими-то импортными компотами. Явно оказывала повышенные знаки внимания. Несколько вечеров кряду мы с Дашкой до самой поздней ночи просиживали в её персональной палатке... за разговорами. Уж рассказывать то она умела и любила. Исповедовалась Даша про своих прежних мужиков, какие они сволочи, про свою работу воспитателя в детской колонии. Только недолго музыка играла. Увидела Дашка, что я дальше разговоров не иду, и сразу же резко поменяла свою симпатию на вражду. Впрочем, до ненависти дело не дошло, так как очень вовремя подвернулся наш конюх, Вася. Все компоты и даже кое-что покрепче перешли ему. Народ с облегчением вздохнул: перестала Даша на всех зверем кидаться, стала такой ласковой, хозяйственной, домашней - словом, "тетей Дашей". А наши макароны по-флотски стали очень даже ничего. Под конец сезона, вообще, настала полная идиллия потому, что Вася перебрался "официально" жить в поварскую палатку и никому уже не доверял колоть дрова и носить воду.

Ну, а третья женщина в нашей партии, безусловно, вне конкуренции. Во-первых, я не уверен, что она женщина. Во-вторых, я абсолютно не понимаю, сколько ей лет. Можно дать двадцать, а можно - и пятьдесят. А в-третьих, и самых главных, она является женой Мальчикитова, нашего каюра, главного оленевода и, по совместительству, депутата областного читинского совета. Мальчикитов тоже неизвестно какого возраста. А что касается пола, то, как утверждает наш главный геолог Витя, наш каюр мужчина. А Вите можно верить, потому, что Мальчикитов каждую сессию областного совета селится у него в квартире и в течение этих роковых дней Витина квартира превращается в эвенкийскую юрту. Так, что наш главный геолог самолично отучал депутата Мальчикитова писать на стенку в углу гостевой комнаты. Еще хорошо, что Мальчикитов не берёт с собой в Читу свою жену Машу. А впрочем, если бы она захотела бы с ним поехать, то он бы её не удержал. По общему мнению, главой семьи является именно Маша. Периодические бунты на корабле Мальчикитова ни к чему хорошему не приводят. В последний раз он пытался восстановить патриархат где-то в начале сезона. Тогда был на два дня приостановлен сухой закон. - По случаю прибытия начальника партии и сдачи им своего последнего экзамена на геологическом факультете Иркутского госуниверситета. Вот когда я впервые увидел своего будущего товарища по геологическим маршрутам, знаменитого заочника и , по совместительству, начальника Чарской геолого-поисковой партии , "товарища Кривенко". Пришел он за шестьдесят километров, пешком, по северным горам, как говорится, в гордом одиночестве, что, кстати, категорически запрещено правилами техники безопасности. Но я так думаю, что ребята-геологи скрывали от высшего экспедиционного руководства, что начали полевой сезон без начальника партии. И с вертолётами всегда был "напряг". Главное, что он притащил целый рюкзак "московской" и письма. Весь коллектив гудел два дня, пока не выпили всю водку. Разошлись так, что уже послышались призывы вызвать вертолёт, чтобы слетать за дополнительным алкоголем в далекую Чару. И тут наш Мальчикитов начал перед женой "качать права". Мы стали свидетелями оригинальной семейной сцены. Каждый из нашей супружеской пары проводников схватил по "тозовке". Потом они разбежались и стали садить из ружей друг в друга. Все, конечно, поначалу испугались, как бы чего не вышло. Еще бы: два человека стреляют на полном серьезе, устроили настоящую дуэль. Спрятались супруги за листвяшками и по очереди пуляют. То Мальчикитов высунется из-за дерева, крикнет что-то и тут же спрячется. Маша в ответ - бах из ружья - только кора из дерева летит. Потом она высунется, что-то крикнет и спрячется, а депутат бах по дереву и только труха с него сыпется. В конце концов, наверное, это я последним догадался, что супруги разыгрывают обычный спектакль, и никто никого не собирается убивать. Хотели - так давно бы друг дружку изрешетили - оба же природные охотники, белке в глаз элементарно попадают, чтобы шкурку не портить. Так что отобрал "товарищ Кривенко" у стрелков "тозовки", давши при этом по шее товарищу депутату. И Маша тоже своего "деда" каким-то дрючком огрела, "посочувствовала" по-своему. На этом гуляния и кончились.

Так что нет у нас в партии свободных женщин. Ну, ничего! Ведь как-то четыре месяца я без них обходился. Осталось совсем немного до конца сезона, а там.... А там парки, скамеечки, днепровские кручи с "мостиком любви", на котором в обязательном порядке надо поцеловаться, чтобы не поссориться. Пляжный сезон сейчас, конечно, даже в Киеве закончился, но раздеть красивую девчонку можно ведь и в комнате студенческой общаги. Пускай стучатся и ломятся в дверь глупые соседи - ничего им не обломится. Помаются дурью немного и отойдут - сами такие.

Уф, как-то даже жарко стало. Конец сезона! Конец сезона! Сколько комаров и мошки меня покусало, сколько точек наблюдения задокументировано, сколько ручьёв и ручейков, замшелых каменных россыпей и голых скал, костров и таборов! " Наши таборы старые, к сердцу тянете руки вы, как любви незабытой места расставаний".

И вот, похоже, наш последний в этом полевом сезоне табор. Кривенко, хитрый чертяка, конечно же, заранее спланировал в конце короткого забайкальского лета закончить все маршруты на этом старом заброшенном островке архипелага ГУЛАГа. Недаром он обещал , вместо палаточных костровых "бань- прожарок", в конце сезона организовать высококлассную русскую баню по всем правилам. Вот вчера мы её и устроили ... в бывшем лагерном карцере. А что! Карцер оказался единственной избой с толстенными бревнами и теплой многослойной дверью. Остальные помещения представляют собой вытянутые в линии сараи, сложенные не то хилыми бревнами, не то толстыми жердями в руку толщиной. Сейчас уже не разберешь, где жили "зеки", а где охрана. Бараки выглядят одинаково хлипкими, с одинаковыми "уставными" размерами, со стандартными перегородками внутри. Нары не сохранились, от печек тоже не осталось и следа. И как тут выживали люди в дикие и свирепые забайкальские морозы! Наверное, далеко не все выживали. Тут и охране, по-видимому, было не сладко, а зекам и подавно. Даже на территории самого лагеря нет ни одного ровного местечка - везде громоздятся замшелые серые валуны, среди которых нередко встречаются гигантские "чемоданы" размером в хороший грузовик. Камни сложены, в основном, гнейсо-гранитами, обглоданными и отполированными снегами и ветрами.

Впрочем, одно ровное место есть - рядом с шурфом, если так можно назвать ямищу с неровными краями, размером десять на десять метров и глубиной метров тридцать. "Они" даже взрывчатку не удосужились сюда подвезти для разработки этого жалкого массива тантало-ниобиевой породы. Эти метасоматиты даже среди довольно активных гранито-гнейсов выделяются своей радиоактивностью, резко "фонят". Мой бесхитростный полевой радиометр в районе шурфа даже выдавал цифры на втором диапазоне. Интересно, начальство лагеря знало о повышенной радиации? Скорее всего, ничего такого они и не подозревали. Для чего мелким клеркам в погонах знать слишком много. Так, что несчастные "зеки" и "счастливая" охрана продувались не только безжалостными сибирскими ветрами, а и невидимыми, но жесткими потоками радиации. Впрочем, о радиации в те времена большинство почти ничего не знало. И не до этого тогда было. Далеко отсюда шла большая война, и что такое жизни нескольких десятков заброшенных в эти гиблые края мужиков по сравнению с миллионами убивающими друг друга на всех западных и восточных фронтах. Но это, если смотреть из космоса или, скажем, из Кремля. А жить то хочется как генералиссимусу, так и последнему солдатику из охраны.

Да что говорить! И без радиации выжить в лагере можно было, судя по всему, только чудом. Страшное свидетельство всей безнадежности "зековской" жизни мы увидели с шефом в одном из последних маршрутов недалеко от лагеря. Лучше бы, конечно, такого никогда не видеть. Одно дело читать об ужасах ГУЛАГа в "Одном дне из жизни Ивана Денисовича", и совсем другое дело - смотреть, как блестят отмытые добела человеческие кости в замшелых глыбах распадка. Мы с Кривенко долго смотрели на эти остатки скелета, полузасыпанные камнями и трухлявыми сучьями лиственниц, обмытые дождями и снегами, казалось почти нереальные, бутафорские, принесенные сюда веселыми студентами-медиками. Видел же я раньше в общежитии медицинского института фрагменты человеческих скелетов "свиснутые" циничными и беспечными будущими эскулапами. Сюда бы этих городских циников - небось, сердечки бы застучали. У меня так всё внутри моментально похолодело. Не стали мы с шефом ничего никому говорить, а просто прикопали свою мрачную находку геологическими молотками, а сверху взгромоздили пару валунов потяжелее. Знали бы молитву, то прочитали бы.

Ну, да сегодня не время печалиться и вспоминать о плохом. Вон, какие синие-пресиние небеса надо мной. Последний лагерь этого сезона. Вчера напоследок неплохо погудели. Поэтому и до сих пор так тихо. Все еще спят. И Дашка, наверное, спит со своим конюхом. Ей хорошо - жратва всегда под боком. А вот мы, простые смертные, мучаемся, голодаем. Правильно сказал один старый мудрый геолог: "Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда". Где мои законные макароны по-флотски? Где мой заслуженный горячий чай китайский байховый второго сорта?

Вот это, называется, вчера я отдохнул на всю катушку. Проспал я всё царствие небесное. На месте кухонной палатки остался только ободранный стол, сколоченный из корявых лагерных досок, и обугленная яма на месте железной печки. Я кинулся в темноту соседнего барака, в котором мирно проживала поварская парочка, кобель да ярочка. Так и есть: нары опустели, утвари нет, жильцов не видать.

- Да, ты не волнуйся, Вовка. Ты так крепко спал, что жалко было будить. Рано утречком отправили мы нашу Дашу, да и остальных бабцов вниз, в Чару. За день, думаю, под чутким руководством Васи туда доберутся. Нам сейчас женщины обузой будут. А Вася человек не очень надежный, ты знаешь. Ты, другое дело, проверенный кадр, хотя и молодой. Пошли к нам палатку и там всё сам поймешь.

Ох, и силён Кривенко, незаметно подкрадываться, ничего не скажешь. - Что говорить - старый таёжный волк всё должен уметь. Но соловья баснями не кормят, а живот действительно подвело. Выходит, остались мы втроем, если не считать каюра Мальчикитова, который ещё позавчера на охоту свалил и до сих пор не вернулся.

В палатке геологов было, как всегда тепло и уютно. Не ленятся мужики печку протапливать, обязанность крепко вошла в привычку. На раскладном столике пищит рация, в которую что-то бубнит Серега, Сергей Федорович, главный геолог партии. Как всегда я изумился, как такой громадный человек помещается в такой маленькой палатке. Но ещё больше меня удивил предмет, лежащий на столе рядом с рацией. Это, что мне кажется или действительно я вижу огромный пистолет незнакомой конструкции. Кривенко заметил, куда я уставился и, со своей всегдашней усмешечкой, спрашивает: " Ну что, студент. Не догадываешься, что это за чудо? Картину Сурикова "Покорение Ермаком Сибири" или на худой конец Репина " Запорожцы пишут письмо турецкому султану" припоминаешь? Давно на дуэли стрелялся?" " Да, не морочь ты ребенку голову своими запорожцами,- добродушно прогудел Серега,- это, брат, обыкновенный кольт. Помнишь гражданскую войну? Фу ты, господи, заразил ты меня, Слава, своим балагурством. Но эта штука действительно вполне научно называется кольтом системы "Кольт", который широко применялся во время гражданской войны, второй мировой, и до сих пор состоит на вооружении армии США. Калибр 45, длина двадцать два сантиметра, в обойме семь патронов. Тут такая ситуация, Вовка,- нам сейчас нужно оружие устрашения. Да ты присаживайся на койку, разговор будет длинным".

