# Одуванчик

Мария Николаевна Астраданская

Целое поле одуванчиков - маленьких солнышек - и каждому можно рассказать историю, чтобы они отправились с ней в свой путь.

Сумерки были густо-синие, и в то же время прозрачные - как будто небесный художник не пожалел кобальта, но растёкся он по листу неравномерно: очень тёмная полоса внизу, соприкасающаяся с густой зеленью травы, и светлое небо, окаймлённое истаивающей золотой полосой заката...

Летний вечер - тихий и тёплый; сердце щемило от ощущения беспредельного простора, стоило поглядеть на эти сине-зелёные поля с редкими огоньками костров, зажигавшимися то тут, то там.

Я обнаружил Хромоножку позади сарая - он сидел в траве посреди одуванчикового пустыря, обхватив колени руками, и, вытянув шею, глядел на небо, на котором только-только начинали зажигаться первые звёзды. Обычно я не искал его после того, как кто-то из девочек возвращался домой и мог приглядеть, вместо него, за ребёнком. Однако сегодня что-то заставило меня пойти следом - возможно, пришло время нам с ним поговорить.

Опустившись позади него во влажную от росы траву, я осторожно положил руку ему на плечо. Он не вздрогнул и не обернулся - очевидно, слышал мои шаги или же просто почувствовал, что я иду.

Я назвал его по имени.

Обычно мы все так его и звали - "Хромоножка" - потому что ему самому это нравилось, имени же своего он чурался и стеснялся, утверждая, что совершенно не чувствует, что оно имеет к нему какое-то отношение. Но сейчас, когда здесь были только он и я, я знал, что это не будет неуместным.

И снова он не вздрогнул, только лишь глубоко вздохнул.

- Отец... - тихо, нерешительно.

Это был первый раз, когда он назвал меня так.

Мысленно возблагодарив небеса за то, что наконец-то удалось найти к нему дорожку, я пододвинулся ближе и, обняв его за плечи, притянул к себе. Он не сопротивлялся, но был весь деревянным, даже когда, повинуясь моему движению, положил голову мне на плечо.

Бедный мой, исстрадавшийся мальчик.

Я долго гладил и перебирал его волосы, пока не почувствовал, что тело его начинает немного расслабляться. Но сразу же после этого он вновь одеревенел - и я знал, что это был мучивший его вопрос, который, как боль от незаживающей раны, то затихает, то вспыхивает вновь. Чувствовал ли он мои мысли? Нужно было, наконец, произнести это вслух.

И он смог это сделать.

- Отец, это правда, что я вам... родной?

Он сказал и закрыл глаза, мучимый болью и стыдом и за свои сомнения, и за эту откровенность.

Я знал, что всё это время он думал, что я забрал его из жалости... И он всячески старался показать, как он счастлив и благодарен хотя бы даже за это, за возможность жить в приёмной семье, в которой к нему относятся с теплотой и нежностью, и где он может быть полезен. Делать, по причине своего увечья, он мог мало что, из-за чего везде, где жил, вызывал только нарекания и обвинения в дармоедстве и нахлебничестве. Но у нас был малыш - возможно, не последний - и помощь любых, даже самых слабых рук, была действительно нужна. Он с радостью усаживался возле колыбели со своими книгами и сидел с утра до вечера, покачивая её.

И этого было достаточно, чтобы жить неплохо и даже хорошо, но не для того, чтобы вылечить раненое сердце.

Господи, спасибо тебе за этот миг, когда я могу так легко подарить кому-то счастье.

- Да, правда, - твёрдо сказал я.

Хромоножка приоткрыл глаза, и вся тоска и боль мира хлынули из них, ещё более нестерпимые от соседства с надеждой, такой робкой и испуганной, как будто самое невероятное и величайшее из чудес предстало перед ним, готовое развеяться от первого же дуновения ветерка.

Можно ли поверить в исполнение своей заветной мечты?

Можно, но ценой ошибки будет падение с такой высоты, что и костей не соберёшь... впрочем, кому как не Хромоножке была известна такая боль. Быть может, поэтому он и был столь осторожен, всегда оставляя в своём сердце тот неподвластный никому краешек, за который он смог бы уцепиться и выкарабкаться обратно, если бы оказалось, что счастье, преподнесённое ему - очередная иллюзия.

Поэтому я знал, что он всё же не до конца верит мне, и не помогут ни уверения, ни даже клятвы. Но всё-таки он расслабился и обмяк в моих объятиях, и я мог легонько покачивать его, баюкая, как баюкал младенца, когда носил его в перевязи.

