# Высоты Зервоса

Форбс Колин

Крышка


Оглавление


Колин Форбс


Высоты Зервоса ГЛАВА ПЕРВАЯ


ГЛАВА ВТОРАЯ


В ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


ГЛАВА ПЯТАЯ


ГЛАВА ШЕСТАЯ


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Колин Форбс

Высоты Зервоса

ГЛАВА ВТОРАЯ

В ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Благодарим Вас за то, что воспользовались проектом read2read.net - приходите ещё!


Ссылка на Автора этой книги


Ссылка на эту книгу


Колин Форбс


Высоты Зервоса ГЛАВА ПЕРВАЯ


Четверг, 3 апреля 1941 г.


Менее чем за десять минут до нуля, до точки взрыва, Макомбер, лежа на животе на крыше цистерны с нефтью, слушал, как немецкий патруль приближается к Бухарестской железнодорожной станции. Путь к бегству был заблокирован, его тело замерзло до костей из-за снега, который шел за ночь, и пугающий лай эльзасских собак ударил его по ушам, и этот звук перемежался приказами на немецком языке. «Следи за проводом ... При первых признаках движения открывай огонь ... Гюнтер, возьми сигнальную будку - ты видишь, что происходит оттуда ...»


Была третья ночь апреля, и Румыния все еще была охвачена зимой, все еще не подавая признаков весны на своем пути, все еще лежала онемевшая под ледяным ветром, который дул с востока, из русских степей и из Сибири. Коварный холод двух часов ночи проникал сквозь кожаное пальто Макомбера, пока он растянулся на изгибе танкера, не смея пошевелить даже пальцем в перчатке, когда немецкий солдат шел по дороге внизу, и раздался хруст ботинок, разбивающих покрытый коркой снег. до пойманного в ловушку шотландца, как треск веток.


Минусовая температура, осознание того, что руки, ноги, ступни постепенно теряют всякую чувствительность, бегство войск под фургоном - это было наименьшее из его беспокойств, когда он вспомнил, что поддерживало его неустойчивое тело. Он лежал на вершине нескольких тысяч галлонов очищенного авиационного спирта, бензина, уже предназначенного для Люфтваффе, хотя вермахт только недавно оккупировал Румынию, а под брюхом этого огромного танкера был прикреплен 10-килограммовый композитный подрывной заряд. Установленный им предохранитель с выдержкой времени тикал до нуля, синхронно с другими зарядами, разнесенными вдоль бензоколонки. А теперь патруль прибыл и искал злоумышленника, разыскивая саботажника - хотя, возможно, саботаж еще не приходил им в голову, когда они систематически окружали бензиновоз.


Снег, влажный и парализующий холод, накапливался над его обнаженной шеей, образуя ледяной воротник, где шерстяной шарф разделял его с обнаженной кожей, но он оставался совершенно неподвижным, благодарный за то, что, по крайней мере, его голова была защищена мягкой раздавленной шляпой. по его лбу. «Меня чертовски много для этой игры в сокрытие», - подумал он. Ростом более шести футов и весом более четырнадцати стоунов его было слишком много, но он отбросил эту мысль, глядя на подсвеченные стрелки своих часов, часы, привязанные к внутренней стороне его запястья в качестве меры предосторожности против фосфоресцирования. лицо предает его положение. Восемь минут до нуля. За восемь минут до того, как заряды взорвались, а танкеры взорвались секундами позже, перила превратилась в пылающую печь, печь, которая должна была кремировать Яна Макомбера. И была еще одна опасность, из-за которой он не мог защитить себя от элементов, которые медленно бальзамировали его покрывалом из ледяного снега - как будто чтобы подготовить его тело к неминуемой кремации. На металлической поверхности цилиндрического танкера образовался лед, лед, который заставил бы его соскользнуть на путь поискового патруля, если бы он изменил свое положение хотя бы на сантиметр. Так что он лежал неподвижно, как мертвец, наблюдая, как серая фигура проходит под фонарем рядом с проводом, поднимается по ступенькам к сигнальному ящику и входит в строение на ходулях, выходящее на бензиновый поезд.


Лампа была закрыта от прямого наблюдения с самолетов, летевших над ее головами, как и все фонари во дворе, чтобы не давать указания самолетам союзников, которые могли появиться на пути, чтобы бомбить жизненно важные нефтяные месторождения в Плоешти. Не то чтобы Макомбер ожидал рейда британских ВВС - хроническая нехватка бомбардировщиков, отсутствие даже машины, способной летать на большие расстояния, гарантировали немцам безопасность их недавно приобретенных запасов нефти, что сделало саботаж с нефтью для Германии жизненно важным. В снегу заскрипели шаги, а затем остановились сразу под тем местом, где лежал Макомбер. Его мускулы непроизвольно напряглись, а затем расслабились. Металлическая лестница, прикрепленная к боку цистерны, заканчивалась в нескольких дюймах от его головы, где последняя ступенька лежала рядом с огромной крышкой, скрывающей его. Кто-то поднимался по лестнице для расследования? Его мозг все еще боролся с этой непредвиденной ситуацией, когда он получил новый шок: что-то металлическое ударилось о колесо. Подрывной заряд был спрятан за передним колесом. Боже, они его нашли!


«Попади под телегу - перейди на другую сторону и жди там!» Голос говорил на немецком, языке, который Макомбер понимал и говорил бегло. Унтер-офицер отдает приказ солдату - значит, их было двое, не ниже пятнадцати футов. Голос продолжался, резкий и подогретый минусовой температурой. - Если он побежит за ней, он побежит за проволокой. Я расставляю мужчин по всей длине поезда… Значит, они знали, что кто-то находится внутри железнодорожного вокзала. Макомбер моргнул, когда снежный поток просочился под его шляпу и затуманил ему глаза; боясь, что снег начнет замораживать его веки, он несколько раз моргнул, пока ждал, пока солдат залезет под танкер. Он, конечно, найдет подрывной заряд. По крайней мере, из сигнальной будки не было никаких признаков активности, где он мог видеть две затененные фигуры в синем свете за окнами - Гюнтер предположительно проверял у сигнальщика. Ноги снова заскрипели в снегу, их быстро проглотило, когда унтер-офицер продолжил свой марш, чтобы выставить больше людей вдоль поезда - людей, которые неизбежно закроют дверь, чтобы сбежать. Не то чтобы у него был шанс в аду преодолеть сотню ярдов, которые приведут его к дыре в проволоке, через которую он прорезал себе путь, а кусачки в его кармане теперь были мертвым грузом; это место было так хорошо прикрыто, что он никогда не мог надеяться проделать новую дыру, прежде чем его заметят. Он услышал свежий звук снизу, скрежет металла о танкер, когда солдат начал карабкаться под фургон. Этот неуклюжий Джерри. Возможно, и глупый, но недостаточно глупый, чтобы не заметить заряд…


Снова скребущие звуки, торопливые звуки из-под цистерны. Немец не любил переходить рельсы, если поезд тронулся. Нелогичный страх, поскольку фургоны никогда не сдвинутся с места во время обыска, но Макомбер понимал реакцию и испытал ее на себе. Думая, сможет ли он когда-нибудь снова пошевелиться, Макомбер лежал неподвижно и ждал, когда внезапно прекратятся звуки, которые предупредили бы его о том, что заряд был найден. А потом он снова ждал, но ненадолго, прежде чем крик солдата объявил о его смертельном открытии. Скребущие звуки прекратились, и Макомбер затаил дыхание, ожидая крика, но услышал только хриплый кашель и шарканье замороженных ног. Проклятый дурак пропустил это, слава богу. Теперь он стоял с другой стороны цистерны, ближайшей к сигнальной будке, что ставило его между Макомбером и тросом. Шотландец посмотрел на часы. Пять минут до нуля.


Жуткая тишина зимней тьмы снова опустилась на двор. Собак отвели дальше по веревке, звук шагов, скрипящих по снегу, прекратился, и ветер утих. Сцена была подготовлена, Вермахт был на позиции, и теперь Макомберу оставалось только сломать нервы, чтобы его схватили, когда он спустился по маленькой лестнице и закончил свою карьеру по следам заброшенного перекрестка, о котором мало кто когда-либо слышал. из. По мере того, как снег падал все медленнее, тишина становилась настолько полной, что он слышал вдалеке угли, стекающие в железный бункер на восточной железнодорожной станции. Тишину нарушил звук открывающегося окна в будке, открывшегося с треском, когда лед на уступе раскололся. Гюнтер высунулся из окна и уставился прямо на занесенный снегом горб на последнем бензовозе.


Макомбер снова посмотрел на силуэт Гюнтера, двигая только глазами, чтобы увидеть этот новый источник опасности. Он был загнан в ловушку: наблюдался издалека и был пойман в ловушку солдатом внизу. Его глаза снова обратились к часам. Четыре минуты до нуля и по-прежнему нет выхода, даже если он не может отвлечься от отвлекающего маневра. Это была его лебединая песня как британского диверсанта, конец его опасного перехода через Балканы, след, проложенный не только серией разрушительных взрывов, уничтоживших огромное количество стратегических военных материалов, но и след, который разведка немецкого абвера служба следовала, часто всего на один шаг позади него. Он взвесил свои шансы.


Если повезет, Люгер в кармане куртки устранит солдата под фургоном, но тогда в будке был немец, который, по-видимому, ничего не заметил и вышел из окна, пока снова разговаривал с сигнальщиком. ; там была проволочная изгородь, по которой он никогда не смог бы взобраться; Вдоль поезда была выставлена линия войск Вермахта с инструкциями следить за проводом и стрелять по прямой. Его разум метался, оценивая возможности, а часы бегали быстрее. Осталось три минуты тридцать секунд. Он подсчитал шансы и решил, что они не могут противостоять ему. Звук заводящейся машины так поразил его, что он почти потерял равновесие; он даже не догадался, что это было там, но теперь водитель включил свет в машине и увидел, что она припаркована рядом с сигнальной коробкой на дальней стороне провода. Мерседес. У водителя возникли проблемы с запуском двигателя. Шанс из тысячи - но повторяющийся грохот двигателя автомобиля, изо всех сил пытающийся загореться, чрезвычайно возродил его надежды, взбудораживая кровь в его полусмерзшем теле, когда он разрабатывал, как использовать это посланное небесами развлечение.


Между пропусками зажигания онемевшего двигателя он услышал, как ноги падают под фургон, когда невидимый солдат топает по земле, чтобы восстановить кровообращение в его замороженной системе, затем снова хрипящий кашель. Ноги начали топать по снегу, удаляясь от фургона по пустой соседней дороге, и Макомбер догадался, что он импровизировал своего собственного караула, чтобы нейтрализовать ужасный холод. Открытое окно в будке все еще оставалось незанятым, пока марширующий немец удалялся все дальше; если бы только этот окровавленный двигатель завелся, начал бы переключать «мерседес», потому что в неподвижном состоянии машина была бесполезна. Его нервы подергивались от отчаянного нетерпения, когда водитель снова и снова пытался разбудить мертвый мотор, и молитвы Макомбера были с водителем, когда он продолжал изо всех сил пытаться зажечь жизнь в угрюмом двигателе. Мотор застрял, тикал без особого энтузиазма, снова заглохла. Боже, он действительно думал, что это происходит. Он стиснул зубы, чтобы они не болтали от холода, уставился в пустое окно сигнальной будки, смотрел, как марширующий немец пересекает вторую дорогу рядом с фонарем. Еще один затрудненный спазм, когда машина, казалось, тронулась, еще один фальстарт, который исчез - и Макомбер внезапно понял, что хрипящему немцу все больше становится любопытно по поводу машины, потому что он сейчас марширует к проволоке. Затем двигатель загорелся, тикал, продолжал тикать, когда шотландец двинулся с места впервые за десять минут, нарушив застывшую жесткость своего положения, чтобы залезть в карман куртки и вытащить «люгер».


Он прицелился из «Люгера», выстрелил один раз. Автомобиль двигался медленно, и он нацелился в заднее стекло - в сторону от водителя, который должен был контролировать свое транспортное средство, который, должно быть, запаниковал, чтобы план имел хоть какой-то шанс сработать. Пуля разбила заднее стекло, и ее репортаж эхом разнесся в темноте, когда через железнодорожную станцию раздался голос на немецком языке. «Он в той машине… по ту сторону провода… Не дай ему уйти!» Темнота, падающий снег исказили направление, откуда раздался голос, но команда Макомбера разнеслась на большое расстояние. Кто-то открыл огонь, очередь из пистолета-пулемета попала в заднюю часть разгоняющегося «Мерседеса». В темноте прогремела очередь выстрелов, и люди побежали вперед, покидая поезд. Немец, обнаружив, что ему прегражден провод, выкрикнул предупреждение, отступил за будку, бросил гранату, затем еще одну. Взрывы представляли собой яркие вспышки, приглушенные удары по барабанным перепонкам, люди проливались сквозь дыру в разорванной проволоке, путаница серых фигур мчалась мимо лампы с капюшоном, а люди, уже находившиеся за проволокой, стреляли длинными очередями по отступающей машине. «Мерседес» все еще двигался, поворачивая крутой поворот и снова набирая скорость, когда патруль оторвался от проволоки и растворился в ночи.


Макомбер не стал терять время на лестнице. Перебравшись через край, наиболее удаленный от сигнальной будки, он тяжело упал в снег, смягчая свое падение, откатываясь от фургона. Шок от удара все еще был с ним, когда он заставил себя подняться на ноги, быстро взглянул в обе стороны и залез под танкер между его колесами. Он вышел из-под него, схватив «люгер», и его взгляд был прикован к точке максимальной опасности - сигнальной будке. Гюнтер занял позицию, высунувшись из окна со своей винтовкой, не обращая внимания на стремительный рывок прочь от ограды.


«Всегда найдется тот, кто использует свою голову», - мрачно подумал Макомбер, когда немец наклонился еще дальше, поднял винтовку и быстро прицелился в размытую тень, удалявшуюся от последнего вагона с бензином. Макомбер резко дернул «Люгер», надеясь, что проклятый ствол не забит льдом от его падения, прижал ружье и выстрелил. Звук выстрела утонул в грохоте огнестрельного оружия за проволокой, когда немец перепрыгнул через подоконник, потерял винтовку и повис в воздухе лицом вниз. Макомбер побежал к проволоке, бежал неуклюже, потому что его ноги все еще были жесткими и громоздкими после долгого ожидания, и, пока он бежал, он надеялся, что сигнальщик не из тех отважных людей, которые поднимают тревогу, но, бегло взглянув на окно, он не видел его никаких следов - он сидел на полу между рычагами.


Он притормозил, чтобы проехать через путаницу проводов, а затем побежал всерьез, бежать налево - прочь от сигнального поста и прочь от дороги, по которой уехал «мерседес». Позади него, немного дальше по двору, возбужденно лаяли собаки; другая часть патруля вышла впереди поезда, чтобы начать систематический поиск. Он бежал медленно, но уверенно, его глаза привыкали к темноте, пока он пробирался между груды деревянных шпал высотой в человеческий рост, бежал, держа свой Люгер достаточно далеко вперед, чтобы он мог быстро прицелиться в случае опасности, но эта крайняя область перила была пустынна, и он благополучно добрался до припаркованного «фольксвагена». Теперь завести собственный двигатель. С шестой попытки машина выстрелила, и он остановился только для того, чтобы вытащить немецкое армейское одеяло, которое он накинул на капот и радиатор, набросив его на пассажирское сиденье, прежде чем уехать по снегу. Одеяло вмерзло в естественный навес и сохранило свою странную форму, когда он покинул поле и выехал на дорогу, которая должна была увести его обратно в Бухарест. Вспомнив, что он положил под бензопоезд, он прижал ногу, как только добрался до дороги, опасно набирая скорость, когда колеса хлестали по покрытой льдом поверхности. Его часы показывали тридцать секунд сверх нуля.


Он выругался на немецком языке, на котором он привык всегда говорить, думать и даже мечтать, как часть своего немецкого прикрытия. Неужели все эти чертовы предохранители времени не могут быть неисправны? Или он прошел через все это напрасно? Он бесконтрольно вздрогнул, когда он разогнался до еще большей скорости, крепко сжимая руль, чтобы преодолеть дрожь. Реакция? Наверное. За пределами его фар плоская местность представляла собой загадку, царство тьмы, в котором могло быть что угодно, но по частым исследованиям в дневное время он знал, что есть только мрачные, бесконечные поля, простирающиеся до Дуная. К нему подбежал деревянный забор, исчез, когда он потерял скорость и начал поворот, затем начался занос. Он отреагировал инстинктивно, направляя, а не заставляя рулевое управление, следя за вращением, в то время как фары пробегали сумасшедшую дугу над заснеженным ландшафтом. Когда он подъехал, каким-то чудом все еще находясь на дороге, «Фольксваген» повернул на сто восемьдесят градусов, так что он повернулся лицом к тому пути, которым ехал в момент взрыва.


Первым звуком был глухой гул, похожий на выстрел шестнадцатидюймовой морской пушки, за которым последовала серия повторяющихся грохотов, прогремевших над равниной. Огромная вспышка осветила снег ярким светом, затем вспышка погасла, и за ней последовал ужасающий рев, оглушительный, взрывной звук, когда бензин поднимался, вагон за вагоном в такой быстрой последовательности, что казалось, будто ночь разваливается на части. раскрыться вулканической силой, взорваться и закипеть в огне. Во время всех своих диверсионных миссий Макомбер никогда не видел ничего подобного - безлунная ночь внезапно озарилась огромным оранжевым пожаром, который показал скученные крыши Бухареста слева от него, крыши белые от снега, а затем бледно окрашенные сиянием бурлящего огня. огибая перила из конца в конец. Он поворачивал машину, когда пошел дым, клубящееся облако черноты, которое на время заглушило оранжевое сияние, покатилось в сторону города. Осторожно развернувшись задним ходом, он врезался задней частью «фольксвагена» в ограду, которая в замерзшем состоянии треснула, как стекло, выбрасывая неповрежденный участок в поле. Он переключил передачу, осторожно сделал полукруг, выпрямился, ускорился и направился в Бухарест.


Саботаж бензопоезда был последним заданием Макомбера на Балканах, поскольку захват Румынии вермахтом вскоре сделал бы любые дальнейшие взрывные экскурсии практически невозможными, и пока он въезжал на окраину Бухареста, его внимание было сосредоточено на опасности, которые были впереди - опасность побега из Румынии, пересечения оккупированной немцами Болгарии и входа в нейтральную Турцию, где он мог поймать лодку в Грецию. Материковая часть Греции, где недавно высадились войска союзников, чтобы встретить угрозу немецкого вторжения, означала безопасность, но добраться до гавани было совсем другим делом. Он мог только надеяться пройти через промежуточные контрольные точки, сохранив свое олицетворение немца до последнего момента, но больше всего он боялся абвера. Это абвер послал людей на Балканы, чтобы остановить волну саботажа, и Макомбер знал, что абвер приближается к нему, возможно, даже в течение суток после того, как он узнает его настоящую личность. Итак, он вернулся в свою квартиру, чтобы забрать уже упакованный чемодан, а затем снова в путь, на юг, в Болгарию и Стамбул.


Господи, он устал! Макомбер потер глаза тыльной стороной ладони, медленно проезжая по безлюдным улицам - езда на высокой скорости внутри населенного пункта могла привлечь внимание. Старые каменные здания высотой в пять этажей были в темноте, за исключением тех мест, где в высоких окнах виднелся свет - какая-то семья разбужена пугающими взрывами, разразившимися над городом, - но огни снова гасли, когда он ехал. извилистый маршрут, обходивший главную дорогу, чувствуя, как напряжение растет по мере приближения к квартире. Возвращаться поздно ночью всегда было так - потому что никогда не знаешь, кто может поджидать тебя на затемненной лестнице. Загнав «фольксваген» задним ходом в гараж, который когда-то служил конюшней, он припарковал его лицом к двойным дверям, готовый к скорейшему отъезду в случае крайней необходимости; затем, закуривая одну из привередливых немецких сигар с отвратительным вкусом, он начал пятиминутную прогулку до многоквартирного дома.


Неуклонно шагая по покрытому коркой снегу, он обнаружил, что его мысли блуждают в прошлые годы, когда он без страха гулял по другим городам. Мальчишкой через Нью-Йорк, когда они жили там с его матерью-американкой, а позже, в юности, по улицам Эдинбурга, когда у него была изнуряющая усталость, искушение нескольких часов в постели, которое заставило его принять это ненужное риск. Место, где ты останавливался, всегда было самым опасным - Форестера увезли в его будапештскую квартиру. Я, черт возьми, продержусь еще несколько часов, дай поспать, пока я не выйду из города. Он все еще держал факел в руке, когда твердый предмет, похожий на трубку, вонзился ему в поясницу, и голос заговорил по-немецки.


«Будьте очень осторожны, герр Вольф. Это пистолет, так почему же так рано умирать? Включите, пожалуйста, посадочную фару, но не оборачивайтесь ".


Рука Макомбера, которая должна была сжимать «люгер», теперь сжимала факел - еще один признак ужасной усталости, которая заставила его упустить из виду свои обычные меры предосторожности. Он поднял руку, все еще державшую факел, на мгновение задумавшись, может ли он использовать оружие, может ли он вращаться и использовать факел как дубинку, и отверг эту идею, как только она пришла ему в голову. Человек на лестничной площадке точно знал, что делает: дуло пистолета было плотно прижато к его спине, так что у него было достаточно времени, чтобы нажать на спусковой крючок и разорвать позвоночник жертвы пополам при первом намеке на неправильное движение. Макомбер нащупал выключатель и нажал на него. Свет от маломощной лампочки мрачно просачивался по площадке.


«Мы пойдем внутрь», - продолжал голос зрелым, опытным голосом. «Используйте свой ключ, чтобы открыть дверь - и будьте осторожны!»


Тридцать секунд спустя пистолет в руке немца был нацелен в точку чуть выше живота Макомбера, когда он попятился через дверной проем в свою маленькую спальню. Как и просили, он нажал выключатель, и загорелся только дальний прикроватный свет. "Что случилось с верхним светом?" - потребовал немец.


«Он неисправен - один и тот же выключатель управляет обоими фарами».


Немец, осветив своими факелами каждую комнату, выбрал именно эту, потому что она была самой маленькой. Макомбер продолжал отступать в комнату, где пространство для маневра было ровно нулевым, что, по-видимому, и было причиной его предпочтения немцу, и настороженное выражение лица его противника вызывало у шотландца ту же реакцию, что и устойчивость пистолета: это было человек, которого не застали бы врасплох, который не совершил бы ни единой ошибки, человек, который немедленно нажал бы на спусковой крючок, если бы посчитал такие решительные действия необходимыми. Худощавый, ниже ростом, чем Макомбер, ему было чуть за сорок, на нем было такое же кожаное пальто и такая же мягкая шляпа. Его глаза за очками без оправы не мигали, когда он жестом велел шотландцу сесть у дальнего края кровати.


«Если мы собираемся здесь поговорить, могу я снять пальто, - начал Макомбер, - и тогда ты начнешь рассказывать мне, что это, черт возьми».


Худой немец кивнул и больше не предупреждал о том, что нужно быть осторожным; он просто выровнял пистолет и наблюдал за медленными осторожными движениями, когда снимал пальто. Макомбер заметил, что резиновые галоши выглядывают из кармана его пиджака, что объясняет его способ входа - он, должно быть, использовал отмычку, чтобы открыть уличную дверь, затем, должно быть, снял галоши и перешагнул через порог, не потревожив его. снег. Человек, который думал обо всем - или почти обо всем. Шотландец повесил свое пальто на крючок в конце огромного шкафа, который был другим основным предметом мебели в комнате, занимая так много места с двуспальной кроватью, что ему приходилось протискиваться по утрам, одеваясь. Он осторожно повесил пальто, чтобы скрыть неустойчивость шкафа, тот факт, что он легко раскачивается на гниющем постаменте, и повесил пальто одним карманом наружу, в кармане которого лежал Люгер. Когда он обернулся, немец мгновенно отреагировал. - У вас внутри пиджака пистолет - вытащите его очень осторожно и бросьте на кровать, герр Вольф.


Макомбер кончиками пальцев извлек второй «люгер» за приклад, держа указательный палец подальше от спускового крючка, когда он вытащил оружие из наплечной кобуры и позволил ему упасть на кровать. Шок прошел, его мозг снова заработал, и, по крайней мере, этот маневр удался - привлекая внимание немца ко второму ружью, он отвлек его внимание от пальто. Немец левой рукой взял «люгер» и сунул его в карман. - А теперь сядьте на свою сторону кровати, герр Вольф. Между прочим, ваш немецкий вполне безупречен. Я поздравляю вас. Меня зовут Дитрих. Конечно, об абвере.


- Тогда какого черта ты хочешь меня видеть?


Дитрих ничего не сказал, когда он закрыл и запер дверь спальни, чтобы не допустить прибытия соратника Макомбера. Приняв меры предосторожности, мужчина из абвера прислонился к двери и начал допрос.


«До этого момента прошло много времени, герр Вольф. Я буду называть вас так, пока вы не решите назвать мне свое настоящее имя».


'Моя настоящая фамилия?' Макомбер уставился на Дитриха, как будто тот сошел с ума. «Я Герман Вольф…»


«С января 1940 года прошло много времени, - продолжил человек из абвера, как будто не слышал шотландца. - От Будапешта до этой квартиры тоже далеко. Однажды я чуть не догнал тебя в Дьере, но совершил ошибку, позволив своему помощнику прийти за тобой. Что с ним произошло? Больше мы его никогда не видели ».


«Как гражданин Рейха…»


- Вы требуете, чтобы вас отвезли в полицейский участок? Дитрих был удивлен и неприятно улыбнулся. «Вы действительно думаете, что вам понравится этот опыт, особенно если я отвезу вас вместо этого в штаб-квартиру гестапо?»


«Я пожалуюсь прямо в Берлин - я знаю там людей», - прорычал Макомбер. «Я немецкий бизнесмен, посланный сюда моей фирмой в Мюнхене, и у меня есть переписка, чтобы доказать это…»


«Я уверен, - саркастически ответил Дитрих. - Я также уверен, что это выдержит поверхностную проверку - пока мы не свяжемся с вашими так называемыми работодателями. Вы чуть не убили меня сегодня вечером, герр Вольф - и Я был внутри того Мерседеса, по которому Вермахт открыл огонь, и мне пришлось ехать как маньяк, чтобы остаться в живых, поэтому я решил, что будет интересно приехать прямо сюда - на случай, если ты сбежишь ... Я слежу за тобой в течение какое-то время, но я потерял тебя сегодня вечером по дороге на железнодорожный вокзал.


«Я до сих пор не имею ни малейшего представления, о чем ты, черт возьми, говоришь», - холодно сказал ему Макомбер. Он снова скрестил ноги и сложил руки на коленях так, чтобы Дитрих мог их видеть, и в то же время зацепил правой ногой электрический шнур, прикрепленный к розетке настольной лампы. Дитрих без юмора улыбнулся.


- Я был сегодня вечером на железнодорожной станции, Вольф, когда началась стрельба. Теперь вы понимаете?


«Какой железнодорожный вокзал? Что я должен понимать в этой ерунде?


«Что выхода нет, что вы подошли к концу линии. Этот железнодорожный вокзал был для вас концом в буквальном смысле.


«Я не понимаю одной чертовой вещи, - прохрипел Макомбер, - но если ты откроешь ящик той другой прикроватной тумбочки, то сможешь понять, какого чертова дурака ты выставляешь из себя? Потом шотландец стал ждать.


Это был шанс, больше нет, и Макомбер знал, что через несколько минут он будет мертв или свободен. Он почесал свое колено, как будто оно пощекотало, и это скрывало легкое движение его ноги, проверяющее шнур. Кажется, что кабель плотно обвит вокруг его лодыжки, но он мог проверить это только наощупь; если бы он опустил глаза хотя бы на секунду, Дитрих догадался бы, что что-то не так. Макомбер ждал, не говоря ни слова, пока человек из абвера размышлял о закрытом ящике. Все зависело от того, убедили ли небрежный тон голоса Макомбера, его высокомерные манеры немца, что в прикроватной тумбочке может быть что-то важное. Выражение лица шотландца за последнюю минуту изменилось, превратилось в смесь скуки и презрения, как будто пистолета не существовало, как будто он считал человека из абвера идиотом и имел доказательства этого факта - в закрытом ящике ящика.


Наживка была заманчивой. Столик был достаточно близко, чтобы Дитрих наклонился вперед, протянул одну руку и открыл его, чтобы посмотреть, что там было. И он по-прежнему держал Макомбера в безопасности на дальней стороне кровати, мирно сложив руки на коленях, и не мог даже приблизиться к человеку из абвера, не вставая и не бегая по узкому пространству между шкафом и кроватью - с Дитрихом, держащим пистолет.


"Что в этом ящике?" - язвительно спросил человек из абвера.


Макомбер ничего не сказал, и битва нервов продолжалась, поскольку шотландец использовал единственное доступное оружие - тишину. Немец наблюдал за ним еще несколько секунд, а затем снова кивнул, чтобы сказать очень хорошо, мы еще посмотрим на это великое откровение. Он встал от двери, сделал шаг к столу, его пистолет был направлен прямо в грудь Макомбера, но его пленник смотрел на дверь со скучающим выражением лица. Дитрих использовал левую руку, чтобы дотянуться до ручки, руки, ближайшей к Макомберу, который предвидел свою дилемму. С пистолетом в правой руке, в то время как другой тянулся к ящику, ему было физически невозможно держать дуло пистолета нацеленным на шотландца. Макомбер сидел безвольно неподвижно, когда за запертой дверью зазвонил телефон.


«Кто это будет в этот час?» - потребовал ответа Дитрих.


Макомбер пожал плечами и ничего не ответил. Человек из абвера нервничал - отказ шотландца говорить действовал ему на нервы, а приглушенный звонок телефона раздражал его. И он хотел посмотреть, что было внутри ящика, прежде чем он узнает, кто звонит Вольфу, поэтому все стало срочно. Он схватился за ручку, рывком открыл ящик, увидел книгу в кожаном переплете, которая могла быть дневником, и, глядя на книгу, не смотрел на шотландца. Все еще сидя на кровати, Макомбер сильно дернул правой ногой. Вилка вылетела из розетки, в комнате потемнело, настольная лампа упала на кровать. Макомбер растянулся на полу в ожидании первого выстрела. Но немец не стрелял, что показало необычайное самообладание и сообразительность - выстрел выявлял его позицию. Чтобы его ботинки не зашумели, Макомбер повернулся на коленях, нащупал пальто и сгреб. Люгер вытащил из кармана, затем прижался плечом к платяному шкафу и ждал бесконечные секунды. Слышал ли он самый тихий из шумов, быстрое скольжение? Он был уверен, что человек из абвера изменил положение, что он двинулся вдоль стены и теперь стоит спиной к запертой двери, лицом к другому концу неустойчивого шкафа. Все еще стоя на коленях, Макомбер тяжело вздрогнул. Шкаф опрокинулся, оставил его, переворачивая центнер из цельного дерева, двигаясь под углом в девяносто градусов. Он во что-то сильно ударил, и Макомбер услышал приглушенный крик, который внезапно оборвался, когда шкаф завершил свой поворот и упал на бок. Левой рукой он нашел пальто, все еще прикрепленное к крючку, порылся в другом кармане и вытащил фонарик. Луч показал, что Дитрих лежит под огромным весом, верхняя половина его тела повернута набок, скомкана и неподвижна, хотя он все еще носил очки. Левая сторона его головы была странно деформирована там, где шкаф раздавил череп.


Телефонный звонок перестал звонить в дальней комнате, но из-за его ограниченной продолжительности и позднего времени Макомбер догадался, кто ему звонил. Он с трудом открыл дверь за распростертым телом Дитриха, затем прошел через гостиную и открыл входную дверь. Снизу нет звука. Заперев дверь, он вернулся в спальню, выключил свет, вытащил настольную лампу, вставил вилку в розетку и снова включил. Удостоверения личности находились в бумажнике мертвеца, который он вытащил из нагрудного кармана. Двое из них, и Дитрих был тем, кем он себя назвал. Одна карта - карта, спрятанная в секретном кармане - идентифицировала его как высокопоставленного офицера абвера, но это была другая карта, которая интересовала Макомбера. Доктор Ричард Дитрих, археолог. Он слышал об этой практике - ношении гражданской карты для использования, когда абвер хотел скрыть свою настоящую личность. Среди беспорядков в комнате, с телом, лежащим под шкафом, он не мог двигаться без посторонней помощи, Макомбер сел на край кровати и закурил сигару, изучая карту в течение нескольких минут. Затем он вернулся в гостиную и набрал номер, попыхивая сигарой, пока ждал, пока оператор соединит его. Бакстер сонно ответил и через несколько секунд насторожился. «Германн здесь…» - начал Макомбер.


«Я пытался дозвониться вам несколько минут назад».


'Я знаю. Иди к Мари - у нее есть новости из Мюнхена.


Он положил трубку, надеясь, что линия не прослушивается, но они говорили по-немецки и «Мари» не опознала адреса; только упоминание Мюнхена предупредило Бакстера о серьезной опасности. Пока он ждал, Макомбер спокойно сидел и курил, потому что делать было больше нечего; в указе не было ни единого компрометирующего доказательства, и единственные бумаги касались фиктивного Вольфа, бумаги, подготовленные изобретательным Бакстером. Через десять минут после того, как их краткий разговор закончился, прибыл англичанин, изображавший из себя испанского минералога с фашистскими симпатиями, и он молча слушал, пока Макомбер объяснял, что произошло, а затем смотрел на две карты, которые дал ему шотландец. «Рой, я хочу использовать эту карту, чтобы вывести меня из Европы - гражданская версия. Сможешь ли ты починить это для меня чертовски быстро - у тебя все еще есть мои фотографии, не так ли?


'Должны быть в состоянии.' Бакстер, жилистый человек с желтоватым лицом лет тридцати с небольшим, смотрел со своего стула в гостиной: «Ты действительно думаешь, что тебе это сойдет с рук - используя карту человека, которого ты только что убил? Я бы сказал, на этот раз вы зашли слишком далеко. Риск колоссальный ».


Бакстер внимательно посмотрел на огромного шотландца, который стоял и курил сигару, не отвечая сразу. «Впечатляющая фигура, Мак, - думал он, - но последний человек, которого он лично выбрал бы, чтобы возглавить диверсионную группу: он был слишком заметен, слишком выделялся из толпы». Для Макомбера было характерно то, что он должен был превратить этот кажущийся недостаток в главный актив, всегда играя агрессивную роль, когда он был в компании немцев, что само по себе сделало его выдачу себя намного более убедительной в оккупированной нацистами Европе. Теперь в его личности не было резкого выпада, так как только на короткое время он мог быть самим собой, позволяя естественной улыбке с сухим юмором проступать в уголках рта. Но выдать себя за старшего офицера абвера! Одна только идея заставила Бакстера содрогнуться. Макомбер легко улыбался, когда говорил.


«Послушай, Рой, как прикрытие Германа Вольфа разлетелось до небес - присутствие Дитриха там доказывает. Так что мне нужна свежая личность. Смелость всегда платит - мне платят всю дорогу на Балканах, и она меня достанет. благополучно домой, в Грецию »,


«Иногда, Мак, я думаю, тебе нравится большой блеф. Ты так играешь, потому что это соответствует твоему темпераменту в той же мере, что и по любой другой причине… »


«Я так играю, потому что это работает. И мне нужно, чтобы эта карта была починена в течение следующих нескольких часов, так что вам придется побить все рекорды. Как только вы уйдете, я выезжаю из Бухареста и прошу вас доставить карту мне в Джурджу. Я буду ждать в той гостинице, где мы когда-то провели выходные. Сможете ли вы справиться с этим к полудню? Сегодня.'


«Я могу справиться с этим». Так Бакстер сказал, что будет в Джурджу к полудню. «Здесь нужно изменить описание, а также фотографию, но новые быстросохнущие чернила должны помочь. Я мог бы даже починить и другую, - быстро усмехнулся он, - на случай, если ты захочешь сделать все возможное ». Он указал на спальню. - Оставить там покойного герра Дитриха?


- Нет, он должен исчезнуть на несколько дней, но если ты поможешь мне переставить этот гардероб, я справлюсь с остальным. А это, кстати, твоя последняя работа. Дай мне эту карточку и отправляйся домой. Макомбер замолчал, в его карих глазах блеснул юмор. - То есть, разве вы не пойдете раньше со мной?


'Спасибо, но нет. Уловки, на которые вы идете, оставят меня в нервном расстройстве еще до того, как мы окажемся на полпути к турецкой границе ». Бакстер криво усмехнулся. «Если тебе все равно, я выползал сам». Он снова посмотрел в сторону спальни. - Ты действительно думаешь, что пытаться переместить его - разумно? Город окутан немецкими армейскими грузовиками, въезжающими на железнодорожный вокзал. Кажется, сегодня вечером кто-то оставил здесь несколько бомб.


- Тогда я буду избегать грузовиков. Но если я использую карту герра Дитриха, он должен на время исчезнуть. Пока они его не найдут, его местные жители не будут знать наверняка, что произошло - не забывайте, что абвер часто действует самостоятельно ».


«Лучше ты, чем я». Бакстер встал, надеясь, что не выкажет слишком большого желания убежать из квартиры. «Что мне делать с магазином взрывоопасных предметов? Разбить предохранители и оставить их там?


«Не беспокойтесь». Макомбер посмотрел на часы и нетерпеливо двинулся. «У немцев их еще несколько, так что это бессмысленно и требует времени. Теперь мне нужно вытащить это тело отсюда ».


«Я помогу тебе переломить улики, если хочешь…»


«Просто помоги мне переставить шкаф и оттолкнуться. Я бы лучше разобрался с этим самостоятельно ». «Типичная реакция», - подумал Бакстер и подивился стойкости шотландца. Форестер, Дайс, Леметр - все остальные члены саботажной команды были мертвы, и Мак остался единственным выжившим, возможно, из-за его привычки работать в одиночку. «И он может получить это», - сказал он себе, следуя за Макомбером в спальню.


Макомбер чувствовал себя немного более расслабленным, ведя «фольксваген» по все еще темным улицам Бухареста, реакция, которая поразила бы менее флегматичного Бакстера. На проселочных дорогах, ведущих к главному шоссе, шотландец уже видел несколько армейских грузовиков, катившихся по снегу, и небольшое расстояние он должен был проехать по этому шоссе самому. Армейское одеяло, оттаявшее от жары машины по дороге с железнодорожной станции, было перекинуто через заднее сиденье, но все равно приняло странную форму - оказалось, что невозможно полностью замаскировать горб на теле Дитриха под ним. Так что расслабление, возможно, не было правильным описанием нынешнего настроения шотландца. Несмотря на это, он почувствовал облегчение, облегчение от того, что он совершил ошеломляющую поездку по пожарной лестнице многоквартирного дома с человеком из абвера, перекинутым через плечо. Железные ступени пожарной лестницы были покрыты льдом, он слышал, как в темноте открылось окно во время мрачного спуска по лестнице, и не было никакого укрытия, чтобы скрыть его продвижение через обнесенный стеной двор на переулок, где он припарковал свой «фольксваген». Но для Макомбера худшая фаза этой проблемы была позади - при условии, что он сможет избежать этих армейских грузовиков.


Он ехал очень медленно, когда приблизился к съезду на главную магистраль, затем остановился, пока двигатель не работал. Он подождал полминуты и, когда ничто не пересекло выход, он выехал и повернул налево, на север, к железной дороге, в направлении, которое быстрее всего выведет его в открытую местность. Он устойчиво ехал на «средней скорости, и его фары освещали мрачные здания с их железными балконами, засыпанными снегом; позже - пустынную площадь с обнаженными деревьями, покрытыми инеем с изогнутой статуей в центре; позже все еще ветхие многоквартирные дома, образующие непрерывную стену из домов. бедность. Господи, он был бы рад покинуть это место. Он был близок к окраине, когда началась ЧП. Ехал на трезвой скорости по пустому шоссе, хотя туман усталости окутывал его усталый разум, он все еще наблюдал Он внимательно посмотрел на дорогу, пока он смотрел на часы. 4.15 утра. Чуть более двух часов назад он лежал на крыше той цистерны с бензином и слышал звуки собак в ушах. впереди переулок, а затем он ехал за ним, когда машина с грохотом рванулась вперед по неровной дороге.Фары светили в его заднее зеркало, ревели позади него, замедляясь только тогда, когда он думал, что его собирается сбить вторая армия грузовик. Он был зажат Вермахом. т.


Теперь он не мог повернуть в сторону, кроме поворота на милю вперед, который он намеревался использовать, поэтому ему пришлось мириться с нежеланным эскортом, когда они ехали в сельскую местность. Он быстро оглянулся, увидел грузовик позади в двадцати футах от «фольксвагена», а когда он снова оглянулся на изгиб дороги, то увидел приближающийся поток фар. Он влез в целую колонну немецких грузовиков. Плотнее сжимая сигару, он сосредоточился на сохранении той же скорости, что и машина впереди, его глаза были устремлены на красный свет, закрытые брезентовые чехлы, в то время как в его заднем зеркале встречные фары позади оставались постоянным светом. Даже выйти из этого проклятого конвоя будет непросто. Он тщательно рассчитал время, приближаясь к движущейся впереди машине, когда приближался поворот с важной стороны, и он был на грани подачи сигнала, когда увидел столб, забаррикадировавший боковую дорогу, за которым стоял немецкий военный полицейский. Они заблокировали его, чтобы не допустить попадания на этот маршрут гражданского транспорта. Он проехал мимо своего аварийного выхода, не глядя, пока искал решение, пытался предугадать следующий шаг. Через милю дорога разветвлялась; левая развилка ведет к перилам, правая - через равнину. Но, по логике, они тоже заблокировали бы это, поэтому он был бы вынужден продолжить движение с колонной, пока она не достигнет наполовину разрушенной железнодорожной станции, области, которая должна быть кишит войсками. Возможно, в конце концов, Бакстер был прав.


По мере того как они ехали всю ночь, их усталость усиливалась из-за монотонного грохота двигателей грузовиков, усиленного необходимостью продолжать смотреть на красный свет впереди, и когда брезентовые покрытия немецкой машины ненадолго раздвинулись, его фары засветили свет. силуэт шлема: грузовики были забиты немецкими войсками. Вытирая пот со лба, Макомбер начал проводить единственный возможный маневр, который мог вывести его из ловушки, постепенно снижая скорость, так что впереди идущий грузовик уехал дальше. Но был предел потери скорости, которую допустил водитель позади, и Макомбер делал ставку на недостаток энтузиазма по отношению к своей работе, которого можно было ожидать посреди ночи. Он ехал, пока не образовался промежуток в двадцать ярдов между «фольксвагеном» и грузовиком впереди, и затем удержал его на этом расстоянии, ожидая в любой момент яростного улюлюканья сзади. Он решил попробовать использовать очень второстепенную дорогу, свернув направо, дорогу, которая была тупиком, ведущая через поля и через железную дорогу к большой ферме, но он хотел скрыть тот факт, что свернул с нее. в этот опасный тупик. Если водитель позади сообщил о присутствии одинокого «Фольксвагена», когда подошел к железнодорожной станции, они не должны знать, где его искать. Следующий поворот был решающим моментом и требовал доли секунды.


Лесная роща осветилась фарами впереди идущей машины и исчезла, когда грузовик свернул за угол. Макомбер взглянул в зеркало, увидел, как на него направились фары, внезапно увеличившие скорость. Автомобиль мчался вперед по выпотрошенному снегом снегу, оставив позади грузовик в его задней части, когда он ускорялся, молясь, чтобы он не попал в другой занос. Когда он снизил скорость, чтобы объехать поворот, его огни осветили деревья, а затем он на мгновение скрылся из виду для грузовика позади. Деревянные ворота были отодвинуты от дороги, и он почти не заметил их, но он увидел их как раз вовремя, повернул колесо, врезался в препятствие, повернул за каменную стену и почувствовал, как Volkswagen покачивается из стороны в сторону, когда проезжает мимо. железо жесткие колеи. Оставив двигатель работать, он выключил свет и стал ждать.


Он жевал кончик сигары, когда за стеной появилось зарево света, очертившее обнаженные стволы деревьев, как естественный частокол. Двигатель грузовика терял скорость, когда водитель видел поворот, и слишком большая потеря скорости чрезвычайно увеличивала опасность того, что он увидит разбитые ворота, следы, оставленные Volkswagen на снегу, когда он въехал в поле. Макомбер сидел неподвижно, а грузовик еще больше потерял скорость и тяжеловесно покатился за поворот, потом прозвучало такое ощущение, что грузовик останавливается. Его заметили - были видны разбитые ворота, следы от шин! Он схватился за дверную ручку, готовый к бесполезному полету в пустошь, зная, что грузовик должен был следовать за ним, как только фары поймали беглеца, сомневаясь, хватит ли у его ног силы унести его далеко, когда двигатель заработал еще больше. сильно, и грузовик с грохотом проехал мимо ворот к периметру.


Он сразу же вышел из машины, споткнулся в темноте по колеям, нашел опору, которую использовал, чтобы поднять себя туда, откуда он мог видеть через стену и обратно по дороге. Между столбами деревьев он заметил движущиеся к нему фары, увидел промежуток между четвертой и пятой парами огней. Были бы приказы о сохранении равной дистанции в колонне, но всегда было отставание - лишь бы он продолжал отставать! Макомбер побежал обратно к «фольксвагену», растянувшись головой в снегу, когда его нога зацепилась за колею, быстро вскочил на ноги и добрался до машины, когда первая пара фар осветила верх стены. Вторая машина последовала за ней внимательно, затем третья и четвертая. Теперь! Фольксваген неустойчиво покачивался, когда он ехал к воротам, а когда он добрался до выхода, дорога была свободна. Выйдя за пределы поля, он нажал ногу и помчался вслед удалявшемуся заднему фонарю грузовика вдали.


Поворот на колею фермы произошел раньше, чем он ожидал, и он автоматически повернул колесо, оглядываясь назад, откуда пришел. Фары позади: пятый грузовик еще не выехал на поворот. В пределах ста ярдов дорожка упала в чашу, и его собственные огни были скрыты от главной дороги. Когда он ехал по трассе, лучи его фар отражали скопления матового стекла с обеих сторон, он сосредоточился на ближайшей проблеме - избавлении от Дитриха. Летом, когда трава росла, он мог бы бросить его в дюжине мест, но с землей, замерзшей до консистенции железа, травами по щиколотку и полями - белой простыней, на которой ясно виднелось тело, любой неудачный случай может раскрыть доказательства при дневном свете. Он должен был сделать лучше, чем это.


Через пять минут он уже ехал по склону, подходя к мосту, который пересекал железную дорогу; даже днем это было безлюдное место, но в этот час вокруг царила атмосфера жуткого запустения, а колючие камыши в свете фар напомнили ему, что он ехал по болотам. Он притормозил, чтобы сделать опасный поворот за мостом, и услышал лязг грузовых вагонов, движущихся с юга. Внезапно он подъехал, оставил двигатель работать и вышел, чтобы посмотреть через мост. Лампа с капюшоном на небольшом расстоянии освещала паровой двигатель, который проезжал под ним, везя поезд из пустых угольных грузовиков, направляющихся в восточную часть железнодорожной станции, которая не пострадала от взрывов. Грузовики направлялись к бункеру для угля, где их должны были заполнить и отправить в долгое путешествие в Германию. Макомбер почувствовал внезапное облегчение ужасной усталости, которая неуклонно изматывала его, затрудняя даже мысли. В двадцати футах от него могло быть готовое решение его проблемы.


Долгие недели наблюдений сделали шотландца экспертом по работе ж / д вокзала, и он знал, что уголь будет загружен в грузовики, как только прибудет поезд. Первые грузовики уже проезжали под ним, когда он измерял их скорость и момент, когда центр грузовика оказался точно ниже того места, где он стоял. Без дальнейших расчетов он выключил автомобильные фары, открыл заднюю дверь и вытащил покрытый одеялом сверток. Подняв немца на плечи, что само по себе было серьезным усилием, он, шатаясь, добрался до парапета и ждал, заново оценивая подходящий момент, зная, что он не может позволить себе ошибиться в расчете времени даже на секунду. Он подождал, пока один из грузовиков не остановился под мостом и не шлепнул сверток через стену; когда задняя часть грузовика скрылась из виду, он вздрогнул и затаил дыхание. Тело упало, приземлилось в центре следующего угольного грузовика, исчезло под мостом. Доктор Ричард Дитрих, археолог, возвращался домой в Германию.


ГЛАВА ВТОРАЯ


Суббота, 5 апреля


Дитрих.


Имя на удостоверении личности сразу привлекло внимание турецкого сотрудника паспортного контроля. Доктор Ричард Дитрих, гражданин Германии, родился во Фленсбурге. Профессия: археолог. Возраст: тридцать два. Офицер Сараджоглу застегнул воротник, чтобы не замерзнуть, и задумчиво изучил карточку, как будто нашел в ней подозрение. Позади него в гавани Золотого Рога без остановки завыла сирена буксира - пронзительный звук, который пронизывающий ранний утренний ветер с Черного моря разносил через Стамбул. Сараджоглу, человек, чувствительный к атмосфере, не мог определить чувство ожидания, которое нависало над набережной. В половине седьмого утра, когда в проливе еще царила зима, всегда казалось, что худшее может случиться.


- Вы путешествуете по делам? - поинтересовался турок.


«Я уезжаю из Турции». Дитрих вынул изо рта маленькую сигару и стряхнул пепел, который упал на разделяющую их стойку. Это был очень крупный мужчина, одетый в кожаное пальто с поясом и темную мягкую шляпу. Его ответ был высокомерным по манере и формулировке, подразумевая, что с тех пор, как он уезжал из страны, его деятельность не интересовала этого бюрократа. Сараджоглу скрыл свое раздражение, но продолжил жест независимости, заявив, что, хотя немецкие войска недавно вошли в Румынию и Болгарию, его страна все еще оставалась нейтральной территорией: пальцем в перчатке он стряхнул с прилавка немецкий пепел. Он упал с края и упал на отполированный до блеска ботинок Дитриха. Сараджоглу, наблюдавший за падением пепла, поднял глаза и уставился на немца. Никакой реакции. Дитрих заложил руки за спину и смотрел через покрытое морозом окно на гавань.


Это был человек, чье физическое присутствие было грозным - мужчина выше шести футов ростом и весил не менее четырнадцати стоунов, по оценке Сараджоглу. Тем не менее, голова казалась немного большой для тела, квадратной головой с коротким носом, широким ртом с твердыми губами, линия подбородка предполагала огромную энергию и огромную решимость. Но больше всего привлекали турка глаза, большие карие глаза, которые двигались медленно и неторопливо, словно оценивая все. Он мог быть в списке известных немецких агентов, подумал Сараджоглу. Без особой надежды он схватил карточку и попросил Дитриха немного подождать.


«Я должен поймать эту лодку, Гидру, - грубо сообщил ему Дитрих, - так что поторопись», - прогрохотал он, когда турок отошел в маленькую комнатку за прилавком. Сделав вид, что ничего не слышит, Сараджоглу закрыл дверь, открыл картотеку, вынул секретный список немецких агентов и пробежался по нему глазами. Нет, память его не обманула: Дитриха в списке не было. Он повернулся к юноше, который печатал за столом у стены.


- «Гидра», насколько вы знаете, она не меняла свой график плавания?


- Нет, она отплывает в 7.30 утра и ходит обычным паромом - из Стамбула в Зервос. Почему, сэр?


'Не важно. Но на судне уже трое немцев, а теперь у меня четвертый снаружи. Это просто необычно - немцы едут в Грецию на этом этапе войны ».


«Греция не воюет с Германией - только с Италией».


«Да, и это любопытная ситуация». Сараджоглу прикусил край удостоверения личности зубами и не заметил, что часть чернил отслоилась. «Любопытно», - повторил он. «Греки борются с союзником Германии, Италией, более шести месяцев, но немцы по-прежнему остаются нейтральными. Вчера я слышал, что британские войска высаживаются в Греции - один из наших капитанов видел их транспорты в Пирее. Они должны ожидать нападения Германии ».


«Вероятно, они надеются предотвратить одну». Машинистка посмотрела в окно на прилавок за дверью. - Это он - большой зверь?


«Ах, значит, он тебе тоже не нравится», - подумала Сараджоглу. Он смотрел в окно, где он мог видеть немца, стоящего пассивно и неподвижно, и это полное отсутствие нервозности впечатлило его. Когда у пассажира забирали документы, даже невиновные проявляли некоторое возмущение, как будто опасались непреднамеренной ошибки в своих документах. Дитрих, однако, стоял так неподвижно, что его можно было бы вырезать из дерева, если бы не клубок сигарного дыма, поднимающийся к крыше сарая. «Да, - ответил Сараджоглу, - это доктор Ричард Дитрих. Ему тридцать два года - интересно, почему он не в немецкой армии?


«Лучше спроси его». Когда машинистка возобновила работу, губы Сараджоглу сжались. Он резко провел острием карточки по уху юноши, с удовлетворением отметил, что тот вздрогнул, затем вышел к стойке. Немец стоял точно в том же положении, в котором он оставил его, закинув руки за спину, глядя на гавань, его поведение внешне не волновало этой преднамеренной задержкой. Сараджоглу почувствовал еще большее раздражение, когда положил карточку на стойку и заговорил с преувеличенной учтивостью. - Теперь можете идти, доктор Дитрих. Приятного путешествия.


Немец неторопливо взял карточку, спрятал в бумажник, все время глядя на Сараджоглу. Он стоял в типично немецкой позе, широко расставив ноги, а тело напоминало человеческий ствол дерева. Турку стало не по себе: сверху были четкие инструкции, как обращаться с немецкими туристами - не обижайте их и обращайтесь с ними со всей вежливостью, чтобы не было повода для жалоб из Берлина. Он почувствовал облегчение, когда Дитрих отвернулся и коротко кивнул носильщику, который поспешно поднял единственную сумку и последовал за ним из сарая по покрытому льдом трапу. В своей каюте Дитрих искал в кармане чаевые, когда носильщик, все еще нервничавший из-за своего немецкого пассажира, неуклюже опрокинул графин с водой. Дитрих резко покачал головой, когда носильщик наклонился, чтобы подобрать остатки, сказал ему, что уже нанес достаточно вреда, и отдал скромные чаевые, сумма, которые обычно вызывали бы саркастический ответ. Но пока немец продолжал смотреть на него, явно приглашая его немедленно уйти, швейцар передумал и вышел из каюты с вежливым бормотанием.


Как только швейцар ушел, Макомбер запер дверь, взял два самых больших куска сломанного графина и бросил их в корзину для бумаг. Боже, это было облегчение оказаться внутри нейтральной Турции, оказаться на борту, оказаться в одиночестве в своей каюте. И в течение тридцати часов он сможет вернуться к своей настоящей личности, снова стать известным как Ян Макомбер, и весь день говорить по-английски, если захочет. Он подошел к умывальнику и посмотрел в зеркало над ним, глядя в стекло, как человек, видящий результат снятия хирургических повязок.


Впервые с тех пор, как он покинул квартиру в Бухаресте, его лицо расслабилось, морщинки юмора появились в уголках его рта, и, хотя он все еще был в немецкой шляпе и кожаном пальто, тевтонский образ исчез. Это было утомительно - продолжать выдавать себя за немца до тех пор, пока он благополучно не приземлится на греческой земле, - но это было необходимо. Он ехал с немецкими документами, и греческий капитан мог не оценить его внезапное обращение в другую национальность. Так что еще один день и еще одна ночь он должен продолжать играть роль доктора Ричарда Дитриха, немецкого археолога. Стук в дверь напугал его, напомнил о крайней усталости, от которой он работал, а также о том, что опасность, возможно, еще не миновала. Он отпер дверь, его рука сжимала «люгер» в кармане пальто, и осторожно открыл его. Это был старший стюард, и он удивился, когда Макомбер обратился к нему на беглом греческом.


'Чего ты хочешь?'


«Вы говорите на нашем языке - это очень необычно для немца…»


«Я сказал, что тебе нужно?»


«Все ли вам нравится, сэр? Хороший. Если тебе что-то нужно, тебе нужно только позвонить мне… »Говорящий стюард продолжал болтать, пока Макомбер мрачно смотрел на него, затем он сказал что-то, что снова поразило шотландца.« Я уверен, что вам будет интересно узнать, что у нас есть три таких человека. ваши соотечественники тоже на борту ... »


На мгновение Макомберу показалось, что он имеет в виду трех англичан, но потом он пришел в себя. «Они вместе?» - спросил он скучающим тоном, который скрывал его беспокойство по поводу ответа.


«Нет, сэр, они все едут отдельно». Стюард замолчал, и в его быстрых глазах блеснул злой блеск. «Есть еще два британских пассажира».


- Тебе это забавно?


'Нет, сэр.' Управляющий поспешно ответил, пораженный мрачностью властного немца. Он попытался исправить свою ошибку. «Я буду в столовой, где готовят завтрак, так что если вам что-нибудь понадобится…»


«Тогда я спрошу тебя! И возьми это - я хочу комфортной поездки, так что выполняй свой долг ». Макомбер дал ошеломленному человеку щедрые чаевые, прежде чем повернуть его назад и закрыть дверь кабины, но ему внезапно пришло в голову, что стюард может быть ценным источником информации, и он уже решил расспросить его о других пассажирах. Но не сейчас - это вызовет слишком большой интерес. Снова оставшись один, Макомбер снял шляпу и пальто и облился ледяной водой. «Трое немцев на борту», - думал он, медленно вытираясь; возможно, это еще не все. Достигнув Стамбула, он старался не приближаться к британской дипломатической миссии, потому что это было то самое место, где абвер мог наблюдать за его прибытием. Было слишком поздно арестовать его, но, конечно, еще не поздно убить. Не то чтобы он боялся мести абвера - у них был гораздо более мощный мотив для того, чтобы он никогда не достиг территории союзников живым, и они были вполне способны отправить на борт «Гидры» убийцу, убийцу необязательно немецкой национальности. «Это то, что я ношу в голове, они хотят уничтожить», - напомнил он себе. Информация, собранная в течение месяцев терпеливых наблюдений на Балканах - данные о сборных пунктах, складах, маршрутах, по которым отправлялись припасы в Рейх…


Он закончил вытираться, взглянул на гостеприимную койку и быстро отвернулся. Господи, это была сволочь из поездки из Бухареста. Четыре часа сна в сорок восемь, его рефлексы взорваны, но ему лучше проверить этот проклятый корабль - и забыть все мысли о сне, пока он не окажется на греческой земле. Он надел кожаную куртку и шляпу, проверил действие своего люгера, взглянул в зеркало. Он снова вернулся в бизнес. Надменный, бескомпромиссный образ доктора Ричарда Дитриха смотрел на него в ответ. Сунув пистолет в пальто, он вышел из каюты, чтобы провести осмотр 5000-тонного греческого парома.


Как только он достиг палубы, резкий ветер ударил его в лицо, ветер достаточно неприятный, как он вскоре обнаружил, чтобы удерживать горстку попутчиков под палубой. Через полчаса, когда его осмотр судна завершился, он остановился у кормы, откуда мог следить за проходом на предмет опоздавших. Вполне возможно, что абвер может послать кого-нибудь на борт в последний момент. Стоя у перил, Макомбер казался невосприимчивым к погодным условиям и спокойно курил сигару. Крышки спасательных шлюпок все еще были покрыты коркой вчерашнего снегопада, мачта осталась покрыта стеклянным льдом, но с потрепанной желтой воронки капала влага, когда корабль начал поднимать пар. Судя по всему, Макомбер бродил по судну с праздным любопытством только что прибывшего пассажира, который интересовался своим временным домом, но теперь, когда он курил сигару, он мысленно каталогизировал свои открытия.


От главного стюарда он узнал, что «Гидра» имеет экипаж из шести человек, что капитана зовут Нопагос, и что он курсировал этим регулярным переходом между Стамбулом и Зервосом последние четырнадцать лет. Макомбер зашевелился у поручня, когда старший стюард снова появился у его локтя и дружелюбно болтал.


«Похоже, что у нас на борту полный набор пассажиров, сэр».


Макомбер кивнул, гадая, не перестарался ли он с чаевым: стюард становился его тенью. Он посмотрел на часы. «Еще есть время прибыть в последнюю минуту». И снова он тонко искал информацию.


- В этом сомневаюсь, сэр. Несколько минут назад я разговаривал по телефону с менеджером билетной кассы - он продал семь билетов на эту поездку, так что, похоже, это все ».


Макомбер снова кивнул, и управляющий, чувствуя, что он уже не в настроении болтливости, извинился. Снова оставшись один, шотландец продолжил мысленную инвентаризацию. Двух британских гражданских лиц он еще не видел, одному человеку чуть больше двадцати, а его товарищу, вероятно, было несколько лет за тридцать. Что было интересно, поскольку оба мужчины были призывного возраста. Один гражданский греческий гражданин, который жил на Зервосе и, по-видимому, имел какое-то отношение к монашескому ордену, владевшему паромом - опять же, человек призывного возраста, но Макомбер предположил, что его легкая хромота помешала ему попасть в греческую армию. И, наконец, трое немцев. Он ненадолго видел двоих из них, обоих гражданских лиц лет сорока, внешне похожего на бизнесменов, но третий, человек по имени Шнелл, очевидно, поднялся на борт очень рано утром и заперся в своей каюте. «С его чемоданом в каюте», - как объяснил ранее говорливый управляющий. Здесь шотландец уловил неуверенную нотку в голосе стюарда и задал вопрос.


- Вам кажется странным, что у него в каюте есть чемодан?


«Что ж, сэр, он занимает много места, и я предложил поставить его в трюм, когда он поднимется на борт. В конце концов, мы будем стыковаться в Зервосе через сутки. Он был со мной довольно резок, как некоторые… »Он сделал паузу, и Макомбер, зная, что он собирался сказать« как некоторые немцы », мрачно улыбнулся самому себе. Но стюард вовремя изменил формулировку. «… Как некоторые люди, когда приходят рано. Он настоял, чтобы оно оставалось с ним в хижине, так что у него должно быть что-то ценное ».


Что-то ценное? Макомбер нахмурился, вспомнив слова стюарда - именно этот сундук каюты и его неизвестное содержимое занимали его мысли, когда он смотрел на путаницу дряхлых бродяг и подставок, заполнивших гавань Золотого Рога. Он услышал звук позади себя и продолжал смотреть через воду, опираясь одним большим ботинком на нижний поручень. Было ли вероятно, что его попытаются убить в столь поздний час - за несколько минут до выхода в море? Краем глаза он наблюдал за приближающимся греком, слышал слабую невнятную его хромую походку.


Этого человека звали Грапос, и даже с этой легкой хромотой Макомбер считал, что он будет активом для любой армии: всего лишь среднего роста, тем не менее, в этих широких плечах и в той мощной груди, которая раздувала цветную рубашку, было намек на огромную физическую силу. . Макомбер решил, что он неблагополучный человек: его серый пиджак и брюки плохого качества, красный галстук на шее потускнел, а ботинки потрепаны. Управляющий рассказал ему о неожиданных способностях Грапоса - монахи научили его говорить по-английски. Грек был теперь очень близко, остановившись почти позади шотландца, и его глаза были проницательными и настороженными.