Не люблю я таких преамбул, но делать нечего - пришлось их послушать. И что в результате.- Очередной слой отшелушился от моих розовых очков. Скоро, наверное, вообще никакого людского присутствия на линзах не останется - только небесная синева да горы, горы, горы. Так что ничего страшного - пока радуют природные силы и явления можно и нужно жить. Вот интересно, что бы делали Кривенко и Сергей, если бы прочитали мои мысли? Смеялись бы, наверное. А ведь десять минут назад я считал их обоих чуть ли не рыцарями без страха и упрека. Хотя, если разобраться, то ничего страшного они (мы) не собираемся делать. Ну, обманем в очередной раз аборигенов, то бишь местных эвенков. Мало их, что ли раньше обманывали. Как мне объяснили мои начальники: суть дела очень простая. - Меняем водку на шкурки тарбаганов в пропорции один к одному. Под их нарами, оказывается, припрятано несколько ящиков настоящей синей московской водки - золотой запас, доставленный вчера вертолётом. Народ оповестили, и сейчас он постепенно будет подходить. Кроме кольта в палатке также имеются две "тозовки", а третью принесу я. Не зря же мне в партии то ли в шутку, то ли всерьез дали кличку "охотник". Но это на всякий случай. Просто, чтобы эвенки знали, что с нами шутки плохи. А так, обычно, особых эксцессов не наблюдается. Самый ответственный этап завтра, когда "аборигены" придут опохмеляться. Вот тогда ухо надо держать остро.

Короче - "они проснулись рано утром, вокруг помятая трава. Ах, не одна трава помята - помята девичья краса". Не хочу быть колонизатором, но приходится. Как говорят у нас на малой Родине: "Хиба хочешь - мусышь." Сижу с "умным видом" на деревянном ящике, и достаю из него рублики. Вот и вся моя "работа". У моих начальников работа намного живее. Они ведут непрерывный торг с подвалившими в неожиданно большом количестве эвенками-охотниками. Торг, правда, идет как бы понарошку. Видимо все уже давно усвоили свои роли и заучили слова. С одной стороны звучат фразы : "однако совсем задаром", "обманываешь начальник", "давай пополам". С нашей стороны: "не хочешь - сдавай в контору - там добавят, догонят и еще добавят", "охотник хороший - еще настреляешь", "бутылку в придачу". Никаких недоразумений пока не наблюдалось. Эвенки, поторговавшись для солидности, поспешно выходили из палатки (как бы не передумали непрактичные геологи и не отобрали четвертной за шкурку, да еще дармовую "московскую"). Еще бы - в заготконторе им платили по десятке, да ещё добираться до Чары три дня, да ещё заготовщик не сразу примет, а промаринует денька два-три. А то ушлый приемщик углядит в шкурке лишнюю дырку или цвет не понравится - тогда вообще надо просить принять за полцены.

Так незаметно прошел короткий осенний день. Внутри палатки уже хоть топор вешай. Особенно доставала специфическая вонь небрежно очищенных шкурок и дешевой махорки. Хотя запахи тарбаганьих шкурок должны бы наоборот - радовать - значит кроме шкурок ещё можно поднатопить немного тарбаганьего жира, который очень ценится как лекарство от туберкулеза и других легочных заболеваний. Тут под конец случился небольшой "пограничный инцидент". Молодой и довольно высокий среди преимущественно низкорослых эвенков охотник, вдруг оказался чем-то недоволен. Я уже сидел такой отупелый, что даже и не сразу очнулся от его внезапного визга. Что он кричал и, что его не устраивало так и осталось для всех, включая и его самого, загадкой. Не успел я удивиться несвойственному для этого северного народа крику, как молодой хулиган буквально вылетел из палатки вверх ногами. Бедолага еще ошалело мотал головой, когда сверху на него шлепнулись связки шкурок и наплечная сумка с грохнувшим котелком. Полёт привел парня в чувство и, придя в себя, он с достоинством поднялся и бесконфликтно исчез в вечерних сумерках.

После длинного и нудного, как собачья песня, дня я чувствовал себя препаскудно. Мои начальники-коллеги, по-видимому, тоже. Я "с выражением" посмотрел на ящик водки с загадочно поблескивающими "бескозырками", но к моему удивлению шефы на мой молчаливый призыв не обратили внимание. Мы как-то устало разобрались с положенными вечерними процедурами и, молча, залезли в спальники, даже чая не попили, не то, что водочки. Вчерашнее похмелье забылось, но голова гудела от сегодняшних впечатлений.

Сон пришел сразу. Мне снилась масса народу, бредущая по мелким, перепутанным между собой, дорожкам. И надо было решать - кому уступать дорожку, а кому не уступать. Были для этого очень сложные и малопонятные правила. Проснулся я в сером сумраке рассвета и не сразу сообразил, где я. Воздух сотрясал храп Кривенко. Голова болела, ноги ломило как после хорошего перехода, в горле пересохло. Дело то дрянь. Похоже, что я заболел, Держался весь сезон. Даже насморка не было после почти ежедневных переходов от жаркого комариного начала маршрута в узкой залесенной речушке к заснеженным, продуваемым всеми ветрами гребням хребтов. Приходишь после такого маршрута в палатку: грязный, потный, обкусанный комарами и мошкой, и даже жрать нет сил. А утром чувствуешь себя как зеленый огурчик, с аппетитом нажимаешь на макароны по-флотски или даже на перловку с тушенкой, и снова готов "на подвиги". Что ж на меня так подействовало? Совесть заела? До сих пор с ней у меня были полные лады. Я всегда считал, что совесть у меня есть. Только вот в каком она, совесть, органе? А, ерунда. Наверное, что-то съел.

Пока я все это обмозговывал, мои друзья-начальники тоже проснулись. Мы быстро проглотили на завтрак дефицитные консервы "Глобуса" и уже медленнее запили сочное мясо огромным количеством ароматного чая. Головная боль немного притупилась, а про ноги я и совсем забыл. Золотое правило: если не хочешь болеть - забудь о болезни, отвлекись на что-нибудь другое. Это "другое" не заставило себя ждать. В палатку ввалилась целая толпа эвенков. Видно не у меня одного голова болела. И снова пошел торг, если этот процесс можно было так назвать. Эвенкийские охотники молча бросали на стол связки тарбаганьих шкурок, Кривенко их подсчитывал, а Сергей один в один выдавал водку.

Хмурые аборигены обреченно складывали бутылки в свои торбы и с достоинством выходили. Их тут же сменяли другие. Короче, процесс пошел. Я только успевал связывать шкурки по десять штук, запаковывать их в ящики для проб и подтаскивать поближе ящики с "московской".

Мои начальники явно нервничали и много курили. Очевидно, назревал третий, так сказать завершающий, этап. В палатке стало совсем не продохнуть и я, пользуясь небольшой паузой, под неодобрительными взглядами моих командиров выбрался из палатки. Всё также сияло в прозрачном осеннем небе золотое солнце. С наслаждением, вдыхая чистый свежий воздух, я сделал несколько приседаний. " Го-го-го! И жизнь хороша, и жить хорошо!"

Какой-то отчаянный осенний комар прожужжал около уха. Я отмахнулся свободной от "тозовки" рукой, чтобы отогнать наглеца. Вдруг синее небо закрутилось надо мной и резко затошнило. Чтобы унять головокружение я медленно сел на землю и только тогда услышал выстрел. Надо лечь на спину, успокоиться, полежать и всё пройдет. Как тихо и хорошо. Только вот закрою глаза, отдохну, и всё пройдет. Снова разболелась голова. Будто сквозь толстый слой воды до меня донеслась резкая брань Сергея. Прямо надо мной стали часто колотить в пустое ведро. Каждый удар с болью отражался у меня в голове. К ударам в ведро добавился звонкий стук как будто бы железных прутьев. В глазах потемнело. "Ребята стреляют",- сообразил наконец-то я, проваливаясь в непроглядную черноту ночи.


2.Зэка.

"Тебе сколько дали?

- Двадцять п"ять.

- А за что?

- Не за что.

- Врешь. За "не за что" десятку дают".

(ГУЛАГовский анекдот).


Когда же все-таки голова перестанет болеть? Устал я от этой боли. И как это только старики живут - ведь у них постоянно хоть что-нибудь да болит. Правда, как любит говорить мой отец, если ты проснулся и у тебя ничего не болит - значит, ты уже умер. Выходит, я еще не умер. Но, все-таки, почему голова гудит, как пустой банек? Рана вроде бы не прощупывается, крови тоже нет. Вот только как будто что-то держит за волосы. Наверное, это мне снится. И выстрелы тоже приснились? Не похоже.

Не обращая внимания на боль, я резко поднял голову. А, вот оно, оказывается, в чем дело: волосы примерзли к доскам, на которых я лежал. Ну, это со мной уже случалось. Не страшно, Только не понятно, где мой теплый спальник из верблюжьей шерсти? Подо мной только голые доски - продрог насквозь, зуб на зуб не попадает. Таки я заболел какой-то хренью. Надо будет в аптечке что-нибудь поискать, типа аспирина.

Тут я разом вспомнил все, что со мной приключилось до "отключки": задымленную палатку, прожужжавшего мимо уха "комара", звуки ответных выстрелов ребят. Выходит, я все-таки на том свете. Странно. Никогда не верил во всю эту мистику. Хотя, действительно, все, что я мог разглядеть в тусклом и затхлом сумраке, выглядело довольно дико. Если это и не "тот свет", то уж точно не этот. Если это не сонный кошмар, то я вижу длинный темный барак с двухэтажными нарами, оставляющими посередине проход метра полтора шириной. На нарах лежат какие-то двуногие существа в темно-серых фуфайках и стеганых штанах-брюках /?/. Похоже, что это трупы. Выходит, я попал в морг? Но откуда столько покойников? Эпидемия, что ли? Если это эпидемия, то здесь лежит не меньше половины всего населения поселка Чара. Нет, слава богу, я ошибаюсь. Это не трупы. Вон один закашлялся, вон другой. Рядом со мной на нарах "труп" зашевелился: "Ты чего не спишь Вовка? Приснилось что-нибудь или замерз? Я вот закоченел окончательно. И это сейчас, в сентябре. А что через месяц будет. Загнемся скоро все. Надо, братишка, смываться отсюда пока еще ноги ходят. А? Сколько еще тебя уговаривать? Сам сбегу".

Смутные подозрения уже стали закрадываться в моей больной голове, но мои догадки были настолько невероятны, что я предпочел не давать им ходу... пока. Во всяком случае, надо принять за рабочую гипотезу, что я не в геологической палатке и лагерь явно не геологический. Приходится осторожно выведать, что это за место и не выглядеть при этом ненормальным.

- Слушай, гм, что-то я себя чувствую не в своей тарелке. Меня вчера, случайно, по черепушке не били? Ей богу, не помню, что вчера было. И, ты только не обижайся, забыл, как тебя зовут.

- Ну, ты в своем репертуаре. То - забудешь, как меня зовут, то- который год, то - за что сидишь. Отвечаю по порядку: зовут меня по-разному - для тебя я Серый, для мамы был Сашей, а для начальства- Петров третий или просто зек вонючий. Год сейчас послевоенный, х-й и голодный, а на воле просто второй год после войны, сорок седьмой, юбилейный - тридцать лет Октября. Сидишь ты по пятьдесят восьмой, как и я, в пятом бараке усиленного Чарского лагеря No 348. По голове тебя вчера точно, что били. Один раз, помниться, еще на завтраке тебе этот урка косоглазый врезал "разводящим" за то, что уселся жрать не по рангу, а второй раз тебе досталось заодно со мной, когда нас на вечернюю проверку строили. Ну, да для наших зековских "башень" это же, как мама по головке погладила. Помнишь, как нас на читинской пересылке караульные п-ли? Когда блатные подрыв устроили? Вот это был показательный луп. Тогда по всей пересылке зековские зубы валялись. Ох, "красивые мы с тобой после экзекуции были - сине-желтые, в полоску. Да ты что? И вправду решил психом прикинуться? Так им же все равно какое ты гавно- с умом или без.

Ну и трепло этот Саша Серый. Но если он говорит правду, то дела мои просто ужасные, хуже не бывает. А если это все моя большая галлюцинация, то еще хуже - лучше уж бедовать при полном рассудке, чем без оного. В последнем утверждении, как потом выяснилось, я очень сильно ошибался . "Ягодки" были впереди.

- Донерветер. Што ето за швайн. Опять Серый не спит. Сам не гам и другой не дам. Так, камарад?