- Я думал, что вы просто подбираете брошенных детей... - тихонько признался он.

- Это так, но кто тебе сказал, что не все из них - мои?

Глаза его расширились.

Я понимал, как это звучит - Хромоножка, несмотря на свой возраст, был далеко не наивен; книги, которые он читал в таком огромном количестве, были написаны отнюдь не для детей.

- Не суди меня строго, - попросил я, вздохнув. - Иногда вещи не совсем таковы, какими они выглядят с первого взгляда, даже если складывается очень убедительная картина.

- Хорошо...

Редкая особенность души - испытав страданий, не ожесточиться по отношению к другим людям и их недостаткам, но, наоборот, становиться всё терпимее и великодушнее... Я был счастлив и горд, что мой сын таков.

Кто, кроме тебя, Хромоножка, мог бы не отвернуться с осуждением, услышав про отца, у которого в каждой деревне - по незаконнорожденному потомку?

Даже мои дочери были уверены, что я просто помогаю сиротам.

- Чего бы тебе хотелось? - спросил я тихо. - Не говори мне, что у тебя и так теперь всё есть, я имею в виду что-то особенное. Расскажи мне про свою мечту.

В благодарность за его доброту мне хотелось подарить ему самое дорогое, что у меня было, даже невзирая на то, что у меня ничего не было. Думаю, если бы он захотел получить мои знания, то я бы сделал это... невзирая на всё то, чем это могло мне грозить. Я не сомневался в нём, однако в этом мире, при желании, и самое белое можно выставить непроглядно чёрным - что уж говорить про то, или того, кто не имеет оснований думать о себе так. Тем более что бедного моего доверчивого Хромоножку, не сомневаюсь, было бы очень просто разжалобить или перехитрить каким-то иным способом. Я не боялся за себя... я давно уже за себя не боялся, но он сам...

К счастью, эти мои сомнения оказались напрасны - он и не подумал просить чего-то для себя.

- Когда я был маленький, - начал он, опустив голову на сгиб моей руки и глядя в светло-синее небо, - то мечтал облететь на воздушном шаре всю землю и побывать во всех местах, про которые читал в книжках. Я придумывал подарки для их жителей... для каждой страны - особенные, и вырезал фигурки из дерева, изображающие тех богов и духов, в которых там верили. Жалко, что все они остались в доме у тёти Норы - она их, наверное, выкинет, если найдёт.

Отбирать Хромоножку у тех, у кого он жил прежде, пришлось с боем - хоть его не слишком-то там жаловали и частенько называли бесполезным, однако отпускать к такому, как я, не хотели, считая, что совершают благое дело и спасают душу ребёнка. Тут уж было не до того, чтобы потребовать отдать ещё и его поделки... а, может быть, он просто стеснялся показывать их при людях, и, в результате, умолчал об их существовании.

- Но ведь ты можешь сделать новые, - заметил я. - К тому же, они наверняка понравятся твоей сестре, зная её интерес к древним религиям. Ты бы видел, какой счастливой она себя чувствует, обнаружив какие-нибудь кромлехи или места, чем-то похожие на священные рощи друидов! Мне кажется, вам будет о чём поговорить.

Пока что Хромоножка стеснялся общаться с сёстрами близко: думаю, дело тут было в его сомнениях насчёт кровной связи, ну и в общей его неуверенности в себе. Мария была добра и нежна с ним, и их тянуло друг к другу, однако она всё ещё не могла оправиться до конца от нанесённого ей удара и часто погружалась в себя - Хромоножка, видя и понимая это, не смел надоедать ей слишком много.

Что же касается Данаэ, то со стороны она выглядела очень решительной, гордой и независимой... он, несомненно, боялся, что кажется ей глупым и неинтересным. Я-то знал, что её ёршистость и нарочитая уверенность в себе являются лишь защитой, а внутри у неё - то же самое, что у Марии, но не хотел вмешиваться в их отношения. В конце концов, это ведь именно Данаэ нашла и показала мне Хромоножку; значит, рано или поздно они должны были сблизиться по-настоящему.

- Могу, - ответил мне он. - Но это будут уже другие фигурки... Я не смогу повторить ни одну из своих поделок, как невозможно вернуться в прежние места тому, что всегда идёт только вперёд. Как ты, отец...