«Всегда кажется, что до того, как лодка отплывет, осталось еще много времени, - начал он. - Вы бывали в Зервосе раньше?


'Один раз.' Макомбер ответил по-гречески и отвернулся, чтобы изучить гавань. Грапос, возможно, был бы удивлен, если бы узнал, сколько Макомбер уловил этим коротким взглядом. Лицо грека было сильным, линия подбородка внушительная, а длинные пучки темных усов, изгибавшиеся в уголках его широкого рта, придавали ему вид бандита или партизана. Он был одним из самых злодейских персонажей, которых Макомбер встречал с тех пор, как попал на Балканы. Но шотландца насторожил тот факт, что Грапос говорил с ним по-гречески. Это могло означать только то, что он подслушивал, пока Макомбер разговаривал на этом языке со стюардом, если только этот разговорчивый человек не сообщил Грапосу, что на борту у них есть говорящий по-гречески немец.


«По дороге плохая погода», - заметил Грапос и посмотрел вверх.


'Почему ты это сказал?' Тон Макомбера был резким и неутешительным, но грек, казалось, этого не заметил.


«Из-за птиц». Грапос поднял руку и указал туда, где облако чаек кружилось и парило в беспорядочных кругах высоко над белыми куполами и минаретами на берегу.


- Разве у вас не всегда есть птицы над гаванью? Макомберу казалось, что ему наскучила компания, которая навалилась на него, но теперь он наблюдал за большими, покрытыми волосами руками, которые держались за поручень, как если бы они хотели оторвать часть тела от себя.


- Да, но не так много, и они непростые - это видно по тому, как они летают. Я видел, как они так летали над Зервосом перед сильными штормами. - Путешествие будет плохим, - весело продолжал он. «Мы столкнемся с бурей, прежде чем приземлимся в Катыре. Будем надеяться, что он не ударит нас у мыса Зервос. Понимаете, - продолжал он с удовольствием, - вход в залив очень узкий, а мыс был кладбищем сотни или более кораблей… - Он замолчал, злобно ухмыляясь, показывая ряд идеально белых зубов. «Но, конечно, вы знаете - вы бывали там раньше».


Макомбер ничего не сказал, сгорбившись и бросив окурок сигары в воду. Через два корабля от пристани другое судно готовилось к отплытию, его белая воронка извергала клубы мутного дыма, которые ветер разносил хаотичными следами. Позади него он услышал удаляющиеся шаги, один из которых сбился с пути. Грапос понял намек и шел искать кого-нибудь еще, кто бы послушал его болтовню. Вытащив из кармана монокулярный бинокль Цейсса, бинокль с одной линзой, Макомбер направил его на другой сосуд, поднявший струю пара. Румынский флаг развевался ветром с ее мачты, и он знал, что это была Рупеску. Ее палубы были странно пустынны для корабля в пункте отправления, а у трапа два моряка стояли как на страже. Было совершенно ясно, что вскоре она последует за Гидрой через Мраморное море в Дарданеллы, что он нашел интересным.


От стюарда он узнал, что быстрое моторное судно «Рупеску» находилось в двенадцати часах езды от болгарского порта Варна, и ситуация могла быть немного сложной, поскольку оно направлялось в Эгейское море. Немецкие войска теперь контролировали Болгарию, так что технически союзники могли рассматривать «Рупеску» как вражеское судно - приз, который должен был получить Королевский флот. Конечно, британская миссия в Стамбуле уже известила бы Египет о своем присутствии в проливе, но Макомбер сомневался, что ее схватят - британское правительство разорвало дипломатические отношения с Румынией, но еще не объявило войну этой несчастной стране. Довольный увиденным - ничего необычного - Макомбер отложил стакан и застыл, когда по трапу выскочил плохо одетый мужчина. Под мышкой у него была пачка газет, и он размахивал одной в лицо шотландцу, когда тот шел вдоль стола. Макомбер купил копию, взглянув на заголовок баннера, прежде чем спуститься вниз. Немецкая армия готова к атаке?


Двигатели непрерывно работали, пока он шел по узкой трапезе и спокойно вошел в салон, маленькую тесную комнату с обшитыми панелями стенами, от которой уже пахло едким сигарным дымом. Вытащив свой экземпляр «Франкфуртер цайтунг», Макомбер тяжело опустился в старинное кресло в углу, что позволяло ему видеть всю комнату, пока он делал вид, что читает. Ганеман, немец с тонким лицом, лет сорока, одетый как коммивояжер в дешевом костюме, сидел в противоположном по диагонали углу и курил одну из сигар, вызывающих плохой воздух. В другом углу, плотно сложенный немец среднего роста, в хорошо скроенной и темной одежде, сидел, читая печатные листы, а также курил сигару. Это был бы Волбер. Четвертый угол занимал небольшой бар, где мужчина в белой форме полировал стекло. «Слава богу, - подумал Макомбер, - эти двое не совсем похожи на общительных людей». На данный момент я мог обойтись без бесполезных разговоров на немецком языке. Едва эта мысль пришла ему в голову, как двое мужчин открыли двери и остановились в нерешительности, словно не зная, входить ли. Их первые слова предупредили Макомбера. Они были британцами.


- Ради бога, заходите, - нетерпеливо сказал Прентис Форду, стоявшему в дверях. «Не стоит просто пялиться. Мы заплатили за проезд так же, как и все остальные джонни.


Лицо Форда было невыразительным, когда он осторожно пробирался сквозь дым к столику рядом с баром. Когда они устроились за низким столиком, стюард принял заказ Макомбера и через минуту поставил перед ним стакан пива. Форд сделал это замечание низким голосом. «Тот парень, который только что получил пиво, выглядит как еще один истекающий кровью Джерри».


- Думаю, все они, - беспечно пробормотал Прентис.


«Это забавная, временами забавная война». В отличие от Форда, который сидел неподвижно и смотрел на трех других мужчин, не делая вид, что это делает, Прентис внешне был душой расслабления. Когда стюард прибыл за их заказом, он намеренно повысил голос, чтобы слышала вся комната. «Пиво и стакан узо, дружище».


«Умоляю, пожалуйста?» Стюард посмотрел на потерю. Прентис обернулся к нему и ткнул звонком в сторону стола Макомбера, его голос был еще громче. «Одна узо и пиво - пиво - как тот парень заказал». Двое других немцев посмотрели в его сторону, а затем отвернулись, но шотландец, опустивший газету, пристально посмотрел через комнату с неприятно вопрошающим выражением лица.


- Такая большая корзина на вид, - заметил Форд, не тупая голосом. «Если бы я встретил его в Ливии, я бы дал мусору два в заправку. Да, два - на всякий случай.


Подали напитки, и Форд осторожно отпил свое бледно окрашенное пиво, затем скривился. «Они смешали воду для мытья посуды с пивом». Он посмотрел на стакан Прентиса с еще большим отвращением. - Ты ведь не пьешь это, правда? Но его вопрос был чисто риторическим - Прентис пил все, что угодно курил, все ел. Некоторые блюда, которые он ел во время их недолгого пребывания в Турции, поразили и ужаснули консервативного Форда. Прентис подтолкнул к нему стакан с желтоватой жидкостью.


«Да ладно, на вкус как виски». Он с удовольствием наблюдал, как его товарищ сделал глоток и чуть не уронил стакан, внезапно оглянувшись, чтобы убедиться, что его опыт не наблюдался. Макомбер все еще наблюдал за ним поверх своей газеты.


'Прекрасный!' Форд поперхнулся. «Нежная смесь лака для ногтей и скипидара. Если это национальный греческий напиток, неудивительно, что римляне облизывали его. Поездка с компанией Джерри все еще кажется странной. Он оглядел салон и услышал отдаленный грохот. Наверное, поднимают трап. В одном углу тонколицый немец был поглощен книгой, а мужчина, склонившись над несколькими печатными листами, делал пометки карандашом. Они могли бы оказаться на борту обычного корабля мирного времени, а война казалась далекой от Стамбула. - Это действительно чертовски смешно, - начал Прентис, его худощавое юмористическое лицо для разнообразия было серьезным. 'Вот мы на греческом пароме, который только что отправляемся в Зервос - в разгар смертельной войны с рейхом Адольфа Гитлера - и поскольку греки правят итальянцев, но не немцев, мы можем путешествовать с тремя Джерри, мы не должны этого делать. Даже не наткнусь, если встретим их в коридоре. Я должен помнить эту поездку, когда пишу мемуары, Форд.


«Да, сэр», - автоматически сказал Форд и получил резкий удар по ребрам за свои боли. Он понял намек и мысленно выругался. Он был бы рад, когда это путешествие на пароме закончится и они смогут вернуться к нормальной жизни, стать лейтенантом Прентисом и старшим сержантом Фордом. Перед тем, как они сели в «Гидру», Прентис прочел ему строгую лекцию в своей спальне в стамбульском отеле, и он уже споткнулся.


«Форд, - начал Прентис, - для этого морского путешествия обратно в Грецию, и пока мы на борту парома, я хочу, чтобы ты забыл, что я лейтенант, и, что еще важнее, забыл, что ты». повторно старший сержант. Мы в штатском, но если ты продолжаешь называть меня «сэр», это пустяковая расплата. На том сломанном старом греческом пароме может быть даже немецкий турист ». Прентис на самом деле не верил, что это произойдет, но он драматизировал ситуацию, чтобы попытаться заставить Форда на несколько часов забыть годы профессиональной подготовки.


«Я посмотрю, сэр», - ответил Форд и затем увидел, как Прентис с отчаянным криком бросил свою куртку на кровать.


«Форд!» - проревел он. «Вы только что сделали это снова! Послушайте, я знаю, что мы подошли к концу нашей поездки с военной миссией по поддержанию связи с турками на случай, если Джерри нападет на них, но мы действительно должны это посмотреть…


Беда действительно заключалась в самих турках. Стремятся держаться подальше от войны, если бы они могли - и кто может винить их в этом? - они пригласили англичан отправить военную миссию для обсуждения возможных мер защиты в случае худшего. Но чтобы не спровоцировать нападение, которого они опасались, или, скорее, чтобы не дать Берлину повода для начала этого нападения, они настояли на том, чтобы миссия путешествовала в гражданской одежде. Прентис, служивший в Корпусе связи, нашел, что обсудить со своими турецкими коллегами по поводу плана налаживания связи, а старший сержант Форд, бывший сотрудник Королевской артиллерии, теперь был одним из представителей этой редкой породы, инспектором боеприпасов. эксперт по взрывчатым веществам, как британским, так и иностранным. В этой роли он также закончил свою работу поздно, когда его повели посмотреть турецкую плотину, которую предлагалось взорвать в случае немецкого вторжения. Итак, они оба вернулись в Стамбул и обнаружили, что самолет с военной миссией на борту уже улетал в Афины.


«Когда следующий?» - беззаботно спросил Прентис у этого человека из дипломатической миссии.


«Нет ни одного», - холодно сообщил ему представитель дипломатической миссии. - Вам придется поймать отсюда лодку. Самая первая доступная лодка, - добавил он. «Я уже нашел его для вас - это корабль под названием« Гидра ». Завтра утром отплываем в Грецию. Сразу после рассвета, - заключил он с приступом игривого юмора, который Прентис, ненавидевший рано вставать, не оценил в полной мере.


Позже Прентис обнаружил, что обычно между Стамбулом и Афинами ходит регулярное сообщение, но турки только что отменили его из-за слухов о передвижении немецких войск вдоль их северных границ. Таким образом, оставался паром на полуостров Зервос, который находится в северной Греции, гораздо ближе к Салоникам, чем Афины, но, по крайней мере, он приземлит их на греческой земле. Миссия, конечно, очень торопилась увидеть последнего из них. Прентис догадался, что у посла были котята при мысли о британских солдатах, замаскированных под мирных жителей, бродящих по улицам Стамбула. Как он тихо выразился Форду в салоне «Гидры», проглотив узо двумя глотками: «Я действительно думаю, что если бы в Россию уходила лодка, они бы нас подтолкнули».


'Может быть. Я все еще думаю, что это странно, что в этой дырявой старой ванне должно быть трое Джерри в одной поездке, - настаивал Форд. Где-то он слышал лязг цепи. Они уйдут с минуты на минуту.


Прентис усмехнулся. «Это могут быть сотрудники посольства, переведенные из Стамбула к себе в Салоники». Он внимательно изучил Форда, снова отметил коренастое телосложение, аккуратно подстриженные черные волосы и настороженные глаза, постоянно следившие за комнатой. Всегда хотел попробовать, Форд. Агрессивный, контролируемый парень, обладающий видимостью компетентности и энергичности. Что касается Прентиса, он никогда не старался изо всех сил попробовать, но если возникала необходимость, он был более чем способен справиться со своей праздной и лаконичной манерой. Разница заключалась в том, что для Форда армия была образом жизни, тогда как для Прентиса это был необходимый, но растягивающий время перерыв, который удерживал его от работы в рекламе в лондонском Вест-Энде.


- Но если они сотрудники посольства, - упрямо продолжал Форд, сложив ладони, чтобы прикрыть рот, - почему они едут отдельно? Они не знают друг друга, это достаточно очевидно ».


Прентис почувствовал, как корабль удаляется от пристани, и посмотрел на часы. 7.30 утра. «Форд был прав, - думал он. И если они были сотрудниками посольства, направлявшимися в Салоники, почему, черт возьми, они не сели на поезд из Стамбула по той же линии через Македонию? По общему мнению, это была кошмарная поездка с остановками в каждой маленькой глухой деревушке и отниманием всего до пары дней, но, по крайней мере, они должны были попасть туда прямо. Так почему же они так спешили добраться до Греции в кратчайшие сроки? Почему, спрашивал себя Прентис? Почему?


Фельдмаршал фон Лист встал из-за стола своего штаба на юге Болгарии и подошел к окну, все еще держа в руке метеорологический отчет. У стола терпеливо ждал его штабной офицер полковник Вильгельм Генке. Фельдмаршал волновался, и Генке по многолетнему опыту знал, что сейчас не время говорить. Часы на столе показывали 7.30.


Его лицо было закаленным и мрачным. Лист смотрел на пейзаж, и это ему не нравилось, потому что это было напоминанием о листке бумаги, который он держал в руках. Был час после рассвета, и за каменными домами деревни он мог разглядеть, где горы поднимаются, чтобы встретиться с облаками, низко нависшими над Болгарией, облаками, которые обещали еще больше снега на пути. Что и было обещано в отчете Met. С того места, где он стоял, он смутно видел снег - огромные сугробы накапливались на нижних склонах под потолком облаков. Когда он заговорил, его голос был резким.


«Это отвратительно, невыразимо ненастная погода. Полагаю, они могли ошибаться. Они ошибаются половину времени, эти так называемые погодные эксперты. Посмотрите, что случилось в Норвегии ».


Генке кашлянул, тщательно рассчитывая свое вмешательство. «Весна во всей Европе поздняя, сэр. В русских степях еще глубокий снег и оттепели нет… »


«Не будем пока говорить о России. Сначала мы должны разобраться с этим делом ». Лист обернулся, и в его голосе прозвучала нотка сарказма. «Берлин, конечно, уверен в себе».


«Берлин всегда уверен, когда другие люди делают работу, сэр. Но под вашим командованием исключительно мощные силы ».


По крайней мере, с этим согласился фельдмаршал. Двенадцатая армия состояла из двух моторизованных, трех горных альпенкорпусов и легких пехотных дивизий, трех полков дивизии Либштандарта Адольфа Гитлера и пяти танковых дивизий, являвшихся острием наступления на Грецию и Югославию. Сила огромной силы и огромной мобильности - теоретически достаточно мощная, чтобы сокрушить все, что стоит на их пути. Но был глубокий снег в греческих горах, глубокий снег на Олимпе и Зервосе. Смогут ли машины преодолеть опасности этой чертовски затяжной зимы? Этот вопрос никогда не выходил из его головы - и нулевой час был почти здесь.


Глядя в окно, он подумал, что Болгария - это самое забытое Богом место, с которым он сталкивался в своей жизни, и даже пока он смотрел, белые хлопья падали за окно, некоторые прилипали к стеклу и начинали образовывать непрозрачные участки. Неужели весна никогда не наступит? Да, нулевой час действительно был очень близок. За окном он услышал знакомый звук - грохот танковых гусениц, движущихся по мощеным улицам. Поддерживающие танки приближались к границе и должны были занять позиции до наступления темноты. График был приведен в действие, и операция уже началась. Теперь никакая сила на земле, кроме Берлина, не могла остановить это. И в считанные часы даже Берлин лишился бы этой прерогативы.


Из-за пределов дома доносился звук остановки машины, двигатель которой все еще работал. Генке шаркал ногами.


«Машина прибыла, сэр».


Лист застегнул куртку, надел фуражку на голову и направился к двери. Но по пути он остановился, чтобы взглянуть на настенную карту, которую санитар снимет, как только они уйдут, карту южных Балкан и восточного Средиземноморья. Затем Генке открыл дверь, и фельдмаршал фон Лист вышел со своим помощником вслед за ним. Генке отметил эту паузу, чтобы взглянуть на карту, и он знал, какая область привлекла внимание Листа. Сначала он посмотрел на Стамбул, затем его взгляд проследил морской путь через Дарданеллы и через Эгейское море, где он, наконец, сошел на определенный полуостров.


Зервос.


«Рупеску? Старший офицер морской разведки в Александрии взглянул на своего помощника лейтенант-командора Брауна. - Это румынский корабль, о котором люди из дипломатической миссии в Стамбуле сообщили?


'Да сэр. Вчера он вышел из болгарского порта Варна и несколько часов назад прибыл в бухту Золотой Рог. Есть какая-то загадка относительно ее конечного пункта назначения.


«Какая тайна?»


Это немного расплывчато, сэр. Судя по всему, она направляется в Бейрут, но это ее первая поездка из Черного моря за несколько месяцев, и я полагаю, что посольство обеспокоено тем, что сейчас немцы контролируют Румынию ».


'Я понимаю. Это довольно деликатно - мы до сих пор не объявили войну Румынии. Вы предлагаете присмотреть за ней? Чтобы убедиться, что она направляется в Ливан?


Браун выглянул в окно, где в лучах утреннего солнца искрилась белая пристань, рука которой примыкала к бассейну с ярко-голубой водой, где стояли на якоре военные корабли. Транспорт, направлявшийся в Грецию, шел сразу за стеной пристани, плывя на северо-запад, оставляя за собой чистый белый след на синем. «Это единственное судно в этом районе, которое имеет самое отдаленное отношение к державам Оси - и пока мы понятия не имеем, что он несет».


«Скорее всего, собираю, а не несу - пытаюсь подобрать груз до того, как в конечном итоге будет объявлена война, и мы сможем наброситься на нее. Вы знаете, что мы очень напряжены, Браун.


«Я думал о« Дерзком », сэр. Она патрулирует турецкое побережье и может перехватить «Рупеску» вскоре после наступления темноты. Я не думаю о том, чтобы сесть на нее, но было бы интересно узнать ее реакцию, когда британский эсминец приближается.


- Тогда пошли Уиллоби сообщение. И еще один по радио в Стамбул. К нам уже поступили две просьбы от этих ворчливых дипломатов. Старший офицер посмотрел на настенные часы. 7.30 утра. Да, Уиллоби появится уже после наступления темноты.


В ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЕ


Суббота, 22:00


Напряжение на борту «Гидры» медленно нарастало, напряжение, которое, казалось, воспроизводилось ровным стуком ее пульсирующих двигателей, когда она покинула Дарданеллы и двинулась далеко в открытое Эгейское море. К ночи она была на полпути между турецким и греческим побережьями, проплывая через моря, которые начинали свертываться. Напряжение росло из-за мелких бессмысленных инцидентов. Встреча в дверном проеме между Прентисом и приземистым темноволосым немцем Фольбером, когда последний начал протискиваться первым, а затем передумал, предлагая предварительный доступ Прентису. Эпизод за ужином, когда из бутылки выскочила пробка, как пистолетный выстрел, и на несколько секунд компания замерзла. Осторожность, с которой пассажиры разных национальностей повернули в другую сторону, когда увидели, что кто-то идет им навстречу.


«Это уже не так уж и смешно, - раздраженно заметил Прентис за обедом. «Посмотрите, как они сидят - как гроб на похоронах».


«Они бы повеселились на похоронах - во всяком случае, потом», - заметил Форд. «Как будто они ждут, чтобы что-то случилось». Все остальные заняли столик себе. Макомбер, Ганеман, Фольбер и Грапос - все сидели в полной изоляции с пустыми столами между ними, в то время как каждый ел и пил, как если бы он был единственным человеком в комнате, стараясь не издавать ни звука, за исключением случайного звона столовых приборов. Даже прибывший позже капитан Нопагос не смог помочь. Ке вкратце объяснил это Прентису на своем осторожном английском, посещая по очереди каждый стол, прежде чем занять свой собственный.


- Это сложно, мистер Прентис, вы понимаете, что на борту британцы и немцы.


- Боитесь шумихи? - добродушно поинтересовалась Прентис.


- Ром… гной?


«Битва, бой». Прентис разыграл кулаки, радуясь возможности дернуть кого-нибудь за ногу, но затем смягчился, увидев печальное выражение лица грека. «Не волнуйся, у нас все будет хорошо. Но держу пари, ты будешь чертовски рад высадить эту землю утром в Катыре.


«Безопасное прибытие в порт - всегда счастливое время», - двусмысленно ответил Нопагос и ушел к своему уединенному столу.


Когда обед был закончен, один пассажир, Макомбер, задержался в комнате еще долго после того, как остальные ушли, курил сигару и пил кофе из котелка, предоставленного управляющим после того, как убрал со стола. Как и салон, столовая была обшита панелями, а маленькие золотые занавески все еще были задернуты из иллюминаторов. Время от времени он выглядывал из ближайшего окна, из которого открывался вид на залитое лунным светом море на северо-востоке, море, которое теперь перестало дрожать от небольших волн и уже создавало массивные волны, которые поднимались к судну с покрытым пеной верхом. гребни. Столовая начала тяжело раскачиваться, и шотландец раздвинул ноги пошире, чтобы противостоять движению, когда деревянные изделия зловеще скрипнули, горизонт за иллюминатором исчез из поля зрения, а затем снова вылез в поле зрения. Четвертый немец, Шнелл, все еще не появился, и Макомбер сказал об этом стюарду, когда принес лишний кофейник. «Возможно, он мертв, - сказал он с грубым юмором, - он может быть всем, что мы о нем видели».


«Ему подали обед в его каюте, - заметил стюард, - и он хотел приготовить термос с кофе на ночь. Наверное, в море он плохо спит ».


«Он не откажется, если он выпьет из этого весь термос», - ответил Макомбер. Кофе был турецким, и перспектива его употребления в таких количествах предполагала, что у него металлический желудок и полная неспособность уснуть.


«Иногда у нас такие пассажиры», - продолжал стюард. «Они просто не любят общаться с незнакомцами. Этот человек такой - он был в туалете, когда подали обед, как будто даже не хотел видеть управляющего. Думаю, он австриец, - добавил он.


'Действительно? Почему ты это сказал?'


- На его большом чемодане есть таблички из венского отеля «Захер». Стюард думает, что он проводит много времени, сидя у иллюминатора, глядя на море - у стола рядом с его наручными часами был открыт бинокль. Позвоните мне, сэр, если хотите чего-нибудь еще. Оставшись один, Макомбер выпил две чашки жидкости с сильным вкусом, размышляя о невидимом герре Шнелле. Было десять часов, когда он вышел из заброшенной столовой, чтобы совершить последний тур по судну, и в этот час Гидра ощущала себя кораблем-призраком, одним из тех призрачных судов, которые плывут по морским путям мир и воспринимаются только как мираж в ночи. Когда он спустился по скрипучей лестнице и пошел дальше, вокруг никого не было. пустой трап на палубе с пассажирскими каютами. Он сознательно выбрал эту лестницу, и его ботинки на резиновой подошве не издавали ни звука, когда он остановился у первой каюты, которую занимал австриец. В первой каюте было тихо, но в верхней половине закрытой двери виднелись узкие полосы света. Он не пытался заглянуть сквозь жалюзи - он проверил эту возможность с дверью своей каюты ранее вечером - но очевидно, что таинственный Шнелл все еще был спрятан в его собственных каютах. Возможно, он не проснулся, думал Макомбер, стоя неподвижно, потому что человек, проводящий часы в одной маленькой комнате, скорее всего, станет сонным и заснет с включенным светом.


Следующая каюта была беспроводной комнатой. Здесь, вместо того, чтобы остановиться, Макомбер медленно прошел мимо, глядя через приоткрытую дверь - греческий радист читает газету, когда одна рука тянется за сэндвичем. Пока все казалось нормальным, совершенно нормальным, но шотландец не мог избавиться от чувства растущего беспокойства. Следующая каюта была в темноте. Фольбера. Немец, похожий на владельца небольшого бизнеса или сотрудника гестапо. Часто эти два типа легко перепутать. В третьей каюте все еще горел свет, и из-за закрытой двери доносились слабые звуки танцевальной музыки. Г-н Ганеман был настроен на Radio Deutschland, возможно, чувствуя небольшую тоску по дому на борту этого качающегося парома посреди Эгейского моря. Свет горел и в соседней каюте, временном жилище двух британцев. Макомбер остановился снаружи, а затем неуклонно пошел дальше, поскольку бормотание голосов внезапно стихло. Когда за ним открылась дверь каюты, он постарался не обернуться. Интересная мысль пришла ему в голову: действительно ли Волбер спал в этой затемненной хижине или где-то еще, умышленно создав впечатление, что спал на ночь? Он молча миновал свою затемненную хижину и начал подниматься по лестнице на другом конце трапа. Судно неуклонно шло на запад, и когда он открыл дверь наверху, он повернулся к корме, сознательно взяв себя в руки и расправив плечи, когда стон ветра приобрел более высокую ноту, скребя его лицо своим ледяным порывом. Макомбер испытал на себе ветер с равнин Венгрии, ветер, который дул прямо из глубин далекой Сибири, но когда он захлопнул дверь, он подумал, что никогда не чувствовал более пронизывающего холода.


Колода была пуста. Никаких следов Вольбера. Но лодка все еще была там, судно, которое он видел в иллюминатор со своего обеденного стола. Она двигалась курсом, параллельным «Гидре», преодолевая поднимающееся море, примерно в трех километрах вправо. Палуба поднималась достаточно высоко, чтобы он мог держаться за поручень, пока он пробирался к корме, мышцы его лица были напряжены, а не из-за резкого ветра, обледеневшего его кожу. Вытащив свой монокулярный бокал, который был достаточно мал, чтобы его можно было спрятать в ладони, он оглянулся на палубу. Спасательные шлюпки, снег таял и ушел днем, медленно покачивались на шлюпбалках, воспроизводя движение моря. Тонкая струйка дыма вылетела из воронки «Гидры», была подхвачена ветром и брошена в спираль. Нигде не было никаких признаков жизни. Он нацелил свой стакан, увидел другой корабль как пятно, которое слилось в один длинный светящийся червь, сфокусировался, вывел огни вперед как отдельные иллюминаторы, заметил белую воронку и неопознанный флаг, который сорвался с мачты. Возможно, с минуту он стоял неподвижно, одна часть его разума была сосредоточена на линзе, другая часть была настороже на малейший звук, который мог бы предупредить его, что он больше не один на этой пустой палубе, звук, который мог бы предупредить его о покушении. своей жизни он боялся с тех пор, как поднялся на борт. Затем он закрыл стакан, сунул его в карман и еще раз посмотрел на часы. 10.10 вечера. Да, это был «Рупеску», судно, которое взбесилось, как только «Гидра» приготовилась покинуть Золотой Рог. Сгорбившись от ветра, он пошел обратно по неустойчивой палубе и погрузился в тепло, которое встретило его, как только он открыл дверь. В своей каюте он снял шляпу и пальто, закурил новую сигару, поставил «Люгер» под рукой и устроился ждать. Убийцы часто предпочитали действовать ночью.


«Это был большой немец», - сказал Форд, закрывая дверь кабины и снова запирая ее. «Я поймал его на лестнице в дальнем конце - на нем все еще были пальто и шляпа, и он поднимался на палубу. Мне это не нравится ».


- Что не нравится? Прентис убрал руку с подушки, скрывавшей его «Уэбли». 455, и начал изучать карты терпения, разложенные на его койке.


«Ощущение этой старой ванны - эти Джерри на борту и не разговаривают друг с другом. Они приехали из одной страны и не сказали друг другу проклятого слова из того, что я видел ».


«Возможно, они замаскированные англичане - это объяснило бы отказ от братания». Он взял карту и положил ее поверх другой. - Видите ли, формально не был представлен.


Форд закурил последнюю из своих армейских сигарет, которые он мог выкурить, только когда они были одни, и начал стучать каблуком по дереву, когда сел на свою койку. Прентис поднял голову и многозначительно смотрел на стучащую пятку, пока Форд не прекратил шум, а затем вернулся к своей игре. «Ты всегда можешь получить кипу», - с надеждой предложил он.


«Не мог уснуть и подмигнуть», - решительно сказал ему старший сержант. «Только не с теми Джерри на борту, которые ползают по магазину, когда им уже давно пора спать». Он встал и подошел к иллюминатору, рывком отдернув занавеску. - Этот корабль тоже все еще там. Интересно, почему он так близко к нам?


Прентис бросил карточку и быстро закурил турецкую сигарету, наблюдая за сержантом, который продолжал смотреть в иллюминатор через рукава рубашки. - Форд, есть такие штуки, которые называются морскими путями. Суда обязаны следовать им. Если вы когда-либо пересекали Ла-Манш, вы увидите довольно много кораблей недалеко друг от друга на всем пути. Я действительно думаю, что турецкая еда, должно быть, причинила вам вред - обычно вы не так нервничаете, как это.


Форд отвернулся от иллюминатора и снова закрыл занавеску. - И я обычно не путешествую на лодке с грузом Джерри в компании. Происходит что-то странное - я это чувствую ».


«Три Джерри…» - начал было указывать Прентис.


«Четыре! Есть еще один, о котором капитан упомянул нам ранее в тот же день, - тот, который никогда не выходит из своей каюты в конце трапа.


«Хорошо, четыре! Но вряд ли целая куча Джерри - это звучит так, будто на борту их целая группа. Что четверо из них могут делать на борту греческого парома в центре Эгейского моря, который, когда я в последний раз слышал о нем, контролируется Королевским флотом? Если ты так и продолжишь, Форд, - продолжил он с озорной ухмылкой, - ты попадешь в лазарет, где какой-нибудь МО спрашивает тебя, что пугало тебя в колыбели! Итак, как вы ожидаете, что я выпущу эту игру, если вы упорствуете в том, чтобы бить ногой и смотреть в иллюминаторы, как если бы вы ожидали, что в любой момент прибудет целая немецкая армия? »


'Извините. Наверное, это та последняя еда, которую мы ели в Стамбуле. Опять что это было за блюдо?


- Жареный октрангель, - рассеянно сказал Прентис, обращая внимание на карты. «Это детеныш осьминога. Отличный деликатес ». Он не поднял глаз, чтобы увидеть лицо Форда, но через несколько минут он снова осознал беспокойные движения сержанта и, взглянув вверх, увидел, что тот надевает пальто поверх куртки.


«Почувствуйте себя глотком свежего воздуха», - объяснил Форд. - Не возражаете, а?


- Да, думаю, - резко сказал лейтенант. «Самостоятельно выходить на улицу - не очень хорошая идея».


Глаза Форда заблестели, когда он бросил пальто на свою койку. - Значит, тебе это тоже не очень нравится?


«Я просто не думаю, что для нас слишком разумно расставаться в такое время ночи. Там!' Он бросил карту в небольшую стопку. «Видишь ли, выходит». Прентис мрачно улыбался про себя, продолжая играть: Форд выкурил его там. Нет, его не совсем устраивала ситуация на борту этого парома, но он не видел смысла тревожить старшего сержанта на данном этапе. Прентис был человеком, который, несмотря на свою внешнюю экстравертность, предпочитал держать свои страхи при себе. Те немцы, которые беспокоили Форда, могли, конечно, быть шпионами, и если бы они были таковыми, они выбрали правильное место, чтобы прибыть - стратегически важный полуостров Зервос. Разыгрывая свою игру, Прентис думал о военной конференции, на которой он присутствовал в Афинах незадолго до отъезда в Турцию, конференции, на которой он присутствовал, потому что был затронут вопрос связи. Теперь он слышал отрывистый голос полковника Уилсона, который автоматически вставлял новую карточку.


«Это тот самый дьявол, - сказал Уилсон, - чтобы получить разрешение отправить некоторых из наших парней на гору Зервос. Ответственный чиновник военного министерства Греции говорит, что Зервос находится в семидесяти милях от болгарской границы, и в любом случае полуостров находится под командованием греческой армии в Македонии. Он просто не допустит нас там ».


«Даже не послать небольшой отряд для создания наблюдательного пункта?» Прентис рискнул. «Насколько я понимаю, монастырь под вершиной ясно смотрит через залив на прибрежную дорогу, по которой наши припасы поднимаются до линии Алкиамон».


«Вы правильно поняли», - твердо сказал ему Уилсон. «Но монастырь кажется камнем преткновения. Судя по всему, в течение многих лет весь полуостров был монастырским святилищем, и вам нужно разрешение правительства даже для того, чтобы приземлиться там. Они не дадут один из них женщине - единственные женщины, которым разрешено находиться в этом районе, - это жены и родственники рыбаков, которые там живут… - Он замолчал, его лицо было ледяным, пока рябь смеха не утихла. Возможно, он казался излишне возмущенным по этому поводу. «Суть в том, что этот греческий чиновник практически предполагает, что мы нарушим что-то священное, послав несколько войск…»


- Вы ему верите? Прентис вмешался тихо, никогда не оглядываясь назад, когда его интерес пробудился. Прежде чем Уилсон ответил на этот вопрос, последовала неловкая пауза. Считалось, что лишь крошечная часть греческого населения втайне питает симпатии к нацистам, но опасались, что один или два из этих нежелательных дворян могут занять ключевые посты в греческом правительстве.


«Мы можем только верить его словам», - наконец ответил Уилсон. «Но то, что заставляет дрожать наш штаб по планированию, - это мысль о том, что немецкие войска захватят этот монастырь. Он расположен на высоте почти три тысячи футов на южной оконечности полуострова и имеет прекрасный вид на эту жизненно важную прибрежную дорогу. И это еще не все. Там какая-то ненормальная погода, что означает, что вершина горы Зервос почти всегда безоблачной - так что вы получаете непрерывный вид на эту дорогу, даже когда в нескольких милях видимость ноль. Наблюдательный пункт Джерри там поставил бы нас в настоящую марихуану ».


Впоследствии майор Королевской артиллерии еще больше просвещал Прентиса: за верхом залива ряд холмов образовывал естественную линию обороны, но если Вермахт атакует и сможет разместить тяжелые орудия на нижних склонах, они могут обрушить сокрушительный огонь. на прибрежной дороге из-за гребней холмов - при условии, что на горе Зервос будет наблюдательный пункт, который мог бы определить направление падения бомбардировок. В конце майор сказал, что, если бы немцы когда-либо поставили союзников в такое положение, это было бы чуть ли не бойней *.


Прентис бросил еще одну карту на место и вздохнул, когда Гидра снова наклонилась, медленным, преднамеренным перекатом, как будто она вращалась вокруг оси. Находясь в Турции, он почти забыл об этой конференции, ни на мгновение не поверив, что когда-нибудь увидит Зервос, а здесь он находился менее чем в восьми часах плавания от этого темного полуострова. И почему, черт возьми, корабли всегда должны уходить почти на рассвете и приходить куда-то еще в этот Богом забытый час? Закончив игру, он начал тасовать карты, не зная, стоит ли играть снова. * Позже во время войны такая же угроза материализовалась в Монте-Кассино, где немецкий наблюдательный пункт сообщал артиллеристам обо всех передвижениях союзных войск.


Потом он перестал возиться. Форд снова стоял у иллюминатора, занавеска была задернута, и было что-то в его манере, что привлекло внимание Прентиса. 'Как дела?' он спросил.


«Это корабль - он чертовски близко подходит, что бы вы ни говорили о морских путях».


Прентис быстро встал и подошел к иллюминатору. Неизвестное судно теперь шло параллельным курсом менее чем в четверти мили от корпуса «Гидры», и даже когда он смотрел, разрыв, казалось, сужался. «Она чертовски близка», - согласился он и почувствовал легкое покалывание в коротких волосках на затылке. Он еще немного поглядел, чтобы убедиться, что корабль не просто проходит мимо них, затем принял решение. «Я думаю, нам лучше нанести нашему другу, капитану Нопагосу, небольшой визит…» Он замолчал на полуслове. 'Что это было?'


«Похоже, что кто-то упал в коридоре - я думаю, он врезался в нашу дверь…»


«Лучше увидеть - и посмотреть!» Прентис бросил колоду карт на свою койку, сел и лениво положил руку на койку рядом с подушкой, на которой скрывался Уэбли. Он выглядел полусонным, наблюдая за Фордом, который подошел к запертой двери. Форд заколебался, прислушался, затем услышал стон и шаркающий звук. Он отпер дверь, осторожно ее приоткрыл.


Греческий стюард, присматривавший за каютами, лежал лицом вниз в трапе, его тело извивалось, когда он издавал легкий стон. Форд посмотрел в обе стороны по коридору и увидел, что он пуст. Гидра двигалась по сильной волне, медленно покачиваясь, когда море поднимало и опускало ее. Он быстро наклонился и заметил, что руки мужчины были под ним, как будто прижатые к его животу. Насколько он мог видеть, не было никаких следов ранения - бедняга, должно быть, заболел, когда шел по трапу. Он оглянулся в каюту и позвал Прентиса.


«Это стюард. Я думаю, у него был приступ или что-то в этом роде. Я лучше пойду и найду кого-нибудь ...


«Подожди минутку!» Нервы Прентиса были на пределе, и его мысли метались, когда он осознавал последствия этого неожиданного инцидента. Уход Форд за помощью означал, что они были разлучены, а это могло быть опасно. Происходило что-то странное, действительно очень странное. «Нет, не делай этого», - быстро сказал он Форду. «Мы можем привести его сюда? Давайте сначала взглянем на него. Он вышел на трап, чтобы подать Форду руку, наклонился, чтобы поднять стюарда за плечи, а сержант взял за ноги. Они стояли в этом положении, все еще в проходе с заложенными руками, когда дверь каюты рядом с ними распахнулась и вышел Ганеман. На уровне пояса он держал немецкий пистолет-пулемет, оружие было направлено в грудь Форда, когда он говорил по-английски.


«Положите греческий и поднимите руки. Будь осторожен! Если я выстрелю, погибнет и грек ».


Они осторожно положили стюарда на пол, и когда он достиг пола, его руки и ноги начали ковыряться более реалистично. Его лицо повернулось, и Прентис увидел, что он застыл от страха, его цвет лица был белее, чем куртка, которую он носил. Вместе с Фордом он поднял руку и медленно повернулся, когда встал, чтобы посмотреть в коридор, где он мельком увидел сквозь полузакрытую дверь беспроводной комнаты. Радист все еще сидел перед своим сиденьем, но теперь его руки были связаны за затылок, а затем обзор закрылся, когда вышел Волбер с пистолетом Люгера.


«Посмотри на стену!» - отрезал Ганеман. «И не двигайся». Они стояли лицом к стене, и Прентис почувствовал, как быстрые руки Волбера поглаживают его одежду и исследуют его тело в поисках спрятанного оружия. Шок от ограбления уже прошел, и разум Прентиса холодно искал способ расстроить врага, который решил продолжить войну на нейтральной территории. Когда Ганеман отдал приказ, греческий стюард встал и повернулся лицом к стене. Немец дал четкие и контролируемые инструкции, в которых Прентис предупреждал, что любое противодействие должно быть быстрым, неожиданным и полностью эффективным. - А теперь заходите в каюту. Быстро!' Прентис без колебаний подчинился приказу. Фактически, он вошел внутрь так быстро, что Ганеман потерял равновесие, когда лейтенант вырвался в открытый дверной проем, зацепился правой пяткой за панель и ударил немцу по лицу. Его инстинктивным желанием было нырнуть за револьвером под подушку, но, зная, что у него не было времени, он подпрыгнул к стене, когда дверь снова распахнулась. Ганеман прыгнул в комнату, буквально прыгнул через дверной проем, обернувшись, увидев Прентиса на долю секунды позже. Лейтенант схватил пистолет-пулемет за ствол и злобно повернул дуло вбок, все еще держась за него, затем резко дернул его назад за немца, который ожидал, что он оттащит пистолет от себя. Дуло все еще было бесполезно нацелено на внешнюю стену. Продолжая рывок назад, Прентис почувствовал, как оружие высвободилось, и в ту же секунду почувствовал, как его ноги проскользнули под ним. Он перевернулся на затылке, все еще сжимая оружие, когда тучи головокружения затуманили его мозг, и он видел только тени сквозь туман. Он все еще пробирался сквозь туман, постепенно видя, как они проясняются, когда что-то твердое и тяжелое ударило его в бок. Ганеман только что ударил его ногой. Когда он пришел в себя, немец стоял над ним, направив пистолет-пулемет в центр его груди. В дверном проеме стоял мрачно молчаливый Форд, направив «люгер» Волбера ему в живот.


'Вставать!' - яростно сказал Ганеман, пятясь, когда Прентис, недоумевая, какого черта он все еще жив, с болью вскочил на ноги. Это было не слишком умно. Он чувствовал, что затылок раскололся надвое, и железный молоток стучал по щели. Он сделал несколько глотков воздуха, пытаясь услышать, что говорит Ганеман. «У стены. Быстро!' Слегка пошатываясь, Прентис подошел к внешней стене и прислонился к ней, где через мгновение к нему присоединился Форд. Волбер вышел из кабины, закрыв за собой дверь. Все произошло так быстро, что он все еще гадал, какого черта они надеялись достичь, все еще страдал от частичного шока. Рядом с ним Форд пристально смотрел на немца, ожидая, что он сделает хотя бы одну маленькую ошибку. Проблема заключалась в том, что он не выглядел как человек, который повторял свои ошибки - позволив Прентису вырваться на свободу, он пришел в состояние полной бдительности, и, хотя он охранял двоих мужчин в одиночку, он отступил достаточно далеко, чтобы дать своему пистолету выстрел. хорошее поле огня. Одна короткая очередь убьет их обоих: Форд, как эксперт по оружию и взрывчатым веществам, не питал иллюзий по этому поводу.


- Почему вы на борту этого корабля, лейтенант Прентис? - спросил Ганеман.


Прентис взглянул на стол, на котором Волбер оставил бумаги и расчетную книжку, которые он извлек из их карманов, ища в них оружие. Ганеман, должно быть, смотрел на них, когда выходил из тумана. Он не спешил с ответом - время было фактором, который немец явно ценил, как если бы он следил за тщательно разработанным расписанием, и Прентис уловил нотку беспокойства за вопросом, так что его ответ был намеренно отрицательным. познавательный. «Чтобы поехать из Стамбула в Зервос», - сказал он. На ужасную секунду он подумал, что совершил роковую ошибку. Палец Ганемана сжал спусковой крючок, и Прентис приготовился к рвущейся очереди, но немец восстановил контроль и. неприятно улыбнулся.


«Это я понял! Лейтенант Прентис, прежде чем выстрелить сержанту Форду в живот, я задам вопрос еще раз. Почему вы путешествуете именно на этом корабле именно в эту ночь? Вы понимаете? Хороший.'


Прентис обнаружил, что он сильно потел на ладонях и под мышками. Он не имел ни малейшего представления о том, о чем говорил Ганеман, но сомневался, сможет ли он убедить немца в этом. Его мозг закружился, когда он отчаянно искал слова, которые могли бы наполовину удовлетворить их допрашивающего, и с огромным усилием он сумел ужасно улыбнуться, пытаясь снизить температуру, пока не стало слишком поздно. - Как я понимаю, вы в немецкой армии? Впервые Ганеман проявил некоторую неуверенность, и Прентис быстро воспользовался своим крошечным преимуществом. - Тогда вы узнаете, что в соответствии с Женевской конвенцией все, что мы должны вам сообщить, - это имя, звание и номер. У вас уже есть те, что на столе.


Переключение разговора на эту тему было непростой игрой, но Прентис рассчитывал, что подготовка немца заставит его остановиться, охладит его гнев и снова обретет контроль. К своему огромному облегчению, он увидел, как дуло пистолета-пулемета повернулось к точке между ним и Фордом, откуда можно было стрелять в любом направлении. Немец хотя бы временно восстановил равновесие. Прентис теперь оценил Ганемана как высококвалифицированного человека, который обычно сдерживал свои эмоции ледяной властью, но также иногда, в состоянии ярости, терял эту хватку и приходил в ярость. Они только что были свидетелями такого случая, когда их жизнь дрожала на грани.


«Что вы делали в Турции?» - внезапно спросил Ганеман.


Пытаюсь причалить домой в Афины. Быстрый язык Прентиса продолжал греметь. «А гражданскую одежду нам одолжили турки. Наш корабль подорвался на мине у турецкого побережья два дня назад, и нас вытащили из моря скорее мертвыми, чем живыми. Мы были единственными выжившими - и не спрашивайте меня, как называется корабль или сколько на нем было кораблей, потому что вы бы тоже не ответили, если бы я держал пистолет. И не спрашивайте меня, почему турки не интернировали нас, потому что я не знаю - за исключением того, что они казались чертовски рады избавиться от нас в кратчайшие сроки. Они бы отправили нас на обычное сообщение Стамбул-Афины, но оно было отменено в последнюю минуту, поэтому нас поспешно посадили на этот паром. Они сказали, что это первый доступный корабль - вот и все ».


Это была длинная речь, и он надеялся, что она удовлетворила Ганемана в единственном вопросе, который, казалось, беспокоил его - почему они на «Гидре»? Теперь в глазах немца промелькнул намек на уважение, и Прентис решил довести дело до конца, забыв, что всегда неправильно переусердствовать с хорошим.


«Итак, мы сейчас ваши военнопленные, - продолжил Прентис, - но не забывайте, что Королевский флот контролирует Эгейское море. Если поблизости окажется британский эсминец, через несколько часов вы можете обнаружить, что я держу это орудие, так что давайте откажемся от угроз ».


- Здесь поблизости есть британский эсминец? Дуло пистолета было направлено прямо в грудь Прентиса, и нотка холодной ярости вернулась в голос немца. 'Вы знаете это?' Эти слова были обвинением, и мускулы челюсти Ганемана напряглись от напряжения, напряжение, которое мгновенно передалось двум мужчинам, стоявшим спиной к стене. Кончик дула пистолета задрожал, внешние признаки нервной вибрации скапливались внутри человека, держащего оружие. Христос! Прентис подумал: «Мы нервничаем от перестрелки». Где, черт возьми, я ошибся? Он говорил осторожно, но быстро, его глаза были прикованы к Ганеману, когда он пытался оценить эффект своих слов, пока он говорил. «Я не думаю о каком-то конкретном эсминце - я служу в армии, а не во флоте - вы это знаете. Но эти моря постоянно патрулируются, так что это просто вопрос удачи - вашей или нашей ». Он заткнулся, надеясь на лучшее, решив не переусердствовать во второй раз. Его рубашка прилипала к мокрой спине, и он не осмеливался смотреть на Форда на случай, если Ганеман подумал, что он передает сигнал. Это становилось кошмаром, и у него было ужасное предчувствие, что они, возможно, не переживут этого.


Повернитесь и лягте на пол - руки вытяните до упора ».


Неожиданный приказ вывел Прентиса из равновесия; невозможно было угнаться за этим немцем из-за его быстрой смены настроения, но, по крайней мере, больше не должно было быть таких вопросов, вызывающих тревогу. Он стоял на коленях, когда уловил смысл приказа, краем глаза увидел порочную дугу приклада пистолета-пулемета, падающую на голову бедного Форда, и когда сержант без сознания рухнул на пол, он повернулся, чтобы ругаться на немца. Дуло было нацелено прямо ему в грудь. Прентис подчинился новому приказу смотреть в стену, когда на его нежную кожу головы упала тонна груза. Яркая вспышка света вспыхнула перед его глазами, а затем исчезла в потоке тьмы, захлестнувшей его.


Дуло винтовки было прижато к лицу Макомберу, когда он открыл дверь кабины в ответ на настойчивый стук, и угроза сопровождалась извинениями на немецком языке. - Вы должны оставаться в своей каюте до дальнейших распоряжений, герр Дитрих. Мне жаль…'


"Чьи заказы?" Макомбер стоял, заложив руку за спину, его манеры были резкими, и вид оружия его не впечатлил. На мгновение показалось, что он оттолкнет Волбера, войдя прямо в него. Немец остановился, не зная, как справиться с этой агрессивной реакцией, но Ганеман, стоявший рядом с автоматом в руках, был не растерялся.


«По приказу Вермахта!»


Макомбер смотрел мимо Вольбера, не обращая внимания на приземистого мужчину, мрачно смотрящего на Ганемана. Снова казалось, что он оттолкнет ствол винтовки в сторону, и Ганеман инстинктивно поднял свое оружие. - Этого недостаточно, - тевтонски пророкотал Макомбер. - Имя офицера, пожалуйста. Он мог быть полковником, обращающимся к подчиненному.


«Лейтенант Ганеманн, Альпенкорпс». Немец ответил автоматически и почувствовал рефлекс щелкнуть каблуками, чтобы подойти к нему, но вовремя воздержался. Теперь он был в ярости от собственного ответа, но было что-то в пассажирке, что он нашел пугающим, вид власти, который беспокоил. «Ты останешься в своей каюте», - рявкнул он. 'Понимаешь? Любой, кого без разрешения найдут за пределами своей каюты, будет застрелен! Сразу же он заговорил, у него возникли сомнения, и стальной взгляд Макомбера не обнадежил. Кем он мог быть, черт возьми? - Лейтенант Ганеман? - медленно повторил Макомбер, и в его голосе прозвучала неловкая насмешка. «Думаю, я смогу вспомнить это на потом!»


Ганеман настаивал, но более тихо. «Пожалуйста, отдайте моему сержанту ключ от вашей каюты, чтобы ее можно было запереть снаружи».


Макомбер задумчиво смотрел на Ганемана еще мгновение, затем повернулся на каблуке так, чтобы дверь каюты скрывала часть его тела, он сунул «Люгер» обратно в карман пальто и снова вошел в каюту, игнорируя запрос ключа. С Волбером он мог бы справиться, но лейтенантский пистолет-пулемет - совсем другое дело. С недовольным бормотанием Ганеман прошел вперед, сам вынул ключ и запер дверь снаружи. Шотландец выпрямился от разложенной на столе газеты с мрачным выражением лица. Это было даже хуже, чем он предполагал: они захватили весь корабль.


Первой его реакцией, открыв дверь, было то, что убийцы пришли за ним ... Это мимолетное впечатление сменилось откровением, что они совсем не заинтересованы в нем, что идет крупная операция Вермахта, удар столь же дерзкий, как и операция. Норвежская кампания *. Он стоял и слушал, склонив голову набок. Да, он был прав - двигатели «Гидры» тормозили. Конечно, для рандеву в море. Они должны были взять под контроль машинное отделение на более раннем этапе, и теперь они будут командовать мостом. Эффективная операция, спланированная с обычной тщательностью и вниманием к деталям, включая доставку на борт герра Шнелла и его огромного багажника с оружием. Вытащив дымящуюся сигару из пепельницы, он выключил свет и с помощью фонарика пробрался через каюту к иллюминатору.


Двигатели «Гидры» почти остановились, а «Рупеску» был так близко, что столкновение казалось вероятным. Стоя у иллюминатора без всяких попыток спрятаться, его сигара светилась для всех, кто хотел ее увидеть, он наблюдал за переброской немецких войск с румынского судна на греческий паром. Солдаты в спасательных жилетах справлялись с сильной волной - если бы они прибыли позже или если бы погода ухудшилась раньше, операция могла бы оказаться невозможной. «Снова немцам удача, - с горечью подумал Макомбер, - как удача с чудесной погодой над Францией в 1940 году. Без удачи далеко не уедешь», - думал он, наблюдая, как в море спускают лодку с войсками. На борту, должно быть, было почти двадцать человек, и он молился о несчастном случае, поскольку судно почти перевернулось, когда волны поднялись, чтобы встретить его, но в последний момент кто-то освободил веревки, и лодка пошла по естественной кривизне моря. Военнослужащие в форме носили мягкие фуражки с большим острием и были сильно нагружены снаряжением. Альпенкорпс. Подразделение элитных горных войск, завоевавших Норвегию, людей, обученных сражаться в ужасных условиях, таких как полуостров Зервос.


Некоторое время он оставался стоять там, его тело теперь полностью привыкло к колебаниям корабля под широко расставленными ногами, и за это время он насчитал более двухсот человек, переведенных на греческий паром. Более чем достаточно, чтобы взять Зервос, при условии, что в ближайшем будущем они получат тяжелое подкрепление. * Норвегия была захвачена очевидно невиновными торговыми судами с немецкими войсками, которые плыли вдоль норвежского побережья в пределах досягаемости ничего не подозревающих Королевских ВМС.


В конце концов, если только союзники не высадили свои войска на берег полуострова, единственными людьми, которые стояли у них на пути, были горстка монахов в монастыре и несколько рыбаков в Катыре. Даже когда передача была завершена, когда лодка, на которой, насколько Макомбер мог разобрать, экипаж «Рупеску», преодолела узкий переход, он все еще ждал у иллюминатора, пока двигатели «Гидры» начали трепетать. .


Паром возобновил прерванное плавание, удаляясь и оставляя румынское судно позади, как пустую тушу, когда Макомбер открыл иллюминатор и высунул голову в стихию. Нарастающая сила острого, как лезвие лезвия, ветра заставляла его замерзнуть лицо, когда он наблюдал, как «Рупеску» медленно оседает в нарастающей волнении моря. Они выключили все огни перед тем, как покинуть ее, но в свете луны он увидел, как ее луки затоплены, вьющиеся волны затопляют ее палубы, заболоченный вал обреченного судна. Морские краны, конечно, были открыты. Он все еще выглядывал из иллюминатора, когда ее надстройка исчезла под вздымающимися волнами, оставив на короткое время только белую воронку, вздыбившуюся вверх, как какой-то странный маяк посреди Эгейского моря. Потом он тоже затонул, и не осталось никаких следов, что Рупеску когда-либо существовал.


Макомбер отвернулся, закрыл иллюминатор, включил свет в кабине и стал хлопать руками по телу, чтобы согреться. Присев на койку, он устоял перед роковым искушением вытянуть на ней ноги и закурил новую сигару. По-прежнему не было шанса уснуть, и казалось, что пройдет немало времени, прежде чем он осмелится закрыть глаза. Время простоя у иллюминатора ужасно утомило его конечности, но его растущая ярость и ночной морской воздух сделали его более настороженным, и теперь, когда он курил, гнев помогал ему думать. Все его нетерпеливые ожидания возвращения в мирную гавань временно покинули его, покинули его при первом взгляде на ту форму, которую он так хорошо знал. Он должен был что-то сделать, чтобы нарушить расписание, тщательно продуманный план, над которым они работали, потому что они были плохими импровизаторами и плохо реагировали, когда что-то пошло не так. Его главная надежда заключалась в том, чтобы упорствовать в своем олицетворении, вывести их из равновесия с самого начала, получить свободу передвижения по кораблю. Он встал, чтобы побороть сонливость, которую снова почувствовал, надел шляпу на голову, которая делала его еще более германским, и взглянул в зеркало умывальника. Не нужно принимать выражение мрачности: это уже было слишком очевидно. - Вы Дитрих, - мягко сказал он, - так что отныне забудьте, что парень по имени Макомбер когда-либо существовал. И им придется поддерживать радиомолчание, чтобы ничего не проверить. Важна первая встреча. Вы Дитрих, доктор Ричард Дитрих. Он снова сел в кресло, нетерпеливо ожидая первого столкновения, и когда за ним подошли, было уже около полуночи.


ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Суббота, полночь


Удерживая пистолет-пулемет под мышкой, лейтенант Ганеман, теперь одетый в форму Альпенкорпса, отпер дверь, повернул ручку и открыл ее ногой. Дитрих сидел за столиком, все еще в пальто и шляпе, вытянув ноги и скрестив щиколотки. Он курил свежую сигару, и грубое вторжение не подействовало на него, не повлияло на его расслабленную позу; скорее казалось, что он старался изо всех сил продемонстрировать свое скучающее безразличие. Дитрих скрестил руки. Он рассматривал Ганемана, как кусок плохо приготовленного мяса, затем перевел свое внимание на высокого человека с клювым носом, который быстро вошел вслед за лейтенантом. Поразительно выглядящий немец лет сорока, он держался очень прямо, пока его холодные голубые глаза изучали сидящего пассажира, а под своим штатским пальто, которое он носил распахнутым спереди, Дитрих увидел ботинки и униформу Альпенкорпуса.


«Это полковник Буркхардт», - резко сообщил ему Ганеман. Он сделал паузу, словно ожидая какой-то реакции. - Обычно люди стоят в присутствии полковника, - мрачно продолжал он.


«Скажи этому человеку уйти, чтобы мы могли поговорить». Дитрих обратился с предложением к Буркхардту, который с интересом смотрел на него сверху вниз. Пассажир не двинулся с места с тех пор, как вошел в кабину.


- Вы можете поговорить с нами обоими, - кратко начал Буркхардт. «Если только у вас нет очень веской причины, чтобы поговорить со мной наедине». Подобно Ганеману ранее, Буркхардт задавался вопросом, почему он отреагировал так, как не планировал. И все еще…


«То, что я хочу сказать, не для младших офицеров». Краткое дружелюбное настроение Дитриха быстро исчезло, и он мрачно посмотрел на полковника. «Я должен был подумать, что у тебя не так много времени, чтобы тратить впустую, так что мы продолжим с этим?»


Выражение лица Буркхардта никак не отреагировало, но внутри он почувствовал некоторую потерю равновесия - он собирался сказать почти то же самое, а теперь этот агрессивно выглядящий зверь опередил его. У него было странное чувство, что он сдает позиции, поэтому он решительно заговорил с лейтенантом. «Ганеман, у тебя есть обязанности. Оставь меня с этим человеком, пока я тебе не позвоню.


«Он может быть вооружен», - возразил Ганеман.


«Конечно, я вооружен», - быстро ответил Дитрих, предвкушая следующий вопрос Буркхардта. Человек ниже полковника Хайнца Буркхардта мог бы почувствовать раздражение, но полковник поднялся до командования элитным подразделением вермахта и неохотно ценил независимость. «Я собираюсь вытащить пистолет Люгера, - объяснил Дитрих, глядя на Ганемана, как если бы он сомневался в своей способности понимать простой немецкий, - так что будьте добры, держите себя - и свое оружие». Достав пистолет из кармана пиджака, он положил его на стол. «Между прочим, он полностью заряжен - я никогда не блефую, когда мне нужно использовать оружие, что, к счастью, случается редко». Прицел обычного пистолета - второстепенный момент - слегка усилил растущий интерес Буркхардта к огромному немецкому пассажиру. На мгновение Ганеман колебался, брать ли в руки пистолет, но внимание Дитриха было так явно сосредоточено на полковнике, настолько очевидно, что он больше не осознавал его присутствие, что он растерялся и взглянул на Буркхардта, ожидая указаний.


«Оставьте нас», - резко сказал ему полковник. «Я буду на мосту через несколько минут».


Дитрих подождал, пока дверь кабины закроется, а затем медленно встал. Действие поразило Буркхардта, который был шести футов ростом; он понял, что Дитрих тоже был высоким человеком, но теперь он мог видеть, что немецкий гражданский стоял на два-три дюйма выше него. Редко впечатленный телосложением другого человека, Буркхардт обнаружил, что его немного пугает грозная фигура, стоявшая перед ним с сгорбленными плечами и заложенными за широкую спину руками. Дитрих подождал секунду, затем сунул руку под пальто, вытащил что-то и бросил на стол. 'Мои документы, полковник


Буркхардт ».


С нарастающим раздражением Буркхард внимательно посмотрел на карточку, подняв глаза и обнаружив, что Дитрих смотрит на него без особого выражения. - Ясно, вы археолог, доктор Дитрих? Он не мог сдержать ровность своего голоса: он подозревал, что этот пассажир был кем-то важным из Берлина; это было единственное объяснение его высокомерного поведения.


«Посмотри на них внимательно», - грубо уговаривал его Дитрих. - Видите в них что-нибудь необычное?


'Нет!' Буркхардт ответил после второго прочтения, и теперь в его голосе послышался щелчок.


'Хороший!' Дитрих приподнял плечи и возвышался над полковником, продолжая с резким сарказмом. «Я ехал на греческом пароме, который в любой момент мог быть остановлен и обыскан британским эсминцем. При таких условиях вы действительно ожидаете, что я представлю им документы, подтверждающие, что я старший офицер абвера?


Буркхардт замер, и его сердце упало. Вот и объяснение властного отношения Дитриха с тех пор, как он вошел в каюту. Боже, абвер! Проклятая разведывательная организация невероятно влиятельного адмирала Канариса. Они никогда никому не говорили, что собираются делать - пока не сделают это. И они никогда никому не говорили, куда направляются, пока не были там и не вернулись в Берлин. Они не были ответственны ни перед кем, кроме хитрого старого адмирала, который начинал свою карьеру с военно-морской разведки и теперь подчинялся только самому фюреру. Абвер недолюбливал - а лучше всего боялись - все обычные разведывательные службы, потому что он жил своей собственной жизнью, но еще больше из-за его легендарного послужного списка переворотов. Каким-то сверхъестественным образом адмиралу удавалось каждый раз быть правым в своих прогнозах о намерениях врага. Ах да, Буркхардт слышал об абвере, но он впервые встретился с одним из них. То есть, если предположить, что Дитрих был тем, кем он себя выдавал… Он подозрительно поднял глаза, когда на стол упало что-то еще.


«Теперь вы видите, что я бы уронил через ближайший иллюминатор, если бы нас остановили - вместе с« Люгером », конечно же».


Тон Дитриха был ироничным, близким к насмешке, и Буркхардт уловил этот тон и почувствовал, как кровь приливает к его голове, поэтому на короткое время, пока он изучал вторую карту, которую Бакстер подделал и передал в Джурджу, его обычно ледяное суждение было оставлено. его. Дитрих прошел через каюту, чтобы выглянуть в иллюминатор, продолжая говорить через плечо.


«Вам потребуется абсолютное доказательство моей личности, так что вам лучше отправить сообщение в Берлин по беспроводной связи. Я могу дать вам сигнальный код.


«Нет, пока мы в море», - отчеканил Буркхардт. «Мы должны сохранить радиомолчание любой ценой».


«Я так и предполагал», - резко возразил Дитрих. - Я имел в виду после того, как вы сошли на берег. Надеюсь, вы имели дело с двумя англичанами?


«Да, Ганеман справился со всей операцией наиболее эффективно. Они всего лишь лейтенант и сержант, возвращающиеся домой из Турции ».