Лежащий слева от Серого мужик приподнял голову. Я увидел длинное лошадиное лицо и неожиданно маленькие бледно-голубые глазки. Мужик строго посмотрел на нас и с вздохом отвернулся к стенке барака. Тем временем стали шевелиться другие зеки. Помещение наполнилось стонами, кашлем и тихим матом. К удушающей вони давно немытой загнивающей плоти добавился резкий запах мочи. Как бы не выдержав последнего надругательства над природой, воздух внезапно взорвался пронзительным воем сирены.

- Ну вот, опять проспал дежурный. Не разбудил гад во-время. Ты давай, скорее, шевелись, а то вдобавок ко вчерашнему еще в штрафной барак попадем.

Серый грубо стащил меня на пол. Я больно ударился локтем, но протест выразить не успел. Серый и мужик со свинячьими глазками буквально вытолкали меня из дверей барака. Я был зажат между ними как селедка в бочке. И как оказалось это спасло меня от ударов прикладами, которые четыре солдатика, стоящие сразу за дверью, щедро раздавали всем зекам выскакивающим из помещения. Оказавшихся последними зекам досталось больше остальных. К тому же их сразу же отделили от толпы, и они понуро поплелись куда-то под конвоем. Серый, со смешанным выражением злорадства и сочувствия, проводил их взглядом, - "Достанется "позорникам" сегодня от Морды. Одного или даже двоих непременно покалечит, садюга.- Он вдруг оскалился какой-то кривоватой улыбкой.- А мы то, как успели удачно выбежать. Спасибо Гансик помог тебя вытащить, а то ты какой-то сегодня заторможенный"

-" Гансик!"- я сказал это чересчур громко и мужик со свинячьими голубыми пуговицами глаз обернулся к нам. Серый предостерегающе прижал пальцы ко рту и мужик тотчас отвернулся. "Тише ты, дурик,- снова зашептал мой неожиданный приятель,- какой-то ты сегодня странный. Больной, что ли?" Я не мог опомниться: "Так он немец?" Серый посмотрел на меня почти сочувственно: "Нда, клиника явная. Конечно чистокровный немец из Франкфурта - На - Майне. Да в придачу еще и эсэсовец. Да, здесь таких пол лагеря".

- А ты, что, тоже фашист? Полицай, власовец?

- Тю, здурел, ты парень. Как вот сейчас дам тебе по твоей больной макитре, так увидишь, какой я фашист. На больных, правда, не обижаются. Теперь я вижу, что ты ничего не помнишь. Так вот, повторяю для опасно и безнадежно больных: у меня пятьдесят восьмая. "Антисоветская агитация и пропаганда". П...л много на перекуре, а один гад оказался сексотом. Да я, к тому же, из репатриированных крымских татар. Вот и дали "десятку"... за победу над Германией.

Пока мы выясняли отношения, начался развод. Кучка офицеров и сержантов с ярко-синими околышами фуражек прохаживалась перед нашим строем. Среди них выделялся своей явной чужеродностью дюжий высокий старший лейтенант с красноватым обветренным лицом. В отличие от других околыш фуражки и погоны на нем были черного цвета. Что-то мне в этом офицере показалось знакомым. Когда лейтенант подошел поближе я увидел на погонах и в петлицах танкистские эмблемы. То-то физиономия у него какая-то "мужицкая", добрая, не такая, как у "голубых". Лейтенант рассеяно шарил глазами по нашему строю. Все-таки, где же я его видел раньше? Неожиданно наши взгляды встретились.- Реакция танкиста меня ошеломила. Он как - будто получил удар по голове. Лицо его еще больше покраснело, приобрело какой-то свекольный оттенок. Да где же, черт возьми, я его видел! Старший лейтенант, очевидно вспомнил это раньше , потому, что почти подскочил ко мне и остановился жадно рассматривая в упор. По его лицу как волны пробегали. Он то хмурился, то пытался улыбнуться.

Мы, ещё не отрываясь, поедали друг друга глазами, когда подошел капитан-энкэвэдист: "Ну, что старлей, выбрал себе грузчиков? Но учти, могу дать только троих". Танкист не колебался ни минуту: "Да выбрал. Вот этого, этого и этого". Он указывал на меня, Серого и Ганса. Серый не удержался, и тайком, радостно, пихнул меня в бок: "Повезло с нарядом. Хоть отдохнем от бляцких ломов и кирок".

Через минуту мы уже вприпрыжку догоняли неожиданно резво рванувшего с места лейтенанта. Изможденные ребята далеко отстали, когда я поравнялся с танкистом. Видимо это входило в планы офицера, потому что он сразу же не оборачиваясь тихо заговорил: " Ты меня не знаешь, парень, а ведь мы, задается мне, родственники. Уж больно ты похож на мою жену. Ты же Алёша, так?" Я от неожиданности чуть на него не налетел: "Нет, ошибаетесь. Меня зовут Владимиром. Зека Василишин. Владимир Фёдорович".

Теперь он, резко остановившись, чуть ли не попал мне под ноги. Такого растерянного лица я в жизни не видел. - Будто бы человек привидение встретил.

Он хотел что-то сказать, но в это время трусцой подбежали запыхавшиеся товарищи по несчастью. Танкист, тяжело вздохнув, ткнул на них пальцем: "Ты и ты, видите эти ящики перед студебекерами. Так вот. На каждую машину по пятнадцать ящиков. Приступайте. А ты, - он обернулся ко мне,- следуй за мной".

Через минуту мы очутились в небольшой конторке при складе готовой продукции. За столом сидел красномордый рослый мужик в черной зековской телогрейке и сапогах. "Ты чего здесь дрыхнешь,- взъярился на него лейтенант,- Я тебе чего сказал! Живо к машинам. И чтобы через два часа все ящики были погружены. Да поаккуратней, рядком укладывайте. Чтобы ни один у меня даже не поцарапался". Мужик неожиданно писклявым голоском законючил: "Товарищ старший лейтенант. Так не успеем. У меня только четыре охламона. К тому же Вы видели, какие они дохлые".- " Я еще трёх тебе привел, водители тоже будут грузить. Выметайся. Живо".

Оставшись наедине со мной, старлей тут же торопливо зашептал мне почти на ухо: "Слушай, Алеша, или как там тебя сейчас называют, времени у нас мало. Надо, чтобы не заподозрили, а то все сорвется. Молчи, молчи. Мне уже порассказали, что в вашем лагере долго не живут, максимум полгода. Так вот - надо тебе бежать немедленно. Вообще абсолютно случайно, что меня сюда за этой проклятой рудой послали. Обычно они сами по своему ведомству все перевозки пропускают. Ты после окончания погрузки спрячешься за ящики в последнюю машину. Я тебе покажу. Я туда же кину этот рюкзачок. Вот тебе все, что у меня есть: тушенка, запасные кальсоны, роба... все, что имею. Потом меня шоферуги выручат. Эти твои приятели, можно им доверять?" - "Не знаю. Тому, что пониже ростом, зовут Серым, наверное, можно. А второй - немец, фашист".- " Тогда будем считать, что можно. Куда он денется. Закладывать же не побежит. Знает, что в любом случае ему хана. Все. Иди к машинам. Да не старайся слишком сильно, береги силы. Хоть знаешь, в какую сторону бежать?" - "До Иркутска как-нибудь доберусь".- "Лучше бы до Хабаровска, а там к китайцам. Эх, некогда подумать, но все лучше, чем задаром пропадать. Как я потом на Машу буду смотреть. Эх, ма, куда ни кинь - везде клин. Давай хоть обнимемся на прощанье, шурин ты мой дорогой". И так он это сказал, что у меня самого неожиданно слезы выступили. Что же это такое делается? Похоже, что побег - это действительно единственный выход. Как он говорит, этот странный танкист, "куда ни кинь - везде клин".


Где-то в мозгах застряли слова из известной песенки: " Я доказал ему, что запад, где закат, но было поздно - нас зацапало чека, зека Васильев и Петров зека..." Ну, пожалуй, все ручеёчки, речечки и буерочки этого гиблого края мне знакомы. Вот за этим поворотом Кукугунды откроется долина Чары. Пройдемся, вернее, проползем, еще десяток километриков и будем лицезреть знаменитый поселок Чара. Один я до вечера был бы уже на месте. Ребята совсем сдали. Особенно Серый еле-еле дышит. Оно и понятно - укатали Сивку крутые горки. Это я человек свежий. Но, все-таки, за кого меня здесь держат? Приходится притворяться, что я это не я, а какой-то зек с моим именем. За что его, то есть меня, ( тьфу, запутался окончательно), посадили? Знаю только, что по политической статье номер пятьдесят восемь, "за измену Родине". Осторожно выведал у Серого, что впаяли мне, "ему" ( а черт!) двадцать пять. Капитан меня назвал Алешей. Но мое настоящее имя ему тоже больше чем известно. Вон как на него среагировал - будто бомба взорвалась. Надеюсь, что его за нас не накажут. С рюкзачком он здорово придумал. Тушоночку "мои хлопцы" с таким аппетитом наворачивали, что у "камарада" Ганса банку пришлось отбирать силой. Схлопотал фашист по лошадиной физиономии. Сразу присмирел. А то " кушать мясо. Карашо. Русиш швайн." Вот и получил за "швайн" по сусальнику.

Как любят писать в романах: "Память его не подвела". Да и как можно забыть свой первый табор на Кукугунде. Отсюда мы пошли вверх, до озера. Потом перевалили водораздел и оказались на Сюльбане. А там уж и рукой подать до проклятого лагеря. "Свой первый срок я выдержать не смог..." Не думал, что эти строчки станут мне так близки. А Высоцкий то, наверное, сейчас только ходить начал. Но тихо друг мой, не вздыхай в печали. Не ты ли мечтал о необыкновенных приключениях. Так куда еще больше приключений. Что называется " накликал на свою жопу".

"И в самом деле - перестань скулить": оборвал я сам себя. Не время сейчас предаваться воспоминаниям о будущем. Стоп. Что-то меня вдруг насторожило. Точно. Откуда-то попахивает дымком. Я тут же присел на корточки и, определяя направление запаха, завертел головой. Но, к сожалению, меня заметили раньше. Буквально в двухстах метрах, как раз на полянке, где когда-то так удобно располагались наши геологические палатки, вернее, будут располагаться, теперь паслось большое стадо оленей. Рядом стоял низкий шалашик, и оттуда на меня смотрел человек с винтовкой в руках. Как же я прошляпил! Меня немного извиняет то, что ветер дует от меня. Но где были мои глаза? Из шалаша показался еще один человек. Похоже, что это женщина, но тоже с винтовкой. Смотрят в мою сторону. Оружие держат наготове. Бежать поздно. Это, по-видимому, эвенки-пастухи. Для них плевое дело подстрелить тарбагана с двухстах метров, тем более в человека попасть.

Сзади послышалось тяжелое дыхание и из зарослей наконец-то выбрались мои попутчики. И этих я не успел предупредить. Полный провал моих планов. Остается надеяться на счастливый случай. Я приветственно поднял руки. Пусть видят, что мы не убегаем и, что у нас нет оружия. Улыбаюсь, и тихо-тихо в сторону "моих" зеков: "Спокойно, мужики. Не вздумайте бежать. Это охотники. Будем договариваться". Как там, у Гоголя - "Немая сцена. Все молчат".

Сидим, пьем чай. После целого котелка нежнейшей тарагайки тянет на сон. Немец конечно пережрал. Напрасно я его не остановил. Теперь мучается бедолага в кустах от жесткого поноса. В принципе поделом - не будешь жадничать. Но что с ним прикажите делать дальше? По своему личному опыту знаю, что понос от свежатины за сутки не кончится. А Серый молодец, поел в меру. Вон, спит без задних ног на кошме около шалашика. Место тут продувное, комары и мошка не беспокоят. Да и почти прошло их времячко. Через пару недель уже и первый снежок выпадет. Где бы теплую одежду достать. Наши телогрейки одно название - дырка на дырке. Правда, в мешке танкиста оказался теплый шерстяной свитер, но один свитер на троих не разделишь

Только невероятное везение может нас спасти. Правда, чудеса посыпались, как из ящика Пандоры. Я даже не удивился, когда узнал, что фамилия нашего хозяина Мальчикитов, а зовут Васькой. По всему выходит, что встретились мы с отцом нашего каюра Васьки из далекого семидесятого. А вон и будущий депутат с голым задиком бегает. На вид ему лет пять-шесть. И не знает, мальчонка, что ему предстоит такая "карьера".