Последнее он произнёс совсем тихо - практически беззвучно, но я всё равно услышал, и от радости, что он назвал меня на "ты", сдавил его в объятиях чересчур уж крепко. Он не сопротивлялся, уткнувшись лицом мне в грудь, однако вскоре я почувствовал, как ткань моей льняной рубахи начинает медленно, но верно намокать.

Мне пришло в голову, что попытка спасти оставленные в одиночестве игрушки (или реликвии - быть может, их можно назвать и так) будет, вероятно, весёлым приключением для Данаэ, успевшей заскучать в отсутствие наших странствий. Однако давать необоснованной надежды не хотел - уж лучше пусть потом будет сюрприз для Хромоножки, если всё получится.

- Не грусти, - шепнул я ему. - Давай сделаем знаешь что? Расскажи о подарках, приготовленных тобой, одному из этих многочисленных одуванчиков. Или даже всем, которые ты здесь видишь. И когда придёт осень, они разлетятся в разные места по всей земле и донесут сотворённое тобой, пусть и в несколько ином виде. Возможно, что им будет даже легче взмыть в воздух после того, как ты это сделаешь! Ведь гораздо проще дойти, когда у тебя есть цель, а рюкзак, наполненный ценной поклажей, которую непременно нужно доставить в место назначения, помогает в трудном пути.

Хромоножка приподнял умытое слезами лицо и грустно улыбнулся.

- Ты что, думаешь, что я шучу? - спросил я его с укором. - Между тем как всё то, во что ты верил сердцем, однажды сбывается. Вспомни, ты ведь ждал, что за тобой придёт отец! И им - мечтам твоим - будет очень грустно, если как-нибудь в сердцах ты бросишь, что больше в них не веришь. Но они даже не смогут заплакать и сказать тебе об этом.

Возможно, не очень хорошо с моей стороны было давить на жалость - но я говорил сущую правду.

И Хромоножка, кажется, это понял.

- Я обещаю, что никогда так не сделаю, - серьёзно сказал он, глядя мне в глаза.

- Одуванчики слышали тебя, - так же серьёзно ответил я.

Потом я спустил его с рук и отошёл в сторонку.

Он наклонился было к цветам, но вдруг обернулся, застенчиво глядя на меня сквозь завесу своих тёмных кудрей.

- Хочешь, чтобы я совсем ушёл? - спросил я.

Подумав, он отрицательно покачал головой.

Тогда я прислонился спиной к стене сарая и долго глядел на него, как он ходит по одуванчиковому полю, склоняясь поочерёдно к каждому цветку и шепча им свои истории. Мне очень хотелось рисовать его... однако я столько лет не брал в руки кисти с красками, что не был уверен, что вспомню, как это делается. Но если однажды у меня получится, то моя первая (или лучшая) картина будет именно такая - мой сын и зелёное поле, наполненное десятками маленьких солнышек.

В этот поздний час лепестки одуванчиков были сложены - "солнышки" спали, но слова Хромоножки, вероятно, навеивали им лучшие сны.

Потом он вернулся ко мне, привычно хромая, но улыбаясь во всё лицо.

Нога Хромоножки была искалечена в результате травмы, полученной им при рождении. Однажды Мария спросила его - не хочет ли он, чтобы она попыталась его вылечить? Но он отказался.

- Моё увечье уберегло меня от многих дурных вещей, - пробормотал он, опустив глаза. - Не глядите на меня с таким состраданием, отец. Я-то знаю, что вы бы с радостью отдали мне свою здоровую ногу, или даже обе. Но я счастлив иметь то, что было дано мне Богом, вами и моей матерью.

Такой застенчивый в большинство моментов своей жизни... порою он мог быть обескураживающе прям.

- Коль уж ты отказываешься брать мои ноги, то воспользуйся хотя бы моими руками, - улыбнулся я, опускаясь на колени и вновь раскрывая для него объятия.

И, счастливый, понёс его на руках домой.

На следующий день мы все, включая малыша в колыбельке, проснулись с венками из одуванчиков на голове. Думаю, что это были уже другие одуванчики - в начале лета их очень много, и растут они буквально повсюду. Мало кто относится к этим цветам всерьёз, считая их если не сорными растениями, то, во всяком случае, не заслуживающими особого внимания... но Хромоножка, кажется, задался целью найти применение им всем.

Долго я бродил по одуванчиковому полю и слушал шелест маленьких цветов, перешёптывающихся между собой и рассказывающих друг другу те истории, которые поведал им Хромоножка. А он сидел, спрятавшись за углом сарая, и рисовал меня.