- Тогда вы заранее знали, что этих двоих посадят на борт?


Буркхард остановился, глядя в спину мужчине из абвера, который продолжал смотреть на море. Было что-то в формулировке вопроса, что его обеспокоило, что заставило его отложить свой отъезд к мосту. Произошла ли где-то ужасная ошибка? "Знал?" - осторожно повторил он.


«Да,« знал », - сказал я. Вы знали?' Дитрих развернулся и разговаривал с сигарой во рту, его ноги были расставлены, поскольку он продолжал доминировать в разговоре.


- Нет, - неохотно признал полковник. «Я волновался, когда впервые услышал о них, но они очень младшего ранга…»


«Вы уверены в этом? Бумаги можно легко подделать или подделать, в том числе и армейские платежные ведомости. Насколько нам известно, эти двое мужчин могли быть гораздо важнее ». Он сделал паузу, чтобы максимально повлиять на свое коварное предложение. «Они могут быть на борту, потому что союзники дошли до некоторой информации о вашей операции. Вам может повезти, что они так и не добрались до беспроводной комнаты. Он мрачно наклонился вперед. - Я так понимаю, они не дошли до беспроводной комнаты?


'Конечно, нет! Это было частью работы Ганемана ... »


- Есть идеи, к какому подразделению службы они прикреплены?


Буркхардту стало очень холодно. До этого пугающего собеседования он предполагал, что двое англичан оказались на борту самолета случайно, но теперь человек из абвера выдвигал дьявольские возможности. - Форд, старший сержант, инспектор боеприпасов, - медленно сказал он.


Уловил ли Дитрих нотку неохоты в его голосе? Он немедленно потребовал от полковника дополнительной информации. - А другой человек, так называемый лейтенант - Прентис?


«Он из корпуса связи».


'Ах! Так что, несомненно, опытный радист… - Дитрих пожал плечами, сделав свое разрушительное заявление. Он затянулся сигарой в течение нескольких секунд, а затем сказал что-то не менее тревожное. «Поскольку мы знаем, что они были в Турции в течение нескольких недель, кажется еще более странным совпадением то, что они выбрали именно эту поездку для возвращения в Грецию. Вы не согласны?


'Несколько недель? Вы знаете это? Вот почему вы на борту? Буркхард сделал шаг к Дитриху, который смотрел на него, не отвечая. «Предполагалось, что они были спасены с корабля, который несколько дней назад затонул у турецкого побережья…»


'Какой корабль?' Дитрих ухватился за это заявление. «Это та история, которую они тебе рассказали?»


«Да, когда лейтенант Ганеман допрашивал их…»


- У него интеллект, этот Ганеман? В голосе Дитриха снова прозвучала ироническая нотка.


«Нет, но он умен и сказал, что их история правдива. Лейтенант - Прентис - сказал ему это ...


«Я видел этого британского лейтенанта, - медленно и неторопливо ответил человек из абвера, - и я бы сказал, что он не только сообразителен, но и способен придумать убедительную историю в мгновение ока. Мне не нравится, как развивается ситуация, полковник Буркхардт. Вам следует снова допросить двух англичан.


Выражение лица Буркхардта было отстраненным. При других обстоятельствах, без огромной ответственности экспедиции, лежащей на его плечах, он мог бы думать иначе, и у него не было возможности узнать, что он столкнулся с мастером искусства психологической агрессии. Сам того не осознавая, он подвергся калейдоскопу меняющихся впечатлений и тревог с того момента, как вошел в каюту, и во время этого испытания он подсознательно принял за чистую монету учетные данные человека из абвера. Фактически, тема личности Дитриха была незаметно превращена в вопрос о личности британских военнопленных. Он также стал немного беспокоиться о своем собственном положении. Если бы этого дьявола посадили на борт «Гидры», чтобы проверить ход операции, потому что она включала военно-морской этап - захват «Гидры» и ее последующее путешествие к своей цели! «Я попрошу Ганемана еще раз поговорить с пленными», - твердо сказал он.


- Значит, этот Прентис говорит по-немецки? Дитрих снова смотрел в иллюминатор, задавая вопрос.


«Насколько я знаю, но Ганеман отлично говорит по-английски. Я должен идти к мосту сейчас же ». Он снова разговаривал со спиной Дитриха, пока человек из абвера мазал рукой дыру в запотевшем стекле. Температура внутри каюты была, вероятно, как минимум на тридцать градусов выше, чем в открытом море.


«Узнал ли Ганеман что-нибудь еще, когда допрашивал заключенных?» Дитрих продолжал пристально вглядываться в иллюминатор, и что-то в его позе заставило полковника подождать еще несколько секунд.


«Я полагаю, что в этом районе упоминался британский эсминец, но я убежден, что он блефовал».


"Блеф!" Дитрих выпрямился и резко повернулся. «Сначала вы говорите, что это совпадение, что эти люди на борту, а теперь вы надеетесь, что он блефовал! Боюсь, что возникла очень серьезная ситуация - с северо-востока быстро приближается странное судно, и, если я не очень ошибаюсь, это британский эсминец.


Буркхардт быстро повернулся, чтобы уйти, и когда Дитрих был предоставлен самому себе, ему по умолчанию была предоставлена привилегия перемещаться по судну так свободно, как он хотел.


Буркхардт выходил из кабины, когда он чуть не столкнулся с Ганеманом, который мчался по трапу. Резко остановившись, солдат отсалютовал и заговорил, затаив дыхание. «Возникла чрезвычайная ситуация, сэр. Лейтенант Шнелл хотел бы видеть вас на мостике - это очень срочно…


'Я знаю!' Буркхардт уже проходил мимо него, направляясь к лестнице. Молодые люди Альпенкорпса с суровыми лицами, полностью одетые в форму, прижались к стене прохода с винтовками по бокам, чтобы пропустить его. Один мужчина поспешно затушил сигарету под ботинком. Дверные проемы в три каюты, недавно занятые немецкими пассажирами, были открыты, и внутри на этажах, прислонившись к стенам, сидело еще несколько солдат Альпенкорда, их лица были напряжены, пока они смотрели, как проходит их полковник. Виноградная лоза уже подействовала, и по слухам, быстро приближался британский эсминец. Вся атмосфера греческой переправы изменилась, она стала больше похожа на атмосферу военного корабля. Уклоняясь от груды снаряжения в коридоре, Буркхард сделал мысленную заметку, чтобы сдвинуть его с места, а затем вскочил по лестнице. Распахнув дверь наверху, он получил порыв холодного ветра и обливание ледяными брызгами в лицо. Даже не потрудившись вытереться, он быстро оглядел безлюдную, залитую волнами палубу. Всем войскам было дано строгое указание оставаться под палубой, и он был удовлетворен внешним видом нормальности. Странно, как море здесь казалось намного хуже, чем внизу. Эта мысль мелькнула в его голове, когда он вошел в рубку.


Внутри замкнутого пространства все было тихо и чувствовалось дисциплинированное управление, но в тишине Буркхардт почувствовал атмосферу напряженных нервов, когда «Гидра» неслась по поднимающимся уровням моря. Лейтенант Шнелл из немецкого флота, одетый в неприметные темные брюки и темный шерстяной свитер, держал штурвал, в то время как капитан парома Нопагос стоял в нескольких футах от него с сигнальной лампой в руках. Позади него, скрючившись на коленях вне поля зрения, солдат Альпенкорпса держал пулемет, нацеленный на спину капитана.


'Вон там. По правому борту. Сказал рулевой, кивнув головой на северо-восток. Шнелл был типичным немецким военно-морским офицером, круглолицым, с аккуратно подстриженными темными волосами, мужчиной лет тридцати с настороженными глазами и твердыми манерами. Быстро оценив ситуацию, Буркхардт взял бинокль от другого солдата, на форме которого был гражданский плащ. С правого борта на «Гидру» несся тонкий серый силуэт с огнями на мачте. Буркхардт сфокусировал очки на корабле и поджал губы. Да, это был британский эсминец, идущий наклонным курсом, который должен был пересечь нос парома за милю или две. Он вернул очки и двинулся в тень на случай, если другие очки будут нацелены в его сторону с того далекого мостика. Они пока не смогут различать людей, но в течение нескольких минут они уловят все детали, которые им нужны, если эсминец сохранит свой текущий курс. Он быстро обратился к Шнеллу. - Что Нопагос делает с сигнальной лампой в руках?


«Он должен будет использовать это через минуту ...»


«Мне это не нравится».


«У нас нет альтернативы». Шнелл полуобернулся, чтобы посмотреть на приближающийся военный корабль. «Она должна подать нам сигнал, так что скажите греку, что я понимаю использование сигналов на море».


Буркхард быстро подумал. Это была ужасная ситуация: само существование экспедиции теперь зависело от сигнальной лампы в руках грека, чей корабль только что вывели из-под его власти. Он увидел, как костяшки рук Шнелла побелели в свете верхнего света, когда он держался за руль и неуклонно держался своего курса. По-прежнему скрючившись на полу, солдат Альпенкорда с автоматом мягко двигался вместе с кораблем, его лицо было напряжено, когда он наблюдал за Буркхардтом, а затем перевел взгляд на спину Нопагоса. Буркхардт сохранял внешний вид спокойной уверенности, его руки были засунуты в карманы пальто, хотя внутри его нервы были напряжены до крайности. Он начал говорить с Нопагосом на своем осторожном, тевтонском языке по-гречески.


«Британский эсминец может подать сигнал. В таком случае вы используете лампу только тогда, когда я отдаю приказ. Я хочу, чтобы вы четко это понимали - человек за рулем - немецкий морской офицер, хорошо знакомый с процедурами сигнализации. Он будет смотреть. Если вы попытаетесь послать сигнал бедствия, мы об этом узнаем. Если возникнет чрезвычайная ситуация, мы вступим в бой с британским эсминцем и, несомненно, будем потоплены. Надеюсь, вы понимаете, что в таких морях вряд ли кто-то спасется… »Не говоря уже об этом, он сумел передать, что команда Нопаго была заложницей. Он только что закончил говорить, когда залитый лунным светом след приближающегося эсминца стал ясно виден. Через несколько секунд дверь на мост открылась, и Дитрих вошел внутрь. Буркхард повернулся и снова отвернулся, когда увидел, кто это был. Совершенно не смущенный его приемом, человек из абвера подошел к полковнику, взглянув на приближающийся эсминец.


«Вероятно, это обычная проверка, - заметил он, - но будем надеяться, что они не ждут сигнала от своих друзей, запертых внизу».


На шее Буркхардта под его воротником подскочил нерв. Едва приехал Дитрих, как в этот критический момент высказал самое тревожное предположение. Он только успокоил свой ум после замечания человека из абвера, когда дверь снова распахнулась, и Ганеман с разъяренным выражением лица шагнул на мост. Он не решался остановить Дитриха вслед за Буркхардтом до моста, но теперь чувствовал, что должен следить за ним. Буркхард немедленно повернулся к нему. «Спрячь пистолет, чертов дурак - они могут следить за мостом. А пока вы здесь - у кого-нибудь из этих британских солдат были какие-нибудь средства сигнализации?


«Никакой сигнальной лампы», - быстро успокоил его Ганеман. «У них определенно не было никакого сигнального оборудования. У лейтенанта Прентиса под подушкой лежал револьвер. Но не с чем послать сообщение ».


Буркхардт посмотрел на Дитриха с невыразительным лицом, но человек из абвера все еще изучал Ганемана, который вызывающе смотрел на него в ответ. - А фонарика нет? - спросил Дитрих обманчиво мягким тоном. - Даже карманного фонарика?


Ганеман выглядел смущенным. Он начал отвечать Дитриху, затем его лицо застыло, и он обратился к Буркхардту. - Да, сэр, у одного из них был фонарик. Он был в кармане его пальто, висевшего за дверью ».


Дитрих поймал взгляд Буркхардта и в предчувствии приподнял брови, затем нахмурился, глядя на Шнелла, который повернулся, чтобы что-то сказать. «Вот оно, сэр. Они начали ». По ту сторону Эгейского моря, где волны становились все выше, на эсминце начал мигать свет. Шнелл полуобернулся на правый борт, не отрывая глаз от мигающей лампы, которая загоралась короткими взрывами. На мосту никто не двигался и не разговаривал, поскольку все глаза были гипнотически прикованы к сигнальному свету, и Буркхард мог чувствовать неподвижность людей, пребывающих в состоянии ужасного ожидания. Так многое зависело от следующих нескольких минут, но Буркхардт не собирался сдаваться, что бы ни случилось. Он имел некоторый опыт в разрушительном огне, который мог заложить британский эсминец; в Норвегии он видел, как немецкий военный транспорт превратился в горящую громаду всего несколькими залпами. Он предпочитал не задумываться о том, что эти четырехдюймовые орудия могут сделать с корпусом «Гидры». Лампа перестала мигать, и Шнелл заговорил.


«Нас просят назвать себя».


Буркхардт выпрямился и дал Нопагосу инструкции по-гречески. «Сигнал, что мы греческий корабль« Гидра ». Больше ничего. И помните, что лейтенант Шнелл - морской офицер.


Напряжение на мосту становилось почти невыносимым, как физический недуг. Нопагос вытер губы и оглянулся туда, где мужчина из Альпенкорпса смотрел прямо на него, дуло пистолета-пулемета было нацелено на его поясницу. Буркхардт уверенно кивнул, не говоря ни слова, как бы говоря, продолжай. Капитан поправил фуражку и начал мигать лампой, в то время как Шнелл холодно наблюдал за ним, все еще держа руки на руле. Полковнику показалось, что для того, чтобы послать это короткое сообщение, потребовался возраст. Неужели морская сигнализация такая сложная? Удалось ли Нопагосу обмануть Шнелла, вставив отчаянный сигнал SOS среди беспорядочных вспышек? Дюжина ужасающих возможностей промелькнула в его голове, но он ничего не мог поделать, кроме как ждать, надеясь, что его угроза дошла до грека. Лампа перестала мигать. Нопагос вытер затылок цветным платком, когда Шнелл обращался к Буркхардту через плечо.


«Он назвал нас просто Гидрой, греческой собственностью. Больше ничего.'


С величайшим усилием Буркхардт подавил порыв расслабить плечи; Оба солдата Альпенкорпса продолжали поглядывать на него, чтобы успокоиться. Немецкие солдаты, как раньше заметил Буркхард, никогда не были полностью счастливы на море - существование британского флота, вероятно, было как-то связано с их отсутствием энтузиазма в отношении морских экспедиций. Он смотрел, как эсминец все еще движется наклонным курсом. Доволен ли ее капитан этим сигналом? «Обычная проверка», - предложил Дитрих. Но мгновение спустя он высказал тревожное предположение, что двух британских солдат могли посадить на борт намеренно - что эсминец ожидал еще одного мигающего сигнала из иллюминатора, подтверждающего, что на «Гидре» все в порядке. Взрыв абвер!


«Они снова сигнализируют!» Шнелл говорил тихо, его глаза смотрели на далекий мигающий свет, который теперь находился менее чем в четверти мили от него. Буркхардт стоял неподвижно, сопротивляясь порыву шагать вверх и вниз по мосту: в этот момент было жизненно важно сохранить абсолютное внешнее спокойствие. Он чувствовал, что его ноги были приклеены к палубе на несколько часов, и Бог знает, что на мостике уже было достаточно признаков напряжения. Сигнальная лампа в руках Нопагоса слегка качнулась - если ему придется отвечать на эти чертовы вопросы еще дольше, он сломается. Солдат, присевший за греческим капитаном, обильно вспотел, его лоб блестел от света над мостиком. Ганеман легонько постучал нервным ногтем по прикладу своего пистолета-пулемета, и Буркхардт хотел зарычать на него, ради бога, прекратите! Шнелл, очень опытный морской офицер, все еще крепко держал штурвал. Все эти мелкие детали Буркхардт автоматически уловил, в то время как лампа на британском эсминце вежливо продолжала высвечивать свое сообщение. Только Дитрих казался невозмутимым, почти расслабленным, когда он смотрел в потолок с незажженной сигарой, неподвижной во рту. Он опустил глаза и заметил, что полковник наблюдает за ним.


«На борту находится грек по имени Грапос, - прокомментировал Дитрих. - Я думаю, что он может быть опасен, если за ним не будут внимательно следить».


«Я сам имел с ним дело», - ровным тоном сказал Ганеман. «Он спал в салоне - у него не было каюты - и я смог нокаутировать его, прежде чем он узнал, что я там. Он привязан в одном из трюмов. Бесконечное напряжение ожидания нейтрализовало его естественную неприязнь к человеку из абвера, и он посмотрел на Дитриха без обиды.


«Я держу этот корабль под контролем, - ледяным тоном добавил Буркхардт.


«Возможно, будет лучше, если я спущусь ниже», - почти любезно сказал Дитрих. Он взглянул налево и увидел, что Ганеман покидает мост, когда облако брызг обрушилось на носы Гидры. Когда лейтенант ушел, воцарилась напряженная тишина, свет эсминца продолжал мигать, двигатели парома продолжали сильно пульсировать, и море бесконечно бурлило под ними. После того, как мигающий свет погас, Шнелл дважды откашлялся, прежде чем заговорить. «Они хотят, чтобы мы сообщили, откуда мы, конечный пункт назначения и время прибытия».


Без колебаний Буркхард прочел еще несколько инструкций на греческом языке. «Скажите им, что мы летим из Стамбула, что наша цель - Катыра, Зервос, а предполагаемое время прибытия - 5–30 часов». Нопагос моргнул, снова взглянул на вспотевшего солдата позади него, крепче ухватился за лампу и начал подавать сигналы. В лунном свете были отчетливо видны дула орудия эсминца, поскольку судно безжалостно продолжало курс, не изменяя направления ни на один градус. Буркхардта это смущало - почему весь этот интерес проявлялся к древнегреческому парому, который всю жизнь курсировал между Стамбулом и отдаленным полуостровом Зервос? Он крепко держал себя в руках, когда рокочущий голос Дитриха снова заговорил за его спиной. - Мне теперь интересно, не является ли эта сигнализация дымовой завесой, пока они не приблизятся к нам. Если бы они ожидали собственного личного сигнала от заключенных, находящихся ниже курса, который они поддерживают, имело бы смысл - они бы продолжали следовать этим курсом, пока не сделают первый выстрел через наши луки. Десять минут должны сказать нам самое худшее ». И, сделав последний выстрел через носы полковника, он тихо покинул мостик и вышел на палубу.


Скривив губы, Буркхардт услышал, как он ушел, и почувствовал облегчение от того, что, наконец, человек из абвера покидает мост. Но втайне Буркхардт согласился, что оценка Дитриха была примерно верной. В следующие десять минут они должны узнать самое худшее.


ГЛАВА ПЯТАЯ


6 апреля, воскресенье


Когда он боролся в темноте с веревками, связывающими его запястья. Прентис был весь в поту от своих усилий. Он лежал на своей койке, растянувшись на боку, его лодыжки также были туго связаны вместе, в то время как еще одна длина веревки соединяла его запястья с лодыжками, веревка натянута так туго, что его колени были постоянно согнуты. Тот факт, что они подумали выключить свет в салоне, тоже ему не помог; это означало, что ему приходилось работать вслепую наощупь, и это в десять раз усложняло задачу, которая и без того казалась непреодолимой. И поскольку его руки были связаны за спиной, он вскоре отказался от попыток возиться с узлами, которые не видел, а немного позже, когда ему пришло в голову, что они, вероятно, использовали альпинистскую веревку Alpenkorps, он отказался от своих усилий. разорвать шнуры, натянув на них запястья - веревка, которая могла бы удерживать человека, свисающего со скалы, вряд ли могла ослабнуть от простого давления двух напряженных запястий. Так что это выглядело как надежда: веревка, которую нельзя было порвать и которую нельзя было развязать. Однако была еще одна альтернатива. У Прентиса был тонкий костяк и необычайно тонкие запястья, поэтому теперь он сосредоточил все свои силы на том, чтобы сжать руки до минимума, а затем попытаться вытащить их вверх через петли, которые его сковывали. Его успех на сегодняшний день несколько уступал более легким достижениям Гудини, и на несколько минут он перестал бороться, пока он отдыхал.


Его повернули на левый бок, лицом внутрь, в каюту, и, пока он отдыхал, он ограничивался попытками увидеть время в свете люминесцентных цифр его часов на столе. Почти 12.10, насколько он мог разобрать. В таком случае охранник скоро их присмотрит - он проверяет каюту каждые четверть часа. С типичной тевтонской пунктуальностью он до сих пор прибыл ровно в четверть часа. Он лежал, прислушиваясь к звукам шагов, и слышал только далекий шепот голосов. Повернув голову, он крикнул громким шепотом. - Хорошо, Форд?


Сержант, так же привязанный к следующей койке, только что оправлялся от мучительной головной боли, охватившей его, когда он пришел в сознание после удара из пистолета-пулемета Ганемана. По звуку голоса Прентиса он догадался, что лейтенант пережил менее болезненное возвращение в страну живых, что не совсем удивило его, когда он вспомнил быстрое выздоровление Прентиса от похмелья после ночи турецкого гостеприимства. Он облизнул губы, прежде чем ответить. «Прекрасно и щегольски, сэр. Когда мы вернемся, нам придется подать в суд на владельцев «Гидры» о возмещении ущерба.


Прентис ухмыльнулся в темноте. «Мы могли бы просто сделать это, дружище. Теперь охранник будет искать с минуты на минуту, так что представь, что тебе все еще холодно.


- Понятно, сэр. Слабый стук в его мозгу посылал по Форду волны головокружения, ощущение, которое не улучшалось за счет эгейских волн снаружи, которые регулярно поднимали корабль и наклоняли кабину неприятным качением. В сочетании с головокружением у Форда было ощущение, что он переворачивается снова и снова. Проведение расследования стоило ему определенных усилий. - Есть какие-нибудь успехи, сэр?


- Немного, - весело солгал Прентис, - но еще недостаточно. Я думаю, они использовали стальной трос, чтобы связать нас ». Он снова посмотрел на часы. Почти четверть первого. Неужели на этот раз охранник опаздывает? Шторы над иллюминатором были закрыты, так что кабина была почти в полной темноте, если не считать света, проникающего через дверь, которая была не совсем закрыта. Он нашел эту слегка приоткрытую дверь дразнящей - несмотря на то, что эта открытая дверь была полезна для Прентиса в тот момент, когда она могла быть заперта и заперта снаружи. Но это действительно предупредило его о приближении охранника, когда он продолжал свой неизменный патруль. После того, как он вошел в каюту, чтобы быстро проверить пленников, он продолжил медленное движение по трапу, и Прентис, обладавший исключительным слухом, обнаружил ранее, что он может проследить за топотом удаляющихся сапог и за их продвижением вверх по дальнему коридору. лестница, которая закончилась с глухим стуком закрывающейся двери. Так что его караульный тоже взял открытую палубу наверху, да поможет ему Бог. Но для Прентиса это имело смысл - немецкий командующий, зная, что риск чрезвычайной ситуации на борту невелик, экономил свои силы, позволяя своим войскам отдыхать до утра как можно лучше. Прентис поднял голову и быстро окликнул. 'А вот и он!'


Охранник Альпенкорпса подошел к двери и отреагировал со своей обычной осторожностью, включил свет и вошел в каюту с прицелившимся ружьем. Некоторое время он стоял там, наблюдая за двумя неподвижными телами, затем оглядел кабину, чтобы убедиться, что она пуста. Уходя, он выключил свет и плотно закрыл дверь. Лежа на своей койке, Прентис молча говорил на армейском языке - теперь он не слышал, как корзина уходит прочь, и, что более важно, он не мог слышать, как он возвращается снова. Стиснув зубы, он возобновил борьбу, чтобы освободиться, толкая левую руку вниз, чтобы удерживать веревку натянутой, в то время как он сжал правую руку и потянул вверх, изгибая запястье, которое теперь было влажным от пота. Влага может помочь, и в конечном итоге может немного облегчить его запястье, вытащить его из жгучей веревки. Чтобы получить дополнительную поддержку, он прижал связанные ноги к краю койки, тяжело дыша и отчаянно натягивая веревку. Пять минут спустя он лежал безвольно и измученный своими усилиями, глубоко вдыхая душный воздух, собирая силы для новой атаки. Казалось, что каюта теперь наклоняется более круто, и деревянные конструкции стонут, как будто бревна могут прогнуться под огромным напором моря. Усилие освободиться было настолько велико, что у него начинала сильно болеть голова, и он почувствовал, что его виски обернули стальной лентой. На мгновение вспыхнул свет, и он закусил губы. Боже, сейчас не время отключаться. Секунду спустя он лежал неподвижно, как мертвец, его сердце колотилось от волнения. Эта вспышка света была не его глазами, которые разыгрывали его. Свет вспыхнул с трапа, когда кто-то беззвучно открыл и закрыл дверь. Кто-то вошел в каюту!


Страх. Неуверенность. Растущая тревога. Эмоции пронеслись по его усталому мозгу, пока он продолжал лежать совершенно неподвижно, напрягая уши, пытаясь быстро привыкнуть к темноте. Беда в том, что проклятый часовой, освещающий хижину, на несколько минут лишил его ночного зрения, и он пожалел, что не наблюдал за ним полузакрытыми глазами. Понимал ли и Форд, что произошло - что какой-то неизвестный человек пробрался в их каюту со сверхъестественной тишиной? Он понятия не имел. Его уши все еще не свидетельствовали о присутствии кого-то еще, но Прентис инстинктивно знал, что они больше не одни. Его тревожила тишина, зловещий скрип корабля и пугала мысль, что кто-то, двигающийся, как призрак, приближается к нему. Его разум был напряжён, нервы были до предела из-за их недавних переживаний, и теперь его захлестнула кошмарная идея - кого-то послали убить их тихо. Нож в сундук, а затем быстрая отправка за борт в Эгейское море. Его воображение лихорадочно работало над этим: возможно, немецкий командующий не хотел, чтобы его подразделение узнало о подобном эпизоде, или, возможно, на борту было подразделение СС. Беспомощно лежа в темноте, его нервы были на грани предела, он предвидел следующий шаг - руку, выходящую из темноты, чтобы ощупать его грудь, найти нужное место, поднятая рука наносит удар вниз одним жестоким толчком. Держи себя в руках, Христа ради, Прентис ... Его сердце подпрыгнуло, в горле пересохло, он почувствовал, что задыхается - теперь он мог видеть что-то, тень, которая встала между койкой и фосфоресцирующими стрелками его часов на стол. Злоумышленник был в футах от него, стоял у своей койки и смотрел на него сверху вниз. Он попытался крикнуть, но вместо этого прохрипел, как лягушка-бык. Чья-то рука коснулась его щеки, и он невольно дернулся.


'Соблюдайте тишину! Слушать!'


Прентис был ошеломлен и лежал абсолютно неподвижно от шока. Голос говорил по-английски с отчетливым шотландским хрипом. Он быстро сглотнул и снизил голос до чуть более шепота.


'Это кто?'


Голос проигнорировал вопрос, говоря настойчиво на азбуке Морзе. 'Не шуметь! У меня есть нож ... Я перережу веревки на ваших руках ... Британский эсминец близко ... Прентис почувствовал холодную сталь между запястьями, натягивая веревку, когда нож начал распиливать волокна. корабль - это плот… используйте нож, чтобы освободить его… когда плот в море, а вы находитесь вдали от корабля… «Нож продолжал резать, одна из веревок порвалась.»… вы посылаете сигнал бедствия… они поехали. плот… Еще одна веревка порвалась, когда Прентис отвел руки друг от друга, чтобы усилить натяжение оставшейся веревки. Он говорил быстро.


«Я должен знать, кто вы - возможно, я смогу вам помочь позже ...»


'Замолчи!' Нож теперь пил медленнее, и Прентис понял, что человек, который его освобождал, заботился о том, чтобы нож не вонзился в него, когда оборвалась последняя веревка. Голос продолжал говорить. «Аварийный свет будет замечен… эсминцем… но Буркхардт не посмеет стрелять в вас, поскольку это предупредит эсминец, что что-то не так…» Прентис почувствовал последнюю часть веревки, освобождая руки, затем услышал размеренный топот альпенкорпора. По трапу приближается охранник, сапоги глухо стучат по дереву.


Он замер, его ноги все еще были связаны. Еще не время, не время для того, чтобы охранник их проверял. Злоумышленник вошел в каюту вскоре после ухода охранника - намеренно. Прентис уже это понял. Так что охранник изменил свой распорядок? Он собирался войти в каюту и схватить его с свободными руками - и поймать этого неизвестного помощника на месте преступления. Шаги охранника теперь были ближе, замедлялись перед тем, как включить свет и войти внутрь. Еще одна мысль поразила Прентиса, и он почувствовал, как дрожь пробежала по его телу - поскольку он слышал, как приближается охранник, дверь должна быть приоткрыта. Да было! Тонкая полоска света показалась вокруг дверного косяка. Злоумышленник не закрыл дверь как следует, и раскачивание корабля открыло ее шире. Тихо лежа в темноте, Прентис понял, что с ними покончено. Охранник закрыл дверь в прошлый раз, поэтому, когда он заметил, что она открыта, и даже если он не собирался приходить в этот раз… Он задавался вопросом, какие чувства испытывал неизвестный шотландец, который ждал с ними в неосвещенной каюте. без звука. У него все еще был нож - будет ли он использовать его против одного из своих людей? Будет ли у него вообще шанс? Эта приоткрытая дверь насторожила бы охранника, и он вошел бы подготовленным ко всему. Лежа на койке, он повернулся боком и спрятал руки, надеясь, что они все еще будут выглядеть скованными. Еще одна огромная волна подхватила судно, ударившись о корпус с такой силой, что он почувствовал, как оно проходит. Секунду спустя он услышал дальнейший глухой удар в коридоре и пробормотал ругань по-немецки. Волна вывела охранника из равновесия. Облитый потом, его сердце сильно колотилось, он ждал и слушал. На мгновение воцарилась затяжная тишина, за которой последовал металлический щелчок. Охранник взводит оружие? Прентису захотелось предупредить его, но он держал рот закрытым, затем снова услышал шаги охранника сразу за дверью каюты. Теперь он повернул голову набок, его глаза были почти закрыты, когда он смотрел на вход в поисках первого луча света, который сказал бы ему, что дверь открывается. Затем он услышал новые шаги по трапу, быстрые шаги, которые торопились. Он мог отчетливо представить себе эту сцену - охранник заметил дверь, которую следовало закрыть, и кивнул товарища, который спешил по коридору, чтобы присоединиться к нему. Потом они вдвоем ворвутся в хижину, и все будет кончено. Торопливые шаги остановились за дверью, и голоса были повышены по-немецки. Прентис немного знал немецкий, но недостаточно, чтобы говорить на нем, и они говорили слишком быстро, чтобы он мог понять, о чем они говорят. Может быть, новоприбывший был часовым, который обычно проверял их каюту? Его разум все еще боролся с возможностями, когда он услышал, как шаги спешат прочь по коридору, за которым последовали умышленные шаги часового, когда он тоже пошел вдаль и поднялся по лестнице. Дверь с грохотом захлопнулась. Оба мужчины ушли.


«Ты должен сам перерезать веревки на ногах…» - голос неизвестного снова заговорил быстро. На полу пальто и кепка


… Вы поворачиваете налево, когда выходите из хижины… торопитесь! »


Нож уже был наложен на ногу Прентиса, и он работал с веревками вокруг лодыжек, когда свет на короткое время залил каюту, а затем дверь снова закрылась. Прентис быстро поднял глаза, но было слишком поздно - он увидел лишь уход тени, когда злоумышленник исчез. Пока он пилил канаты, корабль начал катиться еще сильнее, угол наклона кабины все увеличивался. Они переезжали в грязную погоду. Позади него он услышал скрип в койке Форда, а голос сержанта был осторожным шепотом. «Кто, черт возьми, это был?»


«Бог знает, но шотландский акцент был безошибочным. Он, должно быть, безбилетный пассажир ». Прентис был теперь свободен и чуть не споткнулся, когда судно резко поднялось, пока он нащупывал путь через затемненную каюту. Ему придется рискнуть светом - последние слова злоумышленника были яростными, и меньше чем через пятнадцать минут часовой вернется. И на этот раз он войдет в их каюту. Включив свет, он заметил, что дверь плотно закрыта, затем побежал к койке Форда. Во время разговора он перерезал веревки ножом. «Мы должны сесть на плот и подальше от этого корабля. Тогда мы сможем передать сигнал этому разрушителю… - Форд снова втирал кровообращение в свои запястья, когда Прентис примерил пальто, которое упало на пол. Шинель Альпенкорпса, он был немного длинноват и свободно сидел на плечах, но он подумал, что это может пригодиться. Мягкая фуражка с большим острием тоже была неподходящей, но он надел ее на голову, когда сержант посмотрел на него.


«Ты точная копия Джерри», - сообщил ему Форд. «И твое лицо тоже подходит».


«Большое спасибо ...» Прентис двигался к двери, спрятав нож в кармане. «Я пойду слева, а вы держитесь справа. Таким образом я постараюсь прикрыть вас, если двери каюты открыты. . ' Выключив свет, он остановился, прислушиваясь, прижав ухо к внутренней стороне двери.Он подумал, что теперь он понимает беспокойное бодрствование тех бормочущих голосов, которые он слышал раньше - если бы люди Альпенкорда под палубой знали о присутствии эсминца. Этого было бы более чем достаточно, чтобы испортить их прекрасный сон. Это также означало, что они, вероятно, будут бдительны, что сделало бы их прогулку по этому пути в сто раз опаснее. Он быстро прошептал Форду. взывает к нам, мы просто продолжаем двигаться, как будто мы ничего не слышали. Тихо открыв дверь, он выглянул наружу.


В обоих направлениях коридор был пуст. Он вышел прямо, закрыл за ними дверь и пошел по трапу с Фордом рядом.


Дверь первой каюты была приоткрыта, и, не дойдя до нее, он услышал голоса по-немецки. Он шел ровным шагом, не слишком быстро и не слишком медленно, глядя вперед, пока они приближались к дверному проему. Краем глаза он увидел заполненную дымом кабину, пятно из одетых в униформу тел, а затем они миновали ее. Сохраняя тот же темп, Прентис не отрывал глаз от далекой лестницы, где груда армейских рюкзаков лежала у самой нижней ступеньки. Дверь следующей каюты тоже была распахнута настежь. Дым поднимался по трапу, судно резко накренилось, и Форду пришлось ухватиться за поручни, чтобы сохранить равновесие. Прентис ненадолго сбавил темп, пока сержант догнал его. Это было удачей - если бы это произошло напротив открытой двери кабины, Форд, одетый в британскую гражданскую одежду, был бы полностью открыт для обозрения. Когда они подошли к двери, разум Прентис был холоден. Изнутри он мог услышать еще большее оживление, звук хриплого смеха, когда голос закончился криком. Он догадался, что кто-то рассказывает историю. Один солдат Альпенкорпуса со светлыми волосами, остриженными до щетины, развалился внутри, опираясь плечом на дверной косяк и повернувшись спиной к проходу. Прентис продолжал идти вперед, и, когда он начал проходить мимо дверного проема, в каюте эхом разнесся новый взрыв смеха. Унтер-офицер стоял посреди комнаты, наполовину отвернувшись от дверного проема, размахивая руками и что-то изображая в пантомиме. «Энергичная попытка поддержать моральный дух, - думал Прентис, - что-то, что отвлечет людей от этого разрушителя, находящегося снаружи в ночи». Но ему показалось, что смех был немного натянутым и недолгим. Главное было сосредоточить внимание внутри кабины, когда они проходили мимо нее. Осталось пройти еще одну каюту, и дверь была закрыта.


Затем они прошли мимо двери и в нескольких шагах от лестницы. У подножия лестницы Форд взглянул вниз и увидел внутри немецкий армейский рюкзак с откинутым назад клапаном. Из-за своего интереса к взрывчатке он невольно остановился, увидев подрывной заряд и временные механизмы. Рядом с ним Прентис почувствовал паузу и схватил его за руку, молча подталкивая вверх. Лейтенант поднимался по ступенькам, когда носы «Гидры» опустились вниз, подняв лестницу перед его лицом так внезапно, что он чуть не упал назад, усилив хватку на поручне как раз вовремя. На полпути он быстро вернулся к трапу и продолжил восхождение. Он все еще был безлюден.


Когда он толкнул дверь наверху, она была почти вырвана у него из рук ветром. Он дождался, пока Форд благополучно оказался на палубе, затем обеими руками закрыл ее без хлопка. С воем ветра и тяжелым шумом набегающей воды это казалось ненужной мерой предосторожности, но стук дверного дозатора - особый звук, и этот охранник мог быть где-то на палубе. Омытая водой палуба блестела в лунном свете, а за краем воронки взорвалась струя брызг. Пока Форд стоял неподвижно рядом с ним, Прентис осмотрел палубу, которая казалась пустой. Мгновение спустя порыв ветра сорвал с его головы неподходящую кепку «Альпенкорпс» и унес ее в море. Он потерял самую отличительную часть своей маскировки. Он посмотрел на правый борт и был поражен, увидев, насколько близко движется эсминец, и нахмурился, когда увидел мигающую сигнальную лампу. Она призывала Гидру взлетать? Слегка повернув голову, он посмотрел в сторону кормы и увидел плот, ожидающий их, с откинутым брезентовым покрытием, и в свете луны он увидел спасательные петли, свисающие с его сторон и покачивающиеся вместе с Гидрой. с движение.


Плот был покрыт брезентом, когда он в последний раз видел его, и он не узнал, что скрывало покрытие. Если бы на нем действительно были аварийные огни, они могли бы просто добраться до него, привлечь внимание эсминца и быть подхваченными. Не то чтобы он был слишком воодушевлен перспективой оказаться на борту этого крошечного корабля в таких морях, как это. Вся поверхность Эгейского моря вздымалась серией горных гребней, которые коварным скользящим движением мчались к парому, как будто намереваясь его одолеть. Он собирался направиться к плоту, ожидая момента, когда паром выйдет из одного из огромных крутых провалов, когда он поймал короткое движение тени по правому борту за воронкой. Тень огромного человека в мягкой шляпе, стоящего рядом с покачивающейся спасательной шлюпкой. Предупреждающе положив руку на рукав Форда, Прентис не двигался. Это был крупный немец, который попал на борт в Стамбуле в качестве пассажира. Судя по тому, как он стоял, казалось, что он разговаривает с кем-то, кто скрывается из виду под стеной моста. «Уходи, - молился Прентис. Убирайся! Немец начал двигаться, поворачиваться в его сторону.


«Итальянские мины были посеяны в заливе Зервос». Этот последний сигнал с эсминца должен был успокоить Буркхардта, но он заставил его похолодеть.


Это должно было его успокоить, потому что командир эсминца послал капитану «Гидры» дружеское предупреждение, но вместо этого он был потрясен. Переход от узкого входа в Катыру, у истока залива, находился на расстоянии двадцати миль, и перспектива проплыть двадцать миль ночью через засыпанные минами воды не вызывала у него особого энтузиазма. Механически он приказал Нопагосу передать эсминцу послание с благодарностью, а внутри проклинал своих союзников. В интересах безопасности итальянское верховное командование не было предупреждено об операции «Зервос», но зловещей удачей было то, что в эту ночь из всех ночей они внезапно решили установить мины с воздуха в жизненно важном заливе. Это путешествие, мрачно сказал он себе, запомнится надолго.


«Спуститесь вниз и проведите британских пленных в мою каюту».


Он отдал приказ солдату, который не был озабочен охраной Нопагоса, его глаза все еще смотрели на военный корабль, когда солдат уходил с мостика. Возможно, есть что-то в том, на что намекнул этот чертовски высокомерный человек из абвера… Его мысль прервалась, когда Нопагос завершил подачу сигнала и остановился, ожидая с покорным выражением лица, пока эсминец послал короткую серию ответных вспышек. Да, решил Буркхард, было бы неплохо снова допросить британских пленных, но на этот раз он позволил своему заместителю, майору Эберхаю, провести допрос. Как и лейтенант Ганеманн, Эберхай также говорил по-английски.


«Они желают нам счастливого пути!» Шнелл не смог сдержать облегчение и ликование в своем голосе.


Буркхардт с трудом мог в это поверить, но охватившее его чувство спасения не повлияло на его суждения. Он быстро предупредил Шнелла. «Обязательно сохраняйте точно такой же курс и скорость - это может быть уловкой, чтобы проверить нашу реакцию». Он перешел на разговор по-гречески. «Капитан Нопагос, пожалуйста, оставайтесь на месте, пока я не дам вам дальнейших приказов». С эсминца они могли бы легко увидеть мостик Гидры, думал Буркхардт, оставаясь в тени, и если бы британский командир был проницателен, его очки в этот момент были бы направлены на мостик парома. Он без особой надежды следил за курсом эсминца и крепко сжал руки в кармане пальто. Неужели им это сошло с рук? «Она все еще на правильном пути». Это сказал Шнелл, и нотка беспокойства вернулась в его голос. С невыразительным лицом Буркхардт продолжал смотреть на военный корабль, когда из его воронки вышло еще больше пара, и он начал менять курс на северо-запад. Невероятно, но им это сошло с рук. Поздравив Шнелла, он покинул мост и спустился по лестнице как раз вовремя, чтобы встретить майора Эберхая, который был у подножия лестницы. За ним прогуливался Дитрих, а за человеком из абвера Ганеман бежал к ним по трапезе. Несколько солдат Альпенкорпуса уходили в обратном направлении. 'Что случилось?' - спросил он Эберхая.


«Британские пленные сбежали…»


«Они были связаны!»


«Сейчас мы ищем», - решительно объяснил Эберхай совершенно невозмутимо. «Посадите еще двух человек на мост», - сказал он Ганеману, который отдал приказ, вызвав двух солдат из ближайшей хижины, а затем поднялся по лестнице, следуя за ним. «И я встречался с герром Дитрихом, - продолжал он, когда Буркхардт, казалось, собирался что-то сказать, - мы обсуждали британский эсминец…»


«Он отворачивается…» - начал Буркхардт.


'Ты уверен?' - вмешался Дитрих.


Эберхай с любопытством посмотрел на человека из абвера, в то время как Буркхардт стоял на нижней ступеньке и смотрел на Дитриха грозным взглядом. Еще несколько солдат выходили из кают по приказу сержанта Вольбера, который давал указания нескольким обыскать машинное отделение, установить двойную охрану в каютах радиста, но пока не выходить на открытую палубу. Волбер сам вынесет на палубу небольшой участок.


Дитрих мрачно смотрел на полковника, нисколько не смущенный позицией Буркхардта. «Я слышал о подобном случае», - сказал он им. «Одно из наших торговых судов у берегов Норвегии подняло аргентинский флаг, когда подошел британский эсминец. Военный корабль отвернулся, как вы говорите, сейчас делает этот. Но он сделал полный круг. и неожиданно поднялся на корму корабля и сел на него до того, как открылись морские краны. Так что опасность может только начаться ». Буркхардт стоял неподвижно на ступеньке, его чувство облегчения утихало; он вспомнил инцидент, который только что вспомнил этот проклятый человек из абвера. Дитрих повернулся к Эберхаю, не дожидаясь ответа: «Так что, если вы не возражаете, я пойдем с вами на палубу и посмотрим, что делает этот корабль ».


Буркхардт ничего не сказал, проходя мимо них и направляясь в свою каюту, а Дитрих последовал за майором по лестнице, приподняв воротник пальто, когда они достигли палубы. Охранник, постоянно стоявший за дверью, стоял по стойке «смирно», когда Эберхай поспешно направился к мосту. Внутри он заметил, что Ганеман разместил еще двух солдат в тылу, подальше от света, и с большим интересом смотрел на эсминец, когда к нему присоединился Дитрих.


«Пройдет час, прежде чем мы узнаем, действительно ли они ушли», - прокомментировал Дитрих, глядя на Эберхая. Контраст между двумя мужчинами был поразительным. В то время как Дитрих был самым крупным человеком на борту «Гидры», Эберхай был маленьким и легкомысленным. сложен, его лицо худое и настороженное, как у лисы, и его манеры почти изящные. В тридцатилетнем возрасте он носил поверх униформы гражданский плащ, пристегнутый поясом на тонкой талии. Имя имело венгерское происхождение, подумал Дитрих, и, безусловно, было В его жилах текла балканская кровь, что, вероятно, объясняло исходивший от него дух ума и изысканности.


- Бегство пленников неудачно, - заметил Эберхай, протягивая портсигар, - но мы скоро их найдем ». Дитрих покачал головой, отметив, что содержимое было турецким, когда он извлек свой собственный чемодан и достал сигару. Эберхай зажег ему сигару, когда он низко наклонился, чтобы достать спичку. «Я выхожу на палубу, чтобы наблюдать за поиском».


«Это способ их побега более чем прискорбен - он может быть катастрофическим», - заметил человек из абвера.


Эберхай резко взглянул на него и затем, не отвечая, вышел на открытую палубу, за ним последовал Дитрих. Когда они вышли на открытое пространство, «Гидра» погрузила свои луки в массивную волну, и их залил поток брызг. Уклонившись от воронки по правому борту, Эберхай вытер лицо шелковым носовым платком. Дитрих тоже двинулся, и теперь он стоял у покачивающейся спасательной шлюпки, где его поймал весь порыв ледяного ветра. Ему приходилось туго натягивать шляпу на его большую голову, и на другом мужчине сжатая шляпа могла показаться абсурдной, но для этого человека, подумал Эберхай, она только подчеркивала атмосферу физической угрозы, которая, казалось, исходила от него.


«Ваше имя предполагает балканское наследие», - пробормотал Дитрих, неожиданно переключившись на совершенно другую тему.


«Мой дедушка переехал из Будапешта в Мюнхен в прошлом веке, - сухо и немного неловко ответил Эберхай. - С тех пор семья полностью немецкая». Что-то в Дитрихе подсказало чувствительному Эберхаю запах гестапо, и он напомнил себе, что стоит упомянуть об этом Буркхардту, когда увидел, как два солдата Альпенкорда проскользнули мимо по левому борту, низко согнувшись, пока они направлялись к корме. Дитрих повернулся и тоже смотрел в сторону кормы, как будто что-то привлекло его внимание, затем он снова отвернулся, и мгновение спустя они услышали крик одного из альпенкорпусов.


Эберхай побежал вперед, увидел двух мужчин, стоящих возле плота, когда солдаты Альпенкорпса ринулись вдоль палубы, и через несколько секунд началась яростная борьба. Прентис оказался отброшенным назад к перилам, временно задыхаясь. Сжатый кулак царапнул его челюсть, когда он дернул головой и приподнял одно колено. Солдат повернулся, чтобы избежать удара, потерял равновесие, и Прентис рухнул на него сверху, его правая рука потянулась к горлу человека. Но немец снова предвидел атаку и зарылся головой в грудь, чтобы отразить руку, пытаясь вслепую схватиться за волосы лейтенанта. Некоторое время они дрались безрезультатно, а затем Прентис вырвался из рук солдата и вскочил, словно убегая. Немец уверенно вскочил на ноги, побежал вперед и попал нацеленным ботинком Прентиса по коленной чашечке. Он сгибался вдвое, когда его противник врезался в него и протаранил его о перила. Прентис использовал естественный наклон судна влево, чтобы придать ему дополнительный импульс, и теперь немец был наполовину переброшен через борт, когда судно продолжало заходить в левый порт, поднимая немца за поручни. Подхватив руку под кривые ноги немца, он поднялся, и солдат первым перевалил через боковую голову в бурлящее море. Эберхай увидел опасность и побежал вперед, держа пистолет за ствол, чтобы ударить Прентиса. Он сам ранее отдал приказ, чтобы ни при каких обстоятельствах не производились выстрелы, которые могли бы насторожить эсминец, который теперь представил свою корму Гидре. Эберхай был близко к лейтенанту, когда он поскользнулся на мокром пятне и растянулся на палубе. Перед воронкой он увидел бегущих людей, поднявших голову. «Волбер!» - закричал он, а затем уронил голову как раз вовремя, чтобы избежать нацеленного ботинка Прентиса. Волбер и двое других мужчин боролись с Прентисом, в то время как Форд все еще сражался на палубе с другим солдатом Альпенкорпса, а Эберхай быстро оглянулся. Бурлящие волны поглотили человека, который вылетел за борт, и среди взбалтывающихся гребней его нигде не было видно.


Менее чем через минуту и Прентис, и Форд были побеждены, и их вели по палубе, скрестив руки за спиной. Эберхай предупредил Вольбера, что их разыскивают для допроса и что за ними следует тщательно ухаживать, что является необходимой мерой предосторожности после того, как одного из их товарищей выбросило за борт. Несчастные случаи могли произойти так легко, и он не хотел, чтобы Прентис споткнулся и упал по всей длине лестницы. Когда он обернулся, Дитрих поддерживал равновесие, опираясь рукой о вентилятор, и смотрел на плот, как будто он был живым.


«Они почти ушли», - были его первые слова.


«Но они не…» Эберхай не знал, как ответить. Это замечание привело его в ярость, поскольку Дитрих, казалось, совершенно не беспокоился о том, что один из их людей только что утонул.


«Еще три минуты, и они были бы за бортом», - прорычал человек из абвера. Он впился взглядом в Эберхая, как будто это была его вина. «И вы бы не осмелились открыть огонь, опасаясь, что вы предупредили этот эсминец».


Эберхай потер ушибленные руки шелковым носовым платком и снова почти потерял равновесие, когда палуба начала подниматься, а затем прислонилась к аппарату искусственной вентиляции легких. Тенденция замечаний Дитриха очень его встревожила: он слышал, что глава абвера Канарис испытывал такое презрение к солдатам, что отказал любому человеку, носившему военную награду, войти в свой кабинет. Было похоже, что его помощник разделял взгляды его начальников на Вермахт. Это был очень прискорбный инцидент, и единственным присутствующим офицером был сам Эберхай. Он попытался лесть. «Вы рискнули, выйдя на открытое пространство вот так».


«Насколько я мог видеть, у них не было оружия. - Меня не интересуют проявления храбрости, майор Эберхай, - язвительно продолжал он. «Моя польза для Рейха заключается в том, чтобы остаться в живых как можно дольше. Учитывая то, что произошло, я должен немедленно поговорить с полковником Буркхардтом. Он посмотрел на Эгейское море в западном направлении. «Есть определенные вещи, которые необходимо прояснить, прежде чем мы доберемся до входа в залив Зервос. Вы когда-нибудь совершали эту поездку раньше? Нет? Для вас это будет настоящим опытом - попасть в пропасть через этот узкий вход в такую ночь будет все равно, что войти во врата ада ».


ГЛАВА ШЕСТАЯ


Воскресенье, 3:00


В 2.50 ночи «Гидра» шла прямо в эпицентр бури, когда море невообразимой жестокости начало овладевать ею. Корпус содрогнулся от удара ветра со скоростью семьдесят миль в час, носы судна взобрались на холмистую стену воды, Ниагара брызг взорвалась в воздухе и с силой удара была отброшена в окно мостика. ослепляя их взгляд на несколько секунд. Чтобы оставаться в вертикальном положении, Буркхард крепко ухватился за поручень, наблюдая, как могучие волны, непрерывно рвущиеся один за другим, набегали на корабль с мыса Зервос, волны, которые вздымались и вздымались головокружительным движением, неумолимо приближаясь, словно готовясь к разрушению корабля. Рядом с полковником стояла его тень, Дитрих, в шляпе, надвинутой на голову, и с незажженной сигарой между губ. В нескольких футах от Буркхардта колесо держал Шнелл, стоя, расставив ноги и скрестив, напряжение было видно в его сутулых плечах, а справа от него Нопаго с морщинистым и напряженным лицом держался за поручень, пристально глядя на него. предстоящий. Обернувшись, он быстро заговорил с Буркхардтом, его манеры были настолько суровы, что на мгновение показалось, что грек снова взял на себя командование своим кораблем.


«Мы должны подождать до утра - если вы продолжите, то разобьете нас о скалы».


«Ради вашей команды вы должны видеть, что этого не происходит».


Буркхардт ответил решительно, но его внешне решительное отношение не отражало его мыслей. Вид с моста был довольно устрашающим; хотя луна угасала, все еще было достаточно света, чтобы увидеть то, что лежало перед ними в виде ряда грозных теней, а на северо-востоке скалы полуострова взмывали в ночь к трехтысячфутовой вершине горы Зервос. . Когда «Гидра» оседлала гребень другого гигантского катка, Буркхардт смог на короткое время увидеть вход в залив, промежуток между тенями был настолько пугающе узким, что издалека казалось, что корпус корабля может царапать обе стороны залива. узкое место. Луки погрузились в новую корыто, вид был потерян, и Буркхард утешал себя мыслью, что расстояние по воде ночью вдвойне обманчиво. Поэтому, когда они подошли ближе, вход должен был расшириться, даже если это было слово, которое можно было бы использовать в таких неспокойных условиях. Шнелл, не понимавший ни слова по-гречески, спросил полковника, что сказал Нопагос.


«Он хочет, чтобы мы подождали до утра. Я сказал нет ». Дитрих отметил, что Шнелл не ответил на это, и он подозревал, что немецкий морской офицер тайно согласился с Нопагосом, который действовал в качестве пилота. Но Буркхардт продолжал идти своим курсом, он был в этом уверен, и его предположение было правильным. Перед полковником стояла неразрешимая дилемма: он был вынужден соблюдать заранее оговоренный график и к рассвету высадить экспедицию в Катыре. Ни при каких обстоятельствах не могло быть никакой возможности повернуть назад или ждать - его ключевая сила сыграла жизненно важную роль в гораздо более грандиозной операции, и сыграть ее они должны, что бы ни случилось. Или погибнуть при попытке. И пока Буркхардт смотрел с мостика, казалось весьма вероятным, что они действительно могут погибнуть - его штаб и двести солдат Альпенкорда сгрудились под палубами.


Люди на мосту были в спасательных жилетах - предосторожность, на которой настаивал Нопагос, - и войска внизу также были защищены. Но Дитриху, осматривая путь вперед, меры предосторожности казались бесполезными. Если бы они ударились о скалы, Гидра была бы раздроблена на куски, и никто не мог надеяться выжить в кипящей воде, которая их окружала. Когда судно снова поднялось, преодолевая очередной гребень, он с ужасающей ясностью увидел - даже через покрытое пеной окно моста - устье залива, узкое ущелье, обнесенное скалами, которое потребовало бы умелого морского дела в самом спокойном море. средь бела дня, но в три часа ночи, в разгар эгейского шторма, Шнелль должен был взять корабль курсом, который большинство греческих моряков сочли бы самоубийственным. И погода определенно ухудшалась.


Эберхай стоял в нескольких футах слева от человека из абвера и стоял так тихо и незаметно, почти как привидение, что однажды Дитрих взглянул, чтобы проверить, там ли он еще. Он с интересом наблюдал за мрачным зрелищем, и можно было предположить, что он был бессильным, но в этом более раннем взгляде Дитрих заметил отблеск пота на лбу маленького человечка. Он сделал свое замечание майору, зная, что Буркхардт обязательно его услышит. «Если судно затонуло, мы не должны забывать о том греке, привязанном в трюме».


«У охранника есть свои инструкции, - ответил Эберхай. - В случае возникновения чрезвычайной ситуации он доставит Грапо на палубу. Я отдал приказ сам».


Буркхардт сделал вид, что не слышал этого разговора, но мускулы на его животе немного сжались, и он молча проклял человека из абвера. «Если судно затонет…»… в случае чрезвычайной ситуации ». Эти фразы резко указывали на его отчаянный курс действий, и он находил напоминания неприятными. Несмотря на ожесточенный опыт войны, Буркхардт теперь был напуган, когда понял, что шторм усиливается. Палуба раскачивалась под его ногами, двигатели пульсировала агонизирующей вибрацией машин, напряженных до предела, и вой шторма перерастал в крик. Если они не будут осторожны, паром выйдет из-под контроля. Он чувствовал, как напряжение реагирует на его плече ... лезвия не стояли прямо в одном положении, но он оставался стоять как статуя, решив показать пример силы духа, заставляя себя наблюдать за подъемом и падением моря, которое поднималось и опускалось, как лифт. Да, условия были очень хорошими. хуже, опасно. За мостом мир представлял собой серию движущихся теней, неглубокие горные морские пики, которые теперь взмывали и вздымались высоко над мачтой Гидры, когда корабль погружался в другую. впадина. Это было странно и нервно - видеть волны, толкающиеся вокруг и высоко над ними, темные скользящие водные склоны, которые могли захлестнуть их в любой момент. У него было ужасное предчувствие, что именно это и могло произойти - море закрыло их, когда паром перевернулся и рухнул на дно Эгейского моря. Затем, снова корабль, казалось, собрался, устало и неуверенно поднявшись на еще один стеклянный склон, вытаскивая себя из глубин. В тот самый момент, когда он меньше всего этого хотел, он снова услышал голос Дитриха.


• «Нопагос может быть прав - мы можем потерпеть крушение на скалах».


«Это шанс, которым мы должны воспользоваться. Лично я уверен, что Шнелл нас проведет ». Буркхардт замолчал, пытаясь сдержать внезапную ярость. Он намеренно пропустил это замечание Нопагоса, когда передал сказанное греком Шнеллю, и его взбесило то, что Дитрих повторил его, чтобы все услышали. Но, несмотря на огромное давление, почти невыносимую ответственность, лежащую на его плечах, мозг Буркхардта все еще работал, и он зарегистрировал то, чего раньше не знал.


- Значит, вы понимаете по-гречески? - резко спросил он.


'В совершенстве. Я говорю на нем бегло - кстати, лучше, чем вы. Тон голоса Дитриха стал язвительным, тоном, от которого у полковника защипало нервы. «Какого черта, как ты думаешь, они выбрали меня для этой поездки - одно из первых качеств, конечно, - это знание греческого языка?»


"Какие-нибудь другие языки?" Это было просто что сказать, и Буркхардта нисколько не заинтересовал ответ.


«Да, француз. Я не думаю, что смогу применить этот талант в этом путешествии ». Он говорил шутливо, и его краткая вспышка казалась забытой. Это был еще один аспект характера человека из абвера, который так смущал Буркхардта: его настроение изменилось с поразительной быстротой и вывело вас из равновесия. Он напрягся, когда Нопагос повернулся и заговорил с умоляющими глазами.


«Еще есть время изменить свое мнение, но вы должны решить сейчас».


«Мы выходим в залив как можно раньше. Ваш долг - следить за тем, чтобы мы проходили безопасно. Ради вашей команды, хотя бы по той причине.


Поведение Нопагоса изменилось. Он выпрямился и властным взглядом посмотрел прямо на немца. В таком случае мы должны изменить курс. С востока идет опасное перекрестное течение, которое мы должны учесть, если мы не собираемся скапливаться на скалах к западу. Скажи своему колеснику…


Буркхардт автоматически передал инструкции на немецком языке, инструкции, которые он не понимал полностью и которым не доверял. Нопагос отдал невероятный приказ, что они должны держаться прямо к скалам Зервоса, и необычность приказа вызвала совершенно новый призрак в и без того перегруженном беспокойством уме Буркхардта. Он быстро попытался развеять страх, пока не стало слишком поздно. Нопагос, несомненно, был греческим патриотом - все его отношение подтвердило это Буркхардту несколькими часами ранее - так что на что он может пойти, чтобы помешать Гидре и ее грузу войск Альпенкорпуса когда-либо достичь Катиры? Сможет ли он сознательно разбить собственное судно об этих ужасных скалах? У него на борту была команда его соотечественников, но помешает ли это ему предпринять действия, которые могут закончиться только смертью каждого человека на борту? Как и Дитрих, Буркхард втайне не питал иллюзий относительно шансов выжить в случае крушения корабля. Во всяком случае, они были меньше, чем десять минут назад. Все зависело от непостижимого ума одного грека средних лет.


«Есть перекрестное течение». Заговорил Дитрих, и теперь Буркхардт почувствовал первые признаки того, что корабль кренится с правого борта на левый. «Гидра», ее перегруженные двигатели сильно грохотали, начала хаотично двигаться в бурлящем море, как неконтролируемый гироскоп. Больной от ужаса, Буркхардт наблюдал, как Шнелл борется с штурвалом, чтобы удержать судно на кошмарном курсе, продиктованном Нопагосом, курсом, который, казалось, не имел никакого направления, поскольку паром валялся в аду высоких приливных волн, катящихся во всех направлениях. по мере того, как поперечное течение становилось сильнее. Вскоре корабль гнал двумя путями - вперед работающими двигателями и вбок мощным течением с востока. Затем в течение нескольких минут они испытывали иллюзию отсутствия прогресса, пока иллюзия не была разрушена особенно ужасающим образом. Буркхардту казалось, что огромные брызги на близком расстоянии были результатом столкновения огромных волн друг с другом и их распада, но когда брызги ненадолго улеглись, он увидел огромную тень, поднимающуюся в ночи, и понял, что смотрит на него. на почти вертикальном скале высоких утесов, преграждающих им путь. Прибой взорвался у подножия скал, когда волны разбивались о барьер. Пораженный ужасом, он услышал голос Дитриха возле своего уха, низкий гул, похожий на звон судьбы. «Я считаю, что мы находимся в шестистах метрах от них ...» Гидра достигла гребня волны, и теперь они были достаточно близко, чтобы увидеть, как огромные валы разбиваются о ужасный каменный монолит, поднимая размытые брызги, которые поднимались на добрую сотню футов над уровнем моря. извилистые гребни Эгейского моря далеко внизу. Буркхардт почувствовал сжатие в горле, когда он с восхищением смотрел на зрелище - скала вздымалась вверх, шпоры у ее основания на мгновение обнажились, когда море отступило, подъем носов Гидры, теперь так близко, что со следующим Казалось, они должны упасть на неподвижное каменное основание. И с качающегося моста они услышали новый зловещий звук - шум моря, когда оно врезалось в массивный бастион мыса. Впервые Буркхардт почувствовал необходимость заговорить, озвучить навигационный вопрос. Ему пришлось повысить голос, чтобы Шнелл, все еще сидящий на корточках за рулем, мог слышать его сквозь пронзительный ветер и ровный рев моря, разбивающийся о скалу.


«Что пошло не так? Мы почти на вершине мыса Зервос! Шнелл ничего не ответил, даже не обернулся, когда Буркхардт сделал шаг вперед, крепко схватив Нопагоса за руку и резко заговорил по-гречески, пытаясь заманить мужчину в ловушку признанием внезапностью его приближения. «Мы слишком близки, не так ли? Вы сделали это намеренно…


Нопагос стоял совершенно неподвижно, его тело застыло под хваткой немца. Когда он повернулся, чтобы взглянуть прямо на полковника, Ганеман прибыл на мост, захлопнул дверь за хирой и стал ждать. Нопагос говорил с достоинством. «Ты думаешь, я уничтожу своих людей? Поскольку ты солдат, ты думаешь, что ты единственный, у кого есть обязанности? ' Он посмотрел на руку в перчатке, которая держала его предплечье. «Вы делаете мне больно, полковник. Сейчас не время для паники. Вы должны оставить это Шнеллю или передать колесо мне ». Буркхардт ослабил хватку, отпустил, все еще не сводя глаз с лица грека. Ни намека на торжество, ни на предательство в этих пристальных глазах; только легкое смирение. Буркхардта не тронуло предположение, что у него нервы - в этот момент для него не имело значения, что думает Нопагос, пока он узнает правду от этого человека. И он ему поверил. Наклон палубы чуть не отбросил его через мостик, когда Гидра снова накренилась, но солдат, охранявший Нопагоса, спас его. Крепко держась за поручень, Буркхардт слушал, а Ганеман докладывал, что все было далеко внизу, но более половины отряда заболели морской болезнью. Пока Ганеман говорил, Буркхардт ждал первого грохота и вздрогнул, когда паром тронулся с места. Лейтенант закончил свой рапорт, отсалютовал и покинул мостик. Он закрыл дверь, когда вода хлынула с левого борта, окутав его, когда волна обрушилась на мост, и на мгновение Буркхардту показалось, что он ушел, но когда наводнение утихло, Ганеман все еще цеплялся за поручни, и он воспользовался этим преимуществом. передышка, чтобы броситься ниже.