- Вася. Иди сюда. На конфетку. ( У предусмотрительного старлея даже конфеты в рюкзаке оказались). Я с каким-то умилением гладил своего будущего проводника по маленькой теплой головке.

- Добрый ты, паря, - со вздохом заметил старший Мальчикитов. По всему видно, что наш человек, чалдон. За что же сидишь, то, паря?

- А кто его знает, - вырвалось у меня чистосердечное признание. Но эвенк понял мои слова по-своему.

- Вот так вы все говорите. Может оно и правильно. Русский человек - скрытный человек. Не то, что мы, эвенки. Жалко мне тебя паря. Пропадешь. И то тебе повезло, что сюда дошел, места знаешь. Фарт, видно, у тебя есть. Если бы год назад ко мне пришел - сдал бы тебя в поселок, или бы застрелил.

- А что же не сдал и не застрелил? Вон даже накормил. Чай пьем, как хорошие знакомые.

- Понимаешь, паря. Пришли к нам прошлым летом двое из твоего лагеря. Ну, мы начальство уважаем. Как не уважать - большие люди, сильные. Махорку, где брать, патроны? Опять же школа для детей в Чаре. Жить надо. Связали мы парней. Милиционеры не сразу пришли. Работы у них всегда много. И какие-то пришлые милиционеры, не из наших чалдонов. Наши- то все на войне пропали. Так они ребят били, так били связанных, что я увел своих детей подальше, чтобы не видели. Потом пришлось дать двух олешек, чтобы парней увезти. Они не то, что идти - стоять не могли. Пропали два лучших оленя, бычки годовалые. Вот мы и решили с женой за свой грех, что дозволили так ребят мучить, отныне не выдавать ваших. Пусть их ваш русский бог наказывает, если есть за что. Вот такие дела, паря.

- И что, много народу из лагеря бежит?

- В последний год только два раза мы беглых встречали, а раньше часто бегали. Я слышал, народ там вымирает, как мошка зимой. Мало осталось народу, вот некому и бегать. Бедных ребят кормим и отпускаем. Правда, уходят они совсем недалеко. Последних робят на следующий день около поселка, однако, поймали.

- А первых?

- А те ушли на Девочанду, озеро такое есть высоко в горах. Хорошее озеро, рыбы много. Нашли озеро ребята, но...

- Что, но?

- Зимой замерзли. Я недавно туда с оленями ходил, похоронил их по-человечески, чтобы волки не обглодали. Но ты, паря, я вижу опытный чалдон, хоть и молодой. Ты не помрешь. Там и дрова есть. Заготовишь рыбы. Будешь зимой в шалаше греться и лапу сосать, как медведь. Иди, парень на Девочанду. Может, поживешь еще. Друзья твои не жильцы, а ты здоровый, молодой.

- Нет, я на Читу пойду. Месяца за два дойду, как думаешь?

- Не знаю. Скоро холодно будет. Замерзнешь, наверное, если не поймают. Нравишься ты мне, паря. Есть у меня несколько гимнастерок. От геологов остались еще с прошлого лета. И сапоги есть ... рваные, но летом, однако, идти можно. Дам тебе, а там как знаешь. На Девочанде пожил бы еще немного?

- Нет. Спасибо за все, но очень домой хочу. Мяса то дашь немного?


Ух, похолодало к ночи. Но ничего, зато идти легко. И хорошо, что луна светит как сумасшедшая. Только вот Серого все время подгонять надо. Ну вот, опять отстал. Еще заблудится. Хорошо хоть, что немца оставили на стойбище у эвенка. Сто процентов, что больше я его не увижу. И, слава Богу. Баба з возу коням легше.

- Серый, ты где?

- Здесь я, Вовка, посижу немного. Сил никаких и что-то в животе болит от твоей чертовой оленины. Отвык от пищи. А ты иди, Вова, иди. Я потом догоню. Посплю вот чуток. Как тут хорошо после вонючего барака. И луна такая огромная. Эх, были бы крылья, полетел бы к маме, в Курск. Она у меня учитель географии. Такая красивая, умная, добрая. Как она там одна. На отца еще в сорок втором похоронку прислали, а я в сорок четвертом на фронт ушел.

Что-то совсем раскис мой товарищ. Даже есть не стал, а повалился на кошму, которой Мальчикитов на дорожку снабдил, и заснул. Вот и ладненько. Отдохнет за ночь, а там мы завтра лодочку на берегу Муи "одолжим" и, аля-улю, только нас тут и видели. Пусть ищут в Иркутске, а мы в Чите. Этот город мне хорошо знаком, не то, что Иркутск. Читинский вокзал большой, поездов много. Прорвемся.

Ух. Хорошо- то как! Тепло. Значит Кривенко как всегда встал раньше всех и уже успел протопить нашу прожорливую печурку. Только вот под бок что-то острое упирается и вроде бы слегка поддувает. Елки-моталки! Я сразу все вспомнил, и настроение резко упало. Заныли ноги. Снова заболела голова. Что же это за штука так больно упирается в мой бок? Да это же коленки Серого. Вот спит, приятель, без задних ног. Эй, Серый, очнись. Проспишь все царство небесное.

Эх, мамочка моя родная! Ничего уже не проспит мой говорливый товарищ. И ничего мне уже не расскажет. Желтый, худой, маленький, с по детски поджатыми коленками. Спит Саша вечным сном. И все, наверное, во сне летит на крыльях к своей маме, в Курск. Какой же он легкий. Где тут удобная ямка? И ничего же так просто не выкопаешь в вечной мерзлоте. Вот так. Сверху лапник наложим, а потом и валунчиками придавим, чтобы никто тебя не беспокоил. Впрочем, тебе уже все равно - отмучился.

Чего это я так бегу. Спокойнее, Вова, спокойнее. До реки совсем рукой подать, успею. Вот уже и прибрежный ивняк показался. Значит, лодочки где-то здесь привязаны, как и через тридцать лет. А что? Место удобное, тихое, что-то типа небольшой бухточки. Есть лодки. Проверим, какая из них попрочнее будет. Наверное, вот эта. И даже весла есть. Ну что. Манатки уложены. Вперед и с песней. "Эй, Баргузин пошевеливай вал - молодцу плыть недалече..."

В этом месте Муя была мелкая, но широкая и с отвычки руки быстро устали орудовать тяжелыми веслами. Однако до середины реки я догреб довольно быстро. Тут на стремнине течение живо подхватило мою довольно хлипкую лодку и понесло к поселку. Это не входило в мои планы, и я греб изо всех последних сил к уже близкому берегу. Но я все-таки не рассчитал силы течения, и мое плавсредство неумолимо сносило к уже показавшимся избам Чары. Надо было переправляться намного выше по течению. Непростительная ошибка для опытного "чалдона".

Первого выстрела я не услышал. Только щепки от борта лодочки полетели мне в лицо. Второй выстрел попал в уключину весла, когда лодка с ходу воткнулась в прибрежный песок. К черту пожитки! До спасительного ивняка оставались считанные метры. Третий выстрел громом отдался в моей больной голове. Желтый песок стремительно понесся мне навстречу и больно ударил в лицо. Быстро темнело, но все же я успел увидеть своими уже незрячими глазами милое и нежное лицо моей далекой мамочки. Чернота поглотила меня полностью.


3. Отец.


"Я бессмертен, пока я не умер,

И для тех, кто еще не рожден,

Разрываю пространство, как зуммер

Телефона грядущих времен".


- Так вот и закончился мой последний лагерь. Вызвали вертолет. Очнулся только в читинской больнице. Ничего не помню и не понимаю. Что интересно - след на виске остался, будто ногтем чирикнули, а какие странные последствия. Врач, Ярослав Васильевич, говорит, что меня просто контузило, как от удара большим камешком. Голова болела не меньше месяца. Даже сейчас начинает немного беспокоить, когда вспоминаю эту "тарбаганью историю".

- Ну, сынок, ты тогда не очень об этом. Лучше расскажи, почему так долго не писал. Мы с мамой совсем извелись. Места-то забайкальские - гиблые. Сколько народу там пропало без вести. Опасную ты себе все-таки выбрал профессию.

- Так пока я пришел в себя, потом из больницы не выпускали. Вобщем, правду писать не мог, а врать не хотелось. Ты знаешь - пока лежал без сознания, мне целая история причудилась. Да такая реальная, что реальней не бывает. Будто бы я сижу в этом лагере. Потом я убежал...

- Тебе вот причудилось, а мне вспомнилось,- перебил меня отец,- Невероятно, но факт. Кажется мне, что тот лагерь на Сюльбане я видел. Понимаешь... да ты ешь, ешь. Это, конечно не оленятина, но тоже очень полезно. И рюмашку выпей пока мама не видит. А я уже не хочу. Честное слово не хочу. Ты это поймешь, когда тебе будет шестьдесят.

Октябрьское солнце еще пробовало свою силу перед зимней спячкой, нагревая своими ласковыми лучами желтые доски садового столика. Вишни то и дело роняли желтые листья на многочисленные тарелки и тарелочки, которыми мама уставила весь стол. На подходе было её коронное блюдо - пироги с вишней и из распахнутых дверей летней кухни доносились соблазнительные запахи. Не верится, что в Забайкалье сейчас засыпано снегом, и бедолаги-зеки ночами примерзают к доскам продуваемых всеми ветрами бараков. Да что это я! Какие зеки, какие бараки! Ничего же нет, и не было. Просто был дурной сон, галлюцинации больного.

Отец будто бы прочитал мои мысли: " Хорошо у нас в саду. Правда, Вовка? А какие жестокие морозы стоят в это время в Чите". Он встряхнул головой, будто стряхивая с себя какие-то тяжелые мысли. Потом вдруг резко выхватил стоящую передо мной рюмку водки и решительно выпил. "Да, видно придется тебе все рассказать, а без ста грамм здесь не обойдешься. Был я в том лагере, точно был. Но дело собственно не в этом. Сейчас я тебе все расскажу, но чтобы маме об этом ни слова. Понял?" Я с удивлением кивнул головой: "Может не надо тогда ничего рассказывать. Я не хочу ничего знать". "Надо, - упрямо продолжил отец,- только маме ни гу-гу".

- Дело такое. После войны, в сорок седьмом, направили меня старшим колонны вывезти радиоактивную руду из "твоего лагеря". Почему-то у них своих машин не хватало, у энкэвэдистов. А наша танковая часть как раз должна была сдавать американцам обратно студебекеры, которые мы у них по ленд-лизу получали. Вот и решили угробить грузовики на забайкальских дорогах перед сдачей, убить двух зайцев. Ты как раз должен был родиться, а тут такая долгая дорога, но делать нечего. Оставили на дорогах два студебекера, но за неделю доехали.

Отец от рюмки водки быстро охмелел и стал по-стариковски чересчур словоохотливым. Видно давно его эти воспоминания мучили, и решил батя часть их тяжести переложить на мои плечи.

Прибыла наша колонна в лагерь уже под вечер. Но я успел увидеть, как с зеками там нещадно обращались. Никогда не забуду вида этих бедолаг: худые как скелеты, в рванье, почти босые. Обращались с ними хуже, чем с собаками. Мне вечером, за бутылкой водки мнооого голубопогонники порассказывали. Конечно, и им там было несладко. Короче, лагерь смерти. Судя по всему не лучше фашистского Бухенвальда. Но слушай дальше, Вовка. Утром, на лагерном разводе подбирал я себе людей для погрузки. И кого, ты думаешь, я там увидел? - Маминого брата, Алёшу. Я, конечно, раньше его никогда не видел, но тут ошибиться было совершенно невозможно - вылитая мама. А как поговорил с парнем, то последние сомнения пропали - Алексей. Правда, потом мне померещилось, что он нашу фамилию назвал. Я и до сих пор не пойму, что за чертовщина такая. Или послышалось спросонья или Алеша откуда-то узнал о нашей с мамой женитьбе. Может, Алексею их бабушка на фронт успела написать? Какая-то тут нестыковка. Всю жизнь голову над этой загадкой ломаю. Маме я решил ничего не говорить, чтобы не нервировать. Как раз через месяц ты родился. А потом и вообще решил об этом молчать. Мама человек простодушный, доверчивый - могла и проговориться кому-нибудь, что брат в лагере нашелся.

Отец перевел дух и невидяще смотрел прямо перед собой. Я сидел, не жив, не мертв и почти с ужасом слушал его историю. Наконец-то до меня дошло, на кого был похож танкист из моего лагерного кошмара. А кстати, почему танкист?

- Папа, а ты случайно не в танковых войсках тогда служил? Ведь ты демобилизовался артиллеристом? Помню же две пушечки на погонах.

- А ты откуда знаешь? Мама рассказывала? Так я же всю войну в танковой армии. Это позже, в пятидесятом, наш полк в артиллерию перебросили. Но погоди, дай закончить, а то уж никогда больше с духом не соберусь. Понимаешь, увез я его из лагеря. Спрятал среди ящиков. Только надо было как-то до конца идти, если уж решился на такое, сделать новые документы или хотя бы на поезд посадить, а я бросил его почти сразу за колючкой. Да. Большая на мне вина. Поэтому, может, и Марусе за всю жизнь ничего не рассказал.

- Убили его?

- Через два дня застрелили, когда он на лодке через Мую переправлялся. В голову. Это я уже в Чите узнал, когда меня в особый отдел по этому делу таскали. А мама думает, что Алеша погиб на фронте. Ей бабушка писала, что приходила похоронка в сорок четвертом.

Давай-ка еще выпьем за Алешу, пусть земля ему будет пухом.

" Что-то ты сегодня расхрабрился, Федя",- неожиданно с пирогами подошла мама,- Не надо тебе пить. Сам знаешь. Опять сердце разболится. Я тут услышала, что вы Алешу вспомнили? Ой, забыла тебе сказать, что прислали мне наконец-то ответ на мой запрос.

Ты не знаешь, Вова, а я написала в Брусиловский военкомат. В похоронке было указано, что он около Брусилова похоронен. Ответили... пионеры. Держи, Володя, письмо. Да читай вслух для папы и меня. Хорошее письмо. Детишки такие добрые".

Я взял письмо - листочек из ученической тетради в линейку, заполненный с обеих сторон крупным детским почерком: " Привет из Брусилова! Уважаемая Мария Петровна! Ваше письмо мы получили. Сочувствуем Вашему горю, но помочь в розыске брата Алексея Петровича мы не можем. В списках погибших, которые полегли за освобождение с. Брусилова, Вашего брата нет. У нас в Брусилове есть две братские могилы, но и там его с списках нет. Обращались мы в военкомат, но и там ничего не выяснили. Просим Вас обратиться в Ленинградский музей Великой Отечественной войны. При этом можете указать, что с. Брусилов освобождала 38 Армия. В архивах должны быть соответствующие документы. С уважением к Вам, пионеры Брусиловской средней школы.

4 мая 1975 года.

Просим Вас вести с нами переписку. Наш адрес: Житомирская обл., Коростышевский район, с. Брусилов, средняя школа".

Помолчали. Мама украдкой вытирала платочком глаза. Отец, не замечая, машинально отрывал один за другим листочки с веточки вишни, склонившейся над столом. Первой нарушила молчание мама: " Ну что, ребятки, пора пить чай. Пироги стынут".


Выкидной маршрут

Полет на вертолете

Мы стояли у борта вертолета МИ-1. Над нами пел легонький августовский ветерок, раздувая едкий дым от "Беломора" и относя его к краю поляны. Наш маленькой вертолет, окрашенный в красный цвет, выглядел яркой детской игрушкой на фоне мохнатых взрослых и солидных лиственниц, окружавших наш маленькой полевой аэродром. А там, за зеленой стеной деревьев стояли на страже огромные мрачные морды скалистых гор Кадарского хребта. Ослепительное солнце освещало каждую мельчайшую деталь пейзажа. А склоны гор вообще казались нереальными, вырезанными из детской книжки про волшебников.

Ветерок почти сдул, немногочисленных на этой высоте, комаров и не надо было постоянно отмахиваться от их назойливого писка. Настроение было какое-то приподнятое, даже торжественное. Хотя ничего такого праздничного не предусматривалась. Планировался обычный выкидной маршрут. Его очень прозаичной целью было затыкание пробела геологической съемки масштаба одна пятидесяти тысячная, для того, чтобы потом на её основе составить геологическую карту того же масштаба.

В свою очередь карта была нужна для проведения дальнейших, более детальных геологоразведочных работ на золото, полиметаллы и другие полезные ископаемые. Для создания этой карты мы уже третий полевой сезон покрывали сеткой 500 на 500 метров всю эту дикую, не приспособленную для жизни страну скал, горных рек, комаров и мошки.

Вообще-то, самым страшным зверем в тайге является именно мошка. Но территория нашей работы находилась немного выше основных таежных просторов. Поэтому для нас самым коварным врагом было не мошка, для которой в наших краях большей частью лета было слишком холодно, а комарики. Они были лучше приспособлены к суровым климатическим условиям горной страны. А еще донимал пересеченный рельеф с перепадами высот от 1 до 3 км над уровнем моря.

Таким образом можно было смело утверждать, что никаких таких врагов для стоящих у борта вертолета на тот момент не было. Прекрасное, наполненное солнцем, пространство так и сияло своей свежестью, а настроение было еще прекраснее. Так и хотелось спеть: "Как прекрасен этот мир! Посмотри. Как прекрасен этот мир!" Ну и далее по тексту.

Правда, хорошая погода тем более не отменяла уже давно запланированный полёт. Нам надо было забросить в горный цирк наши пожитки: спальники, палатку, небольшую железную печку, макароны и консервы. Те, кто подумали, что в наших горах вдруг появился цирк, очень ошибаются. Вот когда мы найдём здесь золото, уран, или другое ну очень полезное ископаемое, то возможно цирк и приедет сюда на гастроли. А пока здесь остаётся только цирк в виде чашеобразной впадины с крутыми скалистыми склонами, который чаще всего образуется на месте старого вулканического жерла после значительного извержения. Так что городской и горный цирк несколько объединяет форма и температура.

Что касается температуры, то там, куда мы собирались сбросить имущество, уже давно закончился жаркий период извержения, а, наоборот, начались морозные времена. Хотя, что такое мороз летом? Ну, понизится температура на ночь до минус десяти по Цельсию. Так разве это холода? Но чем ближе к концу короткого северного лета, тем больше вероятность уже более значительных ночных колебаний температуры. Вот поэтому и надо улететь именно сейчас. Вообще-то, вiкидной маршрут был нужен, чтобы решить вопрос стыковки соседних геологических карт. Эти соседние территории были изучены двумя группами геологов в разные годы. В результате, как это часто бывает в геологии, возникли разные гипотезы тектонической структуры достаточно большой площади. От принятия одной из рабочих гипотез зависел выбор метода проведения дальнейших более детальных геологических работ. Поэтому этот спор и нестыковки носили далеко не академический характер.

Так что выкидной маршрут должен был ответить на многие вопросы. Только вот местность была мало доступна. Трасса маршрута проходила от реки Кукукунды, в верховьях которой разместилась поляна с вертолетом, до верховьев реки Сюльбан. Затрудняло дело то, что преимущественно маршрут пролегал по скалистым, иногда даже непроходимым склонам Кадарского хребта. Причем водораздел находился как раз посередине намеченного маршрута, примерно в той точке, где мы хотели устроить временный лагерь. И его место тоже было выбрано не случайно. От разгадки генезиса горного цирка, зависел выбор рабочей тектонической гипотезы.

Планировалось сегодня сбросить в выбранной точке необходимые для ночлега вещи, а завтра за световой день прийти туда с маршрутом. За следующие сутки намечалось детально изучить площадь района цирка, а на третий день осуществить спуск в долину Сюльбана. Решили, что с этой задачей вполне может справиться отряд из двух человек. Начальником "отряда" назначили моего старого шефа Алексея Данилишина по кличке "Козак". А уж он выбрал своим помощником меня. Ну что же, спасибо за доверие, дорогой начальник. Только вот зачем всё валить только на меня: собирать пожитки, самому их грузить да ещё самому их выбрасывать на точку. Мог бы и сам что-то сделать.

Но завелся двигатель, закрутился пропеллер, уже поздно кричать ма-ма-ма. Я с нашими вещами лечу на вертолете, пилот не дави на тормоза. О, получилось как будто неплохо. Немного плагиат, но в переводе это не учитывается. Уже высоко поднялись. Я ещё на таком маленьком аппарате не летал. МИ-2 был, МИ-4 тоже был, даже АН-2 и ЛИ-2 были, а вот на МИ-1 до сих пор не приходилось.

Кстати, а почему все эти летательные штуковины в названии имеют двойку? Это их наградили за плохое поведение? Тогда МИ-1 имеет ещё худшую репутацию, даже двойку не заслуживает. Шутки шутками, а вижу, что с набором высоты далеко не всё в порядке. Даже по спине пилота видно, что он нервничает. Уже третий круг делаем над поляной, а верхушки деревьев всё ещё не снизу.

Недаром лётчики не любят к нам летать. Для их слабых машин здесь слишком разряженный воздух. А на этот раз в придачу ещё и перегрузили машину. Говорил же пилот, что хватит класть, вертолет не резиновый. Вообще-то, позади пилота на скамейке место только на двух, а сейчас рядом со мной целая куча наших шмоток. Интересно - какой их вес? Пожалуй, больше чем вес второго пассажира, даже такого кабана, как мой шеф Алексей.

Ну вот, наконец-то, поднялись выше деревьев и движемся в сторону заснеженного пика. Только опять делаем круг, потом еще один. Как тут ветер свистит. Дверцы же только со стороны багажа, а с моего бока - дырка. Дверцы сняли, чтобы не мешали бросать вещи. Даже немного страшновато. Да и холодно в небе. На земле лучше. Во всяком случае, значительно теплее. Что-то он очень близко к скалам летит, хоть прыгай. Но главное, что водораздел в конце концов преодолели. Знал бы, что будет так страшно, то может и отказался бы от "почетного задания". Ещё завтра снова лететь.

Показался "наш" цирк. Опять, едва не касаясь скального гребня колёсами, движемся уже над самим кратером. Пилот Саша оглянулся ко мне, и машет рукой, чтобы бросал багаж. Зуська, товарищ. Если с такой высоты бросить вещи сбросить, то всё разобьётся в щепки. Показываю, чтобы немного снизился. Пилот что-то прокричал в ответ, покачал головой, но все же начал снижение. Ну, ничего, пусть немного посердится. Он тоже должен понимать, что бросать пожитки с такой высоты все равно, что их уничтожить.

Мы зависли практически над самым центром кратера. От его дна, засыпанного черно-серыми обломками базальта, осталось не более 10 метров. Это уже нормально. Высота трёхэтажного дома. Еще бы немного снизиться, и было бы самый раз. Я начал тянуть на себя сложенный сверху самый негабаритный пакет с палаткой, но он не двигался. Наверное зацепился за ниже расположенную печь. Ну, говорил же я шефу, что можно на трое суток обойтись и без отопления. Теперь имеешь себе проблемы.

Придётся открыть дверцу со стороны багажа. Но как это сделать? Ручка вся завалена, да ещё прикручена металлической проволокой, чтобы случайно ничего не выпало за борт. Я вцепился руками в кресло пилота и обеими ногами изо всех сил ударил в дверь. Даже в шуме гудения винтов я услышал треск алюминиевой обшивки. Вдруг я получил довольно болезненный удар по макушке. Так что же это такое делается! Это меня боженька так наказал? Я с удивлением смотрел на красное, искаженное от ненависти, лицо пилота, который, обернувшись ко мне, продолжал неуклюже бить по моей бедной голове свободной от штурвала рукой.

Это было не так больно, как обидно. "Хватит, прекрати меня избивать. Я всё понял "- закричал я прямо в разъяренную морду. Вдруг выражение ненависти на его лице как-то поплыло и превратилось в гримасу ужаса. Вся куча скарба сначала надвинулась на меня, а потом перевалилась в сторону полу разбитых дверей. Ужасно заскрежетало железо. Какие острые зубы впились во все части моего тела. Было больно, очень больно. Такой страшной боли я еще никогда не испытывал. Это нельзя было перенести. А потом пришла благодатная тьма.

На баррикады!