Неожиданная новость, которую он принес, удручила Буркхардта: в течение трех часов отряд должен был сойти на берег, и высадке можно было воспрепятствовать. Для такой операции войска должны быть в отличной форме, и уже половина их энергии должна быть истощена под воздействием их опыта до сих пор - а путешествие еще не было завершено. На самом деле, худшее, вероятно, ждало впереди. Сдерживая вздох, он повернулся к скалам и увидел только брызги. Секунду спустя все люди на мостике окаменели, и их выражения загипнотизированного страха запечатлелись в сознании Буркхардта - послышался протяжный скрежет, и корабль содрогнулся. Она ударила! Сообщение промелькнуло в его мозгу, а затем двигатели, которые пропустили удар, неохотно запустились, и он знал, что именно это вызвало дьявольский звук и тремор. Он поймал взгляд Дитриха, и человек из абвера кивнул, как бы говоря: да, это изнурительно. Буркхард повернулся, чтобы посмотреть вперед, пока судно набирало высоту, брызги утихли и снова появился вход в залив. Через несколько минут их положение радикально изменилось, и теперь они лежали недалеко от узких мест и вдали от утесов Зервос. Но всего через несколько минут они столкнулись с еще более серьезным кризисом.


Чрезвычайно мощный перекрестный поток, который унес их с обрывов, теперь грозил унести Гидру к новому и столь же полному разрушению. С моста Буркхардт мог теперь понять, почему Нопагос посоветовал явно самоубийственный курс - плыть прямо к пресловутому мысу - это была попытка подвести их достаточно близко к узким местам, чтобы пройти через узкое место, прежде чем поперечное течение унесет их в сторону за его пределы. . Материковая часть Греции на западе лежала в нескольких милях от нее, но от ее дальнего побережья через вход в залив тянулась цепь скал, цепь, которая заканчивалась достаточно близко к скалам полуострова Зервос, чтобы сжимать вход опасно узким. И единственный судоходный канал, как объяснил Шнелл ранее, пролегал через узкое место, охраняемый последним камнем в цепи. Буркхард мрачно смотрел на скалу, пока паром продвигался к входу, половина мощности двигателя нейтрализовалась коварным боковым движением поперечного течения, которое всего за несколько минут до их спасителя быстро становилось для них самым смертоносным. враг.


По размеру скала была больше похожа на небольшой остров, остроконечный остров, который поднимается прямо из моря к своей вершине, зубастый гигант, о котором военный корабль вполне мог разрушить себя при первом ударе, тогда как паром, на котором они находились, был немного более хрупкий, чем крейсер со стальным покрытием. Гористые волны поднимались на полпути к поверхности скалы, и лопнувшие брызги задушили ее вершину. Похоже, он их ждал.


«К счастью, мы не планировали взбираться по так называемой тропе обрыва», - прокомментировал Эберхай. Он сказал первое, что пришло ему в голову, чтобы снять напряжение, пронизывающее мост, словно болезнь. «Я не думаю, что это был бы большой успех», - легкомысленно продолжил он. «Могли возникнуть трудности с высадкой войск у подножия утеса».


«Я не верю, что есть путь», - ответил Буркхардт. Когда планировалась операция, один из экспертов упомянул эту тропу, которая, по его словам, поднялась по очевидной отвесной стене в серии зигзагообразных переходов, ведущих к вершине недалеко от монастыря. На первый взгляд идея казалась привлекательной - Буркхардт мог сразу после приземления взяться за главную цель, вместо того, чтобы идти к вершине залива, а затем пройти двадцать миль назад по полуострову. Из монастыря он мог бы послать патрули на север, чтобы занять полуостров с высоты - операция, по сути, проходила бы точно в обратном направлении от предполагаемого сейчас. Операция была пересмотрена в ее нынешнем виде, когда планировщики поняли, что греческий паром достиг мыса рано утром; Перспектива взбираться по скалам ночью считалась невыполнимой, и парому пришлось завершить свой рейс, чтобы до последнего момента сохранить видимость нормальности.


«Да, есть след», - сообщил Дитрих полковнику. «Он соединяет жилища анахоретов, встроенные в скалу. Отшельники - это монахи-отшельники, которые всю жизнь проводят в изоляции от своих собратьев - отсюда и необычные места, в которых они живут ». Он хрипло усмехнулся. «Я всегда думал, что это должно быть похоже на одиночное заключение в течение всей жизни в тюрьме».


'Откуда ты это знаешь?' Буркхардт обвился одной рукой, все еще держась за поручень, а мост тревожно раскачивался.


«Потому что пять лет назад я был в Зервосе». Дитрих с иронией посмотрел на полковника. «Это просто еще одна моя квалификация для пребывания здесь. Я объездил весь полуостров ».


- Вы ходили в монастырь? Буркхардт задал вопрос небрежно, но информация сильно заинтересовала его. У него на борту был только один человек из двухсот, кто знал Зервоса лично - лейтенант Ганеман, и он беспокоился об этом с тех пор, как планировалась экспедиция. Возможно, в конце концов, офицер абвера окажется чрезвычайно полезным в предстоящие опасные часы.


«Да, я был в монастыре. Почему?'


«Мне просто было интересно, насколько широко были наши путешествия». Насколько я понимаю, на побережье полуострова между мысом и Катырой у входа в залив нет места для приземления ».


«Есть Молос - в двадцати километрах к югу от Катыры».


'Да, я знаю. Это небольшая рыбацкая деревня, но есть ли у нее доступ внутрь?


«Это зависит от того, что вы называете доступом». Дитрих все еще держал во рту незажженную сигару и не потрудился вынуть ее, чтобы ответить полковнику. «Есть тропинка, которая ведет в горы, но зимой ее часто размывает».


'Я понимаю.' Буркхардт ответил, как будто это были новости, но он услышал это на этапе планирования, и это подтвердило, что Дитрих действительно знал географию полуострова. - Конечно, от Катыры есть дорога на юг?


- Вы прекрасно знаете, что есть, иначе, я полагаю, вас бы не было на борту этого корабля. Это не более чем тропа, ведущая среди холмов. - Тебе следовало взять с собой мулов, - прямо сказал он Буркхардту.


«Мы рассматривали их, но было трудно переправлять животных с Рупеску на этот паром». Удовлетворенный ответами Дитриха, он отвернулся, но последнее слово осталось за человеком из абвера.


«Все это предполагает, что мы когда-нибудь проникнем в эту пропасть. Вы видите, что происходит, не так ли?


Буркхардт, который на кратчайшее время позволил себе ускользнуть, посмотрел вперед и напрягся. Во время очень короткого перерыва, пока он разговаривал с Дитрихом, Гидра, захваченная главными силами встречного течения, прошла три четверти пути через вход, и теперь он услышал свежий звук, звук более строгий. приглушенный, чем разбег моря о мыс, но не менее зловещий - глухой грохот покачивающегося Эгейского моря о подножие зуба пилы. Они были очень близко к узкому проходу - достаточно близко, чтобы видеть, что вода там тише, хотя все еще вздымалась и пузырилась, как приливная гонка, но они были так же близки к зубу пилы. Он посмотрел в сторону правого борта, где большие катки огибали мыс Зервос и мчались к парому - волну моря, которая не раз сотрясала судно, как если бы оно было игрушечным кораблем. Именно эти горные холмы стали вторым кошмаром Буркхардта. Если крупная попала в самый неподходящий момент, когда они проезжали мимо пилы… Он заметил, что Шнелл снова повернул голову, чтобы посмотреть налево, и частые взгляды Шнелла в том направлении беспокоили его. Морской офицер ясно осознавал, что они участвовали в смертельной гонке - пройти через узкие места, прежде чем они упадут на скалу. Им больше ничего не оставалось, как надеяться. Казалось, что все сговорилось, чтобы напрячь их нервы до невыносимой силы - двигатели били туманно, как будто вот-вот сломаются; движение судна становилось затруднительным и имело неприятное ощущение затопления; поперечное течение, казалось, несло их в сторону быстрее, чем носы корабля двигались вперед. Он услышал, как Эберхай прочистил горло, и этот звук насторожил его, заставив снова взглянуть влево. Они собирались войти в узкий проход, но зуб пилы был менее чем в тридцати метрах от корпуса. Волна разбилась о скалу, и брызги достигли вершины вершины. Краем глаза Буркхардт уловил легкое движение - Нопагос смотрел в противоположную сторону, на мыс, как будто ошеломленный.


Проследив за его взглядом, полковник стиснул зубы и почувствовал, как холод, как от недуга, пробирает его по позвоночнику. Приближался еще один ролик, более гористый, чем когда-либо видел Буркхардт. Должно быть, некоторое скопление воды, даже слияние трех гигантских волн, образовало покрытый пеной колосс, надвигающийся на них, словно взбунтовавшийся из глубины. Все головы были теперь повернуты в том же направлении, даже Шнелл, прежде чем он отвел взгляд вперед каким-то высшим усилием воли. Гребень монстра был значительно выше воронки. Руки крепко держались за поручни, тела замерли от страха. Даже Буркхардт отступил на несколько шагов, когда Дитрих отошел в сторону, чтобы он уперся спиной в заднюю стену. Прижав дерево к лопаткам, он недоверчиво смотрел на ужасающее зрелище. Волна, казалось, поднималась все выше и выше, поглощая все больше моря и раздуваясь до гигантских размеров. «Мы будем поражены, - подумал Буркхардт, - мы никогда не выберемся из этого: мы рухнем на дно залива, как неконтролируемый подводный пехотинец. на поверхности земли на дне Эгейского моря? Волна была в пределах десяти метров. Половина высоты волны будет над ними ... Его руки сцепились с поручнями, он почувствовал жирный пот внутри перчаток, а затем Гидра попыталась подняться, поднялся на борт чудовищной волны - и вместо этого был отброшен в сторону. Поднявшись, как бумажный кораблик, он, казалось, больше не двигался вперед, поскольку винт неистово вращался в бушующем море. Эберхай потерял хватку и был отброшен через мост, где он столкнулся с солдатом Альпенкорпса. Снова взяв себя в руки, решив не следовать за Эберхаем, полковник снова посмотрел налево. На мгновение он не увидел ничего, кроме волны, идущей на запад, колеблющейся волны моря, которая сверкала перед его взором. затем оконное приложение уши в воде, и его челюсти напряглись. Оказалось, что прямо за кораблем пила неслась к ним, как стена здания, падающая на левую палубу. Он ждал дрожащего грохота разваливающегося корпуса о неподвижную скалу, ощущения погружения, когда «Гидра» затонула.


Брызги ослепляли вид. Неожиданно он понял, что паром кренился по правому борту, перевалил через гребень. Впереди лежала более гладкая вода там, где залив защищался от ярости шторма стеной мыса. Он оглянулся через окно в задней части моста как раз вовремя, чтобы увидеть, как зубья пилы погружаются под волну моря, брызги рвутся высоко над вершиной, поскольку вся скала временно утонула под сильным падением воды. Затем камень начал появляться снова, вода стекала по его сторонам, и разум Буркхардта снова заработал. Скала была позади них. Они двинулись в залив Зервос.


Три минуты спустя он собирался покинуть мостик, его мысли были сосредоточены на опасности итальянских морских мин, когда Ганеман сообщил, что радиоуправляемый блок был подорван.


«Гестапо? Дитрих член гестапо? Какого черта тебе в голову пришла эта безумная идея, Эберхай?


Буркхард мрачно смотрел через стол на своего заместителя. Это было предположение, без которого он мог бы обойтись на данном этапе операции, поскольку «Гидра» неуклонно продвигалась вверх по заливу сквозь тьму. Все его огни горели, чтобы сохранить видимость нормальности, и с моста впереди светился мощный прожектор, пока Шнелл и Нопагос напрягали глаза, чтобы впервые увидеть ужасные мины. В каюте полковника Эберхай скрестил стройные ноги и слабо улыбнулся. Двое мужчин были одни, и это казалось идеальным моментом, чтобы высказать свои сомнения. «Это просто чувство, которое я испытал, - объяснил он, - когда некоторое время назад разговаривал с ним на палубе».


'Просто чувство!' Буркхардт был раздражен больше, чем когда-либо. «Нет доказательств - просто чувство. И зачем Берлину тайно посадить на борт этого корабля сотрудника гестапо? Его голос стал более резким. «У вас есть теория на этот счет, я уверен».


'Да.' Маленький майор, привыкший к настроению полковника, был невозмутим. «Поскольку на борту, похоже, находится предатель, это мог быть кто-то, кого гестапо ранее подозревало. Мы знаем, что кто-то помог англичанам сбежать, и если в подразделение проникли, это объясняет присутствие Дитриха - он пытается найти шпиона. Естественно, если он гестаповец, он не доверяет нам свое полное доверие. Они никогда этого не делают. А саботаж рации доказывает, что кто-то пытается помешать экспедиции… »


«Я согласен», - произнес Дитрих слова из двери, которую он открыл беззвучно, и поведение Буркхардта стало ледяным, когда человек из абвера вошел внутрь и присоединился к ним за столом, осторожно закрыв дверь. Часовой у хижины, конечно, должен был его остановить, и полковник напомнил себе, что с этим нужно разобраться позже. Но это был интересный пример того, как могущественная личность человека из абвера доминировала почти над всеми на борту. Незадолго до этого Буркхардт услышал, как солдат Альпенкорпуса объяснял своим товарищам по каюте, что офицер абвера был послан лично фюрером для наблюдения за операцией. стол, держащий его сигару, пока он говорил.


«Майор Эберхай, конечно, прав. Кто-то на борту этого греческого парома пытается помешать вам когда-либо достичь своей цели. И у него есть свобода действий, чтобы саботировать ваш беспроводной набор. Я лично считаю это наиболее неудобным - я хотел как можно скорее отправить сообщение в Берлин через вашу штаб-квартиру в Болгарии. Когда бы вы смогли нарушить радиомолчание?


«Нет, пока мы на борту», - уклончиво ответил Буркхардт. «Но вы все равно сможете отправить свое сообщение позже».


Дитрих с облегчением кивнул и закурил сигару.


«Я еще не могу сказать, когда это будет». Он сделал паузу, чувствуя, что слишком близко общается с этим офицером абвера. Насколько он знал, он мог быть правой рукой адмирала Канариса. «У нас есть второй беспроводной комплект в отличном состоянии», - бодро сказал он. «Военные сигналы, конечно, будут иметь приоритет, но вы сможете связаться с Болгарией в определенное время после того, как мы сойдем на берег».


«Другой набор навсегда вышел из строя?»


«Возможно, нет. Кто-то разбил настраивающую катушку, но беспроводной оператор может вовремя ее отремонтировать ».


- Его оставили без присмотра?


«Нет, не изначально. Но человек, который ее охранял, заболел и пошел в уборную. Он пробыл там какое-то время и из-за своего состояния не сразу проверил комплект, когда вернулся ».


«Как можно разбить катушку настройки?»


Эберхай, видевший поврежденный набор, объяснил это. «Все, что тяжелое, подойдет - приклад пистолета или винтовки - что угодно. Это можно было сделать менее чем за минуту ».


«Почему Шнелл держался в своей каюте в начале путешествия?» - спросил Дитрих. Внезапное переключение темы удивило обоих немецких офицеров, и снова ответил Эберхай. - Он совершил такое же путешествие на борту «Гидры» две недели назад, чтобы изучить судно и его маршрут. Хотя он был замаскирован во время той предыдущей поездки, мы хотели исключить любой риск того, что один из членов экипажа мог бы узнать его на этот раз ».


- И он нес оружие для захвата судна в багажнике каюты, вызвавшем столько комментариев?


'Да!' Теперь ответил Буркхардт, которому не понравилась окончательная квалификация в вопросе Дитриха. «Оба радиоприемника, кстати, сейчас находятся под усиленной охраной. И захват этого судна прошел точно по плану ».


«Я согласен с тем, что эта часть операции была хорошо организована», - мягко сказал Дитрих, подразумевая, что более поздние стадии были немногим лучше собачьего завтрака. Внезапно отказавшись от разговора, он откинулся на спинку стула и посмотрел на обоих мужчин сквозь сигарный дым. Немецкие офицеры сняли верхнюю гражданскую куртку и были одеты в серую форму Альпенкорса: тунику, застегнутую до шеи, брюки с обмотанными по щиколотку обмотками и сильно прибитые ботинки. Эта обувь, подумал Дитрих, была усовершенствованием обычных сапог Вермахта, которые он так не любил. На талии у каждого мужчины был широкий кожаный пояс с набедренной кобурой слева и прикладом пистолета Люгера, выставленным вперед. Он оставался неподвижным, пока кто-то настойчиво стучал в дверь, и через мгновение стук повторился. Буркхардт позвал их, и появился лейтенант Ганеман.


'Что это?' - тихо спросил Буркхардт.


«Отсутствует один из десятикилограммовых подрывных зарядов и предохранитель с выдержкой времени».


Дитрих внезапно ожил, встал, задавая вопрос, его огромное тело затмило Ганемана. 'Это похоже на большую бомбу?'


В своем волнении Ганеман ответил прямо перед Дитрихом, прежде чем полковник успел сказать хоть слово. «Если его поместить в правильное положение, он может уничтожить весь корабль».


«Что-то расстроило их тележку с яблоками, хорошо». Форд говорил тихо, стоя рядом с Прентисом у иллюминатора. Их каюту методично обыскивали солдаты Альпенкорпуса, которые осторожно протыкали постель короткими штыками, открывали дверцы шкафов, как будто ожидая, что что-то упадет, и осторожно заглядывали под кресла, не двигая их.


«Они тоже нервные». Прентис с любопытством наблюдал за процессом поиска, и ему показалось, что он почувствовал отчаянную необходимость в их усилиях, как будто люди работают против часов. Возле двери стоял сержант Волбер, руководивший операциями, хотя его главной задачей по приказу Эберхая была защита заключенных. Во время обыска более одного человека убийственно взглянули на Прентиса, который был ответственен за смерть одного из их товарищей, и Волбер присутствовал, чтобы соблюдать строгую дисциплину. Мгновение спустя сержант заговорил по-немецки, и, когда Прентис не понял, он махнул своим люгером, показывая, что они должны отойти в сторону. Солдат, который демонстративно не смотрел на них, открыл иллюминатор, выглянул наружу, затем провел рукой по внешнему краю, как будто искал что-то, что могло бы там висеть. Удовлетворенный поисками, он закрыл иллюминатор, и Волбер жестом показал им занять прежнюю позицию.


«Что, черт возьми, происходит?» - прошептал Форд.


«Не знаю, но они такие же нервные, как куры с лисой во дворе». Прентис был рад присутствию Волбера: все немцы были вооружены карабинами, * как технически мыслящий Форд настаивал на том, чтобы называть их, и известно, что оружие случайно взорвалось при наведении на смертоносное место. Судя по выражению лиц некоторых из этих закаленных юношей, карабин мог бы довольно легко выстрелить в его сторону, если бы Волбер пропустил церемонию. Форд продолжал смотреть в иллюминатор, откуда он мог видеть на материковой стороне залива цепочку точечных огней, ползущую по прибрежной дороге на север. Он слегка сжал руку лейтенанта.


«Послушайте, должно быть, там наши парни».


«Я знаю, я их видел». Прентис не отводил взгляд от салона. Он чувствовал глубокую враждебность, исходящую от дюжины мужчин, которые продолжали выворачивать хижину наизнанку. Один солдат, проходящий мимо него, случайно выпустил карабин, и Прентису пришлось действовать быстро. Обшитый металлическими ножнами приклад оружия тяжело ударился о пол кабины, где за мгновение до того стояла его правая нога. Если бы эта задница коснулась его, это могло бы искалечить его. - резко крикнул Фольбер по-немецки и все еще яростно лаял, когда солдат вышел из хижины.


'Похоже, он собирается в атаку. Если повезет, - добавил Форд. «Вы знаете, сэр, я не думаю, что мы им действительно нравимся».


«Просто будь готов быстро потанцевать чечетку, если возникнет такая возможность», - сказал ему Прентис и продолжал смотреть на любого мужчину, который попадался ему на глаза. Да, Форд был прав: это была чертовски странная ситуация. На борту «Гидры» должна быть по крайней мере рота хорошо обученных немецких войск, и некоторые из них должны были действовать на больших высотах - он видел несколько пар лыж внутри одной кабины, когда их ранее взяли с собой для допроса этим стапелем. немецкого офицера, говорившего по-английски. А за ними, через несколько миль через залив, через иллюминатор, они могли видеть прикрытые огни транспортных средств, движущихся в ночи по жизненно важной материковой дороге. к северу. Прентис не сомневался, что это были огни союзных конвоев, подъезжавших к линии Алкиамон, совершенно не зная о том, что корабль, огни которого они могли видеть через воду, нес немецкое копье, нацеленное на Зервос. К настоящему времени Прентис почти не сомневался в цели Альпенкорса - находившиеся на борту немцы собирались захватить этот жизненно важный наблюдательный пункт монастыря, выходивший на дорогу, которую Форд наблюдал через иллюминатор.


«Их целая куча в пути, - продолжал Форд, - я вижу огни прямо на берегу».


«Что, черт возьми, может искать эта партия?» - вслух задалась вопросом Прентис. «И это их беспокоит. Они потеют ».


«Они могут растаять, мне все равно. Что я не могу понять, так это то, почему они все еще носят свои Мэй Вест. Сейчас снаружи так же спокойно, как на Серпантине. В описании Фордом залива был элемент преувеличения, потому что Гидра все еще шла через умеренную волну, но в отличие от морей у мыса Зервос, это действительно мог быть Серпентиновый. Эгейское море, одно из самых непредсказуемых морей в мире, снова отступило.


«Я же говорил, они нервничали, - ответил Прентис. Внутренне он полагал, что ношение Мэй Вестс было всего лишь еще одним примером тевтонской дисциплины, но это был объект поиска, который не давал покоя его усталому мозгу. Если подумать, эти мальчики не выглядели так, как будто они только что встали утром. Эта мысль доставляла ему определенное удовлетворение: если они будут продолжать так бродить по кораблю, они будут измотаны еще до того, как сойдутся на берег. Когда он подошел к Волберу, солдаты выходили из хижины. «Поговорите с немецким, который говорит по-английски…» - начал он. Ему потребовалась пантомима жестов, чтобы передать, что он хочет поговорить с маленьким офицером, который беседовал с ними ранее, и когда Фольбер вернулся, он вернулся с лейтенантом Ганеманом.


'Что это?' Ганеман постучал. Здесь тоже было напряжение - напряжение и раздражительность в том, как он смотрел на двух заключенных.


'Что вы ищете? Мы могли бы помочь, - беспечно сказал Прентис.


Реакция была неожиданно бурной. Ганеман сделал шаг вперед, и его правая рука уперлась в набедренную кобуру. Это была ошибка, сразу понял Прентис. Джерри были более нервными, чем он предполагал. Он говорил быстро и лаконично, позволяя немного возмущаться в голосе. Я имел в виду то, что сказал. Почему бы и нет? Если бы я мог сказать вам, где он находится - что бы вы ни искали, - это спасло бы нас от того, что постельное белье было разорвано штыками ».


«Вы останетесь здесь и больше не будете за мной присылать». Он отвернулся, а затем оглянулся. «Почему на тебе нет спасательных жилетов?»


«Потому что шторма больше нет».


- Надеваешь их сейчас, а они остаются. Это приказ. Для вашей безопасности, - резко закончил он. Их оставили наедине с охранником, пока они снова привязывали свою Мэй Вестс. Прентис с облегчением увидел, что это был тот же охранник, тридцатилетний парень, который сидел на некотором расстоянии от них и постоянно нацеливал свой пистолет-пулемет в их общую сторону. Характер с твердым лицом, он не выказывал никаких исключительных признаков враждебности, хотя и старался не подпускать их ближе, чем на десять футов от того места, где он сидел.


«Я все еще хотел бы знать, что им было нужно», - сказал Форд, садясь на груду забитых постельных принадлежностей. Он взглянул на Прентиса. "Сколько еще?"


«Около часа, если они соблюдают расписание парома». Часы Прентиса показывали 4.30 утра, а «Гидра» должна была пристыковаться к Катире в 5.30 утра, незадолго до рассвета. Чтобы не заснуть, он снова подошел к иллюминатору, чтобы еще раз взглянуть на эти дразнящие прикрытые фонари конвоя, движущегося по прибрежной дороге. Еще час. За это время ничего особенного не могло произойти.


На столе стоял 10-килограммовый составной подрывной заряд. Он был заключен в выкрашенный в черный цвет цинковый контейнер размером и по форме с чемодан с глубоким атташе, а наверху имелась ручка для переноски. В верхнюю грань были вставлены два стандартных гнезда для воспламенителя. 'Как это?' - невинно спросил Дитрих. У него создалось впечатление, что он впервые в жизни видел десятикилограммовый подрывной заряд.


- Его двойник спрятан где-то на борту этого корабля - с той разницей, что запал часового механизма, несомненно, был прикреплен и приведен в движение. Покажи ему запал, Ганеман ».


Пока Буркхардт ждал, двигатели парома ровно тикали, что неприятно напоминало тиканье бомбы замедленного действия. Они были одни в каюте полковника, за исключением временного присутствия Ганемана, который по просьбе абвера предъявил подрывной заряд. Как, к сожалению, выразился Дитрих, он хотел увидеть, что приведет его к приходу королевства.


«Запал», - сказал Ганеман.


По форме он напоминал огромную чашку для яиц. Оболочка была шоколадно-коричневого цвета, толщиной чуть более двух дюймов в диаметре и шести дюймов в глубину, и когда Дитрих взял устройство в руки, Ганеман показал ему, как оно работает. Верх представлял собой откидную стеклянную крышку, которую нужно было приподнять, чтобы установить часы. Все еще держа предохранитель времени, он взглянул на лейтенанта.


- А одного из них определенно нет вместе с зарядом?


'Да. Они были в рюкзаке у подножия спусковой лестницы ».


«Не охраняется?» Дитрих смотрел на механизм.


Ганеман взглянул на полковника, который кивнул. «Рюкзаки перепутались. Я уверен, что этого никогда бы не произошло, если бы половина мужчин не заболела морской болезнью. Капрал Шульц думал, что рюкзак с зарядами внутри у него в каюте. Лишь позже выяснилось, что у него был чужой рюкзак, а его собственный рюкзак остался снаружи ».


Дитрих проигнорировал объяснение. - В коридоре ждет капрал Шульц? Хорошо, я бы хотел его увидеть ».


Ганеман подошел к двери и впустил внутрь стройного мужчину лет двадцати с небольшим, которому явно было не по себе, и его смущение усилилось, когда он поскользнулся на полированном полу. Он взглянул на полковника, отдавая честь, и Буркхардт просто сказал ему отвечать на вопросы. Он уже переговорил с нерадивым унтер-офицером.


«Эти предохранители абсолютно надежны?» поинтересовался Дитрих. Розоволицый капрал взглянул на Ганемана, который быстро приказал ему ответить на вопрос. Шульц не знал, что сказать, и полковник рявкнул, чтобы он продолжил.


«Нет, сэр, не всегда», - начал Шульц. И начав, он обрел уверенность и быстро заговорил. «У них есть привычка останавливаться без всякой причины. Затем они могут начать снова по собственному желанию - опять же без особой причины. Мы знаем, что на них могут повлиять тряски или вибрации. Они странные - я слышал об одном случае, когда предохранитель взорвал заряд за два дня. Его поставили под мост во время тренировки, а затем человек, который поставил его туда, погиб в автокатастрофе. Все забыли об этом ». Он замолчал, глядя на Дитриха, который пристально смотрел на него. «Два года спустя мост взорвался. Да, сэр, два года спустя.


'Спасибо.' Дитрих вернул предохранитель времени Ганеману, который взял заряд за ручку и покинул каюту вместе с капралом Шульцем.


- И что это нас к чему? - спросил Буркхардт.


«Из-за этого мы нервничаем хуже, чем раньше, - подумал я. Вы слышали, что он сказал?


'Конечно! О каком моменте вы имели в виду?


Дитрих ударил своим большим кулаком и начал медленно барабанить им по столу. Буркхардту потребовалось мгновение, чтобы понять, что он барабанил в такт ритму двигателей «Гидры». Он неловко поджал губы, когда Дитрих вербально протаранил точку. «На него влияет тряска или вибрация», - сказал он.


«Мы не задержимся на борту надолго». Он колебался. К настоящему времени должно быть очевидно, когда они выходят на берег для любого, кто знал расписание Гидры. «Не прошло и часа. А пока поиски продолжаются, и они могут его найти ».


«Полковник Буркхардт». Дитрих встал, держа шляпу в руке. «Вероятно, это будет самый долгий час в твоей жизни. Думаю, я пойду и помогу им найти его. Никогда не угадаешь - они говорят, что небеса защищают невиновных ».


Идя по трапу, засунув руки глубоко в карманы пальто, он слышал повсюду неистовый стук прибитых ботинок. Сапоги редко оставались неподвижными более чем на короткое время, как будто их обитатели не могли удержаться на одном месте, продолжая лихорадочные поиски пропавшего подрывного заряда. В одной из кают он обнаружил мужчин с влажными лицами, отталкивающих груду темно-коричневых лыж из гикори, которые никак не могли скрыть заряд. Солдат, который не выглядел ни на день старше девятнадцати, смотрел за огнетушитель, еще одно невозможное укрытие. Напряжение на борту «Гидры» существовало с тех пор, как прибыл Альпенкорп. Первоначально напряжение было вызвано осознанием того, что в любую минуту их может остановить британский военный корабль, напряжением, потому что они находились на борту судна страны, которую Германия все еще официально считала нейтральной. на войне. Но прежнее напряжение, вызванное секретностью, ураганом, саботажем радиостанции и смертью одного из их людей за бортом, - это напряжение было безмятежным по сравнению с резким, багровым напряжением, которое теперь охватило Гидры. нелегальные пассажиры.


Проявилось это мало-помалу. Подъем винтовки, когда Дитрих вышел из-за угла. Солдат Альпенкорпса опрокидывает ведро с песком, проезжая мимо. Беспорядочный грохот этих прибитых ботинок на потолке, когда он шел по трапу нижней палубы. Часовой, охранявший Грапоса, все еще находился на его посту, спиной к стальной двери с иллюминаторами, ведущей в трюм, где был заключен грек. Пройдя дальше по трапу, Дитрих заглянул в полуоткрытую дверь, ведущую в машинное отделение. Он стоял одной ногой на железной платформе, когда дуло ружья было воткнуто ему в лицо, напомнив ему дуло, которое Вольбер воткнул в него, когда он открыл дверь своей каюты, когда они захватили корабль. Но на этот раз он быстро удалился - дуло слегка качнуло. В связи с этим коротким проблеском он увидел внизу по крайней мере полдюжины полевых серых фигур, ищущих среди машин, в то время как еще один человек встал на стражу над главным инженером. Страх был живой нарастающей вещью, которую он видел в лицах мужчин, когда он поднимался обратно на верхнюю палубу, лица влажные, с мешковатыми глазами и напряженными, когда они продолжали искать среди сложностей парома что-то не больше чемодана атташе. «Это формула, которая сводит людей с ума, - думал он, продолжая лазать, - медленно растирая их нервы на куски».


На открытой палубе было тише, потому что ищущих было меньше: Буркхардт дал строгие инструкции, что, несмотря на серьезность чрезвычайной ситуации, сюда следует отправлять только тех людей, которые могут прикрыть свою форму гражданской курткой. Даже сейчас он не был готов рискнуть, что британский моторный торпедный катер внезапно появится и высветит прожектором над палубой людей в немецкой форме. Насколько мог видеть Дитрих, в тени порхало не более дюжины людей без шляп. Но тут он снова услышал бессвязный торопливый топот этих забитых гвоздями ботинок, стучащих по деревянной палубе. Было уже совсем темно, непроглядная кромешная тьма ночи перед рассветом, и над заливом дул холодный ветер. Он облокотился на вентилятор на миде корабля, чтобы зажечь сигару, и солдат обошел борт и выстрелил в него. Увидев силуэт шляпы на фоне пламени спички, он извинился и поспешил прочь. Дитрих вздохнул. Он снова увидел подъем винтовки до того, как узнал его. Он подошел к корме и посмотрел через перила, где винт взбивал море до грязно-белого цвета, наткнулся на сложенную петлю веревки и вернулся по палубе к освещенному безопасному мостику. Было 4.45 утра.


Десятикилограммовый композитный подрывной заряд качнулся на конце веревки. Вибрации двигателей корабля сотрясали его на полпути, и рок движений корабля воспроизводился в самих колебаниях. Заряд регулярно ударялся о металлическую конструкцию, продолжая свое бесконечное маятниковое движение, но звук ударов был замаскирован теми же ударами двигателя, которые его сотрясали. Человек, стоявший рядом, мог не услышать этих предупреждающих ударов, поскольку заряд раскачивался, раскачивался и содрогался. Часы были установлены, и механизм тикал, но самый важный звук - тиканье - приглушался более крупными шумами. Иногда судно погружало нос немного глубже в воды залива, и тогда заряд сильно ударял по металлу, его ритмичные колебания временно нарушались неожиданным толчком. В течение минуты или более он хаотично раскачивался, его маятниковый баланс нарушался, затем он возвращал свое равновесие и возобновлял то же самое, даже качаясь назад и вперед с регулярностью метронома. Он был подвешен далеко вниз по шахте, подвешен к ножнам Альпенкорпса, которые все еще держали его штык, ножны, которые были зажаты внутри шахты под углом, который мог удерживать ее там бесконечно. И пока он продолжал раскачиваться, ни один из людей без шляп, которые в нарастающем отчаянии бились по открытой палубе, пока что не исследовал внимательно вентиляционную шахту посередине корабля.


ГЛАВА СЕДЬМАЯ


Воскресенье, Рассвет


«Грек сбежал - я немедленно начал интенсивный обыск корабля». Ганеман сообщил эту новость Буркхардту, которого он нашел на мосту рядом с Дитрихом. Он нервно ждал реакции полковника, но Буркхардт, держа в руках бинокль, просто смотрел на него, когда он задавал вопрос.


«Как это случилось, Ганеман? Его связали в трюме, и рядовой Куцель охранял его ».


«Должно быть, он каким-то образом освободился». Ганеман колебался: следующая новость должна была вызвать взрыв. «Куцель мертв - я нашел его на полу трюма со сломанной шеей».


- А его винтовка?


Дитрих мрачно улыбнулся про себя, услышав вопрос, и поставил полковнику высшие оценки за компетентность в условиях стресса. Оружие, конечно, было жизненно необходимо, оно могло иметь решающее значение для степени угрозы, исходящей от сбежавшего грека.


«Я нашел это на полу рядом с его телом…»


'Хороший. Его не должно быть сложно поймать. Вы сказали «интенсивный» поиск, Ганеман. Насколько интенсивно? Сколько мужчин?


«Пятьдесят, сэр». Ганеман, по крайней мере, был уверен, что организовал охоту на Грапо в достаточно широком масштабе, хотя было еще кое-что, о чем он боялся упоминать. Он желал небесам, чтобы человек из абвера не стоял там, закинув руки за спину, его огромные плечи сгорбились, когда он впитывал каждое слово лейтенанта. Реакция полковника неприятно потрясла его.


'Пятьдесят? Вы имеете в виду, что вы сняли пятьдесят человек с поисков пропавшего подрывного заряда? Буркхардт теперь стоял лицом к лицу с несчастным Ганеманом, уперев руки в бедра и продолжая язвительно. «Когда вы правильно расставите приоритеты? Где-то на борту этого судна заложена взрывчатка с предохранителем времени, достаточно мощная, чтобы утопить нас в центре залива, прежде чем мы когда-нибудь сойдем на берег. Это, поскольку кажется, что вы этого не понимаете, представляет собой гораздо больший риск, чем один невооруженный гражданский гражданин Греции, который, вероятно, бормочет от страха в каком-нибудь шкафу. Вы прикажете искать его не более двадцати человек - остальные тридцать должны немедленно возобновить поиск этого подрывного заряда.


«Он вооружен, сэр, винтовкой…»


«Вы сказали, что нашли винтовку Куцеля».


«Это правильно, сэр». Жесткая позиция Ганемана отражала степень его несчастья, когда он продолжал флегматично. «Я думаю, что грек тоже удивил рядового Вассермана, когда он спал в каюте на нижней палубе…»


'Спящий!' Буркхардт изменил направление своей атаки: что солдат делал во сне в эти жизненно важные часы, он мог узнать позже. Несомненно, Вассерман украдкой скрылся в хижине, надеясь, что никто не найдет его там. «Что случилось с Вассерманом?»


- Он мертв - задушен, насколько мы можем судить. А у него нет винтовки и пояса с боеприпасами, так что они должны быть у грека.


Буркхардт ненадолго остановился, пока пожелал Богу, чтобы человек из абвера не слушал все это, но он все еще прекрасно понимал, что нужно делать. - Вы по-прежнему будете использовать только двадцать человек для охоты на грека. Сделайте общее предупреждение, что он вооружен ».


«Я уже сделал это, сэр».


«Тогда сделайте специальное предупреждение тем, кто находится на открытой палубе - мы не хотим, чтобы они начали терять друг друга». Когда Ганеман поспешил прочь, он подумал, что нет, это будет последняя катастрофа - новые жертвы, когда люди будут стрелять друг в друга. Приняв более твердую позицию, он посмотрел вперед, туда, где луч прожектора освещал залив. Было 5.15 утра. До высадки четверть часа. Он холодно перечислил в уме риски и неудачи, которые преследовали экспедицию с тех пор, как он поднялся на борт «Гидры».


Лодка с войсками, которая почти перевернулась во время переброски с Рупеску; один солдат, посланный в море англичанином Прентисом; один радиоприемник был подорван из-за разбивания катушки настройки; столкновение с эсминцем, ставшее почти фатальным; подрывной заряд большой взрывной мощности, заложенный где-то в недрах судна; бегство вооруженного грека; и гибель еще двух человек из Альпенкорпуса во время побега. Итак, трое из двухсот человек погибли еще до того, как ступили в Грецию. Неужели в оставшиеся четверть часа ничего больше не могло произойти? На самом деле, скорее всего, это было двадцать пять или тридцать минут - они отстали от графика, потому что этот адский паром должен был двигаться медленнее из-за опасности мин - и итальянских мин вообще. «Шнелл настаивал на дальнейшем снижении скорости, чтобы убедиться, что они их вовремя заметили. Ирония заключалась в том, что они не видели ни одной мин с тех пор, как вошли в залив.


«Думаю, я пойду поговорить с майором Эберхаем, если найду его». Дитрих уже отходил и покидал мостик, к облегчению Буркхардта - крупный немец, казалось, господствовал, куда бы он ни шел, висел над кораблем, как пророк грядущих бедствий. Не прошло и минуты, как на мостик появился сержант Вольбер, и полковнику достаточно было взглянуть ему в лицо, чтобы понять, что это плохие новости.


- Что случилось, Волбер? он резко постучал.


«Мы думаем, что рядовой Дил пропал, сэр».


Буркхардт сразу подумал о греке, который где-то бродил с заряженным ружьем. 'Думаешь? Либо Диль пропал, либо нет? Что он?'


«Мы не знаем, сэр». Вольберу не хватало способности лейтенанта Ганемана быстро рассказать полный отчет, насколько он мог опережать вопросы своего командира, а привычка сержанта отвечать без объяснения была слабостью, которую Буркхардт находил очень раздражающей. Он почувствовал, как кровь приливает к его голове, и заставил себя холодно ответить.


«Что, черт возьми, это значит?»


«Его давно не видели - я спросила нескольких мужчин, и все они подумали, что он где-то еще. Они очень разбросаны


… '


- Вы позволили вашему разделу рассыпаться?


«Мы на открытой палубе, и нужно время, чтобы проверить всех в темноте…»


«Сообщите мне как можно скорее, действительно ли он пропал. «Определенно, - сказал я, - Волбер».


Напряжение сказывалось повсюду, подумал Буркхардт, когда сержант поспешно удалился. Шнелл проявлял чрезмерную осторожность, унтер-офицеры нервничали, а люди неуклонно истощали свою агрессивную энергию, бродя по кораблю в поисках бомб замедленного действия и вооруженных греков. И вскоре им предстояло вести кампанию. Вооруженные греки? Эта мысль напомнила ему о нескольких жизненно важных вопросах, которые он должен был задать капитану. Он сделал шаг вперед и оказался у локтя Нопагоса.


«Человек по имени Грапос сбежал», - резко сказал он. «Он взял ружье и боеприпасы - сможет ли он их использовать? Прежде чем ответить, помните, что он гражданское лицо, не имеющее прав на войне, и я буду считать вас ответственным за смерть любого из моих людей, если вы откажетесь от информации ».


Нопагос повернулся и уставился на немца. Его кожа была покрыта морщинами и покрылась мешками от усталости, но он все еще держался прямо; какую небольшую ответственность он по-прежнему нес за свое собственное судно, поскольку его лоцман прекратит свое существование только тогда, когда они пристанут к Катыре. У него возникло искушение сказать Буркхардту, чтобы тот отправился к черту, но он чувствовал что-то от огромного давления, которому подвергался полковник, и казалось бессмысленным рисковать, когда они почти приземлились. «Он может пользоваться винтовкой с детства», - ответил он.


«Но он имеет какое-то отношение к монастырю». Буркхардт этого совершенно не понимал и сжал губы, глядя греку в глаза.


«Он был монахом-послушником, у которого не было призвания. Когда он покинул монастырь, было решено, что он будет выполнять для них случайную работу - например, отправиться в Стамбул на пароме, чтобы вернуть запасы книг и тому подобное. На полуострове он стрелял в птиц с ранних лет. Да, он может использовать винтовку ».


'Хорошо?'


«Стрелок». Нопагос ответил на это с некоторым удовольствием.


- Его хромота не позволила ему попасть в армию?


«Это было его величайшим сожалением. Он был бы полезен любой армии в мире. Он еще не доставил неприятностей?


«Он убил двух моих людей».


- Тогда вы понимаете, о чем я? На мгновение Нопагос подумал, что зашел слишком далеко. Буркхардт застыл, и в его глазах появился намек ярости, который затем исчез, когда он восстановил контроль. Он старался сохранять строгий контроль, когда задавал свой следующий вопрос.


- Он хорошо знает этот корабль?


«Достаточно хорошо, чтобы спрятаться, пока мы не дойдем до Катыры, потому что сейчас вы его не нашли». Этим последним толчком Нопагос отвернулся и снова занялся своими обязанностями. Но он не смог удержаться от вопроса, который осторожно поставил в вежливом тоне. - Они уже нашли бомбу замедленного действия?


'Нет.'


«Так что еще есть время».


Этот простой комментарий задел Буркхардта больше, чем все, что Нопагос сказал ранее. Он приказал Эберхаю покинуть собрание для высадки до последнего момента, чтобы они могли продолжать поиски пропавшего подрывного заряда. Самым большим опасением Буркхардта было то, что он взорвется незадолго до их приземления. Он думал об этом, когда Шнелл, почти измученный долгими часами за рулем, выпрямился, когда солдат выбежал из моста и вошел, затаив дыхание. Буркхардт узнал в нем одного из двух мужчин, выставленных в качестве наблюдателей, как только они прошли через узкий проход. В своем стремлении заговорить человек с трудом мог донести свое послание.


- Обнаружены мины, сэр… на носу левого борта.


Взрыв произошел в 5:45, когда «Гидра», разворачиваясь влево, с неуверенно работающими двигателями, начала разворот на девяносто градусов, который вывел бы ее на берег к далекому свету пристани «Катыра». «Они почти у цели», - размышлял Буркхардт, стоя на мосту за Нопагосом, но последняя миля, вероятно, была самой длинной в путешествии. Опасности, окружавшие экспедицию, теперь были настолько ошеломляющими, что его разум достиг точки, в которой он едва мог что-либо воспринимать - эти проклятые итальянские шахты становились все более многочисленными с каждой четвертью мили, которую они скользили вперед; где-то на борту валялся вооруженный грек, да еще и стрелок; и они все еще не смогли найти подрывной заряд, который мог взорваться в любой момент. Подняв бинокль, чтобы сфокусироваться на круге мин, окружающих судно, он проигнорировал новоприбывших, прибывающих на и без того переполненный мост. Из-за риска неминуемой катастрофы он приказал вывести британских пленных из их кают.


«Мы покидаем корабль?» - тихо спросила Прентис.


'Нет!' Ответ Ганемана был яростно решительным, когда его рука повела лейтенанта за локоть к задней части мостика. «Мы скоро приземлимся».


«Через это место!» - сказал Форд недоверчиво, глядя через плечо полковника на луч прожектора, прорезавшего тьму. По левому и правому борту освещенного проспекта плавали по крайней мере четыре мины, металлические сферы, которые бледно блестели, их поверхности были испещрены небольшими тенями - ужасные сопла, которые вызывали мгновенный взрыв при контакте. Буркхардт коротко заговорил через плечо, проинструктировав Ганемана рассказать им о пропавшем подрывном заряде; в конце концов, они были солдатами, так что с таким же успехом могли знать позицию. С ослабевающим энтузиазмом Прентис и Форд выслушали Ганемана, а затем были оттеснены к задней части моста, зажаты между толпой солдат Альпенкорпса в форме. Посмотрев направо, Прентис обнаружил, что он прижался к большому немецкому гражданскому лицу, поднявшемуся на борт в Стамбуле. Поднимаясь из хижины, они видели, как он вдалеке поднимается по лестнице, и Прентис поинтересовался, кто он такой.


«Г-н Дитрих работает с абвером», - ответил Ганеман с ноткой уважения в голосе. Прентис с любопытством посмотрел на огромную фигуру, которая смотрела на него в ответ, когда он закурил новую сигару, положив локоть на плечо стоящего рядом капрала. Ромовая бухта, этот Дитрих, была реакцией Прентиса, когда он повернулся, чтобы послушать Форда, который сдерживал голос.


«Насколько велик, по его словам, был взрывной заряд? Я не мог уловить всего, что он сказал в этой давке ».


«Десять килограммов. Это плохо?'


«Это нехорошо, я могу сразу вам сказать. А если рядом с котлами вывалили и они тоже уходят… »


Он замолчал, когда Буркхард отдал поток приказов Эберхаю, который появился у двери на мост, а затем поспешил прочь, когда полковник закончил говорить. Они были близки к моменту высадки, что требовало дисциплинированного контроля, и маленький майор столкнулся с чем-то вроде паники, когда солдаты поднимались по лестнице. Именно тогда Прентис увидел снаряжение Альпенкорпса, что подтвердило его худшие опасения: он увидел людей с лыжами из дерева гикори, проходящих за мостом. Лыжи носили на спине, на которых также держались рюкзаки, что могло означать только то, что они рассчитывали работать в глубоком снегу на горе Зервос в дальнем конце полуострова. Главной целью Альпенкорда был естественный наблюдательный пункт монастыря, который выходил на материковую дорогу, по которой союзники шли на север.


«Забавно, что бомба еще не взорвалась», - легкомысленно заметил он Форду. Ему хотелось бы почувствовать, что он молился о том, чтобы заряд взорвался, но правда заключалась в том, что его тошнило от опасений. «Возможно, тот, кто его починил, не знал, что делал», - предположил он.


«Это возможно, сэр. Но их предохранители времени не так уж и надежны - об этом мне сказал Джерри, который был у нас в сумке. Проклятые твари имеют обыкновение ломаться в неподходящий момент ».


- Вы имеете в виду, что они становятся безвредными? Прентис попытался скрыть надежду в голосе.


«Я не говорил этого, не так ли? Видимо они иногда останавливаются, а потом снова запускаются. Вибрация может заставить их снова заработать так же легко, как подмигивание. Двигатели корабля идеально подходят для этой цели.


«Правильно, подбодрите всех нас». Прентис не особо успокоился. Форд был экспертом по боеприпасам, который провел слишком большую часть своей жизни, возясь с вещами, которые могли удариться ему в лицо в любую секунду, включая вражеские взрывчатые вещества и оборудование, в котором он также был в некотором роде экспертом. Но здесь, на этом удерживаемом немцами судне, он проявлял явные признаки нервозности, когда он тянул за мочку уха и продолжал оглядывать мостик, как будто ожидал, что оно исчезнет без предупреждения.


«Немедленно застегните эти ремни!» Ганеман ненадолго вернулся на мостик и заметил, что спасательный жилет Форда расстегнулся. Каждый человек на мостике носил свои спасательные жилеты, и эти громоздкие предметы занимали больше места и еще больше затрудняли движение. У Прентиса было чувство, что его скоро оторвут от пола, если кто-нибудь еще скопится на мосту. Он снова резко повернул голову, чтобы посмотреть в заднее окно, откуда открывался вид на палубу в сторону кормы, палуба, которая была почти безлюдной, поскольку приказ войскам в форме держаться подальше от глаз все еще оставался в силе. Почти безлюдно, но не совсем. Глаза Прентиса сузились, когда он наблюдал, как морской туман проплывает мимо фонаря у правого борта: в его свете он увидел невысокого, плотно сложенного мужчину с другой стороны поручня, человека с винтовкой за спиной. Что-то в форме и движении напомнило ему греческое гражданское лицо, которое также поднялось на борт в Стамбуле. Грапос, как называл его капитан. Туман затуманил поле зрения, и когда он рассеялся, уравновешенная фигура исчезла. Он нырнул за борт.


- Видели привидение, сэр? - поинтересовался Форд.


«У меня болит шея, если вы имеете в виду мое выражение почти невыносимой агонии». Прентис был уверен, что в последнюю минуту Дитрих тоже заглянул в это окно, но к тому времени туман затмил бы одинокую фигуру. Он испытал большое облегчение, когда немец ничего не сказал и продолжил тихо курить сигару, что усиливало зловонную атмосферу внутри набитого моста. Итак, Грапос нырнул и быстро направился к берегу. «Некоторым людям везет», - подумал он, а затем вспомнил залитые минами воды, через которые грек плыл в тот самый момент, и подавил дрожь. Несмотря на количество людей, сжатых в замкнутом пространстве, на мосту было очень тихо в промежутках между тем, как Буркхардт отдавал резкие приказы, когда офицеры и унтер-офицеры появлялись в дверях, тишина сдерживаемого страха, которая нависала над их неподвижными головами, как покрывало, как покрывало. двигатели медленно выбивали свой механический ритм, и «Гидра» продолжала поворачивать на восток.


Носовая часть судна теперь двигалась сквозь сугробы белого тумана, затуманивающего видимость, что было еще одним источником беспокойства для Буркхардта, который теперь снял свой гражданский плащ и был одет в полную форму с жестко закрепленной широкополой фуражкой Альпенкорпса. на его голове. Нопагос стоял, как восковой человек, его глаза пытались пробиться сквозь туманную завесу в самый ранний момент. Шнелл постоянно сидел на корточках над штурвалом, часто поглядывая на правый борт, где ближайшая мина мягко покачивалась менее чем в пятидесяти метрах от корпуса. По крайней мере, он надеялся, что это ближайшая мина. Из своего кругового обзора сзади Прентис переводил взгляд с лица на лицо, отмечая отблеск пота на туго натянутой коже, нервное подергивание века, руки, сжимавшие винтовки и пистолеты так напряженно, что костяшки пальцев сжимались. побелела. Эти люди по всему кораблю находились под максимально возможным давлением. К рассвету они вступали в бой. Они знали, что море впереди кишело минами, и что где-то, возможно, под их ногами, предохранитель срабатывал на нуле. Если бы кто-то решил оказать ночное невыносимое давление на их моральный дух, он вряд ли мог бы спланировать это лучше, чем это. Он снова посмотрел направо. Дитрих, внешне самый спокойный человек на мосту, все еще спокойно курил сигару и смотрел на Прентиса, словно оценивая его характер и качества в критической ситуации.


«Не больше получаса, самое большее». Голос Форда был немногим больше, чем шепот, шепот, мотивированный скорее нежеланием нарушать мрачную тишину, чем желанием, чтобы его не подслушивали.


- Думаю, меньше этого. Если мы когда-нибудь туда доберемся. Прентис снова посмотрел на свет пристани, который был виден ближе, теперь туман временно рассеялся. И казалось, что на востоке, на противоположной стороне полуострова, был свет. Подняв запястье вверх, он посмотрел на часы. Ровно в 5.45. Шнелл поворачивал колесо, чтобы выровнять курс, когда Буркхардт передал инструкцию, полученную от Нопагоса; Дитрих с сомнением рассматривал кончик сигары; солдат вытирал со лба влагу; и Форд оглядывал мост быстрыми взглядами, когда произошел взрыв.


Тишину на мосту нарушил сокрушительный рев. «Гидра» вздрогнула от носа к корме, как от гигантского удара, а затем закачалась. Волна унесла от парома и понеслась к берегу, набирая все больше воды во время стремительного бегства от судна. В течение нескольких коротких секунд по правому борту было светло как днем, и яркая вспышка временно ослепила тех, кто смотрел в том направлении. Из-за открытой двери мостика доносился лепет охваченных паникой голосов и звук разбегающихся по палубам прибитых ботинок. Судно охватила паника, и на забитом мостике истерический ропот был заглушен только громом Буркхардта, требующим тишины. Он оттолкнул Нопагоса, который выглядывал из окна по правому борту, и высунулся наружу. Море, казалось, сошло с ума, когда оно вздыбилось и бурлило пеной. На секунду Буркхардту показалось, что их ударила торпеда и всплыла подводная лодка. Затем вода начала оседать. Шнелл все еще держал корабль на курсе, направляясь к пристани, которая приближалась в темноте все ближе и ближе, и он заговорил, не глядя на полковника. «Мина была очень близко, когда взорвалась».


«Это была мина, просто мина, в нас не попали…» - выкрикнул Ганеман новости на немецком, а затем на английском, чтобы подавить признаки паники.


«Ну, если это не заставит его тикать, ничего не будет», - мрачно заметил Форд.


'Это?' Прентис все еще был немного ошеломлен не только шоком, но и облегчением.


«Подрывной заряд», - сказал Форд, чей разум никогда не был далек от взрывчатки. «Если бы механизм предохранителя времени остановился только на время, этого удара было вполне достаточно, чтобы он снова начал двигаться, поверьте мне».


«У меня создалось впечатление, что мы подорвались на мине», - ледяным тоном сказал Прентис. «Этого достаточно, чтобы продолжить, я должен был подумать».


«Ну, очевидно, мы этого не сделали - мы все еще движемся по курсу с той же скоростью. Мина просто взорвалась сама по себе, слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно». Ему пришлось повысить голос, чтобы Прентис услышал его сквозь крики на палубе, когда Буркхардт грубо оторвался от мостика и сам вышел на палубу.


- Вы имеете в виду, что они тоже могут быть неисправными?


'Часто. Они могут произойти без рифмы или повода. С другой стороны, что-то еще могло натолкнуться на это - хотя я не могу представить, что именно ».


Прентис почувствовал легкое недомогание. Он мог представить, что еще могло наткнуться на эту шахту в ее безумных попытках добраться до берега. У него в голове возникла картина, как Грапос ныряет за борт с торчащей винтовкой, прикрепленной к его спине, как он плывет среди мин и так легко забывает ствол, выступающий за пределы его тела. Теперь от бедного дьявола ничего не останется. Прентису не нравилось думать о том, что взрывчатка, способная вывести из строя дно корабля, может сделать с одним человеком, взорвавшимся в пределах нескольких футов от плывущего тела.


«Думаю, их напугал этот небольшой взрыв», - заметил Форд.


«Это меня сбило с толку», - с чувством ответил Прентис. Он оглянулся через заднее окно, где на палубе внизу царило смятение. Людей из Альпенкорда в полной форме, которые прижались к перилам, отправлял под прикрытие Волбер, размахивавший руками, как человек, пасущий овец обратно в загон. Через минуту палуба очистилась, и лепет голосов за открытой дверью прекратился, когда Буркхардт вернулся, чтобы занять свой пост позади Нопагоса. Но ущерб был нанесен. Еще один тяжелый удар был нанесен по моральному духу солдат, которые на суше приняли бы взрыв на ходу, но, запертые в незнакомом море, опыт оказал совершенно иное влияние. Прентису показалось, что он видит в лицах перед собой немного лишнего напряжения, след большего напряжения, поскольку холодный свет с востока угас в ложном рассвете, а свет пристани Катыры неуклонно приближался.


Шнелл демонстрировал большое мастерство, управляя Гидрой на последнем этапе ее опасного курса, пробираясь между россыпью мин, которые плыли на пути луча прожектора. Гнетущая тишина воцарилась на хромающем судне, когда оно двигалось по темной воде, непроницаемой за пределами луча, вода поддерживала, возможно, еще сотню мин, насколько мог судить Буркхардт. Люди на нижних палубах ждали - ожидая окончательного столкновения с миной, ожидая, когда все еще скрытый подрывной заряд взорвется под ними, ожидая напряженного момента приземления - хотя какая из этих опасностей была выше всего об их напряженном уме было невозможно догадаться. Двигатели монотонно тикали, когда паром скользил к размытой тени, которая была берегом.


Измученный дюжиной тревог, Буркхардт сохранял внешнюю видимость спокойной уверенности, в то время как внутри он беспокоился о проклятом продвижении корабля. Он уже почти на тридцать минут отставал от своего расписания и молился, чтобы новости об общем наступлении, начатом в 5:45, еще не вышли в эфир. Это было маловероятно - должен пройти час или два, прежде чем мир прочитает отчеты о немецком наступлении на Грецию и Югославию, возглавляемом танковыми частями и усиленном воздушно-десантными войсками, - а полуостров все еще оставался без войск союзников и широко открыт для его атаки. Ключом к операции был быстрый рывок назад по полуострову и захват монастыря до того, как союзники успели восстановить равновесие. Просто до тех пор, пока на его пути действительно ничего не стояло - и чтобы они могли благополучно приземлиться. Он почувствовал, как холод раннего утреннего воздуха просачивается сквозь его униформу, и собрался с силами, чтобы сдержать дрожь, когда Дитрих появился у его локтя.


«Жители Катыры наверняка слышали, как взорвалась мина», - заметил человек из абвера.


«Я это понимаю», - уклончиво ответил Буркхардт.


«Таким образом, существует серьезный риск, что кто-то мог позвонить в Салоники».


«Мы позаботились об этом, так что вы снова можете успокоиться», - иронически начал Буркхардт. Затем он сделал паузу: они были так близки к выходу на берег, что он действительно мог говорить более открыто. «Есть только одна телефонная линия с полуострова, герр Дитрих, и она была отключена на несколько часов» Хорошо. Но Салоника может удивиться, почему линия оборвалась ».


- Этим объясняется вчерашний шторм. В каком-то смысле ему повезло - оно дало объяснение ».


- И вас тоже ждет транспорт? - добродушно осведомился Дитрих.


«На полуострове водятся мулы. Привезти их с нами было невозможно, но мы найдем мулов. При планировании учтены все возможные непредвиденные обстоятельства. Что касается транспорта, то также были приняты другие меры ... Буркхардт неуверенно замолчал и поднял очки, сосредоточившись на мине, которая, казалось, плавала всего в нескольких метрах от левого борта. Судно уже меняло курс, чтобы избежать угрозы.


- И вы не ожидаете сопротивления? Несмотря на атмосферу ожидания на мостике, Дитрих был почти приятен, когда он склонил голову, чтобы выслушать ответ полковника.


'Вовсе нет. Нам некому противостоять - кроме горстки рыбаков ».


«На полуострове двое полицейских - или были, когда я был здесь последний раз». Дитрих был очень близок к тому, чтобы стать веселым и добродушным - настроение, которое он ни с кем не разделял на безмолвном мосту.


Буркхардт приложил огромные усилия, чтобы ответить. «Я думаю, мы справимся, если они появятся. Вы, конечно, выйдете на берег со мной.


«Я так и предполагал!» Дитрих медленно огляделся, как будто он счел поучительным наблюдать за реакцией роты солдат, собирающихся сойти на берег в неизвестность, как только рассвело. Он встретился флегматичным взглядом, плотно зажмурился и однажды поймал взгляд Прентиса, когда лейтенант с любопытством смотрел на него в ответ. «У меня есть свой Люгер, - любезно сказал он Буркхардту, - на всякий случай».


«Стрельба быть не может!» Буркхардт резко заговорил и впервые повернулся и посмотрел прямо на Дитриха. «Моим людям строгий приказ тихо сойти на берег. Это усилит элемент неожиданности, и их первая задача - установить блокпост на северной окраине села. Об этом позаботятся первые войска, высадившиеся на берег.


- А когда вы собираетесь взять монастырь? сказал, что нас интересуют монастыри, вот Дитрих? Мы ведем войну, а не религиозную кампанию ». И, произнеся этот упрек, полковник отвернулся и все свое внимание сосредоточил на лампе, которая была теперь так близко, что они могли видеть ее в конце каменного причала. Под лампой стояли двое мужчин, несомненно, проснувшихся от взрыва мины и жаждущих услышать, что произошло. «Их ждет сюрприз», - подумал Буркхардт, увидев, как человек из абвера направляется к двери. Я полагаю, он проверяет наши приготовления к приземлению, чтобы включить это в свой отчет Канарису. Тем не менее, зная полуостров, он может пригодиться. Буркхардт поднял глаза, когда Ганеман появился в дверном проеме, когда Дитрих вышел.


«Начни отводить людей от поисков грека и собирать их для высадки», - сказал ему Буркхардт. - А как насчет подрывного заряда?


«Никаких признаков этого, сэр. Мы все еще ищем… »


- Выведите из обысков всех людей, кроме тех, кто находится в машинном отделении. Есть новости о греке?


- Его не видели, сэр.


Буркхардт снял перчатку с руки пистолета и кивнул. «Греческий больше не имеет значения. Позже поиски могут быть продолжены людьми, оставленными охранять корабль ». Это был лишь второстепенный элемент тщательного плана - охрана корабля, чтобы никто не попытался переправить его через залив и предупредить британцев. Буркхардт посмотрел на часы. 5.55 утра. Да, они опоздали на тридцать минут. Рассвет должен был быть примерно в то время, когда они приземлились; он уже мог видеть слабый силуэт низкого хребта на фоне полосы холодного серого света. Сельская местность в этой части полуострова была холмистой, с единственной дорогой на юг, которая вилась между холмами, пока не доходила до плато. С этого момента местность постоянно ухудшалась, достигая высшей точки в мрачной пустыне обрывов и крутых подъемах на вершины Зервоса.