Что же это произошло? Где вертолёт, сумасшедший летчик, черные глыба базальта? Наконец, где спряталась лазурь летнего северного неба. Глаза постепенно привыкали к полутьме. Я увидел серых людей в бушлатах и с матросскими бескозырками, серые доски. В полуоткрытых дверях заржавевшей железной печки поблескивали искорки угольков. Покачивало, и снизу было слышно ритмичное постукивание. Похоже на вагон в поезде. Только мужчины в бушлатах какие-то странные. Кстати, а почему на мне тоже одет бушлат. И это что за штука на ремне? О! Так это же наган.

- Поосторожнее, Степан! Что ты на меня пушку наставил. Приснилось тебе что-то? Это я, Омелько, а не какой-то япошка, или другой бродяга. Подожди, вот сейчас приедем в Читу. Там отогреешь душу, постреляешь.

Я снова закрыл глаза и впал в полусон. Через сонное полузабытье до меня доносились привычные разговоры. Мы ехали вместе в этой же теплушке из японского плена через всю Маньчжурию уже третью неделю, а разговоры оставались всё теми же.

- Бегу я вперёд с выдвинутым штыком. Кричу как все "ура, ура", а оно как рванет. Что-то по голове как ударит, словно кувалдой. Мне на мгновение даже память отшибло. Ну, упал, лежу тихо, гадаю - умер или не умер. Глаза закрыты, темно, по щекам что-то вроде льётся. Открываю глаза, а меня Иван, наш санитар, из фляги поливает. Ну, говорит: "Слава тебе Господи, живой, а то я уже думал, что ты умер". "Да я сам думал, что уже на том свете". "А, - говорит Иван, - туда всегда успеешь. Это тебя только контузило. Видишь, папаха тебя спасла. Здоровый камень тебе достался после взрыва гранаты. Не было папахи, так может и убило бы, а так только шишка осталась и крови маненько".

- А у нас в лагере двое были, что писали. Но после того, как японцы приказали сдать все книги и заметки к коменданту, то один из них все сжёг. А вот другой, по фамилии Новиков, спрятал свою писанину. Я с ним тогда в одной палатке жил, так хорошо его помню. Главное, что никто из наших его не сдал. Хорошим Новиков был человеком. Ученый мужик, но над простыми матросами не заносился. Что-то я его в нашем эшелоне не видел. Может, заболел и не высовывается. Дай Бог ему здоровья.

- А я бы этих жандармов просто бы на ветках развесил. И казаков и офицеров. Мне рассказывал один из Москвы, что они делали с нашим братом на Красной Пресне. Просто лошадьми в снег затаптывали. А тех, кто остался в живых, втихую добивали - закалывали штыками или шашками рубили.

Колеса тукали все медленнее. Похоже, что подъезжали к какой-то большой станции. Сколько их уже проехали: маленьких и больших вокзалов и станций. И везде останавливались: то на час, а то и на 3-5 суток. Все ждали Читу. Еще во Владивостоке к эшелону с демобилизованными матросами Порт-Артура подсели Читинские рабочие. Зимой 1906 года в Чите было неспокойно. Восстало несколько крупных предприятий города: главные железнодорожные мастерские, чугунолитейный завод, механический завод и другие. Практически уже в январе власть в городе была в руках комитета РСДРП. Но положение комитета было довольно зыбко. Поговаривали, что в город приближается большой отряд карательных войск во главе с царскими генералами.

Всё это мне вчера целый день объяснял рабочий-железнодорожник Степан, который подсел в наш вагон на станции Оловянная. Ну, на Оловянной мы быстро шухер навели. Пока меняли паровоз в поезде забежали вместе со Степаном и местными дружинниками на рудник и освободили всех заключенных. Сопротивления никто не оказывал. Начальник гарнизона попытался было схватиться за револьвер, но это был его последний движение перед наглой смертью. Других охранников мы отпустили. Только винтовки отобрали. Правда, опасаюсь, что некоторые из них могут домой не успеть - те на кого освобожденные каторжники "зуб положили".

- Остановка Дерезай. Кому надо вылезай!

Ага, наконец-то, приехали. Ну, вперёд, на баррикады. Мы все дружно выскочили из теплушки на читинский вокзал. Опа! Так нас же встречают с оркестром! Правда, лучше бы накормили. Кроме вчерашних сухарей в карманах бушлата ничего не осталось. Но разберемся, братушки. Да бегу уже, бегу. Едва я успеваю за тем рабочим, Степаном. Что это он вчера говорил о какой-то украинской республике? Где здесь украинцы? Все кроме него настоящие москалики. А ночью шептал, что наших здесь много и среди рабочих, и среди крестьян. Даже какого-то потомка декабристов, будто бы из украинцев, вспоминал.

Вообще то, он мне понравился. Сразу видно, что из Украины. Правда, сам то - Степан уже здесь родился. Это его родители из Украины, крестьяне с Полтавщины. Был у нас в экипаже матрос с Полтавщины. Тоже такой же крепкий, спокойный. Кажется, убило его бомбой от японской артиллерии где-то в первую же неделю после нашего списания на сушу. Повезло парню, не страдал ни минуты. Разве с оторванной головой мучаются. Мне бы такую смерть. Что это я вдруг о смерти заговорил. Не к добру такие вспоминать, ой, не к добру.

Ну, наконец-то мы и подобрались к тем же баррикадам. Это же получается и есть главные железнодорожные мастерские. Боже мой, сколько здесь действительно железа навалены! Мне бы эти рельсы в родную Яблоновку - забор бы поставил. Вот с тех блях можно хорошую крышу на дом соорудить. Не всё ж под соломой жить. А здесь такие сокровища даром пропадают. Да, понимаю я Степан, что рельсы и бляха нас от казаков загораживают. Это я хорошо понимаю, не зря уже пятый год на флоте. Там такие университеты, закачаешься. Как послушаешь несколько лет старых матросов в кубрике, то поневоле умнее становишься. В нашем экипаже большинство было из питерских рабочих. Среди них такие ученые люди попадались, что только держись.

"А, спасибо!" - Это нас приглашают садиться за стол. Так мы и не против. Все же за три недели в поезде очень соскучились по нормальной еде. Когда я, лично, в последнее время нормально завтракал? Так это было еще в японском плену, месяц назад, когда нас напоследок накормили вкусной жареной рыбой с рисом. Ну, после лагерных помоев всё будет вкусным. Вся же братва в плену за год похудела так, что в один бушлат можно было двух матросов завернуть, как малых детей.

А такие пельмени я не ел с начала призыва, с 96 года. В последний раз ещё мама готовила их на моих проводах на флот. У нас они называются вареники. А начинка с капустой или картофелем. "Да ем я, ем. Разве не видите, что закидываю ваши вареники в рот, как голодная собака в пасть. А то, что они не с капустой, а с мясом, то это же лучше. У нас, в деревне мы мясо только на свадьбе и на похоронах ели. Сало - совсем другое дело. Шмат сала с луковичкой, да ещё под шпагативкой ... объедение! "

Ну не буду же я этим сибирским чалдонам объяснять, что такое "шпагативка" и сколько в ней градусов. Пить будем потом, после победы над царским самодержавием. Тогда и вареники попробуете. Доехать бы только к Яблунивки в полном здравии, а там уже мама накормит блудного сына. Ох, мама, мама, как я по тебе соскучился! И по отцу соскучился, и по сестре Маричке, и по брату. Как они там сейчас? Что делают? Хотя в Украине сейчас глубокая ночь и все ещё спят: папа с мамой в светлице на высокой деревянной кровати, брат на скамейке, на кухне, а сестра залезла на печь и прижалась к бабушке. Хотя, какая бабушка! Маричка же выросла, может её уже и замуж отдали. А бабушка жива, или, не дай Бог, умерла? Сколько же сейчас старой лет? Точно под семьдесят. Дед то умер, когда я ещё в Кронштадте служил.

Хорошо. Поели и вновь вернулись на баррикады. Вижу, что будет жаркий день. Степан говорит, что карательный отряд ждут с минуты на минуту. Вовремя мы приехали. А рабочие здесь суровые ребята, особенно тот в чёрном длинном пальто, что у них главенствует. Правильно всех расставил, говорит спокойно, а все его слушают. Плохо, что оружие у нас легковатое: в основном револьверы и только пара винтовок. Нам хотя бы один пулемет. Говорят, что в карательном отряде есть даже несколько пушек. Сюда бы орудие нашего крейсера "Баян"! Шесть дюймов - это вам не шутки. А в дополнение торпедой бабахнуть. Но здесь от моря далеко. Говорят, что у них озеро Байкал, как море. Если доживем до конца этой катавасии, то посмотрим какое это море.

- Эй, Степан! Ты на Байкале был? Что, действительно, Байкал большой как будто море?

- Байкал огромный. Море конечно больше, но такой чистой воды, как на Байкале, нигде нет. Я читал, что озеро Байкал это самый крупный водоём пресной воды в мире. По большому счету такую водичку продавать можно в аптеках, как лечебную. Но у нас только каторги умеют строить. Ты себе представить не можешь, сколько около Байкала тюрем понатыкано. Знаешь песню "Славное море священный Байкал"?

- Нет, не слышал я ваших чалдонских песен.

- Да она не чалдонская, а общечеловеческая. Вот послушай пока время есть, и казачки не подъехали со своим собственным концертом. Хочешь спою?

Я оглянулся. Вокруг никого не было. Все разошлись по своим постам. Большинство матросов осталось внизу. Только мы со Степаном засели наверху, прямо за дымоходной трубой. Еще двух из нашей команды, а с ними двух рабочих мастерских послали стеречь на противоположной стороне широкой плоской крыши мастерских. Жаль, что труба уже давно остыла, но можно за неё хотя бы спрятаться от ледяного февральского ветра. Только надо не забывать иногда выглядывать, чтобы не упустить подхода карательного отряда.

- Давай, Степан, пой свою песню. Может немного согреемся.

- Тогда слушай.

Голос у Степана оказался крепким и глубоким. Я заслушался.

- Славное море - священный Байкал,

Славный корабль - омулевая бочка.

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Молодцу плыть недалече.

Долго я тяжкие цепи влачил,

Долго бродил я в горах Акатуя.

Старый товарищ бежать подсобил,

-Ожил я, волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь,

Горная стража меня поймала.

В дебрях не тронул прожорливый зверь

Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь, и средь белого дня,

Вкруг городов озираяся зорко,

Хлебом кормили крестьянки меня

Парни снабжали махоркой.

Славное море - священный Байкал,

Славный мой парус кафтан дыроватый

Эй, баргузин, пошевеливай вал,

Слышатся бури раскаты.

- Хорошая песня. И поёшь ты хорошо. А что такое баргузин?

- Это такой ветер, дующий на Байкале с востока. Такой свирепый ветер, что всего раздевает. Но в парус, действительно, толкает хорошо.

- А какая такая бочка. Что за одна?

- Омулевая бочка. Это такое плавательное средство для беглых бродяг, когда лодки нет. Омуль, брат, это очень вкусная рыба. Нигде кроме Байкала я такой не видел. Местные рыбаки любят есть омуля, когда он немного воняет. Он так и называется - "омуль с душком".

- Да, песни у вас тоскливые, безнадёжные. Правда, у нас тоже в большинстве песни невеселые. Даже на свадьбе, когда начнут петь, как трудно будет невесте жить в чужом доме, то все бабы плакать начинают. Такая тоскливая получается свадьба. Но я бы сейчас погулял бы с удовольствием. Выпил бы настоящего первака, закусил бы голубцами. Правда, после голубцов свадьба, обычно, заканчивается. Все знают, что после подачи голубцов пора расходиться по домам.

- А другие песни у вас поют, кроме свадебных? Наверняка о тюрьмах и не вспоминают. Это здесь каждый второй или уже сидел, или собирается сесть.

- Ну, не говори. Есть у нас песни даже о вашей страшной Сибири. У нас тоже есть молодцы, которые в Сибири побывали не по своему желанию. Если хочешь знать, то я живу именно там, где когда-то воевал с панами Кармелюк. Знаешь такого?

- Слышал.

- Да, и ты слышал? Вам, москалям, трудно понять, что у нас происходит.

- Слушай, ты же знаешь, что мои родители родом из Украины. Мы же тобой разговариваем на одном языке, матросик ты с потопленного корабля.

Что-то я действительно зря на него налетел. Наверное, вспомнилась Украина. Да тут ещё он со своей священной водой из Байкала. Так у нас в каждом колодце вода вкуснее, чем во всем их Забайкалье. Сказать ему? Нет, не стоит. Лучше сорвать свою злость на тех карателях. Надо как-то загладить наш неуместный спор.

- Тише, тише, товарищ мятежник. Мы же сейчас с тобой в одном экипаже. А корабль я действительно потерял. Хотя он и не потоплен, как ты сказал, но лучше бы был потоплен, чем в японском плену.

- И ты меня прости, товарищ. Что-то я нервничаю. Ты у нас герой, в штыковую атаку ходил, а я только по тюрьмам ... А про Кармелюка я действительно знаю. Немножечко читал. Я всё же закончил пять классов городского училища. Ну, скажу откровенно, с пятого класса меня вышибли за антигосударственную деятельность. Открытки комитета в школьной сумке нашли.

Затем была забастовка на литейном заводе, тюрьма, и, как у нас говорят, тюремные университеты. Вот там то мне и рассказали и про Шевченко, и про Кирилло-Мефодиевское братство, про гайдамаков и Богдана Хмельницкого ... и, между прочим, про твоего Кармелюка. Знаю, что был такой народный мститель с подольского села.

- Это хорошо, что ты такой ученый. А я вот даже церковно-приходскую школу не закончил, хотя грамоту немного успел изучить, поэтому и на флот взяли. Там тоже проходил университеты. Только не тюремные, а корабельные. А Кармелюк мой земляк из ближнего села. В моём селе жил старик, который его помнил. У нас даже песню Кармелюка до сих пор частенько вспоминают. Хочешь спою.

- Давай. Я же пел.

- Так слушай ... донбасско-читинской москалик.

За Сибирью солнце всходит, хлопцы не зевайте:

Вы на меня Кармелюка, всю надежду имейте!

Как вернулся я с Сибири, и не имею доли,

Хоть я с виду не в кандалах, но всё ж не на свободе.


Есть жена, и дети есть, но я их не вижу ...

Вспомню я об их судьбине - так горько заплачу.

Куда пойду, посмотрю, - везде богач царюет,

В роскоши и лени днюет и ночует.

- Чего же остановился. Хорошая песня.

- Так посмотри на дорогу. Кто-то к нам приближается. Видимо, твои генералы до нас добрались.

Это действительно был карательный отряд. Но ближе они к нам не успели подойти. У какого-то недотёпы из наших не выдержали нервы, и он начал стрелять. Мы со Степаном тоже пальнули в ту сторону, чтобы немного успокоиться. С такого расстояния же в никого не попадёшь. Казаки соскочили с лошадей, постояли, посмотрели и поехали назад. Повидимому это был передовой отряд. Ну, сейчас начнётся. Но началось не сразу, а только через час, а то и больше.

Мы были на крыше, когда прямо над нами зашелестел первый снаряд. Взорвалось далеко позади. Надо прятаться. Здесь, наверху, каждый снаряд для нас будет последним. Но спрятаться мы не успели. Я только услышал грохот выстрела, как совсем близко разорвалось. Последнее, что я увидел, это была падающая на меня дымоходная кирпичная труба. Что-то больно ударило в висок, и меня поглотила черная ночная тишина.

Броня крепка и танки наши быстры

Даже через плотно закрытые веки пробивался резкий солнечный свет. Я с трудом открыл глаза и увидел серую стальную плиту, которая закрывала мне полнеба. А оно было такое синее, слишком синее, чтобы быть настоящим, как в детской сказке. Я лежал на спине. Ко мне понемногу возвращалась боль. Удивляла тишина. Не доносилось даже намека на какой-то звук. Царила такая гробовая тишина, что я даже обрадовался, когда услышал хрип в своём собственном горле. По этому хрипу я понял, что пока жив и надо что-то делать. Попытался повернуть голову на бок и посмотреть, что же там делается. Я ожидал увидеть плоскую крышу железнодорожных мастерских в Чите, или выкрученную взрывом трубу дымохода. Вместо этого, в щель между моими ногами и белыми лохмотьями металлического лома с рыжеватыми пятнами я увидел спину пилота в синей форменной куртке, забрызганной комками какого-то вещества неприятного бледно-розового цвета.

Верхняя часть куртки была обрезана. Как будто какое-то огромное лезвие прошлось как раз там, где должна была торчать голова пилота. Тупо вглядываясь в эту невероятную картинку, я наконец-то понял, откуда взялись эти неприятные комки. Меня охватил первобытный ужас, и я судорожно дернулся всем телом. В тот же миг меня охватила острая непереносимая боль. Я снова погрузился в благодатную темноту.

И снова свет. Только он все сосредоточился не в ужасной щели с останками несчастного пилота, а в чётком небольшом прямоугольнике смотрового люка в танке. В носу зачесалось от резкого запаха раскалённого железа, замешанного на гари от солярки и машинного масла. Я чихнул и больно ударился подбородком о выдвинутый прямо передо мной рычаг управления.

- Эй, боец, ты что уснул! Смотри куда едешь!

Действительно, я едва успел ввернуть машину, чтобы избежать столкновения со скалой на обочине. Ползущий впереди танк вдруг остановился. Вся колонна наших танков стояла перед началом въезда на мост через реку. С крутого берега открывалась широкая и плоская речная долина. Над голубой водой плыли клубы черного дыма из двух наших подбитых танков. Это были БТ-2, как и большинство машин нашей колонны. В обоих танках были крупные пробоины в лобовой броне.

Плохи дела. Похоже, что поработала артиллерия. Даже усиленная лобовая броня не спасла. А сейчас эти танки надо как-то объезжать. Дорога очень узкая и мост впереди. Черт побери! Вот где придётся распрощаться со своей молодой жизнью. А я даже матери письма не послал. Вот оно, в кармане лежит. Неужели мама только после моей смерти письмо прочитает?

Спокойный голос командира над самими ушами мгновенно вывел меня из состояния паники: "Просыпайся, Володька, глуши мотор. Приехали." Вот тебе и раз. Даже испугаться, как следует, не дадут. Внезапная тишина казалась зловещей. Щас, как прилетит, как свистнет в самое окошечко. Но пока ничего не прилетало. Надо было думать о более обыденных вещах. В этом походе мы всегда кооперировались с командой "восьмёрки". Вместе легче было разжигать костёр и готовить. Первые два дня мы, правда, пробовали грызть сухой паёк просто так, без воды. Думали, что так и надо. До этого я в своей жизни никаких таких концентратов не видел. Да и где я бы мог с ними встретиться на селе? У нас гречневая каша в печи разваривается, а не на воде размешивается. А здесь, пожалуйста, хоть грызи ее сухую. Сначала мы так и делали. Это наш лейтенант оказался таким умным. Подсказал, что лучше всего гречишный брикет размачивать в кипятке. Так что разожгли мы на третий день похода костёр, вскипятили воду и приготовили на ней вкусную кашу. Тогда к нам команда "восьмёрки" и присоединилась.

Ну, после такой вкуснятины поспать бы минут шестьсот, чтобы сало завязалось. Но столько точно не дадут. Здесь хотя бы успеть махорки покурить. Только собрался закрутить чинарик, как командир "беломорину" протягивает. "Спасибо, товарищ техник-лейтенант". Хороший он командир, этот лейтенант. Нас, простых солдат, не отвергает, ругается только по делу. Да и почему бы ему с нами не дружить. Командир он не большой, только взводом командует. Да и взвод то только семь рядовых и два сержанта на три БТ-2.

Вообще, если бы не война, то вряд ли столько народу в такое тоскливое место можно было бы затянуть. И что нам здесь нужно? А японцам, зачем эта пустыня сдалась? Кроме камня, жары и ветра здесь ничего нет. Вот, если бы только в речке искупаться. Там у берега, похоже, ива зеленеет и можно в её тенёчке от солнца спрятаться.

- Товарищ лейтенант! Мы ещё долго здесь стоять будем? Это что за река?

- Много, Володька, будешь знать, быстро состаришься. Долго, не долго. Сколько надо столько и будем стоять. А река эта называется Халхин-Гол. За ней нас японцы ждут. Видишь, как встречают с хлебом-солью.

- Так мы будем через мост наступать. Перебьют нас тут, товарищ лейтенант, на этом мосту. Здесь же не разгонишься.

Я увидел, что наш добрый лейтенант уже готов рассердиться, но его опередила громкая команда "По машинам!" Подхватив котелки, мы побежали к нашим раскаленным на солнце стальным коробкам. Ну, сейчас начнётся "купание".

Далее всё завертелось с бешеной скоростью. Я только успевал переключать скорости и передвигать рычаги. Не видел ничего кроме задка передней машины и голого серого бетона, который ложился под гусеницы танка. Что-то тяжёлое ударило прямо перед машиной. Вся она вздрогнула и, казалось, даже подскочила в воздух. Еще немного и мы бы полетели, если не на небо, то в воду это точно. Но попало не в нас, а чуть впереди. Танк едва удержался на краю моста. Я осторожно, включив заднюю передачу, немного отполз от разрушенной бетонной кромки, обрывающейся в гибельную пустоту. Передней машине повезло меньше. Она горела, как будто была сделана не из металла, а из сырого хвороста. Из облаков копоти выскочило два танкиста. На одном из них горела куртка. Он сбросил куртку и резво вскочил на броню нашего танка. Только перед самым моим носом блеснули его грязные сапоги.

- Вперед! - взревел чей то голос. Я не сразу понял, что это был голос нашего тихого лейтенанта. Но куда вперед? Впереди был только сгоревший танк. Меня больно ударило по шлему и я в очередной раз приложился носом к рычагам. Так это наш хороший командир меня так лупит?

Я рванул рычаг, и машина понеслась на таран. От удара всё затряслось, и рот наполнился мелкими осколками от зубной эмали. Передний горящий танк отодвинулся в сторону и перевалился через невысокий бортик моста прямо в воду. Но это уже мне потом рассказывали. А я ничего не видел кроме бетонного настила. Из всех четырехсот лошадиных сил двигателя наш танк несся по мосту к уже близкому берегу.

Наконец бесконечно длинный мост закончился. Так что не пришлось нам искупаться в речке. А вот в пороховых газах так мы точно сейчас утонем. Для меня ничего не изменилось, кроме того, что вместо бетона я видел теперь в своё крошечное окошко песок, камешки разных размеров и пустынные колючки. Зато наш командир и третий номер начали "развлекаться" по полной программе. Я только и слышал, как поворачивая скрежещет башня, а вслед громко бамкает выстрел пушки. "Окопы" - крикнул лейтенант. Но было поздно - мы уже буксовали в японских траншеях. В мою амбразуру целил из винтовки самурай. Одновременно с его выстрелом я развернул машину влево, и японец исчез из моего поля зрения. Зато прямо впереди появилось двое других. Я только успел увидеть их спины, как они тотчас пропали у меня под траками.

На мгновение мне показалось, что я проваливаюсь в темную бездонную яму. Что-то горячее потекло у меня между ногами. Нет, это была не кровь, просто я обоссался. "Вверх! Выруливает вверх!" - неистовый крик командира привел меня в чувство. Я судорожно закрутил рычагами, и мы каким-то чудом вылезли из траншеи. Вот, чего стоит американский двигатель!

Вдруг стало тихо. На привычный рокот двигателя я уже не обращал внимания. Среагировал только на то, что закончились душераздирающие звуки выстрелов и взрывов. Как хорошо! Неужели мы живы? Живые!

Лейтенант, наверное, чувствовал тоже самое. Но он мыслил по командирски, поэтому тут же добавил: "Рано радоваться. Посмотрите. Этих проклятых самураев никак успокоить. Они там накапливаются. Сейчас полезут". И они полезли. Застрекотали пулеметы, но приказа двигаться вперёд не последовало. По броне танка шлёпнуло несколько пуль и снова всё затихло. Только за минуту до нас долетел какой-то буквально нечеловеческий вой.

Поглощённый непонятным ужасом, забыв об осторожности, я высунулся из амбразуры. То, что я увидел, меня наполнило ужасом. Между нами и наступающими японцами спокойно и уверенно двигались две машины, поливая вражескую пехоту огненными струями. Напуганные самураи бежали. Несколько человеческих фигур пылало. Они прощались с жизнью, и это было их последняя предсмертная песня.