«Вы будете нести ответственность за безопасность британских пленных», - сказал он сержанту Волберу, который только что вошел на мостик, чтобы сообщить, что его отделение готово к высадке. Он уже решил, что их проведут на полпути по полуострову, а потом оставят там под охраной. Это исключало любую возможность их захвата и освобождения греческим подразделением, которое могло быть отправлено на полуостров из Салоник. Информация о силе отряда, которой они располагали, была слишком ценной, чтобы поделиться ею с противником. Он оглянулся на двух мужчин, которые смотрели на него с невыразительными лицами.


«Похоже, они собираются это сделать, - прошептал Форд, - хотя я бы пока не стал ставить ни копейки на результат».


- Похоже, у нас все получится, - сухо поправил Прентис. «И, честно говоря, мне жаль, что вы этого не сказали - он просит эту штуковину сноса, чтобы споткнуться».


«Еще есть время, сэр, - заверил его Форд.


Теперь Шнеллу пришлось провести неловкий маневр, чтобы уклониться от единственной мины, летящей прямо впереди. Ему пришлось провести судно вокруг шахты, а затем снова изменить курс, чтобы подвести корабль к берегу причала. Буркхардт увидел, что светящаяся лампа представляет собой фонарь, прикрепленный к вершине невысокой мачты, а под ним теснилась небольшая группа фигур. Он послал нескольких человек с моста, приказал остальным держаться в тени и присоединился к ним. Эта последняя мина вызвала дальнейшую задержку, и он почувствовал нарастающее нетерпение: он хотел сойти с этого проклятого греческого парома, сойти на берег и продолжить путь. И не только расписание заставляло его проклинать столь неудобно установленную мину - этот предмет, так задумчиво брошенный его союзниками, давал больше времени для взрыва скрытого подрывного заряда. Он молился Богу, чтобы этого не случилось в последний момент, но полоса пессимизма в его натуре заставила его опасаться худшего. На войне случайности, совпадения всегда были плохими. Он узнал, что в Финляндии, где он пережил Зимнюю войну в качестве помощника немецкого военного атташе в Хельсинки, когда финны воевали с русскими до ожесточенного тупика, в Норвегии, где он командовал ... Он быстро заговорил по-гречески, когда Нопагос переехал в окно правого борта. "Оставайся за рулем!"


«Если они увидят меня, они будут уверены». Нопагос все еще стоял у окна, глядя через плечо. На его лице было уныние, и он выглядел так, будто едва мог встать: это, вероятно, было последнее плавание Гидры, и он вез домой самый ужасный груз, который когда-либо возил. «Я не хочу, чтобы им был причинен вред - если они начнут убегать…»


«Моим людям приказ не стрелять». Буркхард колебался. Схватка у капитана прекратилась, и это создавало больший вид нормальности, если бы его можно было ясно увидеть на мостике. «Вы можете оставаться там, - сказал он, - но вы не должны звать их».


По полуострову начинал заливать рассвет, когда Шнелл обходил уединенную шахту, и в тусклом свете открывался пейзаж, все еще охваченный тисками зимы. Оливковые деревья на поросших кустарником холмах представляли собой обнаженные силуэты, а вдоль пристани иней поблескивал цветом крем-де-менте над зелеными от времени камнями. Маленькая группа под лампой, которая жутко светилась в полумраке, стояла сгорбившись, засунув руки в карманы, и один мужчина топал ногами по камням. Видимость абсолютной нормальности. Еще одна поездка на пароме, завершившая свое плавание тихо в соответствии с порядком плавания. «Что вполне удовлетворительно, - думал Буркхардт. Ближе к концу пристани, простой мол, уходившей прямо в залив, был виден пляж - пляж из скал и камней. А за пляжем вдалеке тянулась высокая морская стена. Разведчики предупредили его об этой неприступной морской стене - подчеркнули, что единственным входом в деревню была щель в стене в конце пристани, где мостовая соединяла мол с дорогой в Катыру. Буркхардт смотрел теперь за стену на короткую линию двухэтажных домов, которые были закрыты ставнями и все еще напоминали заброшенные виллы. Все это выглядело как курорт, который открыт только в летние месяцы. Все шло по плану. Они приземлится без всякой суеты, займут деревню, установят блокпост на севере, и через час основные силы двинутся на юг, в самое сердце полуострова. Офицер, которого Прентис раньше не видел, вышел на мостик, чтобы доложить, и полковник жестом указал ему вернуться в тень.


«Майор Эберхай сообщает, что все готово к высадке, сэр».


'Хороший. Радиоприемник охраняют двое мужчин, я так понимаю, Брандт?


'Да сэр. Майор сам позаботился об этом ».


- Скажите ему, что тех мирных жителей на пристани нельзя брать на борт из-за подрывного заряда. Он может оставить их на пляже, а потом их можно будет отвести обратно в деревню ».


Когда Брандт покинул мостик, Буркхардт подумал о беспроводном устройстве. До тех пор, пока саботажная установка не была отремонтирована, это было их единственным средством связи со штабом, чтобы подтвердить, что подкрепление может быть доставлено. Фактически, это была одна из самых важных частей оборудования в экспедиции. Без этого он был бы один, и, когда они прибыли на плато, могла возникнуть самая ужасная путаница. Судно почти обогнуло чумную мину и медленно приближалось к пристани, где небольшая группа сменила позицию. Прентис подошел ближе к окну, и Буркхардт предупредил охранника, что ему нельзя приближаться. Когда он снова посмотрел на правый борт, пристань оказалась почти под корпусом корабля.


Нижние склоны холмов все еще оставались в темноте, когда трап врезался в пристань. Майор Эберхай был первым, кто выбрался на берег, и мгновением позже к нему присоединился Нопагос, а за ним последовала дюжина солдат Альпенкорпуса. Эти войска были безоружны, их воротники были почти застегнуты на шею, и один человек держал в руках мемориальную доску в ознаменование начала сотрудничества между греческим и немецким народами. Только поле для даты осталось пустым. Собранные гуськом по трое, они неуклонно шли по вершине пристани в сторону дамбы, которая вела в Катыру. Мемориальная доска предназначалась для вручения мэру Катыры. Внешне в первые несколько минут высадка выглядела как организованный визит, поскольку альпийский корпус ушел вдаль. Только оркестр отсутствовал, чтобы отметить это событие. Та же техника применялась в Норвегии, где первым отрядом, вторгшимся на берег немцев в Осло, был духовой оркестр, который играл и маршировал по столице, чтобы имитировать мирное посещение.


«Никакого сопротивления, пожалуйста! Мы поражены! ' Именно Нопагос передал срочное сообщение группе из четырех человек, ошеломленных, стоявших под фонарем, когда войска проходили мимо них. Это было не совсем то послание, которое Буркхардт поручил ему передать, но оно имело тот же эффект. Один мужчина, более крупный и крупный, чем другие, сделал шаг назад, как бы желая отойти, но его удержал ведущий солдат следующей части войск, покидающих корабль. Немец твердо положил руку на руку гражданского и провел его обратно к группе, которая смотрела на паром, как будто не веря своим глазам. Третья группа людей, выливающихся из судна, были хорошо вооружены, их рюкзаки за спиной, винтовки на плечах и короткие штыки, обтянутые кожаными ножнами по бокам.


С мостика Буркхардт с одобрением и облегчением наблюдал за высадкой. Все шло по плану. Передняя часть уже исчезла через проем в морской стене и через несколько минут достигнет своей первой цели - дома мэра. Было достаточно светло, чтобы увидеть, как греческий флаг развевается на ветру на башне за стеной. Он снова посмотрел на часы, когда группа вооруженных солдат начала переходить дорогу. На полпути вдоль пристани группу из четырех греков толкали к пляжу, в то время как другие войска проходили мимо них. Да, все шло по плану. Через мгновение началась стрельба.


Стрельба, начавшаяся сразу же, как мирные жители Греции покинули причал, произошла в самый неподходящий для Буркхардта момент. Весь мол от трапа до дамбы был заполнен высадившимися солдатами, а лыжные секции только что отходили от корабля. Это был один из этих мужчин, обремененный лыжами за спиной, который упал, когда раздался первый выстрел. Мгновенно то, что раньше было организованной высадкой, превратилось в сцену хаоса, когда падающий солдат врезался в своих товарищей и заставил нескольких споткнуться. Раздался второй выстрел, и второй человек на пристани упал рядом с первым раненым. Возникла опасность неминуемого скопления людей, поскольку крот кишел серыми, как поле, фигурами. Буркхард выругался и перегнулся через мостик, чтобы посмотреть на открытую палубу внизу, где Ганеман быстро отдавал инструкции, крича солдатам, чтобы те очистили пристань и двинулись вглубь суши. Раздался третий выстрел, и четверо мужчин, близко стоящих друг к другу на полпути вдоль пристани, остановились, затем побежали к дамбе, но пока они бежали, один из их числа безжизненно растянулся на полу причала. Буркхардт покинул мостик и направился к открытой палубе. Наверху лестницы Дитрих смотрел на полуостров, и когда Буркхардт пробегал мимо него, он заметил тривиальную деталь: впервые, насколько он помнил, человек из абвера больше не курил сигару. Он бежал по лестнице, когда услышал выстрелы - Альпенкорпс открывал ответный огонь, хотя какого бога они думали, что стреляют в Буркхардта, понятия не имели. Со своей командирской позиции на мосту он совершенно не мог определить источник атаки.


Внизу лестницы он заметил менее тривиальную деталь - батальонный радиоприемник, последний комплект еще в исправном состоянии, был уложен у стены с откинутой назад заслонкой. Солдат Альпенкорпса стоял рядом, охраняя драгоценное снаряжение. Как только они захватили Катиру, Буркхардт должен был послать жизненно важный сигнал, первая фаза завершилась. Несмотря на атмосферу полного замешательства, которая теперь царила на судне, когда люди низко сидели за рельсами или бежали по трапу, по указанию Ганемана, полковник все еще ясно мыслил, и ему в голову пришла тревожная мысль. Три выстрела, трое раненых. Это была работа стрелка. Быстро стало очевидно, что Ганеман высадил войска со всей скоростью, поэтому Буркхардт, все еще озабоченный своим простым расчетом, быстро вернулся к мосту, где он мог видеть, что происходит. Он прибыл туда вовремя, чтобы увидеть, как другие люди спешили по причалу слишком близко друг к другу, поскольку стрельба продолжалась. Человек у края остановился, как будто его нанесли невидимый удар, попытался сделать несколько шагов вперед, а затем прыгнул через край. Он с плеском ударил в воду, и когда тело всплыло, оно неподвижно поплыло.


Стрельба продолжалась несколько минут, в то время как Alpenkorps постоянно высадлялся и пробегал сквозь открытую пристань. Во время стрельбы Буркхардт приказал двум оставшимся на мосту охранникам отвести Прентиса и Форда ниже и подготовить их к выходу на берег. Шнелл ушел раньше, так что теперь он был один на мосту, когда стрельба внезапно прекратилась.


Он ждал, глядя теперь на более низкие склоны холма, все еще в угасающей тени ночи. Ганеман выполнил приказ резко прекратить огонь и затем удерживать огонь в течение пяти минут. Ранее полковник предполагал, что эти выстрелы идут из-за одного из окон, закрытых ставнями, но пока он не видел ничего, подтверждающего это. Полдюжины мужчин снова рискнули спуститься к причалу, низко согнувшись, когда они пробегали мимо сбившихся в кучу фигур, лежащих на камнях. Единственный выстрел нарушил тишину, нарушаемую только стуком прибитых ботинок по мощеной каменной кладке. Один человек упал. Остальные побежали, исчезая через пролом в стене. На мостике Буркхард мрачно скривил рот. На этот раз он видел это - дульную вспышку на холмах к югу от деревни. Стрелок действительно стрелял на дальние дистанции, и теперь он был уверен, что это работа одного человека. Он покинул мост, и Ганеман встретил его у подножия лестницы и сообщил о катастрофе.


«Второй комплект вышел из строя…»


'Какие!' Буркхардт был потрясен. Он почувствовал прилив крови к голове и остановился, прежде чем продолжить. 'Как это произошло?'


«В него попала пуля - все клапаны разбиты».


Солдат скрючился над площадкой и держал голову опущенной, как будто боялся столкнуться с полковником. Наклонившись к нему поближе, Буркхард заговорил очень тихо. - Ты должен был его охранять, Дорфф.


«Он вряд ли мог бы что-нибудь сделать», - вмешался Ганеман. «Он был у перил и сам сделал несколько выстрелов, когда это случилось. Он никогда не был далеко от съемочной площадки. Это просто ужаснейшая неудача, сэр.


- Не повезло, Ганеман? Полковник выпрямился и уставился на него. «Ранее во время путешествия у нас была саботирована одна установка. Кто-то заложил в судно подрывной заряд. И кто-то вначале освободил британских пленных. Неужели вы еще не поняли, что какой-то неизвестный человек заботится о том, чтобы нам не повезло? Он повернулся, когда Дитрих завернул за угол, и остановился, чтобы взглянуть на разрушенный комплекс.


'Более?' - прямо спросил он.


«Пуля разбила все клапаны. Набор совершенно бесполезный. Буркхардт какое-то время изучал человека из абвера. - Герр Дитрих, я полагаю, у вас есть «Люгер». Не могли бы вы мне его показать?


Не говоря ни слова, Дитрих вынул из кармана пистолет и передал его полковнику. Пока Буркхардт изучал оружие, он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел вдоль пристани, где последние войска спешили к деревне. Уже почти рассвело, и в бледном солнечном свете ясно видны здания за морской стеной. У них был дряхлый, неокрашенный вид, а на неглубоких крышах отсутствовало несколько черепиц тускло-красного цвета. Когда-то их стены были ярко окрашены, но это было давно; теперь, когда это место было хорошо видно в утреннем свете, оно превратилось из затененной деревушки небольшого размера в крошечную рыбацкую деревушку с несколькими сотнями человек. Буркхардт проверил ружье и обнаружил, что оно полностью заряжено семью патронами. Он быстро понюхал бочку и вернул ее обратно. 'Спасибо.' Он посмотрел на Ганемана. «Мы сойдемся на берег. Скажи Волберу, чтобы он привел пленников.


Расправив тунику, Буркхардт направился на греческую землю. Из-за крена «Гидры» левый трап был наклонен под крутым углом, что он упустил из виду, и ему пришлось спуститься по нему на почти безлюдную пристань. Здесь он снова пошел впереди, быстро, но без излишней спешки, остановившись, чтобы обменяться несколькими словами с двумя санитарами, которые оказывали помощь раненым. Один из них поднял голову и покачал головой. Буркхардт возобновил свой равномерный шаг, зная, что люди, все еще находящиеся на борту, наблюдают за ним с рельсов. За ним шел мужчина из абвера, все еще держа руки в карманах, глядя на юг, следуя за полковником, а за ним следовал Прентис и Форд в сопровождении Волбера и рядового. В конце мола полковник остановился и подозвал Нопагоса, ожидавшего вместе с другими гражданскими лицами на пляже. - Этот грек, Грапос, какие еще у него были качества, о которых ты мне не сказал?


'Он говорит по-английски.'


Нопагос не понял, к чему клонит полковник, и увидел, как немец застыл. Реакции Буркхардта накладывались одна на другую. Он был наглым? В голове у полковника возник вопрос, проходил ли когда-нибудь Грапос военную службу, возможно, до того, как он хромал. Грапос говорил по-английски? Идя по дамбе, Буркхардт пытался вспомнить последовательность событий на борту «Гидры». Мог ли Грапос освободить Прентиса и Форда? В то время он находился в тюрьме. Неужели он испортил оба беспроводных устройства? Он все еще был на борту? Тогда кто был тот стрелок в холмах… Он решительно вытеснил загадку из своих мыслей, проходя через брешь в стене, где стоял часовой. Он отсалютовал, когда мужчина привлек внимание.


Позади него Дитрих не спеша шел к Катире, волоча ноги, пока Волбер и пленники не догнали его. Некоторое время он даже стоял неподвижно, глядя на Нопагоса, а когда он продолжал идти по дороге, заключенные и их сопровождение прошли и оказались в нескольких шагах от него. Он, похоже, очень интересовался видом на юг, пристально глядя на холмы, а затем переключил свое внимание на часового у стены, заметив ручную гранату, которая висела на солдатском ремне. Наконец, он оглянулся на причал, чтобы увидеть, нет ли поблизости кого-нибудь еще. Трап был пуст, и никаких признаков того, что на берег выходят войска, не было. Он повернулся и позвал.


«Волбер! Думаю, тебя разыскивают на корабле.


Сержант жестом приказал пленным остановиться. Они только что прошли через пролом и по пыльной дороге, уходящей из виду мимо каменного здания, в основную часть Катыры. Буркхардт почти достиг поворота, и слова Дитриха не были произнесены достаточно громко, чтобы до него дойти. Часовой выглядел озадаченным и уставился на Гидру, где в начале трапа виднелась высокая фигура, повернувшаяся спиной.


"Что случилось, сэр?" Волбер сделал несколько шагов к человеку из абвера, и выражение его лица было неуверенным. Вдалеке, через плечо, полковник исчез за поворотом дороги, которая теперь была пуста. Прентис стоял, уперев руки в бедра, а Форд многозначительно смотрел на солдата, который стоял в нескольких шагах от него с винтовкой наготове.


«Я думаю, вас разыскивают на корабле», - повторил Дитрих. «Я видел, как кивает Ганеман».


Волбер был в затруднительном положении. Он получил четкий приказ от полковника лично сопровождать заключенных в деревню, и он не был склонен отклоняться от приказа Буркхардта ни на один сантиметр. Но лейтенант Ганеман был тем офицером, который мог усложнить ему жизнь и делал это. Поэтому он ненадолго пошел на компромисс, ожидая увидеть, повторился ли знак с трапа. Дитрих остался на месте, явно поглощенный панорамой залива. Если не обращать внимания на сбившуюся в кучу группу на пристани и не заметить признаки военного вторжения, это была чрезвычайно мирная сцена. Рано утром Эгейское море представляло собой насыщенный глубокий кобальтовый слой на фоне туманных гор на материке, что казалось почти нереальным. У изголовья уединенного залива, где солнце отражалось в воде под определенным углом, море блестело, как ртуть, а на близлежащем пляже небольшие волны, поднятые ветром, мягко скользили вперед и обрушивались.


Волбер беспокойно зашевелился. «Я не могу больше ждать, сэр», - рискнул он, и Дитрих кивнул, как будто понял. Он последовал за сержантом через пролом и внезапно остановился, когда увидел справа от себя, что два солдата Альпенкорда, стоявшие за стеной, были скрыты от него. Когда он появился, они смотрели на холмы к югу, но теперь они опустили бинокли, крепче закинули пистолеты на плечи и пошли обратно к пропасти, чтобы в последний раз взглянуть на судно, которое принесло их полностью из Стамбула. Вольбер сделал паузу, чтобы поговорить с ними, в шутку упомянув об увеселительных круизах, но Дитрих заметил, что он смотрел вдоль пристани на случай, если Ганеман появится, и начал жестикулировать. Громко вздохнув, Прентис перешел на край травы и сел спиной к стене, где к нему присоединился Форд. Волбер, стоявший посреди пропасти с тремя другими солдатами, собирался сделать ему выговор, когда над заливом разверзся ад.


Отзвуки взрыва грохотали по склонам холмов, грохотали над заливом, как канонада, и посылали ударную волну, как бомбардировку, через брешь в стене. Плата за снос достигла нуля. Дитрих, полузащищенный стеной, растянулся на траве, и ему показалось, что он услышал два взрыва близко друг к другу - сначала заряд, затем взорвавшиеся котлы. Полная сила волны ударила четырех солдат Альпенкорпуса, как гигантский молот, и они лежали на дороге, как затоптанные тряпичные куклы. Лишь двое мужчин двигались слабо, и один из них почти сразу же обмяк, потеряв сознание. Часовой прижался к стене в странно скрученном положении. Когда Дитрих лежал на траве, временно оглушенный дорогой, в его ноздрях стоял запах горящего масла, а Прентис и Форд, чьи уши не пострадали, слышали, как по деревенским крышам грохочут обломки, похожие на шрапнель от выстрелов. .


Для них обоих чрезвычайно сильная морская стена заглушила взрыв. Но Дитрих быстро поправлялся. Когда он с трудом поднялся на ноги, Прентис начал подниматься позади него с камнем в кулаке. Человек абвера, не подозревая о том, что происходило за его спиной, выудил «люгер» из кармана, быстро оглядел дорогу и причал и двинулся к солдату, который поднимался на ноги посреди дороги. Прентис, бесшумно двигаясь по траве, последовал за Дитрихом, когда тот подкрался к солдату, который теперь встал на колени и качал головой, как собака, выходящая из реки. Он поднял глаза, когда Дитрих обрушил дуло Люгера на его голову. Он рухнул на землю, когда Дитрих вытащил петлю пистолета-пулемета. Прентис смотрел с удивлением, камень все еще держал в руке, но, увидев пистолет-пулемет, снова двинулся вперед. Мужчина из абвера повернулся, отбил неустойчивый кулак и сунул оружие Прентису в руки. «Это будет более полезно, если ты справишься с этой проклятой штукой».


Он говорил по-английски и, не дожидаясь реакции Прентиса, вытащил еще один пистолет-пулемет у инертного немца, бросил его Форду, а затем извлек запасные магазины из карманов двух мужчин на земле. Когда он встал, он заметил, что это Форд был знаком с автоматом, и сунул ему магазины. - Вот… похоже, они вам больше пригодятся.


Теперь нам нужно переместить pdq. Идем туда - по стене на юг ».


«Кто ты, черт возьми?» Прентис потребовал:


«Дитрих из абвера».


Ответ прозвучал с иронией, когда крупный мужчина на мгновение посмотрел вдоль стены пристани. Гидра выглядела как беженец из атлантического конвоя. Воронка была изогнута под сюрреалистическим углом, и ее луки уже оседали на мелководье. Вокруг корпуса люди рассеянно плавали в море, когда огромный столб черного дыма поднимался в чистое небо, как гигантский сигнал, который должен был быть виден через залив на материк. Когда он смотрел на обломки, у основания искаженной воронки вспыхнул язык красного пламени. Вскоре вся надстройка загорится и будет гореть, пока остов не опустится до ватерлинии, а Гидра не станет почерневшим панцирем. Все усилия Буркхардта по сохранению видимости нормальной жизни были усилены обвинениями в сносе. «Я думал, она никогда не взорвется», - сказал он себе наполовину, а затем увидел, что Нопагос карабкается на причал. Ударная волна, должно быть, пронеслась прямо над головами группы на пляже. Он оглянулся на город, а дорога все еще была пуста. «Они скоро появятся, - предупредил он, - так что поехали к черту отсюда».


'Какой путь? Деревня кишит ими… »


«Вдоль этой стены - пять лет назад я ходил по всему этому месту. Мы должны подняться на полуостров.


«Но кто ты, черт возьми?» - повторил Прентис, и когда пришел ответ, шотландский заусенец стал еще сильнее.


«Я Ян Макомбер». Он схватил лейтенанта за руку. «А теперь, если ты не хочешь, чтобы тебя подстрелили, следуй за мной и беги как черт!»


ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Воскресенье, 10:00


К десяти часам утра они прошли почти безостановочно через суровую холмистую местность, заставившую их либо подниматься, либо спускаться большую часть пути, и они все еще не видели никаких следов Грапоса. Именно Макомбер безжалостно подгонял их, настаивая на том, чтобы они поставили как можно больше позиций между собой и приближающимися немцами, прежде чем отдохнут. Несколько раз Прентис пытался поговорить и задать вопросы, но каждый раз шотландец резко просил его сберечь дыхание для марша. Они пошли по тропинке, которая извивалась и поворачивалась по мере изменения ее поверхности, иногда песка, иногда камня, а часто просто битой земли. Дорожка, которая вела их мимо оливковых рощ, через вершины холмов, окруженных валунами, и спускалась в заросшие кустарником долины, где ручьи текли с набухающей водой. Но теперь они достигли вершины холма, где Макомбер согласился ненадолго остановиться, потому что с нее был хорошо виден север, где дорога из Катыры вела к ним серией поворотов и спусков по ближайшим склонам холмов, густых зарослями.


«Мы можем видеть, как они идут отсюда», - объявил Макомбер, садясь на округлый валун. «А вода будет нашей проблемой. На плато его не так много ».


«Это может помочь», - предположил Форд, расстегивая пальто и показывая грушевидную бутылку с водой, прикрепленную к поясу. «Я стащил это у одного из тех мертвых Джерри, пока вы двое собирались вместе».


«Форд правильно расставляет приоритеты», - заметил Прентис и пристально посмотрел на Макомбера. - Не возражаете, если я узнаю о вас немного больше?


Макомбер сделал глоток из фляги, передал Прентису и слегка усмехнулся. «Последние пятнадцать месяцев я провел на Балканах. Как вы думаете, это звучит мягко?


- Зависит от того, что вы делали, - осторожно ответил Прентис. 'Что вы делали?'


- Тогда я вам скажу. По происхождению я как Уинстон Черчилль - наполовину британец, наполовину американец. Моя мать была жительницей Нью-Йорка, а отец - из Абердина. Я провел треть своих ранних лет в Штатах, еще треть в Шотландии, а остальное время путешествовал по Европе с моими родителями. Мой отец был специалистом по лингвистике, и я унаследовал его способности к языкам ». В тоне Макомбера не было скромности, но и он не хвастался; он просто констатировал факт. «И вот тут начались проблемы», - продолжил он. «В основном мои языки - немецкий, греческий и французский, что пригодится, когда вы находитесь в Румынии. Перед войной у меня была болезнь легких ...


«Заболевание легких!» Прентис выглядел скептически настроенным, вспомнив, какой невероятный темп установил шотландец, когда они мчались вверх и вниз по бесконечным холмам.


«Теперь он вылечен - по крайней мере, так меня заверил шарлатан из Будапешта. Он сказал, что это сделал чистый чистый воздух из Сибири, который дует зимой по Венгрии. Но это легкое удержало меня от службы в войсках в 1939 году, поэтому Министерство экономической войны попросило меня сделать для них работу. Убери голову с дороги, Форд, я не вижу этой дороги ».


«Что за работа?» - небрежно спросил Прентис. Не делая вид, он пытался проверить рассказ шотландца.


«Скупка стратегических военных материалов, которые хотел Джерри. Вы никогда не поверите, что в моем распоряжении были деньги. Я скупил все, что попадалось мне в руки, и отправил это с Балкан. У меня была идея, что умные мальчики предвидели немецкий Drach nach Osten и хотели обнажить это место до прибытия Гитлера ».


«Звучит интересно», - был единственный комментарий Прентиса.


'Ты так думаешь? Просто сидеть за столом и оформлять заказы в четырех экземплярах на несколько тысяч галлонов нефти или несколько лишних тонн меди - вот как вы это видите?


«Я этого не говорил».


«Нет, но ты так выглядел!» Он достал одну из оставшихся сигар. «Я не думаю, что вы до конца поняли, что у меня были соперники, соперники Джерри, и они могут играть очень грубо, очень грубо. Когда я пережил две попытки убить меня


- один в Дьере и один в Будапеште - я решил, что моя удача на исходе, и пришло время уйти в подполье, поэтому я приобрел несколько фальшивых документов и стал немцем ». Он вопросительно посмотрел на Прентиса поверх сигары, сунул ее обратно в рот и продолжал говорить. `` Не смотри так чертовски неверующе


- фальшивые бумаги можно достать практически где угодно, если у вас есть деньги, а у меня было небольшое состояние, с которым можно было поиграть ».


- Значит, вы выступили Дитрихом?


«Нет, он пришел позже. Я назвал себя Германом Вольфом, и, знаете, необходимость действительно оказалась матерью изобретения. Я обнаружил, что открыто общаюсь с немецким сообществом в Будапеште, что вначале было просто отличным камуфляжем, но позже, когда у меня закончились уроки для скупки, это дало мозгу нашего министерства другую идею, дьявольскую идею ». Он снова повернулся, чтобы посмотреть через плечо на холм позади, в противоположном направлении от того места, где должны были наступить немцы, и этот жест он повторил несколько раз.


- Разве это не неправильное направление для беспокойства? - поинтересовался Прентис. «Или они могли обогнать нас по дороге, пока мы маршировали по пересеченной местности?»


«Старые привычки…» Дитрих протянул руку. «Я провел так много месяцев, оглядываясь через плечо - потому что опасность всегда исходит там, где ее меньше всего ожидаешь». Он пожал плечами и на мгновение посмотрел на Форда. «Когда приходит, значит приходит».


- Вы говорили, что это дьявольская работа, - напомнил ему Прентис. Слушая, он осматривал пустынную сельскую местность на севере, где столб темного дыма от горящей Гидры все еще поднимался в сияющее утреннее небо. Они бы увидели этот дым почти так далеко, как Салоники, если бы в Македонии была такая же хорошая погодная видимость. Казалось невероятным, что целая немецкая экспедиция собиралась где-то за этими холмами для форсированного марша на юг к горе Зервос.


«Да, действительно дьявольски, - повторил Макомбер. «Стратегических припасов я не мог достать, но была масса вещей, которые закупили немцы, которые еще не отправили обратно в Рейх. Он валялся на складах и на подъездных путях, так что мозговые ящики министерства сказали, что я попробую? Они тоже были очень услужливы - послали человека, занимающегося взрывчаткой, чтобы он научил меня трюкам, которые срываются в ночи ... - Он снова замолчал, заметив внезапное оживление интереса со стороны Форда, но когда инспектор по боеприпасам ничего не сказал, он продолжение. «Проблема снова заключалась в том, что меня заставили выполнять эти диверсионные работы. Я получил информацию от немецкой общины, с которой общался, о том, что и где - и к тому времени меня приняли в Будапеште. Мы даже использовали немецкую взрывчатку - например, десятикилограммовые подрывные снаряды ».


«Почему не британское оборудование?» - спросил Форд.


- Потому что я действовал на нейтральной территории, и венгерское правительство, возможно, не слишком хорошо восприняло британские бомбы замедленного действия, заложенные в их товарные вагоны. Эти бомбы не всегда действуют согласно книге, а иногда и вовсе не действуют. Даже когда они это делают, эксперты часто могут собрать воедино несколько важных фрагментов и сказать, какой тип бомбы использовался и где она была сделана ». Он оглянулся через плечо и снова усмехнулся. «И не спрашивайте меня, как мы получили немецкую взрывчатку, потому что это государственная тайна».


- Тогда вам даже в Венгрии удалось выдать себя за немца? - лениво предположил Прентис. Он был близок к истощению, но его разум был все еще достаточно внимателен, чтобы продолжать проверять личность Макомбера, насколько это было возможно.


«Я хорошо знал Рейх к тому времени, когда разразилась война. В мирное время я был судовым брокером - часть моих дел была связана с Рейхом, и я много времени проводил в Германии до 1939 года, и иногда даже тогда было удобно прослыть одним из Херренволков. Хитрость в том, чтобы научиться думать, как они, чувствовать себя одним из них - и это то, над чем мне приходилось работать сверхурочно, пока мы были на Гидре. Могу сказать вам, что это было самое долгое путешествие в моей жизни, и оно заняло всего двадцать четыре часа ».


«Как вы обманули полковника? Это, должно быть, потребовало некоторых усилий ».


«Способность блефовать по-крупному - ничего больше. Я взял там листок из книги дорогого фюрера: если хочешь верить лжи, будь уверен, что это чушь. Если бы я попытался выдать себя просто за немецкое гражданское лицо, я думаю, они бы ограничили мои передвижения, но ужасный абвер был чем-то совершенно другим. Я довольно много знал об абвере, когда поднялся на борт «Гидры» в Стамбуле - на самом деле, я думал, что у них на хвосте кто-то готов совершить убийство, прежде чем я смогу вернуться домой… »


- Значит, вас не специально посадили на этот корабль? Прентису было трудно скрыть удивление в голосе. Форд опустошал пистолет-пулемет, пока проверял механизм, а затем снова заряжал.


«Нет, я закончил с Балканами, и я ехал в Афины, чтобы сделать причал в Египте. Немцы оккупировали всю территорию, и невозможно было больше действовать, когда ключевые точки были переполнены их охранниками. Я ехал прямым паромом Стамбул-Афины, но его отменили в последний момент. Когда партия Буркхардта заняла корабль, я не был полностью удивлен - присутствие нескольких немцев в списке пассажиров было тем, о чем я думал с тех пор, как поднялся на борт ».


- Но зачем притворяться, что вы абвер?


«Потому что я знал, как они действуют - несколько месяцев назад они отправили людей в Будапешт для расследования саботажа. Но главным образом потому, что на сегодняшний день это единственная организация в Германии, которая вызывает у вооруженных сил беспокойство. Буркхардт был убежден, что меня посадили на корабль, чтобы проверить, как он справляется со всем, что с самого начала давало мне психологическую хватку ».


«Ты говоришь так чертовски легко». В поведении Прентиса был намек на восхищение, когда он сидел, прислонившись спиной к валуну, и ждал.


- О, очень просто - так же просто, как передвигаться по Венгрии и Румынии с ведущими агентами Абвера на хвосте. Так же просто, как частые поездки на придорожные вокзалы, чтобы собирать чемоданы, оставленные кем-то, кого вы никогда не видите, - чемоданы, содержащие заряды для сноса. Так же легко, как тащить их через железнодорожные пути в два часа ночи, когда повсюду работают маневровые машины, а охранники с собаками ищут вас. - Голос Макомбера стал низким, когда он посмотрел на Прентиса с интенсивностью ярости, которая вызывала тревогу. «Так же просто, как вернуться к себе в квартиру поздно вечером и заметить, что замок был взломан - чтобы вы знали, что внутри этой затемненной квартиры кто-то ждет вас с ножом, или пистолетом, или каким-то конкретным оружием, которое у них есть. решил, что выполнит работу быстро и тихо. Да, Прентис, и на том корабле, который мы только что покинули, это было легко - легко вывести эти беспроводные устройства из строя с двумя сотнями солдат вокруг вас, легко войти в вашу каюту и перережь свои веревки, чтобы дать тебе шанс освободиться и предупредить этот эсминец ...


- Мне очень жаль, - тихо сказал Прентис, впервые осознав огромное давление, в котором этот человек, должно быть, жил в течение нескольких месяцев, мельком увидев, каково это, должно быть, жить одному на чужих Балканах в окружении врагов. пока он продолжал свою смертоносную работу. Он предположил, что эта вспышка была кульминацией того, что Бог знает, сколько сдерживаемого беспокойства и бесконечной жизни на нервах, пока не стало казаться, что она должна продолжаться вечно. Макомбер не попытался извиниться за взрыв, но он холодно улыбнулся, закурил сигару и снова заговорил.


«Установить подрывной заряд оказалось проще, чем вы думаете. Просто увидел, что он лежит с предохранителями в полуоткрытом рюкзаке, и схватил. Когда я столкнулся с солдатом, в темноте на палубе возникла небольшая неприятность, но знание рукопашного боя может пригодиться. После этого я перебросил его за борт, как ты сделал своего парня. Жизненно важный момент был, когда мы только что вышли на берег - я всегда это предвидел ».


'Тогда почему?' - спросил Прентис.


'Некоторые причины. Все внимание Буркхардта было сосредоточено на приземлении и быстром захвате Катиры. Позже у него будет больше времени подумать, чего я не хотел, чтобы он у него был. Затем возникла проблема с другим беспроводным устройством - я перепутал катушку настройки с прикладом моего Люгера, но я понял, что они могли бы починить эту вещь. В тот момент, когда они смогли установить беспроводную связь для подтверждения моей личности, я был готов. И вы можете поблагодарить любую счастливую звезду, под которой вы родились, за то, что бомба не взорвалась раньше - она, должно быть, остановилась, а затем началась снова ».


- На какое время вы его установили? Прентис очень интересовался ответом на этот вопрос, и теперь он увидел Форда, оглядывающегося через плечо на холм позади них. Опасения Макомбера были заразительны.


«Я поставил его на детонацию в 3.30, когда мы еще были далеко от залива».


'Боже!'


Внутри Макомбера все еще тлел след нервной реакции, и он не потрудился выразиться тактично. - Я уверен, Прентис, что ты уже знаешь, что идет война. На борту находились двести немецких солдат, которые еще могут нанести невыразимый ущерб делу союзников - если я смогу потопить их, я сделаю это. И до сих пор буду, хотя как я не имею ни малейшего представления. Вы знаете, что они направляются в монастырь на горе Зервос, чтобы установить наблюдательный пункт, я так понимаю?


«У меня была идея, что это была цель. Я согласен, что мы должны добраться туда первыми, если сможем, но я не могу представить, как мы сформируем из монахов оборонительный батальон, чтобы сдерживать Джерри. Есть ли там какие-либо средства связи, которые мы могли бы использовать, чтобы связаться с материком?


«Насколько я знаю, кроме телефонной линии в Салоники, которая была перерезана». Макомбер бросил недокуренную сигару на песок и осторожно убрал ее с глаз долой. «Но всегда есть что-то, что можно сделать, пока ты рядом - это то, что я узнал». Выражение его лица стало свирепым, когда он прорычал слова. Что бы ни случилось, немцам нужно помешать захватить Зервос. Ад! Если нет ничего другого, придется поджечь это место, чтобы привлечь внимание. Британские войска продвигаются по этому побережью всего в нескольких милях по заливу. Единственное решение - поджечь монастырь! »


Прентис посмотрел на огромную фигуру, склонившуюся над валуном, и понял, что он имел в виду то, что сказал. Раньше он считал Макомбера предприимчивым гражданским лицом с акцентом на «гражданское лицо», но теперь он начал задаваться вопросом, сравнивается ли война, которую он вел в Западной пустыне, с темной, беспощадной борьбой, которую шотландец вел в мирных условиях. -время Балканы. Он моргнул, чтобы держать глаза открытыми, когда Макомбер крепко сжал обе руки и снова с сомнением посмотрел на дорогу из Катиры. С тех пор, как кто-то из них спал, прошло больше суток, и на их усатых изможденных лицах отразилось напряжение; мозг начал замедляться, рефлексы вяло реагировали, и это были сигналы опасности. Он собирался заговорить, когда Макомбер сам сделал предложение. «Я думаю, что три четверти часа сна сотворили бы чудеса. Нам может понадобиться вся унция силы, которую мы сможем собрать до конца дня, но кто-то должен бодрствовать ». Он ухмыльнулся. «Так что, если вы двое достаточно уверены в моих добросовестности, я буду наблюдателем, пока вы соберете кипу».


- Нет, я буду стоять и смотреть, пока вы с Фордом спите, - сразу сказал Прентис. - Во всяком случае, вы прошли через больше, чем мы.


«Как ни крути», - кратко ответил Макомбер. Спрыгнув с валуна, он лег на песок, бросив последний взгляд на холм позади. Холм выглядел опасным - это была его последняя мысль, прежде чем он заснул.


Макомбер был человеком, который, проснувшись, мгновенно насторожился, все его способности были задействованы для немедленных действий. Эта черта обострилась во время пребывания на Балканах, и, проснувшись, он развил еще одну способность - привычку никогда не открывать глаза, пока он не послушал в течение нескольких секунд. Лежа на песке, прислонившись спиной к камню, он внимательно прислушивался к звукам с закрытыми глазами. Скрежет ботинком по камню, который сказал ему, что кто-то движется поблизости. Быстрый глухой щелчок металла по металлу - движение затвора. Холод по спине был физической реакцией его мозга, предупреждающей об опасности. Затем заговорил голос. Prentice's.


- Ради бога, не двигайся, Форд!


Негативное тело Макомбера было все еще расслабленным и безжизненным, когда он приоткрыл глаза. Форд сидел на песке в скомканном костюме, его правая рука убиралась из пистолета-пулемета, который лежал рядом с ним. У него был одурманенный вид, и он, очевидно, только что проснулся. Макомбер не мог видеть Прентиса, но в его голове промелькнула мысль, что лейтенант, должно быть, задремал и в те минуты без охраны прибыл немецкий патруль. Лежащая на боку рука Макомбера была засунута в карман пальто, где она лежала, когда он заснул, и теперь его пальцы сомкнулись на рукоятке «люгера». Проблема заключалась в том, чтобы достаточно быстро принять вертикальное положение. По направлению испуганного взгляда Форда он подсчитал, что пришельцы расположились за валуном, к которому он прислонился. Но сколько их? Ботинок снова заскрипел, и тень человека упала на песок перед тем местом, где он лежал, тень человека и ружья.


'Ждать! Ради бога, подождите! Нота отчаяния в голосе Прентиса заставила Макомбера замерзнуть. «Мы можем объяснить - не стреляйте!»


Силуэт ствола винтовки опускался ниже, и Макомбер догадался, что теперь ствол был наклонен вниз и нацелился на него в упор. Он чувствовал, что малейшее движение его тела активирует спусковой палец тени, и, пока он заставлял себя оставаться расслабленным, он чувствовал липкость своей ладони, сжимающей приклад пистолета. Странное ощущение покалывания охватило его нервы, и его мозг завис в ужасном состоянии длительного приостановления, поскольку каждая крошечная деталь казалась до странности ясной. Выражение ужаса на лице Форда, полуоткрытый рот, словно в состоянии риктуса. Колебание силуэта неизвестного мужчины, когда он переместил баланс на другую ногу, чтобы выдержать удар отдачи винтовки. Порхающее движение какого-то крошечного насекомого, прыгающего по песку в тени силуэта. Горло Макомбера стало настолько сухим, что он почувствовал ужаснейшее желание кашлять, когда по горлу пробежало щекотание.


- Вы вообще хоть немного понимаете по-английски? Снова Прентис, его голос был хриплым от напряжения. «Мы на вашем…»


'Да я говорю по-английски.' Глубокий голос с рокочущим тембром, который казался знакомым. «Почему ты с немцем?»


«Послушай, Грапос, - быстро умолял Прентис, - он не немец. Он британец. Если вы дадите ему проснуться и заговорить, он будет говорить с вами по-английски сколько угодно… »


«Есть немцы, которые говорят по-английски». Тон Грапоса был неприемлемым и крайне упрямым. «Я говорю по-английски, но я грек. Он заставил вас думать, что он англичанин? У нас очень мало времени. Он должен быть убит сейчас же! Силуэт пистолета снова двинулся, как будто грек прицелился, и Макомбер ждал удара пули - последнего, что он когда-либо почувствовал. И в голосе Грапоса, и в его словах была настойчивость, которая наполнила шотландца предчувствием. Он был уверен, что совсем близко приближалась какая-то другая опасность, опасность, о которой грек слишком хорошо знал. Прентис снова заговорил, и на этот раз он применил совершенно другую тактику, отказавшись от мольбы, и говорил решительно, как будто давал команду.


«Слушай, я говорю тебе, приятель. Его зовут Макомбер. Ян Макомбер. Он шотландец - это с вершины моей страны - и он тот, кто заложил бомбу, которая чуть не взорвала всех этих немцев, только она не взорвалась вовремя. Он свободно говорит по-немецки - черт побери, по-немецки лучше, чем по-английски. Чтобы помочь нам сбежать, он на глазах у меня наполовину убил Джерри - немца. Он схватил пару немецких автоматов и отдал нам. С тех пор он ведет нас туда, где мы сейчас, потому что он знает страну, а мы нет. А если вам этого мало, вы можете снова пойти нырять в море. Так что перестань целить в него пистолет, позволь ему проснуться и говорить за себя ».


- Вы в этом уверены? Звук Грапоса был совсем не уверен в том, что он слушал, и винтовка все еще была направлена на неподвижную фигуру внизу.


«Я совершенно уверен! Вам не кажется, что я могу сказать, когда разговариваю с одним из моих соотечественников? Разве вы не узнали бы, когда разговариваете с греком, даже если бы раньше слышали того же человека, хорошо говорящего по-немецки? Прентис намеренно немного потерял самообладание и, увидев сомнительное выражение лица Грапоса, быстро двинулся в путь, пока греческий не уравновешивался. - А теперь, ради Пита, он может встать и говорить за себя? Он, должно быть, проснулся ».


«Да… я… проснулась». Макомбер говорил медленно и очень четко, возвращаясь к своей обычной манере речи только тогда, когда увидел, что тень от ружья удаляется. - Так могу я встать и позволить тебе еще раз хорошенько меня разглядеть?


«Да, вы можете вставать». Сапоги Грапоса снова заскрипели, когда он говорил, и когда Макомбер поднялся на ноги, в нескольких шагах от него стоял гражданский злодейский вид, все еще держа оружие в руке, так что оно могло прикрыть Макомбера лишь частью движения. Шотландец заметил, что это немецкий карабин. Тот, с которым он переборщил. Тот, который он использовал, чтобы сбить людей Альпенкорда на пристани. Руки Макомбера свободно свисали по бокам, и он без дружбы смотрел на Грапоса, задавая вопрос одним словом.


'Хорошо?'


«Вы похожи на немца».


«А ты похож на бандита».


Глаза грека вспыхнули. Дуло орудия поднималось, а затем опускалось. Он мрачно посмотрел в ответ, но с некоторым уважением, когда он хлопнул прикладом винтовки один раз, а затем повернулся к Прентису, игнорируя Макомбера, когда тот быстро говорил. «Есть проблема. Немецкие солдаты поднимаются на холм с другой стороны… - Он указал на холм, который беспокоил Макомбера, холм, на который он так много раз оглядывался. «Когда они дойдут до вершины, они увидят тебя здесь. Мы должны идти быстро ».


'Какой путь?' - спросил Прентис.


'Сюда.' Он указал на гребень холма, по которому только что предупредил, что немцы продвигаются. Прентис сделал шаг вперед, наклонился, чтобы взять пистолет-пулемет, который он перекинул через плечо, а затем непонимающе покачал головой.


«Грапос, ты только что сказал, что немцы переходят этот холм, так что нам лучше оттолкнуться в каком-нибудь другом направлении».


'Нет. Они идут этим путем - так что мы идем этим путем. Ты увидишь. Прийти! Мы должны спешить.'


'Полминуты!' Прентиса это не убедило, и его природный скептический ум теперь задавался вопросом, может ли он доверять Грапосу. «Мы не видели, чтобы немцы шли по дороге, и им пришлось бы это сделать, чтобы добраться туда…»


Макомбер быстро вмешался, с облегчением увидев, что здравый смысл Форда автоматически заставил его обернуться и посмотреть на пустой гребень холма, в то время как другие спорили. - Прентис, немцы были уверены, что смогут заполучить мулов в Катыре - я уверен, что недостаточно для всех их людей, но, вероятно, достаточно, чтобы послать вперед передовой отряд. Если бы Буркхардт действовал быстро и вовремя выслал патруль на мулах, они могли бы пройти по этой дороге, пока мы двигались по стране. В этом случае некоторые из них будут впереди нас - поэтому я и раньше оглядывался через плечо ».


- Теофил снабдит их мулами, - сказал Грапос. Он плюнул на землю. «Феофил в Катыре. У него есть мать-немка и отец-грек, но он любит немцев. Это известно давно. А у Феофила мулы ...


«И, несомненно, знал бы, где наложить руки на других», - вмешался Макомбер. «Хорошо, если они поднимаются на холм с дальней стороны, куда нам идти?»


«Мы спустимся сюда и подождем».


'Ждать…?' Прентис все еще не мог понять план грека, но Грапос, не пытаясь объяснить дальше, пошел вниз по склону холма, который был полностью открыт для всех, кто пересекал дальний гребень холма. С вершины холма, где они отдыхали, вид на долину внизу был закрыт выступом скалы, но когда они спустились через густой кустарник, который почти закрыл тропу, они смогли видеть более ясно. По узкому дну долины бежал широкий ручей, направлявшийся к морю, и в какой-то момент его пересекли ступеньки, едва возвышавшиеся над поверхностью воды. На дальнем берегу, примерно в сотне ярдов правее примитивного перекрестка, Прентис мельком увидел пыльную тропу, огибающую подножие холма к Зервосу. Гребень холма, который теперь резко выделялся над ними на фоне безоблачного неба, все еще был безлюден. Что, черт возьми, задумал грек? Он побежал по тропинке и заговорил, как только оказался в нескольких шагах от Грапоса, который, не оглядываясь, поспешил вниз с холма. 'Куда мы идем? Я хочу знать.'


«К трубе». Грапос заговорил через плечо, не прерываясь, хотя он начал проявлять живой интерес к гребню холма, часто глядя в том направлении, когда он неровно бежал вниз из-за своей хромоты.


«Какая труба? О чем ты говоришь?'


Труба переносит потоки с холма в ручей. Его построили много лет тому назад, чтобы вода не хлынула через дорогу. Спускаемся по трубе. Немцы нас там не найдут ».


- Ради всего святого, насколько он большой?


Это большой. Я упал, когда был мальчиком ».


- Значит, ты был меньше, - настойчиво заметил Прентис. «И они увидят нас, как только переберутся с гребня».


«Вот почему мы прячемся. Мы там ».


Они были менее чем на полпути вниз по склону, когда Грапос нырнул в глубокую лощину. Боковые стены были выложены выступающими скалами, и это было достаточно глубоко, чтобы полностью скрыть их из виду. Прентис оглянулся, когда Форд и Макомбер упали в ущелье, а затем повернулись вперед и увидели Грапоса, стоящего на четвереньках, пока тот теребил кусок куста голыми руками. Когда Прентис подошел к нему, он обнаружил вход в большую водосточную трубу из осыпающегося бетона. Отверстие было не менее трех футов в диаметре, темное ветхое отверстие, но достаточно велико, чтобы пролезть внутрь на четвереньках. Присев рядом с Грапосом, Прентис увидел, что он спускается под углом около двадцати градусов, так что по нему должно было быть судоходство. Макомбер и Форд тоже столпились вокруг неприступной дыры, которая была влажной и пахла гниющим грибком, и тот факт, что в конце туннеля не было света, вообще не было видимого конца, не увеличивало их энтузиазма по поводу предложения греков. дорога к отступлению.


'Откуда это выходит?' потребовал Macomber.


«У ручья. Мы переходим по камням ».


'А сколько это длится?'


'Недолго.'


«Какова длина веревки?» - пробормотал Прентис себе под нос. «Послушайте, Грапос, мы даже не можем быть уверены, что немцы идут в этом направлении. Они легко могли передумать и ждать нас дальше по этой дороге ».


«Они поднимались на холм. Ты увидишь. Отсюда видно. Грапос выбрался из конца оврага и остановился за густой рощей подлеска, которая была выше человеческого роста. Местами в растительности образовывались бреши, которые образовывали естественные окна, и когда другие присоединились к нему, они обнаружили, что у них есть хороший вид на холм за ним. Не особо ожидая увидеть что-либо, Прентис смотрел сквозь узоры из голых веток, и он был шокирован, когда увидел фигуры на фоне горизонта. Их было шесть, хорошо расставленных, и они начали спуск по полукругу, причем двое посередине сохраняли большую высоту, чем те, что были на флангах. Это была правильная процедура, подумал Прентис: двое мужчин в центре лучше наблюдали и при необходимости могли прикрыть людей внизу. Он сразу узнал полевую серую форму и отличительные фуражки Альпенкорпуса.


«Почему они должны выбрать этот район для своего патрулирования?» - вслух задумался Макомбер.


«Потому что Феофил расскажет им о пути», - сразу же сообщил ему Грапос. «Из Катыры в Зервос два основных пути - дорога и тропа. Они перебрались через дорогу на муле и, не найдя вас, повернут назад, чтобы заманить вас в ловушку на дороге ». Он тупо смотрел на шотландца, дергая кончик своих взъерошенных усов, и его постоянное недоверие к Макомберу было слишком очевидным.


«Они могли запереть нас внутри этой трубы, имея только по одному человеку на каждом конце», - настаивал Макомбер.


«Когда они достигают ручья и пересекают его, мы идем в трубу. Они поднимаются на этот холм, а мы проходим под ними ».


«Кажется возможным, - прокомментировал шотландец. 'Если он работает.' Обернувшись, он возобновил наблюдение за патрулем, который быстро спускался по склону холма; они уже прошли больше территории, чем он ожидал, и он напомнил себе, что эти шесть приближающихся немцев были высококвалифицированными войсками Альпенкорпуса, людьми, естественной средой обитания которых была дикая, неизведанная сельская местность, и которые теперь действовали в идеальных условиях. Его осенила тревожная мысль, и он быстро задал Грапосу вопрос. - Полагаю, нет никакого риска, что этот парень, Теофилус, тоже мог рассказать им о трубке?


Грек презрительно фыркнул. «Он не из тех, кто когда-либо ходит или охотится - он бы испугался, что заблудится. Ждем. Когда они переходят ручей, мы попадаем в трубу ».


Макомбер подошел к Прентису, глядя сквозь густую чащу, и нахмурился, как будто что-то не понял. Несколько минут он наблюдал, как патруль карабкается по камням, иногда исчезает по пояс в зарослях, но всегда сохраняет их осторожный строй по мере приближения к ручью, затем выразил сомнение. «Мне это не нравится - Буркхардт слишком расточительно использует своих людей».


'Что вы получаете в?' - отрезал Прентис. По-прежнему без сна, он чувствовал напряжение, говорящее о нем, и знал, что он вспыльчивый.


- В распоряжении Буркхардта двести человек, чтобы захватить и удержать Зервос. По крайней мере, у него было двести, когда он покинул Рупеску, сказал он мне. Он потерял четыре, находясь на борту «Гидры»…


«Четыре?»


«Да, четыре. Был человек, которого вы выбросили за борт. При побеге Грапос убил еще двоих, и я закинул одного за борт, когда нес этот подрывной заряд на палубе. Кстати, его штык и ножны пригодились - я использовал их для поддержки заряда внутри вентиляционной шахты. Это два процента его сил, не считая тех, кто погиб на причале и когда корабль взорвался. И все же он чувствует, что может выделить еще шесть человек, чтобы они нас искали. Это что-то подсказывает тебе, Прентис? Что-то тревожное?


«Это говорит о том, что он чувствует, что у него еще достаточно средств, чтобы позаботиться о нескольких монахах». Прентис не мог нормально мыслить. К чему теперь стремился упорный шотландец?


«Это наводит на мысль, что он ожидает в ближайшем будущем тяжелого подкрепления, что не является радостной мыслью».


- Вы имеете в виду под морем? Еще одна лодка среди бела дня?


'Я сомневаюсь, что. На этот раз они могут использовать совершенно другой метод ». Макомбер обнаружил, что смотрит вверх. Небо было чистым голубым, насколько хватало глаз, его единственные обитатели - стая чаек, плывущих высоко в солнечном свете, когда они улетали в сторону Катыры. «Он не стал бы направлять патруль из шести человек только на поиски нас, если бы не был уверен, что в пути будет еще помощь».


- Как раз то, что нам нужно сейчас, утешитель Иова, - раздраженно пробормотал Прентис. Альпенкорпус был на полпути вниз по склону и начал сходиться внутрь к ступенькам, хотя в качестве цели они все еще находились на значительном расстоянии. Молчаливо, Макомбер повернулся, чтобы расспросить Грапоса.


- Вы хорошо знаете монастырь?


«Я прожил там два года».


Есть ли какие-либо другие средства связи, кроме телефона, который был перерезан? »


«Когда им что-то нужно, они звонят Катыре. Иногда звонят в Салоники ».


- Конечно, нет беспроводного передатчика на случай чрезвычайных ситуаций?


«Нет, ничего подобного».


Грапос смотрел сквозь заросли, отвечая, не глядя в сторону Макомбера, и его ответы были скупыми, но шотландец, похоже, не заметил его сдержанности, когда он настаивал на допросе грека. «Вы имеете в виду, что другого выхода нет… вы меня слушаете? Хороший.' Грапос посмотрел прямо на Макомбера, и его карие глаза, которые смотрели назад, заставляли его сосредоточиться, вспомнить. «Есть ли вообще другой способ, при помощи которого настоятель может отправить сообщение, если телефон сломается?»


«Только голуби».


"Голуби?" Голос Макомбера был резким: "Вы имеете в виду, что он держит почтовых голубей? Куда они деваются, когда их отпустят?"


«В Ливаи на другой стороне залива».


- Вы имеете в виду, на материке?


'Да. Ливаи находится недалеко от Олимпа, и там больше монахов ».


Макомбер кивнул и больше ничего не сказал, пока немецкий патруль продолжал спуск к краю ручья. Даже когда они переходили дорогу, они проявляли хорошую военную осторожность, только один человек двигался по камням за раз, пока все они не достигли берега внизу, где ждали Грапос и его группа. Когда последний человек приземлился на ближнем берегу, грек хмыкнул и двинулся к устью ямы. Макомбер ранее заметил, что они стояли на естественном водосборе; наверху, где они стояли, в ущелье сходились три небольших оврага, и он догадался, что в непогоду в трубу должен вливаться мелкий капюшон. В небе появилось тяжелое облако, и оно приближалось к ним, пока он следовал за Грапо. И снова непредсказуемая погода Эгейского моря изменилась, и он молился, чтобы не было ливня, пока они находятся внутри этой отвратительно выглядящей трубы. Грек стоял на четвереньках, собираясь войти в рот, когда он полез под пальто, вытащил из кармана пиджака нож, щелкнул им, чтобы выбросить лезвие, затем поднял его в вертикальном положении. Пятидюймовый клинок втянулся сам собой. Он сунул его в карман куртки для облегчения доступа, когда Форд произнес свой вопрос. 'Где ты это взял?'


Грапос оглянулся через плечо и впился взглядом в сержанта. На мгновение показалось, что он не собирался отвечать, а потом ответил обиженно. «Это просто нож. Мой нож. Форд взглянул на Макомбера, который сразу же уловил нотку подозрения в голосе сержанта и сказал Грапосу подождать минутку. «Это немецкий нож», - объяснил Форд. - Гравитационный нож парашютиста. Какого черта он делает с такой штукой?


«Мы должны пройти в туннель», - угрюмо напомнил Грапос.


«Сначала мы должны узнать об этом ноже», - бодро ответил Макомбер. 'Где ты взял это? Давай, я хочу знать.


Немецкий патруль, должно быть, уже начал продвигаться к ним вверх по холму, но владение этим странным оружием беспокоило Макомбера, и он был полон решимости получить объяснения, прежде чем они последуют за греком внутри трубы. В течение драгоценных секунд это казалось тупиком, когда трое мужчин смотрели на грека, который смотрел на них с враждебным выражением лица. Затем он пожал широкими плечами, поправил винтовку, которую ранее накинул на спину по диагонали, и обратился к Макомберу. «Я взял это у немца, которого застрелил».


«Вы были за много миль в холмах, когда стреляли по пристани», - указал Макомбер. - Минутку, вы имеете в виду одного из тех Джерри на лодке?


'Нет. Человека, которого я там застрелил. Он жестом указал на холм, на который только что спустился патруль Альпенкорпса. «Когда я их увидел, было семь человек. Я выстрелил в человека, который был справа, и он упал со скалы в кусты. Они не нашли его, и когда они ушли, я взял нож ».


- Вы имеете в виду, что предупредили эту партию! Они знают, что кто-то близок, потому что вы уже стреляли в одного из патрулей? Макомбер был потрясен. Он принял уловку грека для уклонения от Альпенкорпора, потому что был уверен, что они ищут только с надеждой. Теперь те шесть высококвалифицированных мужчин внизу знали, что преследуют кого-то, кто не может быть далеко, а это означало, что они будут в состоянии полной боевой готовности.


«Да, - подтвердил Грапос, - один застрелен. Когда мы пройдем через трубу, они не узнают, что мы на другой стороне… »


'Итак, это все!' Макомбер шагнул вперед и схватил грека за плечо. - Вы хотите, чтобы мы прошли через трубу и открыли по ним огонь с другой стороны?


«Мы должны убить немцев», - просто ответил Грапос. «Когда я иду в армию, они говорят, что я никудышный из-за моей хромоты. Когда я убил много немцев, я еду в Афины и говорю им - тогда я иду в армию ».


'Grapos!' Макомбер говорил тихо. «Мы должны добраться до монастыря раньше немцев - в надежде, что мы сможем отправить сообщение на материк вовремя или сделать что-нибудь, чтобы их расстроить. Если немцы возьмут монастырь, полдивы их не сдвинет, может, даже дивизия. Наша задача - добраться до монастыря - держаться подальше от немцев, которых встретим на пути, а не сражаться с ними ».


«Не драться!» Грапос был возмущен. Он взглянул на Прентиса. «Вы британский офицер. Мне сказали это, когда они хотели узнать, знаю ли я вас. Вы согласны с тем, что говорит этот человек - этот человек, который притворился немцем?


- Макомбер прав, - тихо сказал Прентис. «Мы хотим попасть туда, и единственный способ сделать это - увернуться от них - их слишком много, чтобы сражаться. Мы можем добиться гораздо большего, если держимся подальше от их пути ».


«Потому что это ты говоришь это». Грапос впился взглядом в Макомбера и пополз вниз по трубе, оставившей меньше фута над его изогнутой спиной. Упав на колени, шотландец последовал за греком в опасную для здоровья дыру, и просвет над его спиной составлял всего шесть дюймов. Прентис, который решил зайти в тыл, послал Форда следующим, бросил последний взгляд на хитрость, чтобы убедиться, что на поверхности не осталось следов, затем вошел внутрь себя с пистолетом-пулеметом за спиной и горячая надежда, что в этой ситуации грек не станет ссориться с шотландцем. Дальше по трубе Макомбер, ползая за Грапо, уже обнаружил, что его большая масса является явным недостатком. Ему достаточно было приподняться на несколько дюймов, и он обнаружил, что спина царапает изогнутый бетон; его сжатые локти задевали стенки трубы, а колени скользили по слизистой пленке у основания трубы, пока он ускорял свои неуклюжие движения, чтобы не отставать от феноменальной скорости прогресса грека. Нисходящий уклон трубы помог ему сохранить определенную скорость, но ему начинало не нравиться ощущение того, что он заперт, когда он продолжал продвигаться вперед сквозь полную темноту за горловиной трубы.


В течение двух минут он обнаружил, что с большими бросательными вдохами, и это не было места для глубокого дыхания - как он проник глубже внутрь заглубленной трубы влажного запаха меняется на гнетущую духоту и место, казалось, лишенным кислорода. Как широкий работоспособный Grapos удался сохранить такой убийственный темп, он не мог себе представить, и постепенно ощущение бытия Entombed росло. Он ожидал, что его глаза привыкли к темноте, но это было все еще кромешная и единственным звуком был шум возня ногами и коленями на некотором расстоянии позади него, звук, который напоминал ему крыс он когда-то слышал рассеяние внутри изгоя склад. Он побрел дальше, руки вытянув в неизвестность, а затем траление его. колени над сволочь, как поверхность трубы, теперь он понял, что было вложено в землю Бога знал, как долго; его рука сказала ему, что это потому, что часто поверхность стенки трубы начнет шелушиться от его прикосновения и больше, чем те большая часть пришедшей в стороне и с грохотом grittily на поле. Он был сильно нуждается в ремонте, но работает он представлял себе, что когда-то был построен на Зервос он, надеюсь, как ожидается, продлится вечно. возможности Кошмара начали вторгаться в его уме - допускающий дальний конец были заблокирован? Единственный аналогичная водопропускная труба он мог вспомнить был запрещен в конце выхода железной решеткой, чтобы предотвратить маленькие мальчик плавание в реке от изучения его интерьера. Grapos был этот путь, прежде чем лет назад, но не было никаких причин, почему такая решетка не должна была зафиксирована совсем недавно. По предварительным оценкам труба должна быть четверть мили длиной - так что было бы положение, если выход был закрыт? Он никогда не мог надеяться, оборачиваться в этом замкнутом пространстве, и их единственная надежда будет медленной, бесконечная ползать назад и в горе, перспектива он предусмотрел без большого аппетита.