- Химические танки на базе БТ-26, - с гордостью сообщил лейтенант. - Ну, вот сейчас, пожалуй, и всё. А возможно и ещё немного повоюем. Нет, сигналят на сбор у моста. Поехали, Володька. И смотри, не задави нашу пехоту.

Действительно, в японских окопах уже по-деловому возились наши подразделения. Они поправляли бруствер и откапывали из земли какие-то красные мешки. Поняв, что это такое, я закрыл глаза и засунул голову внутрь машины.

- Ну, ну, - заметил моё движение лейтенант. - А как ты их под гусеницами пропускал, то тогда не отворачивался. Надо тебя представить к награде. Не менее трёх самураев ты точно задавил. И тебя, Олег, тоже представим. Сколько мы снарядов по японцам выпустили! Не менее половины боекомплекта расстреляли.

Что-то мне было не до радости. Наводчик тоже уныло смотрел в сторону. Он всегда был молчаливым парнем, а сегодня, вообще, я с утра не услышал от него ни единого слова.

Вскоре мы уже сидели у полевой кухни. Я пил густой наваристый капустник и вылавливал оттуда куски мяса. Ждали приезда начальства. Что-то меня сморило, и я начал клевать носом, чуть не уронив миску с остатками щей. Увидев мою промашку, бойцы засмеялись, а я немного пришёл в себя. Если подумать, то это хорошо когда люди веселятся. Все живы. Кто погиб, тот, конечно, ужинать не пришёл. А японцы ... Что они мне родственники, что ли. Ну, залезли под танк. Так бои же. Война.

Нет, не лезет сегодня в меня эта каша. И не мне одному тошно. Вот мой товарищ, наводчик нашего танка, тоже отставил миску, не доев и половины. Кстати, как его зовут, забыл. А, вспомнил, Олегом его зовут. Вещий Олег. Смешно.

- Эй, Олег! Чего кашу не доел. Может, сейчас снова вперед пойдем, и некогда будет поесть.

- А ты сам чего не ешь

- Да, как вспомню, как мы этих бедолаг давили, то сразу аппетит пропадает. Тебе хорошо: стреляй и стреляй. А попал или не попал - ты не видишь. Чего молчишь? Целый день молчишь. Ты откуда?

- Я из Киева.

- Ну?

- Что ну?

- Да поговори хотя бы немного. Как в армию попал? Меня, например, призвали год назад, когда я работал на комбайне. С Подолья я родом. Слышал о таком городе как Проскуров. Так моё село где-то примерно в 40 км от города. Яблоновка.

- Про город Проскуров слышал. Но я так далеко на запад еще не добирался. Я студент. Со второго курса меня ... забрали.

- А почему ты тогда не офицер?

- Так я же ещё не закончил. У меня там вышла такая история, что пришлось брать годичный отпуск. Хорошо, что не отчислили. Вот как закончу службу, снова продолжу со второго курса.

- А кем ты будешь?

- Учителем русского языка и литературы.

- А почему не украинского языка? Ты так хорошо по-нашему говоришь.

- Сложный вопрос задаешь. Ты случайно не сексот?

- Кто, кто?

- Ну, стукач, докладываешь начальству ...

- Нет, это я просто такой любознательный. Не хочешь, не отвечай. Что-то меня сегодня на сложные вопросы ведёт. Как у нас шутят: "Наверное, будет дождь". Как думаешь, что с нами дальше будет? Долго ещё эта война продлится?

- Я не знаю, и никто не знает. Может только Жуков ... Вообще-то, японцы вряд ли сунутся. У них другая задача - взять под контроль тихоокеанский бассейн. А относительно украинского языка, то у меня это болит, поэтому так резко и ответил. Извини. Плохо у нас в Киеве с украинским языком. Я так понимаю, что столица Украины становится преимущественно русскоязычной. Так что перспектив у нашей мовы не вижу.

- Но кто-то же должен и украинский учить. Как говорится, чужой язык учи, а свой не забывай. Хотя вот, например, в нашей Яблунивке все только по-украински говорят, а в Проскурове преимущественно по-русски. Честно говоря, мне это не нравится. И церковь закрыли. Там сейчас колхозные склады.

- А ты что не комсомолец? Веришь в Бога?

- Я комсомолец. Бога нет. В этом я сегодня еще раз убедился. Существовал бы Бог, то не позволил бы такого зверского обращения одних людей над другими.

- Ты что, сектант.

- Нет, я не сектант, по нашему "штунда". Забудь. Хорошо. Если ты такой ученый, то скажи, что с нами будет. Куда мы двинемся сегодня или завтра?

- На это, Володя, у меня нет ответа. Знаю только, что служить нам с тобой, как медному котелку, и еще много пыли мы с тобой наглотаемся. Как там писал англичанин Киплинг:

День-ночь-день-ночь - мы идем по Африке,

День-ночь-день-ночь - всё по той же Африке.

(Пыль-пыль-пыль-пыль- из-под шагающих сапог!)

Отпуска нет на войне

Бросай-бросай-бросай-бросай - думать, что там заранее.

(Пыль-пыль-пыль-пыль- из-под шагающих сапог!)

Все-все-все-все - от неё сойдут с ума,

Отпуска нет на войне.

Я не заметил, когда заснул. Только на минутку проснулся, когда Олег подложил под мою голову брезентовый чехол от пулемета. Добрый он товарищ. Но поспать подольше не удалось.

Разбудил меня поднявшийся шум. Все бойцы вдруг рванули к мосту. У полевой кухни остался я один. Даже старшина побежал. Наверное, я немного забылся во сне, потому что спать расхотелось. Надо сходить посмотреть, что они там увидели.

По мосту вели колонну пленных японцев. Их было так много, что даже страшно стало. Какая же всё-таки сила нам противостоит. А командир говорил что это "пограничный конфликт". Хорошо, если это правда. А может, врёт начальство, а завтра снова в бой? Я вспомнил красные мешки, которые выкапывали из траншеи. Недавно съеденная каша подступила к горлу. Что бы сделать, чтобы не вспоминать этот кошмар? Ну, подумаешь, японцы, они же наши враги. Так им и надо. Пусть к нам не суются. Я себя так разжег такими мыслями, что уже начал искать в бредущих мимо меня самураях какие зловещие недостатки, за которые их и надо было наказывать. Вот взять, к примеру, этого офицера. Смотрите-ка, держится так, что будто не в плену, а где-то у себя в гарнизоне на плацу парад принимает. Такой никого не будет жалеть, ни своих, ни тем более чужих. Попался бы я ему, то он. не колеблясь, меня бы пристрелил. А я этих врагов жалею. Они не люди, а дикие животные. Я встретился глазами с японцем и вздрогнул, увидев в них неистовую жажду убийства. Видимо, действительно, настоящий самурай.

Я невольно отвёл взгляд от лица офицера. Но что это он держит в кармане? Японец, продолжая пристально смотреть на меня, вдруг молниеносным движением вытащил из кармана руку. В лучах заходящего солнца сверкнул пистолет. Я не успел подумать, один ли я это вижу, как из пистолета вырвался яркий огонёк. Как больно! Гром выстрела я услышал, когда начал падать в тёмную бездну, которая не имела ни конца, ни края.

Возвращение

Как же давно это было! Оборвавшийся стрекот пропеллера вертолета, хруст металла, спина пилота ... Помню, как выбрался из машины, как пытался скорее отползти от ужасных красно-белых комков. Несколько раз я терял сознание. Но это были странные провалы. Каждый раз после очередного забвения мне казалось, что я оказываюсь в каком-то очень реальном прошлом. Там меня снова убивали, но я снова воскресал в кратере и снова изо всех сил полз мимо от вертолета вверх по склонам, засыпанным коричнево-серыми обломками, к бескрайнему синему небу.

Наконец-то я добрался до самой кромки кратера. Это был очень долгий путь. На этом пути я прожил не одну жизнь. Жаль, что в памяти отпечаталось далеко не всё. Запомнилось, как оказался в Чите 1906 года. Это, наверное, у меня какие-то фантомные воспоминания оставшиеся от деда. Он рассказывал, как с эшелоном, освобожденных из японского плена моряков, добирался через всю Россию в свою родную Украину. Тогда они остановились в Чите, чтобы помочь рабочим отбиться от карательного отряда. Только дедушка рассказывал, что они совсем немного опоздали и не успели. Каратели как раз накануне уже успели разбить баррикады, и с восстанием было покончено. Так что, выходит, мне всё приснилось. И действительно. Как мог мой родной дед погибнуть на баррикадах, если я всё-таки родился?

История на Халхин-Голе тоже выглядит не по-настоящему. Это совсем не то, что рассказывал мне отец. Ни о каких химических танках я от него не слышал. Действительно, на Халхин-Голе отец воевал в составе 38 армии. Но никакими подробностями танковой атаки он со мной не делился. Отец, вообще, как и большинство фронтовиков, не слишком любил рассказывать о войне. А мог бы многое рассказать, если бы хотел. Ведь он был кадровым военным, а Халхин-Гол встретил уже в звании техника-лейтенанта. Так что, если бы сон был настоящим, то на месте отца был бы не простой водитель, а командир танка. Интересный поворот. Сейчас начинаю вспоминать, кого мне напомнил этот лейтенант во сне. Что-то я совсем запутался. Это был только сон, и не более.

Но вот этот эпизод с колонной пленных японцев действительно мне приснился видимо под впечатлением от отцовских воспоминаний. Это он мне рассказывал, как на него бросился пленный с ножом в руке, и как конвоир того японца одним выстрелом застрелил самурая из винтовки. Отец так и не понял, почему японец решил отомстить именно ему. Он просто стоял на обочине дороги, как и все остальные танкисты их бригады, спокойно наблюдал за колонной. Мне этот случай запомнился, потому что отец его пересказывал много раз. Он всегда при этом удивлялся, что японец выбрал именно его. Видно было, что папа переживал, что из-за него погиб человек.

Но хватит вспоминать какие-то вымышленные события. Лучше отдохнуть после долгого пути вверх. Какое синее, бескрайнее небо. Ни облачка. И боль, наконец, утихла. Сейчас прилетит вертолёт и всё закончится. Подлечусь, и снова буду плестись в маршруте за моим шефом, а потом, у вечернего костра, слушать его бесконечные байки.

Только что-то потемнело. Наверное, наступает тихий вечер. Такие уютные сумерки приходят после долгого-долгого маршрута. Дневная усталость залепляет глаза. Всё кажется каким-то ненастоящим и загадочным: костер, сосны, борта палатки, тёмное звездное небо. Точно как сейчас. Только не хватает знакомых фигурок людей вокруг огня. Плохо одному. Скорее бы вертолёт. Пока я не заснул и не упустил его появления.

Вот, наконец, послышался пока далекий стук двигателя. Он всё ближе, ближе. Видимо машина села совсем рядом. Только плохо, что совсем стемнело и ничего не видно. Боюсь, как бы не прошли мимо меня. Но, нет, нашли. Первым, безусловно, ко мне приближается мой шеф. Наклонился и что-то спрашивает. Видимо не очень доволен, что вышла такая задержка. Ну его, переживали и не такое. А вот перед глазами появилось лицо мамы. А она что здесь делает? Когда это успели ей сказать, что я пропал? Но, вообще-то, чудесно получилось, что мама здесь. Она улыбается и что-то говорит. Жаль, что ничего не слышно, но, значит, всё будет хорошо. Теперь можно и поспать.

Эпилог

Моего техника мы нашли не сразу. Сначала увидели изувеченный вертолёт. Рядом находилось то, что осталось от пилота. А Володю мы нашли по бурой полосе, идущей от кабины до самого верха кратера.

Он прополз от места аварии на удивительно большое расстояние, видимо не меньше километра. Как это могло произойти, чтобы человек с переломанными костями смог подняться так высоко? Не спрашивайте. Это можно было бы объяснить тем, что он покалечился уже после падения вертолета. Врач, который проводил вскрытие, сказал мне по секрету, что у Володьки были сломаны кости всех четырех конечностей. С такими переломами не только тысячи метров, и одного метра не сделаешь. Правда, куры, например, даже с отрезанной головой могут некоторое время бегать. Но это куры, а не человек.

Еще одна загадка меня до сих пор удивляет - выражение его лица. Он лежал на спине с широко открытыми глазами и словно улыбался. Видимо он увидел в вышине нечто такое, что его совершенно успокоило.