По мере того, как они шли, и угол трубы становился все круче, Макомбер вспомнил, что склон холма резко снижается, когда он приближается к ручью. У него появилось ужасное чувство, что они приняли неправильное решение - что им никогда не следовало входить в этот стигийский цилиндр, который мог быть их могилой. На короткую секунду он сделал паузу, чтобы вытереть пот со лба, а затем продолжил, его запястья болели под тяжестью, которую им приходилось нести, ладони болели и болезненно ощущались от ощупывания песчаного бетона, боль усиливалась по всей его поверхности. назад и вниз по бедрам. Когда, черт возьми, они собирались выбраться из этого проклятого туннеля, в который их так уверенно ввел Грапос? Вскоре должен был быть поворот, потому что только поворот объяснял, почему впереди все еще не было света. Если только выход из туннеля не был полностью заблокирован: это определенно объясняет продолжающееся состояние темноты, через которую они ползли вниз. Это также может объяснить ухудшение дыхания.


Macomber имел большие проблемы в регулировании потребления воздуха теперь, как он перетасовал вниз вслепую и автоматически. Но если выход были заткнуты они будут спускаться в область фола и зловонный воздух, где дыхание может стать почти невозможно. Его большой страх в настоящее время в том, что они будут. открыть мрачную истину слишком поздно - что к тому времени, как они знали, что не было никакого выхода, они выродились в таком ослабленном состоянии, что они никогда не будут иметь возможность набраться сил, необходимых для поездки возвращения. Много лет спустя, когда они раскопали трубы они нашли бы ... Он первый подавил мрачную мысль и сосредоточен на сохранении идти, руки, то это ужасно, утомить тащить вперед колен, которое становилось агония двигаться. Его голова была слегка вибрирует и часто заморгал, как короткие огни мелькали перед его глазами. Он знал, чувствовал себя теплее и он не может быть это был уверен, является ли это иллюзия или предупреждение симптом мат что-то пойдет не так с его системой. Он двинулся вперед механически так долго, что его сердце дрогнуло с шоком, когда его протянутая рука коснулась чего-то твердое. Подошва ботинка стационарной Grapos'. Был ли кризис? Если бы греческий рухнул на пол туннеля под убийственной физической нагрузки? Он крикнул. «Grapos ...» Из-за молчания длившейся до тех пор, он обнаружил, что он бессознательно шептал, как он позвонил снова. "Что-то не так, Grapos?


Голос, который доносился из темноты, был хриплым и запыхавшимся. «Мы на повороте. Я вижу свет внизу. Когда мы приедем, вы ждете внутри трубы. Вы не выходите, пока я вам не скажу.


'Все в порядке. У тебя хорошо получается.'


Грапос хмыкнул и снова начал качаться вперед, теперь уже на животе, потому что он нашел, что это более легкий путь, поскольку труба спускалась под более крутым углом. Макомбер уже собирался последовать за ним, когда почувствовал, как чья-то рука коснулась его собственной ступни, и крикнул через плечо. - Почти там, Форд. Мы видим конец туннеля. Передай это дальше ». В его заявлении был значительный элемент преувеличения, но это казалось разумным моментом, чтобы послать в ответ веселое сообщение. Когда он завернул за поворот, Макомбер смог оценить степень своего преувеличенного оптимизма: трубка была наклонена вниз со все более нервным уклоном, а пятно света на расстоянии было немногим больше шести пенсов. Вероятно, они были на полпути вниз по склону хили. Он успокаивался на повороте, когда его правое колено коснулось особенно скользкого участка, и, прежде чем он понял, что происходит, он потерял равновесие и сильно врезался в стену туннеля. Он почувствовал, как оно рассыпалось под его ударом, и большой кусок бетона соскользнул ему в бедро, за которым последовал дождь разрыхленной земли. Местами проклятая штука была немного толще бумаги. Перезвонив, чтобы предупредить остальных, он снова пополз вперед с ощущением, что спускается по желобу. Краткая пауза скорее помешала, чем помогла - его колени сильно дрожали, и он ожидал в любой момент удариться о стену во второй раз. Когда произошла авария, она была настолько неожиданной, такой непредвиденной и причудливой, что у Макомбера перехватило дыхание. Он только что догнал Грапоса и был в нескольких дюймах от его заднего ботинка, когда жуткая тишина внутри туннеля была нарушена резким треском. Немного больше, чем в футе от головы Грапоса, крыша туннеля раскололась, провалилась и обнажила небольшую дыру - и сквозь дыру проткнули ботинки Альпенкорпса с обнаженной ногой до колена.


Макомбер застыл, а Грапос застыл, его лицо находилось в нескольких дюймах от того места, где один из патрулей Альпенкорпса протоптал гниющую крышу древней трубы. Через маленькое отверстие проникало достаточно света, чтобы он мог видеть узор больших ногтей на подошве ботинка. Едва осмеливаясь дышать, он смотрел, как отодвигается нога. Несколько секунд его удерживала небольшая дыра, когда ботинок попытался высвободиться, затем он исчез вверх, оставив небольшое отверстие с рваными бетонными краями. Все еще стоя на четвереньках, Макомбер молился, чтобы остальные позади него лежали неподвижно, чтобы они поняли, что что-то произошло, чтобы они поняли отчаянную потребность в сохранении полной тишины.


Грапос по-прежнему неподвижно лежал на полу туннеля, не в силах дотянуться до винтовки, закрепленной за его спиной, и у него хватило ума не предпринимать этого опасного маневра. С мучительной медлительностью шотландец выдвинул свои нежные колени еще на несколько дюймов, гадая, достаточно ли большая дыра, чтобы невидимый немец мог взглянуть вниз и увидеть Грапоса, но сомневался, возможно ли это. Грек должен быть достаточно далеко от ямы, чтобы остаться незамеченным. Но насколько умным был бы этот человек из Альпенкорпса? Может ли ему прийти в голову исследовать трубу, чтобы ударить еще немного по обвалившейся крыше? Первоначально труба должна была быть проложена прямо под поверхностью земли, но с годами дождь, вероятно, смыл часть защитной почвы, так что остался только тонкий слой. Он находил странным ощущением лежать там, запертым в узком пространстве, похороненным прямо под склоном холма, и зная, что не далее чем в трех футах над ними, вероятно, стоит немец, не знающий, что делать с этим явлением. Или он ушел и забрался дальше на холм над их головами, проклиная трубку и ни о чем больше не думая? Он получил приказ поддерживать линию зачистки, а немецкая дисциплина оставляла мало места для личной инициативы. Но это были альпийские войска, люди очень отличающиеся по обучению и происхождению от средней породы вермахтских фанатиков. Их обучение научило их использовать свою голову, думать самостоятельно.


Все эти дребезжащие мысли пронеслись в голове Макомбера, когда четверо мужчин лежали абсолютно неподвижно внутри трубы, в то время как двое из них - Прентис и Форд - имели еще меньше представления о том, что происходило, потому что они были дальше назад. Все, что они знали, это то, что извивающийся, продвигающийся червяк из ног и голов необъяснимым образом остановился после того, как этот странный ломающийся звук вернулся в туннель. Один только инстинкт или, возможно, телепатическое ощущение опасности не позволяли им позвонить и спросить, что пошло не так. Макомбер почувствовал, как ботинки, упирающиеся в его суставы, начали шевелиться, и он понял сигнал - Грапос хотел отойти немного подальше от ямы. Чтобы избежать риска движения двух мужчин, Макомбер просто приподнял обе руки немного выше по стене туннеля, и ноги вывернулись под его собственное тело, а затем остановились. Он не издал ни звука во время своего короткого пути назад, но Макомбер пожелал небу, чтобы он знал, что заставило грека отступить на это короткое расстояние. Было ли это в ожидании чего-то? В следующий момент у него появилось подтверждение, что он угадал правильно - тяжелый инструмент ударился о неровный край отверстия. Осколки грохотали по полу трубы, а затем стальной приклад винтовки прошел половину пути внутри трубы, когда кусок неожиданно рухнул. Немец расширял дыру, чтобы лучше было видно.


Макомбер почувствовал, как тело Грапоса напряглось, а затем почти сразу же расслабилось - он собирался схватить приклад винтовки и выдернуть его вниз из невидимой руки, держащей его. Если бы человек из Альпенкорпса был один, это было бы стоящее мероприятие, но Грапос вовремя вспомнил, что немец не один на склоне холма. Макомбер мрачно подождал, пока молотки возобновятся, чтобы отверстие расширилось до точки, откуда они были видны, но по прошествии секунд молот не возобновился, и за отверстием воцарилась тревожная тишина. Судя по всему, теперь солдат был удовлетворен тем, что это была просто заброшенная водопропускная труба, и он продолжил подъем в гору. Или это было слишком утешительным объяснением отсутствия активности над этой контрольной дырой?


Действительно ли он видел Грапоса? Скорее всего, нет - Грапос как раз вовремя продвинулся дальше по туннелю. Едва самодовольная мысль пронеслась в голове Макомбера, как он осознал, насколько фатально он ошибся, понял, что немец все еще стоит прямо над ними, и что это человек, который собирался обеспечить бизнес с очень небольшими затратами. усилие. Фактически, это расход одной ручной гранаты.


Палкообразный предмет провалился в отверстие и упал на дно трубы. Макомбер сразу понял, что они умрут, что граната взорвется при идеальных условиях. Внутри этого замкнутого пространства взрыв будет огромным, лишь его часть выйдет через отверстие; основная часть взрыва будет сконцентрирована и направлена по трубе в виде палящей волны взрывающихся газов, которая разорвет их на части. Прентис в тылу мог просто выжить - выжить с разорванными барабанными перепонками, когда над ним грохотал адский шум. Макомбер почувствовал, как Грапос зашевелился под ним, и знал, что он пытается сделать, но грек растянулся на полу в почти беспомощном положении, и он никогда не справится с этим вовремя. Рука шотландца сомкнулась на гранате, когда он повернулся, перенеся весь свой вес на левую руку, чтобы дать ему пространство для подъема. Взявшись за рукоять для метания и зная, что он держит смерть в кулаке, он посмотрел вверх, рассчитал за доли секунды, а затем резко дернул рукой, молясь, чтобы ракета не зацепилась за край дыры и не отскочила вниз. Граната пролетела через центр отверстия и исчезла, когда Макомбер инстинктивно прижался к Грапо, который теперь лежал совершенно неподвижно. Взрыв отозвался эхом для лежащих мужчин в виде резкого удара, подобного удару резиновым молотком о дубовую дверь. Макомбер выдохнул, а затем чуть не упал, когда Грапос вылез из-под него, приподнялся, просунул голову в дыру и взмахнул плечами, пробиваясь сквозь сломанный обод.


Что, черт возьми, он задумал теперь? Этот маневр застал Макомбера врасплох. Был ли грек на стороне немцев, использовал ли он последний шанс выбраться из туннеля и добраться до своих друзей? Все еще стоя в полусогнутом положении с головой и плечами только над ободком, Грапос что-то отчаянно делал руками и руками. Под ним Макомбер держал Люгер, нацеленный на нижнюю часть своего тела, пока он пытался выяснить, что пытался сделать Грапос. Он подождал целую минуту, а затем грек спустился обратно в туннель, остановился на коленях, чтобы вылезти наружу из ямы, пока он вытаскивал куски растительности через проем. Его руки были залиты кровью, и когда Макомбер мельком взглянул на колючий подлесок, он понял - он царапал и устраивал заслон из растительности, чтобы скрыть дыру от остального патруля Альпенкорпса. Грапос устроился в неудобном сидячем положении и осторожно вытер свои руки под пальто, тяжело дыша. Когда он смог говорить, он посмотрел на Макомбера, и его прежнее недоверие исчезло, когда он растянул слова. «Немец мертв - должно быть, бомба упала к его ногам. Он один ... другие придут и подумают, что бомба взорвалась случайно ... если повезет. Если они не видят дыру ...


- Вы полностью это закрыли?


'Я так думаю. Если они будут искать, они найдут его - но зачем им это делать, если они думают, что бомба взорвалась по ошибке? Они увидят, что его нет на поясе.


«Спасибо», - просто сказал Макомбер. «Думаешь, ты сможешь дойти до конца туннеля? Хороший. А теперь тебе лучше быть чертовски осторожным, когда ты появляешься.


'Я справлюсь.' Грапос отер волосы с лица и уставился на шотландца. «И спасибо - эта бомба упала в сантиметрах от моего носа - если бы она взорвалась здесь, у меня бы теперь не было головы…»


«Двигайтесь - эти немцы будут здесь с минуты на минуту».


Несмотря на тесноту, четверо мужчин быстрее продвигались вниз по последнему отрезку туннеля, а затем ждали внизу, пока Грапос не подал сигнал, что все в порядке. Как и Альпенкорп, они пересекли ступеньки поодиночке и менее чем через пять минут вышли из зарослей на безлюдную дорогу к Зервосу. Грапос ухмыльнулся, закинув винтовку через плечо, прежде чем идти впереди. «Отныне все будет хорошо», - сообщил он им. «Мы впереди немцев».


«Я бы не стал на это рассчитывать», - резко ответил Макомбер. «У меня неприятная идея, что между этим местом и Зервосом произойдет что-то очень необычное».


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Воскресенье, полдень


Авангард Альпенкорпса был в поле зрения, и, поскольку они были оседланы на мулах, то, что они догнали любого, кто шел пешком, могло быть лишь вопросом времени. Расположившись на утесе, который нависал над дорогой в ста футах ниже, Макомбер закрыл стекло «Монокуляр», которое Прентис вернул ему, и посмотрел вниз, на обочину дороги, где Грапос ждал телеги с волами, идущие из Зервоса. Было решено, что будет лучше, если он расспросит крестьян, ехавших на повозках, и трое из них - Макомбер, Прентис и Форд - взобрались с дороги, чтобы скрыться из виду. Для шотландца это была долгожданная возможность увидеть на большом расстоянии назад по тому пути, которым они пришли, хотя вид мог быть более обнадеживающим.


«Я надеюсь, что Грапос не собирается тратить весь день на споры с этими крестьянами», - раздраженно сказал Прентис. Из-за недостатка сна ему становилось все труднее держать глаза открытыми, и теперь только сила воли поддерживала его движения. Беда в том, что он пропустил даже короткий отдых, которым наслаждались остальные до того, как Грапос появился на вершине холма.


«Он может получить от них новости - или, по крайней мере, узнать, где мы можем достать немного еды», - заметил Макомбер.


«Я не мог ничего есть. И то, что нас преследуют, тоже не повлияло на мой аппетит ».


«Им не понадобится много времени, чтобы добраться сюда», - заметил Форд. «Они будут гнать этих мулов, пока они не упадут, а мулы не выпадают так быстро».


Макомбер заставил свои опущенные плечи подняться и начал быстро говорить. Было ясно, что Прентис был в таком подавленном состоянии, что нескольких минут пессимистического разговора могло быть более чем достаточно, чтобы подавить его оставшееся сопротивление, поэтому он намеренно придал своему голосу грубую энергию. «Мы стоим на хорошей обзорной площадке, чтобы проверить географию местности, чтобы вы знали, что нас ждет впереди. От Катыры до плато около десяти миль, а длина самого плато - около шести миль. Затем есть еще около четырех миль от дальнего конца плато до Зервоса. Эти последние четыре мили довольно ужасны - вы поднимаетесь по извилистой дороге от плато, которое зигзагами повсюду - так что, если мы можем нанять себе мулов, нам лучше это сделать. Грапосу, возможно, удастся это исправить - я так понимаю, он знает почти всех на полуострове.


- Вы хотите сказать, что нам нужно сделать еще десять миль, прежде чем мы доберемся до монастыря? Прентис начал садиться на камень, но затем остался стоять; у него было чувство, что если он расслабится, то, возможно, никогда больше не встанет. «Я не думаю, что мы туда доберемся сегодня», - твердо сказал он.


«Буркхардт прибудет туда сегодня - я уверен, что это ключ ко всему его расписанию. И если вы посмотрите туда, я скорее думаю, что через минуту вы увидите гору Зервос.


Со своей возвышенности на вершине утеса у них был панорамный вид на полуостров, а на востоке и западе было видно Эгейское море, все еще сияющее синим цветом над заливом, откуда они могли видеть горы на материке над жизненно важной дорогой, ведущей через реку. Союзники использовали. Поверхность воды блестела в солнечном свете, и когда Макомбер просканировал ее своим стеклом, ему показалось, что он может различить маленькие темные пятнышки среди спокойного кобальта, пятнышки итальянских мин, плавающих в заливе. Материк все еще был наполовину окутан туманом, но кое-где солнечный свет отражал крохотные квадраты белизны, которые, должно быть, были стеной здания. К северу от горящей Гидры в небе все еще висел темный столб дыма, но теперь шлейф был менее четко очерчен, и меньше дыма поднималось вверх, чтобы сохранить свою плотность. И это было в том же направлении, где далекая вереница людей на мулах продвигалась к утесу со скоростью, казалось бы, улиткой, цепочка, которая телескопировалась, когда голова шеренги уходила в провал в белой полосе дороги.


К югу флот тяжелых облаков низко плыл над полуостровом, но облака быстро редели по мере того, как они дрейфовали через залив за мыс Зервос, и, как и предсказывал Макомбер, гора медленно выходила из облаков, как массивный вулканический конус. конус с белоснежными склонами к вершине треугольной формы. Прентис стоял, наблюдая за появлением горы с чувством трепета - действительно ли у них был шанс в аду взобраться на этого гиганта и добраться до стратегически важного монастыря до того, как его захватили немцы? Снова взяв стакан Макомбера, он сосредоточился и увидел, что облака на самом деле никогда не закрывали вершину; они задушили плато и оказались между горой и видом с севера. Таким образом, встреченные люди были правы - Зервос почти никогда не был заслонен погодой, и как только Буркхардт обосновался там, у него был непрерывный обзор дороги снабжения. Прентис чувствовал себя временно ошеломленным - ошеломленным тем, что было поставлено на карту, и очевидной непреодолимой проблемой своевременного прибытия на Зервос.


«А вот на востоке не так хорошо», - трезво предупредил их Макомбер. «В это время года погода идет с той стороны, и мне не нравится то, что на пути».


На востоке море все еще было видно, серое взъерошенное море быстро исчезало под свежим образованием плотных облаков, имевших тяжелый вздутый вид. Почти не было сомнений в том, что надвигается чрезвычайно грязная погода, направляясь к той части полуострова, которую им придется пересечь. Прентис снова посмотрел на юг, где гора теперь была полностью открыта для своего основания, и когда Макомбер сказал ему сосредоточиться на определенном месте, ему показалось, что он увидел крошечный прямоугольник скалы, расположенный недалеко от моря. «Если ты смотришь в нужное место, - сказал ему шотландец, - это монастырь. Как вы сами увидите, это довольно высоко.


«Довольно высоко. На самом деле, намного выше снежной полосы.


Возможно, в миле дальше от утеса последние остатки облаков теперь смывались с края плато, которое круто поднималось из предгорья, как стена. Снова Макомбер указал на определенное место, и Прентис нашел дорогу, ведущую к плоскогорью. На восточной стороне плато струйка дыма поднялась в небо, так как она была захвачена сильным ветром, и под дымом, казалось, образовалась кучка зданий. «Это деревня Элатия», - объяснил Макомбер в ответ на вопрос Прентиса. «Мы не будем приближаться к нему - от главной дороги идет подъездная дорога».


'Главная дорога? Какая-то главная дорога! Прентис вернул стакан и посмотрел туда, где внизу остановились повозки с волами, в то время как Грапос разговаривал с несколькими крестьянами, собравшимися вокруг него. В какой-то момент Грейпс энергично указал на Катиру, и Прентис догадался, что он предупреждал их о приближающихся немцах. Вскоре собравшихся охватила паника. Три из четырех телег, запряженных волами, наполнились крестьянами и начали съезжать с дороги, чтобы ехать прямо через поля, простирающиеся от подножия холма. Одна повозка застряла из-за того, что ее колеса застряли в канаве, и крики пассажиров, побуждающие зверей приложить больше усилий, эхом разошлись до скалы. Четвертая тележка, пустая, осталась стоять на дороге, пока Грапос смотрел на утес и яростно махал обеими руками, призывая их спуститься. Когда они начали спуск, Макомбер в последний раз взглянул на север и увидел, что хвост колонны Альпенкорпса ускользнул из поля зрения. Когда он снова появится в поле зрения, он будет намного ближе к утесу и к горе Зервос.


«Новости плохие - очень плохие, - приветствовал их Грапос. «Немцы напали на мою страну и Югославию сегодня в 5.45 утра. Говорят, форты Рупеля провели первую атаку.


«Они сказали, что линия Мажино выдержит все атаки», - пробормотал Прентис себе под нос. «Почему они оставили эту повозку?» - спросил он вслух. Грапос повернул тележку так, что теперь она была повернута в сторону от Альпенкорпуса.


'Для нас! Они идут в поля, чтобы спастись от немцев, так что не имело значения, что они знали, что вы здесь. Этим мы сэкономим силы, а некоторые из нас могут поспать. Я знаю, где мы можем достать еду и одежду ». Он посмотрел на Форда и Прентиса. «В такой одежде на Зервосе ты замерзнешь насмерть».


- Есть еще новости, Грапос? - тихо спросил Макомбер. - А как ваши друзья знают о наступлении немцев? Телефонную линию собирались отключить ».


«Он был вырезан с прошлой ночи. Они слышали новости по радио ». Поведение Грапоса стало откровенно враждебным, как будто ему не нравился этот вопрос, и Прентис подумал: «О, Господи, эти двое снова за это! «Я говорю вам правду», - яростно добавил грек.


- Конечно, - ответил Макомбер совершенно невозмутимо. «Но я имею дело с фактами и хочу знать подробности. Где взять еду и одежду?


«В доме, где дорога поднимается. Мы должны идти…'


'Минуточку! Вы хорошо знаете эту семью?


«Нет семьи. Есть один человек, и я знаю его много лет. Он будет сражаться в армии, но он старый. И у него нет матери-немки - если это вас действительно беспокоит, мистер Макомбер.


- Тогда поехали. У тебя будет шанс немного отдохнуть, Прентис. Сделать большинство из этого. Я думаю, это может быть ваш последний шанс!


Внутренняя часть повозки была устлана соломой, и Прентис, растянувшийся во весь рост после того, как сложил солому в импровизированный паллиас, заснул почти сразу же, как только громоздкая повозка тронулась. Грапос держал длинный хлыст, который сигнализировал животным, что пора снова работать, и они начали крениться вперед по пыльной дороге через небольшую равнину. Предгорья продолжались справа от них, скрывая от них пропасть, но они становились ниже, поскольку стена плато ползла к ним с бесконечной медлительностью. Пеший марш был бы не менее быстрым, но Макомбер чувствовал, что Прентис должен выздороветь, даже несмотря на то, что Альпенкорп на мулах неизбежно должен сократить расстояние между ними, а телега обеспечивала отдых всем четверым. Хотя он был убежден, что крайне важно сберечь их энергию для того, что может лежать перед ними, медленная скорость телеги раздражала его почти невыносимо. Повозку тащили два длиннорогих быка, которые чинно продвигались вперед, а старинная повозка скрипела и стонала, как будто она могла развалиться в любой момент. Они подходили к стене плато, когда Форд задал Макомберу свой кривой вопрос. - Что-то вас беспокоит - я имею в виду что-нибудь конкретное?


- Ну, во-первых, эту телегу для быков. Это не совсем Восточный экспресс. Он смотрел вперед, а Грапос, стоявший между ними, смотрел в его сторону. «Во-вторых, я не могу понять, как мы будем общаться с войсками на материке вовремя, чтобы предупредить их о том, что здесь происходит. В гармонии, - повторил он. «Как только Буркхардт утвердился на высотах, никто никогда не сможет его сдвинуть - место, положение, все остальное делает его естественной крепостью. Но больше всего меня беспокоит размер его войск - я абсолютно уверен, что он ожидает массивных подкреплений ».


- Трудно понять, как - если только они снова не прокрались бы морем. Могут ли они приземлиться где-нибудь там? Форд указал на восточное побережье, которое все еще было чистым, хотя над Эгейским морем облака продолжали сгущаться.


«Нет пути вглубь страны. Скалы продолжаются, пока не достигнут области дельты на севере. Но я не могу представить, чтобы они дважды рисковали отправиться в морскую экспедицию - и на эту средь бела дня. Они не могут ожидать прорыва из Салоник вовремя, иначе они вообще не послали бы Буркхардта… Макомбер замолчал и посмотрел вперед, когда он занял позицию полковника и попытался представить свой следующий шаг. Форд стоял спиной к их дороге, чтобы смотреть на дорогу, но так далеко, что она тянулась пусто, насколько он мог видеть.


Когда они достигли подножия стены плато, Грапос ввел их в одноэтажный каменный дом, скрытый рощей кипарисов, и там владелец, мужчина лет семидесяти, разделил между ними еду, которую только что приготовил для себя. Еда была странной и сильной на вкус и состояла из мясных шариков, скрученных в листьях какого-то неидентифицируемого овоща. Он предложил приготовить еще, но Макомбер сказал, что у них нет времени, и они ели с удовольствием еду, которую обычно отвергали как несъедобную.


Макомбер сам следил за кипарисами, пока он пил узо из большого стакана, когда увидел их приближение. Его Монокуляр приблизил их - Альпенкорп на мулах, напильник, уходивший вдаль и представлявший собой гораздо более грозную силу, чем он мог себе представить, увидев их раньше. Он побежал обратно в дом и обнаружил, что Прентис и Форд примеряют две старинные дубленки, которые давал владелец, а затем взорвались, когда лейтенант начал писать имя человека в блокноте, чтобы они могли отправить ему оплату позже. - Прентис, возможно, ты только что подписал смертный приговор тому человеку! Если немцы нас поймают и найдут…


'Конечно! Я, должно быть, полусон, - виновато ответил лейтенант. Он подошел к каменной раковине и начал поджигать страницу, прежде чем смыть угли. Комната была вымощена камнем и облицована камнем. Ужасное место, чтобы провести семьдесят лет своей жизни.


«И у нас есть примерно полминуты, чтобы выбраться отсюда», - прогремел Макомбер.


«Я просто сжигаю смертный приговор, как вы так метко заметили». Прентис восстановил свое обычное самообладание после сна в тележке, и на его лице появилась слабая улыбка, когда он снова посмотрел на большого шотландца. «Насколько близко вы бы сказали?»


«Две мили. Может, меньше.'


«Достаточно близко, я согласен. Нам придется подняться на вершину этого плато. Надеюсь, ты умеешь ходить быстрее мула, Форд. Он бросил почерневшую бумагу в раковину и вылил каменный кувшин с водой на беспорядок, проталкивая его пальцем в канализацию. - Полагаю, нет другого выхода, кроме дороги?


«Другого пути нет, - сказал ему Грапос.


'Верно! Это дорога! Он повернулся к старику. Передайте ему нашу благодарность за гостеприимство. Думаю, было бы ошибкой предлагать деньги за еду?


- Ошибка, - резко согласился Грапос. Он смотрел через открытый дверной проем на дорогу и, приближаясь к ней, поднял винтовку выше.


«Скажи ему также, - вмешался Макомбер, - что, когда прибудут немцы и спросят о нас, он скажет, что видел, как мы вышли из фургона, который мы, очевидно, украли, и побежали в гору. Если он им что-то скажет, они с большей вероятностью оставят его в покое. Скажи ему также, чтобы он вымыл три из этих тарелок и стаканов и оставил свои собственные грязными. Они будут искать такие вещи. И не забывай спасибо. Он подождал, пока Грапос налил струю греческого, а старик все качал головой, как будто ничего не было, и с облегчением увидел, когда они уходили, что старик уже начал мыть грязные тарелки.


Когда Макомбер оглянулся, когда они начали подниматься на холм, линия конных войск была уже заметно ближе, и он знал, что они должны скоро выждать, иначе их поймают. С шотландцем впереди они пошли по извилистой дороге медленной рысью, но задолго до того, как достигли вершины, они сильно замедлились. Уклон был крутым и пролегал между огромными валунами, которые, казалось, вот-вот рухнут вниз по крутому склону. Рощи голых оливковых деревьев усеяли склон холма, и частые повороты дороги вскоре скрыли их от равнины внизу, что имело то преимущество, что они укрывались от поезда мулов Альпенкорпс, но имело недостаток в том, что они не могли видеть, насколько близко их преследователи. Рисунок. Им нужно укрытие, говорил себе Макомбер, и ему хотелось вообще сойти с дороги и спрятаться на склоне холма, но это означало бросить губку: Альпенкорпс проедет мимо и продолжит свой путь к Зервосу. «Будь я проклят, если я так легко сдамся», - подумал он, пережив ту поездку из Стамбула.


«Я бы сказал, что у нас осталось еще тридцать минут - снаружи», - крикнул ему Прентис.


«Снаружи», - согласился Макомбер. За тридцать минут до их капитального ремонта передовые отряды Альпенкорпуса. Он начинал приближаться к отчаянию, и он возлагал все свои надежды на то, что увидит шанс спастись, когда они достигли плато, простирающегося на шесть миль до подножия горы. Это была одна из областей, где он имел очень слабое представление о топографии, потому что, когда он путешествовал по этому пути пять лет назад, он был залит туманом, пока они проезжали по плоскогорью. Колющая боль в его боку усиливалась, когда он заставлял свои ноги поддерживать темп маршевого марша, и теперь каждый стук его ботинок по дороге колотил его по боку, как кувалдой. Чтобы справиться с болью, он немного наклонился вперед, внутренне выругавшись, когда Прентис догнал его.


«Успокойся, Мак, ты убьешь себя. Вы льетесь в поту ''


«Время на исходе - у нас было преимущество перед ними, и мы его потеряли. Мы должны будем быстро принять решение, когда достигнем вершины ». Усилия говорить теперь были серьезным напряжением, но он был проклят, если собирался сдаваться. Продолжайте двигаться, у вас получится! Прентис теперь шел рядом с ним, и это давало ему возможность не отставать от кардиостимулятора. Он заставил себя сопротивляться импульсу взглянуть на землю, потому что это приводило к большей усталости. Выпрямившись, он уставился на гребень, к которому они приближались. Неужели это наконец край плато? Он так с надеждой думал о трех нижних гребнях и каждый раз разочаровывался. В состоянии крайнего мучительного напряжения плато наверху теперь приобретало характер земли обетованной, убежища, где должно было быть какое-то спасение от безжалостного Альпенкорпуса, приближающегося сзади.


Он почти не осознавал пейзаж, мимо которого они проезжали, поскольку боль усиливалась и тянула его, как стальная проволока, сжимающаяся внутри его тела. Валуны, оливковые рощи, заросли кустарника проносились мимо в тумане, пока он не сводил глаз с покачивающегося гребня, спускающегося к ним, когда они повернули еще один поворот, а затем еще один. Несмотря на то, что он был похож на робота, он чувствовал, что воздух стал прохладнее, что ветер усиливался, и это давало ему новую надежду, что они были близко к началу извилистой дороги, которая продолжалась и продолжалась бесконечно - еще один поворот, еще один полоса белой пыли3 еще один изгиб…


«Должно быть почти там - с этим ветром», - прокомментировал Прентис.


Макомбер только хмыкнул и уставился вверх. Он сломал хватку шва? Он казался немного менее мучительным, менее склонным скручивать свои мускулы в сложные узлы. Оно покинуло его совершенно внезапно, и с осознанием того, что он победил его, он начал делать большие скачки, за которыми Прентис с трудом мог угнаться. Он вытер лицо насухо, пока шел, а затем ускорил шаг, чувствуя торжество, поскольку он видел только небо за понижающимся гребнем. Они были почти у цели! Оживленный небольшим количеством еды и вина, он начал двигаться еще быстрее, поскольку уклон дороги уменьшался, оставив Прентиса позади в тревоге по поводу первого взгляда на плато. Здесь не должно быть никаких колебаний - они должны быстро решить, что они собираются делать, и сделать это. Наверху может быть даже удобная ферма. Если повезет, там могут быть даже велосипеды - он видел людей, ездящих на велосипеде, когда был в Катыре перед войной. Велосипед должен соответствовать мулу. Им нужен был какой-то вид транспорта, который доставил бы их на шесть миль по плато, что-то, что позволило бы им намного опередить взорванный поезд мулов Буркхардта. Он сделал рывок, перевалил через вершину, и перед ним лежало плато.


Разочарование было таким сокрушительным, что он стоял неподвижно, пока Прентис не подошел к нему. Классическое плоскогорье, раскинувшееся вдалеке, равнина, лишенная какого-либо укрытия на несколько миль. На самом деле, он вряд ли мог представить себе регион, менее подходящий для них, чтобы сбежать от Альпенкорпуса. Дорога тоже была неожиданностью: шоссе из недавно уложенного гудрона, которое шло прямо к горе, земля зеленоватая с одной стороны и буроватая с другой. Они, должно быть, начали шоссе с оконечности полуострова, шоссе, которое со временем будет продлено до Катыры.


«Не совсем то, для чего мы находимся на рынке», - заметил Прентис.


«С таким же успехом это могло бы быть море для всего хорошего для нас». Макомбер оглянулся через плечо. 'Как греческий?'


«У меня были небольшие проблемы с приближающейся хромотой. Форд остался, чтобы составить ему компанию. Интересно, что их сейчас волнует?


Появились Форд и Грапос, но они стояли вместе на выступе скалы недалеко от дороги и махали руками. Прентис оставил Макомбера, мрачно глядя на плато, и вернулся к обнажению. Земля, по которой он вскарабкался, была сухой и песчаной, что подтверждало, что вчерашняя буря, должно быть, унеслась где-то недалеко от мыса Зервос. И в голосе Форда, когда он крикнул, было какое-то волнение. «Поторопитесь, иначе вы его пропустите».


- Что пропустили?


Солнце, которое светило на затылок Прентиса, когда он поднимался на скалу, не имело тепла, а холод легкий ветерок напоминал, что они приближались к зоне низкой температуры. Стоя рядом с Грапо, он поправил дубленку. Оно было слишком большим и срывалось с плеч; Форд, на котором было другое пальто того же человека, гораздо удобнее сидел внутри его овчины. Был ли у грека третий слой одежды? Мысль никогда не приходила в голову Прентису во время стремительного побега из дома. Следуя линии остроконечной руки Форда, он теперь мог видеть верх дома, его выцветшие красные черепицы были настолько выровнены по высоте, что казалось, что крыша дома плоская. И всего в нескольких ярдах от кипарисов к подножию холмистой дороги приближалась голова колонны альпенкорпусов. «Вот они, - сказал Форд, - первые из многих».


«Вы уверены, что они первые? Может быть, их еще больше поднимается на холм ».


'Нет, сэр. Вы с Макомбером так ужасно торопились сюда подняться, я не думаю, что вы когда-нибудь оглядывались назад - но мы видели их не раз, и это во главе колонны.


Прентис был удивлен. Раньше он был поражен, обнаружив перед собой немецкие войска, когда они перебрались через вершину холма возле трубы, а теперь он был удивлен тем, сколько времени им потребовалось, чтобы добраться до этой точки с тех пор, как он оглянулся, когда они выбежали из дом внизу. Он подождал, пока двое или трое мужчин повернут в сторону и войдут в дом, но колонна прошла прямо мимо и исчезла, когда она начала подниматься по холмовой дороге. Повозку оставили позади кипарисов, которые также скрывали дом, и Альпенкорп собирались подняться на холм, даже не подозревая о его существовании. С чувством облегчения он спрыгнул с платформы и поспешил обратно туда, где все еще стоял Макомбер, стоя, как каменный человек, глядя вверх, засунув руки в карманы пальто, выражение его лица было таким мрачным, что напоминало его подражание. Дитриха.


'Что случилось?' - спросил Прентис. Он склонил голову. "Что это? Я что-то слышу?"


- Подкрепление - подкрепление Буркхардта. Ей-богу, я чего-то ожидал, но этого не ожидал. Там должна быть половина Вермахта.


Небо на северо-востоке было все еще ясным, более чем достаточно ясным, чтобы они могли увидеть огромную воздушную армаду, спускавшуюся на Зервос. Ровное урчание их двигателей становилось все громче, когда они пролетали над полуостровом на высоте менее тысячи футов, и они были уже достаточно близко, чтобы Макомбер увидел, что это трехмоторные машины с железным крестом на фюзеляже и свастикой. на хвосте. - Транспортные самолеты, - сказал Форд ему на ухо. «Скорее всего, на борту будут парашютисты». Вдалеке, еще ниже, летели еще самолеты, буксирующие другие машины с другими силуэтами.Макомбер фокусировал на них свой стакан, пока Прентис говорил.


«Альпенкорпс только начал подниматься на холм позади нас».


- Они заберут Зервос до наступления темноты. - Их ничто не остановит, - сказал Макомбер.


«Если только эта воздушно-десантная толпа не направится на материк», - без особой убежденности предположил Форд.


Макомбер смотрел в стекло, запрокинув голову, когда самолеты подлетали ближе. Самолеты, буксирующие другие машины, быстро теряли высоту, в то время как транспортные самолеты кружили над плато, их двигатели гудели. Разумеется, не было истребителей союзников, которые могли бы их перехватить, хотя теперь появилась группа «мессершмиттов»: основная масса перенапряженных ВВС поддерживала греческую войну в Албании, и даже эти соединения были немногочисленными и редкими. С чувством ужасающей беспомощности они наблюдали, как воздушный флот небрежно гудит над плато, как летающий цирк, устраивающий шоу перед приглашенной аудиторией, хотя единственной публикой, которая наблюдала за этим показом авиации Люфтваффе, была группа из четырех человек на плато. обод. Было, вероятно, от двадцати до тридцати самолетов, но Прентиса пугала мысль о том, что они могут содержать. «Те машины, которые они буксируют, - это планеры, - сказал Форд. Он увидел, как Макомбер кивнул в подтверждение, и теперь тени самолетов порхали над ровной поверхностью плато, идеальной площадкой для приземления для подавления воздушно-десантных войск. Мгновение спустя группа черных точек вылетела из одной из транспортных машин, и точки превратились в конусы, когда парашютисты полетели вниз. Машина отделилась от своего авианосца, и планеры начали заходить на посадку.


Четверо мужчин отступали с плато к склону холма над дорогой, когда Макомбер крикнул. - Погодите, Прентис! Что-то не так с этим. Планер, отделившийся от транспортного средства с двигателем, неустойчиво раскачивался, когда он направлялся к земле, и выглядел неконтролируемым, когда спускался к краю плато недалеко от того места, где его ждал Макомбер. Уродливый, неуклюжий зверь, с двумя хвостами и приземистым фюзеляжем, предполагая большую грузоподъемность.


Через полмили по дороге другие парашютисты плыли над коричневатой землей, которая, казалось, была главной площадкой для приземления, и солнечный свет отражал их наклонные конусы - белые для парашютистов и разные цвета для желобов, поддерживающих контейнеры с припасами. Только один транспортный самолет попытался приземлиться слева от дороги, и его машина была поставлена под опасным углом, нос сильно опущен, а хвост поднят в воздух. На другой стороне дороги два транспорта благополучно приземлились, а третий как раз подходил.


«У этого самолета слева будут проблемы», - кратко сказал Прентис. «С той стороны болото».


'Откуда ты это знаешь?' - быстро спросил Макомбер.


«Потому что я уговорил пилота сделать объезд и прилететь сюда по пути в Стамбул. Мы обсуждали Зервос до того, как я уехал из Афин, и я хотел посмотреть, как это место выглядит. Он сказал мне, что зеленая зона болотистая… »


- Эти транспортные машины - JU 52/3, - профессионально вмешался Форд. «Я слышал, что они могут носить горные ружья…»


«Сейчас не самое подходящее время для того, чтобы начинать каталогизировать немецкое оборудование», - отрезал Прентис. «Я говорю, что нам лучше убираться отсюда - и побыстрее».


«И эта скотина планера, летящая к нам, - это гота, если я не сильно ошибаюсь», - продолжил Форд, а затем обнаружил, что он один, а остальные побежали обратно к валунам и скребли на вершине холма. Следуя за ними, он мог слышать вой поднимающегося ветра и ровный стук приближающихся транспортов. Форд, у которого была фаталистическая черта в гриме, не сомневался, что это был конец очереди; они проведут остаток войны в каком-нибудь немецком лагере для военнопленных, если их не расстреляют в процессе захвата. Он был близок к первым валунам, когда пистолет-пулемет соскользнул с его плеча, и ему пришлось повернуться, чтобы поднять его.


Огромный штурмовой грузовой планер Гота летел вниз под неприятно острым углом менее чем в сотне ярдов от нас. Если ему не очень повезет, он пропустит край плато и рухнет на равнину внизу. Очарованный зрелищем надвигающейся катастрофы, он остался на открытом воздухе. Макомбер выглядел так же затронутым, потому что теперь он появился из-за камней и встал рядом с Фордом, когда массивный планер пикировал вниз, попытался выровняться в последний момент, а затем ударился о мягкую землю в сотне футов от него.


- Ради бога, прячьтесь, идиоты! - крикнула Прентис позади них. Форд, чье заклинание было разрушено, повернулся, чтобы уйти, но Макомбер все еще ждал, глядя на машину. Удар при посадке выровнял фюзеляж, и теперь вся носовая часть самолета поднималась назад, как огромный капот. Солдат стоял у входа, когда отверстие открывалось еще больше, обнажая автомобиль, похожий на большую машину, которая ждала выхода. Немец неуверенно двигался, забравшись за водительское сиденье, и остановился, чтобы вытереть что-то, что могло быть кровью со лба. Двигатель завелся, и автомобиль начал медленно выезжать из носа с дребезжащим звуком, когда водитель рухнул через руль, как будто с трудом удержался. Не было никаких сомнений в том, что он был сильно сбит с толку при аварийной посадке. Прентис, вышедший из укрытия вместе с Грапо, заговорил через плечо шотландца. «Если бы мы могли просто схватить это…»


«В точности то, о чем я думал, но внутри наверняка будет больше мужчин».


Форд схватил его за руку, и в его голосе отразилось редкое для флегматичного сержанта возбуждение. «Это проклятый полутек! Смотреть!'


Звук стал громче, когда машина выехала с болезненной медлительностью, а ошеломленный водитель все еще не осознавал их близости. Без кепки, на нем была форма Альпенкорпуса, но Макомбер смотрел на сам автомобиль, когда сунул руку в карман пальто и начал целеустремленно двигаться вперед по траве. Это длинное транспортное средство без крыши, его корпус был выкрашен в тускло-оливково-серый цвет, и спереди он поддерживался двумя обычными колесами, но сзади не было колес; вместо этого его держали две большие гусеницы. Как сказал Форд, полугусеничный, полуцилиндровый, полуавтомобиль. Скрип гусениц был приглушен, когда они спускались по траве, и теперь водитель поднял голову, чтобы посмотреть, куда он ехал, и увидел Макомбера, стоящего в нескольких футах от них. Шотландец быстро заговорил, произнося слова по-немецки.


«Тормозить! Полковник Буркхард здесь. Ему нужна эта машина немедленно!


Водитель автоматически отреагировал на команду на немецком языке, затормозил, затем пристально посмотрел на человека, отдавшего команду. Его взгляд скользнул через плечо шотландца туда, где впереди двигались Прентис и Форд, а Грапос смотрел на дорогу позади. Когда он сделал резкое движение, чтобы добраться до чего-то, Макомбер вытащил «люгер» и ударил его по вискам. Он открыл дверь и вытаскивал солдата, прежде чем тот провалился на пол, в то время как Прентис и Форд бежали по обе стороны от открытого рта планера. Высадив водителя на траву одной рукой, в то время как другой все еще удерживал «люгер», он поднял глаза, когда у открытого носа появился еще один немецкий солдат с винтовкой наготове. Два выстрела были произведены за доли секунды. Первый, застреленный солдатом, попал в Форда. Второй, выпущенный Макомбером, вошел в тело немца, когда Прентис обежал заднюю часть машины, прибыв в тот момент, когда человек из Альпенкорпса упал в пространстве между задними гусеницами.


'Головы вниз!' - крикнул Прентис, схватив гранату, свисающую с пояса павшего немца. Граната попала внутрь планера и взорвалась у его кормы. Мгновение назад Макомбер заметил движение изнутри самолета, но когда он поднял голову после мощного взрыва, на борту «Готы» больше не было никаких признаков активности. Форд держался за край рельсов, когда он наклонился вперед на коленях, но он пытался взобраться, когда Прентис и Макомбер подошли к нему. Прохождение пули было отмечено аккуратной прорезью на правом плече его дубленки. Прентис обнял его за грудь и помогал подняться, пока Макомбер говорил.


- Быстро доставьте его на борт! Придется попробовать водить эту чертову штуку - через минуту они доберутся до нас ».


Теперь Форд выпрямился, одной рукой обхватив Прентиса за талию для поддержки, пока он карабкался в проем, который был задней дверью полугусеницы. Он сквозь зубы заговорил с Макомбером. «Едет как машина… любая машина… гусеницы движутся вместе с колесами». Макомбер собирался идти вперед, когда увидел отличительную фуражку Альпенкорпса на голове солдата, провалившуюся между гусеницами. Он сгреб его и ударил по собственной голове, когда прибыл Грапос, бегая шаркающей рысью с винтовкой в руках.


«Мулы здесь», - выдохнул он. - Быстро перебегаю через холм. Я думаю, что первый человек ...


- Ради бога, садись.


Прентис успешно затащил Форда на одну из скамеек за двумя передними сиденьями, а Макомбер сидел за рулем, а Грапос поднялся на борт. Тормоз, педаль сцепления, рычаг переключения передач - все выглядело как обычная машина. Форд сказал Прентису замолчать на минутку и наклонился вперед. - Обычная машина, Макомбер, вот и все, во всяком случае, для вождения. Он откинулся на спинку сиденья, когда Прентис схватил аптечку, прикрепленную к задней части водительского сиденья, и затем машина двинулась вперед по траве к дороге. Гусеницы тихонько лязгали, вращаясь над полем, и машина казалась очень устойчивой.


Макомбер сосредоточился сразу на трех вещах - на том, чтобы узнать, как работает это странное чудовище, на том, чтобы следить за вершиной холма, по которой Альпенкорп мог бы течь в любой момент, и с тем небольшим вниманием, которое он оставил, он бросил быстрые взгляды на на юг, где дорога проходила мимо зоны приземления. Небо было усеяно новой волной падающих парашютистов, а другой транспортный самолет только что остановился после неровной посадки. «Черт побери», - сказал он себе и прибавил скорость. Полугусеница вышла на дорогу в тот момент, когда ведущий солдат Альпенкорпуса взошел на подъем на своем муле.


Ганеман! Макомбер был уверен, что это был немецкий лейтенант на том животном. Его, должно быть, выбросило за борт в море, когда взорвалась «Гидра», должно быть, это был один из тех людей, которые плавали в воде. Эта мысль пронеслась в его мозгу, когда все превратилось в калейдоскоп, и он отреагировал на это чисто инстинктивно. Позади Ганемана появились еще двое мужчин на мулах. Парашютисты ударяются о землю, их парашюты приземляются и тянутся вбок. Гигантский планер летит, чтобы приземлиться в коричневатой зоне. Ровная пульсация двигателей самолетов над головой смешивается с настойчивыми криками людей на мулах. Все еще чувствуя себя человеком, буксирующим караван, он повернул колесо, и полугусеница выехала на дорогу. Когда его огромные металлические гусеницы врезались зубами в твердую смолу, они издали резкий звук вибрации, и неожиданный шквал шума вызвал у мулов панику. Послышался еще один отчаянный крик, когда животные направились через вершину холма, проворно пробираясь между валунами и прочь от странной машины. Макомбер завершил свой поворот, согнул плечи, нажал ногой, и полугусеница начала набирать скорость, поскольку колеса вращались, и гусеницы вращались все быстрее и быстрее, полуоглушая пассажиров грохотом металла о смолу. .


«Как быстро это может идти?» крикнул шотландец.


«Двадцать… тридцать… сорок. Пятьдесят будет толкать его. * Форд высунул руку из рукава и снимал правую сторону своей куртки, отвечая. В автомобиле за передними сиденьями располагались три ряда многоместных сидений, а заднюю позицию занимал Грапос. Он нацелил свою винтовку на Ганемана, но гусеница накренилась в неподходящий момент, чуть не сбив его с ног, и он не выстрелил. Теперь цели не было - мулы и их всадники потерялись где-то в клубке валунов. Он красочно выругался по-гречески, когда Макомбер крикнул ему через плечо, чтобы тот спустился на пол и скрылся из виду - Грапос в тот момент был слишком характерной фигурой для его Лайки.


Впереди еще несколько транспортных самолетов гудели в небе, ожидая своего часа, и плато справа от дороги уже имело вид неорганизованной военной татуировки. Пока что рядом с дорогой не было войск, но в нескольких сотнях ярдов парашютисты боролись с контейнерами с припасами, а несколько человек уже были вооружены автоматами. Некоторые подняли глаза, когда полугусеница с ревом пролетела мимо, и их форма сильно отличалась от формы Альпенкорпса, настолько отличалась, что они могли принадлежать к другой армии. На них были шлемы в форме горшков, похожие на водолазные, халаты, замаскированные темно-зелеными и коричневыми пятнами, и брюки-комбинезоны, которые придавали им обманчиво неуклюжий вид, но в их движениях не было ничего неуклюжего, поскольку они начали формироваться по частям. Макомбер, ощутивший себя в машине, теперь сидел очень прямо, так что его кепка Alpenkorps была хорошо видна, и часто он вел машину одной рукой, а другой махал людям, собравшимся в поле, и Прентис стал свидетелем этого представления. некоторый трепет. Он думал, что это типично для Макомбера - доводить блеф до крайнего предела.


'Берегись!'


Прентис выкрикнула предупреждение. Как и Макомбер, все его внимание было приковано к зоне приземления ВДВ, и только случайно он взглянул налево. Освободившийся от буксирного троса штурмовой планер «Гота» заходил на посадку с востока. Он уже летел очень низко, примерно в двадцати футах над землей, летя по курсу, который должен был вести его прямо через дорогу прямо перед мчащимся полугусеницом. Прентис догадался, что пилот отчаянно пытался поддерживать Зрение достаточно долго, чтобы вывести свою машину за пределы болотистой местности, и было ужасно ясно, что два очень разных транспортных средства движутся по курсу столкновения. Макомбер успел сбавить обороты, но поблизости отряд парашютистов неуклонно маршировал к дороге. Если он притормозит, остановится, они чертовски хорошо разглядят, кто находится в машине, и у них на плечах висели пистолеты-пулеметы. Без колебаний он ускорился, и это превратилось в гонку к разрушению.


Его плечи снова сгорбились, он смотрел на дорогу и приближающийся планер. Это был неудобно точный расчет - известная скорость полугусеницы в сравнении с расчетной скоростью планера, с добавленным элементом угла снижения стыковочного самолета. Теперь полугусеница грохотала по дороге, которая начала спускаться, со скоростью, которая встревожила Прентиса, гусеницы безумно вращались под растущим напряжением, когда движущаяся раса с грохотом прорывалась вперед с грохотом звуковой канонады.


Через зеленое поле планер становился больше, безошибочно сохраняя курс и теряя еще большую высоту. «Он, должно быть, сошел с ума», - подумал Прентис. Макомбер попытается победить эту чертову штуку, чтобы проскользнуть впереди нее! Планер был теперь так близко, что ему хотелось закрыть глаза, отвести взгляд, но он чувствовал ужасное принуждение смотреть на приближающуюся машину, которая теперь казалась огромной.


«Мы этого не сделаем», - сказал Форд, который теперь осознал, что происходит, и Форд был хорош в таких расчетах. Прентис чувствовал бы себя еще менее счастливым, если бы знал, что точно такая же мысль давит на Макомбера, а теперь было слишком поздно думать о снижении скорости. Сходящиеся снаряды были так близко, что он, вероятно, врезался бы в хвост планера, когда он пролетал. Единственным ответом было немного больше скорости.


Нисходящий уклон дороги увеличивался, когда он сильнее нажимал ногой и молился - молился о двух катастрофах. Он где-то слышал, что, если вы ведете гусеничный транспорт слишком быстро, гусеница может вырваться, освободившись от маленьких колес, над которыми она вращалась, и вообще покинуть машину. Если бы это произошло со скоростью, с которой они двигались сейчас, надежды на выживание было бы очень мало. Мрачно, он держал ногу, его разум был полностью сосредоточен на прямой дороге впереди, мучительных круговоротах перетянутых гусениц и этой огромной дрейфующей фигуре, готовой переместиться по его носу. Одной рукой Прентис держал Форда, а другой держал за борт машины, когда планер потерял большую высоту и полетел вперед, едва ли в шести футах над плато и менее чем в пятидесяти ярдах от дороги. Грапос, обиженно привязанный к полу, поставив ноги под скамейку и спиной к задней части машины, испытал шок своей жизни, когда поднял глаза и увидел, что большая часть Готы вырисовывается. Полугусеница мчалась вперед, Грапос невольно уклонился, и крыло «Готы» прошло над задней частью машины, приземлившись на небольшом расстоянии от дороги.


Прентис прислонился к спинке скамейки и уставился на спину огромного шотландца, его губы беззвучно шевелились. Макомбер уже сбавлял скорость, ожидая каких-то нелестных комментариев от пассажиров, но сидящие на скамейке были ошеломлены, поэтому его спасли аргументы. Вдалеке рядом с дорогой стоял транспортный самолет, и Макомбер присвистнул себе под нос, когда увидел что-то похожее на часть полевой пушки, спускающуюся по трапу через большое отверстие в фюзеляже. "Как Форд?" - крикнул он через плечо.


«Форд выживает, - ответил Форд.


«Пуля задела его», - пояснил Прентис, который теперь поправлял повязку к своему последнему удовольствию. «Он потерял немного крови и выглядит как призрак Банко, но свежий воздух, вероятно, придаст ему тонус».


«Впереди самолет, из которого что-то выходит - лучше попробуйте идентифицировать его, чтобы мы знали, с чем мы сталкиваемся».


«Мы видим, с чем мы сталкиваемся», - прямо сказал ему Прентис. «Сливки Вермахта. И я полагаю, вы видели, что справа есть еще полуторки? Один только что выбрался из той Готы, которая только что пропустила нас ».


- Как вы думаете, мы почти избавились от них? - спросил Форд, и в его голосе прозвучала нотка беспокойства.


- Насколько я понимаю, впереди не так уж много. Почему?' Макомбер уловил тревожную ноту и задумался, что же поразило технически подкованного Форда.


«Потому что нам пока везет - меня беспокоит беспроводная связь. Если альпийский корпус, перебравшийся через холм, сможет послать сообщение заранее, нас может ждать приемная комиссия ».


Это беспокоило Прентиса, но он не видел смысла поднимать новые проблемы в данный конкретный момент. До сих пор они ускользали от своего дерзкого рывка по краю места сбора, и это не совсем удивило его: немцы только что высадились на территории противника и были заняты выполнением определенного жизненно важного распорядка - сбора оружия. из контейнеров с припасами, разгрузку тяжелого оборудования с планеров и транспортных самолетов и сбор людей в их части. У них не было причин, когда их внимание было так разделено, видеть что-то странное в одной из их собственных недавно приземленных полугусениц, мчащихся по дороге в Зервос. Но беспроводная связь была другим делом.


«Возможно, нам« повезет », - сказал Макомбер. смотри, Форд.


Он ехал со скоростью чуть больше двадцати миль в час, чтобы дать гусеницам отдохнуть, но теперь он снова начал набирать скорость, когда они приблизились к транспортному самолету, приземлившемуся немногим более чем в сотне ярдов от дороги. Люди сновали вокруг машины, и он увидел за ней еще один самолет, который был скрыт от глаз. Рядом с самолетом стояла полная боевая броня. Форд покачнулся на скамейке, пока они с ревом проезжали мимо, и на этот раз, к облегчению Прентиса, шотландец не попытался весело помахать рукой. Когда Форд заговорил, самолеты удалялись позади них.


«Это 75-мм горные пушки - именно то, что им нужно, куда бы они ни направлялись. И я видел несколько 8-сантиметровых минометов. Эта партия действительно идет вразрез ".


«На каких-то полугусеницах можно тащить горные пушки?» - поинтересовался Прентис.


'Да это оно. И они тоже будут нести на борт войска. Для этой работы они посадили красивое острие с тяжелым носом ».


- Зачем вообще посылать экспедицию Буркхардта? - спросил Макомбер.


«Это очень необходимо, - объяснил Прентис, - по разным причинам. Во-первых, если бы у них не было этого куска ясной погоды, воздушно-десантные силы вообще не смогли бы приземлиться, и тогда Буркхардту пришлось бы проделать всю работу самому. Во-вторых, теперь я понимаю, что им было жизненно важно высадить людей в Катыре, чтобы перекрыть полуостров ...


«И в-третьих, - вмешался Форд, - есть предел тому, сколько может перевозить планер или транспорт. У вас могут быть тяжелые вещи - горные пушки, полугусеницы - или у вас могут быть люди, но не может быть и того, и другого. Так что я держу пари, что экспедиция Буркхардта привлекает значительную часть людских ресурсов, в то время как воздушный флот вводит тяжелые грузы. Вместе они составляют прекрасно сбалансированную силу ».


«Ты второй раз употребляешь слово« красивая », - пожаловался Прентис. «Честно говоря, я не вижу ни одной чертовой вещи прекрасного в том, что к нам приходит».


«Просто профессиональное наблюдение, сэр», - мягко объяснил Форд.


«Думаю, мы оставили их позади, - крикнул Макомбер. - Похоже, что эти два самолета приземлились ближе всех к Зервосу».


Дорога тянулась через плато и по-прежнему шла прямо, как римская дорога, идеальное шоссе для наступления немецких захватчиков. Теперь они были намного ближе к горе, но она больше не возвышалась над ее основанием с величественной симметрией; тяжелая облачная гряда с востока дрейфовала по нижним склонам, и вершина имела покосившийся вид. Нарушенное Эгейское море больше не было видно с плато, и другое образование низких облаков постепенно стирало само плоскогорье. Дорога поднималась вверх по направлению к горной стене, и Макомбер почувствовал явное падение температуры, когда ветер усилился. Ухудшение погоды было явлением, на которое он смотрел с некоторым разочарованием; его фотографическая память на места живо помнила тот кровавый участок дороги дальше, зигзагообразный вверх по склону горы, дорога извилистая и переворачивалась с крутыми обрывами, когда она поднималась в пустыню.


По крайней мере, гусеничный острие Буркхардта не смог бы проехать Ле-Ман на этой трассе, но проблема заключалась в том, что ему пришлось свернуть на полпути по той же дороге. Градиент увеличивался все круче, когда Прентис окликнул его.


- Как насчет бензина?


«Когда мы начали, у нас была сотня литров - полный бак, так что это наименьшая из наших проблем».


«Пилот планера настаивал бы на полном баке перед взлетом», - услужливо заметил Форд. «Это сводит к минимуму риск того, что что-то пойдет не так во время полета - даже взрыв».


Прентис тихонько простонала. «И, говоря о проблемах, мне не очень нравится эта грязная погода, надвигающаяся с востока».


- Грек все еще на полу? - спросил Макомбер. «Он может сейчас встать, если он встанет, и высказать нам свое мнение - точнее, прогноз Метрополитена».


Прентис оглянулся и поднял глаза к небу. Грапос растянулся на боку с винтовкой в руках и крепко спал. Катушка альпинистской веревки, которую он ранее вытащил из-под скамейки и с интересом осмотрел, лежал с ранцем немецкой армии у его ног. Прентис не мог понять, как кто-то может опуститься на эти вибрирующие дорожки. «Грек, - громко объявил он, - находится в стране грез».


- Ну, разбуди его, - грубо приказал Макомбер.


Встревоженный от сна, Грапос сел на скамейку позади Прентиса, который задал ему вопрос о приближающейся погоде. Он уставился на плато, рассеянно потянул за угол усов, а затем почувствовал щетину на подбородке. Затем он посмотрел вперед, туда, где гора быстро терялась за дымчатым покровом, дрейфующим по плато перед ними. Пока он смотрел, гора исчезла. «Это плохо, - сказал он. 'Это очень плохо. Худший. Через час будет много снега ».


«Что именно заставляет вас это предсказывать?» Макомбер резко окликнул его.


«Это с востока. Облака низкие. Они как корова с теленком - опухшие от снега… »


«Впервые слышу о коровах со снегом внутри». - прокомментировал Прентис, пытаясь облегчить покрывало, которое накрывал их сам Грапос. Но грека нельзя было отпугнуть неподобающим легкомыслием.


«Море ушло с плато - это еще один знак. Вершина горы ушла - еще один знак. По мере того, как мы будем подниматься, будет становиться все хуже и хуже. Будет очень холодно и будет сильный снегопад ».


«Спасибо, - сказал Прентис, - вы уволены! Мы получим еще одного синоптика от Би-би-си ».


«Вы спрашиваете меня - я вам говорю. На горе могут быть оползни. На дороге будет лед… »


«И море поднимется и охватит нас, так что нам лучше найти Ноев ковчег», - сказал Прентис в каком-то исступлении. «Ради Пита, дружище, мы попросили у тебя прогноз погоды, а не цыганское предупреждение о гибели». Теперь это возможно! ' «И он немного похож на цыгана, старого разбойника», - подумал он, когда Грапос обиженно посмотрел на него, а затем флегматично посмотрел вперед, словно привлекая их внимание к ужасающей перспективе, которая открылась перед ними. - Это ответ на твой вопрос, Мак? - крикнул он.


'Я так думаю. Дальнейшие перспективы неурегулированы ».


Больше всего шотландца беспокоило упоминание об обледенении на дороге. Ему предстояло пройти этот громоздкий полугусеничный путь по маршруту, по которому пять лет назад автомобилю было трудно проехать в хорошую погоду, потому что во время этой поездки только плато было скрыто низкой облачностью. Конечно, это сделало бы это в равной степени опасным для Буркхардта, так что это действительно зависело от того, с какой стороны вы смотрите на проблему, но Макомбер должен был быть впереди, а немцы - сзади. Он переключил передачу, когда градиент снова увеличился, и они двигались со скоростью чуть больше двадцати миль в час, когда Прентис спросил, может ли он одолжить стекло Monokular. Он оставил его у себя недолго, а затем вернул обратно, пока говорил.


«Вы были правы, перспективы неутешительны - позади нас. Полуторк идет за нами, как летучая мышь из ада. На борту мог быть Ганеман, но я, конечно, только предполагаю ». "Сколько мужчин?" Макомбер уже пытался добиться от машины большей скорости.


«Три или четыре. Я не мог быть уверен. Он сейчас на квартире, поэтому ему придется сбавить скорость, когда он начнет подниматься ». Форд и Грапос обернулись на скамейках и вдалеке увидели полугусеницу, быстро приближающуюся к ним. Макомбер смотрел на то, что казалось гребнем холма, на который они взбирались, а за ним облако скрывало подножие горы, которая, должно быть, была очень близко. Он не выдержал бы, чтобы гнать Ганемана по этой дьявольской дороге: загвоздка заключалась в том, что он скоро замедлится из-за тумана, в то время как немец сможет проехать до этого места на полном ходу, сократив таким образом разрыв между ними почти до нуля. Погода определенно не была их другом в данный момент. Он уверенно ехал вверх, достиг гребня, и тут же дорога свернула и провалилась в провал между каменными стенами, где снова повернула. На повороте скопились волы.


Было три греческих крестьянина с животными, скопившимися в этом месте, и они кричали, отрубая головы, и молотили зверей березками, сделанными из тонких стеблей. Насколько Макомбер мог видеть, когда он ехал к ним, их усилия только добавляли путаницы, и дорога была хорошо и действительно заблокирована. С мыслью о том, что к ним несется другой полугусеничный тракт, он остановился на своем автомобиле в нескольких дюймах от хаоса животных и погонщиков. «Разбери их, Грапос! Заставь их двигаться и к черту быстро! Они могут затолкать их на траву за следующим поворотом, пока мы не проедем. Тогда скажи им снова перекрыть дорогу ». Он подождал, пока Грапос выйдет из машины, и начал кричать на погонщиков, которые сначала просто кричали в ответ. Бык положил свою рогатую голову на край полугусеницы и с интересом уставился на Форда. Грапос продолжал кричать и жестикулировать в матче с погонщиками, и Прентис почувствовал, что его настроение уходит. Минутой позже животные все еще кружили вокруг машины, а Грапос все еще вел словесную войну со своими соотечественниками. Что-то щелкнуло внутри Макомбера. Он встал, вытащил свой «люгер» и выстрелил из него над головами людей и животных. Животные запаниковали и побежали рысью по дороге, за ними последовали погонщики, загнавшие их в травянистую местность, пока полугусеница проносилась мимо них.


- Вы сказали им снова перекрыть дорогу? Макомбер крикнул в ответ Грапосу, который снова занял свое место на скамейке.


«Я сказал им, что немцы идут, и они должны заставить их ждать».


Макомбер яростно выругался про себя: упоминание о приближении немцев, несомненно, напугало бы погонщиков настолько, что они держали бы своих животных в загонах в стороне от дороги, пока не миновала вторая полутрасса. Они перекрыли ему дорогу, но он был уверен, что они откроют ее для немцев. Необходимо было сделать что-то довольно радикальное, чтобы увеличить разрыв между двумя машинами. Дорога снова выпрямлялась, спускаясь с холма между высокими земляными берегами, поэтому он прибавил скорость. Полугусеница быстро набирала скорость под давлением его ноги, и он почувствовал холод на лице, когда дорога улетела под ним. Туман бесцельно плыл, и, дрейфуя взад и вперед, он мельком увидел горную стену, вздымающуюся вверх, как огромный бастион крепости. Кое-где вершины скалы вздымались вверх, а затем исчезли, когда туман снова смылся. Взглянув на спидометр, он увидел, что они движутся со скоростью, эквивалентной пятидесяти милям в час, и прекрасно осознавал, что только вес и устойчивость гоночных треков удерживают их на дороге. Когда туман снова на мгновение рассеялся, он увидел внизу каменный мост, и старый путь вернулся к нему: за мостом дорога свернула вправо, а затем начала яростный подъем в гору. Через минуту или две он перестал бы ползать, когда попытался сделать первый резкий поворот, и осознание этого факта заставило его приложить немного большее давление ногой.


Позади него Форд был побледнел от последствий своей раны, но Прентис побледнел на той скорости, с которой они ехали, когда он крепко вцепился в подлокотник многоместного сиденья, которое так сильно вздрагивало, что он испугался крепящих его винтов. к полу может скоро встряхнуться. Грапос втиснулся в борт машины, и когда Прентис оглянулся, ему показалось, что он впервые увидел искорку неуверенности в прищуренных глазах грека. Реакция Форда была краткой, но значительной: он наклонился вперед, посмотрел на спидометр, затем уперся спиной в скамейку. В своем намерении обогнать следующий полугусеничный путь Макомбер, казалось, выходил далеко за пределы расчетного риска, поскольку он неуклонно ехал вниз, высокие земляные берега скользили мимо них в размытом виде, а звук грохочущих гусениц ограничивался внутри затонувшая дорога была похожа на шум штамповочной фабрики, а теперь вращающийся металл развивал отключенный ритм, от которого нервы Прентиса доходили до крика. Был ли шотландец намеревался убить всех на борту?


Туман накатился, как серый туман, над оврагом внизу, временно стирая сужающееся расстояние между стремительно несущимся полугусеничным ходом и мостом, и только когда серость ненадолго рассеялась, Макомбер осознал свою ошибку, понял, что он переоценил свою ошибку. с запасом прочности плохо, увидел, что мост - с прямым поворотом за ним - взмывает к нему, угрожающе близко. Он начал терять скорость, зная, что опоздал, что полугусеница, должно быть, все еще движется слишком быстро, когда настал момент повернуть колесо, резко повернуть налево через мост, а затем повернуть направо еще резче. однажды он перебрался через это. Он потерял скорость, потерял ее опасно быстро, и трое его пассажиров - Грапос, который теперь стоял на ногах, держась за заднюю часть скамейки, на которой сидели Прентис и Форд, - были как замерзшие люди, люди, которые потеряли всякую способность двигаться, даже когда они окаменели уставились на то, что лежало впереди, зная, что они идут прямо через стену моста в реку внизу.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Воскресенье, 14:00.


Тормозить поздно, снижать скорость поздно - ортодоксальными методами. Макомбер внезапно повернул влево, сразу же снова повернул вправо и снова выпрямился. На той скорости, на которой они двигались, огромные гусеницы сзади откликнулись немного позже, как он и предполагал, и левая гусеница врезалась в земляной берег с сокрушительным ударом, выдернув кости Прентиса почти из орбит, поскольку гусеница частично сработала. как тормоз. Транспортное средство отскочило от берега, и поток земли, изрезанный вращающейся гусеницей, осыпал их, когда другой берег устремился к ним. Макомбер сейчас повернул направо, затем налево, снова выпрямился, но на этот раз столкновение было гораздо более сильным, и колесо чуть не выскочило из его рук, что привело бы к окончательной катастрофе, но каким-то образом он сохранил хватку. когда машина дико вздрогнула, неуверенно покачивалась, все еще сохраняя равновесие, когда еще больше земли взорвалось в воздухе и пролилось на них дождем. Беда в том, что на этот раз он переборщил.


Правая гусеница великолепно действовала как импровизированная тормозная система, потеряла большую смертоносную скорость, но гусеница, врезавшаяся в берег, застряла, и теперь она яростно вращалась внутри земли, отчаянно пытаясь вырваться. . Макомбер яростно держал руль, что означало больше, чем попытку восстановить контроль - это также означало его опасения, что гусеница выйдет из строя и полностью оторвется от машины. Сквозь рев двигателя раздался новый звук, звук рыхлого металла, скребущего по камням, застрявшим внутри берега, адский звук, который продолжался и продолжался, пока гусеница отчаянно вращалась, а облака земли и рыхлые камни взлетали над ними. Затем он освободился, и полугусеница прыгнула вперед по естественному уклону, в то время как Макомбер боролся, чтобы сохранить контроль, потерять больше скорости, не опрокидывая их, когда прямоугольный мост устремился им навстречу. Он ударился о ледяное пятно в тот момент, когда почувствовал, что может это сделать.


Ледяной участок, начинавшийся в точке, где часть земляного вала провалился в канаву, был толщиной в несколько дюймов, поэтому вместо того, чтобы сломаться под огромным весом машины, он двинул полугусеницу вперед, как сани, проносящиеся по конькам. -каток. Макомбер повернул колеса и почувствовал, как они начинают жить собственной жизнью, когда они мчались вниз на левом повороте через мост. Он повернул колеса дальше влево, молясь, чтобы массивные гусеницы действовали как якорь, затем они прошли половину поворота, и гусеницы продолжили движение за ними, и у Макомбера возникло ощущение, что какая-то непреодолимая сила овладела им. их хвоста, поскольку импульс веса гусеницы уносил их все дальше и дальше в сторону. Колеса были на полпути по мосту, когда правая колея разбилась. в каменную стену, высохшее каменное здание из валунов, вскрытых раствором. Удар стали о камень был ошеломляющим: Прентиса швырнуло вдоль скамейки, остановило сбоку от машины, когда Форд выстрелил в него, и только Грапос, все еще стоя, удерживал свое положение благодаря крепкой хватке сзади. скамейки. В нескольких футах от них Макомбер выдержал меньший удар, но звук удара был оглушительным, когда дорожка пробила стену, повалила огромные валуны в реку внизу, а затем они были подвешены над обрывом, на половине правой дорожки. в воздухе над каплей. Прентис покачал головой, чтобы побороть ошеломлённое ощущение, заглянул через край и увидел, что смотрит вниз, на реку в тридцати футах ниже, пенящийся поток, несущий наполовину затопленные поплавки зеленоватого льда. Он почувствовал, как полугусеница задрожала, начала мягко опрокидываться назад. Они перебирались…


В последний момент Макомбер затормозил. Быстрый взгляд через плечо показал ему ужасную опасность - зазубренную щель между валунами, зеленоватый водоворот, треть машины в воздухе, так что, вероятно, по крайней мере половина равновесия, тогда он тоже почувствовал дрожь, начало коварного подъемного движения. Он отпустил тормоз, прижал ногу. Двигатель гудел, набирал обороты; что-то мягко толкнулось впереди. Боже, колеса оторвались от земли, только что вернулись на дорожное покрытие! Что-то заперло машину, удерживая ее. Он почувствовал, как пол снова поднимается под ним, когда они снова начали опрокидываться назад, колеса не касались земли. Они собирались совершить сальто, гусеница больше не была шкотовым якорем, поскольку выполняла функцию точки опоры, видя полугусеницу в ревущем потоке. Туман, как дым, плыл над мостом, закрывая вид, как лондонский туман, липкая влага оседала на заляпанном потом лбу Макомбера. Его инстинкт самосохранения побуждал его покинуть руль, прыгнуть на дорогу, которая все еще была рядом с ним, но на этот раз он проигнорировал этот инстинкт, зная, что другие перебегут через край вместе с транспортным средством. Он оставался неподвижным за рулем, еще сильнее прижимая ногу, пока гусеницы яростно кружились среди разбросанных валунов, металл так яростно сталкивался с камнем, что Прентис видел, как в тумане летели кремневые искры. Это длилось, наверное, секунд двадцать - последний занос, удар о стену, первый подъем машины, краткое возвращение на твердую землю, второй, еще более раздражающий нервы наклон. Это была левая гусеница, на которую рассчитывал Макомбер, гусеница меньше выступала над обрывом, гусеница которой все еще цеплялась за твердую почву, и теперь азартная игра стала работать, когда гусеница переместила беспорядок из валунов и скрежетала о своем пути. дюйм за дюймом, волоча за собой другую гусеницу, пока она также не приобрела более твердое сцепление и не выполнила свою роль в том, чтобы поднять машину дальше к мосту, подальше от зияющей щели. Макомбер почувствовал его приближение, почувствовал, как колеса снова ударились о дорогу, ослабил давление ног как раз вовремя, когда машина вырвалась наружу, и, освобождая себя, правая гусеница отпустила часть стены, которая наклонилась наружу под ударом ветра. первоначальный удар. Сквозь рычание двигателя они услышали приглушенный плеск, когда в реку нырнула целая свежая часть стены, и Макомбер свернул на полугусеницу через мост и начал свернуть направо, а затем затормозил. Он оглянулся, его двигатель все еще работал.


«Господи… я думал, что это было…» Прентис вытер влажное лицо, а Форд облизнул губы и держал раненое плечо, в которое оно вошло в лейтенанта. Грапос, приходя в себя быстрее, чем другие, сжимал винтовку в руках. он оглянулся назад, по тому пути, по которому они пришли, по тому пути, по которому будет идти преследующий полугусеничный путь. «Нет особого смысла здесь слоняться, не так ли? Давайте двинемся», - раздраженно потребовал Прентис.


- Может быть, здесь их стоит подождать. Макомбер снова посмотрел на разрушенную стену. Исчезнувшая секция была около двадцати футов в ширину, и он видел ее так, как увидят ее немцы, когда они достигнут моста, его мысли метались, пока он пытался оценить их вероятную реакцию, когда они достигнут подножия холма. Туман, который рассеялся, но все еще кружился над мостом, делал разрушения еще хуже, как последствия поля битвы. Он снова посмотрел вперед, туда, где дорога поворачивала, чтобы подняться на гору: дорога резко повернула направо, но налево, где мост заканчивался, скальный склон продолжался вверх от дороги и исчез за группой деревьев, которые только наполовину были видны. в серости. Пологий склон, который выглядел достаточно крутым, достаточно твердым, чтобы занять полпути. «Я хочу, чтобы вы все вышли и заняли позиции, когда они прибудут. Мы будем бороться здесь, - резко сказал он.


'Что, черт возьми?' Прентис была в ярости. «Если мы продолжим, мы должны опередить их, если нам повезет ...»


- Вверх по горной дороге? Макомбер снова повернулся на своем сиденье, чтобы он мог смотреть в лицо Прентису, и выражение его лица было мрачным. `` Послушайте, я уже однажды был на этой дороге - она достаточно широкая, чтобы выдержать эту штуку, она зигзагами взад и вперед вверх по горе с отвесной стеной с одной стороны, отвесным обрывом с другой и выше по ней. может быть покрыт дробленым льдом. Позади нас даже лед в реке, Мы будем ползать на эту гору, как человек, поднимающийся на брюхе… »


«Мы по-прежнему будем впереди, - упорно настаивал Прентис, - и, если придется, мы можем найти лучшее место, чтобы устроить им засаду…»


«Не так хорошо, как это». Шотландец задумчиво разглядывал левый склон. `` И здесь у нас больше шансов получить элемент неожиданности - они подумают, что мы перешли эту стену ''


«Нет, если они посмотрят и ничего там не увидят, они не будут…»


«Итак, мы должны убедиться, что к тому времени, когда они обнаружат свою ошибку, будет уже слишком поздно».


«Тебе придется спрятать полугусеницу, - трезво заметил Форд. - Если бы они могли видеть…, это выдало бы всю игру».


«В этом суть дела». Макомбер извлек одну из трех оставшихся сигар и быстро закурил. «Они не заметят этого, пока не станет слишком поздно, если я смогу работать так, как я это вижу». Он сделал несколько затяжек и затем указал вверх по склону. «Я буду там, внутри этих деревьев, и я не хочу, чтобы кто-нибудь открыл огонь слишком рано. Они пойдут по этой дороге, может быть, немного медленнее, чем мы, и увидят ледяное пятно, которое еще больше замедлит их, даст им время увидеть эту разрушенную стену. Но они не остановятся на льду - они будут подъезжать и подъезжать к мосту, чтобы посмотреть. Вот когда я спускаюсь с тех деревьев. Тогда ты сможешь стрелять, пока хватит боеприпасов ».


- Ты идешь по склону? В голосе Прентиса прозвучала недоверчивая нотка. «У тебя никогда не получится - ты, должно быть, сошел с ума, даже если попробуешь…»


'О чем ты кричишь?' - прорычал Макомбер. «Ты не пойдешь со мной - и я только начинаю чувствовать это устройство. Я мог бы даже полюбить это. А теперь, ради бога, двигайтесь - они будут здесь с минуты на минуту.


Отчасти потому, что он чувствовал, что они потеряли слишком много времени, чтобы продолжить восхождение на гору, отчасти потому, что он чувствовал согласие Форда и Грапоса, которые вышли на дорогу и уже искали хорошую точку обзора, Прентис неохотно помог Форду выбраться из нее. автомобиль, и, как только они оказались на проезжей части, Макомбер отпустил тормоз и двинулся вперед. Склон оказался немного круче, чем он ожидал, но как только гусеницы зацепились за его поверхность, он почувствовал, как они неуклонно подталкивают машину вверх по подъему. Туман снова сгустился, когда он поднялся на шестьдесят футов над мостом и включил свет, чтобы посмотреть, куда он идет. Лучи представляли собой размытые конусы, и свет, отражаясь от крошечных частиц влаги, проникая сквозь деревья, обнажал массивную каменную плиту за ними. Наклонившись под углом примерно тридцать градусов, тяжело откинувшись на сиденье, он осторожно провел полугусеницу между двумя стволами деревьев, приподнял ее носом в дюймах от плиты, оглянулся и выругался. Главное в засаде - это хороший вид на мост, и туман закрыл его, полностью скрывая его. Если бы он не сдвинулся с места до прибытия немецкого полугрука, он был бы бессилен, бессилен помочь, и остальным трем пришлось бы бороться с этим в одиночку. Он вынул сигару, увлажнил губы и стал ждать, пока двигатель не заглохнет. Другой рассчитанный риск - что мотор немецкой машины в сочетании с туманом заглушит звук его собственного двигателя. Что, черт возьми, держал Джерри?


Ожидание было занятием - если ничего не делать можно назвать деятельностью, - у Макомбера был некоторый опыт. Ожидание в тени склада на Дунае, пока он проверяет припасы, идущие на борт баржи; ожидание под крышкой люка, пока немецкий солдат патрулирует улицу наверху; некоторые из его самых изнурительных часов за последние пятнадцать месяцев были потрачены на ожидание. Но в тот момент ожидание его не устраивало; это дало возможность усталости почувствовать себя, осесть в его утомленных конечностях и перенапряженном уме, и он задавался вопросом, сколько еще он сможет принять, прежде чем его последние резервы будут истощены. Даже медленно движущиеся клубки тумана, которые плыли внизу, пока он, скручиваясь, сидел на сиденье, казалось, усиливали ужасную усталость, которая становилась его постоянным состоянием. Он моргнул, думая, что увидел человека, пробирающегося сквозь туман, но это был всего лишь пар, принимавший странные формы, а затем, несмотря на журчание собственного мотора, он услышал звук, которого так долго ждал.


Полугусеница, осторожно спускавшаяся вниз по склону, странным образом эхом отражалась в туманной тишине, далекий звук двигателя сочетался с более характерным шумом - грохотом и скрежетом спускающихся гусениц. И все же мост был потерян, может быть, в дюжине миль отсюда, судя по всему, что он мог видеть из-за плотной пелены, задыхавшей склон, так что теперь это могло быть поздним вечером или ранним утром. Если бы он знал, что это должно произойти, он мог бы остановиться ниже, полагаясь только на туман, чтобы скрыть свое присутствие, но было слишком поздно менять положение, поэтому все, что он мог сделать, это ждать и надеяться - надеяться, что этот проклятый туман со временем истончается. Звук стал ближе, полугусеница все еще двигалась медленно, как он и предполагал. Его рука потянулась к тормозу, схватила его, и он забыл, что курит, когда он пристально смотрел вниз, пытаясь решить, рассеялся ли туман хоть немного. Его глаза чувствовали напряжение при взгляде в одном направлении, и за висками нарастала тупая боль, когда лязг становился все громче, все еще приглушенный, хриплый звук, но определенно громче. В любой момент они окажутся внизу, свернув на мост. Это не сработает, там внизу должна быть трагедия, Макомбер почувствовал это промерзшими костями, озноб, вызванный чувством почти невыносимого разочарования, которое подергивало его нервы. «Возможно, я виноват в смерти трех человек», - подумал он.


Дыхание ветра коснулось его лица, когда он услышал медленный звук двигателя - они достигли дна, они поворачивали за угол. Он внезапно понял, что его свет все еще включен, и быстро выключил его. Подобная ошибка давно бы лишила его жизни. Возьми себя в руки, ради Христа, это будет достаточно сложно, даже если не ложиться спать на работе. Сверху доносился шум, похожий на тихо падающую воду, когда ветер шелестел по деревьям, затем туман начал быстро отступать, растворяясь вниз по склону, когда ветер разбивал его на тающие вихри. Он напрягся, упершись боком в сиденье, пытаясь увидеть, что там происходит. Неужели снизу раздался голос? Он свирепо нахмурился, все еще пытаясь решить, когда туман рассеялся с моста, и он увидел, как немецкий полугусеничный поворачивает на первом повороте, пока он неуклюже подъехал к мосту и остановился, направившись к разрушенной стене, остановился на позиции. Макомбер молился, чтобы это прекратилось. Внутри четверо мужчин, и человек, стоящий рядом с водителем, был Ганеманом. Слишком далеко, чтобы ясно видеть, но Макомбер знал, что это был Ганеман, знал это наверняка по тому, как он двигался. Теперь!


Он отпустил тормоз, ускоряется, развернулся вниз по склону на набирая скорость, как месили дорожки и скользил свой путь вниз, революции увеличиваются с каждым дворе спуска. Если бы они реагировали мгновенно, оставались прохладным, с преднамеренной целью, прежде чем они открыли огнь, они могли бы убить шотландец, освобожденного руль половинной дорожки, так что бы careered в другом направлении. Но Макомбер рассчитывал на элемент неожиданности, на элемент страха, который может заморозить умами для жизненно важных секунд, на взгляд, как видно из моста, который секундой раньше, казалось, так пустынно, на видовых секунд позже, как они услышали суровые растереть и грохот нисходящих треков и увидел танк, как снаряд выходит из тумана и ревущий на них сверху вниз. Тем не менее скрученные круглые в своем кресле, оба руки заблокированы колеса, рулевое управление с помощью одной только чувствует, Macomber повернул направление натиска фракции, направленный на площадь полугусеничной на автомобиль ниже. Он видел, как Ганеман реагировать наконец, увидел его буксировать свой пистолет из кобуры, поднять его, взять преднамеренную цель, а затем свернуть в Grapos, выделяемый за скалами над мостом, выстрелил в тот же момент, как Прентис нажал на спусковой крючок его машины -пистолет. Ганеман три компаньонов нырнули, или упали, Макомбер не имело ни малейшего представления, которые, как следы, ограниченные по плоскому валуну и изменили направление вокруг конца моста, разбив с огромной силой в сторону немецкого автомобиля, припаркованных на разрыве. Столкновение было огромным, сотрясений шок, который сбил Macomber назад в колесо, и только его ожидание того, что предстоял помешало ему быть приколот на рулевой колонке, как он тормозил в последний момент, сплит-вторых проблема времени, так как он нужен все силы мчащегося спуска, чтобы ударить половину дорожки, прежде чем он пытался бежать после него к разрушению. Таран удар захлопнул немецкий автомобиль на полпути через край, как один из мужчин Альпийского корпуса яичницы изумленно на ноги, действовал интуитивно и бросился за грань, только последуют через несколько секунд на пол-треке, который упал боком и похоронили его, когда он упал в реку. Всплеск воды подскочил до высоты моста, утихли, и Макомбер, поворачиваясь болезненно круглой пилой, что его автомобиль был взгромоздились на грани, но сидел спокойно. Он лежал вперед за рулем, принимая в больших глотках тумана нагруженного воздуха, когда Prentice дошла до него. "Все в порядке, Mac? 'Я так думаю. Держитесь минуту.


После этого он так и не смог вспомнить свое автоматическое действие: медленно ехал вперед и повернул полугусеницу так, чтобы она смотрела на горную дорогу, прежде чем он затормозил, выключил двигатель и вылетел на дорогу, где Прентис держал его, когда его ноги почти подкосились. «Я не так уж плох… Я выживу. Я хочу увидеть… »Он споткнулся о кусок оставшейся стены и тяжело прислонился к нему, глядя на него. Перевернутая полугусеница была зацеплена двумя огромными валунами, торчащими над водой, но когда он посмотрел вниз, она потеряла равновесие, перевернулась вбок, на короткое время провалилась в воду на три части и затем затонула. Пузыри, выходящие из него, достигли поверхности, а затем были унесены быстрым потоком, поэтому он не мог быть уверен, сыграли ли его глаза его шутку. Затонувший автомобиль оставил последнее воспоминание: тело человека из Альпенкорпса в униформе, которое всплыло на поверхность, а затем его унесло вниз по реке, в сторону Молоса, в сторону залива Зервос. - Бедный дьявол, - пробормотал Макомбер, затем выпрямился, все еще опираясь на стену. «По дороге будут другие, так что нам лучше подняться на гору».


ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ


Воскресенье, 14-30.


Выступ, который поддерживал дорогу, был опасно узким - как и предсказывал Макомбер, они оказались зажаты между вертикальной каменной стеной справа от них, стеной, которая поднималась высоко над ними, а слева от них пропасть уходила в неизвестные глубины, неизвестные, потому что туман внизу не позволял им увидеть, как далеко продолжается падение. Они находились в пятнадцати минутах езды от разрушенного моста - небольшое расстояние, учитывая, что он был вынужден двигаться вверх со скоростью всего несколько миль в час, - но за это время они неуклонно поднимались, и Макомбер рассчитал, что скоро они смогут поднялся на тысячу футов, тысячу футов, сокрушающих нервы. Перед тем, как они покинули мост, Прентис предложил взять штурвал на себя, но шотландец отказался. «Я думаю, что теперь у меня есть небольшой опыт обращения с ней, - сухо заметил он, придавая женский статус самому неженственному объекту, который только можно вообразить, - можно даже сказать, что я прошел ускоренный курс по тому, как справляться с половинкой. -отслеживать.'


«Крэш - это самое подходящее слово, - шутливо согласился Прентис, - и поэтому мне интересно, в состоянии ли вы подъехать на нем в гору».


«Если нет, у тебя должно быть время откусить спину».


Прентис вспоминал это последнее оптимистическое замечание, глядя через край туда, где мир ушел в ничто. Следы раздраженно шли по усыпанной сланцем дороге, когда он наклонился вперед и заговорил прямо в ухо Макомберу. - Ты его посмотришь, Мак? Это не слишком хорошее место для того, чтобы где-нибудь оторваться ».


«Вы тоже можете поскользнуться, даже если вы это сделаете - вы видели, что будет дальше?»


Прентис смотрел вперед, и к нему присоединились Форд и Грапос, сидевшие на одном скамейке. До этого момента дорога имела тусклый, пудровый вид, но впереди она блестела зловещим блеском - блеском льда, покрывавшего поверхность от стены до края. «Это не выглядит слишком забавным», - задумчиво заметил Форд, живо вспомнив, что случилось с полугусеницей, когда она ударилась о ледяной участок на пути к мосту. «Думаешь, мы сможем это сделать?» - мягко спросил Прентис, подсознательно ища утешения.


«Может быть, все в порядке», - уклончиво ответил Макомбер, продвигая машину вперед. «Нет ничего хуже, чем вы думаете, - если вы попробуете». Но его уверенный ответ, намеренно сделанный в такой форме, чтобы поддержать боевой дух пассажиров, вряд ли соответствовал его опасениям. Дополнительным доказательством того, что они поднимались неуклонно, было такое же устойчивое падение температуры, и туман, дрейфующий над его ветровым стеклом, уже задерживался, оседая, образуя полосы из капель льда. На этой высоте еще не было ветра, о котором стоило бы говорить; просто неумолимое падение температуры, из-за которого шотландец чуть плотнее затянул шарф на шее, чистота холода, которая мешала говорить и заставляла человека хотеть погрузиться в тишину горы. Гусеницы грохотали под ними, когда лед приближался, и Макомбер проклинал свою неудачу - эта опасность возникла в тот самый момент, когда уступ сужался, так что с обеих сторон неуклюжего транспортного средства оставалось всего лишь фут свободного места.


Ему становилось все труднее справляться с ограниченным пространством - не было возможности отклониться даже от доли ошибки, и концентрация, требуемая каждую секунду, начинала истощать его последние запасы энергии, притуплять его нервы именно тогда, когда он нуждался в каждом унцию бдительности, которую он мог вызвать. Транспортное средство двинулось дальше, въезжая в ледяную зону, когда Макомбер выпрямился, каждая клеточка его сознания была задействована в поисках первого признака скольжения, первого намека на то, что гусеницы в беде - потому что именно гусеницы могли их пройти. если они выживут в этом испытании, их вес, который удержит машину на уступе - и, наоборот, именно их неисправность может привести к последней катастрофе, скольжению назад, которое он, возможно, не сможет контролировать, закончившимся их падением с пропасти , спустили вниз под тяжестью, которая их раньше спасла. Помимо медленного грохота, он услышал новый звук, леденящее покалывание, когда следы скользили по льду, за которым сразу же последовал треск, похожий на разбитое стекло. Он выдохнул: все было нормально, лед тронулся. Он должен был поддерживать этот постепенный темп, и гусеницы закрепили бы автомобиль, пока колеса пересекали коварную поверхность, а затем гусеницы сломали бы ее, чтобы позволить себе безопасный проезд. Через минуту он нахмурился, зная, что он опасно просчитался, что его замечание о том, что все было не так плохо, как вы ожидали, было неверным - все могло быть хуже, бесконечно хуже. Его предупреждало ощущение полуторога, то, с чем он начинал знакомиться, потому что теперь они чувствовали, что они движутся по постоянной плавности. Гусеницы не цеплялись за дорогу, которую он заметил ниже. Они больше не цеплялись - они двигались вверх по второму, более твердому слою льда под ним; только поверхность потрескалась. И он подходил к повороту. И он мог видеть первый снег, белые полосы, украшающие блестящую поверхность. Прентис наклонился к его плечу, стараясь не отвлекать его, чтобы его тон был умеренным и спокойным.


«Послушай, Мак, я думаю, у нас проблема. Мы все еще движемся по льду. Материал должен быть толщиной в несколько сантиметров ».


'Я знаю. Лучше пересаживайтесь на заднюю скамейку - на всякий случай.


«Я ценю предложение…» - говорил Прентис с прилежным спокойствием, спокойствием, которое он пытался предположить, - «… но я не думаю, что это поможет. Если мы пойдем, то пойдем задом, так что я не предвижу спешки к выходу через задний выход ».


«Конечно, он прав, - пессимистически подумал Макомбер. они были полностью закрыты стеной, пропастью и опасностью того, что машина начнет откатываться назад. Их возможности были также критически ограничены в другом направлении, которое Прентис, вероятно, еще не осознал: Макомбер не осмеливался рисковать торможением - останавливаться на этой стеклянной поверхности - потому что, как только он остановился, они столкнулись с почти неизбежной опасностью, которая возникнет при попытке на полпути. чтобы снова двинуться вперед, гусеницы бесполезно вращались бы по льду - первый этап финального отката. Загнанный в угол, неспособный остановиться, вынужденный двигаться вверх и вверх по всему, с чем бы они ни столкнулись, Макомбер начал разгонять машину по пологому повороту, его глаза постоянно переключались с одной точки на другую - с изогнутой стены на продолжение дороги впереди на случай, если он сузился еще больше. Он сидел очень неподвижно за рулем, его разум был наполнен лязгом вращающегося металла, изгибом отвесной стены, которая продолжалась и продолжалась, острым краем, где заканчивалась дорога и начиналась размытая бездна.


За ним Prentice сидел неподвижно на скамейке в позиции, ближайший к падению, с Фордом в середине и Grapos сидит близко к стене, стена греческая просмотрена с ростом разочарования, как он коварно переехал ближе к его правому плечу: карниз был заключение контрактов. Возвышаясь над гранью, рука в перчатке Прентиса сжимала сторону транспортного средства, как бы прилагаются к нему, и он почувствовал вибрацию двигателя и дорожек, проходящих вверх руку, почувствовал холодный воздух ошеломляющего его щеку, почувствовала дрожь от половины пути, когда она колебалась, как он прошел над льдом с покрытием неровностей. Потрескивающий звук, тонко замороженный слой разрушается под тяжестью, пришел к нему выше урчанию двигателя, как распыление дров, символ тепла в то время как он медленно заморозил в состояние неподвижности, и он не мог взять его глаз с лентой восходящего уступа, который постепенно разматывается, как дорога поднялась выше и выше. Насколько это может стоять Mac? Дерзкая авантюра - как реверсирования половины дорожки вниз по склону, чтобы поразить немец на мосту - он схватил эту сторону характера шотландца; но это убийственный, ум убивающего ползать вверх по скован льду горы, это было что-то еще раз, то, что заставило его рассматривать шотландец с гораздо большим трепетом. И он должен быть почти спит над этим колесом ... Он оттолкнул эту мысль из головы быстро. Это испугало его слишком много. Взглянув на других, он увидел руки Форда обхватив довольно плотно у него на коленях, его лицо деревянной, в то время как Grapos наклонялся вперед, смотрел на дорогу внимательно, как будто ожидая свежий Hazard любую секунду. Для того, чтобы его ума от смотрел на дорогу Prentice вытянута петля веревки из-под лавкой, увидели, что на одном конце крюк был прикреплен, и когда он открыл в Альпийском корпусе ранцем он видел больше альпинистского снаряжения - еще один канат, крюки, молоток , Когда он оттолкнул ранец и веревки обратно под лавку что-то сырость чешуйчатого его лицо, упал на колени. Он начал идти снег.


Снег начал сильно падать, когда они прошли новый поворот дороги, и их встретил нарастающий ветер, резкий ветер, который превратил хлопья в суматоху, так что они танцевали над уступом, двигаясь туда-сюда в сбивающей с толку суматохе. Для Макомбера выпадение снега было последней каплей, высшей опасностью. Он держал полпути на выступе, сохраняя ровное пространство с обеих сторон по мере того, как оно сужалось, поскольку он обнаруживал, что все больше сжимается между стеной и краем; поддерживая равную скорость, он аккуратно балансировал на твердом льду, но он выполнил эту изнурительную задачу с хорошей видимостью. Теперь это единственное средство было у него отобрано, поскольку слепящий снег затуманивал его зрение, накрывал лобовое стекло, размытую стену и край пропасти, превращаясь в простые силуэты, на точное местонахождение которых он больше не мог полагаться. Он включил свет, и они послали кратковременные полосы, проникая всего в нескольких ярдах в безумие снежной бури, которая быстро становилась все более сильной, когда ветер перешел в стонущий вой, и люди на скамейке позади него склонили головы. чтобы защитить себя от натиска стихий. Grapos, подбородок его вырыли в его грудь, была настороженно вглядываясь в его справа, где, казалось, рок лицом к закрывать в; если они столкнутся с ним в неподходящий момент, это может повернуть машину наружу и перевалить через обрыв, а Макомбер, сидевший по другую сторону полугусеницы, был менее способен оценить их расстояние от стены, чем от края. В слабой надежде, что он сможет вовремя предупредить его, грек поднял голову, не обращая внимания на хлестающие снежинки, обжигающие его кожу, и посмотрел вперед сквозь полузакрытые глаза. Несомненно - они были заметно ближе к стене.


Это небольшое изменение позиции не было ошибкой со стороны шотландца, как опасался Грапос; это было преднамеренное действие, чтобы попытаться немного уменьшить подавляющую опасность, с которой они теперь столкнулись. Время от времени неуверенный в точном положении края пропасти, который он повернул ближе к горе, он знал, что если они ударились о скалу, у него, по крайней мере, был шанс прийти в себя, и зная, что если следы перевалятся через край там не будет никаких шансов на выживание. Макомбер серьезно подумывал об остановке, но они все еще шли по твердому льду и продолжали подниматься по крутому склону, поэтому, если он мог продолжать идти до тех пор, пока шторм не утихнет, опасности, вероятно, были бы менее опасны, чем опасности, связанные с остановкой. не говоря уже о том, что где-то не слишком далеко позади них силы Буркхардта, должно быть, уже прокладывают свой путь вверх по горной дороге. И возможность застрять на скованном льдом уступе, когда вооруженные люди, более чем вероятно вооруженные минометами, выйдут из-за угла в его тылу, не была для него случайностью. Он слегка повернул голову и закричал, чтобы его услышали сквозь вой ветра. - Есть идеи, Грапос, сколько еще дальше?


«Один километр за большим поворотом».


«Как далеко до этого румяного поворота?»


«Скоро - очень скоро».


'Откуда ты знаешь в этом материале?' - скептически вскрикнул Макомбер.


«Из-за раны».


Гаш? Шотландец быстро взглянул вправо и увидел в первый раз перерыв в бесконечных горных стенах, трещина едва шире, чем ширина человека, и за вращающийся снегом он был проблеск узкого вваливаться водами, которая упала почти вертикально и который был заморожен твердым веществом в воздухе. Потом его не было. Иисус, температура должна быть низкой здесь. Когда он смотрел вперед снова дорога начала поворачиваться вокруг горы, и он пошел на поворот, который заставил его держать колесо качнулось над перманентно вправо, но, по крайней мере, это было улучшение на зигзагах с которыми он столкнулся пониже, шпилька отводы он сомневался, что сможет даже попытался если снег пришел тогда. Он поехал дальше, вверх и вверх, после продолжения кривой стены, выглядывая из под его Альпийский корпус колпачка краёв, когда его взгляд перешел от грани к стене и обратно к краю пропасти, и так велика была его концентрация, что это было за несколько минут до он понял, что произошло изменение в погоде. Это было еще снег, но ветер упал, угасает к сковывающим неподвижностям, как занавес снега плавал вниз почти вертикально в атмосфере безветренной. В сотый раз он провел руку по ветровому стеклу, чтобы очистить снег: дворники упаковали некоторое время назад, и его рука была одинаково эффективна для удаления некоторых из замерзающего снега, который устойчив прилипший к стеклу на обоих концах экрана , А теперь фары проникали дальше, давая ему более безопасный вид, что подходило - и они были только около одного километра от безопасности в соответствии с Grapos. Мысль едва прошел через его голову, когда он застыл, почувствовал, что его руки сцепление колеса более плотно. На небольшом расстоянии впереди валун упиралась к внутренней стенке, булыжник округлого и частично покрыт снегом, и как фары придвинулся ближе, он увидел свой. массивного размер, что он был лишь частично выступающий из оврага, подобного тем, что недавно они прошли, что она должна поваленная овраг, а затем застрять на выходе неподвижно только до пересечения с уступа и пронесся в пропасть. Мечта о безопасности отступала, как каждый поворот дорожки взял их ближе к чрезвычайной ситуации. Macomber взвесили шансы быстро - валун, казалось, прочно застряла внутри оврага, они были в пределах километра легче идти, там появляться, чтобы быть просто достаточно места для них, чтобы протиснуться мимо, но это заняло бы их к краю обрыва.


«У тебя никогда не получится, Мак…» - говорил напряженный голос Прентиса, но шотландец поддерживал тот же ровный темп, когда кричал им в ответ.


- Прентис, отойди назад и посмотри на следы - на внешнюю. Если я пойду, подай сигнал Форду, махнув рукой. Форд! Вы предупреждаете меня, хлопая меня ладонью по левому плечу - черт возьми, тоже быстро! Он услышал, как ноги возвращаются по половицам. Кто-то поскользнулся в снегу и выругался, пока они спасались. По собственной инициативе Грапос вернулся, чтобы посмотреть на внутреннюю трассу, которая должна была пройти через валун. Макомбер снизил скорость до точки, при которой он опасался, что двигатель может вообще остановиться, а заснеженное препятствие подобралось ближе и, казалось, сильно увеличилось, когда он отклонился от горной стены, чтобы обеспечить себе максимальный просвет, что потребовало размещения левой гусеницы. на самом краю пропасти.


Полуторожка ползла вперед сквозь сгущающуюся тьму, потому что теперь из-за сгущающегося снега она казалась почти ночью, а его фары странно отражались от ледяного покрова, образовавшегося над горной стеной. Это было похоже на дурной сон, устало подумал Макомбер, - снег, который он больше не смахивал с лобового стекла, с утяжеленного пальто; зловещая тишина, приглушенная пульсация двигателя, скрип разворачивающихся гусениц, размытые конусы фар, а теперь и этот замерзший отблеск на каменной стене. Внутри перчаток его руки почти не чувствовали себя, его ноги теряли контакт с остальным телом, тупая боль во лбу затуманивала его разум, и у него было странное ощущение, что он был бестелесным, что его конечности принадлежали кто-то другой, что он реагировал как автомат. Возможно, его рассудительность исчезла, он пытался сделать невозможное, и они в конечном итоге погрузятся в бездну, которая может легко опуститься на пару тысяч футов. Он моргнул, закусил губу, выбросил из головы пораженческие мысли и свирепо посмотрел вперед, когда захваченный валун приближался все ближе и ближе, а внешняя дорожка вращалась по краю уступа. Теперь они были в нескольких ярдах от препятствия и попытались бы проскользнуть мимо него в течение нескольких секунд.


В задней части машины Прентис, наклонившись наполовину через борт, следил за продвижением гусеницы, которая начала медленно проноситься над пропастью, когда они начали преодолевать валун. Это было пугающее зрелище - часть движущегося ремня, подвешенного над обрывом, - и он был на грани того, чтобы подать сигнал Форду, когда решил подождать еще несколько секунд, чтобы посмотреть, не ухудшилось ли положение. На дальней стороне, на полпути, Грапос смотрел вниз на валун с равной интенсивностью, в то время как внутренняя тропа медленно поворачивалась вперед, тянулась к нему и сбривала снег с покрытой коркой поверхности. Оглянувшись через плечо на Прентиса, он нахмурился, увидев неустойчивое положение лейтенанта, а затем снова посмотрел на валун. Основной участок пути начал скользить мимо него. Прентис, склонившись над внешним краем, поддерживал себя одной рукой только для того, чтобы иметь наилучшее представление о том, что происходило, и тот факт, что его голова была почти перевернута вверх ногами, вероятно, вызвал атаку. Он был в том же положении, пристально глядя, как дюйм пути вращается в воздухе, когда его охватило головокружение, и он понял, что вот-вот упадет в обморок. Сбитый с толку, дезориентированный, он почувствовал быстрое движение правой ноги, скользящей по клочку снега, в тот же момент, когда он услышал первый удар машины о валун. Его равновесие полностью исчезло, обе ноги скользнули под ним, когда Грапос покачнулся на полугусенице, схватил его за правую руку и дернул назад. Прентис тяжело упал, зацепился затылком за скамью и растянулся на половицах.


Макомбер сосредоточился на краю пропасти, сжимая руками колесо, его ступня была готова слегка надавить, когда он услышал скрежет внутренней дорожки, касающейся валуна. Он ждал, его нервы были напряжены до предела, ждал, пока рука опустится на его плечо, предупреждая его о торможении, и когда ничего не произошло - уверенный, что Прентис все еще проверял внешнюю гусеницу, - он двинулся вперед. Автомобиль неприятно вздрагивал, царапанье переросло в скрежет, и он подавил желание оглянуться. Его работа заключалась в вождении, а не в наблюдении, но он снова был одержим растущим страхом того, что произойдет, если гусеница выйдет из транспортного средства, оставив у него только два колеса и одну гусеницу, что должно вызвать состояние фатального дисбаланса в считанные секунды. . Полугусеница снова вздрогнула, и вибрации поднялись по рулевой колонке, в то время как он сопротивлялся искушению направить передние колеса, которые теперь прошли далеко за валун, в сторону горной стены. Затем дрожь и скрежет прекратились одновременно. Он проехал еще несколько ярдов вперед и повернул колесо, отводя полугусеницу от края. Через несколько минут дорога расширилась, становясь шире, поскольку погода начала проясняться, а снег опускался медленнее, а вскоре и вовсе прекратился. Справа от него горная стена удалялась от него, дорога следовала за ней на некотором расстоянии, а слева пропасть исчезла там, где земля спускалась более плавно. Он увеличил скорость, испытывая чувство восторга.


«Скоро мы увидим монастырь». Это был Грапос, который говорил с хриплой уверенностью, когда он стоял позади шотландца и смотрел через лобовое стекло. «Спускаемся, проходим большой камень, и вот он».


"Как другие?"


«Прентис упал и ударился головой, но он снова в сознании, и Форд ему помогает».


Макомбер оглянулся через плечо и увидел Прентиса, сидящего на заднем сиденье, обхватив голову руками, и Форда рядом с ним. Лейтенант поднял глаза, поймал нахмуренное выражение шотландца и ободряюще помахал в ответ. «Я буду в порядке через минуту - сколько еще мы увидим что-нибудь?»


'Недалеко. Успокойся, пока можешь ». Макомбер взглянул на Грапоса. «Та скала, которую вы упомянули, - кажется, я помню, как она висит над дорогой, не так ли?»


'Да. Проходим - видим монастырь ».


Они ехали под гору, но вид на юг был закрыт заснеженным склоном, поскольку они быстро теряли высоту и спускались в чашу с зимними холмами, спускающимися со всех сторон. Вдоль хребтов ветер поднимал снежные шквалы, которые ненадолго закружились, а затем исчезли, но небо над головой было ясным, холодным синим, а солнце светило бледно и без тепла. Макомберу показалось, что он никогда не видел такого мрачного пейзажа, дикой местности, где дикие скалы вздымались странными формами, напомнившими ему пустоши Аризоны. Они были недалеко от одного из этих странных скальных образований


- единственный, который возвышался над дорогой, - когда рука Грапоса крепко сжала его плечо. 'Там кто-то есть


- на скалу ». Макомбер опоздал на секунду, и они уже двигались в слабой тени, отбрасываемой скалой через дорогу. Он сбавил скорость, затормозил под защитой скалы и последовал за Грапосом с полугусеницы, сгибая окоченевшие пальцы, которые почти прижались к рулю.


Они поднялись всего на несколько футов, когда грек притянул шотландца к скале и прошептал. «Я иду на эту сторону, а ты берешь другую и жди. Если он услышит, что я иду, он спустится с твоей стороны - подожди, и он тебя встретит ». Макомбер кивнул, карабкался вниз по снегу по колено к дороге, жестом приказал двум другим мужчинам оставаться на месте и пошел под нависшую скалу. Дальняя сторона представляла собой крутой склон, покрытый более твердым снегом там, где его перебивал восточный ветер, и он преодолел менее пятидесяти футов, прежде чем оказался за большим валуном, который стал идеальным местом для засады. Со своим люгером в руке он устроился ждать, и пока он ждал, он смотрел на панорамный вид.


Монастырь был в пределах видимости. Гора Зервос, удаленная от капризов погоды, была полностью открыта для обозрения. Присев за своим валуном, Макомбер увидел, что все было таким, каким он его помнил - огромный утес выступал из горы, нависая над морем с одной стороны, а с другой - на сотни футов вниз к озеру. Стены монастыря вертикально поднимались с вершины обрыва; четыре плиты с окнами, похожие на гигантские сторожевые башни, соединенные стенами с зубчатыми стенами. Казалось, они выросли из скалистого обрыва, когда они поднимались вверх и вырисовывались на фоне моря с материком за ним, самым удаленным и аскетическим отшельником во всей Европе - и конечной целью полковника Буркхардта.


Море было серым и неспокойным, но относительно спокойным, когда последняя метель пересекла залив. Макомбер сомневался, что на этот раз снег даже дошел до обрыва, поэтому монастырь снова сохранил неизменный вид на море и материковую дорогу. Внизу, где он ждал, земля отступала к озеру, водоем шириной не менее полумили, замерзшее озеро. Дорога спускалась к восточному берегу, поворачивала вдоль северного края ледникового покрова, а затем исчезла, прежде чем снова появиться в дальнем конце, недалеко от моря, в точке, где она начала свой невидимый подъем к обрыву. Добрая полмили дороги было потеряно, полностью заблокировано огромной массой снега, заваленной на склон под Макомбером. Это был заносящий снег, вероятно, глубиной до тридцати футов, снег, недавно занесенный сильным ветром, который задушит любой тип транспортного средства, пытающегося проехать по нему. Он смотрел вниз на замерзшее озеро, слой воды, который, должно быть, за долгую зиму стал все больше и больше замерзать. Достаточно ли он прочен, чтобы выдерживать полугусеницы и горные орудия? Грохот потревоженных камней за валуном предупредил его, что кто-то идет.


'Не стрелять! Пожалуйста!'


Голос Грапоса. Макомбер опустил свой «люгер», встал и увидел, что грек прислонился к скале с безвредно перекинутой через плечо винтовкой. 'Что случилось?' - резко спросил он.


'Он мертв. Пойдем, ты должен увидеть.


"Кто мертв?"


Но грек повернул назад и снова карабкался по снегу, одной рукой ускоряя прихрамывающую ногу мимо скалы. Макомбер выругался из-за его двусмысленности и пошел за ним. Когда он добрался до вершины, получив полный порыв ветра в лицо, Грапос смотрел вниз на сплющенный выступ чуть ниже, который выступал над дорогой, и Макомбер обнаружил, что может видеть вниз, за отрогом, на полпути. где Форд все еще сидел на заднем сиденье, а Прентис стоял на дороге и смотрел на них со своим пистолетом наготове.


Фигура в униформе на шпоре растянулась над пулеметом. Он выглядел как солдат, наблюдающий за дорогой с севера, дорогой, по которой они только что проехали по полпути, но, несмотря на присутствие двух мужчин над ним, он оставался в своей жизненной позе, пока Грапос не наклонился и ткнул его наконечником винтовки. Фигура в униформе перевернулась на бок и упала на спину, глядя в небо, лицо с застывшим взглядом и неестественным голубоватым оттенком. Бедный черт замерз на своем посту. Макомбер посмотрел на униформу Альпенкорпса, застывшую кепку Альпенкорпса, которая все еще прижимала к голове, оружие, которое все еще стояло на месте, ствол, заключенный в лед и замерзший снег, так что он имел вид стеклянного ружья. Немцы уже были на Зервосе, уже проникли в монастырь.


ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ


Воскресенье, нулевой час


Нападение на монастырь было спланировано, детально согласовано, и каждый знал свою роль. Это был план Макомбера, план, который опирался на смелость, на прорыв извержения в самое сердце святилища, и он был основан на недоказанном предположении, что лишь небольшое количество немцев заняли это место, готовясь к прибытию Буркхардта. армия. Это было также основано на глубоких знаниях Грапоса о внутренней части монастыря, знаниях, которые Прентис перенес в свою записную книжку в виде серии планов местности, на которых был показан план. Это основное предположение все еще беспокоило Прентиса, когда он закрыл книгу и сунул ее в карман.


«Если там больше людей, чем мы думаем, у нас нет надежды», - предупредил он.


«Согласен, - бодро ответил Макомбер, - но это логично. Они должны были прибыть как гражданские лица - единственный безопасный путь, которым они могли путешествовать до объявления войны, - и в этом случае большая группа людей вызовет подозрения. Они столкнулись только с монахами, поэтому некоторые из них могли справиться с этой задачей ». Он посмотрел на часы. - И мы потратили двадцать одну минуту на то, чтобы разобраться с этим, так что нам лучше двигаться, пока Буркхардт не приземлился нам на хвост. Бог знает, что за это время хватит ...


Во время их обсуждения он не отпускал двигатель; теперь он отпустил тормоз, и полугусеница двинулась вниз к озеру. Позади него остальные сидели на полу машины, спиной к бокам и наклонив головы вперед, так что издалека казалось, что только Макомбер, все еще одетый в кепку Альпенкорпса, занимал машину. По мере того как они неуклонно спускались с холма, гусеницы поднимали мягкий снег и бросали его в канавы с обеих сторон, и в течение нескольких минут они проехали точку, где дорога входила в массивный сугроб, пересекли участок неровной дороги. земли и подъезжали к восточной оконечности озера, чтобы дать Макомберу возможность изучить лед. Он хотел бы провести разведку, попытаться выйти по льду, но времени было мало. Он мало верил в то, что немцев надолго задержит этот валун на горном уступе: с их силами и снаряжением, которое они несли, они скоро переместят его выше по ущелью, и, поскольку он преодолел труднопроходимую дорогу, погода улучшилась. . Снова немцу удача. Ветер, резкий и пронизывающий, устрашающе завывал по замерзшему покрову, и он мог видеть снежный порошок, дующий над матовой поверхностью, но Грапос был прав - прямо в его убеждении, что затянувшаяся зима затвердела до такой глубины, которая могла бы выдержать огромную толщу льда. вес полугусеницы? Он повернулся на своем сиденье, словно оглядывался на дорогу, и увидел встревоженное лицо Прентиса, смотрящего на него. - Думаешь, мы сможем это сделать? - осведомился лейтенант.


'Есть только один способ узнать.'


- Я сказал тебе, - хрипло повторил Грапос. «Зимой монахи переправляют свои телеги по озеру, когда дорога перекрыта».


«Так же поздно в этом году?» - критически спросил Макомбер.


Грек заколебался, и Форд, которому это колебание не понравилось, быстро взглянул на него. Грапос откашлялся, прежде чем снова заговорить, но голос его звучал уверенно. «Это необычно, но пять лет назад у нас тоже была плохая зима, а потом в апреле перегоняют фургоны. Это было также время большого оползня - лавины. За всю зиму выпало много снега, и с приходом весны гора оживает… »


Макомбер закурил предпоследнюю сигару и прервал поток слов грека. - Будем надеяться, что он такой же толстый, как пять лет назад. И теперь я был бы признателен, если бы дебаты в Лиге Наций были отложены - это потребует некоторой концентрации ». Он отпустил тормоз, слегка надавил ногами, и они двинулись по льду.


Он снизил скорость до ползания, менее десяти миль в час, когда гусеницы глухо грохотали по ледяному покрову, а их ступени касались поверхности с хрупким звуком, который пощекотал ему нервы. Была почти весна, время года, когда лед начал бы незаметно истончаться, теряя лишний дюйм прочности, который мог иметь решающее значение в том, благополучно ли они переправятся или нырнут сквозь расколотый лед в глубины внизу. А глубина была чем-то, о чем нельзя было не думать ни о чем. Во время обсуждения шотландец спросил Грапоса о глубине озера, и его ответ не совсем поднял чей-либо моральный дух. «Пятьдесят метров. Местами глубже, - был ответ. Пятьдесят метров. Они пересекали более ста пятидесяти футов воды с минусовой температурой ниже замерзшего пола. Правая гусеница мягко покачивалась, когда она поднималась на неровности льда, а затем раздался неприятный звук, когда гусеница раздавила крошечный гребень. Внутри машины Прентис, прислонившись спиной к правой стороне, почувствовал легкий наклон, за которым последовало дрожащее падение. Его сердце подпрыгнуло, его руки сомкнулись на пистолете, и его глаза встретились с глазами Форда. У старшего сержанта был непрозрачный вид, но Прентис заметил вспышку страха, когда Форд заметил, как брови лейтенанта на мгновение сморщились. Затем полугусеничный ход снова плавно покатился вперед, в то время как Прентис согнул пальцы и выдохнул, выдохнув, как небольшой клубок пара в холодной температуре внутри автомобиля.


Это испытание, вероятно, было более изматывающим для людей, спрятавшихся на полу, чем для Макомбера, потому что, спрятавшись внутри полуграницы, они не могли видеть, куда они идут и как далеко они продвинулись; и они испытали все на собственном опыте, оставив свое воображение свободным, чтобы придумывать самые ужасные возможности. По крайней мере, у Макомбера была задача - автомобиль, которым можно было управлять; но для него давление росло по-другому. Он намеревался держаться поближе к берегу, проезжая мимо огромного сугроба, следуя по линии невидимой дороги, но вскоре после того, как выехал на озеро, он принял бесповоротное решение, страдая от отчаянной нехватки времени. Итак, он передумал и теперь направлялся по курсу, который должен был вести их по диаметру круга - прямо над центром озера.


Полугусеница плавно грохотала, покачиваясь лишь изредка, это, вероятно, было естественным раскачиванием громоздкого транспортного средства, хотя для Макомбера это имело неприятное сходство с изгибом ослабленного льда под большим весом, когда он заметил более бледный цвет огромной площади льда по направлению к центру озера. Его губы сжались - он собирался пересечь этот странно обесцвеченный участок. В начале зимы, когда лед образовался, он должен был сначала образоваться на краях вдоль берега, а затем продвинуться внутрь, пока, в конце концов, не охватил все озеро. Так что лед в центре был самым свежим, самым молодым, наверное, самым тонким. Колеса были близки к этому отличительному участку, когда он изменил направление, повернув поворот, который вывел бы его за пределы этой, возможно, опасной зоны. Он только надеялся, что он вовремя повернулся, что он уже не двигается по льду, а лишь часть толщины того, что они уже пересекли. С усилием он сопротивлялся желанию снизить скорость - теперь преимущество могло заключаться в том, чтобы пересечь эту область как можно быстрее, - но он также сопротивлялся последующему искушению увеличить свою скорость более чем на десять миль в час, поскольку более быстрое движение могло усилить опасность.


Далекий берег с мучительной медлительностью подползал все ближе. Огромный заснеженный обрыв слева от них, где скала вертикально поднималась из озера, скользнула за ними, когда они приблизились к стенам крепостного вала монастыря. И теперь Макомбер увидел, что на вершине высокой башни с видом на озеро и море находится кто-то, крошечная безликая фигура, слишком миниатюрная, чтобы ее можно было идентифицировать как монаха или немецкого солдата, и шотландец благословил его дальновидность, организовав, чтобы другие скрыли себя на полу. Солнце было низко, и внутренняя часть полугусеницы была погружена в глубокую тень, так что даже в бинокль можно было увидеть только немецкую полугусеницу, ведомую одним человеком, мужчиной в невзрачном пальто с забитой фуражкой Альпенкорпса. над его головой. «Ты видишь то, что хочешь увидеть, - сказал себе Макомбер, - так что если повезет, немецкий наблюдатель увидит один из его автомобилей, посланный вперед для проверки устойчивости льда». Он глубоко вдохнул холодный горный воздух, чтобы восстановить свои истощающиеся запасы. Боже, как он устал, чертовски устал! В течение следующих нескольких секунд он пришел в оцепенение.


Он был в двухстах ярдах от безопасности, приближаясь к береговой линии, где дорога выходила из сугроба, когда он почувствовал, как машина задрожала, увидел, как ледяной щит перед ним накренился и вздрогнул до момента смертельного разрушения. понял, что огромный груз под ним начал опускаться ... Его руки сжались на руле, его нога нажала на педаль газа - рефлекторные действия, о которых он не подозревал - и провисание полугусеницы участилось. Он мчался вперед по льду, когда понял, что происходило - происходило с ним, а не с транспортным средством: он страдал от сильного приступа головокружения. Он сильно откинулся на спинку сиденья, втянул быстрые глотки чистого воздуха, почувствовал, как его легкие расширяются, в голове проясняется, а затем он сокращал промежуток между озером и дорогой, прижимая ногу, несмотря ни на что и с одной лишь мыслью. его ум - чтобы выбраться из этого кровавого озера, нужно идти в ад или половодье. Колеса натыкались на каменистые колеи, полугусеница двигалась вперед по замерзшей траве, которая ломалась и рассыпалась, как сосновые иглы, когда она выезжала на дорогу, и вскоре она поднималась вверх, пока не исчезла из вида монастыря под холмом. наклонный выступ возвышающегося над ними обрыва. Макомбер подъехал, оставил двигатель работать и присел на руль. Его глаза все еще были открыты, когда Прентис вскочил на ноги и положил руку ему на заснеженное плечо.


«Вы сделали это! С тобой все в порядке, Мак?


«Дай мне минутку… Посмотри туда…»


Слова вырывались изо рта, и пока он изо всех сил пытался взять себя в руки, Прентис вытащил монокуляр из кармана пальто и направил его над заливом. Вдалеке к югу приближалось тощее серое судно, дым, струящийся из его штабеля, и ясный след к корме. Британский эсминец направлялся к полуострову. Ее палуба была забита войсками, и Прентису показалось, что он узнал индивидуалистические шляпы, которые носили австралийцы - вероятно, австралийцы и некоторые новозеландцы направлялись прямо к мысу Зервос, где извилистая тропа вела к скале.


- Он набит войсками, - быстро сказал Прентис. «Австралийцы и киви. Боже, если бы они только добрались сюда вовремя ».


"Они не будут!" Макомбер поправлялся и, неуверенно выбравшись из машины, встал рядом с лейтенантом. «Буркхардт должен сделать это в течение часа и…» Он оглянулся на Грапоса, сидевшего на скамейке рядом с Фордом. - Как вы думаете, сколько времени потребуется человеку, чтобы подняться по этой тропе на скале?


«Три или четыре часа. Это будет зависеть от мужчины. Мулам это трудно ».


- Вот ты где, - мрачно сказал Макомбер. - А они еще даже не приземлились - какое-то время не будут. Это всегда при условии, что они направляются к мысу - они легко могут отправиться в Катиру ».


«Господи, нет!» Прентис был потрясен. «Если бы у нас был пистолет« Верей »или даже зеркало». Он повернулся к остальным. - Полагаю, было бы чертовски удобно, если бы у кого-нибудь было зеркало?


Это было чертовски удобно; ни у кого не было зеркала. Макомбер стряхнул снег со своего кожаного пальто и начал чопорно спускаться по дороге, по которой они пришли, и каждый шаг сотрясал его тесное тело, скованное сидением за рулем, скованное напряжением перехода через озеро. Чувствуя, что в любой момент он может перевернуться и упасть в снег, он достиг точки, где дорога поворачивала под обрывом и продолжала идти вдоль берега, и, преследуя его по пятам, он завернул за угол. Он резко остановился, удерживая сержанта рукой. «Вот и ты - это показывает, сколько у нас времени. Милая Фанни Адамс. Обрыв возвышался над ними, а над ним поднимался крутой подъем монастырской стены, заканчивающейся высокой башней, которая вздымалась, как вершина, на солнце. Но именно через озеро смотрел Макомбер, его лицо было мрачным, а губы ненадолго прикусили. По склону заснеженного склона на дальнем берегу полз вперед небольшой темный жучковидный объект. Первый полузащитник уже прибыл.


«Вы были правы», - коротко сказал Прентис, глядя через их плечи. «Эти парни с эсминца никогда не выживут».


Макомбер обернулся, заговорил и двинулся обратно к полугусенице, его усталые ноги зашуршали по снегу. «Мы будем действовать по плану в точности, как мы договорились. Мы должны найти способ предупредить этот эсминец - если они высадят людей и пустят их по этой трассе с Джерри наверху, будет резня ».


«Буркхардт поймет, что сможет пересечь лед, когда увидит наши следы», - крикнул Прентис, тяжело дыша. Шотландец на время восстановил свои жизненные силы, подстегнутый видом прибытия Буркхардта, и он быстро поднимался в гору, крича через плечо. «Он ничего не увидит. Ветер практически стер оставленные нами следы, так что ему придется заняться разведкой самостоятельно. Это дает нам дополнительное время. Хотя, черт возьми, не так уж и много.


Бросив последний взгляд на приближающийся эсминец, он снова забрался на полугусеницу, оглянулся назад, чтобы убедиться, что все они на борту, и затем двинулся в гору. На короткое расстояние дорога круто обрывалась на запад - справа от них - там, где горный склон отвесно спускался к вздыбленному ветром Эгейскому морю далеко внизу, а слева от них нависала обваливающаяся стена обрыва. Дорога была покрыта снегом, мягким снегом от недавнего падения, и полосы белизны размазали стену обрыва. Через залив Макомбер мог видеть цепочку разрушающих кораблей скал, тянувшуюся к нему с материка, заканчивающуюся пилой, которая почти уничтожила Гидру, а за скалами он мог видеть сам материк, куда будут двигаться войска союзников. вверх по жизненно важной дороге снабжения. Затем другая каменная стена закрыла вид, и они поднимались по узкому извилистому каньону на последнем этапе своего долгого пути к монастырю.


Он поднялся, наверное, на двести футов, заключенный между сужающимися стенами каньона, который поднимался вертикально над ними, когда он увидел, как по дороге впереди ползет след из облаков, скрывая то, что лежало за ним. Включив фары, он снизил скорость, поскольку они проскользнули в парообразном тумане; Ледяная морось промозгла его лицо, и когда он полз за поворот и поднимался по крутому склону, температура резко упала. Фары проникали сквозь облако ровно настолько, чтобы он мог видеть, что происходит, видеть, где дорога поворачивает еще на один поворот, поднимаясь по спирали к вершине обрыва, и теперь вода начала стекать по заснеженной дороге и склону. сам снег таял в слякоть.


Он ехал вверх через дрейфующее облако, чувствуя, как его одежда становится тяжелее, когда к нему прилипла сырость, чувствуя, как гусеницы скользят один раз, а затем восстанавливают устойчивость, терпеливо уходя вверх, в то время как он становился холодным, несчастным и мокрым, и казалось, что стихии бросали ему последнее испытание на пути почти в пределах видимости своей цели. Позади него заняли позиции остальные. Грапос стоял в задней части машины, веревка Альпенкорпса была перекинута через его плечо, в то время как Прентис и Форд съежились на скамейке рядом с ним, сжимая оружие в руках, и наблюдали за греком, который стоял лицом к лицу с ними. Макомбер повернул еще раз, увидел, что дорога выравнивается, выключил фары и услышал удары приклада Грапоса. Сигнал к остановке.


Он затормозил, оставил двигатель включенным, и запах соленого воздуха сильно пронзил его ноздри, когда облако начало рассыхаться, и сквозь дымку просочился бледный солнечный свет. Грапос упал сзади между рельсами, за ним последовали Прентис и Форд, которые пошли за ним и исчезли в облаке. За рулем Макомбер вытирал влагу с циферблата и отсчитывал пять минут точно. Туман, который до последнего момента скрывал его натиск, быстро рассеивался, когда облако покинуло полуостров и проплыло над заливом. Он поморщился, увидел впереди последний подъем на дороге, которая укрывала его от монастыря, снова взглянул на часы. Через четыре минуты и тридцать секунд облако полностью рассеялось, но, опять же, это было бы чертовски удобно. Теперь о взломе, последнем усилии - все поставлено на одну ужасную внезапную атаку.


Когда облако исчезло, он купался в холодном ярком солнечном свете зимы, и он мог видеть Эгейское море справа от себя, но возвышающаяся земля закрывала эсминец из виду; он мог видеть резкий треугольник горы Зервос, вершину белизны, где свет отражался от снежных кристаллов, но монастырь все еще оставался невидимым; и он мог видеть глубокий, похожий на траншею овраг, по которому Грапос вел двух других мужчин, но они исчезли. Он посмотрел на часы: осталось десять секунд. Сунув руку в карман, он вытащил «люгер» из промокших складок и положил его на сиденье рядом с собой. Осталось пять секунд. Его рука сжала тормоз, подождала, отпустила. Он был выключен.


Он быстро набрал скорость, взобрался на подъем, преодолел его. Дорога вела прямо к монастырю, который возвышался менее чем в двухстах ярдах от нас. Он в мгновение ока уловил впечатление. Башни и связывавший их вой были ниже с этой стороны. Зеленоватая оболочка купола, которая, как он вспомнил, была церковью, виднелась за верхушкой стены. Древняя сторожка, полуразвалившаяся деревянная конструкция, которая, казалось, опиралась на камень для поддержки, находилась в центре стены. К каменной кладке примыкали деревянные коробчатые конструкции на три или четыре этажа выше, они выступали из стены, как гигантские голубятни, каждая постройка была обращена высокими ставнями, которые вели на небольшой балкон. Земля между гребнем и монастырем была голой и ровной с огромными валунами, разбросанными рядом с левой частью монастыря. На полпути к сторожке он свернул с дороги, пересекая открытую местность широким полукругом, что снова вернуло его на дорогу, а задняя часть полугусеницы была представлена монастырю. Пока что он не видел никаких признаков жизни, и это место выглядело заброшенным. Он переключил передачу, начал движение задним ходом к закрытым воротам, преграждавшим ему путь, крутился на своем сиденье, глядя одним глазом на дорогу, другой - на ворота, несущимися ему навстречу, пока он набирал скорость, и монастырская трость все ближе и ближе.


Краем глаза он заметил движение на крытой перилами дорожке, которая охватывала первый этаж сторожки, движение серой фигуры, которая стабилизировалась, когда он прицелился, и он знал, что что-то пошло не так. . Фуражки Альпенкорпса было недостаточно, чтобы заставить немца остановиться, или если бы он заметил одного из других в последний момент - Макомбер понятия не имел, какой - но он знал, что через несколько секунд немец откроет огонь, что он должен игнорировать угрозу нападения. почти верная смерть, что винтовка была бы выпущена в упор, если бы у человека хватило ума подождать всего несколько секунд, когда он не сможет промахнуться, стреляя из своего возвышенного положения по цели, быстро приближающейся под его прицел.


Во время последнего рывка к закрытым воротам Макомбер осознал все, что его окружало - заснеженную землю, где скалы выступали из-под белизны, убогие балконы, где ветхая краска обнажала мягкую деревянную конструкцию, а также воротник с открытой шеей. солдат Альпенкорпуса на сторожке, который упирался в стену и прицеливался из ружья, гниющие стволы больших двойных ворот, покрытый плесенью купол церкви исчезали из поля зрения, когда стена поднималась и заслоняла его, высокий -мощная пульсация двигателя, металлический скрежет крутящихся гусениц…


Он услышал выстрел винтовки поверх этих звуков, резкий треск, первый выстрел, сделанный в предстоящей схватке - выстрел, сделанный Грапосом из-за большого валуна. Немец на балконе стоял прямо над проезжей частью, и он, пошатываясь, шагнул вперед, когда пуля проникла в него, протянул руку, чтобы удержаться на хрупкой балке балкона, провалился вперед всем своим весом, что было слишком много для поддержки, и он провалилась в тот момент, когда полугусеница пробила ворота, оторвав обе петли от верхних петель, так что они рухнули внутрь, и машина пролетела над ними и продолжила движение задним ходом под аркой в обширный двор за ней. Макомбер облегченно моргнул, услышал, как что-то ударилось позади него, быстро оглянулся и увидел мертвого немца, свернутого на второй скамейке. Полпути с ревом продолжалось внутри вымощенной камнем площади, которая была больше, чем он помнил, квадрат с платаном в центре, церковь справа, древний камень далеко за деревом - квадрат, достаточно большой, чтобы вместить небольшая армия, со всех сторон окруженная окнами и аркадными дорожками, огибавшими внутренние стены на каждом уровне этажа. Машина мчалась к дереву, когда он сбавил скорость, переключил передачу, поехал вперед и начал грохотать по площади, хаотично вращая колесо, как будто полугусеница сошла с ума. Его фуражка «Альпенкорпс» была на виду, как и немецкий солдат позади него, солдата, которого невозможно было определить по его скомканному положению. Макомбер проехал один круг, услышал выстрелы, описал дикий S-образный тур вокруг церкви и внезапно появился с другой стороны, когда он снова направился на площадь и снова ускорился. Для любого, кто находился внутри монастыря, полуторога стала гипнотическим фокусом - фокусом, который отвлекал их внимание на жизненно важные секунды от того, что могло происходить где-то еще.


Когда Грапос прыгнул со стационарной полуторки, когда облако рассеялось с обрыва, он нырнул прямо в овраг, ведущий от дороги к монастырю, овраг глубиной семь футов, который скрывал спешащих людей от любого возможного наблюдения со стороны монастырских стен. . Он побежал вперед, приседая, с винтовкой в руках, с веревкой на плече. Он направлялся к одной из башен, которая выступала из стены, так что сторона, наиболее удаленная от сторожки, образовывала прямоугольный угол, который нельзя было увидеть с этой стороны. За ним шел Прентис, а Форд следовал за ним по пятам. Плечо старшего сержанта все еще тупо болело, но он мог использовать нижнюю часть руки и, что еще более важно, он мог использовать свой пистолет-пулемет, если держал его неловко.


У стены Грапос остановился и наполовину вылез из оврага в том месте, где большой валун скрывал его от сторожки. Это была позиция, которую он должен был занять, чтобы прикрыть Макомбера, когда он организовал восхождение своих товарищей. Спрыгнув обратно в овраг, он снова побежал вперед и выбрался туда, где овраг заканчивался у основания стены. Теперь они были зажаты в углу, невидимые с дальней стены, если только кто-то не выходил на балкон. Форд занял позицию, откуда он мог наблюдать за отступающей стеной, в то время как лейтенант смотрел вверх, подняв свой пистолет-пулемет. Грапосу потребовалось меньше минуты, чтобы подготовить веревку к броску, веревка была утяжелена на конце металлическим крюком, и когда он швырнул ее вверх и внутрь, крюк застрял на полу выступающего бокового балкона • в двадцати футах выше их. Глубоко вздохнув, Грапос вскочил на веревку, удержался, ненадолго покачнулся, как маятник, проверяя ее сопротивление, затем снова упал на землю и впился взглядом в Прентиса.


«Это хорошо, но ты должен быть быстрым. Ты помнишь дорогу?


'В совершенстве!' Прентис взглянул на свои часы, надел пистолет-пулемет через плечо, начал карабкаться по веревке рука за рукой, его ноги напряглись, его ботинки прижались к шероховатой каменной кладке, когда он наполовину подтянул, наполовину подошел к балкону. Шаткая конструкция немного дрожала при его продвижении, но он проигнорировал предупреждение о ее нестабильности, поднимаясь быстрее, когда он научился восхождению. Если эта окровавленная штука упала, она упала. Теперь шея или ничего. Его лицо поднялось до уровня балкона, и он увидел крюк, прочно вошедший в открытые доски пола. Один последний рывок, и он схватился за шаткий поручень, перелезая через верх, стоя на полу с закрытыми ставнями за спиной. Он прислонил пистолет-пулемет к столбу так, чтобы до него было легко дотянуться, оглянулся и увидел, что Форд уже привязал веревку к его телу и под мышками. Когда он начал поднимать, сержант Грапос снова проскользнул в овраг и побежал по нему, чтобы занять позицию за валуном.


Поднятие Форда оказалось утомительным: сержант попытался помочь, уперев ноги в стену, но он не смог подняться за руки, которые были сосредоточены на удерживании веревки, поэтому лейтенанту пришлось тянуть весь свой вес вдоль и поперек. , веревка натянута на перила балкона, которая дрожала от давления, пол дрожал под его ногами, когда в его голове промелькнуло предупреждение Грапоса. «Балкон не использовался в течение многих лет, потому что это опасно…» Обильно потея, его руки почти вылезли из орбит, его ноги дрожали от тяжелого напряжения, Прентис увидел, как появилась путаница темных волос, рука схватилась за край пола. , а затем перила не выдержали и рухнули внутрь, как битые дрова. Он натянул еще веревку, его спина сильно прижалась к ставням, его ноги врезались в пол, когда он отчаянно тянулся, а Форд был наполовину волочен, наполовину пробирался через разбитые перила и в итоге оказался на коленях на балконе. Сержант все еще переводил дыхание, кровь все еще сочилась из его левой руки, где дерево порезало ее, в то время как Прентис развязал веревку, освободил его от нее, а затем бросил конец веревки на землю, чтобы Грапос мог использовать его позже. - Хорошо, Форд? - прохрипел он, прислонившись к ставням, и потянулся за пистолетом-пулеметом.


- Как и полоса препятствий в Честере, сэр. Он осторожно встал и снял петлю с собственного оружия. «Но, может быть, мне нужен курс повышения квалификации. Нам лучше попасть внутрь - я слышу, как приближается Мак.


Грохот приближающейся полугусеницы был у них в ушах, пока Прентис разбирался с процессом входа. Он ударил прикладом пистолета-пулемета по защелке, и деревянная конструкция быстро раскололась от его третьего удара. Не осознавая, что ставни открываются наружу, он использовал плечо, чтобы пройти сквозь них, хорошо прижав голову, и врезался телом в ломающиеся ставни с такой силой, что толчок пронес его через половину комнаты, прежде чем он смог вытащить вверх. Он почти не видел комнаты: выцветшие религиозные фрески на каменных стенах, покрытый тканью стол, иконка; затем он подошел к лакированной двери и очень осторожно ее открыл. Затхлый запах неиспользованной комнаты витал в его ноздрях, когда он смотрел в обе стороны по пустынному коридору и из-за балкона слышал ворчание приближающейся полуторки. Они здорово сократили время. Подзывая Форда, он побежал по коридору слева от него. Это было похоже на бег по монастырю - деревянные арки через промежутки и большие окна справа от него, которые смотрели вниз на площадь внизу, - и единственным звуком в монастырской тишине, теперь стены заглушали приближение полпути, был звук его топчущиеся ботинки, когда он бежал на полном наклоне к лестнице в конце. Он ненадолго остановился, когда добрался до угла, посмотрел направо, где другой заброшенный коридор шел по второй стороне, взглянул на пустую лестницу и побежал по ней, повернув на площадке перед тем, как взлететь на второй пролет. На втором этаже перед ним открывался такой же вид - коридоры, уходящие от угла в двух направлениях. Справа от него, в дальнем конце, Форд, только что вышедший из собственной лестницы, поднял большой палец. Прентис вернул сигнал и подошел к ближайшему окну, спрятался за кусок стены и стал ждать.


Менее чем через тридцать секунд он увидел, что полугусеница откатывается назад во двор, но бросил на машину лишь краткий взгляд, пока его глаза искали окна на площади на разных уровнях. Его время ожидания было очень коротким - полугусеница вошла в площадь, изменила направление и начала двигаться вперед по площади под ними, когда открылось окно напротив, и два немецких солдата высунулись наружу, чтобы посмотреть на безумный карьерный раунд полугусеницы. площадь. Прентис поднял свой пистолет-пулемет, резко просунул дуло в стекло, и сокрушительный шум исчез в длинной очереди, когда он равномерно брызнул в окно, увидел, как немцы мнутся и исчезают, когда движение выше привлекло его внимание. Через открытое окно на верхнем этаже другой немец целился из своей винтовки в Прентиса, когда пистолет-пулемет Форда выстрелил с убийственным грохотом, одной гораздо более короткой очередью, короткой, но смертельной. Немец с винтовкой потерял свое оружие и последовал за ним во двор внизу, а Макомбер мчался к церкви. Ответный огонь с дальнего конца верхнего этажа пробил разбитое окно Прентиса, когда он прыгнул назад за стену. Он услышал, как оружие Форда ответило, когда что-то двигалось позади него. Он развернул пистолет, зная, что магазин почти пуст, а дуло нацелено на Грапоса, который застыл наверху лестницы. Он, должно быть, поднялся по веревке, словно разряд электричества.


Взрыв произошел, когда Прентис, вставляя новый магазин, криво ухмылялся Грапо. Граната приземлилась на полпути по коридору между Фордом и лейтенантом, но Грапос видел, как она пролетела через окно и укрылась за лестницей. «Господи, это уже становится грубо», - пробормотал Прентис про себя. Он выбил осколок стекла из рукава, глядя вниз на грека, стоявшего с винтовкой и веревкой, заново перевязанной через его плечо, и двинулся из-за угла в следующий коридор. Форд, защищенный частью стены, снова стрелял через двор, когда немец на верхнем этаже напротив изменил тактику. Он, должно быть, предположил, что по боковому коридору рассыпались люди, потому что внезапно поток пуль начал разбивать все окна в коридоре, в который Прентис собирался двинуться. Стекло было разбросано по полу, пули ранили внутреннюю стену, в то время как лейтенант, в безопасности за стеной в следующем коридоре, который он делил с Фордом, ждал, пока прекратится обстрел. Следующая граната приземлилась ближе к Форду, послала новую ударную волну в обоих направлениях, и Прентис впервые понял, что происходит.


В коридор под ними вошел немец. Зная, что враг находится этажом выше, он не рискнул подняться по лестнице: вместо этого он высунулся из нижнего окна, бросая гранаты вверх и внутрь окон второго этажа. Выбор правильной апертуры для своих смертоносных ракет был лишь вопросом времени. Прентис заколебался, оценивая ситуацию. Макомбер не мог стрелять в немца, пока тот проезжал полугусеницу вокруг площади с такой скоростью, и план требовал, чтобы он продолжал эту диверсию, что бы ни случилось. Стрельба по следующему коридору ненадолго прекратилась, и Грапос крикнул: «Я разберусь с ним…» Он указал на коридор, а затем вниз, вынул свой нож и побежал по коридору, прежде чем исчезнуть в комнате на полпути вдоль здания. .


В комнате, в которую вошел грек, также был балкон, и он побежал туда, закрыв дверь в качестве меры предосторожности против попадания гранаты в вход. Распахнув ставни, он вышел на солнечный свет, и стрельба на площади сменилась тихим грохотом. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы зажать крюк между половицами, перекинуть веревку через край, а затем он спустился вниз по веревке, которая свисала с балкона первого этажа внизу. Его ботинки поцарапали перила, нащупали путь внутрь, и последние несколько футов он проскользнул на балкон. Вставив лезвие ножа между плохо подогнанными ставнями, он взломал защелку, осторожно приоткрыл левую ставню и вошел в полутемную комнату. Внутренняя дверь была закрыта, и он несколько секунд прислушивался, прижав ухо к ее панели, прежде чем взяться за ручку левой рукой. Правая рука держала нож наготове для броска, когда он опустил ручку в открытое положение, встал у открывающейся стороны двери и швырнул его обратно к стене. Войдя в коридор, он увидел, что одинокий немец сменил позицию и стоит у окна внизу, где укрывался Прентис. У немца была готовая к броску граната, когда он увидел Грапоса, сразу передумал и бросил ее для броска прямо по коридору. Нож вылетел из Грапоса, промчался по коридору и попал в солдата за секунду до того, как он бросил. Он пошатнулся, уронил гранату, врезался в окно, одной рукой схватившись за руку. Граната взорвалась у его ног.


Макомбер, услышав, как пули отрикошетили от скамейки позади себя, вел грузовик за церковью. Его роль в качестве отвлекающего маневра была закончена, и пришло время помочь его Люгеру, поэтому он выехал еще раз, нажал ногой и направился к пандусу, ведущему в аркадную дорожку на восточной стороне площади. сторону, где раньше появлялось большинство немцев. Полугусеница поднималась вперед под углом через площадь, и он крутил колесо, когда он поднимался по пандусу, свернул в коридор и слишком поздно понял, что это была небольшая часть узкого участка для проезда машины, которую он намеревался вести. во всю длину аркады. Первый этаж был огражден от площади только перилами, и именно левая гусеница наткнулась на эти перила, взбивая их в клочья, когда она продвигалась вперед. Первый каменный столб, который он встретил, был препятствием, которое он отказывался преодолевать; вместо этого гусеница разошлась с транспортным средством, полностью высвободилась и пронеслась по площади целым кольцом. Макомбер притормозил в момент столкновения, перепрыгнул через лобовое стекло, приземлился на капот и соскользнул на пол, когда машина остановилась под пьяным углом. Двигатель зашипел и заглох. Он задавался вопросом, почему больше не стреляют.


Выждав минуту, он медленно проковылял по коридору и остановился у небольшой лестницы, ведущей на площадь на полпути вдоль галереи. Повсюду разбиты окна, в некоторых остались целы осколки. И ни звука выстрелов. Воцарившаяся в монастыре тишина казалась жуткой, когда он увидел Форда, выглядывающего со второго этажа, рискнувшего быстро оглянуться, прежде чем столь же резко отвернуть голову. Макомбер подождал еще немного, но врага не было видно, за исключением скомканной фигуры в форме Альпенкорпса, которая упала с четвертого этажа в начале битвы. Немец на полпути давным-давно был сброшен на пол из-за одного из самых диких поворотов шотландца. Все еще осторожный, он пошел по галерее, свернул за угол внизу и пошел по второй стороне. Грапос встретил его у подножия лестницы и кивнул на внушительную фигуру, стоящую в нескольких шагах вверх. Высокий, как Макомбер, энергичный семидесятилетний мужчина, он был одет в длинные мантии и шляпу с плоским верхом, как у сановника Греческой православной церкви. Это был настоятель Зервоса.


«Я нашел его запертым в своей комнате на втором этаже», - прошептал Грапос, когда Прентис появился на лестнице позади аббата.


Макомбер говорил по-английски, вспомнив из своего визита пятью годами ранее, что аббат понимал этот язык, и он хотел, чтобы лейтенант услышал, что было сказано. «Нам нужна информация быстро, отец. Сколько здесь немцев?


«Было десять человек», - твердо начал аббат. «Вчера вечером они приехали на машине, переодевшись гражданскими лицами, но с собой в форме. Было три машины… »


'Минуту, пожалуйста.' Макомбер поднял руку и посмотрел на Прентиса. - Есть идеи, сколько вы уже насчитали?


«Семь», - ответил лейтенант. «Я обошел здание с Фордом и проверил…»


- Тогда восемь, включая эту замерзшую смотровую площадку - или девять с человеком на сторожке…


- Семь, - твердо повторил Прентис. «Я включил обоих Джерри в свой счет…»


- На северной башне трое мужчин, - настойчиво вмешался аббат, перекрестившись. «Капитан Браун, который командует этим подразделением, проводит много времени там с двумя другими мужчинами. Они устроили наблюдательный пункт на крыше башни, и я думаю, что они следят за материковой дорогой. У них есть телескоп, радиопередатчик и миномет ...


'Миномет!' Макомбер взглянул вверх по лестнице на Форда, который вышел из-за угла с пистолетом-пулеметом под здоровым плечом. Несмотря на свою рану, он выглядел самым крутым человеком в группе, когда остановился и прислушался к вопросу шотландца. - Форд, может ли миномет на этой высокой башне доставить эсминцу неприятности?


'Это зависит. Если это 8-сантиметровая работа, такая как те, что я видел на плато, все может стать довольно липким. Имейте в виду, дальность полета должна быть правильной, а минометчик должен быть хорошим - но, будучи в Вермахте, он, вероятно, так и есть. Если ему чертовски повезет и он сбросит бомбу в котельную - что ж, вы видели, что случилось с Гидрой…


- Лучше бы нам поскорее подняться туда, - отрезал Макомбер. Он повернулся к Грапосу. «Вы знаете дорогу, так что доставьте нас туда…»


Снова вмешался аббат, потрогав висевшее у него на шее распятие. «Это святое место, и оно никогда не должно было стать полем битвы, но немцы должны винить только себя, и они вторглись в мою страну. Капитан Браун занял мою спальню на четвертом этаже как свой кабинет - Грапос покажет вам комнату, я имею в виду - так что он может быть внутри там, а не на башне.


«Сомневаюсь - после всей этой стрельбы». Макомбер нахмурился и на мгновение задумался. «С другой стороны, никого из вас не видели на площади с тех пор, как прекратилась стрельба, поэтому Браун мог просто предположить, что мы все уничтожены». Он снова посмотрел на аббата и сказал тихо, но твердо. «А теперь я хочу, чтобы вы вернулись в свою комнату на втором этаже и остались там, что бы ни случилось». Он шел за Грапосом до первой площадки, когда обратился за последним словом к аббату. «Что случилось со всеми монахами, которые здесь живут?»


«Их заперли в трапезной - там напротив». Аббат указал через площадь в сторону церкви. «Для них достаточно места…»


«Так что лучше им остаться там пока», - резко вмешался Макомбер. - «Подожди здесь, пока мы не уйдем, а затем иди в свою комнату, пожалуйста». Он повернулся к Грапосу. «Их всего трое, но это может быть самая опасная работа из всех. Давайте идти.'


Они поднялись на третий этаж без инцидентов и Macomber повел с греческим один шагом ниже него. Шотландец отчаянно волновалась о том, что может произойти, если эсминец пришел в пределах диапазона, прежде чем они достигли башни, но он все-таки подошел осторожно, останавливаясь на каждой площадке, чтобы внимательно слушать, поднимаясь по лестнице, как другие на подошвах своих сапог, так они сделали очень мало звук, когда они подошли на четвертый этаж. Macomber достиг посадки, собирался пэра за углом, когда он услышал шаги, приходящие вдоль верхнего этажа. Указывая на ниже других, он стал ждать. Шаги прибыл в верхней части лестницы, а затем исчез. Macomber подбежали последний рейс, увидел пустой коридор простирается далеко, короткий проход слева от него, в железную дверь шипованных в каменной стене в конце прохода, двери, которая должна привести к башне и которая была открыта. Он молча вниз короткий проход и слушал в открытой двери, глядя вверх камень спираль, которая скрылась углом в полумраке. Он прибыл как раз вовремя, чтобы услышать кого-то стук резко на деревянной поверхности определенным образом, сигнал, который, несомненно, определяла новый приход. Металл Царапина над металлом, как болт был снят, прибили сапоги залезли последние несколько шагов, люк захлопнулась и болт прохрипел домой.


'Кто это был?' - прошептал Грапос ему на ухо, а Прентис и Форд наблюдали за коридорами. Макомбер махнул рукой, чтобы грек замолчал, и начал спираль, ощупывая путь в темноте, опираясь рукой на шероховатую стену. Ступеньки были опасно узкими, переходя в небытие на внутреннем краю, и когда его голова коснулась чего-то, он понял, что находится наверху. Он отступил на несколько ступенек и зажег фонарик. Дверь люка представляла собой массивную деревянную плиту, настолько плотно прилегающую, что в темноте не было ни тени дневного света. «Мы никогда не прорвемся через это», - подумал он и снова пошел по спирали.


«Мы не можем пробиться на крышу, - тихо сообщил им Макомбер, - там есть люк, похожий на кусок тика. Прентис, давай взглянем на спальню аббата и посмотрим, что тянет храброго капитана - если это Браун, на открытое пространство. Форд, оставайся здесь, пока Грапос следит за нижней лестницей. Если кто-то начнет спускаться по этой спирали, присоединяйтесь к Grapos, и мы позаботимся о себе ».


Они осторожно подошли к спальне на случай, если внутри остался охранник, но комната была пуста. Окна выходили на гору, и единственной мебелью была строгая кровать, деревянный стол и стул. На столе стоял беспроводной передатчик, а за ним, рядом со стулом, аккуратно лежали наушники. «Вот и все», - прокомментировал Макомбер. - Отсюда он передает Буркхардту. Наверное, он счел крышу неудобной. Я чертовски уверен, что он думает, что нас всех убили - он даже не запер дверь.


- Не мог, - лаконично заметил Прентис. «Замочной скважины нет. Как вы думаете, он вернется? Он смотрел в окно, но стена башни закрывала вид на озеро.


'Я надеюсь, что это так. Это наш единственный шанс подняться на крышу этой башни. Я бы сейчас все отдал за десятикилограммовый подрывной заряд. Если поставить под этот люк, он снесет всю крышу в озеро. Нам придется придумать что-нибудь простое, на случай, если он снова упадет. Я полагаю, он может - эти наушники выглядят так, как будто он собирается использовать их снова в ближайшем будущем ».


На этот раз Макомбер позволил Прентису организовать прием Брауна, потому что он хотел быть в запасе для того, что он предлагал предпринять, если Браун снова спустится. Пока Форд наблюдал за лестницей, Прентис и Грапос устроили засаду по обе стороны от дверного проема, ведущего к спирали. Макомбер ждал в конце каменного прохода со своим «люгером», готовым к чрезвычайной ситуации. Это была на первый взгляд такая простая операция, которая могла так легко пойти не так. Они ждали, и прошло несколько минут, пока Макомбер гадал, стоит ли Браун постоянно стоять на крыше, не собирается ли он, предупредив по радио о нападении на монастырь, сидеть, пока первые полугусеницы не потекут на площадь внизу. Или он рискнет еще раз спуститься по спирали, чтобы послать еще один сигнал о продвижении эсминца? В тишине он услышал тиканье своих наручных часов, а потом услышал еще кое-что.


Что-то, что глухо вырывалось из-за спирали. Дверь люка на этот раз открылась очень тихо, а затем закрылась с меньшим шумом, чем раньше. Макомбер смотрел вниз по коридору туда, где Грапос ждал, прижатый к стене, с ножом рядом с ним, туда, где Прентис ждал по другую сторону дверного проема, его лоб был влажным, хотя температура внутри каменного прохода была низкой. Последовала долгая пауза, когда они ничего не услышали, и Прентис начал думать, что это ложная тревога, но шотландец думал иначе и почти почувствовал присутствие кого-то, слушающего внутри спирали, прежде чем он вышел. Затем сапог царапнул камень, дуло пистолета-пулемета вылетело из дверного проема, и за ним вышел капитан Альпенкорпуса в форме. Прентис схватился обеими руками, когда Грапос сделал выпад с ножом, но немец быстро развернулся, и Макомбер сделал шаг вперед. Лейтенант прижал одну руку ко рту, а другой зажал ему горло, когда немец так неожиданно качнулся, вырвав руку из его горла. У Грапоса не было большего успеха, когда его нож попал не в ту цель, был отклонен по стволу пистолета-пулемета и заскользил по руке немца, из-за чего он отпустил оружие, но не повредил. Немец бросился на Прентиса всем своим весом, поймав освободившуюся руку между собой и голой стеной, и лейтенанту показалось, что его костяшки сломаны, когда Грапос сделал второй выпад, и нож попал в цель. Браун осел, рухнул на пол, и когда Макомбер проверил пульс, он ничего не почувствовал. Капитан Браун стал постоянной жертвой.


«Я иду прямо,» быстро сказал Макомбер. «Мы бежим из времени, и они могут подумать, что-то забытое Брауна, если я пойду сейчас. Grapos, если я могу получить, что ловушка открыта, можно получить даже на полпути на крышу, вы будете следовать ...


Он был на полпути по спирали, когда боль охватила его спину, острая колющая боль, которая заблокировала его неподвижно на несколько секунд: он, должно быть, что-то скрутил, когда прыгнул с полпути. Он подавил стон, почувствовал, как Грапос врезается в него, и заставил себя подняться на последние несколько ступенек. Держа «люгер» в правой руке, его пальцы нащупали люк, чтобы проверить его местонахождение, затем он уверенно постучал по нижней стороне крышки определенным образом, как это делал Браун. Последовала пауза, долгие моменты затягивания, когда он подумал, что уловка не сработала, а затем последовал дребезжащий звук, когда затвор вытащили.


Это пошло не так сразу. Люк медленно открылась, и не было никого, чтобы стрелять в качестве дневного света наводнили вниз в спираль. Когда разрыв был достаточно широк, он взбежал последние несколько шагов, понимая непредвиденный гандикап - ловушка открывается из-за него кем-то он не мог видеть. Он достиг мощеной крыша и наполовину обернулись, только чтобы найти себя снова временно обездвижены в этом положении ожесточенной боли, которая опалила его спину и стесненную его движение, что делает его невозможным для него, чтобы нацелить Люгер на колена капрала, который захлопнул ловушку и задвинул засов дом. Падения плита из дерева ударила Grapos на плече, оставляя Макомбер изолированного на крыше с двумя немцами. Капрал, все еще стоя на коленях, потянулся за пистолетом, лежал на камнях рядом с ним, когда Macomber бросил его Люгер. Оружие врезалось в храм капрала, и он упал на бок, его пальцы все еще закрыты над пистолетом, когда он лежал неподвижно, лицо к небу с открытыми глазами. Другой солдат стоял у стены с видом на залив, когда Macomber вышел на крышу, его тело пригнулся, когда он прижался глазом к мощной полевой телескоп, установленный на штативе, в то время как близко коротким, приземистый стволом минометный был установлен на отдельном штативе рядом с грудой курносых оболочек. Грузный, открытый воротник немца выставил толстую шею, и он был взят только сюрпризом в течение нескольких секунд, а затем он упал на колена и начал дергать яростно, чтобы освободить то пойманное под брезентом, который смягчил минометные бомбы. Он пришел бесплатно, как Macomber вывернул себя в действии, и до него.


Немец, все еще стоя на коленях, развернулся из пистолета-пулемета, и шотландец на полпути схватился за дуло. Вместо того, чтобы вытащить оружие, чего ожидал немец, он яростно толкнул, и солдат потерял равновесие, отпустив пистолет и упав на спину, но его локти спасли его от того, чтобы растянуться по полу. Все еще испытывая боль, Макомбер совершил ошибку, думая, что у него достаточно времени, чтобы перевернуть оружие и взять его в руки. Он все еще возился, когда немец вскочил на ноги и ударил его по горлу, и импульс его атаки отбросил Макомбера назад к стене башни высотой по пояс. Он даже не мог попытаться использовать пистолет, зажатый между их телами, когда они яростно схватились, и Макомбер почувствовал, что его безжалостно толкают назад через край. Солдат был на несколько дюймов шортей, но был в отличной форме и на десять лет моложе, а шотландец был очень близок к исчерпанию своих физических возможностей. С пистолетом, зажатым между ними, немец обеими руками крепко сжал горло Макомбера, и теперь, когда его спина выгнулась через стену, он закричал от боли, он почувствовал, как у него прекращается приток воздуха. На мгновение его охватила паника, когда он начал опрокидываться через обрыв, край стены упирался ему в поясницу и действовал как точка опоры для немца, прижимая его к озеру далеко внизу.


Зная, что он побеждает, солдат проигнорировал пистолет, сжимая руки все сильнее и сильнее, когда лицо Макомбера изменило цвет. В руках шотландца все еще был пистолет-пулемет, и он сумел повернуть его вбок, но по-прежнему не мог им пользоваться. Если бы немец продолжал свое давление, он бы отправил Макомбера через край в считанные секунды, но он увидел, как пистолет оторвался, и выпустил правую руку, чтобы схватить его, будучи уверенным, что с шотландцем покончено. И Макомбер был почти готов - немец держался за горло только одной рукой, но он быстро вставил большой палец в горло шотландца, и его жертва начала задыхаться. Избавьтесь от пистолета! Сообщение пронеслось в мозгу Макомбера, и он слабо дернулся, но с достаточной силой, чтобы вырвать его из руки, сжимающей болтающийся ремешок. Он отпустил, и пистолет-пулемет исчез за краю.


По мере того, как давление большого пальца увеличивалось, перед его глазами вспыхивали красноватые огни, и он чувствовал, как уходит его последняя оставшаяся сила. Это было. Больше ничего не осталось. Его правая рука трепетала, ощупывая волосы в тот момент, когда прибитый гвоздями ботинок немца скользнул по его ступеням. Боль пронзила его ногу, словно удар током, и его охватил спазм слепой ярости, которая послала свежий адреналин по его венам. Он схватил большую пригоршню волос, схватил когтистую руку, скрутил ее и тащил в сторону со всей силой, которую мог собрать, таща за волосы, словно пытаясь вырвать их с корнями. Давление большого пальца ослабло, прекратилось. Макомбер тяжело вдохнул холодный горный воздух, зная, что в считанные секунды мускулистый немец поправится. Выпустив волосы, он снова вцепился в руку и, когда снова появилось лицо солдата, нанес удар. Жестокость нападения нервировала немца, и он оттолкнулся от стены, чтобы спасти свое лицо, зацепившись каблуком сапога за поднятый камень. Он пытался восстановить равновесие, когда Макомбер, как бык, с опущенной головой ударил его в живот, заставив его сломя голову пересечь крышу. Шотландец следил за ним, когда его правая нога зацепилась за ножку штатива телескопа, и он ударился о грудь, когда телескоп опрокинулся, оторвался от штатива и покатился по крыше. Макомбер приподнялся на четвереньках, его подбородок был липким от крови в том месте, где она задела камни, когда он увидел, что стена спасла его противника. Немец сильно хлопнул руками по верху стены, чтобы остановить инерцию, когда Макомбер, стоявший рядом с ним, обвил рукой его правую лодыжку и приподнялся. Немец совершил вторую ошибку. Рефлекторно, все еще потеряв равновесие, все еще не в силах от удара в живот, он поднял вторую ногу и ударил Макомбера по лицу. Сильно ударившись локтем о крышу, шотландец поднялся так высоко, как только мог, не более чем на несколько дюймов, но теперь вес немца был на границу больше, чем над крышей. Плененная нога вырвалась вверх из хватки Макомбера по собственному желанию, и солдат отшвырнул наружу и вниз, когда шотландец поднялся на ноги. Крик превратился в затухающий вой, и он как раз успел увидеть, как крошечная фигура с распростертыми орлами ударилась о лед в сотнях футов ниже.


Используя стену в качестве опоры, он направился к люку, откинув в сторону открытую записную книжку, книгу, которую они использовали для записи прохождения союзных припасов по материковой дороге. Болезненно нагнувшись, отодвинул затвор, но он позволил им открыть его, и когда крышка поднялась, Грапос поднял ее, а Форд внизу, а Прентис поднимался сзади. Первый комментарий сделал старший сержант. Увидев лежащего на спине смятого капрала, он с любопытством посмотрел на Макомбера. «Мы не думали, что снова увидим тебя живым, но я думал, что их двое».


«Один перебрался в сторону… лучше бы ты посмотри сюда побыстрее». Он все еще держался за опору стены и выглядел изможденным, когда он нежно массировал горло и смотрел вниз на озеро. «Буркхард почти здесь…»


Буркхардт двигался с огромной скоростью: его силы уже были выстроены и продвигались далеко к озеру, так что когда шотландец смотрел вниз с большой высоты башни, у него возникало ощущение, будто он смотрит диораму в военном музее. Шесть полугусениц, широко раскинувшихся по льду, как игрушечные модели, вели наступление, за ними шли пешие альпинисты и парашютисты. Дальше назад вперед поползло еще больше полугусениц, и каждая из странных машин несла только своего водителя - чтобы свести к минимуму потери, если лед треснет в какой-то момент, Буркхардт хитроумно очистил полугусеницы от всех лишних пассажиров. Несколько легких автоматических орудий и 75-мм горных гаубиц, оторванных от полугусениц, которые тянули их вверх по горной дороге, тащили по льду двое мужчин к пушке, и Макомбер заметил это вокруг всех машин. и орудия там были незанятые участки замерзшего озера - пешие люди нервничали из-за веса, который это оборудование создавало на поверхности озера. Чувство взгляда вниз на масштабную модель усиливалось тяжелой тишиной, которая воцарилась над горами, когда ветер стих, и ни один звук приближающейся армии не достиг наблюдателей на башне. Макомбер посмотрел на старшего сержанта, который тоже смотрел на угрожающее зрелище.


- Есть хоть какая-то надежда, Форд, с помощью миномета? Это ведь 8-сантиметровый?


'Да. Вы имеете в виду сломать лед под ними? Мы можем попробовать, но я не могу кормить миномет этим плечом ». Он посмотрел на Прентиса, который лечил опухшую правую руку. - И он тоже не может. Плечо Грапоса временно онемело от удара, нанесенного люком. Он с сомнением посмотрел на Макомбера, который инстинктивно выпрямился от стены. `` Сможете ли вы справиться? ''


'Мне придется. И нам лучше двинуться.


Макомбер снова посмотрел на море. Нарастающий кризис был наихудшего размаха. Эсминец повернулся, чтобы подойти поближе, пустить пар прямо к мысу, и в считанные минуты он бы исчез под защитой полуострова, прежде чем начать десантные операции. Если бы Буркхардт добрался до монастыря, он не только достиг бы своей цели - он был бы в состоянии сразить эти войска, пока они поднимались по тропе, ведущей к утесу. Что, черт возьми, предупредило Афины, что что-то не так? Он отклонил вопрос как академический и начал быстрый подсчет курносых снарядов, наполовину покрытых брезентом, пока они ждали обслуживания миномета. Тридцать бомб. Казалось, что этого мало, недостаточно. Он затолкал последнюю сигару в рот и жевал ее, пока Форд, самый спокойный человек на крыше, стоял у парапета, поворачивая лицо боком, чтобы оценить силу угасающего бриза, прищурившись от солнца, как он оценил. расстояния и траектории. Пока они ждали, пока старший сержант завершит свои расчеты, Макомбер помог Прентису закрепить свою руку на импровизированной перевязке с помощью своего шарфа, рука зловеще распухла, и он внимательно наблюдал за тем, как Буркхардт ухаживал за травмой. Полугусеницы неуклонно ползли вперед, как механические жуки - жуки, которые теперь были почти на две трети расстояния по озеру, когда они приближались к дороге, ведущей к монастырю. И даже с большой высоты, с которой он смотрел на них сверху вниз, Макомбер наконец смог услышать слабое урчание, летящее вверх по холодному горному воздуху, мурлыканье двигателей и гусениц гусениц, скользящих по льду.


«Это, должно быть, Буркхардт - в той машине». Прентис поднял глаза после проверки пращи, и Макомбер быстро направил свой стакан туда, куда лейтенант указал здоровой рукой. Компактная открытая машина странной формы медленно ехала по льду, когда достигла позиции на полпути между дальним берегом и ведущими полугусеницами. Форд отошел от стены, неуверенно качнувшись к ступке, делая свое замечание.


«Это будет Kubelwagen. Я имею в виду машину. Немного похоже на раздавленное ведро крупным планом - его привезли на планере. Теперь мне нужна твоя помощь, Мак.


Сначала они должны были переместить миномет, оттащить его от моря так, чтобы его дуло было направлено над озером, а затем Форд с большим трудом поднял бомбу в свои руки и показал Макомберу, что он должен делать. «Необходимо запомнить три основные вещи: не кладите бомбу в носовую часть ствола первой, иначе мы все сможем попрощаться; вдвинуть - не давить; и держите руки в стороне после этого, если хотите держаться за них. Я попробую устроить вам демонстрацию, а потом вы сами - я должен быть у стены, чтобы посмотреть, что происходит… »


«Они тоже идут на гору!» Прентис, который снова позаимствовал монокуляр шотландца, крикнул, сосредоточившись на точке за обрывом. Полковник Буркхардт проявил себя превосходным тактиком и не упускал ничего на волю случая: большая часть его войск была сосредоточена на озере, но за дальним берегом по нижнему склону самой горы Зервос поднимались две неровные линии из точек. для монастыря другим маршрутом. Увидев, как эти две линии поднимаются выше и уже исчезают за обрывом, Макомбер догадался, по какому маршруту они пойдут. Южный берег озера был заблокирован обрывом, который поднимался вертикально от кромки воды, но лыжные отряды могли подняться до точки над обрывом, а затем пересечь горный склон над ним, пока они не достигли положения, где они могли бы спускаться на лыжах вниз по склону. спуск, заканчивавшийся у входа в монастырь. Заснеженная гора выглядела перегруженной над обрывом, и Грапос, который также угадал их маршрут, мрачно заговорил.


«Им там понадобятся забота и удача».


'Почему?' потребовал Macomber.


«Приближается оттепель - пора горы сдвинуться с места».


- Вы имеете в виду лавину?


'Да.'


«Мы побеспокоимся о них позже».


Форд завершил свою демонстрацию на благо шотландца. Положив бомбу на холст, он затем присел, чтобы тщательно отрегулировать угол стрельбы, быстро вернулся к стене, чтобы проверить цель, и вернулся к миномету, чтобы снова настроить ее. Макомбер, в нарастающем нетерпении, чтобы заставить вещь выстрелить, также ненадолго подошел к стене для окончательной оценки. «Кубельваген» приближался к линии фронта, часто останавливаясь на несколько секунд, предположительно, пока Буркхардт разговаривал со своими войсками. Шесть полугусениц впереди теперь составляли три четверти пути через озеро, и через несколько минут они достигли бы твердой земли. Автоматически почувствовав, что спичка зажигает его сигару, он вынул пустую руку; это будет достаточно сложно, так как дым не попадет ему в глаза. Он вернулся к миномету, проверил, высохла ли кровь на его руке, быстро вытер обе руки носовым платком, а затем наклонился, чтобы поднять первую бомбу, когда Форд занял позицию у парапета и предупредил Прентиса и Грапоса, чтобы они оставаться в своих углах.


У Прентиса был лучший вид, он втиснулся в северо-восточный угол, откуда он смотрел вниз на все озеро. Первая бомба улетела через несколько секунд, взлетела над стеной, быстро уменьшившись в размерах, описав дугу и упав на лед перед ведущими полугусеницами. Прентис с тревогой стиснул зубы, наблюдая за его падением. Он увидел короткую струю снега в месте попадания снаряда. Потом ничего не произошло. Ничего такого. Его глаза встретились с глазами Форда, когда сержант сильнее прижал руки к стене, его лицо ничего не выражало.


- Не сработало, - с горечью сказал Прентис.


'Нет. Должно быть, это была неудача. Будем надеяться, что не вся партия. Я слышал, на немецких заводах много саботажа ». Он посмотрел через плечо на Макомбера, который стоял наготове с новой бомбой, и отдал короткий приказ. 'Огонь!' Вторая бомба исчезла, превратившись в булавочную головку. Он приземлился рядом с неразорвавшимся снарядом, за ним последовал звук детонации, снегопад. Прентис громко выругался. Лед остался цел. Было ли оно слишком прочным для проникновения? Все они были в страхе, и Прентис с самого начала не возлагал больших надежд. 'Огонь!' Форд бросился к ступке, чтобы внести частичные поправки, прежде чем вернуться к стене и отдать приказ. Третья бомба пролетела по своей параболе и повернула к точке падения. Он приземлился рядом с ведущими полугусеницами, и отдаленный удар эхом отозвался назад к башне, когда снег полетел в воздухе вместе с взрывом бомбы. Область черной тени расколола озеро, когда лед трескался и рассыпался, и вода открывалась под тремя полугусеницами. 'Огонь!' Четвертая бомба распространила процесс разрушения, поскольку три полугусеницы исчезли почти одновременно. Одно мгновение они были там, а потом они исчезли, поглощенные новым озером, озером с ледяной водой. «Глубина более пятидесяти метров», - сказал Грапос. Таким образом, полугусеницы оседали на глубине ста пятидесяти футов ниже поверхности озера. Огонь!' Форд внес еще одну небольшую поправку, прежде чем броситься обратно к стене, его голова вытянулась вперед, когда он осмотрел все озеро, и Макомбер, уже залитый потом, накормил свежей бомбой. На этом этапе даже Прентис, который видел все происходящее, не осознавал масштабов плана, разработанного Фордом для уничтожения всех немецких войск.


Пятая бомба пролетела над стеной, почти слишком быстро, чтобы ее мог заметить, спустилась и ударила в озеро посреди трех уцелевших полугусениц, ближайших к Зервосу. Вспыхнула еще одна снежная пыль, еще один удар достиг далекой башни, а затем треснул огромный ледяной покров. Прентис с изумлением смотрел, как ледяной покров превратился в временный остров, отделенный от остальной части замерзшего озера, лист, поддерживающий три полугусеницы, и группа альпенкорпусов, собравшихся за ними. Существование острова было кратковременным. Лист раскололся во всех направлениях, раскололся и затонул. Прижав Монокуляр к глазу, Прентис увидел, как одна полугусеница на внешнем краю льда опускается вниз, колеса сначала, гусеницы поднимаются вверх, а затем вся машина скрывается из виду под чернильной тьмой. вода, которая появилась. Шансы на то, что хоть один мужчина выживет в этих минусовых водах, равнялись нулю. 'Огонь!' Следующая бомба упала дальше вправо, едва достигнув неровного края все еще неповрежденного льда, и взорвалась, еще находясь над ватерлинией. Фигуры за бортом были сбиты с толку, некоторые падали, а некоторые разбегались в безнадежных поисках спасения. Весь упорядоченный массив на озере начал меняться, шататься, превращаться в огромный неорганизованный хаос, поскольку Форд увеличивал скорость атаки, часто меняя направление или угол, или и то, и другое, как Макомбер, боль в спине теперь пронзила его. безостановочно, его одежда пропиталась потом, его покрытое синяками тело протестовало с нарастающей болью, он работал методично, наклоняясь, хватая, поднимая, кормя бочку.


'Огонь!' Эта бомба летела намного дальше, зенит ее параболы намного выше над озером, точка спуска - дальше. Прентис прижал монокуляр к глазу, нацелив его на кубельваген. Он услышал стук и почти одновременно увидел снежную пыль - пыль, которая сразу поднялась позади машины Буркхардта. Белизна, окружавшая машину, растворилась, превратилась в черную как смоль воду, и когда машина ехала прямо вниз, Прентис увидел, что внутри все еще находились четыре человека. Буркхардт тонул в окружении своих людей. Свежий участок тонущего льда тянулся к монастырской дороге, наклоняясь, когда люди на нем бежали во всех направлениях, пытаясь спастись. Прентис увидел, как один человек бросился прямо с края в воду, и когда он убрал стакан с глаза, ледяной покров ушел под воду. Огромный канал темной воды, шириной около сотни ярдов, отделял замерзшую часть озера от дороги на западном берегу, ведущей к монастырю.


'Огонь!'


Форд снова внес поправку, и Прентис увидел, что ствол миномета направлен под крайним углом, а также увидел, что бомба, лежащая в руках Макомбера, чуть не соскользнула, когда шотландец заставил его усталое тело приложить дополнительные усилия. Бомба полетела над озером, превратилась в крошечное темное пятнышко на фоне белизны внизу и приземлилась недалеко от дальнего восточного берега, по ту сторону разбегающихся войск. Стук стал слабее. Открылся свежий водный канал, начинающийся у береговой линии и распространяющийся внутрь к центру, когда приземлились еще три бомбы, и черные точки сновали по уменьшающейся белой поверхности. Два горных орудия исчезли. Полугусеница, ведущая назад, чтобы избежать канонады, проехала прямо через край. Более трети атакующих сил на замерзшем озере исчезли, и Прентис впервые осознал кропотливую изобретательность плана Форда. Он систематически раскладывал озеро в уме и разрушал его участок за участком таким образом, чтобы нанести максимальный ущерб, начиная с жизненно важного участка возле дороги до монастыря, двигаясь задом наперед, а затем перепрыгивая через него. разрушить лед у дальнего берега. Его конечная цель состояла в том, чтобы сжать выжившие силы вермахта на огромном ледяном острове, зажатом между водой на востоке и западе, занесенной снегом дорогой на севере и отвесной стеной обрыва на юге.


'Огонь!' Бомба безуспешно приземлилась в чистой воде. Огонь!' Стекло Прентиса было сфокусировано сразу за самой последней точкой падения, и он увидел два слоя снега, когда бомба отскочила ото льда и взорвалась среди толпы немецких солдат, бегущих к обрыву. В этот момент некоторые из наиболее сообразительных Альпенкордов сбежали. Используя свои альпинистские веревки, они начали взбираться по крутому отвесному склону, понимая, что только в воздухе они будут в безопасности от обрушивающегося на них дождя ракет. Теперь Форд обратил свое внимание на участок замерзшего озера, граничащий с засыпанной снегом дорогой. Большое количество войск и горное орудие направлялись к зоне дрейфа, когда падающие бомбы начали разрушать их путь отхода, отбрасывая их обратно на огромный оставшийся ледяной покров, покрывающий примерно треть озера. 'Огонь!' Прентис вынул монокуляр и сунул в карман. Усталость от взгляда через стекло заставила его потереть глаза, а затем вытереть их платком, и все это время бомбардировка продолжалась, пока Форд концентрировался на огромном острове льда, покрытом брошенными немцами. 'Огонь!' 'Огонь!' 'Огонь…!' Прентис потерял счет количеству бомб, которые Макомбер соскользнул в ствол, и скорость росла по мере того, как Форд создавал заградительный огонь, а Макомбер, часто вытирая руки о штаны, опасаясь сбросить бомбу, собирал свои последние запасы энергии и продолжал кормить миномет свежими боеприпасами.


Когда Прентис снова посмотрел на озеро, он был поражен изменившейся сценой. Озеро, которое так недавно было белой равниной, теперь превратилось в темный покров, забрызганный тем, что с этой высоты выглядело как полоски снега, но на самом деле это были большие куски плавающего льда. Центральный остров почти исчез, и осталась лишь горстка мужчин, оставшихся на клочке белизны. Макомбер заложил еще несколько бомб, окружив ледяной островок пятью источниками струящейся воды. Пять промахов. Следующая бомба упала прямо на оставшуюся льдину, раздробила ее, выжившие задохнулись, тонули, тонули в холодной воде. Возможно, дюжина солдат Альпенкорда все еще цеплялась за обрыв, по которому они медленно поднимались, но силы вторжения на озере были уничтожены.


«Как прицельная дальность», - сказал Форд. 'Уникальный.'


«Не совсем», - напомнил ему Макомбер. «Был еще Аустерлиц» *. В ответ на тряску сержанта он положил бомбу, которую держал в руках, на почти пустой холст и неловко подошел к парапету. «И теперь мы должны столкнуться с этим».


На крыше башни осталось три бомбы, когда Макомбер сделал мрачное замечание и указал на стену. В отличие от других, все внимание которых было сосредоточено на озере внизу, шотландец с возрастающей тревогой наблюдал за продвижением лыжных войск. Теперь они поднялись по склону на высоту, намного превышающую обрыв, и шли вперед линией, закручивающейся по склону горы. Ведущий был менее чем в четверти мили от него, когда он мчался ближе к монастырю. Грапос вылез из своего угла и схватил Макомбера за руку.


- Вы сходите лавину, - настойчиво сказал Грапос. «Где темная дыра…»


- Он имеет в виду эту пустоту в тени, - вмешался Прентис. 'Почему там?' Макомбер уже вернулся к миномету, помогал Форду изменить положение орудия, затем ждал, держа в руках еще одну бомбу, пока старший сержант проверял склон горы и менял угол стрельбы.


«Потому что, - объяснил Грапос, - именно здесь австрийский лыжник начал лавину». Мы предупредили его, чтобы он не шел, но он посмеялся над нами. Я стоял на этой крыше и смотрел на него. Он спускается через яму, и начинается лавина. Гора оживает ».


- Нам лучше попробовать, Форд, - быстро сказал Макомбер. «Это авантюра, но единственная, что у нас есть. Сотня бомб может пропустить их все, учитывая скорость, с которой они движутся ».


Он ждал, все еще удерживая бомбу, пока Форд пересмотрел угол стрельбы и внес дополнительные поправки. Началась реакция, его руки и ноги были похожи на желе, и он знал, что в любой момент может рухнуть на крышу. Ради бога, перестань возиться с этой ступкой, чувак, и давай займемся этим! Форд кивнул - показывая, что он удовлетворен - и Макомбер отпустил первого. Поскольку горный склон поднимался над башней, он теперь мог видеть, что происходит, и он видел, как бомба упала в снег на некотором расстоянии над дуплом. * В Аустерлице Наполеон уничтожил русскую армию, обстреляв замерзшее озеро и потопив врага, пересекающего лед.


'Проклятие!' Это было первое проявление эмоций, которые проявил Форд с тех пор, как они начали стрелять из миномета. Бросок был широким, и он знал, что это его вина - недостаточно тщательной подготовки. И на этот раз не было бомб, чтобы тратить время на дальние выстрелы. Он скорректировал угол стрельбы, когда Макомбер поднял вторую бомбу. Ракета улетела. Макомбер увидел, как эта земля приземлилась ниже впадины, достаточно близко к колонне Альпенкорпсов, чтобы спровоцировать внезапный поворот в хорошо разветвленной линии - руководитель секции не упустил урок из того, что произошло на озере, - но не более чем поворот. Форд закусил губу, подбадривая его. В третий раз повезло. Старший сержант выглядел сомнительно - слишком высоко в прошлый раз, слишком низко на этот раз. И остался только один. Но он сохранил самообладание: первые два выстрела попали в цель сверху и снизу, так что теперь они должны упасть на полпути между двумя точками. Он глубоко вздохнул, очень осторожно поправил ствол, затем кивнул Макомберу. Последняя бомба разорвалась на горе недалеко от впадины.


На башне было очень тихо, и четверо мужчин стояли неподвижно, пока ждали. За ними море было пусто, эсминец исчез; под ними озеро было тихим и безжизненным; над ними возвышалась вершина Зервоса, резко очерченная на фоне самого бледного неба. Ствол миномета зиял вверх, теперь безобидный, как кусок старого железного лома, что-то, что они могли бы с таким же успехом опрокинуть через стену, чтобы, по крайней мере, Альпенкорпус никогда не использовал бы его. Вероятно, это было воображение, но шотландцу показалось, что он слышал свист приближающихся лыж, когда он стоял, устремив глаза на гору Зервос. Он моргнул и снова посмотрел, не зная, сыграли ли его глаза злую шутку. Он наблюдал за впадиной, но теперь он перевел взгляд выше горы на точку рядом с вершиной, где что-то привлекло его внимание. Была ли легкая рябь движения, такая нежная, что его глаз, возможно, никогда не заметил бы ее, если бы не его угасающая надежда? Казалось, что у вершины возникла дрожь, туманное покачивание. Медленно, как скатывание полотна, снег начал двигаться длинной волной, волна растягивалась на всю ширину склона, поднимаясь вниз, набирая высоту, поглощая все больше снега. И вот Макомбер что-то услышал - слабое рычание, которое постепенно усилилось и превратилось в зловещий рокот, когда он увидел новые признаки того, что происходит что-то ужасное. Склон смещался вниз с нарастающей скоростью, движущийся склон шириной не менее мили, поскольку волна поднималась выше, набирала обороты и обрушивалась на немцев, как приливная волна. Гора ожила.


Склон казался живым, когда он закипал и катился к озеру далеко внизу, целая гора извергалась из стороны в сторону, волна вздымалась на гребне, снежная горка грохотала вниз, грохот становился ужасным звуком в их ошеломленных ушах, звук как извержение большого вулкана, выброс лавы из недр земли. Альпенкорп попытался разбежать в последний момент - кто-то катался на лыжах по склону, кто-то хлестал по склону, все пытались разогнать волну, которая обрушилась на них, и на короткое время они были похожи на потревоженное гнездо муравьев, убегающих от катастрофы. . Затем пришла волна, захлестнула ломаную линию, поглотила их, похоронила, унесла вниз по склону и по отвесной стене, где она спустилась с обрыва, как огромный водопад, и смыла людей, все еще поднимающихся по ней, прежде чем погрузиться в воду. глубины озера. Прентис выкрикнул свое неистовое предупреждение, когда волна достигла края обрыва - ведущий лыжник, еще не захваченный лавиной, остановился, снял со спины винтовку и целился в крышу башни. Макомбер, устремив взор на обрыв, слишком поздно услышал крик. Он падал на пол, когда пуля попала в него, и он был без сознания, прежде чем растянулся на камнях.


Австралийский врач недооценил жизнеспособность Макомбера, поэтому он вышел из наркотического состояния в неподходящий момент, в тот момент, когда его начали уводить по носу мыса Зервос, привязанным к носилкам, неспособным двигаться, но достаточно сознательным, чтобы думать. чтобы запомнить, испытать в полной мере нервирующее испытание, связанное с транспортировкой в лежачем положении по гусенице, на которую мог бы прыгнуть мул. Тропа, не более чем довольно широкая тропа, была маршрутом от вершины утеса до подножия мыса, где высадились войска союзников. Было прекрасное утро, светило солнце, не было и следа морского тумана, поэтому его взгляд сверху был ничем не заслонен, поскольку его жизнь балансировала в четырех руках - две держали носилки за заднюю часть, две поддерживали переднюю. Носилки наклонились вниз под углом в сорок пять градусов, поскольку двое мужчин, несших его, обнаружили, что путь становится все более опасным - подъем по крутому зигзагу может быть трудным, а спуск может оказаться невозможным. Шотландец подумал, что просторный вид был впечатляющим - отвесный обрыв в сторону взъерошенных вод Эгейского моря далеко внизу, проблеск более низкого уровня зигзага, расположенного на другом берегу. А в своем инвалидном состоянии Макомбер потерял голову к высоте.


Он наблюдал за неуверенной походкой человека впереди сквозь полузакрытые, полузакрытые глаза, потому что он был уверен, что они не должны осознавать, что он проснулся - даже такой небольшой сюрприз в неподходящий момент мог заставить ногу споткнуться, споткнуться. рука потеряет хватку, может заставить носилки покинуть их и отправить его вертикально вниз к его могиле, поскольку носилки вертелись в воздухе, прежде чем он милостиво достиг моря, и волны сомкнулись над ним. Проклиная свое чрезмерно яркое воображение, он оторвал свой завороженный взгляд от дрожащих далеких вод и попытался сосредоточить свой разум на том, что произошло, на том, что Прентис сказал ему, когда он впервые пришел в сознание. `` Он попал тебе в плечо ... пуля уже вышла


… Шарлатан говорит, что с тобой все будет в порядке… они отвезут тебя в Афины ».


Макомбер не был уверен, какой сегодня день, поскольку он продолжал смотреть в спину человека под ним, но он вспомнил и другие вещи, которые сказал ему лейтенант. Австралийцы прошли по этой адской тропе, как демоны. С новозеландцами. Они грубой силой вытащили демонтированные 25-фунтовые пушки, собрали их на высотах и теперь полностью командовали Зервосом. Взрыв «Гидры» предупредил их, что что-то серьезно не так; огромное облако черного дыма, поднимавшееся над Катирой, заставило быстро принять решение - послать эсминец с войсками. «Хотел бы я иметь одну из этих чертовых немецких сигар», - подумал Макомбер, когда человек позади него споткнулся, и носилки тревожно покачнулись. Им следовало позволить Грапо занять тыл. Но по крайней мере носильщик крепко держался, быстро восстановил равновесие. Они медленно спустились еще по одному участку, затем по другому, балансируя над отвесными обрывами, единственный звук - скольжение сапог по коварной земле. Время для шотландца остановилось, перешло в состояние приостановки, так что казалось, что оно будет длиться вечно. Они были близко к полуразрушенному причалу у подножия мыса Зервос, но все еще на высоте ста футов над уровнем моря, когда человек впереди споткнулся о скрытый камень, упал боком на дорогу, спасаясь, выстрелив из пушки о валун и полностью теряет хватку на носилках. Ноги Макомбера ударились о землю. Он приготовился к долгому стремительному падению.


Задняя часть носилок провисла на ступню, затем стабилизировалась и удерживалась двумя руками, пока другой мужчина не поднялся на ноги, не начал извиняться, а затем остановился, увидев выражение глаз человека, держащего Макомбера. Он снова поднял носилки, и они двинулись по рельсам к тому месту, где пришвартованный у пристани катер ждал, чтобы доставить «Шотландец» к стоящему на якоре эсминцу. Макомбер отложил свое официальное пробуждение до тех пор, пока не уперся в стену пристани, затем повернул голову, чтобы сказать спасибо. Усатое лицо Грапоса смотрело на него сверху вниз. «Я иду с тобой», - просто сказал он. «Теперь меня берут в греческую армию. Да?'


Благодарим Вас за то, что воспользовались проектом read2read.net - приходите ещё!


Ссылка на Автора этой книги


Ссылка на эту книгу